Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.


Библиотека / История / Чиненков Александр: " Господин Судебный Пристав " - читать онлайн

Сохранить .
Господин судебный пристав Александр Чиненков

        В 1916 году в сибирском городе Верхнеудинске молодой человек Кузьма Малов поступает на службу судебным приставом. Казалось бы, всё, он ухватил судьбу «за хвост», живи и радуйся, но… Кузьма любит татарку Мадину и горит желанием жениться на ней, однако опекун девушки, купец Халилов, всячески препятствует браку. Своё нежелание он прикрывает принадлежностью молодых людей к разным религиям, но, как оказалось, дело вовсе не в том. Всему виной страшная тайна купца, благодаря которой девушка вообще не может быть ничьей женой!..

        АЛЕКСАНДР ЧИНЕНКОВ
        ГОСПОДИН СУДЕБНЫЙ ПРИСТАВ

        ПРОЛОГ

        У собеседника заблестели глаза. «Клюнул»,  — облегчённо вздохнул человек, ошарашивший его заманчивым предложением.
        — У него и правда столько денег, как ты говоришь? Да я…
        — Что я тебе пообещал, то и заберёшь. Как только дело будет сделано, сразу же уноси из города ноги.
        — Я хоть сейчас готов!  — загорелся собеседник.  — Чего тянуть? Дозволь…
        — Тпру, осади, торопыга! Сегодня нельзя,  — охладил его пыл хозяин заманчивого предложения.
        — А чего ждать?  — удивился собеседник.  — Лучше прямо сейчас, айда. Ночь вон нынче — хоть глаз коли!
        — Я сказал, что не время ещё. Всё надо делать так, чтоб потом комар носа не подточил. А спешка нужна только при ловле блох.
        — Ну ладно, обожду, если надо. А как долго томиться в ожидании прикажешь?
        У хозяина предложения пот выступил на лбу. Он ломал голову: а не поспешил ли он открыться перед таким дурнем? Но деваться было некуда, оставалось лишь положиться на удачу и идти до конца.
        — Ну?  — напомнил о себе собеседник.
        Мужчина промолчал, напряжённо думая, как умерить его пыл.
        — Раз так, тогда я откажусь,  — пригрозил собеседник и даже встал, делая вид, что собирается уйти.
        — Ну ладно, ладно,  — сдался мужчина и вкратце рассказал суть плана, не вдаваясь в детали.  — Я жду, когда денег у хозяина будет в два раза больше,  — закончил он.
        — Тогда стоит подождать,  — взволнованно зашептал собеседник, протягивая руку.  — Я согласен. Как только дашь знать, я…
        Мужчина пожал протянутую руку, которая едва заметно дрожала.
        — А теперь всё, расходимся,  — сказал он, брезгливо вытирая ладонь о штаны.  — Когда возьмёшься за дело, я подробнее расскажу, что надо будет сделать. Если всё получится, оставшуюся жизнь будешь богатым и…
        Услышав подозрительные звуки, донесшиеся со стороны улицы, он оттолкнул от себя собеседника, и они быстро растворились в ночи.

* * *

        Огонь с невероятной быстротой пожирал дом. Языки пламени, вырывающиеся из окон и дверей, подбирались по деревянным стенам к балкам крыши. Собравшиеся вокруг горящего дома люди носили воду из колодца, пока не подъехала городская пожарная команда. Но и пожарным не сразу удалось потушить огонь…
        Стоя в амбаре, мужчина наблюдал за происходящим в окошко. Пламя отражалось в его глазах и плясало в них радостью. Он жадно смотрел на пожар, выжидая нужную ему минуту. «Пора»,  — прошептал он под нос, выбежал из амбара и, минуя суетящихся людей с вёдрами, метнулся к двери пылающего дома.
        Оказавшись внутри, мужчина осмотрелся. Медлить было нельзя, и он понимал это. Огонь пожирал всё, что было в доме: огромные ковры, развешанные на стенах и разостланные по полу, дорогие одеяла, подушки… Отовсюду летели искры, а удушливый дым ел глаза и раздирал лёгкие. Мужчина бросился к двери одной из спален, к которой огонь ещё только подбирался по стенам и полу. Распахнув дверь, он ворвался в заполненную дымом комнату и принялся шарить по углам. И вот смельчак нашёл то, что так старательно искал, и удовлетворённо хмыкнул. Это была маленькая девочка, которая забилась от страха в угол, закрывшись подушками. Подхватив её на руки, он выбил ногой окно и выпрыгнул на улицу. В эту минуту ворвавшийся огонь поглотил комнату, после чего внутрь дома рухнула крыша…

* * *

        Луна взошла ближе к полуночи. Откуда-то потянуло гарью. Прохор Малов подошёл к калитке и, вытянув голову, посмотрел то в одну, то в другую сторону улицы.
        — Чего там, отец?  — крикнула встревоженно с крыльца его жена Анна.  — Уж не пожар ли?
        — Сам не пойму,  — буркнул Прохор.  — Дым чую, это верно, а вот огня покуда ещё не вижу.
        В это время на улице показался скачущий во весь опор всадник. Придержав коня возле Малова, он привстал на стременах и крикнул:
        — Прохор, к дому хозяина беги, горит он!
        — Как это горит?  — не поверил Малов.  — Это чего ты эдак шуткуешь?
        — Да не до шуток мне,  — огрызнулся всадник.  — Вот за пожарными скачу, а ты как знаешь!
        Подстегнув коня плёткой, он ускакал вверх по улице, а Прохор поспешил во двор.
        — Отец, ты куда?  — подошла жена.
        — В сарай, не видишь, что ль?  — ответил Прохор.  — Там дом хозяина горит, поспешать надо.
        — Дом хозяина горит?  — изумилась Анна Семёновна.  — Господи, Боже мой! Вот беда-то.
        Вооружившись вёдрами и прихватив топор и багор, Маловы поспешили на улицу.
        — Мам, пап, я с вами!  — закричал сын Кузьма, быстро сбежав с крыльца.
        Маловы остановились.
        — Ещё чего не хватало!  — разозлился Прохор.  — А ну марш домой! Будешь там под ногами путаться…
        — Да я не буду мешать,  — сказал умоляюще Кузьма.  — Я в сторонке стану и… Глядишь, на что и сгожусь?
        — А ну марш домой, пострел!  — прикрикнула Анна.  — Там добро хозяйское спасать надо, а не за тобой приглядывать!
        — Мне уже четырнадцать лет!  — «напомнил» родителям Кузьма.  — Я…
        — Вертай в обрат, не то шкуру спущу!  — рявкнул на ослушника Прохор.  — Ещё нос не дорос, чтобы перечить родителям.
        Опустив голову, мальчик уныло поплёлся к калитке, а его родители поспешили к горящему дому своего хозяина. Буря противоречивых чувств бушевала у Кузьмы внутри. С одной стороны, он боялся ослушаться родителей, а с другой… Будучи не в силах пропустить такое зрелище, как пожар, он глубоко вздохнул, развернулся и побежал к погибающему в огне дому купца Исмагилова…

* * *

        Кузьма пробирался к пожарищу задами и размышлял: «Сейчас на меня никто не обратит внимания, даже родители…» Первое, что бросилось ему в глаза, это снующие по двору люди. Они старательно поливали дом водой, но пламя усиливалось, и пожар разрастался.
        Посреди двора какой-то сумасшедший в обгоревшей одежде пытался прорваться к объятой пламенем двери дома.
        — Пустите! Пустите меня!  — визжал он истерично, пытаясь вырваться из удерживающих рук.  — Там сестра моя! Там зять мой! Да пустите же меня!
        «Да это же сапожник Сибагат Халилов,  — подумал Кузьма.  — Так что, выходит, хозяева не спаслись?..» Он разволновался, в голове вертелись вопросы, на которые не было ответов. «Если хозяева сгорели, погибла и их маленькая дочь,  — подумал он с содроганием.  — Малышка Мадина… Неужели не удалось спастись никому из них?»
        У Кузьмы на глаза навернулись слёзы, а в горле запершило. Он хорошо знал шестилетнюю хозяйскую дочь, и мысль о том, что её больше нет, сводила его с ума.
        Совсем потеряв от горя голову, юноша покинул своё укрытие, вышел на середину двора и… Он не поверил своим глазам, когда увидел невредимую Мадину. Какая-то женщина обнимала девочку за хрупкие плечики и прижимала к себе. Мадина наклонила головку, и две короткие косички поднялись на затылке.
        — Я не хочу умирать,  — пробормотала она сквозь слёзы.  — Мама и папа умерли, а я не хочу…
        Кузьма не сразу разобрал слов несчастной. На его лице проступила смертельная бледность, сердце сжалось от жалости.
        — Ты узнаёшь меня, Мадина?  — спросил Кузьма, присев рядом.
        Девочка кивнула, не отводя от огня немигающих глаз.
        — А давай уйдём отсюда?  — неожиданно предложил Кузьма.  — Мы пойдём ко мне, и я покажу тебе маленьких котят.
        — Ещё чего удумал!  — грозно глянула на него тётка, прижимавшая к себе Мадину.  — Ишь, какой ухарь выискался, а ну ступай отсель!
        — Я не ухарь, а Кузьма Малов,  — обиженно огрызнулся мальчик.  — Чего здесь девочку держите? Её давно пора увести отсюда.
        — Когда и куда её уводить, не тебе решать!  — повысила голос тётка.  — У неё дядя есть, вот он и велел здесь его с Мадиной дожидаться.
        — Да разве можно её здесь держать?  — возмутился Кузьма.  — Она же видит свой горящий дом, в котором погибли её родители!
        — А ну вон пошёл!  — тётка схватила сучкастую палку и замахнулась для острастки.
        Кузьма отскочил в сторону и покачал осуждающе головой:
        — И тебе её не жалко?
        — Прочь пошёл отсель!  — закричала в бешенстве тётка.  — Ишь ты, учить меня уму-разуму удумал? Иди лучше дом тушить подсобляй людям, а не со мной препирайся, чёрт непутёвый!
        Окончательно уяснив, что спорить с ней бесполезно, Кузьма развернулся и…
        — Я с тобой!  — вскочила со скамейки Мадина.
        Юноша остановился и обернулся.
        — Ступай, ступай!  — рявкнула на него тётка, а девочка…
        — Обожди, забери меня!  — голос Мадины вздрагивал и прерывался: — Я хочу к тебе домой, забери меня!
        Тётка, отбросив свою палку, попыталась удержать девочку и усадить рядом, но малышка выскользнула из её рук и подбежала к Кузьме.
        — Возьми меня с собой,  — всхлипнула она, хватая его за руку.  — Я не хочу здесь оставаться, я к тебе хочу…

        ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. СЛУГА ЗАКОНА

        1

        Прошло одиннадцать лет. За это время изменилось многое. Сибагат Халилов по-прежнему был бодр и силён, но голова и бородка его заметно поседели, а лицо покрылось морщинами. Его племяннице Мадине исполнилось семнадцать. Она была хороша собой: лебединая шея, выразительное лицо, гибкие руки… Особую прелесть её лицу придавали большие карие глаза, чуть вздёрнутый носик и блестящие, как жемчужинки, зубки.
        Красавицу — стоило ей появиться одной на улице — преследовали юноши: они преграждали путь, чтобы посмотреть в упор и восхищённо прошептать: «Ну и красавица!» Сидеть бы Мадине дома и не высовывать нос за ворота, если бы… Если бы не один молодой человек, который часто сопровождал девушку в её прогулках по городу и быстро ставил на место всех, кто осмеливался попытаться к ней приблизиться. Звали его Кузьма Малов.
        Несмотря на великолепные внешние данные: красоту, богатырскую фигуру и огромную силу, которым позавидовал бы любой мужчина, Кузьма служил всего лишь конторщиком в городской Управе. Юноша стыдился своей должности и ненавидел её. Конторщиков он считал крысами и крючкотворами и глубоко сожалел, что вынужден по воле родителей заниматься «недостойным его» делом.
        Сегодня Мадина, когда дядя Сибагат, как обычно, дремал после обеда на террасе, тихонечко выскользнула из дома и вошла в вишнёвый сад. Она быстро шла среди цветущих кустов, лицо её разрумянилось от предстоящей волнующей встречи. Она даже не замечала вдыхаемого аромата и не слышала жужжания тысяч пчёл, собирающих нектар с цветов.
        Вскоре вишнёвые кусты остались позади. Девушка вышла к старой одинокой яблоне, росшей в конце сада. Под её тенью царила приятная прохлада. Солнечные лучи не могли пробиться сквозь густую листву. В это укромное местечко, где слышалось жужжание пчёл и щебет птиц, любила приходить Мадина, чтобы побыть в одиночестве, а иногда… чтобы встретиться с Кузьмой и поговорить с ним.
        Подойдя к яблоне, девушка нежно обняла её ствол, словно приветствуя лучшую подругу, глубоко вдохнула подувший от реки прохладный ветерок и присела на скамейку.
        Спустя четверть часа Мадина встрепенулась и поднялась. Ветви вишнёвых кустов раздвинулись, и к её «укромному местечку» вышел Кузьма Малов. Глядя на неё, молодой человек странно усмехался, и это не понравилось девушке. Лёгкая тень скользнула по красивому лицу Мадины, она надула губки и сделала вид, что приход Кузьмы вовсе не произвёл на неё впечатления.
        — Почему так неласково ты смотришь на меня?  — опешил Малов.
        — Потому что ты это заслужил. Ты…  — девушка не договорила, догадавшись, что он нарочно, чтобы подразнить её, пришёл с насмешливой улыбкой. Она не захотела наговорить ему резких слов и поэтому замолчала. Кузьма провёл ладонью по лицу:
        — Не серчай, задержался чуток. Было много работы, и я не смог уйти пораньше, как обещал.
        — Ничего страшного,  — пожав плечами, улыбнулась Мадина.  — Я даже и рассердиться не успела.
        — А я спешил доделать постылую работу и к тебе бежать,  — признался Кузьма.  — Будь моя воля, давно бы уже распрощался с конторой, только вот родителей огорчать не хочу.
        — Ну почему ты всегда так плохо отзываешься о своей работе?  — полюбопытствовала девушка.  — Я, конечно, в ней ничего не понимаю, но…
        — Не по мне служба эта,  — ответил Кузьма, тяжело вздыхая.
        — А какая работа тебе нравится? Уж не приказчиком ли в магазине, как твой батюшка работал у моего отца?
        — Нет, и эта мне не по нутру,  — ещё раз вздохнул, отвечая, Кузьма.  — Я бы кузнецом поработал или в железнодорожных мастерских… Ну, паровозником на худой конец. Но только не «канцелярской крысой», кем служу сейчас в Управе.
        Мадина промолчала, а Малов пристально посмотрел на её почему-то раскрасневшееся лицо.
        — Твой отец, как и ты, тоже вон какой огромный, а работал приказчиком у моего отца и не стыдился этого,  — сказала вдруг девушка.  — Я его хорошо почему-то запомнила. Он мне всегда казался не человеком, а горой!
        — Будь жив твой отец, мой бы, наверное, и сейчас у него работал,  — нахмурился Кузьма.  — Они очень хорошо друг с другом ладили. Если бы не беда, твой дядя так бы и оставался сапожником, а мой отец…
        Он не договорил, нахмурился ещё больше, а в его глазах загорелся огонёк.
        — Ну чего тебе сделал мой дядя?  — укоризненно покачала прелестной головой Мадина.
        — Не мне лично, а моей семье,  — уточнил Кузьма.  — Он уволил моего отца и оставил нашу семью без средств к существованию.
        — Но-о-о… Дядя объяснил мне, что твой папа… Как это говорится… Был нечист на руку?
        — А что он мог ещё сказать? Он же должен был как-то оправдать свой поступок перед тобой и другими.
        — А если дядя мой прав? Он же… Мадина замолчала, не находя слов.
        — Как твой дядя мог судить о порядочности моего отца?  — взволновался Кузьма.  — Твой отец, что, подпускал его к своим делам купеческим? Твой дядя был всего лишь бедным сапожником и в ваш дом его пускали только из жалости. Если бы не пожар, унесший жизни твоих родителей, то твой дядя и сейчас был бы всё тем же сапожником, нищим и…
        — Не говори так про него,  — насупилась Мадина.  — Он спас меня, вынеся из горящего дома, рискуя своей жизнью! Он уже столько лет заботится обо мне! Он заменил мне родителей, он…
        — Благодаря тебе он завладел капиталом твоих родителей,  — продолжил за неё, горько усмехнувшись, Малов.  — Теперь он купец, уважаемый человек. Про таких, как он, говорят — из грязи и в князи!
        — Неправда!  — возмутилась девушка.  — Дядя только распоряжается моим капиталом! Он мой опекун, он…
        Она закрыла лицо и всхлипнула.
        — Почему ты так его ненавидишь, Кузьма?  — спросила она дрожащим голосом.  — Он же и к тебе хорошо относится. Я уверена, что он уже не раз пожалел о своём поступке в отношении твоего отца…
        Кузьма молчал, очарованный красотой девушки. Мадина перестала плакать и вытерла слёзы. Она глубоко дышала, щёчки её раскраснелись. Она была сейчас неподражаемо прекрасна, и Кузьма…
        Лицо молодого человека сначала побледнело, а потом его покрыл яркий румянец. Горящими глазами он пожирал красавицу. Сделав шаг, он потянулся губами к её лицу, но тут же отпрянул. Девушка попятилась и оглянулась, будто испугавшись чего-то.
        — Ты ждёшь ещё кого-то в своём укромном местечке?  — поинтересовался Кузьма удивлённо.
        — Я?  — брови Мадины взметнулись вверх, и она тут же лукаво улыбнулась.  — А ты что, ревнуешь?
        — Я?  — Малов растерялся, но тут же взял себя в руки.  — Ничуть не бывало,  — сказал он уныло.  — Просто мне не нравится, что этот хлыщ из судейской канцелярии чего-то зачастил в ваш дом.
        — Это ты про Азата Мавлюдова?  — хихикнула красавица.  — Так он не ко мне, а к дяде приходит. Какие-то общие дела связывают их.
        — Что-то я в этом сомневаюсь,  — погрустнел Кузьма.  — Я думаю, что только одно общее дело связывает их — это ты, Мадина.
        — Да будет тебе,  — лицо девушки залила краска смущения.  — Мы с Азатом только здороваемся при встрече. У меня есть ты, и больше мне никого не надо.
        — Твои слова как песня для моего слуха,  — прошептал восторженно Кузьма, беря Мадину за руку.  — Я никому тебя не отдам, даже если все городские юноши вдруг решат послать сватов к твоему дяде!
        — Ты так сильно меня любишь?  — улыбнулась девушка, ласково глядя на раскрасневшееся лицо молодого человека.
        — Больше жизни!  — воскликнул Кузьма, позабыв об осторожности.  — Только ты одна существуешь для меня, и я приложу все усилия, чтобы убедить твоего дядю отдать тебя за меня замуж.
        — Нет, ничего у тебя не получится,  — вдруг погрустнела девушка.  — Ты православный, а это главная причина для отказа. Мой дядя — ревностный мусульманин, и… Он не отдаст меня за тебя.
        Малов подался чуть вперёд, обнял Мадину за талию, притянул её к себе, и в этот момент…
        — Мадина? Где ты?  — послышался окрик Сибагата Халилова.  — Иди в дом, у меня есть дело к тебе.
        Услышав голос дяди, девушка встрепенулась, отстранилась от Кузьмы и с сожалением посмотрела на его побледневшее от волнения лицо.
        — Прости, любимый, но мне пора,  — прошептала она с сожалением.
        — Подожди, останься,  — прошептал Малов, не отпуская её. И в эту минуту над садом снова зазвучал требовательный голос Сибагата.
        Кузьма вздрогнул, на его лице появилось выражение гнева, но он сдержал себя.
        — Хорошо, я пойду,  — сказал он, дыша учащённо.  — Как жаль, что приходится расставаться, а я так много собирался сказать тебе.
        — Ничего не поделаешь, в другой раз,  — бросив в сторону дома тревожный взгляд, ответила Мадина.  — Мы ведь расстаёмся не навсегда, правда?
        — Всего лишь до завтра,  — улыбнулся Кузьма и пристально вгляделся в красивое лицо девушки.  — Ты будешь ждать меня на этом же месте?
        — Здесь, завтра, в это же время,  — поспешно прошептала Мадина, собираясь бежать к выходу из сада.
        — Я с ума сойду от ожидания,  — вздохнул Кузьма и поцеловал девушку в её румяную щёчку.
        Как только он отпустил её, Мадина тут же исчезла в цветущем кустарнике, а Малов лишь с сожалением проводил её взглядом. Выбравшись на улицу, Малов осмотрелся. Никого. Не зная, чему посвятить появившееся свободное время, он несколько минут потоптался на месте в раздумье, а затем решил просто прогуляться по улицам родного города.

* * *

        Кузьма Малов не спеша прогуливался по улицам Верхнеудинска. «Середина мая 1916 года,  — думал Малов, не спеша шагая по улице.  — Весна нынче наступила рано…»
        В парках и скверах распускались почки на деревьях, зеленели и цвели кустарники. Потоки тёплых солнечных лучей омывали улицы, дома.
        «Да, город изменился, и как-то незаметно для меня,  — думал Кузьма, следуя мимо вокзала.  — Раньше Верхнеудинск был расположен на ровной площадке в устье Уды, по берегу Селенги. Ну и частично в нагорной стороне. А теперь вот возник и разросся железнодорожный посёлок. Берёзовка и Верхняя Берёзовка тоже разрослись…»
        Прогуливаясь по улицам Большой и Троицкой, Малов туда-сюда вертел головой, не переставая удивляться. «Как много двухэтажных домов!» — думал он, с восхищением разглядывая строения.
        По пути домой он ещё прошёлся по улицам Почтамтской и Мостовой, постоял немного у Одигитриевского собора, но внутрь не зашёл. В соборе шёл молебен, и Кузьме не хотелось толкаться в толпе прихожан, привлекая к себе внимание.
        Переполненный впечатлениями, Малов перестал замечать суету на городских улицах и мыслями вернулся к предложению, полученному утром. А предложили ему ни много ни мало — сменить опостылевшую работу в конторе Управы и… перейти на государственную службу судебным приставом! Кузьма был в замешательстве. Подумать ему разрешили всего сутки, и с этой новостью он поспешил на свидание к любимой, но… Поговорить и посоветоваться с ней на этот раз не удалось.
        Вернувшись домой, Кузьма натолкнулся на недовольный взгляд сидевшего за столом отца.
        — Ну, чего замер как истукан, проходи,  — смотрел он исподлобья на сына.  — Чего так долго домой добирался? Или снова к своей татарке заглядывал?
        Кузьма потемнел лицом, но перечить не стал.
        — Чего ты там возишься?  — хмурил брови отец.  — Мой руки и за стол садись. Отужинаем и сходим соседям подсобим. Они нас уже больше часа ожидают. Я пообещал, а тебя где-то черти носят.
        — А чего соседям помогать?  — буркнул Кузьма, усаживаясь напротив отца.  — Совесть бы поимели: мы уже им полдома выстроили, а они всё зовут нас каждый день.
        — Ты язык-то попридержи!  — рассердился отец.  — С соседями дружить надо и подсоблять, если попросят.
        — Что-то уж больно часто они нас просят,  — пробубнил недовольно Кузьма.  — А мы разок позвали, так тысячу отговорок нашли…
        — Ладно,  — сказал отец примирительно.  — Сегодня подсобим ещё разок, если уж пообещал я, а потом откажу. Им и так грех на нас обижаться.
        Молча поужинав, они пошли к соседям. Не прилагая особых усилий Маловы подняли на крышу строящегося дома большое тяжёлое бревно на матку.
        — Всего делов-то,  — ухмыльнулся отец, присаживаясь на крыльцо.  — Могли бы и без нас обойтись. Я шесть человек насчитал, а толку-то?
        — А для чего им пупы надрывать, когда ты им нашу помощь обещал,  — хмыкнул Кузьма.  — Вот они нас в самый раз и поджидали.
        — Всё, теперь им дулю лысую, а не помощь,  — нахмурился отец.  — У нас самих забот полон рот.
        Из больницы вернулась мать. Она работала санитаркой и домой приходила поздно.
        — О чём вы тут балаболите, скажите на милость?  — спросила она, приближаясь к крыльцу.
        — Я молчу и всё больше слушаю,  — ответил Кузьма.  — Жду вот, когда папа выговорится и позволит мне слово сказать.
        — Что?  — отец недоумённо посмотрел на сына.  — Ну давай говори что хотел, а мы с мамой послушаем.
        — На службу меня зовут, государственную,  — ошарашил родителей ответом Кузьма.  — Судебным приставом… Я сразу ответа не дал, решил вот с вами посоветоваться.
        Помолчав для солидности, Прохор Малов произнёс:
        — Государственная служба — дело хорошее и значимое. Но ведь и ты на такой же состоял?
        — То одно, а это другое,  — пожал плечами Кузьма.
        — А что с родителями посоветоваться решил,  — продолжил Прохор,  — это правильно сделал. Видать, должность ответственную предлагают, сынок? Я не знаю, что и как, но сердцем чувствую, что предложение принять надо!
        — А что делать-то будешь на службе этой, сынок?  — поинтересовалась мать.
        — Я и сам ещё толком не знаю,  — признался Кузьма.  — При суде состоять буду, вот что мне известно пока. Ну а если согласие дам, то меня к начальству на собеседование вызовут и всё разъяснят.
        — Сынок, а это не опасно?  — встревожилась мать.  — Вон сколько злодеев кругом, а ты ещё мальчик совсем.
        — Да он при суде состоять будет, а не сыскарём служить,  — со знанием дела разъяснил ей отец.  — В суде люди культурные служат и с уголовниками не якшаются. Так ведь, сынок?
        Кузьма промолчал, а мать не унималась:
        — А почему тебя приглашают, не знаешь? Ведь так просто, с улицы, на государственную службу не принимают?
        — Понятия не имею,  — пожал плечами Кузьма.  — Меня вызвали в кабинет к городскому голове, а там два господина из юстиции. Вот они мне и предложили… Я даже растерялся.
        — Вот и я говорю, что неспроста это,  — подал голос отец.  — Значит, к тебе давно приглядываются, что даже к самому голове в кабинет пригласили!
        — Выходит, что так,  — согласился с ним Кузьма.  — Только боюсь, что не справлюсь я. Может, служба эта, как сказать, не по Сеньке шапка?
        — Ничего, ты справишься,  — похлопал его по плечу отец.  — Вон какого орла с матерью вырастили! А орлам высокий полёт нужен!
        — Вы думаете, надо согласиться?  — с надеждой посмотрел на родителей Кузьма.
        Мать с отцом переглянулись и утвердительно кивнули.
        — Получается, вы меня благословляете на эту службу?
        Родители дружно ответили:
        — Благословляем, сынок, благословляем…

        2

        Историческая справка

        Город Верхнеудинск был основан в 1666 году. Случилось так, что казачий отряд облюбовал местечко в устье реки Уды и на высоком скалистом берегу построил деревянный домик. Впоследствии это строение назвали Удинским казачьим зимовьем. Уже вскоре Удинское зимовье стало центром сбора ясака с местного бурятского населения.
        В «домике», расширенном и укреплённом, останавливались отряды казаков, отправлявшихся на освоение и подведение «под царскую руку» новых земель.
        Дальнейшее своё развитие Удинское зимовье получило в конце XVII века. Торговый путь был проложен по реке Селенге и проходил мимо зимовья. Выгодное географическое положение, а также участившиеся нападения маньчжурских и монгольских ханов подтолкнули московское правительство принять решение об укреплении военного пункта для обороны от враждебных нападений. Место зимовья было очень удобным в стратегическом отношении: с юга оно было защищено рекой Удой, с запада — многоводной Селенгой, а с севера и востока его прикрывали горы, покрытые густыми труднопроходимыми лесами. Вот и было принято решение укрепить зимовье и превратить его в острог, т. е. военный городок.
        В 1698 году по рекомендации царского посла Головина Удинский острог был переименован в город, получивший в 30-х годах XVIII века название Верхнеудинск. Развитие торговых связей России с Монголией и Китаем, заселение Забайкалья русскими способствовали росту населения Верхнеудинска и его застройке.
        По мере освоения территории Забайкалья и оживления мирных торгово-меновых и бытовых отношений между бурятами и русскими поселенцами, с проведением в 1726 -1740 годах сухопутного Сибирского тракта, развитием русско-китайской торговли и полным прекращением военной опасности извне, Верхнеудинск постепенно утрачивал свою первоначальную функцию центра сбора ясака, а также своё военное значение. На первый план выдвинулись торговые, транспортные и административные функции города.
        Занимая выгодное положение на пути России с Китаем и Монголией, Верхнеудинск сравнительно быстро превратился в один из главных торговых центров России на Востоке. Через Верхнеудинск перевозились товары за границу и обратно. Здесь взимались торговые пошлины и таким образом контролировалась, по существу, вся торговля между Россией и другими странами.
        В Верхнеудинске выгружались с судов грузы, идущие в Нерчинск, в ожидании зимнего пути. После присоединения Приамурья выросло значение дороги на Нерчинск и Читу, а вместе с этим возросли роль и значение Верхнеудинска как главного перевалочного и товарораспределительного центра.
        Торговля с Китаем и Монголией, а также на внутреннем рынке в Сибире, в том числе в Забайкалье, для русских купцов была весьма прибыльным делом. В Верхнеудинск и Кяхту стали стекаться купцы не только из городов Сибири, но и из центральной России — из Москвы, Новгорода, Суздаля, Казани, Уфы, Самары, Оренбурга и других городов. Купцы вели бойкую торговлю не только с зарубежьем, но и на внутреннем рынке, проникая в бурятские улусы, эвенкийские стойбища и русские деревни. Они скупали у населения меха, пушнину, скот, кожу, шерсть и многое другое, а продавали им различные промышленные товары широкого потребления…

* * *

        Купец Сибагат Халилов был значимой фигурой в Верхнеудинске. В городке с населением 20 000 человек все хорошо знали, кто был Сибагат Халилов и кем он стал теперь.
        Люди помнили его нищим сапожником, чинившим обувь в будке на базаре. Всегда хмурый, злой и чем-то недовольный. Таким он был десять лет назад. Жил он один, бобылём, и, казалось, ненавидел всех вокруг, но сапожное ремесло знал очень хорошо — брался восстановить любую обувь.
        А вот его сестре очень повезло: её заприметил и полюбил богатый городской купец и сделал своей женой.
        После свадьбы сестры сапожник Халилов сделался ещё мрачнее и угрюмее, стал раздражителен и невыносим. Теперь он уже ругался с клиентами и были случаи, лез с кулаками в драку. Горожане перестали носить ему на ремонт обувь и… он, наверное, умер бы с голоду, если бы не сестра и её муж.
        Они всячески поддерживали Сибагата, давали денег и не требовали возврата. Халилов же принимал помощь с высокомерным видом, как должное. Сапожную мастерскую он закрыл из-за отсутствия клиентов и вёл замкнутый образ жизни. От предложений зятя идти к нему работать Сибагат отказывался. Он считал ниже своего достоинства «батрачить» на родственника и хотел жить припеваючи. Сибагат хотел много денег и сразу! Ведь повезло же его сестре, а чем он хуже? Халилов жил и словно ждал своего часа и… Он пробил!
        Случилось так, что сестра и зять погибли при пожаре, а их единственная дочь спаслась. Девочку из пылавшего дома вынес не кто-нибудь, а он, Сибагат Халилов! Несчастье сделало бывшего сапожника очень богатым человеком. Став опекуном племянницы, Халилов получил в руки немалый капитал её родителей и значительно его приумножил! «Не было бы счастья, да несчастье помогло!» — шептались в городе люди, но их сплетни и наговоры уже не выводили новоиспеченного набоба из себя. Некогда раздражительный и невыносимый сапожник превратился в покладистого и степенного купца. Худощавый, немного сутулый; небольшая седая головка на тонкой шее делала его похожим на гусака. Хитрющие глаза всегда смотрели с прищуром, остренькая бородка клинышком, плотно сжатые тонкие губы… Все черты его лица говорили о жестокости и недюжинной воле.
        После несчастья Сибагат быстро поставил на место съехавшуюся родню зятя, «возжелавшую» опекать осиротевшую Мадину и тем самым получить возможность распоряжаться её огромным капиталом.
        — Сейчас для девочки я — самый близкий родственник!  — объяснил он собравшимся «так доходчиво», что те предпочли с ним не связываться и мирно разъехались по домам.
        Городские купцы сначала посчитали Сибагата выскочкой и сговорились не иметь с ним общих дел. Но бывший сапожник умудрился убедить купцов изменить свое мнение.
        Предприимчивый «опекун» на месте сгоревшего дома родителей Мадины выстроил большой красивый дом. На всех торговых домах, магазинах, лавках, складах и погребах, принадлежащих ему, появились вывески: «Торговый дом Мадины Исмагиловой». О себе он нигде не вставил ни строчки.
        Любил ли дядя Сибагат сиротку, определить было невозможно. Он окружил Мадину заботой и вниманием, исполнял любую прихоть девочки, никогда её не ругал и не наказывал. Одним словом, он полностью заменил племяннице родителей и делал всё, чтобы она росла счастливой и беззаботной.
        Сегодня Сибагат Халилов принимал в своём доме гостя. Чиновник городской судебной канцелярии, 35-летний Азат Мавлюдов выглядел моложе своего возраста. Худощавый, подтянутый, среднего роста. Лицо серьёзного, внушающего доверие человека.
        Мавлюдов с интересом наблюдал, как купец Халилов тщетно старается придать своему лицу благодушный вид гостеприимного хозяина. Азат знал, что хозяин дома — твёрдый орешек. Купец умел говорить много и ни о чём, и зачастую было весьма трудно разобраться в его подлинных намерениях.
        — Так какие срочные дела привели тебя в мой дом, Азат?  — поинтересовался купец, пронизывая гостя колючим неподвижным взглядом.
        — Я всего лишь чиновник и человек небогатый,  — начал издалека Мавлюдов.  — И я хочу…
        — Кто ты есть, я знаю достаточно хорошо,  — бесцеремонно перебил его купец.  — Я, если помнишь, и отца твоего знаю очень хорошо. Это по его просьбе я устроил тебя чиновником в судебную канцелярию, если не запамятовал?
        — Нет, не запамятовал,  — облизнул в волнении вдруг пересохшие губы Мавлюдов.  — Я…
        — Кстати, а как отец твой поживает в городе Уфе?  — вдруг спросил Халилов.  — Что-то давно я не получал от него весточек. Уж не захворал ли он там среди диких башкирцев?
        — Нет, с ним всё в порядке,  — ответил Азат.  — А я вот к вам…
        — Да говори ты, не мямли,  — усмехнулся купец.  — По тебе вижу, что дело, с которым ты ко мне пожаловал, действительно для тебя важное.
        — Хочу уточнить, что оно не только важное для меня, но и взаимовыгодное для нас обоих,  — заявил Мавлюдов.
        — Я уже заинтересован и заинтригован одновременно,  — сказал Халилов.  — Теперь говори всё как есть и не ходи вокруг да около.
        Мавлюдов помолчал, словно собираясь с мыслями, после чего сказал:
        — У меня есть возможность предложить вам товар отменного качества по очень незначительной цене.
        — Так, продолжай,  — заинтересовался Сибагат Ибрагимович.
        — Товар китайский и сейчас находится в Уфе,  — продолжил Мавлюдов и замолчал, ожидая реакции купца.
        — Вот значит как,  — усмехнулся Халилов, поглаживая бородку.  — А с чего ты взял, что меня заинтересует твоё предложение? От нас до Китая рукой подать. И где ты видишь смысл везти китайское барахло из Уфы, когда я и здесь могу приобрести его сколько угодно?
        — Дело в том, что Уфа хоть и дальше от Китая и в другой стороне от него, но товар, который сейчас там находится в ожидании покупателя, можно приобрести за бесценок!
        — Мне и сюда его доставят из Китая не слишком-то обременительно для моего кошелька,  — пожал в недоумении плечами купец.
        — Но товар контрабандный!
        — И с контрабандистами я дружу.
        — Ну, тогда…  — Мавлюдов пожал плечами и развёл руками.
        — Скажи-ка мне, Азат,  — после минутного раздумья заговорил Сибагат Ибрагимович,  — а какова цена товара, который ты пытаешься мне всучить?
        Мавлюдов назвал сумму.
        — Ого-го!  — округлил глаза Халилов.  — Ты обратился не по адресу, сынок! Даже у меня нет в наличии таких денег!
        — Но товар ходовой и долго не залежится на прилавках ваших магазинов,  — оживился Азат.  — После его реализации ваш капитал не только удвоится, но и утроится!
        — Хотелось бы верить,  — пробубнил задумчиво купец.  — Тогда скажи, сколько у тебя товара, раз ты говоришь, что он стоит мизер? Сумма, которую ты назвал, просто огромная! Тогда сколько должно быть в наличии товара, если я соглашусь его выкупить?
        — Вот,  — Мавлюдов достал из внутреннего кармана сюртука несколько листов и положил их на стол.
        — Чего это?  — удивился Халилов.
        — Это списки товара с указанием количества и денежных сумм, за которые…
        — Хорошо, я всё понял.
        Сибагат Ибрагимович водрузил на нос очки и углубился в изучение списка. Прошло довольно много времени, прежде чем он отложил бумаги в сторону и уже веселее взглянул на гостя.
        — Предложение очень заманчивое и выгодное, не спорю,  — сказал он, удовлетворённо хмыкнув.  — Только товар-то не китайский, а японский.
        — В том-то и дело, Сибагат Ибрагимович!  — воспрял духом Мавлюдов.  — Сейчас с Японией все товароотношения прерваны из-за войны, так ведь?
        — Ну, допустим.
        — А китайскими товарами завалены все полки магазинов других купцов. Представьте себе ажиотаж в городе, когда вы выложите на полках своих магазинов и лавок отличный японский товар.
        Халилов прикрыл в раздумье глаза.
        — Спрос будет, и здесь спорить не приходится.
        — Тогда по рукам?
        — Вдарим по рукам, не торопись,  — сузил глаза купец.  — Сначала, для моего спокойствия, ответь мне на несколько вопросов, сынок.
        — Пожалуйста,  — улыбнулся Мавлюдов.  — Задавайте, Сибагат Ибрагимович!
        — Ты можешь гарантировать, что следом за товаром из Уфы не придёт судебный приказ об его изъятии?
        — Гарантирую!  — с замирающим сердцем ответил Азат.
        — Гм-м-м…  — Халилов покачал головой и хитро улыбнулся.  — Ты не обижайся за такие вопросы, сынок, но твоё слово для меня мало чего значит. Ты не рискуешь ничем, а я, в отличие от тебя, рискую всем своим состоянием.
        — Я тоже многим рискую, Сибагат Ибрагимович,  — сказал Мавлюдов.
        — Ты?  — снял с переносицы очки купец.  — И чем же?
        — Своей репутацией, например. Вы же не станете молчать, если я вдруг обману вас.
        — Резонно, не стану. Я закачу такой скандал…
        — А ещё я хочу просить руки вашей племянницы Мадины,  — признался Азат, в очередной раз облизнув губы.  — Я жить не могу без неё. И безопасная доставка вам товара имеет для меня очень большое значение.
        — Вот шельмец,  — одобрительно улыбнулся Халилов.  — Ты собираешься сорвать на этом куш, разбогатеть и…
        — Жениться на Мадине,  — закончил его мысль Мавлюдов.  — Вот потому и стараюсь.
        — Хорошо. А отец твой как же?  — полюбопытствовал Халилов, в упор глядя в лицо гостя.  — Он имеет в этом деле какой-то свой интерес? Кстати, он же у тебя далеко не бедный человек, а ты его единственный наследник.
        — Я думаю, что у моего отца дела идут неважно,  — нахмурился Азат.  — Он экономит на всём. А ещё я боюсь, что пока буду дожидаться его смерти и наследства, то успею состариться и сам.
        — Хорошо, я подумаю над твоим предложением, сынок,  — подал гостю надежду Сибагат Ибрагимович.  — Дело очень значительное, рискованное и небезопасное. Когда на кон может быть поставлено всё моё состояние, надо будет всё хорошенечко взвесить, обдумать, просчитать и принять решение! Ты со мной согласен, Азат?
        — Хорошо, я подожду вашего решения,  — кивнул Мавлюдов, пятясь к двери.  — Только хорошенько подумайте, Сибагат Ибрагимович… Моё обеспеченное будущее и моя судьба в ваших руках!
        Как только гость покинул его дом, купец Халилов тут же кликнул слугу.
        — Идрис,  — сказал он задумчиво,  — собирайся, с утра в Уфу поедешь.
        — С письмом?  — поинтересовался тот.
        — Чего вручу, с тем и поедешь,  — ответил, озабоченно хмуря лоб, Сибагат Ибрагимович.  — А сейчас иди отсыпайся и отъедайся. Дело срочное, неотложное и очень для меня важное. Никаких проволочек оно не терпит…

        3

        Историческая справка.

        Первое упоминание о судебных приставах встречается в документах времён Новгородской феодальной республики (1136 -1478 гг.). В Новгороде и Пскове судебные приставы призывались на должность князем или городским вече и обладали довольно широкими полномочиями: «а почнет хорониться от приставов, ино его казнить всим Великим Новым Новгородом», говорится в Новгородской Судной грамоте.
        И действительно, ещё древнерусское судоустройство знало приставов, вызывавших на суд ответчика и свидетелей, а также производивших взыскания по определению суда. Понятие пристав встречается в восьмом столетии преимущественно в договорных грамотах великих князей Новгорода. Наличие приставов было неотъемлемой принадлежностью каждого судьи, признаком его самостоятельности и независимости.
        В Московском государстве приставы как лица судебного ведомства упоминаются в Суднике (судебниках) 1497 -1550 гг., в частности в вошедшем в него тексте «Указа о уезду». Тогда исполнением занимались отроки, мечники, приставы, подвойские и княжеские слуги. Как олицетворение эффективно действующей государственной власти пристав был фигурой высокого по уровню статуса, влиятельной и популярной.
        Соборным уложением 1649 года приставу были предоставлены широкие полномочия. Он — должностное лицо приказа: доставляет повестки о вызове в суд, осуществляет привод ответчика, участвует в выемке вещественных доказательств у обвиняемых, сторожит преступников, с которых взыскивались убытки, причинённые противоправным поведением. В случае бегства грабителя имущественная ответственность возлагалась на пристава, не обеспечившего охрану задержанного. Полномочия пристава были расширены на случай сопротивления должника: если должник «ухоронится» от него у себя в деревне или «учинится силен», приставу предоставлялось право «взять у воеводы стрельцов, пушкарей и защитников, сколько человек пригоже для ареста ослушника». За ненадлежащее исполнение обязанностей пристав подлежал дисциплинарной (отстранение от должности, увольнение со службы), уголовной (битьё батогами и кнутом) и материальной (возмещение вреда) ответственности.
        С 1 марта 1658 года пристав — это должностное лицо с государственным жалованием из ссудного приказа. Судебные приставы состояли на государственной службе и имели классные чины.
        Великий государь Пётр Первый в 1717 году образовал Юстиц-коллегию. В неё вошёл Урядный приказ, который осуществлял исполнительно-распорядительные функции на основании судебных решений и властных актов высших органов и должностных лиц Российского государства.
        В 1738 году, в период правления императрицы Анны Иоанновны, приказы были преобразованы в департаменты. Четвёртый урядный департамент перешёл в подчинение непосредственно правительствующему Сенату.
        В 1782 году уже Екатерина Вторая отнесла исполнение функции урядников (приставов) к полиции, а спустя четыре года урядники были разделены на полицейских приставов (исполнявших решения суда) и становых приставов (охранников). После учреждения министерств исполнительная полиция (полицейские приставы) была отнесена к Министерству полиции (главное управление исполнительной полиции), становые приставы — к Министерству юстиции. Затем должность судебного пристава была упразднена и исполнительная часть судебного процесса перешла целиком в ведение полиции. Однако сотрудники этого ведомства не были материально заинтересованы в обеспечении явки в суд приглашённых лиц. Исполнение приговоров суда порой затягивались на годы.
        Решение о возврате института судебных приставов было принято в ходе подготовки судебной реформы. 20 ноября 1864 года император Александр Второй утвердил ряд документов, лежащих в её основе: «Учреждение судебных установлений», «Устав о наказаниях, налагаемых мировым судьёй», «Устав уголовного судопроизводства» и «Устав гражданского производства». В принятых документах раскрывались объём и количество событий, связанных с исполнением судебных решений, взаимодействием с другими правоохранительными органами и участниками процесса. Принятый по указу императора «Судебный устав» обязанности по исполнению судебных решений возлагал на судебных приставов, состоящих при окружных судах, а решения мировых судей установлений приводились в исполнение судебными приставами, состоящими при съездах мировых судей, решения же земских начальников и городских судей в пределах земских участков передавались в руки полиции. Примечательно, что при этом судебные приставы находились в ведении судов. Одновременно при недостатке судебных приставов председатели судебных мест вправе поручать исполнение решений чинам полиции.
        Судебные приставы, наделённые особыми правами, имели некоторые преимущества перед чиновниками других ведомств. За сопротивление при исполнении судебных постановлений, других распоряжений властей, а также иных законных действий судебных приставов виновные лица наказывались лишением всех прав состояния и ссылкой на каторжные работы на срок от 4 до 6 лет, ссылкой в Сибирь на поселение, отдачей в арестантские роты и т. п.
        В целом законодательство о правовом статусе судебных приставов Российской империи было одним из самых разработанных в Европе второй половины XIX века. Факт жизненной необходимости института судебных приставов был отмечен при обсуждении и одобрении Государственной Думой Закона о преобразовании местного суда в 1912 году…

* * *

        — Милости просим, вас ждут!
        Кузьма Малов вошёл в кабинет городского головы и замер у порога. Он стоял неподвижно и прямо, но со стороны было видно, как он напряжен. Он всё ещё колебался и сомневался в правильности выбора, который собирался сделать.
        Самого головы в кабинете не было. На его месте за большим столом восседал тот самый человек, который предложил Кузьме перейти на государственную должность судебного пристава.
        — Итак, я тебя внимательно слушаю. Ты принял решение, Кузьма Прохорович?
        Тишина. Кузьма, в сильнейшем волнении, сразу и не нашёлся с ответом. Он стоял, не шевелясь и не меняя позы. Он знал, он чувствовал, что не должен медлить с ответом, но…
        — Ты что, воды в рот набрал или не хочешь принимать моего предложения?
        Кузьма лихорадочно пытался выдавить из себя положительный ответ и отделаться от своих нелепых сомнений. По лицу сидевшего за столом человека было видно, что он ожидает положительного ответа и пребывает в полной уверенности, что услышит его. Кузьма почувствовал, как всё его тело покрывается испариной и…
        И тут на него что-то нашло. Изнемогая под нацеленным на себя взглядом важного чиновника за столом, он стал выговаривать фразу за фразой. Они срывались с языка торопливые, порой бессмысленные, бессвязные, начатые и не оконченные. Если бы только он сам мог слышать себя в этот момент, то умер бы со стыда, не сходя с места.
        — Согласен-то я согласен,  — говорил Кузьма торопливо,  — только вот не знаю тонкостей службы той. А вдруг не справлюсь? А вдруг подведу? Я же тогда изживу сам себя со света белого… Я же тогда сам себя поедом заем…
        Господин за столом не перебивал его. Скоро и Кузьма, выговорившись, замолчал. Краска залила его лицо: он испугался, что наговорил важному чиновнику много лишнего, и теперь ожидал самого худшего.
        — Я много хорошего слышал о тебе, Кузьма Прохорович… Тебя характеризуют как честного, порядочного, добросовестного и ответственного человека. И я не сомневаюсь, что тоже сделал правильный выбор и не ошибся в тебе.
        Малов с облегчением перевёл дух и подошел к столу.
        — Пристав — это должностное лицо с государственным жалованьем,  — глядя на притихшего Кузьму, говорил чиновник.  — Судебные приставы состоят на государственной службе и имеют классные чины. При поступлении на службу судебный пристав получает знак должности — печать судебного пристава с именными сведениями.
        Он сделал паузу и спросил:
        — Тебе понятно, о чём я говорю, господин Малов?
        Кузьма кивнул.
        — В общих чертах,  — ответил он.  — Только в толк никак не возьму, как я под ваше внимание угодил? В городе таких, как я…
        — Кандидатов на должность судебного пристава мы большей частью подбираем из числа канцелярских служащих различных ведомств,  — не дав ему договорить, продолжил чиновник.  — Внесёшь шестьсот рублей залога, и милости просим.
        — Шестьсот рублей?  — обомлел Кузьма.  — Да где же я возьму такие деньжищи?!
        — Найдёшь, если постараешься,  — ответил чиновник с каменным лицом.  — Эта сумма будет служить своеобразным гарантом возмещения возможных убытков, которые, не дай Бог, могут быть причинены твоими неправомерными действиями. Затем ты принесёшь присягу! В течение первого года службы будешь проходить испытательный срок. Всё это время будешь именоваться «исполняемым должность». По истечении испытательного срока ты будешь утверждён в должности!
        Чиновник ещё около часа втолковывал Малову о службе судебных приставов, но тот мало чего запомнил из сказанного. Но на вопрос чиновника: «Ты меня понял?» — он ответил «да» и даже, для убедительности, кивнул головой.
        — Тогда сдавай свои дела на прежней работе и жди вызова,  — подвёл черту их беседе чиновник.  — Ищи деньги, не теряй время. Это обязательное условие для поступления на службу!

* * *

        В этот день Кузьма снова задержался на работе — готовил к передаче дела. На вечернее свидание с Мадиной он уже опоздал, значит, придётся идти к ней в полночь. Сначала Кузьма решил сходить домой, чтобы поужинать с родителями и удовлетворить их любопытство. Он знал, что они с нетерпением дожидаются его.
        — Ну, как день прошёл, сынок?  — нетерпеливо спросил отец, как только Кузьма появился дома.
        — А ты дал согласие своё?  — полюбопытствовала мать.  — Мы уж тут издёргались с отцом, тебя ожидаючи.
        — Всё хорошо, согласился я,  — поспешил с ответом Кузьма.
        Пока он умывался и переодевался, родители сидели за столом, не докучая ему вопросами. Первым не выдержал отец:
        — Так что это за работа, которую тебе предложили?
        — Состоять при городском суде буду. Правда, вот неувязочка одна есть, которая может помешать мне устроиться на службу.
        Лица родителей вытянулись, побледнели, и они переглянулись.
        — Я должен заплатить шестьсот рублей,  — пояснил Кузьма.  — Где взять деньги, я не знаю…
        После ужина Кузьма подробно пересказал отцу и матери разговор с чиновником, предложившим ему работу. Когда на улице совсем стемнело, Кузьма стал всё чаще поглядывать на часы и…
        — Что, к Мадине своей ухи востришь?  — погрустнел отец.  — И чего ты к ней прилип, сынок? Она же не нашего поля ягодка.
        — Если не вашего, то моего,  — упрямо поджав губы, огрызнулся Кузьма. Он не любил, когда кто-то плохо отзывался об избраннице его сердца.
        — Правильно говорит отец,  — поддержала мать.  — Мадина — хорошая девушка и красавица писаная, но не отдаст её за тебя этот прощелыга Сибагат. Они, магометяне, не выдают своих девок замуж за православных парней.
        — В жизни всякое бывает,  — сказал Кузьма, мрачнея.  — И откуда нам знать, как поведёт себя Халилов? Мы же сватать Мадину ещё не ходили.
        — Не ходили и не пойдём!  — разозлился отец, который терпеть не мог дядю девушки.  — Этот прохиндей меня с работы взашей вытолкал. Хорошо, что купцы городские все хорошо меня знали, и Аким Матвеевич к себе взял, иначе…
        — Я всё равно на ней женюсь,  — заявил Кузьма настырно.  — Или на ней, или ни на ком! Вы знаете, что я люблю её больше жизни и не отступлюсь от неё ни за что на свете!
        — Что, супротив воли родителей пойдёшь?  — спросил огорчённо отец.  — И греха на душу взять не побоишься?
        — Да ему и идти не придётся,  — сказала мать.  — Никогда Сибагат не отдаст девку за сына нашего. Мало того, что он веры другой, да ещё вон как вознёсся! Теперь мы для него и вовсе никто.
        — Ну, это мы ещё посмотрим,  — сказал Кузьма, вставая из-за стола и глядя на часы.  — Мадине скоро восемнадцать лет исполнится и… Ей не обязательно будет дядю своего слушаться. Она уже сама будет вправе решать, что делать и как поступить!
        Он выбежал на улицу и пошагал к дому Мадины. Время приближалось к полуночи, и Кузьма спешил, боясь опоздать на свидание.
        Приблизившись к забору сада, он собрался перемахнуть через него, но, услышав доносившиеся от террасы голоса, затаился. Из дома выходили люди, громко прощались с хозяином и расходились кто куда.
        «Пришёл бы я раньше и как раз не вовремя…  — подумал Кузьма.  — Интересно, а выйдет ли сегодня в сад Мадина? Может, ей нынче не до меня?»
        Он поднял голову и посмотрел на небо — ни облачка. Ярко светила холодная круглая луна. Казалось, что всё вокруг погружено в сон и не спит лишь он один, Кузьма Малов. Он пришёл на свидание к любимой девушке, и в его груди бушевал такой огонь, что горели все внутренности. Он закрыл глаза, представил Мадину, стоящую перед ним, и закружилась голова…
        Кузьма достал из кармана куртки часы: было уже без четверти двенадцать. Осознание того, что он скоро увидит любимую, взбодрило его. В его груди бушевал пламень — ничего подобного он никогда раньше не испытывал.
        Кузьма больше не мог стоять у забора и как вор прислушиваться ко всем звукам, доносящимся от дома. Любящее сердце и волнующий душу мозг требовали немедленных действий. Он с легкостью перемахнул через преграду. Где-то залаяла собака. Её поддержали другие, и уже вскоре дружный хор будоражил спящий город.
        Осторожно обходя кусты вишни, Кузьма приблизился к дому и замер, весь обратившись в слух. В окнах один за другим гасли огоньки.
        «Скоро придёт?» — от сильнейшего волнения у него перехватило дыхание. Он пошевелился, хрустнула ветка, и этот звук прозвучал как винтовочный выстрел. «Всё, Господи, не могу больше,  — подумал Кузьма.  — Ещё немного — и разорвётся сердце!»
        Вдруг острый слух Кузьмы уловил скрип калитки. Ещё мгновение, и девушка стояла перед ним.
        — Я так и знала, что ты обязательно придёшь,  — чуть слышно прошептала Мадина и, взяв Кузьму за руку, увлекла его за собой в глубь сада.
        Когда они оказались в укромном месте, Кузьма осторожно привлёк Мадину к себе и заключил в объятия. Почувствовав её горячее, гибкое тело, он задрожал от желания, охватившего его. Девушка почувствовала неладное, происходящее с любимым, и выскользнула из его объятий.
        — Что с тобой?  — тихо спросила она.
        — Сам не знаю,  — ответил Кузьма.  — В меня будто черти вселились, и я едва сдерживаю их.
        — Я боюсь тебя,  — сказала Мадина, отступая на шаг.  — Нам нельзя поступить так, как ты хочешь. Для этого мы должны сначала стать мужем и женой.
        — Да-да, я знаю, прости,  — прошептал он, обливаясь потом.  — Это я так… Сейчас всё пройдёт…
        «Я сошёл с ума,  — думал Кузьма, смотря на девушку невидящим взглядом.  — Я чуть было не наломал дров… я чуть было…»
        Он как зачарованный смотрел на испуганное бледное лицо Мадины. Только через несколько минут Кузьма пришёл в себя.
        — Кузьма, что с тобой?  — испуганно спросила Мадина.
        — Со мной, кажется, уже всё хорошо,  — ответил он, огромным усилием сумев побороть безудержную страсть, граничащую с безумием.  — Позволь обнять тебя, любимая.
        «Недоразумение», возникшее между влюбленными, сгладилось и разрешилось крепкими объятиями и жарким поцелуем. Задыхающаяся в объятиях Кузьмы Мадина, точно огнём, прожигала его с головы до ног. Вся трепеща от возбуждения, она страстно шептала:
        — Люблю… Я больше жизни тебя люблю, Кузьма! Я жить не могу без тебя, мой ненаглядный!

        4

        Посланец вернулся из Уфы в Верхнеудинск через двадцать дней и привёз хозяину ответное письмо. В это время в дом вошёл Азат Мавлюдов. Не отрывая глаз от листка, Халилов указал ему на стул у окна. Мавлюдов с интересом разглядывал увлечённого купца, и по его лицу пытался определить, какую тот получил «весточку», хорошую или плохую?
        Дочитав письмо, Сибагат Ибрагимович отложил листок в сторону и выпрямился на стуле. Теперь он казался генералом в седле, только не хватало увешанного орденами мундира.
        — Ну-с,  — голос Халилова показался Мавлюдову довольным, а это был хороший знак.  — У меня для тебя новость, сынок… Я приятно удивлён!
        — Надеюсь, вы решились-таки приобрести товар и нашли на это деньги?  — предположил Азат.
        — Ты угадал, негодник,  — подтвердил Халилов.  — Вези товар, и я, как только он прибудет в Верхнеудинск, расплачусь с тобою сполна наличными!
        — Но-о-о…  — Мавлюдов заёрзал на стуле.  — Условия продавца несколько отличны от ваших, Сибагат Ибрагимович.
        От удивления брови у купца поползли вверх. Он пожал плечами.
        — Интересное дело получается,  — сказал он, ухмыляясь.  — Я плачу огромные деньги за товар, который никогда не видел, не оценил его качество…  — он посмотрел на побледневшее лицо гостя.  — Ты что, меня полным дураком считаешь, пытаясь всучить кота в мешке? Ты и правда думал, что я отдам тебе в руки огромное состояние без каких-либо гарантий, полагаясь только на данное тобою, ничем не обеспеченное слово?
        Азат промолчал. Ему нечем было ответить на подобные аргументы. Но тут, совсем неожиданно, Халилов вдруг сменил гнев на милость.
        — Ты любишь мою племянницу, сынок?  — спросил он, щурясь.
        — Д-да, к-конечно,  — ответил ошеломлённый Мавлюдов.
        — И собираешься на ней жениться?
        — К-конечно, если вы не будете против…
        — Не буду, если получу товар в целости и сохранности. Согласно списку, который ты мне предоставил, товар ходовой и достоин внимания.
        — Но тогда вы должны будете поверить мне на слово и передать деньги?  — сказал Азат, не веря в то, что Халилов согласится на сделку. Но его ожидал сюрприз.
        — Хорошо, я отдам тебе деньги за товар, всю сумму,  — ошеломил его купец.  — Только знай наперёд, сынок: эти деньги принадлежат не мне, а моей племяннице. Обманув меня, ты накажешь в первую очередь её. А если быть точнее, то и себя тоже. Я не отдам Мадину тебе в жёны.
        — Да у меня и мыслей нет вас обманывать, Сибагат Ибрагимович!  — оживился Азат.  — От сделки и я буду в большом выигрыше! Доля, которую я получу, позволит мне стать пусть не богатым, но хорошо обеспеченным человеком!
        — А состояние Мадины, плюс ко всему, сделает тебя богачом после женитьбы,  — добавил, хитро ухмыляясь, Халилов.  — Нет, тебе невыгодно плутовать, сынок. В противном случае ты лишишься всего. А может быть, и жизни. Я найду тебя везде и спрошу сполна. И не надейся улизнуть.
        — Можете во мне не сомневаться, Сибагат Ибрагимович,  — заверил его Мавлюдов.  — Чем быстрее вы передадите мне деньги, тем скорее прибудет товар из Уфы!
        — А ты ручаешься хотя бы за то, что его не перехватят в дороге разбойники, сынок?  — усомнился Халилов.
        — Нет, это исключено,  — усмехнулся Азат.  — Он благополучно доехал из Китая до Уфы, этим же путём он прибудет и к нам, в Верхнеудинск, можете мне поверить.
        — Хорошо, ступай, за деньгами придёшь завтра,  — сказал Халилов, давая понять, что разговор окончен.  — У меня сейчас деловая встреча, и твоё присутствие будет меня стеснять при разговоре с гостем.
        Раскланявшись и попрощавшись, окрылённый невероятной удачей Мавлюдов выпорхнул за дверь. Купец Халилов проводил его долгим, угрюмым взглядом.

* * *

        Ожидаемый Халиловым гость пришёл к нему час спустя после ухода Азата Мавлюдова. Невысокого роста, полный, похожий на бочонок, мужчина, переступив порог, поспешил к ожидавшему его купцу.
        — Прошу прощения за задержку, Сибагат Ибрагимович,  — сказал он.  — Вынужден был задержаться по не зависящим от меня обстоятельствам.
        — Ишь ты? Вот даже как?  — ухмыльнулся Халилов.  — И какие же могут быть важные дела у содержателя моего кабака на базарной площади? Или какой-нибудь великий человек, будучи проездом в нашем городе, заглянул к тебе на огонёк?
        — Я тоже не поверил бы на вашем месте,  — быстро нашёлся с ответом пронырливый мужичок,  — однако такие дела нашлись.
        — И насколько они важные? А может быть, ты свои личные преподносишь сейчас мне как наши общие?  — нахмурил лоб Сибагат Ибрагимович.
        — Ну, какие могут быть личные дела у вашего слуги?  — залебезил «гость».  — Только ваши интересы у меня всегда на первом месте!
        Халилов ухмыльнулся. Лесть мужичка была ему приятна, но он не подал виду.
        — Вот что, Назар, не пой мне здесь Лазарем свои дифирамбы и не ходи вокруг да около,  — сказал он с нажимом.  — Выкладывай, с чем пожаловал и… какая нынче в городе обстановка?
        — Вся неделя прошла бесплодно, Сибагат Ибрагимович,  — заговорил Назар вкрадчиво.  — Мало купцов проезжих останавливались на постой и столовались в кабаке. А те, кто заходил и пьянствовал, были так, торговцы мелкого пошиба, на которых не стоило тратить время и заострять внимание.
        — Что, и золотоискатели попьянствовать не заглядывали?  — нахмурился Халилов.
        — Заходили пара человек, да и те пустые. Без золотишка при себе в наличии. Не рыбной была минувшая неделя, Сибагат Ибрагимович.
        Назар заёрзал в нетерпении на стуле и, не дожидаясь упрёков хозяина, продолжил:
        — Но сегодня нам повезло… На суточный постой встали купцы проезжие и… далеко не бедные они людишки!
        — Да?  — вскинул брови Халилов заинтригованно.  — Твоё умение отличать зёрна от плевел мне известно. Но почему твой цепкий взгляд упал на этих купцов?
        — Перво-наперво моё внимание привлекло их поведение,  — ответил Назар охотно.  — У кабака они остановились большим обозом, я насчитал битком набитые девять телег!
        — И что за товар у них, узнать удалось?  — ещё больше заинтересовался Халилов.
        — Телеги были накрыты меховыми толстыми покрывалами, и это ещё больше разогрело моё любопытство,  — улыбнулся Назар загадочно.  — Купцы, а их трое, зашли в кабак и попросили накрыть стол отдельно, не в общем зале.
        — Так-так,  — заволновался Сибагат Ибрагимович,  — продолжай.
        — Я им накрыл стол, где и всем персонам, желающим уединиться,  — продолжил вкрадчиво Назар.  — В отдельной комнате, с закрываемой изнутри дверью.
        — Есть такая, знаю про неё, продолжай…  — заторопил его Халилов.  — Ты, конечно, подслушал их разговор?
        — Могли бы и не сомневаться, Сибагат Ибрагимович,  — расцвёл самодовольной улыбкой «гость».  — Там же, в комнате той, слуховое окошечко в наличии имеется, о котором, кроме меня и вас, ни одна живая душа не ведает. Вот возле него я и продежурил всё время, пока они трапезничали.
        — И чего ты там «надежурил»?  — снова заторопил Халилов.  — Чем тебя залётные купчишки удивили?
        — Сначала они только ели и пили,  — продолжил тот.  — Я едва не задремал от скуки. Ну а когда хмель затуманил их головы, у купчишек, разом у всех, развязались языки.
        — Да-а-а, водка губит русских людей,  — поддакнул Сибагат Ибрагимович.  — Кто-то о девках трепаться любит, перебрав лишка, а кто-то о делах трезвонит, не замечая, что…
        — Эти как раз не о девках, а о делах «трезвонили»,  — продолжил за хозяина Назар.  — Из их трёпа я узнал, что везут они ясак немалый! Очень долго собирали, а теперь в Уфу, Казань, Оренбург и Самару повезут. Большой куш с продажи пушнины получить собираются. Аж триста тысяч рублей!
        — Ско-о-олько?!  — у Халилова глаза полезли на лоб.  — Вот это да! Вот это удача! А вместе с ними кто товар сопровождает?
        — С ними мужиков десять,  — ответил Назар.  — Все вооружены до зубов и от телег ни на шаг не отходят. В кабак по пять человек заходили, наспех перекусывали и бегом обратно, к обозу…
        — Та-а-ак, когда купцы съезжать собираются?  — потирая руки, поинтересовался Сибагат Ибрагимович, в голове которого, видимо, уже закрутилась какая-то идея.
        — Прямо с утречка пораньше и собираются,  — ответил Назар.  — Когда они спать пошли, то распорядились завтра на всех приготовить завтрак, собрать харчи походные и лошадей накормить. Денег не жалели, сколько я сказал, столько не скупясь и отвалили.
        — Ну, что я могу сказать,  — развёл руки Халилов.  — Скатертью им дорога. Только вот с таким богатством им бы не на телегах, а на поездах ездить! А так… Тайга большая, мало ли чего случиться может?
        Поняв хозяина с полуслова, Назар быстренько с ним распрощался и вышел. А Сибагат Ибрагимович положил перед собой чистый лист бумаги, обмакнул перо в чернила и принялся строчить кому-то письмо, выводя на бумаге (чтобы было понятно адресату) каждое слово.

* * *

        Из сада Кузьма ушёл только под утро, а Мадина поспешила в дом. Бесшумно она проскользнула мимо дядиной спальни в свою комнату, быстро разделась, юркнула под одеяло и лишь после этого облегчённо вздохнула. Спать ей не хотелось. Из головы не выходило странное поведение Кузьмы.
        Мадина никогда не видела его таким. Возле Кузьмы ей всегда было спокойно и легко. Когда он приходил к ней ночами в сад, она оживала и замирала от счастья. «Но почему сегодня с ним произошла такая непонятная перемена?  — спрашивала себя Мадина.  — Что нашло на моего любимого»?
        И тут она вдруг поняла, в чём дело, и её как жаром обдало. Кузьма старше неё. Он молодой, красивый, полный сил мужчина! Мадина ужаснулась и накрыла голову подушкой, вдруг поняв, что хочет близости с ним. Она на мгновение представила себя нагой в одной постели с Кузьмой, и тело наполнилось негой и пламенным желанием…
        Лежать в кровати Мадина уже не могла и потому выскользнула на террасу, затем вышла на улицу.
        — Что я делаю? Схожу с ума?  — спрашивала она себя.
        Девушка была потрясена своим открытием и невозможностью поделиться своими переживаниями.
        — Что делать? Что делать?  — твердила она.  — Кузьма… Он ведь едва не овладел мною!
        Слёзы отчаяния хлынули из глаз Мадины неудержимым потоком. Она долго плакала, стоя посреди улицы.
        — Я теперь буду бояться его! Я не смогу быть рядом с ним одна, как прежде!..
        С трудом Мадина пришла в себя. «Как же мне быть?  — думала она уже более трезво.  — Уступить Кузьме, если он вдруг…  — она зажмурилась,  — о Аллах, как это мерзко и гадко!»
        — Но я люблю его больше жизни!  — прошептала она, остановившись у террасы.  — Теперь я буду бояться Кузьму, не позволять ему касаться себя и жить, страдая.
        Мадина очень нуждалась в совете и душевной помощи. Она не могла разобраться в себе и своих мыслях, хотелось выговориться, излить кому-то переполненную горечью душу. Была бы жива мама… Как ей не хватало сейчас любимого, дорогого человека!
        Первый солнечный лучик, заглянувший с небес на землю, коснулся лица Мадины, и она разом почувствовала облегчение. С её плеч будто камень свалился. Раздавленная и опустошённая, она глубоко вздохнула — все страхи и сомнения исчезли. Она решила вернуться в дом, хорошенько выспаться, а потом, на светлую голову, обсудить будущие отношения с любимым…

* * *

        Возвратившись после сумбурного свидания домой, Кузьма быстро прошёл в свою комнату, разделся и улёгся в постель. Сегодня он был слишком перевозбуждён встречей с любимой девушкой и был возмущён и раздражён своей несдержанностью по отношению к ней. «Как же я теперь ей в глаза смотреть буду?  — думал Кузьма с досадой.  — А она? Что она теперь будет думать обо мне? Мадина будет меня бояться и о прекрасных доверительных отношениях придётся забыть?»
        Он уставился в ночную пустоту тоскливым взглядом, и его мысли понеслись вразнос, обгоняя друг друга. «О Господи,  — думал Кузьма, тяжело вздыхая,  — кроме тебя, мне и поговорить-то особо не с кем… Родители не понимают меня, а что тогда говорить о других людях, которых я не могу посвятить в тайны своей души? Родители говорят, что я сошёл с ума, полюбив Мадину. Может быть, они и правы, но сердцу не прикажешь… Сегодня я поступил не должным образом, Господи! Я обидел любимую своим необузданным порывом, а теперь я раскаиваюсь и не могу унять своего отчаяния. Я так люблю эту девушку, Господи. Днём и ночью я вижу её прекрасный образ перед собой, слышу её чарующий голос. Лишь теперь я понял, что любовь способна затуманить разум и подтолкнуть на безрассудный поступок. И… Ради любви к Мадине, Господи, я готов на всё!»
        Кузьма встряхнул головой и попытался отвлечься на другое, чтобы поскорее заснуть, но ему было не до сна.
        «Наверное, у каждого человека своё представление о любви, Господи?  — думал он.  — К каждому она приходит по-разному. Мужчины всю жизнь ищут того, кто способен воспламенить их сердца, чтобы они не тлели, а сияли и сгорали без остатка! И женщины, наверное, тоже? Мне повезло, что я встретил такую любовь, но сегодня своей несдержанностью, видимо, всё испортил. Что на меня нашло, я не могу ни объяснить, ни оправдать. Затмение накатило на мою головушку, и я был бессилен сдерживать себя. Я очень люблю Мадину, Господи, и хочу жениться на ней, но… Здравый смысл подсказывает, что всё, о чём я мечтаю,  — бред. Её дядя ни за что не отдаст за меня девушку, так как мне быть, посоветуй, Господи?»
        Кузьма сбросил с себя одеяло и сел на кровати. Утро приближалось стремительно, а сон так и не шёл.
        «Каждую ночь, ложась спать, я думаю о своей любимой,  — с горечью подумал он.  — Я вижу её своей женой, я обладаю ею и чувствую себя счастливым. Разве это не безумие? Господи, Владыка небесный, исполни мою просьбу, сделай так, чтобы Сибагат отдал свою племянницу мне в жёны. Сделай так, Господи! Сделай счастливыми нас обоих. Я сейчас как сумасшедший, а сумасшедшим всё простительно. Раньше я не считал себя способным на какие-то переживания, но сейчас они терзают меня, они причиняют мне жесточайшие страдания… Господи Боже мой милостивый, хотя умом я и понимаю, что все мои хлопоты напрасны и надеяться на «доброту» Сибагата бессмысленно, но… Всё же я надеюсь на чудо, сотвори его, Господи!»
        Неизвестно, сколько бы ещё времени несчастный Кузьма молил о помощи Бога, но в конце концов усталость взяла своё. Он снова вытянулся на кровати, закрыл глаза и с наступлением рассвета, как в глубокую яму, провалился в сон, лишённый ярких живых красок и видений…

        5

        Кузьма не приходил на ночные свидания уже неделю. Мадина беспокоилась и винила себя в том, что обидела любимого своим недоверием и отпугнула его. А тут ещё дядя «познакомил» её с Азатом Мавлюдовым… Он был частым гостем в их доме, но девушка никогда не обращала на него внимания, но сейчас, после того как дядя познакомил их «официально»…
        Мадина улыбалась ему во время «знакомства», а тот, приободрённый «тёплой встречей», стал ежедневно посещать их дом. Мавлюдов был настолько скромен, что всегда краснел и смущался, когда девушка смотрела на него. Мадина же встречала его с вымученной улыбкой ровно неделю, а потом её показная приветливость стала остывать.
        Хотя «новый знакомый» и не казался назойливым и претендующим на что-то, но девушка чувствовала, что это не так. Она вдруг поняла, что Азат приходит к ним не просто так.
        Каждую ночь девушка тайком выходила в сад и подолгу ждала Кузьму под старой яблоней, но он не приходил. Зато Мавлюдов являлся каждый день, и это раздражало Мадину. В отличие от племянницы Сибагат Ибрагимович относился благосклонно к частым визитам Мавлюдова. Он не упрекал Мадину в том, что она мало уделяет внимание Азату. Халилов сам «забавлял» гостя разговорами с ним и всячески подчёркивал важность и значимость его профессии.
        — В судебной канцелярии работают во всех отношениях порядочные люди!  — говорил он громко, косясь на племянницу.  — А это высокое положение в будущем!
        — Высокого положения можно достигнуть везде, на любом поприще, если приложить старания,  — скромно «возражал» гость.  — Я вот выучился на врача, а служу в судебной канцелярии. Мне хочется лечить людей, а я вынужден заниматься другим делом.
        — Ты врач?  — неподдельно удивился Сибагат Ибрагимович.
        — Да, я учился лечить людей,  — вздохнул Азат.  — Вот только…  — он замолчал. Видимо, ему больше не хотелось продолжать разговор на больную для себя тему.
        — Ну и ну!  — пожал плечами Халилов и, уловив настроение гостя, сменил тему.  — У нас в Верхнеудинске врачей — пруд пруди,  — сказал он с едва уловимой насмешкой.  — А вот на службу в судебную канцелярию не попасть. Туда не берут людей с улицы…
        Мавлюдов оживился.
        — Если быть честным,  — заговорил он,  — то на любую достойную службу в настоящее время попасть сложно. Сначала к тебе присматриваются, затем приглашают на собеседование… Ну а если ты кому-то понравишься, то счастье к тебе в карман само залезет. В нашу судебную канцелярию, например, чаще всего берут по рекомендации, а вот в службу судебных приставов берут большей частью из каких-нибудь канцелярий или контор по выбору. Вот, например, неделю назад в службу судебных приставов приняли Кузьму Малова. Вы, наверное, хорошо знаете этого человека?
        Услышав «весточку» про Кузьму, сидевшая с безучастным видом на диванчике Мадина встрепенулась, и это не укрылось от цепкого взгляда её дяди.
        — Да, мы знаем этого молодого человека,  — сказал Сибагат Ибрагимович, со скучающим видом посмотрев на Азата.  — Его родителей мы тоже хорошо знаем. Кузьма в отца пошёл… Огромного роста, силён невероятно, только умом не блещет.
        — Смех да и только,  — продолжил Мавлюдов, как только Халилов замолчал, наблюдая за раскрасневшейся от волнения племянницей.  — Через неделю присяга, а на него форму подобрать не могут! Самый большой размер на складе нашли и натянули на Малова. Представьте себе, он не мог ни вздохнуть, ни выдохнуть. Рукава кителя по локоть, брюки до колен… ну а сапог не смогли подобрать и вовсе… Он сказал, что есть свои, и он их будет носить.
        — Так как же он служить собирается?  — ухмыльнулся Сибагат Ибрагимович.  — В чём же он на службу ходить будет?
        — Да мерку с него сняли,  — ответил Азат охотно.  — В пошивочной мастерской форму смастерят. Зато какое приобретение для службы! Малов один пяток человек заменит, а зарплату за одного себя получать будет!
        Услышанное ошеломило Мадину. Она едва не лишилась дара речи. Девушка вспомнила последнее свидание с Кузьмой. После своего необузданного порыва он сник, а она даже не позволила ему сказать то, что он собирался…
        Вскоре Мавлюдов распрощался и покинул дом.
        — Пожалуй, я тоже спать пойду,  — взглянув на часы, сказал Халилов, позёвывая.  — И ты спать ложись, Мадина. Ночь Аллахом для сна даётся, так что…

* * *

        Нет, Кузьма не избавился от мук любви к Мадине. Ему казалось, что его бедное сердце испепелилось от страданий. Кузьма по-прежнему любил девушку до безумия, но понимал, что дальше так продолжаться не может. Время первой сумбурной наивной любви прошло. Теперь его мучила и угнетала любовь другая, настоящая, более глубокая и страстная. Ему хотелось близости с Мадиной, но…
        Когда родители говорили ему о пропасти между ним и девушкой, Кузьма не прислушивался к их словам — сердцу нельзя приказать не любить.
        Кузьма уже неделю не виделся с Мадиной, и на это у него были причины. Самой важной была болезнь отца. Старик заболел неожиданно и тяжело. А вторая причина — новое место службы. Кузьме приходилось подолгу задерживаться в суде, изучая все тонкости службы судебных приставов.
        Разобравшись в себе и со своими мыслями, Кузьма, как только больной отец заснул, собрался идти к девушке.
        — Сынок, ты куда?  — обеспокоенно спросила мать.
        — Прогуляться пойду,  — поморщился Кузьма, досадуя, что пришлось говорить неправду.  — Спать что-то не хочется, сон нагулять хочу.
        — Опять к Мадине собрался,  — вздохнула мать.  — Ну поймёшь ли ты когда-нибудь, что не пара она тебе, дитя неразумное?..
        К дому Мадины Кузьма шёл торопливым шагом, бодрое настроение не покидало его. У забора он остановился. Ему вдруг стало очень стыдно.
        — Ну, чего не заходишь?  — услышал он голос девушки.  — Или ты так, забором полюбоваться пришёл? Посмотреть, не стал ли он выше?
        Вздрогнув от неожиданности, Кузьма тут же устыдился своей нерешительности и в одно мгновение перемахнул высокий забор.
        Мадина пошла в сторону старой яблони. Кузьме ничего не оставалось, как последовать за ней.
        — Что, цвет с вишен уже опал?  — сожалея, заметил он.
        — Ещё бы,  — ответила, не оборачиваясь, девушка.  — Ты бы позже заглянул, и как раз бы ягодки поспели…
        — Не серчай, я был очень занят,  — нашёптывал Кузьма оправдания.  — У меня отец сильно приболел, и я…
        — А предупредить меня ты не мог?  — сказала с упрёком девушка, резко обернувшись.  — Я целую неделю места себе не находила, а ты…
        — Я тоже страдал, не видя тебя,  — вздохнул Кузьма.  — Но слишком много забот навалилось на плечи мои.
        — Глядя на твои плечи, этого не скажешь,  — дрогнувшим голосом упрекнула Мадина.  — А я склонна думать, что дело в другом… Признайся мне честно, ты разлюбил меня?
        — Я и в мыслях такого не держал никогда,  — выпалил Кузьма.  — Я только одну тебя любил и люблю, Мадина. И нет в целом мире для меня никого тебя дороже.
        — Может, ты так только говоришь, а на самом деле…
        Кузьма почувствовал в её словах скрытую грусть и решил действовать.
        — Я пришёл посоветоваться с тобой по очень важному делу. Я хочу тебе сказать…
        — Уж не о том ли, что переходишь служить судебным приставом?  — перебив его, подчеркнула свою осведомлённость Мадина.
        Кузьма стушевался.
        — Да, и об этом тоже,  — вздохнул он.  — Я хотел тебе сказать об этом ещё прошлый раз, но ты не захотела меня слушать.
        — Твоё непонятное поведение рассердило меня,  — строго заявила девушка.  — Ты был будто шайтаном одержим и очень испугал меня.
        И тут на Кузьму накатило — он даже не ожидал от себя такого.
        — Я больше не могу так жить, как живу,  — заговорил молодой человек взволнованно.  — Ты должна мне поверить, я говорю серьёзно. Я очень люблю тебя, Мадина! Никого и никогда я не любил так, как тебя. Но больше наши отношения так продолжаться не могут! Я схожу с ума, обнимая и целуя тебя, но мне хочется большего. Я хочу, чтобы ты стала моей женой, любимая! Я хочу ласкать тебя в постели, и тогда…  — он замолчал, не находя слов, опасаясь снова испугать девушку.
        Мадина смутилась, но спокойно ответила ему:
        — Я ждала этого разговора, Кузьма. Я понимаю тебя и твои желания, но… Давай сегодня не будем говорить об этом!
        — Нет-нет,  — занервничал он,  — я не могу больше молчать. Я день и ночь думаю только о тебе, и это отравляет мою жизнь. Я больше не могу жить так дальше, я…
        Мадина в задумчивости обняла ствол яблони и молчала, глядя на сияющую в небе луну. И было трудно понять, счастлива ли она после признаний Кузьмы или снова сердится на него.
        — Через неделю я буду присягать государству на новой должности,  — сказал он.  — А потом я пойду к твоему дяде разговаривать относительно сватовства. Как ты отнесёшься к этому?
        — Ты попусту потратишь время,  — погрустнела девушка.  — Я не знаю, как всё будет выглядеть, но сердцем чую, что дядя непременно откажет тебе.
        — Даже если откажет, я готов к этому,  — сказал Кузьма, с трудом сдерживая вдруг пробудившуюся внутри ярость.  — По крайней мере, я буду знать, что посылать в ваш дом сватов бессмысленно. Тогда я начну ломать голову над тем, как…
        Он замолчал, не закончив фразы, чтобы не огорчить девушку, которая стояла перед ним, едва сдерживая слёзы.

* * *

        Незадолго до полуночи Сибагат Ибрагимович захлопнул Коран, положил его на столик и задумался. Он читал суры священной книги несколько часов подряд, и теперь голова его была наполнена впечатлениями от прочитанного. Тихо скрипнула входная дверь. Сибагат Ибрагимович взглянул на часы и недоумённо вскинул брови. «Уже полночь!  — подумал он.  — Ну и зачитался я сегодня… Кстати, а почему скрипнула дверь? Это служанка не закрыла её на ночь? А может, воры заглянули в мой дом с целью поживиться?»
        Взяв лампу, он медленно двинулся к выходу из дома, попутно прислушиваясь к шороху своих шагов. Осмотрев террасу, он спустился по ступенькам и замер. Со стороны сада слышались голоса. Сибагат Ибрагимович погасил лампу и, крадучись, пошёл к калитке.
        — Нет-нет! Я не могу молчать! Я день и ночь думаю только о тебе, и это отравляет мою жизнь…  — прислушавшись, Халилов узнал голос Кузьмы Малова.  — Я больше не могу жить так дальше, я…
        Сибагат Ибрагимович сразу понял, кому адресованы признания молодого человека.
        — Через неделю я буду присягать государству на новой должности,  — снова заговорил Малов.  — А потом я пойду к твоему дяде разговаривать относительно сватовства.
        «Вот, значит, как?  — удивился Сибагат Ибрагимович.  — Видимо, у них давно уже всё не так просто. Пора вмешаться в их дружбу и положить конец встречам, пока всё не зашло ещё дальше…»
        — И только попусту потратишь время,  — услышал он ответ племянницы.  — Я не знаю, как всё будет, но сердцем чую, что дядя откажет тебе!
        «Правильно чует твоё сердечко, девочка,  — подумал с усмешкой Халилов.  — Я никогда не отдам тебя замуж ни за кого, и тем более за этого огроменного балбеса…»
        — Даже если откажет, я готов к этому,  — заговорил Кузьма.  — По крайней мере я буду знать, что посылать в ваш дом сватов бессмысленно, и… Тогда я начну ломать голову над тем, как…
        «Ломай не ломай свою дурную башку, но по-твоему не будет,  — зло подумал Сибагат Ибрагимович.  — Никогда бы не подумал, что Мадина способна ночами бегать на свидания к этому обормоту. Теперь ясно, почему она всегда спит до полудня и…»
        Молодые люди признавались друг другу в любви, будучи уверенными, что их никто не слышит. Халилов нервно тёр кисти рук и чувствовал, как неприятная дрожь охватывает всё тело. Окончательно разозлившись, он открыл калитку, намереваясь войти в сад и положить конец любовной идиллии, но, передумав, остановился.
        — Иди спать, Кузьма, уже скоро утро,  — сказала Мадина, и Сибагат Ибрагимович насторожился.
        — Рад бы идти, да не могу уйти от тебя,  — ответил Малов.  — Каждый раз, когда я возвращаюсь домой, как будто оставляю в вашем саду частичку себя.
        — И всё же нам пора расстаться,  — сказала Мадина.  — Мне очень жаль, но время наше вышло.
        «Быстренько прощайтесь, голубчики, больше вам не увидеться»,  — озлобленно подумал Сибагат Ибрагимович, и ненависть, страшная, порывистая, оттолкнула его от калитки. Поднимаясь по ступенькам на террасу, Халилов нервно потирал кисти рук. Он был возбуждён, глаза сверкали, но он держал в узде бушующие внутри чувства.
        — Нет, не быть по-вашему,  — прошептал он зловеще, укладываясь в кровать.  — Никогда не быть по-вашему, голубчики! Я не для того выращивал Мадину, чтобы…
        И вдруг его будто озарило. Злоба в груди угасла, а на смену ей пришли злорадство и… Сибагат Ибрагимович закрыл глаза и погрузился в сладкий сон с улыбкой на губах, как счастливейший из людей, очень довольный собой и своей безоблачной жизнью.

        6

        Церемония приведения вновь поступивших на службу судебных приставов к присяге была назначена на пятницу в здании Общественного собрания. Большой зал был уже переполнен гостями, а приглашённые всё подходили и подходили. Офицеры в мундирах, бряцанье шпор и сабель. Следом за ними чиновники во фраках. Тут же молодые кавалеры с дамами…
        В последний момент к двери подбежал опоздавший, но дворецкий преградил ему путь.
        — Моя фамилия Мавлюдов, я приглашён на церемонию,  — запротестовал Азат, пытаясь войти в зал.
        — Не могу… Не положено,  — отвечал дворецкий с непроницаемым лицом.
        — Но церемония только начинается!  — настаивал Мавлюдов.
        — Вот потому и не положено, что церемония уже начинается,  — глядя на часы, возражал дворецкий.
        — Я чиновник судебной канцелярии!  — возмутился Азат.  — Я…
        — Всё одно не велено,  — спокойно отозвался дворецкий, давая понять, что разговор окончен.
        К двери подошёл ещё один господин, кивнул дворецкому и пожал руку Мавлюдову.
        — А ты чего не в зале, Азат?  — спросил он с едкой усмешкой.
        — Этот же вопрос можно адресовать тебе, господин Бурматов,  — ответил Мавлюдов и кивнул на дворецкого.  — А я вот припоздал, понимаешь ли, чуть-чуть и теперь меня не пускают.
        Бурматов перевёл взгляд на дворецкого и укоризненно покачал головой:
        — Чего же это ты, милейший Игнат?
        — Не велено пускать опоздавших,  — пожимая плечами, ответил тот.
        — А отсюда за церемонией понаблюдать позволишь?  — поинтересовался Мавлюдов.
        Дворецкий пожал плечами и посторонился. Бурматов и Мавлюдов заглянули в зал: батюшка как раз приводил к присяге судебных приставов, стоявших перед ним в ряд.
        — Ого, какой один в строю здоровенный!  — удивился Бурматов.  — На целую голову выше всех остальных!
        — Это Кузьма Малов,  — усмехнулся Мавлюдов.  — Каланча, а не человек. Сам видел, как он своими ручищами подковы разгибает.
        Из зала послышался зачитываемый текст присяги.
        — Сколько живу, часто слышу о судебных приставах, а вот чем они занимаются, так и не удосужился поинтересоваться,  — пробубнил задумчиво Бурматов.
        — У них обязанностей — непочатый край,  — глядя в зал, сказал Мавлюдов.
        — Суд охраняют?  — хмыкнул Бурматов.
        — Это только одна из многих. Они ещё разыскивают должников, их имущество, на которое накладывают арест. И ещё они занимаются поисками преступников и их доставкой в суд для дальнейшего разбирательства.
        Из зала послышались аплодисменты.
        — А что им только что вручили?  — недоумённо вскинул брови Бурматов.  — Чему так рады господа судебные приставы?
        — Им выдали свидетельства о вступлении в должность с указанием местности, назначенной для жительства,  — ответил Мавлюдов, меняясь в лице.  — А ещё им выдали особые знаки и особые печати…
        — Что это с тобой, Азат?  — заметив перемену в настроении собеседника, поинтересовался Бурматов.  — Ты как будто самого шайтана увидел.
        Он проследил за взглядом Мавлюдова.
        — А что, красивая девушка,  — сказал он одобрительно.  — Как её зовут?
        — О ком это ты?
        — О той черноволосой красавице, которая стоит рядом с Сибагатом Халиловым,  — с усмешкой ответил Бурматов.
        — Это его племянница Мадина,  — нехотя пояснил Мавлюдов.
        — А чего ты пялишься на неё?  — поинтересовался Бурматов с издёвкой.  — Уж не влюбился ли?
        — Нет, мы с девушкой просто друзья.
        — А она так смотрит на того огромного пристава, что оторваться не может,  — поддел Бурматов.
        — Это тебе только кажется,  — прошипел Мавлюдов, начиная злиться.  — Девушка первый раз на церемонии и поэтому полна восторженных эмоций.
        — Ты должен быть с ней рядом?  — ухмыльнулся Бурматов.  — Признайся, Азат!
        — Не с ней, а с её почтенным дядей,  — уточнил, хмурясь, Мавлюдов.
        — У вас с ним тёплые отношения?  — сыпал вопросами, как заведённый, Бурматов.
        — Мы очень дальние родственники,  — солгал Мавлюдов, краснея.  — А у татар даже такое родство всячески приветствуется и поддерживается.
        Из зала снова послышались аплодисменты.
        — Вот и закончилась церемония, господа,  — объявил дворецкий, отворяя двери.  — Сейчас начнётся бал. Прошу отойти от двери, чтобы не мешать выходящим.
        Среди гостей церемонии в холл вышли купец Халилов, его племянница и только что принявший присягу теперь уже судебный пристав Кузьма Малов. У всех счастливые лица. Увидев Мавлюдова, Сибагат Ибрагимович поманил его пальцем, а Малов и девушка отошли в сторону, к большому окну.
        — Ты опоздал на церемонию, Азат,  — укоризненно покачал головой Халилов.  — Обещал быть вовремя, а сам?
        — Дела задержали, уважаемый Сибагат Ибрагимович,  — ответил Мавлюдов, уводя взгляд в сторону.
        — Надеюсь, они были стоящими?  — едко поинтересовался Халилов.
        — Разумеется,  — ответил Мавлюдов, краснея.  — Обоз с товаром уже вышел из Уфы и скоро будет в нашем городе.
        — Тот товар, который ты мне так нахваливал и в который я вложил огромные деньги, давно уже должен лежать на прилавках моих магазинов и лавок, а не тащиться в обозе по тайге. Если до Уфы его везли тайно, контрабандно, то обратно вполне можно было перевезти легально и на поезде. Твоё же опоздание сегодня я связывал именно со встречей поезда или обоза.
        — Придётся ещё дня два-три потерпеть, уважаемый Сибагат Ибрагимович,  — вздохнул Мавлюдов, побледнев.  — Кони только под седлом скачут быстро, а в обозе, впряжённые в телеги, плетутся, как черепахи.
        — Ты можешь и подождать, тебе спешить некуда!  — возразил Халилов резко.  — Ну а для меня, моего состояния и моей репутации каждая минута на вес золота. Ты убедил меня вложить в этот товар весь свой капитал. Мало того, я занял огромную сумму под проценты. Сейчас мои друзья начинают превращаться в моих врагов. Завтра утром они собираются подавать на меня иски в суд! Это говорит тебе о чём-нибудь, Азат?
        — Я сожалею, что так получилось, уважаемый Сибагат Ибрагимович,  — опуская голову, сказал Мавлюдов.  — Не по моей вине эта вынужденная досадная задержка.
        Халилов кивнул проходящему мимо господину, после чего снова обратился к собеседнику:
        — Я доверился тебе, Азат, а ты меня подвёл. Моя репутация страдает. Те убытки, которые понесу, я буду вынужден взыскать из твоей доли.
        — Хорошо, я согласен возместить вам убытки,  — помрачнел Мавлюдов.  — Но требую гарантий относительно нашего уговора.
        — Ты осмеливаешься спрашивать о моей племяннице?  — усмехнулся Халилов.
        — Вы обещали отдать её за меня,  — оживился Мавлюдов.  — Я сплю и вижу Мадину своей женой!
        — Раз обещал, значит, ты её получишь,  — подтвердил обещание Сибагат Ибрагимович.  — Но к этому разговору мы вернёмся тогда, когда товар в целости и сохранности прибудет в город.
        — Принимается,  — расцвело в улыбке лицо Азата.  — Вот только…
        — Чего замолчал? Договаривай!  — нахмурил лоб Халилов.
        — Мне неприятно видеть вашу племянницу рядом с этим громилой приставом,  — уводя взгляд в сторону, заявил Мавлюдов.  — Что-то мне подсказывает, что между ними есть отношения.
        — Она мусульманка, а он христианин, не забывай об этом,  — хмыкнул Сибагат Ибрагимович.  — Я никогда не отдам племянницу за русского остолопа, так и знай!
        — А если он ради Мадины примет ислам?  — едко поинтересовался Азат, но Халилов был категоричен.
        — Это не изменит моего решения,  — сказал он.  — Малов беден, а такие родственники нам не нужны, так что больше не будем говорить об этом.
        Увидев знакомого купца, Халилов помахал тому рукой и отошёл, оставив Мавлюдова одного в растерянности и волнении.

* * *

        Кузьма Малов и Мадина Исмагилова расположились в холле у окна. Молодой человек счастливо улыбался, а девушка весело и звонко смеялась.
        — Ой, как это интересно!  — воскликнула она, выслушав Малова.  — Ты никогда не рассказывал мне о своей жизни так подробно.
        — Я никогда и никому о себе так много не рассказывал,  — признался, улыбаясь, Кузьма.  — Теперь ты знаешь, что мои родители хоть и не бедные, но люди далеко не богатые. Вот и получается, что эта должность для меня как подарок небес!
        — А почему ты не в форме, как другие?  — полюбопытствовала девушка, игриво стреляя глазками в сторону Кузьмы.
        — Размера моего на складе не нашлось,  — вздохнув, ответил он застенчиво.  — В мастерской заказали, а пошить к сегодняшнему дню не успели. Но, несмотря ни на что, я счастлив вдвойне! Присягу принял — и ты со мною рядом.
        — И я этому рада,  — хохотнула Мадина, поведя плечами.  — А могло случиться и так, что меня бы здесь не было. Дядю кто-то пригласил на церемонию, а он меня с собою взял. Обычно он так не поступает. Говорит, что мусульманская женщина должна видеть только дом и хранить семейный очаг. А сегодня… Я даже не могу объяснить его поступок!
        — Не надо ничего объяснять,  — снова вздохнул Кузьма.  — В этот торжественный для меня день ты рядом и мы оба счастливы! Я рад, что на твоего дядю снизошла какая-то благодать, и он взял тебя на церемонию присяги!
        — А мне этого мало,  — капризно надула губки девушка.  — Я хочу тебя видеть рядом всегда!
        — Через неделю форму новую получу, а ещё через неделю приду тебя сватать,  — сказал Кузьма взволнованно.  — Я больше не могу жить без тебя, любимая моя. Только и думаю о том, чтобы тебя женою своей видеть!
        Выслушав его, Мадина вдруг погрустнела.
        — Знаешь, а я боюсь этого дня,  — сказала она.  — Мой дядя человек очень добрый и любит меня. Но замуж за иноверца… Он не отдаст меня за тебя, Кузьма, и не надейся.
        — Но почему ты уверовала в это, любимая?  — спросил он испуганно.  — У вас что, уже состоялся разговор с дядей о моих замыслах?
        — Нет, мы не говорили с ним об этом,  — сказала она, качая головой.  — Он очень религиозен, всегда посещает мечеть и соблюдает посты. К иноверцам он относится терпимо и пренебрежительно, но… Он ни за что на свете не согласится выдать меня за христианина!
        — Я всё сделаю, что он велит,  — прошептал Кузьма возбуждённо.  — Я горы сверну ради счастья нашего, пойду, упаду ему в ноги и…
        — Что, и даже от веры своей отречёшься?  — скептически усмехнулась Мадина.
        — Ты считаешь, что он и это может от меня потребовать?  — спросил ошеломлённо Кузьма.
        — Мой дядя хитёр и мудр,  — ответила девушка, пожимая плечами.  — Никогда невозможно узнать, что у него в голове.
        — Тогда почему он не запрещает нам встречаться?
        — Я часто задумываюсь над этим, но ответа не нахожу. Может быть, потому, что мы жили когда-то по соседству? Твой отец работал приказчиком у моего отца, а мы с тобой росли вместе.
        Малов задумался.
        — Тогда твой дядя был беден и едва сводил концы с концами, работая сапожником на базаре,  — заговорил он после короткого раздумья.  — Я даже помню его согнутую просящую фигуру, когда он приходил в ваш дом просить в долг денег.
        Выслушав его, Мадина вздохнула.
        — А теперь он богат и не любит вспоминать то время,  — сказала она.  — Особенно дядя сердится, если вдруг кто-то при нём вспоминает про страшный пожар, в котором погибли мои родители.
        — Я тоже очень хорошо помню, как горел ваш большой дом,  — нахмурился от страшных воспоминаний Кузьма.  — Пожар случился ночью. Сбежались все соседи, но ничего спасти было невозможно.
        — Если бы дядя не ночевал тогда у нас во дворе, то и я сгорела бы вместе с родителями,  — с дрожью в голосе продолжила девушка.  — Он спас меня и вырастил как дочь, за что я ему обязана и благодарна!
        — А ещё он сказочно разбогател после смерти твоих родителей,  — скептически подметил Кузьма.  — А отца моего уволил…
        — Любимый мой, не думай плохо о дяде Сибагате и не говори так о нём,  — поджала обиженно губки Мадина.  — Он всегда заботился обо мне. Дядя любит меня и ни в чём мне не отказывает.
        На этом разговор пришлось закончить. Из зала вышел Сибагат Ибрагимович и поманил рукой племянницу. Девушка тут же поспешила к нему, оставив Кузьму наедине с самим собой и с его мрачными мыслями.

* * *

        Оркестр заиграл вальс, и бал начался. Из холла все потянулись в зал, а Мавлюдов и Бурматов остались сидеть за столиком у буфетной стойки. Азат нервничал, слушая Бурматова, а тот весело сыпал шуточками вперемежку с «солёными» анекдотами. Нервозность собеседника забавляла его.
        — Ты слышал всё, что они говорили?  — спросил Мавлюдов, кусая нижнюю губу.
        — Если не всё, то почти всё,  — ответил Бурматов с едкой усмешкой.
        — И что, он признавался ей в любви?
        — Этого я не слышал, но что называл своей любимой — это точно. Он сказал, что через неделю форму получит, а ещё через неделю сватать её пойдёт. А ты чего так в лице переменился, Азат? Сам же говорил, что вы с девушкой просто друзья.
        — Так оно и есть,  — огрызнулся Мавлюдов.  — Просто мне её судьба далеко не безразлична. Мадина — мусульманка и должна выйти замуж только за мусульманина.
        — За такого, как ты, разумеется?  — усмехнулся Бурматов.
        — А чем я плох?  — разозлился Азат, с ненавистью глядя на собеседника.
        Бурматов, смакуя каждое слово, сказал:
        — Ты хорош, даже очень, но в сравнении с судебным приставом Маловым ты и ростом, и здоровьем проигрываешь!
        — Зато я кошельком в выигрыше и верой мусульманской!  — с вызовом воскликнул Мавлюдов.  — Для старика Халилова мои аргументы во много раз весомее, чем рост и дырявые карманы Кузьмы Малова.
        — Именно об этом ты разговаривал сейчас с дядей Мадины?  — заинтересовался Бурматов.
        — Нет, мы говорили о другом,  — ответил Азат, раздражаясь ещё больше.  — А тебя почему всё интересует? Ты и за Мадиной подслушивал, и за нами приглядывал?
        Прежде чем ответить, Бурматов медленно допил остатки вина:
        — Я рос любопытным и любознательным ребёнком и не нахожу в этом ничего плохого. А разговор девушки и её кавалера я подслушивать не собирался. Так вышло, что они ворковали друг с другом, как голубки, рядом со мной. Они были так увлечены и беспечны, что не замечали ничего вокруг.
        — Кстати, а ты чего здесь вообще ошиваешься, господин Бурматов?  — вдруг оживился Мавлюдов.  — Здесь нет карточных столов и вообще здесь не игорное заведение, а приличное место!
        — Вопрос, конечно, запоздалый, но я на него отвечу,  — улыбнулся тот.  — Шёл мимо и заглянул сюда так, из любопытства. Устраивает?
        — Судя по тому, как ты не в меру любопытен, поверить можно,  — скривил в усмешке свои тонкие губы Азат.  — Но я склонен полагать, что ты явился, чтобы перезанять у кого-нибудь денег?
        Бурматов заёрзал на стуле и, потупясь, сказал:
        — Да, не спорю, я испытываю некоторые денежные трудности, но зашёл сюда не в поисках того, кто согласился бы дать мне взаймы.
        — Не скромничай, Митрофан, ты уже год, как разорён,  — позлорадствовал Мавлюдов.  — Ты проиграл и промотал немалое состояние, оставленное отцом. А сейчас тебе не на что жить, и об этом знает весь город.
        — Да, я на мели,  — согласился, вздыхая и озабоченно хмуря лоб, Бурматов.  — Но разорение пошло мне на пользу. На тяготы жизни я научился не роптать, а использовать их себе во благо. Вот, например, я обнаружил в себе способности к сыску и намерен использовать вдруг открывшийся талант не только для заработка, но и для удовлетворения души. Суетная жизнь мне интересна.
        — Уж не собираешься ли ты предложить мне свои услуги?  — рассмеялся Азат.
        — А почему бы и нет?  — пожал плечами Бурматов, с хитрецой глядя на собеседника.  — Если у тебя есть надобность в моих способностях и услугах, то вопрос встанет только о размере вознаграждения.
        — Ну уж нет, к счастью, в твоих услугах я не нуждаюсь,  — «разочаровал» его Мавлюдов.  — Скажу больше, сударь, ты мне противен, и я не желаю больше с тобой разговаривать.
        — Хозяин — барин,  — Бурматов развёл руками, расплатился с подошедшим официантом, раскланялся и ушёл в зал, где гремела музыка оркестра и слышался гул веселившихся горожан.
        Мавлюдов проводил его презрительным взглядом, тоже расплатился с официантом и пошёл к выходу, что-то бормоча себе под нос…

        7

        При входе в кабак в нос Сибагата Ибрагимовича сразу же ударило запахом чеснока и лука. В зале пахло чем-то жареным — не то рыбой, не то мясом. Все столики были заняты посетителями.
        Халилов прошёл в свою комнатку, но не успел сесть за стол, как перед ним вдруг вырос управляющий Назар Кругляков.
        — Здравствуйте, Сибагат Ибрагимович!  — поприветствовал он хозяина радостным восклицанием.  — Вы как, один собираетесь пообедать или…
        — Веди его,  — сказал Халилов, хмуря лоб.  — Но… сначала скажи мне, чем «знаменит» гость, который привлёк твоё бдительное внимание?
        — А может быть, вас порадовать известием об обозе с мехами?  — льстиво хихикнул Кругляков.  — Так вот, всё в ажуре! Меха теперь наши и…
        — Достаточно, расскажешь обо всём попозже,  — улыбнулся Халилов по-настоящему радостной вести.  — Сейчас ближе к делу… Расскажи мне о том, ради кого я сюда пришёл.
        — С виду это совершенно обычный человек,  — заговорил управляющий, почесав подбородок.  — Но он не так уж и прост, как кажется.
        — Чем он заинтриговал тебя?  — взглянул на него недоумённо Халилов.
        — Этот человек, когда вошёл в кабак, сразу повёл себя как-то странно,  — продолжил, заговорчески понизив голос, Кругляков.  — Он не сел за стол, не сделал заказа, а отозвал меня в сторону и… Он предложил мне купить вот это…
        Управляющий достал из внутреннего кармана жилетки золотой самородок величиной с голубиное яйцо и продемонстрировал его хозяину. Глаза Халилова блеснули алчным огоньком:
        — И сколько он запросил за него?
        — Он запросил за него всего лишь пятьсот рублей,  — ответил Кругляков, плотоядно улыбаясь.  — Но уступил за двести пятьдесят. Сказал, что очень нужны деньги.
        — И какие у тебя мысли на этот счёт?  — поинтересовался Сибагат Ибрагимович, забирая самородок.
        — Мысли у меня самые радужные,  — ещё шире улыбнулся управляющий.  — Первая — этот «красавчик» не в ладах с законом, а вторая — самородок у него в единственном экземпляре!
        — То есть?  — не понял Халилов, убирая самородок в карман и доставая из другого набитый деньгами кошелёк.  — Ты хочешь сказать, что больше золота при нём нету?
        — Склонен полагать, что это именно так… Он не производит впечатления удачливого золотоискателя.
        — Так сколько ты отдал тому «набобу» за самородок?  — поинтересовался Сибагат Ибрагимович, раскрывая кошелёк.  — Двести пятьдесят рублей или брешешь?
        — Двести пятьдесят,  — чуть не плача, ответил Кругляков, с сожалением глядя на карман пиджака хозяина, в который тот положил его самородок.
        — Вот тебе триста,  — подмигнул ему Халилов, отсчитывая купюры.  — А теперь ступай и приведи его ко мне. Меня прямо-таки распирает от желания с ним побеседовать.
        Взяв деньги, повеселевший управляющий ужом выскользнул из комнаты. Не успел Халилов собраться с мыслями и обдумать свои следующие шаги, как Кругляков вернулся обратно с растерянной улыбкой на лице.
        — Что-то ты на себя не похож, Назар?  — насторожился Сибагат Ибрагимович, глядя на его лицо и обратив внимание на его улыбку, вдруг сделавшуюся натянутой и глупой.  — Что-то случилось в зале в твоё отсутствие?
        — Да нет, в кабаке всё хорошо,  — ответил управляющий, присаживаясь за столик напротив хозяина.  — Только вот «богач» наш успел поднабраться до чёртиков и уснуть за столом.
        — Тогда радуйся, а не делай свою морду похоронной,  — усмехнулся Халилов.  — Тебе хлопот меньше, так ведь?
        — Так-то оно так,  — кивнул, соглашаясь, Кругляков.  — Этого пропойцу мы уложим спать и утром опохмелим. Только вот…
        — Что еще?  — прикрикнул на него Сибагат Ибрагимович, недовольно хмуря брови.
        — Вот…  — управляющий достал из кармана жилетки вчетверо сложенный лист бумаги и протянул его хозяину.
        У Халилова глаза полезли на лоб.
        — Что это?  — спросил он.  — Из его кармана выудил?
        — Да нет,  — нахмурился, багровея, Кругляков.  — Карманы его одежды я позже осмотрю. А вот телеграмма… Я прочитал её и ничего не понял.
        — Какая телеграмма?  — забеспокоился Сибагат Ибрагимович.  — Когда тебе её принесли?
        — Только что,  — ответил управляющий, бледнея.  — У меня никогда в Уфе не было родственников, а тут…
        — Давай сюда!
        Халилов выхватил телеграмму, не читая, сунул её в карман и засобирался уходить.
        — Ты, Назар, жди меня утром,  — сказал он на прощание, обернувшись от двери.  — Делай что хочешь, но бродягу до моего прихода в кабаке придержи.
        — А может, его перепохмелить?  — предложил управляющий.
        — Лучше накорми, а выпить дай немножко. Может быть, мне поговорить с ним понадобится, а с пьяной мордой любой разговор — пустая трата времени.
        — Это точно,  — вздохнул Кругляков, хмуро глядя на закрывшуюся за ушедшим хозяином дверь.  — Если человек лыка не вяжет, то его голова пуста, как ржавая бочка…

* * *

        Сибагат Ибрагимович не спал всю ночь. Он несколько раз перечитал отпечатанный на узких полосках текст и никак не мог отделаться от тревожного чувства, поселившегося в нём: «Я тяжело болен. Приезжай, иначе живым больше меня не увидишь!»
        Телеграмма была адресована ему, хотя пришла на имя Назара Круглякова. Сибагат Ибрагимович знал, кто её прислал. Текст на самом деле означал сигнал тревоги, предупреждавший об опасности.
        К утру он уже знал, что нужно делать. «Пора завязывать со всем, наигрался, старый,  — напряжённо думал Халилов, спешно собираясь в дорогу.  — Время сейчас трудное, революционеры шалят и… Когда их начнут вычёсывать, как вшей, из тела государства, то можно будет с ними заодно угодить под одну гребёнку…»
        В семь часов утра купец был готов к отъезду. Посмотревшись в зеркало, он озабоченно хмыкнул, затем подошёл к двери спальни племянницы и постучал. «Пора положить конец её свиданиям с Кузьмой,  — подумал Сибагат Ибрагимович.  — Совсем запудрил мозги девке, гадёныш. Как только вернусь, отважу его от нашего дома. Пусть знает своё место, «господин судебный пристав»…»
        Взяв в руки дорожный баул, он вышел на улицу, где его ожидал слуга и готовая к отъезду коляска.
        — Куда поедем, Сибагат Ибрагимович?  — поинтересовался слуга, беря в руки вожжи.
        — Сначала в кабак на базар,  — сказал он задумчиво.  — А потом отвезёшь меня на вокзал, если не передумаю.
        — Вы куда-то уезжаете, Сибагат Ибрагимович?  — полюбопытствовал слуга.
        — К родственникам еду,  — не слишком охотно ответил Халилов.  — Вы тут в моё отсутствие за домом приглядывайте и… за Мадиной тоже.
        — А она сердиться не будет?  — испуганно спросил слуга.
        — Если она рассердится, то это полбеды,  — предупредил Халилов.  — А вот если я рассержусь…
        — Нет, не надо,  — оживился слуга и дёрнул за вожжи.  — Уж лучше хозяину угодить, чем…
        Он не договорил, щёлкнул кнутом и лихо присвистнул, подгоняя лошадь.
        Слуга быстро доставил хозяина к кабаку и услужливо помог ему сойти из коляски.
        — Ты вот что,  — прежде чем войти в кабак, обратился к нему Сибагат Ибрагимович.  — Моя племянница ночами в сад ходить повадилась на свидания. К ней через забор мерзавец какой-то в гости захаживает.
        — Так что с ним делать прикажете?  — заинтересовался слуга.  — Бока наломать или снести башку сразу?
        — Для начала бока обломайте,  — ухмыльнулся Халилов.  — Но только тогда, когда Мадина с ним распрощается и вернётся домой.
        — Понятно, ублажим стервеца!  — с готовностью кивнул слуга.  — А может…
        — На первый раз достаточно будет,  — перебил его Сибагат Ибрагимович нетерпеливо.  — А теперь сиди здесь и жди меня. Когда выйду, скажу, куда поедем…
        Он махнул рукой, развернулся и вошёл в «питейное заведение».

* * *

        Управляющий встретил его с хмурым лицом.
        — Что, опять чего-то стряслось?  — спросил Сибагат Ибрагимович.
        — Да постоялец мой сбёг, паскуда…  — развёл руками Кругляков.
        — Как же ты его проворонил, чучело огородное?  — разозлился Халилов.
        — Ну…  — пожал плечами управляющий, давая понять, что ему сказать нечего.
        — Такого барашка упустил…  — сердито пробубнил Сибагат Ибрагимович.  — Куда он может податься в нашем городке? А если он ещё и с золотом?
        — С золотом?  — приунывший было Назар позволил себе улыбнуться.  — Да не было при нём никакого золота, хозяин! Пока он дрыхнул во хмелю, я всю его одёжку пальцами перебрал, каждый шов прощупал.
        — И что, ничего не нашёл?  — глянул на него подозрительно Сибагат Ибрагимович.
        — Золота не нашёл, только деньги, которые я ему за самородок заплатил.
        — И всё? Больше ничего?  — не поверил ему Халилов.
        — Ну почему же,  — улыбнулся управляющий и перешёл на шёпот: — Я нашёл в его одежонке несколько листовок крамольного характера.
        — Вот как?  — удивился Сибагат Ибрагимович.  — И для чего они ему?
        — Сам спросить хотел, да только сбёг он,  — вздохнул Кругляков.  — Ужом из кабака выскользнул, подлюга…
        — И куда же он всё-таки мог податься?  — задумался Халилов.  — Если учесть, что он не местный и чего-то боится, то…
        — У него одна дорога — на вокзал!  — воскликнул управляющий.  — Я сейчас возьму пару человек и…
        — Нет, не надо,  — остудил его пыл Сибагат Ибрагимович.  — Пусть себе едет, зачем нам лишняя морока.
        — Но-о-о у него может быть золото?  — опешил Кругляков.
        — Едва ли,  — усомнился Халилов.  — Всё, что у него было, вот этот жалкий самородок. Если на золотоискателя он не похож, значит, спёр где-то эту вещицу. А самородок он тебе продал… Уступил за бесценок, понял?
        — Но-о-о… Остальное он мог спрятать, прежде чем прийти в кабак.
        — Нет, он пуст, как бубен шамана,  — уверенно возразил Сибагат Ибрагимович.  — Если он носится с крамольными листовками, значит революционер! Плюс ко всему, наверное, из ссыльных. Теперь он сбежал с поселения и пытается вернуться куда-нибудь в Москву или Петербург. И потом, революционеры помешаны на своих чёртовых идеях о свержении царизма и далеки от золотодобычи! Ну? Ясно тебе, пень стоеросовый?
        — Не совсем…  — нахмурился управляющий, который, видимо, считал иначе.  — А может, стоит его проверить?
        — Где? В поезде?
        — А что? Дело знакомое. Прижмём где-нибудь в тамбуре, придавим и…
        — Сидите все смирно и не высовывайтесь,  — рыкнул на него угрюмо Халилов.  — Поведение этого жучары меня настораживает… На душе тоже кошки скребут. Гарантий нет, что этот прощелыга — Федот, да не тот! На революционера он тоже не похож, а вот на сыскаря… Жаль, что не видел я его и не беседовал с ним… Я бы его «принадлежность» по его подлючей морде определил.
        Они молчали несколько минут, думая каждый о своём. Первым нарушил молчание Назар Кругляков.
        — Вы куда-то собрались, Сибагат Ибрагимович?
        — К родственникам в Казань съездить надо,  — привычно солгал, не задумываясь, Халилов.  — К тебе вот заглянул, чтобы сказать — никакой самодеятельности. Никаких дел до моего возвращения.
        — Как велите, Сибагат Ибрагимович,  — напрягся управляющий.  — А если что стоящее за время вашего отсутствия подвернётся?
        — Никаких дел!  — грозно глянул на него Халилов.  — Если тот, кто продал тебе самородок, сыскарь, то… Делай выводы, Назар. Он, может быть, не просто так мелькнул в нашем тихом городке.
        Отдав ещё несколько распоряжений, купец приказал отвезти его на вокзал. Покупая в кассе билет, он увидел того самого «набоба», который продал управляющему золотой самородок. Сибагат Ибрагимович узнал его сразу, хотя видеть никогда раньше не приходилось. Кругляков описал очень хорошо.
        «Нет, и на сыщика ты не похож, братец,  — подумал, разглядывая, Халилов.  — А вот на беглеца от кредиторов, пожалуй…»

* * *

        Окутываемый дымом, струёй бьющим из трубы, и клубами пара, паровоз медленно отползал от вокзала, таща за собой несколько пассажирских вагонов. Вскоре он прибавил ходу, и за окнами стремительно понеслись деревья, телеграфные столбы и горы.
        Сибагат Ибрагимович сидел в купе вагона в глубоком раздумье. Мысли в голове проносились с сумасшедшей скоростью одна за другой. Ему повезло: в купе, кроме него, больше никого не было.
        Но ехать одному в купе ему оставалось недолго. Хотя поезд и считался скоростным экспрессом, Халилову предстояло пересечь на нём всю Сибирь, чтобы достичь конечной цели своей поездки — города Уфы. Не одни сутки предстояло ему провести в купе вагона, и Сибагат Ибрагимович был готов к этому нешуточному переезду.
        Тревожный текст телеграммы заставил купца собраться в дорогу. Он частенько посылал в Уфу гонца на разведку, чтобы держать всё под контролем, но на этот раз был вынужден ехать сам, чтобы разобраться в том, что там происходит. Любой сбой отлично отлаженного механизма мог быть чреват непоправимыми последствиями и послужить краху всему, на что потрачены долгие годы жизни. А этого Сибагат Ибрагимович допустить не мог…
        Промаявшись в одиночестве и в плену тягостных раздумий до полудня, Халилов решил сходить пообедать в вагон-ресторан.
        В ресторане Сибагата Ибрагимовича усадили за столик в середине, спиной к перегородке, разделяющей вагон на две части. Ему и на этот раз повезло. За столиком больше никого не было, хотя ресторан был полон посетителей. Изучив меню, он заказал себе скромный обед, и пока официант готовил на кухне его заказ, развернул лежавшую на столике газету.
        Он не успел прочитать и строчки, как прозвучавший сзади, из-за перегородки, голос привлёк его внимание.
        — Ну и… что полезного тебе дала поездка в этот городок? И стоило ехать за столько вёрст киселя хлебать?
        — Плохой результат — тоже результат,  — ответил голос, принадлежавший другому мужчине, и Сибагат Ибрагимович замер, боясь пропустить хоть слово. Какая-то смутная догадка, мелькнувшая в голове, подсказала ему, что к разговору за перегородкой стоит прислушаться.
        — А каков он, «плохой результат», если не секрет?  — полюбопытствовал первый собеседник.
        — Я понял схему, по которой работают разбойники,  — ответил ему второй.  — Мне ещё хотелось бы поработать в Верхнеудинске, но я сделал неверный шаг и засветился. Теперь вся надежда на тебя, господин ротмистр! Теперь уже ясно, что…
        Официант принёс обед и на мгновение отвлёк внимание Халилова в самый интересный момент. Досадуя, что часть разговора осталась неуслышанной, он снова превратился в слух.
        — А для чего ты продал управляющему в кабаке самородок?  — поинтересовался первый собеседник.
        Второй что-то ему ответил, но так тихо, что Сибагат Ибрагимович не расслышал его слов. Едва не сломав от досады вилку, он тут же взял себя в руки и замер в ожидании.
        — Хитрый ход,  — одобрил первый.  — А он увенчался успехом, как считаешь?
        — Во всяком случае, я на это надеюсь,  — усмехнулся второй.  — Если всё получится, то этот самородок будет убийственной уликой во время следствия и суда.
        — Послушай, а как вы на них вышли?  — поинтересовался первый.  — Если верить твоим словам, то шайка очень сплоченная, хорошо законспирированная и действует не один год.
        — В этом ты прав,  — согласился второй.  — Её главарь — очень хитрый, изворотливый, умный и чрезвычайно опасный человек. С большим трудом, но мы его вычислили…
        — И кто он?
        — Так, местный наш, уфимский… С виду очень почтенный человек!
        — А чем он занимается?
        — Торговлей. Имеет несколько лавок, лабазов и магазинов.
        — А к Верхнеудинску он каким боком примазан?
        — Верхнеудинск — перевалочная база купцов, торгующих с Монголией и Китаем. Здесь окопался человек из шайки, наводчик. Он вычисляет тех, чьи обозы побогаче, и сообщает в Уфу, а там уже готовятся к их перехвату и грабежу.
        — Это касается только тех купцов, кто ещё по старинке, рискуя всем, перевозит товары через тайгу на подводах?
        — Да, про них самых… Пока они тащатся через тайгу, наводчик отправляет гонца в Уфу поездом и несчастные страдальцы обречены на ограбление.
        — Вы уже вычислили, кто наводчик?
        — Если бы… Но подозреваем сына главаря разбойничьей шайки. Талантливый молодой человек выучился на врача, но почему-то не стал заниматься врачебной практикой. Наплевав на возможную блестящую карьеру, он уехал из Уфы в далёкий Верхнеудинск и поступил на службу в судебную канцелярию. Это всё показалось нам очень подозрительным и навело на определённые мысли.
        — Ладно, пройдём в купе. Там за бокалами с вином поговорим обо всём более подробно.
        Собеседники подозвали официанта, расплатились и ушли в головную часть поезда. А Сибагат Ибрагимович сидел ни живой ни мёртвый, обливаясь холодным потом. Теперь ему стало ясно многое, а особенно то, что…
        — Официант, счёт,  — подозвал он молодого человека, принимавшего заказ у столика напротив.
        — Но-о-о… вы даже не притронулись к пище?  — удивился тот, глядя на бледное лицо Халилова.
        — Я что-то передумал обедать,  — сказал Сибагат Ибрагимович, подавая деньги.  — Сейчас меня укачало. Приду вечером и хорошо отужинаю…

        8

        Поспешный отъезд дяди вовсе не огорчил Мадину. Проснувшись, как обычно, ближе к полудню, она прочитала оставленную им записку и вернулась на кровать. Мадина лежала неподвижно и долго, прислушиваясь к шуму ветра за окном и к биению собственного сердца. Она впервые осталась одна, без дядиной опеки, и не знала, чем заняться в его отсутствие.
        «А если мне сходить прогуляться по городу?» — спрашивала себя девушка и мысленно торопливо и сбивчиво ответила себе, что на такую прогулку она, конечно же, не отважится.
        «А что, если Кузьму позвать?  — думала она.  — Сегодня суббота, и у него должен быть выходной. А как бы хотелось провести весь день с ним вместе!»
        В присутствии дяди она не посмела бы и мечтать об этом. Страшно подумать: мусульманку только за разговор с юношей с глазу на глаз могли заклеймить позором. Ей могли вымазать сажей лицо и водить по улице, подвергая унижениям и издевательствам. Женщина от рождения считается «низшим существом». Её могли выдать замуж за кого угодно, даже не спрашивая согласия.
        Мадина содрогнулась, боясь даже представить такую жизнь. Какое счастье, что она живёт в Верхнеудинске, а не в Уфе или Казани, где подавляющее число населения мусульмане. Дядя, хоть и верующий человек, но не загоняет её в жёсткие рамки, как этого требует обычай…
        В дверь постучали, и девушка отвлеклась от своих мыслей, вскочила с кровати и набросила на плечи халат.
        — Там большой господин пришёл,  — сказала молодая служанка.  — Он хочет вас видеть, госпожа…
        «Кузьма!» — мелькнула радостная мысль в голове Мадины, и краска смущения и счастья залила её лицо.
        — Хорошо, пусть войдёт и ожидает меня в кабинете Сибагата Ибрагимовича,  — сказала она, строго посмотрев на девушку.  — Потом возвращайся, поможешь мне одеться и привести себя в порядок.
        Мадина вышла к гостю в красивом платье гранатового цвета, плотно облегавшем её великолепную фигурку. Она смотрела на Кузьму и улыбалась, говоря своим видом: «Посмотри, какая я красивая. Это я для тебя принарядилась так, восхищайся!»
        В душе Кузьмы всё ликовало от счастья, но он нарочно обыденным голосом сказал:
        — Вот и хорошо, что ты одета, любимая. У меня сегодня выходной, и я пришёл, чтобы пригласить тебя на прогулку.
        — Погулять? По городу?  — девушка засветилось от счастья.  — Но…
        — Никаких «но»!  — пожирая её жадным взглядом, сказал Кузьма.  — Пока твой дядя в отъезде, я беру заботу о тебе на себя!
        — Но,  — Мадина смутилась и покраснела,  — но когда он вернётся, слуги тут же донесут ему об этом!
        — Ну и что?  — усмехнулся Кузьма.  — Если ты не позабыла, раньше Сибагат Ибрагимович частенько отпускал тебя со мною на прогулку.
        — Тогда я отпрашивалась у него, и он отпускал,  — вздохнула нерешительно девушка.  — А сейчас его нет и…
        — На нет и суда нет,  — рассмеялся Кузьма.  — Пусть даже ему и донесут слуги «о самоуправстве» своей хозяйки, дядя только пожурит тебя и тут же простит. Он же у тебя «добрый»?
        Мадина сомневалась недолго.
        — Ну что же,  — вздохнула она с улыбкой.  — Чему быть, того не миновать. Ну и пусть дядя поругает меня, а я поплачу, и он смягчится.
        Счастливое чувство, завладевшее девушкой, не покидало её и на улице. Горожане оборачивались, провожая красивую пару долгим взглядом.
        — Ты вся светишься, как солнышко ясное,  — вдруг сказал Кузьма, с довольным видом покосившись на шествующую с ним рядом любимую.
        — А что, разве это неприлично?  — насторожилась Мадина.
        — Ещё чего…  — хмыкнул Кузьма.  — Я тоже счастлив от того, что счастлива ты, разве ты этого не замечаешь?
        Девушка рассмеялась. И смех у неё был весёлый и задорный. Раньше она стеснялась выражать свою радость на улице, но сегодня…
        — Сегодня я просто умираю от счастья!  — воскликнула Мадина радостно.  — Так хорошо, как сегодня, мне давно уже не было!
        — Ты так радуешься отъезду дяди и временной свободе от его опеки?  — поинтересовался Кузьма.
        — Сама не знаю,  — улыбнулась ему девушка.  — Наверное, я рада, что сегодня прекрасный день и… и ты со мною рядом, любимый мой Кузьма!
        Душа Малова наполнилась ликованием, и он едва не задохнулся от нахлынувшего чувства. Не спеша, наслаждаясь прогулкой, они прошли по улицам Большой и Троицкой, любуясь расположенными на них красивыми двухэтажными домами. Прошлись мимо базара в центре, не тратя времени на посещение магазинов и лавок. Прогулялись по улицам Почтамтской и Мостовой. Возле собора они остановились и несколько минут любовались его величественной красотой.
        — Ты не устала, Мадина?  — спросил Кузьма, покосившись на любимую.  — Мы уже исходили весь центр города. Только в Нижнюю и Верхнюю Берёзовку не захаживали… (Нижняя и Верхняя Берёзовка — окраинные посёлки в черте города Верхнеудинска.)
        — Ещё в Заудинскую казачью слободу не заглядывали!  — дополнила, смеясь, Мадина и повернулась к своему спутнику.  — Ну-ка посмотри мне в глаза, Кузьма, разве я похожа на выбившуюся из сил старую клячу? Скажи, мой ненаглядный!
        — А может быть, ты проголодалась?  — поинтересовался он заботливо.  — Здесь, на базаре, кабачок неплохой. Можем и в ресторан сходить!
        — Нет, ни в кабак, ни в ресторан мы не пойдём, хотя я маковой росинки с утра во рту не держала,  — воспротивилась вдруг Мадина.  — Этот кабачок принадлежит моему дяде, а в нём управляющий… Бр-р-р…  — она брезгливо передёрнула плечами.  — Он такой противный и мерзкий… Бр-р-р… Он похож на жирного таракана!
        Они посмеялись и продолжили прогулку. Не спеша влюбленные снова прошлись мимо городской Управы, здания Общественного собрания, в котором Кузьма принимал присягу, и остановились у небольшого скверика.
        — Кузьма!  — вдруг обратилась к нему Мадина.  — Ты ещё не отказался от мысли сватать меня?
        — От этой мысли я не откажусь никогда,  — ответил он ей, меняясь в лице и делаясь серьёзным.  — Форму мне уже пошили, и… сам не знаю, почему, но именно в ней я собираюсь идти к Сибагату Ибрагимовичу просить твоей руки.
        — А я убеждена, что тебе не стоит так поступать,  — сделав над собой усилие, сказала девушка.  — Ничего хорошего из этого не выйдет. Дядя больше не выпустит меня из дома или быстренько выдаст за кого-нибудь замуж.
        — За единоверца?  — усмехнулся Кузьма, настроение которого стало портиться.
        — Мне сон плохой приснился недавно,  — призналась Мадина, горько вздыхая.  — О нём я не рассказывала никому, и он тяжёлым камнем лежит на сердце.
        — И что это за сон?  — спросил Кузьма в надежде, что девушка не станет пересказывать увиденное. Но он ошибся.
        — Я видела себя в парандже, с заклеенным ртом и одетой, как нищенка,  — продолжила Мадина.  — Меня сватал беззубый уродливый старик, а дядя, о ужас! Он дал своё согласие! Он взял меня за руку и сказал: «Теперь ты замужняя женщина, племянница… За тебя дали много денег. И запомни ещё: воля мужа — воля Аллаха! Чти его и подчиняйся ему!» Я чуть с ума не сошла от страха, видя этот кошмар. Такие сны долго не забываются…
        Девушка замолчала, а на её прекрасных глазках блеснули бриллиантами две крохотные слезинки. Она больше ничего не говорила, а вот Кузьма… Его словно прорвало, как вешние воды прорывают плотину. Он говорил и говорил без умолку всё, что знал о сновидениях, и высказывал в отношении них свои убеждения. Он не верил, что сны бывают вещими, и, как мог, успокаивал отчаявшуюся Мадину.
        — Я ещё тебе не сказала, что скоро, наверное, я умру,  — всхлипнув, сказала девушка.  — Я это тоже в том же сне видела. Я не хочу оставлять тебя несчастным после своего ухода, даже если свершится чудо и дядя согласится выдать меня за тебя замуж.
        — Что я слышу, любимая?!  — воскликнул возмущённо Кузьма. Он приостановился, коротко взглянул на Мадину и с внезапной смелостью поцеловал её в губы.  — В твои-то годы ты о смерти думаешь? Да я жить не могу без тебя, а ты…  — Тяжело переводя дыхание, глядя на испуганное лицо девушки, он добавил: — Прости, не удержался. Ты так прекрасна сегодня, что…
        Он опустил голову, словно ожидая от неё «заслуженной» пощёчины.
        Всё ещё глядя на него испуганно и не обращая внимания на остановившихся прохожих, Мадина коснулась пальчиками его лица.
        — Я тоже хочу поцеловать тебя, Кузьма… Но только не здесь. Что о нас подумают люди?
        — Тогда идём подальше отсюда,  — заволновался ещё больше от её прикосновения Кузьма.  — Сходим в парк или на реку?
        Будучи не в силах сопротивляться охватившему его порыву, он схватил руку девушки и жарко поцеловал её. Удивительно, но стеснительная Мадина, выросшая под строгим контролем дяди, не отняла руки. Напротив, глаза её светились счастьем, и она стояла перед Кузьмой, не шелохнувшись. В порыве страсти она обняла Кузьму и поцеловала его в губы долгим поцелуем.
        — Ещё хочу,  — прошептал он, ошалев от счастья, когда их губы разъединились.
        — Только не сейчас,  — прошептала в ответ Мадина.  — Проводи меня, пожалуйста, домой, Кузьма. Что-то сердце моё затревожилось и заколотилось.
        Когда они подошли к дому Халилова, уже наступил вечер. Находясь под воздействием любовных чувств, они даже не заметили, как пролетела вторая половина дня, и солнце уже пряталось за верхушками деревьев леса.
        — Ну что, на ночное свидание сегодня приходить?  — спросил Кузьма, держа девушку за руку и с надеждой заглядывая в её грустные глаза.
        — Нет, устала я,  — ответила она, хотя ей хотелось встретиться с ним под старой яблоней в саду.
        — Тогда до завтра,  — сказал, прощаясь с ней, Кузьма.  — Завтра воскресенье, и мы… Мы снова погуляем по городу вместе?
        — Скажи, а как ты узнал, что дядя в отъезде?  — вдруг вспомнила Мадина про мучавший её вопрос и тут же задала его Малову.  — Он только-только за порог, а ты уже тут как тут?
        — Да сослуживец мой мать на вокзале провожал и видел, как Сибагат Ибрагимович в вагон садится,  — ответил Кузьма.  — Кстати, а куда он так неожиданно уехал?
        Девушка пожала плечами.
        — В записке написал, что к родственникам в Елабугу,  — сказала она.  — А так… Он поставил меня в известность о своём отъезде и этого достаточно, чтобы не задавать лишних вопросов.
        — И-и-и… как надолго он уехал?
        — Об этом он не написал… Только дорога до Елабуги и обратно займёт две недели.
        — Вот и хорошо,  — потирая руки, улыбнулся счастливо Кузьма.  — Целых две недели мы будем вместе, любимая! О Господи, огромное тебе спасибо за подаренное счастье!
        — Всё, мне пора,  — услышав голоса за воротами, заторопилась Мадина.  — Боюсь, слуги моё долгое отсутствие заметили, как бы искать меня не начали…
        После спешного прощания девушка поспешила к калитке и забежала во двор. Проводив её печальным взглядом, Кузьма тоже собрался идти домой, как вдруг… Со двора на улицу выбежали несколько мужиков с дубинами в руках и прямо от калитки двинулись на него.
        — Эй, постойте!  — опешил Кузьма, попятившись.  — Вы что, с ума посходили, на людей с дубьём набрасываясь?
        — А-а-а, это вы, Кузьма Прохорович?  — узнав его, остановился один из слуг, который шёл первым.
        — Я, а кто же ещё!  — ответил Малов.  — Светло ещё, узнать нетрудно.
        — Ты уж нас извини, попутались мы,  — ухмыльнулся слуга, опуская дубину.  — Сибагат Ибрагимович, когда уезжал, велел за молодой госпожой приглядывать… Ну вот мы и исполняем его волю.
        — А что, ей кто-нибудь угрожает?  — спросил Кузьма, почувствовав тревогу.
        — Да нет,  — ответил слуга, делая знак остальным возвращаться обратно.  — Хозяин, когда уезжал, велел строго-настрого за домом и госпожой приглядывать. Ему донёсли, будто к его племяннице кто-то ночами в сад на свидание ходит. Оно что, дело молодое, нам понятно, а ему не нравится. Вот он и велел словить ухажёра молодой госпожи и намять ему бока. Вот мы и попутались, вас увидя…
        — Раз хозяин велел, значит, бдительнее охраняйте госпожу свою,  — сказал Кузьма, облегчённо вздохнув.  — А когда она со мной, опасаться нечего… Я любого злоумышленника и без чьей-то помощи своими руками в бараний рог сверну.
        — Это нам известно,  — уважительно оглядев его с головы до ног, согласился слуга.  — Ну я пошёл… Ежели что, не серчайте на нас, Кузьма Прохорович…
        «Ого-го,  — думал Малов, возвращаясь домой.  — Теперь надо быть поосторожней. Халилов как-то прознал про наши ночные встречи с Мадиной, а это… Надо сменить место для встреч или… Да что тут думать, пора идти и сватать девушку. Ну а в случае отказа я всё равно что-нибудь придумаю…»
        …Войдя в дом, Мадина поужинала и ушла в свою комнату. Она долго сидела на кровати, вспоминая минувший день, принесший ей много радости и счастья. Сон сморил её неожиданно, подкравшись тихо и незаметно.

* * *

        Беззаботно прогуливаясь по городу, Кузьма и Мадина не замечали никого вокруг. Большинство горожан, глядя на счастливую пару, приветливо улыбались. Но находились и такие, что наблюдали за ними с завистью и неприязнью. Но больше всех, наверное, разозлился Азат Мавлюдов, который, увидев Малова и девушку, остановился, открыв рот и не веря своим глазам. О его душевном состоянии в эти минуты можно было только догадываться. От увиденного он оглох и онемел.
        — Вот, значит, как,  — прошептал он.  — Мадина потеряла стыд и совесть! И эту гулящую потаскуху я собираюсь взять себе в жёны?
        Кузьма и девушка прошли мимо, даже не заметив Мавлюдова. А он, изнывая от злобы и бессилия, скрипя зубами, наблюдал за счастливыми влюблёнными. Когда они поцеловались у всех на виду, Азат пошатнулся и едва удержался на ногах. Он глубоко и жадно глотнул воздух, а лицо его сделалось белым, как мел.
        — Эх, я бы вас… Я бы вас…  — шептали его губы, а глаза так и буравили спину Мадины.  — Да за такое поведение тебя, подлюгу, всю сажей вымазать надо!..
        Проходя мимо базара, Азат остановился, поняв, что не может больше ходить по пятам за счастливой парочкой, изнывая от злобы и жажды мести. Чтобы заглушить бушующую внутри ярость, он решил зайти в кабак, двери которого были гостеприимно открыты. Внутри было пусто и пахло чесноком и жареной рыбой. Протопав по грязному полу, он уселся за столик, и перед ним, неизвестно откуда, появился официант.
        — Водку неси и закуску,  — рыкнул обозлённо Азат и резко обернулся.
        В дверях стоял Митрофан Бурматов и с интересом осматривал зал. Подойдя к столику Мавлюдова, он церемонно поклонился:
        — Господи, кого я вижу?! Надеюсь, я застал вас в добром здравии, господин Азат?
        — Не хвораю, не надейся,  — угрюмо глянул на него Мавлюдов.  — Денег взаймы не дам, а хочешь водки, так присаживайся, не люблю пить один.
        — Что ж, и на том спасибо,  — ухмыльнулся Бурматов, присаживаясь напротив Азата.  — Только водку закусить надо будет чем-то, а я сегодня на мели.
        — Ты давно уже на мели, и мне это известно,  — хмыкнул Мавлюдов.  — Промотал немалое состояние отца, доставшееся по наследству, так тебе и надо.
        — Давай не будем сейчас говорить о грустном,  — поморщился Бурматов.  — Тебе, очевидно, никогда не приходилось проснуться однажды утром без гроша в кармане, хотя ещё вчера ты был богат, как царь Соломон!
        — Не скули, мне не жалко тебя,  — позлорадствовал Мавлюдов.  — Мне жалко тех огромных денег, которые дуром свалились на твою башку, а ты промотал их.
        — Да, именно так и поступил я с папашкиным наследством,  — развёл, вздыхая, руками Бурматов.  — Когда я лишился своего состояния, вот тогда и понял, чем богатые отличаются от бедных.
        — И ещё ты научился присасываться пиявкой к людям, давить на жалость и брать у них в долг.
        — Увы, так оно и есть,  — признался Бурматов.  — Но…
        — Знаешь что…  — перебил его Мавлюдов.  — Ты обманщик, бродяга и бездельник. Ты паразитируешь на теле общества, и я презираю таких, как ты!
        Он собрался было сказать ещё что-то унизительное для Митрофана, но в это время к столику подошёл официант с подносом в руках.
        — Ого-го, пахнет вкусненько!  — оживился Бурматов.  — Я с удовольствием…
        — Ну уж нет,  — неожиданно заявил Азат, с ухмылкой глядя на него.  — Я передумал угощать тебя. А теперь проваливай и не маячь у меня перед глазами. Я хочу побыть один и…
        — Напиться в доску,  — закончил за него Бурматов, вставая.  — Извини, что помешал тебе заливать горе в одиночку.
        — Вот как ты запел, проходимец!  — округлил глаза Мавлюдов.
        — Не сердись, господин Азат, я хорошо понимаю твое состояние,  — усмехнулся Бурматов.  — Совсем недавно я видел Кузьму Малова с Мадиной Исмагиловой. Прекрасная пара, они просто созданы друг для друга! А ты бегал за ними по пятам с вытянутым, как у лошади, лицом!
        — Будь ты проклят, скот безрогий!  — взревел Мавлюдов, вскакивая из-за стола.  — Ну подожди… Развяжусь со срочными делами и тебя уничтожу!
        — Хорошо, я буду осторожен,  — улыбнулся на прощание Бурматов.  — Кстати, а супротив Кузьмы ты выглядишь, как жалкий уродец. Может, у тебя семь пядей во лбу, господин Азат, но не вышел ты ни красотой, ни ростом!
        — Проваливай вон, мерзавец!  — истошно завопил окончательно выведенный из себя Мавлюдов. Он схватил со стола пустой стакан и запустил им в Митрофана.
        — И тебе всего хорошего, господин Азат,  — увернувшись от летящего «снаряда», ещё шире улыбнулся тот.  — Если прогулка Кузьмы с Мадиной не огорчила тебя, то я, видимо, преуспел в этом. А теперь прощай, «господин хороший». Я «искренне рад», что огорчил тебя и тем самым дал отличный повод надраться горькой до чёртиков!

        9

        После подслушанного разговора в вагоне-ресторане Сибагат Ибрагимович вернулся в своё купе, схватил баул и, ничего не объясняя проводнику, сошёл на ближайшей станции.
        …И вот он дома, снова наедине с собой, со своими безрадостными мыслями, раздумьями и страхом. Сибагат Ибрагимович склонялся к мысли, что беда не за горами и вот-вот навалится на него невыносимой тяжестью. С завидным упорством стремился он отыскать выход из создавшегося положения, но никак не мог найти его.
        Сибагат Ибрагимович присел на кушетку и обхватил руками голову. Он словно надломился и иссяк. Сейчас ему как никогда требовалась поддержка, чьё-то участие.
        В себя он пришёл лишь тогда, когда вошедшая в комнату Мадина легонько коснулась его плеча. Увидев племянницу, Сибагат Ибрагимович беспокойно дёрнулся, в его глазах мелькнули тревога и удивление.
        — Вот я и вернулся,  — глухо сказал он и замялся.
        — Я уже вижу,  — сказала Мадина, озабоченно хмурясь.  — Дядя, с вами случилось какое-то несчастье? Вы очень плохо выглядите.
        Халилов почмокал губами, снизу вверх посмотрел на племянницу и сказал:
        — Нет, со мной всё в порядке, просто очень устал в дороге…
        — Вы что-то от меня скрываете?  — тихо поинтересовалась девушка, подозрительно глядя на него.  — Вы так неожиданно уехали, а вернулись и вовсе как снежный ком на голову в летний день.
        — Слушай, девочка моя, давай поговорим об этом в другой раз,  — поморщился Сибагат Ибрагимович и подумал: «Шла бы ты с глаз моих долой, сейчас мне и без тебя тошно. Тут всё идёт прахом: жизнь, благополучие, земля горит под ногами, а она…»
        За обедом на вопросы он племянницы отвечал сдержанно, неохотно и почти ничего не ел. Все подаваемые служанкой блюда он встречал равнодушно, с безразличием. Встревоженной Мадине показалось, что дядя целенаправленно изводит её своим равнодушием и холодностью. Выйдя из-за стола, они впервые не сказали друг другу доброго слова и молча разошлись по своим комнатам.

* * *

        Прошло две недели. За это время Халилов наладил отношения с племянницей, и семейная идиллия, как и прежде, воцарилась в их доме.
        Однажды утром Сибагат Ибрагимович вышел на террасу. Ему нездоровилось. Кряхтя и что-то бормоча себе под нос, он уселся на стёганую подстилку и привалился спиной к подушке. Сибагат Ибрагимович выглядел уставшим и разбитым, а его душа изнывала от тяжёлого предчувствия.
        В калитку вошёл Азат Мавлюдов. Не обращая внимания на угрожающее рычание сидящего на цепи огромного пса, он быстро пересёк двор и взбежал по ступенькам на террасу.
        — Здравствуйте, уважаемый Сибагат Ибрагимович,  — сказал он, приближаясь к дремлющему Халилову.
        — А-а-а, это ты, лжец?  — открывая глаза, ответил тот.  — Ты явился сказать, что товар привезли в город или принёс вложенные мною в него деньги?
        — На обоз напали грабители,  — сказал Азат, краснея и отводя взгляд в сторону.  — Они забрали весь товар и исчезли. Но их ищут!
        — Ты провёл меня, мошенник,  — горько усмехнулся Халилов.  — Ты уверил меня, старого дурака, в баснословном барыше, и я купился на твои лживые посулы. Ты убедил меня поверить тебе на слово, не составлять письменного договора, и я, потеряв разум, купился и на это. Теперь я нищий, обременённый огромными долгами старик, которому не на что жить. И это ещё не всё: со дня на день я ожидаю прихода судебных приставов… Они опишут всё моё имущество и вышвырнут на улицу.
        — Не гневите Аллаха, уважаемый Сибагат Ибрагимович,  — заговорил вдруг Мавлюдов с каменным лицом.  — К вам деньги как пришли, так и ушли. И вы никогда не были им хозяином.
        — Что ты хочешь этим сказать, мошенник?  — насторожился Халилов.
        — Я много чего знаю,  — ухмыльнулся Мавлюдов, присаживаясь на скамейку.  — А то, что собираюсь выложить сейчас, авансом, вам очень неприятно будет слушать.
        — Что-то я не понимаю тебя, иуда,  — нахмурил лоб Халилов.  — Чем ты хочешь добить меня, паскудник?
        — Всё вы понимаете, уважаемый Сибагат Ибрагимович!  — воскликнул Азат.  — Нечего дурака валять. Наследница всего капитала после смерти вашей сестры и её мужа — ваша племянница Мадина. И в товар вы вложили не свои, а её деньги. Вы лишь её опекун, не так ли? Как только девушка выйдет замуж, вы сразу же лишитесь этой кормушки. А скоро ей восемнадцать лет, и она выйдет из-под вашей опеки!
        — Ты хочешь сказать…  — явно нервничая, Халилов вытер рукавом халата пот с лица и облизал языком пересохшие губы.
        — Товара ты никогда не дождёшься, «уважаемый»!  — не дав ему договорить, заявил с жаром Азат.  — Никогда не получишь товара и денег не вернёшь!
        — Почему ты так поступил со мной, Азат?  — жалобно спросил Сибагат Ибрагимович.  — Я же верил тебе, как родному сыну.
        — А дело в том, что мне нужна жена,  — ухмыльнулся Мавлюдов, торжествуя.  — И не просто жена нужна мне, а девушка с капиталом. Мадина — та самая девушка, которая мне подходит.
        — Так ты просто надул меня, подлец?!  — возмутился Сибагат Ибрагимович.  — Ты всё это задумал заранее?
        Мавлюдов брезгливо поморщился.
        — Ты никогда бы не отдал за меня девушку,  — сказал он.  — Как ты ни старался это скрыть, я всё понял, «уважаемый» Сибагат Ибрагимович. И тогда я решил подстраховаться. Только узнав о твоём опекунстве, которое так тщательно тобою скрывалось, я сразу же сделал определённые выводы. И не только за меня ты не отдал бы Мадину, прохиндей старый, но и ни за кого другого. Тогда ты лишился бы львиной доли капитала, а это для тебя смерти подобно.
        — А ты молодой, да ранний,  — усмехнулся Халилов.  — Так меня облапошить не удавалось никому.
        — То, что на тебя после смерти сестры и зятя свалилась манна небесная, ещё не говорит о том, что ты стал не только богатым, но и умным. Да, дела у тебя шли удачно, но всё это должно было когда-то закончиться. Ты удачлив, «уважаемый» Сибагат Ибрагимович, но, увы, не так уж дальновиден. У тебя как было, так и осталось убогое мышление сапожника, а не стратега.
        Лицо Халилова исказила злоба.
        — А ты не боишься, что я обвиню тебя в мошенничестве, сосунок?  — сказал он.  — Тогда тебя не только со службы попрут, на которую я тебя устроил, но и на каторгу упекут?
        — Хочешь со мною потягаться?  — окончательно осмелев, поинтересовался Мавлюдов с противной улыбкой на тонких губах.  — Если хочешь, пожалуйста. Только не советую торопиться, «уважаемый». Вспомни, как умерли твоя сестра и её муж! Правильно, они сгорели в собственном доме. А почему он загорелся, ты случайно не знаешь?
        Наступила тягостная пауза, во время которой Азат и Сибагат Ибрагимович «поедали» друг друга злобными взглядами. Первым нарушил молчание Мавлюдов.
        — А ведь ты тогда ночевал в доме сестры и зятя,  — едко сказал он.  — Пожар случился по странным обстоятельствам. Дом взял и загорелся «сам по себе». Хозяева погибли, а ты вот спасся, да ещё вынес из огня племянницу свою! Как объяснить такое везение?
        — Ты обвиняешь меня в поджоге?  — спросил Халилов, облизав губы.
        — Я никого не обвиняю, а делаю выводы и высказываю своё предположение, «уважаемый» Сибагат Ибрагимович,  — сузив глаза, ответил Азат.
        — Тогда для чего ты мне всё это говоришь?
        — Чтобы ты знал, насколько я осведомлён обо всём.
        — Ты собираешься меня прижать этой галиматьёй и шантажировать?
        Мавлюдов изобразил изумление и пожал плечами.
        — Шантажировать?  — переспросил он.  — Побойся Аллаха, «уважаемый» Сибагат Ибрагимович. Ты же ни в чём не виновен, так ведь?
        Халилов помассировал виски кончиками пальцев и угрюмо ответил:
        — Я спас из огня девочку и воспитал её как родную дочь. Вот доказательство моей непричастности к смерти её родителей, сосунок.
        — Не забывай, что я служу в судебной канцелярии и имею возможность ознакомиться с делами, списанными в архив,  — важно заявил Мавлюдов.  — А в твоём деле много тёмных пятен и потрясающе много фактов, к которым следовало бы отнестись посерьёзнее.
        — Я тебя не понимаю,  — пожал плечами Халилов.
        — Не-е-ет, ты всё понимаешь, «уважаемый» Сибагат Ибрагимович,  — улыбнулся довольный собой Азат.  — Комнаты сестры и её мужа были ближе к выходу, чем комната девочки. Почему ты пробежал мимо их дверей к спальне Мадины и даже не попытался спасти их или разбудить на худой конец?
        — Они взрослые и могли сами позаботиться о себе,  — угрюмо возразил Халилов.  — Я решил в первую очередь спасти их дочь и спас её.
        — Свежо предание, да вот только верится с трудом,  — заметил с сарказмом Мавлюдов.  — Родители девочки, наверное, были уже мертвы? Или ты подпёр их двери чем-то, когда поджигал дом?
        Азат посмотрел на старика и ужаснулся. Его вид был страшен. Лицо побледнело, глаза светились огнём, а руки тряслись.
        — Ты с ума сошёл, недоносок?  — сказал Халилов угрожающе.  — Как ты смеешь бросать мне в лицо такие страшные обвинения?
        — А я вас не обвиняю, а лишь высказываю свои предположения,  — струсив, прошептал Мавлюдов.
        — Нет, я не такой дурак, чтобы не понять твоих гнусных намёков и замыслов!  — воскликнул возмущённо Сибагат Ибрагимович.
        — Ты спас девочку, но не предпринял ничего, чтобы спасти её родителей,  — содрогнувшись, залепетал Азат.  — Вот я и задался вопросом «почему». Выходит, что следствие не обратило на это внимания, а я обратил.
        — И почему?  — хрипло поинтересовался Халилов.
        — Ты не мог завладеть состоянием умерших без помощи Мадины,  — скрепя сердце ответил Мавлюдов.  — Если бы сгорела и она, то наследством её родителей завладели бы родственники отца Мадины. А так… Ты додумался сам, или кто-то тебя надоумил, но поступил ты именно так, как надо было поступить. Спасение девочки открыло тебе двери к огромному состоянию её родителей. Став её опекуном, ты автоматически стал распорядителем её огромного капитала.
        — Вон! Пошёл вон, подонок!  — возмущённо закричал Сибагат Ибрагимович.
        Мавлюдов даже бровью не повёл, пропустив его выкрики мимо ушей.
        — А это ещё не всё,  — сказал он, хмуря брови.  — Вообще-то я пришёл просить руки твоей племянницы, а не выяснять отношения с тобой.
        — Нет, ты никогда её не получишь, негодяй!  — прохрипел, тяжело дыша, Халилов.  — Даже без гроша в кармане я не отдам за тебя Мадину. Я лучше убью её собственноручно, так и знай, мерзавец!
        — Это мы ещё посмотрим, «уважаемый» Сибагат Ибрагимович,  — сказал Азат, вставая.  — Я ухожу и даю тебе время подумать. Отдашь за меня Мадину, верну половину вложенных тобою в мою аферу денег. Попробуешь водить меня за нос — подохнешь с голоду под забором. А на девушке я женюсь и без твоего согласия, слышишь?
        Халилов ничего не ответил, и Мавлюдов ушёл. Томимый тяжёлыми раздумьями, Сибагат Ибрагимович ещё два часа провёл на террасе. А когда он собрался войти в дом, пришёл Малов.
        — Чего тебе, Кузьма?  — глянул на него с неприязнью Халилов.
        — Да так, поговорить зашёл,  — растерянно ответил Кузьма.
        — Не до разговоров мне сегодня, хвораю я,  — сказал Сибагат Ибрагимович, давая понять гостю, что его приход сегодня неуместен.
        — А Мадина?  — спросил Кузьма.  — Где ваша племянница, Сибагат Ибрагимович? Раз вам не до меня, то разрешите с ней встретиться?
        — Чего тебе от неё надо, недотёпа?  — крепко выругавшись, поинтересовался Халилов.  — Не пара она тебе, уясни это и уходи.
        — Чего это сегодня на вас нашло?  — опешил Кузьма.  — Чего я сказал такого, что рассердило вас, Сибагат Ибрагимович?
        — Не морочь девке голову, вот что,  — ответил Халилов, тяжело дыша от раздирающего внутренности гнева.  — Вдолби лучше в свою бестолковку, которая головой называется, что она никогда не будет твоей женой. Я всё сказал, проваливай со двора по-доброму.
        — Раз так, то никуда я не пойду,  — сказал Кузьма решительно и присел на табурет.  — Я как раз и собирался поговорить с вами по этому поводу.
        — Ошибаешься, разговора у нас «по этому поводу» не получится,  — усмехнулся Халилов, успокаиваясь.  — Моя племянница выйдет только за того, кто исповедует ислам. Это моё решение, и я никогда не изменю его.
        — Почему вы мне отказываете, Сибагат Ибрагимович?  — поинтересовался Кузьма.
        — Зачем ты спрашиваешь о том, что уже знаешь?  — ответил Халилов устало.
        — Я хочу услышать более веские причины вашего отказа.
        Халилов развёл руками:
        — Что ж, изволь. Ты не тот человек, который сможет обеспечить привыкшей к роскоши и богатству татарской девушке достойную жизнь.
        — Ваше мнение обо мне неправильное,  — нахмурился Кузьма.  — Я теперь судебный пристав, принял присягу и…
        — Не смеши меня, Кузьма!  — разозлился Сибагат Ибрагимович.  — Ты всё ещё стоишь сейчас передо мной лишь потому, что я хорошо отношусь к твоим родителям. Пойми, твоего жалкого жалования едва будет хватать, чтобы содержать себя, но никак не жену с детишками.
        — Жалование пристава невелико, согласен,  — выдавил из себя Кузьма.  — Но другие ведь живут и семьи содержат.
        — Те, кто семьи содержат, взятки берут,  — поддел его с усмешкой Халилов.  — Или ты тоже так жить собираешься?
        — Не знаю, о ком вы говорите, но я честный человек, а не мздоимец,  — сказал раздражённо Кузьма, сжимая кулаки.  — Для меня честь превыше всего! Я не какой-нибудь проходимец, а слуга закона, судебный пристав!
        Выслушав его, Сибагат Ибрагимович рассмеялся.
        — Ну и уморил же ты меня, братец! Надо же, господин судебный пристав! Ты сейчас говорил о себе как о Боге! Все чиновники продажны, поверь мне. Сначала берут мало — сколько дают, а потом аппетиты растут — берут всё больше и больше. Чем дольше служит чиновник, тем больше он берёт. А потом в худшем случае — прямая дорога на каторгу, а в лучшем… В лучшем просто взашей выпрут со службы на улицу. И больше такого сукина сына никуда не возьмут. Такие «счастливчики» или спиваются, или кончают жизнь самоубийством, или всеми презираемые доходят до последнего порога нищеты. До пенсии мало кто дорабатывает…
        — Не пойму, почему вы мне всё это говорите, Сибагат Ибрагимович?  — растерялся сбитый с толку Кузьма.
        — Потому, что у тебя нет будущего,  — вздохнул Халилов.  — Вот первая причина моего отказа. Вторая — это разные вероисповедания. Ты ведь не согласишься ради Мадины принять ислам?
        — Нет, не соглашусь!  — ответил Кузьма решительно.
        — Вот видишь: нам уже больше не о чем разговаривать, по крайней мере, сегодня,  — сказал, пожимая плечами, Сибагат Ибрагимович.  — Уходи, Кузьма, по-хорошему, и не суйся в мой дом с мыслями о женитьбе на моей племяннице. И ещё… Не морочь ей голову, не прогуливай её по городским улицам в моё отсутствие, иначе…
        — Вы пообещали Мадину кому-то другому?  — вскричал Малов возмущённо, вскакивая с табурета.
        — Проваливай и не задавай больше глупых вопросов!  — раздражённо отреагировал на его выпад Халилов.  — Уясни, наконец, ишак безмозглый, что Мадина никогда не будет твоей, и смирись!
        Крепко рассердившись на Халилова, Кузьма развернулся и ушёл, не прощаясь и не оглядываясь. Сибагат Ибрагимович проводил его насмешливым взглядом и…
        Из дома на террасу вышла Мадина. Увидев племянницу, Халилов тут же расплылся «радостной» улыбкой и поприветствовал девушку жизнерадостным возгласом. Но Мадина не разделила его восторга и осторожно поинтересовалась:
        — Кто у нас был только что?
        Сибагат Ибрагимович тяжело поднялся со своего места, на котором провёл половину дня. Кряхтя и охая, подошёл к девушке, взял её за руку и пытливо всмотрелся в её лицо.
        — А ты чего встала так рано, деточка?  — спросил он ласково.  — Ты же хворала с утра.
        — Ещё с вечера меня мучила мигрень, дядя, а сейчас я чувствую себя уже лучше,  — вздохнула Мадина.
        — Вот и хорошо, вот и замечательно,  — одобрил Сибагат Ибрагимович, расплываясь в улыбке.  — А я хочу сюрприз тебе сделать, не возражаешь?
        — Сюрприз? Какой ещё сюрприз, дядя?  — красивые брови Мадины взметнулись вверх.
        — Отправлю тебя погостить в Елабугу,  — сказал Халилов вкрадчиво.
        — В Елабугу? Но почему вы решили, что я хочу туда ехать?  — удивилась девушка.
        — Как почему?  — недоумённо спросил Сибагат Ибрагимович.  — Вспомни, ты часто просила отвезти тебя в Елабугу к дяде Исмаилу.
        — Что-то случилось, дядя?  — почувствовав какой-то подвох, встревожилась Мадина.
        — Есть небольшие трудности, но они, к счастью, решаемы,  — ответил Халилов уклончиво.  — Пока ты погостишь, я здесь всё улажу.
        — Смею предположить, что дела ваши очень плохи, раз вы меня в Елабугу отправить хотите?  — поинтересовалась девушка дрогнувшим голосом.
        — Оставшись здесь, ты мне ничем помочь не сможешь,  — вздохнул Сибагат Ибрагимович.  — Так что лучше не пытайся со мной спорить. Ты хорошо знаешь, как я не люблю, когда мне перечат.
        Опустив голову, Мадина покорно вернулась в дом. Как только за ней закрылась дверь, на террасе появился гость, которого с нетерпением поджидал Халилов.
        — Ты точен, и это мне нравится,  — сказал он, взглянув на часы и удовлетворённо кивая головой.  — Так ты и есть Митрофан Бурматов?
        — Не опаздывать и быть точным — это мои самые положительные качества, Сибагат Ибрагимович,  — ответил тот.  — Мне сегодня в кабаке сказали, будто вы хотите предложить мне работу.
        — Давай сначала поговорим о твоих достоинствах и недостатках,  — натянуто улыбнулся Халилов.
        — Да, есть во мне и плохое, и хорошее,  — ответил с готовностью Бурматов.  — Не скрою, я мот и кутила. Но если мне поручают какое-то дело, то я всегда довожу его до конца.
        — Этого достаточно,  — одобрительно кивнул Сибагат Ибрагимович.  — Другие твои достоинства меня не интересуют. Вот только голос… Где я мог его слышать?
        — Господи, да где угодно,  — округлил глаза гость.  — Правда, я в родном городе недавно… Уезжал, так сказать, на длительное время, но… Мы с вами уже встречались в городском Общественном собрании, на церемонии принятия присяги судебными приставами.
        — Да, наверное,  — кивнул задумчиво Халилов.  — Я видел тебя в обществе негодяя Мавлюдова.
        — Ваша оценка Азата меня порадовала,  — усмехнулся Бурматов.  — Так для чего вы пригласили меня, Сибагат Ибрагимович?
        — Мне очень хочется узнать всё об одном мерзком человеке,  — продолжил Сибагат Ибрагимович.  — Ты готов взяться за это?
        — Всенепременно,  — с удовольствием согласился гость.  — Говорите, кто он и сколько вы готовы заплатить за мою работу?
        — Сработаешь на совесть, не обижу,  — заверил Халилов, удовлетворённо хмыкнув.
        — Тогда половину вперёд и назовите мне имя,  — счастливо заулыбался Бурматов.
        — Пять тысяч наличными тебя устроят?  — предложил Сибагат Ибрагимович.
        — Имя?
        — Азат Мавлюдов.
        — В какой срок я должен исполнить ваше деликатное поручение?  — поинтересовался Бурматов.
        — У тебя две недели,  — ответил Халилов.  — Днём позже добытые тобой сведения уже не будут иметь ни ценности, ни смысла…
        «А теперь всё будет хорошо,  — подумал Халилов, глядя вслед уходящему Бурматову и довольно потирая руки.  — Этот пройдоха добудет для меня именно те сведения, о значении которых и сам не подозревает. Ну а теперь пора почитать Коран. Поздравляю тебя с удачной сделкой, Сибагат Ибрагимович!»

        10

        Уже неделя миновала с тех пор, как Азат Мавлюдов навестил Халилова в его «гнёздышке» и поговорил с ним «начистоту». Целую неделю он ожидал реакцию, которая должна была последовать незамедлительно после его визита, но её не было. Сибагат Ибрагимович не метался и не паниковал, как ожидал Азат. Халилов не прибегал к нему, не падал в ноги и не «молил о пощаде». Старый купец вёл себя, как всегда, и не подавал признаков беспокойства.
        «Ну, ничего, ты у меня ещё запрыгаешь, старый скряга,  — со злорадством думал Азат, выходя из зала судебных заседаний.  — Дело твоё проиграно, иск купцов, одолживших тебе деньги, полностью удовлетворён, так что жди визита судебных приставов, ничтожество… А я между тем подготовлю тебе ещё один сюрприз…»
        Судья Богданов вышел из кабинета и остановился, увидев шествовавшего по коридору Азата Мавлюдова. Пётр Борисович поприветствовал его кивком головы. Ему нравился этот послушный и сообразительный молодой человек, чиновник судебной канцелярии.
        — У тебя какое-то дело ко мне, Азат?  — спросил Пётр Борисович.
        Азат слегка покраснел и сказал:
        — Я восхищён процессом и вашим решением, Пётр Борисович! Я ведь считал Халилова очень богатым и влиятельным купцом, а на деле оказалось…
        — А что? Сибагат Ибрагимович и есть таков, как ты его только что охарактеризовал,  — удивил Азата судья.  — Он богат и влиятелен, но у него сейчас временные трудности. А с кем не бывает?
        Мавлюдов стушевался и растерялся.
        — Но ваша речь на процессе… Ваше решение…
        — Я поступил так, как обязан был поступить любой судья на моём месте,  — улыбнулся Богданов.  — Я был беспристрастен и следовал букве закона. Я удовлетворил заявленные в исках купцов их требования, но установил Халилову максимальные сроки для погашения долгов. И я больше чем уверен, что Сибагат Ибрагимович изыщет за это время необходимую сумму и рассчитается с кредиторами.
        — Наверное, вы правы,  — был вынужден согласиться Мавлюдов, уныло натягивая на лицо улыбку.
        Пётр Борисович взглянул на него с нескрываемым удивлением:
        — Что-то я не пойму: ты радуешься за своего будущего тестя или считаешь моё решение слишком мягким в отношении него?
        Азат широко улыбнулся:
        — А если Сибагат Ибрагимович всё-таки не найдёт денег для расплаты с купцами?
        — Тогда пусть выкручивается как сможет,  — пожал плечами судья.  — Бог свидетель, я сделал для него всё, что было в моих силах.
        — Я слишком беспокоюсь за него,  — озабоченно вздохнул Азат.  — Вы же знаете, что я собираюсь жениться на его племяннице?
        — Не только я, но и весь город, наверное, уже знает об этом,  — усмехнулся Пётр Борисович.  — Но ничего, не волнуйся зря. Даже если Халилов вдруг обеднеет, его самое ценное сокровище — красавица Мадина — так и останется неприкосновенным.
        — Нет, за девушку я как раз спокоен,  — вымученно улыбаясь, заговорил Азат.  — Вот только приход в дом судебных приставов убьёт старика.
        — Что?  — переспросил судья растерянно.  — Но иначе быть не может, если он не расплатится с кредиторами и не погасит долги добровольно и своевременно.
        — Это будет такой удар по престижу купца Халилова, что может свести его в могилу,  — вздохнул Мавлюдов.
        — Но что я могу поделать?  — забеспокоился Пётр Борисович.  — Арест и опись имущества должников судебными приставами — это обязательная процедура судопроизводства.
        — Действительно, что же делать?  — нахмурил «задумчиво» лоб Азат.  — Пожалуй, есть один выход. Конечно, он заденет себялюбие Сибагата Ибрагимовича, но не убьёт его.
        — И… что же это за выход?  — заинтересовался судья.
        — К Халилову на опись и арест его имущества, по моему мнению, следует отправить Кузьму Малова,  — предложил Мавлюдов, внутренне ликуя от своей сообразительности.  — Сибагат Ибрагимович хорошо знает его и его родителей. Думаю, что визит Малова будет воспринят им не таким уж унизительным и оскорбительным.
        — А что, мысль хорошая,  — задумался Пётр Борисович.  — А пристав Малов? Это тот огромный детина, который недавно принял присягу и поступил на службу?
        — Да, именно его я и имел в виду,  — поддакнул Азат.
        — Так у него ещё испытательный срок не прошёл. Он даже не утверждён в должности.
        — Ну и что с того? Он вправе исполнять обязанности пристава, вот и пускай «забавляет» старика Халилова своим присутствием.
        — Хорошо, пришли его ко мне в кабинет,  — скрепя сердце согласился судья.  — Я уговорю председателя отправить к Сибагату Ибрагимовичу именно пристава Малова. В конце концов, ему надо когда-то начинать самостоятельно исполнять судебные решения, вот пусть и попробует свои силы и возможности.
        — Я прослежу за ним, не беспокойтесь,  — плотоядно улыбнулся Азат.  — Малов допустит ошибку, я тут же её «исправлю»…

* * *

        «Скорое» возвращение Халилова в город снова заставило Кузьму бегать на свидания к любимой в полночь. Разговор с Сибагатом Ибрагимовичем глубоко разочаровал его. «Что ж, этого и следовало ожидать,  — думал он с горечью.  — Мадина не раз предупреждала меня, что из моей затеи ничего хорошего не получится. А я почему-то верил в чудо…»
        Всё произошло совершенно не так, как надеялся Кузьма, и теперь он пребывал в полной растерянности, не зная, что делать. А дни, длинные и печальные, всё тянулись и тянулись. Кузьма был занят работой, но всё у него валилось из рук. И он даже обрадовался, когда судья пригласил его к себе по какому-то срочному делу.
        — Я вызвал тебя, чтобы вручить документ на исполнительные действия,  — неторопливо начал Пётр Борисович.  — Ты должен будешь…
        — Я?  — у Кузьмы вытянулось лицо.  — Так ведь я только ещё «исполняющий должность», а не судебный пристав.
        — Ты на «испытательном сроке», я знаю,  — продолжил судья.  — Но ты принял присягу и уже обладаешь всеми правами и обязанностями судебного пристава.
        Кузьма потёр ладонями лицо и вздохнул:
        — Хорошо, я пойду на исполнительные действия,  — сказал он.  — Только с кем и когда?
        — Ответы на все твои вопросы ты найдёшь вот в этом документе,  — сказал судья, протягивая ему лист.  — А теперь распишись за его получение в журнале, господин судебный пристав…
        Даже не ознакомившись с содержанием документа в своих руках, Кузьма поспешил поставить свою подпись в графе «получено» и…
        — Всё, теперь свободен,  — объявил судья, закрывая журнал.  — Иди и готовься к исполнительным действиям, судебный пристав Малов. В документе указаны сроки, когда тебе предстоит приступить.
        Расставив все точки над «и», судья сразу же потерял интерес к подчинённому и, пододвинув поближе стакан, склонился над стоявшим под столом всё ещё горячим чайником.
        Кузьма вышел из кабинета и вернулся к себе. Расположившись за столом, он пробежал глазами текст документа и не поверил своим глазам. Его охватило смятение. Изо всех сил он старался выглядеть естественно перед сослуживцами, но… Его обдало жаром, и пот заструился по спине.
        Кузьма оторвался от чтения документа и попытался осмыслить, что всё это может означать. Но не нашел ни одного подходящего объяснения и снова углубился в чтение.
        Уже в третий раз дочитав документ до конца, Кузьма судорожно сглотнул слюну. Недоумение и негодование росли в нём. Он вскочил из-за стола и заходил по кабинету, после чего снова вернулся к столу, схватил документ и прочитал одну лишь строку: «Подвергнуть описи и аресту имущество купца Сибагата Ибрагимовича Халилова».
        Сердце Кузьмы готово было выскочить из груди. Он понял, что его отношения с Мадиной на этом закончены. Халилов теперь не подпустит его даже на пушечный выстрел к своей племяннице.
        И тут что-то воспротивилось внутри у него. Кузьме показалось, что он сходит с ума. Что с ним происходит? Этот вопрос мучил его до вечера, а когда пробил час свидания, он с тяжёлым сердцем отправился на встречу с Мадиной…

* * *

        Ночь выдалась тёплой и тихой. На небе ярко светила луна. Мадина тихо выскользнула из дома, спустилась по ступенькам террасы и, осмотревшись, проскользнула через калитку в сад. Среди кустов вишни она остановилась и, замерев, прислушалась.
        — Мадина, любимая?  — позвал её кто-то из темноты, и девушка встрепенулась, без труда узнав голос Малова.
        — Кузьма, любимый, это ты?  — так, на всякий случай тихо поинтересовалась она.
        — Это я,  — ответил он, появляясь перед девушкой.
        Они заключили друг друга в объятия, и их губы слились в страстном поцелуе.
        — Почему ты сегодня вызвал меня на свидание?  — с укором поинтересовалась Мадина.  — Мог бы и днём прийти, дядя был бы рад тебя видеть.
        — Боюсь, что «хорошее отношение» твоего дяди ко мне испортилось,  — прижимая девушку к груди, прошептал Кузьма.  — Он больше не рад меня видеть в своём доме и тем более рядом с тобой.
        — Почему ты так думаешь?  — удивилась и насторожилась Мадина.  — Он сам сказал тебе об этом?
        — И не только сказал,  — усмехнулся Кузьма.  — Он просто выставил меня из дома.
        — Ничего не понимаю,  — после короткой паузы встревоженно прошептала девушка.  — Что это на него нашло?
        — Боюсь, что я тоже ничего не понимаю,  — вздохнул Малов.  — Может, кто видел нас гуляющими по городу в его отсутствие и нашептал ему?
        — Может быть, и так,  — пожала плечами Мадина.  — Но дядя ни разу не сказал мне об этом.
        — Берусь предположить, что причина в другом,  — озабоченно сказал Кузьма.  — Совсем недавно я приходил к нему, чтобы поговорить о сватовстве. К моему приходу он уже был взвинчен и встретил меня с неприязнью. Ну а когда я изложил ему цель своего прихода, он просто взбесился. Брызгая слюной, он велел мне убираться и больше никогда не переступать порог вашего дома.
        — Я тоже обратила внимание, что в него словно шайтан время от времени вселяется,  — посетовала девушка.  — Не спит, не ест и даже чай не пьёт, целыми днями сидит на террасе и о чём-то думает.
        — Я знаю причину его отвратительного настроения,  — вздохнул Кузьма.  — Твоего дядю ожидают очень крупные неприятности, и он, наверное, ищет выход из этого крайне затруднительного положения.
        — Да, он что-то говорил мне о трудностях, неожиданно свалившихся на его голову,  — вдруг вспомнила Мадина.  — Он даже настаивал, чтобы я уехала погостить к родственникам в Елабугу.
        — Может быть, он и прав,  — угрюмо «одобрил» Малов.  — Отдать ему должное, дядя не хочет тебя впутывать в ту ужасную историю, в которой каким-то непостижимым образом оказался сам.
        — Но что это за история?  — заинтересовалась девушка.  — Почему ты называешь её ужасной? Твои слова пугают меня.
        Кузьма оказался в затруднительном положении. Он не знал, что ответить, и сконфуженно молчал.
        — Говори, какая беда нас ожидает?  — уже не на шутку встревожилась Мадина.  — Ты что-то знаешь, Кузьма?
        — Прости, любимая, но я не могу,  — ответил он нехотя.
        — Нет, скажи мне всю правду,  — настаивала девушка.  — Я должна быть готова ко всему, чем томиться в ожидании грома среди ясного неба.
        — Боюсь, что твой дядя Сибагат больше не богатый человек,  — был вынужден признаться Кузьма.  — Он разорен и едва ли сможет оправиться.
        — Ты уверен в том, что говоришь?  — обомлела девушка.  — Ты в этом уверен, я тебя спрашиваю?
        Малов пожал плечами.
        — Несколько уважаемых городских купцов подали на него иски в суд на очень крупные суммы,  — сказал он.  — Судье они предъявили долговые закладные векселя, подписанные твоим дядей.
        — И что? Что нас теперь ожидает?  — забеспокоилась Мадина.
        — Ничего хорошего,  — ответил Кузьма, вздыхая.  — Если Сибагат Ибрагимович не вернёт купцам долги в установленный судьёй срок, то на всё его имущество будет обращено взыскание и наложен арест.
        — И когда же наступит срок?  — ужаснулась девушка.
        — Уже через два дня. Я очень сомневаюсь, что Сибагат Ибрагимович сможет осилить такое бремя.
        Припав лицом к груди Малова, Мадина несколько минут плакала, а Кузьма гладил ее по голове. Но эта идиллия длилась недолго.
        — Что ждёт дядю, когда наступит срок и он не расплатится с кредиторами?  — спросила девушка, отстранившись от него и утирая носовым платочком слёзы.
        — К вам придут судебные приставы и опишут всё имущество,  — ответил Кузьма, превозмогая себя.
        — О Аллах всемогущий, да это же позор!  — позабыв об осторожности, в ужасе вскричала Мадина.
        — К сожалению, это не только позор, но и нечто худшее,  — посочувствовал Кузьма.  — Его могут посадить в долговую тюрьму, а арестованное имущество продать с молотка.
        — Нет, этого не может быть,  — заговорила девушка срывающимся голосом.  — У меня есть капитал, доставшийся мне от родителей. Я разрешу дяде воспользоваться моими деньгами, и он погасит все долги.
        — Я почти уверен, что у тебя уже нет твоего капитала,  — с горечью высказался Малов.  — Сибагат Ибрагимович давно уже распорядился им по своему усмотрению, не ставя тебя в известность. Посуди сама: разве он стал бы занимать деньги у купцов, если бы располагал твоими?
        — Пусть даже так!  — гордо вскинула голову Мадина.  — Но дядя — умный человек! Он обязательно что-нибудь придумает.
        — Хотелось бы надеяться на это чудо,  — не стал возражать Кузьма.  — Жалко только, что чудеса случаются редко. А ты, моя любимая Мадина, на всякий случай готовься к худшему.
        — Нет, не может быть, не верю я, что нет никакого выхода,  — не согласилась с ним девушка, в отчаянии заламывая руки.  — Кузьма, ты же судебный пристав, подскажи хоть что-нибудь! Всегда же можно найти какой-то выход, так ведь?
        — Поверь, если бы существовала хоть какая-то не противоречащая закону лазейка, то я непременно подсказал бы вам, где её искать,  — беспомощно развёл руки Малов.  — Но… никакого выхода для Сибагата Ибрагимовича я не вижу.
        — Но ты же теперь судебный пристав, Кузьма!  — воскликнула с мольбой в голосе Мадина.  — Неужели ничего не можешь сделать, чтобы отвести от нас беду?
        — К сожалению, я только судебный пристав, но не Господь Бог,  — ответил он с горькой усмешкой.  — Я всего лишь слуга закона, исполняю его и всецело подчиняюсь ему.
        — Кузьма, мне не нравится, как ты только что сказал,  — насторожилась девушка.  — Ты чего-то недоговариваешь?
        Малов не находился, что ответить, и в нерешительности топтался на месте. Его поведение ещё больше насторожило Мадину.
        — Ну? Чего ты молчишь?  — спросила она возмущённо.  — Ты пытаешься скрыть ещё чего-то очень страшное?
        — Ты права,  — был вынужден признаться Кузьма.  — Действительно, то, что я сейчас собираюсь сообщить, настолько ужасное, что не поворачивается язык это произнести.
        — Говори,  — прошептала девушка, покачнувшись.
        Поддержав её, Малов, собравшись духом, сказал:
        — Судья уже вынес решение на опись и арест вашего имущества, а проводить исполнительные действия поручено мне.
        Если бы не своевременная поддержка Кузьмы, Мадина непременно упала бы на землю. Она едва устояла на ногах и…
        — Нет, ты не придёшь в наш дом с таким намерением!  — потребовала девушка, справившись с приступом слабости.  — Ты просто не посмеешь так поступить!
        — Увы, но у меня нет таких прав отказаться от исполнительских действий,  — сказал Кузьма уныло.  — Я обязан выполнить решение судьи, и я его выполню.
        Отпрянув от него, Мадина презрительно бросила:
        — Тогда всему конец. Ты это понимаешь?
        — И всё же я выполню то, что обязан, а потом…
        Не договорив, Малов опустил голову.
        — А потом уже ничего не будет, Кузьма,  — сказала с упрёком девушка.  — Убирайся вон! Ты… ты… ты топчешь нашу любовь и наше будущее! Ты…
        Со стороны дома послышался скрип двери, и Мадина резко замолчала. Сибагат Ибрагимович вышел на террасу и позвал слугу:
        — Айрат, ко мне! Буди всех и спускайте собак, жи-и-во! Во двор проникли грабители, а вы дрыхнете, ишаки беззаботные!
        Мадина, оставив Кузьму под яблоней, поспешила к калитке.
        — Дядя, во дворе никого чужих нет, это я тут гуляю!  — выкрикнула она, останавливаясь у террасы.
        — Но почему ты не спишь, а гуляешь?  — изумился Халилов.  — Тебе что, дня мало?
        — Да вот, про поездку в Елабугу думаю и заснуть не могу,  — солгала девушка.  — Тревога душу гложет.
        — А с кем ты разговаривала в саду?  — полюбопытствовал Сибагат Ибрагимович.  — Я даже в своей комнате услышал голоса и вышел.
        — Да нет, вам показалось, одна я была, дядя…  — неумело попыталась разубедить его Мадина.  — И разговаривала я сама с собой.
        — Не лги мне, женщина!  — вдруг вспылил Халилов, без труда уловив фальшь в ответах племянницы.  — Я явственно слышал мужской голос!
        — Да что вы, дядя!  — прошептала испуганно девушка.  — Если бы был кто чужой, то собаки бы не молчали!
        — И то верно, собаки бы лаяли и с цепей рвались,  — уже мягче сказал Сибагат Ибрагимович, усомнившись в своих подозрениях.  — Ну ничего, пусть слуги сад обыщут, мало ли чего…
        Между тем к террасе уже сбегались слуги. Они выстраивались в ряд перед своим хозяином и выжидательно смотрели на него.
        — Ну? Чего телитесь, мухи сонные?  — раздражённо закричал на них Халилов.  — Обыщите сад и двор, олухи! Кого найдёте, сию минуту ко мне волоките!
        Испугавшись гнева хозяина, слуги поспешили в сад. Проводив их тяжёлым взглядом, Сибагат Ибрагимович снова посмотрел на притихшую племянницу.
        — Спать ступай, Мадина,  — сказал он строго.  — О Елабуге завтра поговорим. И не смей больше гулять ночами по саду. Если повторится такое, накажу.
        Пока Халилов беседовал с племянницей и созывал слуг, Кузьма Малов осторожно, стараясь не шуметь, пробирался к забору. Неожиданно перед ним вырос силуэт мужчины, который намеренно преградил ему путь.
        — Кто ты?  — оторопел от неожиданности Кузьма.
        — Твоя тень,  — усмехнулся незнакомец.
        — Мне знаком твой голос,  — сказал Кузьма.  — Ты Азат Мавлюдов, так ведь?
        — Да, это я,  — после короткой паузы ответил Азат.
        — А чего ты делаешь в чужом саду в столь поздний час?  — спросил Кузьма, делая шаг вперёд.
        — Этот же вопрос я только что собирался задать тебе, но ты опередил меня,  — отступая на шаг, ответил Мавлюдов.
        — Что я здесь делаю, тебя не касается,  — чуть повысил голос Кузьма.  — Дай мне пройти, и забудем о том, что мы здесь «случайно» встретились.
        — Такие встречи не забываются, господин пристав,  — с едкой усмешкой отозвался Мавлюдов.  — А здесь, в саду Халилова, в такое время я потому, что шёл за тобой. И я слышал, о чём ты разговаривал с Мадиной, Кузьма.
        — Выходит, что ты следил за мной?  — усмехнулся Кузьма.  — Но почему ты это сделал?
        — Хотел убедиться, верны ли мои подозрения на твой счёт,  — смакуя каждое слово, ответил Мавлюдов.
        — И что, убедился?
        — К моему величайшему разочарованию, да. Ты встречался с Мадиной вопреки воли её дяди.
        От террасы послышались громкие возгласы и лай собак. Малов решительно двинулся вперёд, оттолкнул Мавлюдова и поспешил к забору. Но Азат схватил его за руку и попытался удержать.
        — Отпусти, не то зашибу,  — рыкнул на него Кузьма.
        — Попробуй,  — огрызнулся Мавлюдов.  — Я такой крик подниму, что чертям тошно станет.
        Малов занервничал.
        — Хорошо, говори, чего тебе от меня надо, и прощай,  — сказал он, оборачиваясь.  — Я не хочу, чтобы слуги Сибагата застали меня в его саду.
        — Я слышал ваш разговор с Мадиной от начала до конца!  — выкрикнул Азат.
        — Тише, дурень,  — рыкнул на него Кузьма.  — Я уже понял это.
        — Так вот, хочу тебя предупредить: оставь девушку в покое.
        — А вот это тебя не касается. Мои отношения с Мадиной — это только наше с ней дело.
        — Не может быть у тебя никаких отношений с татарской девушкой, скотина, понял?  — злобно прошептал Мавлюдов.  — Тебе что, русских баб не хватает, которых в городе пруд пруди?
        — Что-то непонятна мне твоя настойчивость, Азат,  — уже не на шутку рассердился Кузьма.  — Уж не замыслил ли ты сосватать Мадину и заполучить её себе в жёны?
        — Я не только это замыслил, но и добьюсь своего!  — со злобным торжеством заявил Мавлюдов.
        — Не пытайся, надорвёшься,  — усмехнулся мрачно Кузьма.
        — А вот это мы посмотрим,  — огрызнулся Азат злобно.
        — Остынь, не пыжься, Мадина любит не тебя, а меня!
        Мавлюдов тихо рассмеялся:
        — Сейчас не любит, потом полюбит. Татарские девушки мужьям покорны в отличие от русских россомах. Свои чувства они с пелёнок приучены прятать очень глубоко и не пользуются ими до конца жизни.
        — Ещё слово, и я придавлю тебя, как курёнка,  — предупредил Азата Кузьма, гневаясь.  — Отпусти руку, дай пройти!
        Мавлюдов, услышав угрозу Малова, испугался, но руки его не выпустил.
        — Если ты ударишь меня, закричу,  — предупредил он, дрожа от страха.  — Тогда тебе не избежать позора. Судебный пристав ночью, как вор, в чужом саду… Возможно ли такое? Да тебя прямо утром со службы вышвырнут!
        — Своим криком ты привлечёшь внимание слуг Сибагата, которые уже рыщут по саду. Они прибегут сюда и…
        — Они все будут моими свидетелями,  — не дав договорить Малову, хихикнул Азат.  — Когда я…
        Он осёкся и замолчал, глядя в сторону дома.
        — Ничего у тебя не получится, подонок,  — прошептал Кузьма.  — Если ты замыслил донести на меня моему начальству, то как собираешься объяснить своё присутствие в чужом саду? Ты ведь здесь тоже вопреки воле Халилова.
        — Я скажу, что шёл за тобою по пятам,  — нервно хмыкнул Мавлюдов.
        — А почему не поднял тревогу, когда увидел, как я перемахнул через забор?
        — Хотел проследить за тобой и выяснить причины, приведшие тебя в сад поздней ночью. А ещё…
        Он не договорил. Совсем рядом послышались шаги шедших по саду людей и их приглушённые голоса. Малов стряхнул руку Мавлюдова и заломил её ему за спину.
        — Ты-ы-ы… Что ты делаешь?  — перепугался тот, подумав, что Малов собирается ударить его.
        — Я? Я жду слуг Сибагата Ибрагимовича,  — ответил Кузьма спокойно.  — Ты потерпи немного, они скоро уже подойдут.
        — Ты-ы-ы… ты чего задумал?  — ужаснулся Мавлюдов.  — Ты-ы-ы…
        — Я задумал передать тебя им с рук на руки,  — усмехнулся Малов.  — Вот я и скажу им то, что собирался сказать ты, а потом доказывай Халилову и своему начальству, что не верблюд. Тебе всё равно не поверят.
        — Кузьма, всё, бежим,  — заюлил Азат, отлично понимая, что будет, попади он сейчас в руки Халилова.  — Уносим ноги, Кузьма, нам обоим несдобровать, если нас застанут здесь слуги.
        — Вот так-то лучше,  — отпустив его руку, сказал Малов.  — Только запомни наперёд, слизняк: лучше не становись больше у меня на пути. Могу не заметить и раздавить подошвой!
        — А ты всё равно останешься в проигрыше, Кузьма,  — сказал Мавлюдов, хватаясь руками за забор.  — Мадина никогда не будет твоей.
        — Это мы ещё поглядим,  — прошептал Малов, оглядываясь.
        — Тебя Халилов прогнал с глаз долой, этого тебе мало?  — позлорадствовал Азат, перекинув через забор ногу.
        — Это он погорячился,  — берясь за забор, сказал Кузьма.  — Пройдёт немного времени, и старик остынет.
        Он легко перемахнул через высокую преграду и посмотрел на Мавлюдова, который всё ещё сидел на заборе, не решаясь спрыгнуть.
        — И не надейся… Старик выполнит то, что я ему скажу, понял?  — говорил Азат, спрыгнув-таки вниз и поспешив за Маловым подальше от забора.  — А ты… Как ты думаешь, Кузьма, приветливо ли будет относиться к тебе старик Сибагат после того, как ты, именем закона, опишешь и подвергнешь аресту его имущество?
        — Так это ты всё подстроил, подлец?  — обернулся Малов.  — Это с твоей подачи меня назначили идти в дом Халилова с арестом?
        — Теперь ты мне совсем не страшен, Кузьма!  — уже громко рассмеялся Мавлюдов, когда они отошли от забора на безопасное расстояние.  — Хоть ты ростом и огромен, зато умом убогий. Мадина никогда не будет твоей, она возненавидит тебя, и конец вашей любви! Ха-ха-ха…
        Потеряв над собой контроль, Малов в ярости бросился на мерзавца. Он схватил его за горло, а правую руку, сжав в кулак, занёс над его головой для удара. Перепуганный насмерть Мавлюдов весь сжался, издал какой-то писк и…
        Кузьма брезгливо отшвырнул его в сторону и, борясь с бушующей внутри яростью, не оглядываясь, пошел в направлении своего дома.

        11

        Митрофан Бурматов сидел в вагоне, уныло глядя на проносящиеся мимо пейзажи. От долгого нахождения в пути сильно болела голова. По мере того как поезд приближался к конечному маршруту его поездки, усиливалось напряжение у него в груди.
        Наконец, поезд прибыл на железнодорожную станцию города Уфы. Дотащив чемодан до вокзала, он вышел на привокзальную площадь и поймал извозчика. Головная боль усиливалась, вызывая приступы тошноты, и Митрофан едва сдерживался, чтобы не застонать.
        Оставив вещи в гостиничном номере, Бурматов спустился по широкой лестнице в ресторан, занимающий чуть ли не весь первый этаж. Огромный зал был наполовину пуст. Зашторенные окна придавали помещению уютный полумрак. Приглядевшись, Митрофан заметил сидящего за уединённым столиком слева человека и, довольно улыбнувшись, направился к нему.
        — Шампанского?  — предложил мужчина, когда Бурматов уселся за столик напротив.
        — Можно и шампанского по случаю встречи,  — улыбнулся Митрофан.  — Да и поесть чего-нибудь я бы не отказался. Я прямо с вокзала и сюда.
        Сидевший напротив за столиком мужчина подозвал официанта и сделал заказ. Бурматов смотрел на него и, позабыв о головной боли, страдал от нетерпения. В уверенном, спокойном взгляде мужчины было что-то ободряющее, и он почувствовал, что приехал в Уфу не зря.
        — Наверное, вам есть что сказать мне, Матвей Захарович?  — поинтересовался Митрофан, нетерпеливо ёрзая на стуле.  — Если да, то не тяните время. За этой информацией я проделал немалый путь.
        — Я тоже приезжал не так давно «в гости» в ваш город,  — улыбнулся мужчина.  — Только моя длительная поездка к вам «за тридевять земель» была менее удачна, чем ваша к нам.
        Официант принёс шампанского, бутерброды с икрой и другие блюда, от вида которых у Бурматова засосало под ложечкой. Официант открыл шампанское, заполнил пенящимся вином два бокала и ушёл. После его ухода Матвей Захарович поднял бокал.
        — Ну что, за ваш приезд, господин Бурматов?
        — А я предлагаю за встречу,  — предложил Митрофан.  — Хочу пожелать, чтобы мой приезд не оказался пустой тратой времени.
        — Ничего, вы не пожалеете,  — усмехнулся Матвей Захарович загадочно.  — Уверяю, что нам предстоит о многом поговорить!
        Они опустошили свои бокалы и принялись за еду.
        — Мы накрыли банду разбойников, действующую в течение нескольких лет,  — сказал Матвей Захарович.  — Взяли их с поличным на очередном промысле.
        — Я рад за вас,  — улыбнулся Бурматов и потянулся к бутылке.  — Давайте выпьем за эту значительную удачу.
        — Да, удача действительно значительная,  — согласился Матвей Захарович.  — Но и это ещё не всё…  — он откинулся на спинку стула и сделал глоток шампанского.
        — Вы меня интригуете!  — насторожился Митрофан.  — Вы раскрыли всю преступную сеть и арестовали всех её участников?
        Матвей Захарович промолчал и отпил немного из бокала. Затем он продолжил:
        — Арестовали всех, кого смогли, взяли и главаря банды. Что самое удивительное, он сразу начал давать показания. Мы уже десять дней только тем и занимаемся, что выслушиваем и записываем его «откровения».
        — Ого-го!  — округлил глаза Бурматов.  — Наверное, читать не перечитать?
        — И слушать не переслушать,  — дополнил с загадочной улыбкой собеседник.  — Но что самое важное: мы оказались правы — все следы из Уфы ведут в Верхнеудинск! Именно в вашем городке обосновался тот, кто является организатором всего этого преступного промысла.
        — Да вы что? И кто он?  — поинтересовался Митрофан.
        — А вот это вы узнаете сами,  — улыбнулся Матвей Захарович.  — Так сказать, из первоисточника. Я предоставлю вам возможность поговорить с арестованным, кого мы ошибочно считали главарём шайки разбойников.
        Это прозвучало заманчиво. Уступчивость собеседника не столько удивила, сколько обрадовала Бурматова. Он потёр губы пальцами, словно не желая сболтнуть лишнего, затем сказал:
        — Позвольте мне сегодня выспаться с дороги, а завтра…
        — В девять ноль-ноль я буду вас ждать у себя в кабинете, а теперь… Давайте поговорим о чём-нибудь другом. Я могу подсказать, куда можно заглянуть в нашем городе в свободное время, если… Если таковым вы будете располагать.
        Они ещё долго пили вино и разговаривали о разном. И не протестовали, когда официант попросил рассчитаться за выпитое и съеденное и начал убирать со стола…

* * *

        Минул ещё один день. И его, как и предыдущие, Сибагат Ибрагимович провёл в тягостном раздумье. Когда становилось совсем невмоготу, он брал Коран, усаживался на мягкий коврик у окна и, нацепив на нос очки в золотой оправе, бережно открывал священную книгу. В эти минуты он становился похожим на премудрого и строгого муллу, даже близко не похожего на хитрого и изворотливого купца Халилова.
        — Что читаешь, дядя?  — иногда интересовалась, заглядывая в его комнату, Мадина.
        — Я читаю мудрость Всевышнего,  — ничуть не смущаясь, важно и торжественно отвечал Сибагат Ибрагимович.
        — А мне почитать можно?  — подсаживалась к нему девушка.
        — Почитай, если хочешь… Только едва ли ты что поймёшь в своём возрасте. Святая книга не для девичьего понимания.
        Когда Мадина уходила, Сибагат Ибрагимович, снова оставшись один, тут же погружался в чтение и чувствовал, как счастье, умиротворение и мудрость Аллаха приходят к нему со страниц Священной книги. И он упивался чтением, забывая в такие минуты всё на свете.
        Теперь девушка редко видела дядю. Он запирался в своей комнате и перечитывал суры Корана, пробегая глазами строчки и что-то нашёптывая себе под нос. Мадина заглядывала к нему, желала доброго утра или спокойной ночи, и на этом их общение заканчивалось. Иногда они встречались за столом, но чаще Сибагат Ибрагимович продолжал читать Коран, пока она не покушает. Затем он приходил в столовую, ел в одиночестве и снова возвращался к своему занятию.
        Умирая от скуки, Мадина лежала в постели, уставясь в потолок. Перед сном дядя взял теперь за правило заглядывать в её комнату, но девушка закрывала глаза и притворялась спящей, чтобы не пришлось с ним разговаривать.
        Чаще всего дядя, убедившись, что она в своей постели, тихонько закрывал дверь и уходил. Именно так он поступил и сегодня.
        Мадина думала о своём детстве и о Кузьме. Сама не зная почему, она всё время возвращалась к тому дню, когда случился страшный пожар в их доме. Она вспоминала, что в этот день был какой-то праздник, ей подарили много подарков и как она им радовалась. А потом все сидели за столом, заставленным сладостями. Много было гостей на празднике, а вот Кузьмы не было. Он появился только ночью, когда загорелся их дом…
        Девушка всхлипнула. Тяжкие воспоминания снова разбередили душу. Особенно она корила себя за то, что при последней встрече обидела Кузьму. Она всхлипнула и залилась слезами, вспомнив, как все минувшие годы он по-своему опекал её, защищал и не давал никому в обиду. И разве Кузьма виноват, что его направляют в её дом описывать имущество? В этом виноват её дядя, который не желает в этом признаться даже самому себе. В этом виноват судья, назначив Кузьму проводить в их доме исполнительные действия, в этом виноват кто угодно, но только не её любимый. Так что же она сделала, так грубо обойдясь с ним?
        В дверь кто-то громко постучал.
        Размышления и воспоминания тут же исчезли из головы девушки. Она быстро вскочила с кровати, набросила на плечи халат и поспешила к двери.

* * *

        Заложив руки за спину, Сибагат Ибрагимович ходил взад-вперёд по увешанной коврами комнате. Он был очень зол и что-то бормотал себе под нос. В это время открылась дверь, и в комнату вошёл незваный гость — Азат Мавлюдов.
        — Та-а-ак ты снова осмелился явиться в мой дом, недоносок?  — воскликнул возмущённо Халилов, останавливаясь.  — Или ты полагаешь, что загнал меня в угол и теперь можешь делать со мной всё, что захочешь?
        — Нет, я пришёл кое-что уточнить, «уважаемый» Сибагат Ибрагимович,  — ответил Мавлюдов, топчась у порога.  — Не беспокойтесь, мой визит не отнимет у вас много времени.
        — Убирайся прочь, ублюдок, я не желаю тебя видеть!  — закричал возмущённо Халилов, глядя на гостя исподлобья.
        — Прошу прощения, уважаемый Сибагат Ибрагимович, но я останусь,  — продолжая топтаться на месте, ответил Азат.  — Нам надо кое-что обсудить до прихода в ваш дом судебного пристава.
        — Я же сказал — убирайся, и чтоб духа твоего в моём доме не было!  — закричал в сердцах Халилов.  — Ничего с тобой обсуждать я не собираюсь. Не уйдёшь прямо сейчас по-доброму, прикажу слугам связать тебя по рукам и ногам, сорвать одежду и пороть кнутом, покуда кожа со спины не слезет!
        — Мой уход лишит вас последней надежды,  — предупредил Мавлюдов, явно нервничая.  — Вас некому будет спасти от полного разорения и позора.
        — Ишь, «спаситель» выискался!  — высказался Сибагат Ибрагимович надменно.  — Да я плевать на тебя хотел, ничтожество. Вот думаю-думаю и в толк не возьму, как ты осмелился пойти против меня?
        — Если вы не боитесь разорения и позора, то хоть о племяннице подумайте,  — с нотками страха в голосе продолжать гнуть свою линию Азат.
        — Я подумал уже обо всём — и о Мадине подумал, и о тебе тоже, сукин ты сын,  — выговорил с презрением Халилов.
        — Вы мне угрожаете, Сибагат Ибрагимович?  — насторожился Мавлюдов.  — Увы, но время ушло. Через пару часов в ваш дом явится судебный пристав для описи и ареста всего имущества.
        — Вижу, ты всё просчитал, сопляк, и, как тебе кажется, до мелочей,  — усмехнулся злобно Халилов.  — Но в одном ты всё же крепко ошибся. Тебе не удастся увидеть меня униженным и опозоренным. Через три дня мне привезут деньги, и я рассчитаюсь со всеми кредиторами, а уж потом возьмусь за тебя, прохвост. Ты вернёшь сполна все мои деньги и распрощаешься со всем, что имеешь сам!
        В комнате зависла гнетущая пауза. У Мавлюдова тряслись руки, и он с трудом владел собой.
        — Хорошо, допустим, вы погасите свои долги,  — облизав губы, промямлил он.  — Но до того момента целых три дня! Вы избежите долговой тюрьмы, уважаемый Сибагат Ибрагимович, но публичной «порки» вам не избежать. Сегодня вышел назначенный судьёй срок, судебный пристав опишет ваше имущество, включая магазины, лавки и товар в них. И не мне вам говорить, что вашей репутации конец! Люди отвернутся от вас, компаньоны перестанут доверять купцу Халилову, а это хуже смерти!
        — Таким вот грязным способом ты добиваешься руки моей племянницы, пёс шелудивый?  — презрительно поморщился Халилов.
        — Увы, но у меня не было другого выхода,  — развёл руками Азат.  — Отдайте прямо сейчас за меня девушку, и приставу будет нечего делать в вашем доме.
        Халилов едва сдерживал в себе клокочущий, как лава в вулкане, приступ ярости, сжигающий его изнутри. Он был на грани бешенства и…
        — И тут ты просчитался, жалкий пакостник,  — вдруг рассмеялся он.  — Ты слишком мелок и не способен для больших дел. Твой удел перекладывать бумаги в канцелярии, а не охотиться на матёрых волков. Ты дичь, а не охотник, тупица безмозглая.
        — Нет, это вы поспешили сравнить себя с матёрым волком,  — с угрюмой ухмылкой пробубнил Азат.  — Хорошо поразмыслив, я убил не двух, а трёх зайцев. Я опозорил вас и сделал нищим; я подстроил так, что пристава Малова направили описывать ваше чёртово имущество; я сделал всё, чтобы растоптать вашу репутацию и вас вместе с ней. Однако я оставил вам шанс одуматься и спастись, Сибагат Ибрагимович.
        — А если я не пожелаю им воспользоваться?  — скривил презрительно губы Халилов.
        — Тогда вам остаётся только пенять на себя, уважаемый Сибагат Ибрагимович,  — неожиданно жёстко заявил Мавлюдов.  — Вы останетесь не только без денег, но и без всего имущества, чем пока ещё владеете. Мадина возненавидит Кузьму за его в принципе законные действия. Всё закончится тем, что вы и ваша гордая племянница будете валяться у меня в ногах.
        — Эка ты загнул, сосунок!  — с едкой усмешкой заговорил Халилов.  — Я буду валяться у тебя в ногах?! Да ты никогда этого не дождёшься! Долги я погашу, не сомневайся. А что касается ареста моего имущества, то и тут всё будет в порядке! Я дам Кузьме большую взятку, такую, перед которой он не сможет устоять! И эти три дня я проживу спокойно!
        — Как знать, как знать…  — многообещающе улыбнулся Азат.  — Не знаю, как вы, Сибагат Ибрагимович, но я уверен, что Малов взятки не возьмёт. Он из породы тех толстокожих людей, которые никогда не пойдут на сделку с совестью!
        — Вздор!  — всплеснул руками Халилов.  — Кузьма — чиновник без гроша за душой. А чиновники, как известно всему свету, не делают различий между службой, жалованьем и взяткой. На том стоит мир! Кузьме, как нищему чиновнику, ничего не стоит найти причину и отложить на законных основаниях исполнительские действия на короткий срок!
        — Но у вас нет денег?!  — сказал Мавлюдов озадаченно.  — Что же вы собираетесь предложить Кузьме в качестве взятки?
        — Я предложу ему такую взятку, от которой он не откажется никогда, даже если является единственным честным чиновником на всей земле-матушке!  — самоуверенно заявил Халилов.
        — И какую?  — округлил глаза Азат.
        — Такую, от которой он отказаться просто не сможет…

* * *

        Когда обескураженный разговором и обозлённый неуступчивостью купца Халилова Мавлюдов ушёл, Сибагат Ибрагимович в приподнятом настроении вышел из комнаты и увидел Мадину. Она стояла за дверью, прислонившись к стене спиной. Глаза её были прищурены, а губы плотно сжаты.
        — Почему вы так говорили о Кузьме, дядя?  — вскричала девушка.  — И что, наши дела действительно так плохи, что такой ничтожный человечишка, как Азат Мавлюдов, может давить на вас, требуя отдать меня за него замуж?
        Халилов схватил племянницу за руку, рывком развернул к себе и, заглядывая ей в глаза, зашептал зловеще и угрожающе:
        — От рук отбиться возжелала, дитя неразумное? И это ты, девушка-мусульманка? Кузьму своего наслушалась, потеряв стыд, бегая к нему ночами на свидание?
        — С чего вы взяли?  — испугалась Мадина, чувствуя себя воровкой, застигнутой на месте преступления.
        — С чего я взял?  — злобно ухмыльнулся Сибагат Ибрагимович.  — Да, я всё знаю про тебя и твои шашни! А с Маловым ты встречаешься зря. Я…  — он вдруг замолчал и о чём-то задумался.
        Воспользовавшись паузой, девушка попятилась, тревожно глядя на дядю, который вдруг стал неузнаваемым.
        — Душу побереги, племянница,  — уже мягче, но так же серьёзно заговорил вдруг Халилов.  — Мусульманские девушки — не христианки-развратницы. Не уподобляйся им, Мадина, и живи не так, как самой заблагорассудится, а как велит правоверным Всевышний.
        — А я чем Всевышнего прогневила?  — ужаснулась девушка.
        — Об этом говорить не буду, должна сама осмыслить и понять,  — ответил Сибагат Ибрагимович и добавил: — Христиане давно уже позабыли заветы Иисуса Христа, и мы, правоверные, не должны следовать их пагубному примеру.
        Эта неожиданная проповедь в конце разговора отвлекла Мадину от тягостных мыслей, и… в следующую минуту она уже с большим вниманием слушала дядю и начинала думать, что сам шайтан путает, соблазняет её, внушает ей пагубные и непотребные мысли и призывает к греху…

        12

        После последнего свидания с Мадиной жизнь казалась Кузьме пустой. Он ни в чём не обвинял любимую, обидевшую его своими высказываниями, но… Что можно было ожидать ещё от молоденькой девушки, не искушённой в «делах житейских», к тому же воспитанной в строгости и души не чаявшей в своём дяде?
        Кузьма каждый день ходил на службу, где хоть немного отвлекался от гнетущих тягостных мыслей. Его угнетала и «поедом ела» сама мысль о приближающемся дне, когда он будет вынужден идти в дом купца Халилова.
        После ссоры с Мадиной для Кузьмы Малова многое незаметно изменилось. Изменился и ритм его жизни. Кузьму стали мучить тяжёлые предчувствия. Он никак не мог понять, что внушало опасения его душе. Казалось, никаких особых причин для страха и переживаний не было. Немного повздорили, с кем не бывает. Они не сделали ничего такого, что могло бы нести угрозу их любви. Но Кузьма чувствовал, что неумолимо надвигается что-то большее. Быть может, его тревожил служебный визит в дом Халилова и непредсказуемые последствия? Как бы то ни было, он пытался прогнать опасения прочь.
        По мере того как приближался срок, нервозность Кузьмы усилилась. И это его угнетённое состояние начинало преследовать его даже во сне. Снов он не помнил, просто просыпался ночами весь взвинченный и в холодном поту. Из этого следовало, что он видел кошмар и, как ни силился, никак не мог вспомнить его содержания. А утром накатывало беспокойство, и он весь день испытывал дискомфорт.
        Когда наступил роковой день, Кузьма в новенькой форме явился в здание суда.
        — Кузьма, что с тобой случилось?  — интересовались сослуживцы, увидев бледность на его лице.
        — Волнуюсь,  — отвечал он.  — Сегодня первый раз самостоятельно иду на исполнительские действия и боюсь допустить какую-нибудь оплошность.
        — Ничего, привыкнешь,  — подбадривали его «бывалые» сослуживцы.  — Ты сразу настройся и вскоре поймёшь, что ничего в этом страшного нет.
        — В полдень наступает срок для купца Халилова,  — напоминали другие.  — У тебя много времени, чтобы настроиться и побороть в себе волнение…
        Кто-то накапал в стакан валериановых капель и дал Кузьме выпить. К назначенному часу он был готов идти хоть к чёрту в ад, но идти пришлось в дом купца Халилова, чтобы именем закона приступить к самостоятельным исполнительным действиям.

* * *

        Утром Митрофан Бурматов прямо с вокзала явился в дом Халилова и был немало удивлён, увидев там Азата Мавлюдова. Сделав вид, что не замечает его, он встал перед купцом.
        — Прошу прощения за задержку,  — сказал Митрофан, внимательно разглядывая лицо Халилова.  — Задержали дела, понимаете ли, и я не смог поспеть к назначенному времени.
        — Нет, ты пришёл в самый раз,  — улыбнулся Сибагат Ибрагимович облегчённо.  — Только вот жаль, что не слышал слов господина судебного чиновника, который явился ко мне с раннего утра и…
        — Вы имеете в виду эту жалкую личность?  — Бурматов с неприязнью взглянул на притихшего у окна Мавлюдова.
        — Да, он успел сказать много такого, что мне даже стыдно повторить,  — нахмурился Халилов.
        — Ничего повторять не надо, уважаемый Сибагат Ибрагимович, я успел многое услышать, задержавшись у порога.
        Ничего не понимая, Мавлюдов с исказившимся лицом смотрел то на Бурматова, то на злорадно улыбающегося хозяина дома.
        — Ты чего не вякаешь, проходимец?  — поинтересовался Митрофан, глядя на него.  — Или не рад меня увидеть?
        — Я никогда не испытывал радости, видя тебя,  — отозвался Азат хриплым от волнения голосом.
        — Взаимно,  — брезгливо поморщился Бурматов.  — После встречи с тобой, даже мимолётной, я зачастую страдаю от несварения желудка.
        — Этот обокравший меня лжец и проходимец осмеливается меня шантажировать,  — «пожаловался» Сибагат Ибрагимович, расправляя плечи.  — Выдвигаемые им обвинения настолько нелепы, что у меня возникли сомнения относительно здравия его рассудка.
        — Это всего лишь жалкая попытка запугать вас,  — понимающе улыбнулся Митрофан.  — Известный способ мошенничества, совершаемый лицом, далёким от понятий о чести и совести.
        — Эй, господа почтенные, что за комедию вы сейчас передо мной ломаете?  — возмутился Мавлюдов, усилием воли стряхивая с себя оцепенение.
        — Точнее будет назвать наши действия не комедией, а трагедией,  — ответил Бурматов, театрально вздыхая.  — Сейчас сам убедишься, сукин ты сын, что в ней мало весёлого и смешного.
        — Тот сговор, который, как я вижу, вы устроили, выйдет для вас самих же боком,  — предупредил Азат, наглея.
        — А никакого сговора нет,  — «заверил» его Бурматов.  — Я просто собираюсь выставить напоказ твою гнилую натуру.
        Мавлюдов покраснел и «воинственно» подбоченился:
        — Если вы имеете в виду меня, то…
        На террасе послышались тяжёлые шаги. Порог комнаты переступил Кузьма Малов и обвёл присутствующих суровым взглядом. В полукафтане чёрного с зелёным отливом сукна, застёгнутом на девять золотых пуговиц с изображением «столпа закона» (сенатского чекана) он выглядел потрясающе. На голове — чёрная двупольная шляпа с кокардой, под которой на околыше был изображен золочёный знак городского судебного ведомства.
        — Господа, я пришёл в этот дом с целью описи и ареста имущества купца Сибагата Халилова по решению суда,  — прогремел его голос в тишине комнаты.  — Убедительно прошу каждого из вас не препятствовать исполнительным действиям судебного пристава, иначе арест будет произведён с применением силового воздействия.
        Как только он замолчал, Халилов и Бурматов переглянулись. На лице Азата Мавлюдова засияла улыбка торжества. Он посмотрел на Сибагата Ибрагимовича, на Митрофана и удовлетворённо потёр ладони.
        — Послушайте, господин судебный пристав, уверяю вас, что необходимость ареста имущества купца Халилова по ряду причин должна быть отложена,  — приходя в себя, заговорил Бурматов.  — И ещё я хочу заявить…
        — Я пришёл в этот дом исполнять решение суда, и я его исполню,  — отрезал Кузьма.  — Любые заявления и просьбы во внимание приниматься не будут.
        — Прошу вас, выслушайте меня, господин судебный пристав, и сами убедитесь…  — начавший было говорить Бурматов вдруг замолчал, встретившись с холодным беспристрастным взглядом величественного слуги закона.
        — Предъявите погашенные векселя или расписки от взыскателей, из которых можно сделать вывод, что долги ваши погашены в полном объёме,  — с каменным лицом сказал Кузьма, обращаясь к Халилову.
        — Но у меня нет таковых,  — развёл руками Сибагат Ибрагимович.
        — Следует понимать, что долги не погашены?  — нахмурил лоб Малов.
        — Увы, нет,  — растерянно моргая, ответил Халилов.
        — Тогда предлагаю добровольно выдать всю документацию на ваши магазины, ларьки и находящиеся в них товары, а также указать на имущество в доме и на подворье, которое будет подвергнуто описи и аресту, называя стоимость каждого предмета,  — потребовал Кузьма, краснея и чувствуя, как заструился пот по спине.
        — Составляйте опись сами, господин судебный пристав,  — недовольно поморщился Сибагат Ибрагимович.  — Если я не ошибаюсь, это ваша обязанность.
        — Я готов предложить вам свои услуги, господин судебный пристав,  — выступил вперёд, сияя от счастья, Мавлюдов.  — Вы составляйте опись, а я буду называть предметы, находящиеся в доме и во дворе, которые следует в неё внести.
        — Обойдусь и без вас, не мешайте мне,  — решительно отверг его помощь Кузьма дрогнувшим голосом.
        — Как вам будет угодно,  — отступил на шаг назад Азат, обиженно поджимая губы.
        — Сынок, Кузьма, не позорь меня и мою седую головушку,  — неожиданно взмолился Халилов.  — Отложи арест моего имущества всего на три дня! Мне привезут деньги, и я рассчитаюсь с кредиторами.
        — У вас было достаточно времени для расчётов, но вы его не использовали,  — ответил Кузьма хмуро, внутренне страдая от жалости к несчастному старику.  — Теперь я обязан арестовать ваше имущество и установить новый срок для расчётов по долгам. Если вы и за это время не погасите их, то арестованное имущество будет изъято и продано, а вырученные деньги пойдут на погашение ваших долгов.
        — Кузьма, ты сердишься на меня за то, что я тебя недавно выставил из дома?  — угодливо заулыбался старик.  — Так приношу за это извинения. Ты можешь по-прежнему бывать в моём доме тогда, когда захочешь.
        — Премного благодарен за приглашение, господин Халилов, но обсудим его в другое время,  — сказал Малов, чувствуя, как сочувствие к старику сменяется раздражением.  — Я сейчас…
        — Я понимаю, сейчас вы при исполнении служебных обязанностей, господин судебный пристав,  — залебезил хитрый купец,  — но я считаю уместным сделать вам маленький сюрприз!
        В комнате стало тихо, а у присутствующих вытянулись лица.
        — Мадина, девочка, а ну-ка выйди к нам!  — поворачиваясь лицом к двери, позвал Сибагат Ибрагимович.
        Бурматов и Мавлюдов в недоумении переглянулись, а на лице Малова не дрогнул ни один мускул.
        — Кузьма, сынок, всего лишь три дня!  — снова обратился к нему Халилов.  — Я знаю, что сейчас ты только опишешь и арестуешь, но не будешь вывозить моё имущество, установив для оплаты долгов последний срок. Но… арест, конечно, формальность, но он уничтожит моё доброе имя. Завтра городская газета на первой полосе раструбит о моём бесчестии, и всё, купцу Халилову больше никто не будет доверять. В мои магазины не будут заходить солидные покупатели и… хорошую репутацию заработать сложно, а вот её потерять… Кузьма, прошу тебя, сынок, всего лишь три дня!
        Слушая его, Малов изнывал от жалости к Сибагату Ибрагимовичу и глубоко сочувствовал ему, но поступить иначе не мог. Он не имел права пойти против совести и нарушить данную государству присягу, не исполнив решение судьи, идя на ничем не обоснованные уступки.
        — Я не могу ничем вам помочь, господин Халилов,  — сказал он, напрягаясь.  — Мой долг описать ваше имущество и наложить арест на него именно сейчас, и я его исполню.
        — Те долгие годы, когда моя семья дружила с твоею, тоже в расчёт не берутся?  — тяжело дыша от душившей его злобы, прошипел Сибагат Ибрагимович.
        — Извините, но я пришёл в ваш дом не обсуждать, что было,  — ответил Кузьма, скрипя от досады зубами.  — Я пришёл исполнять свой долг, и прошу не мешать мне делать государственное дело.
        — Господин судебный пристав, Аллах свидетель, я не чиню вам никаких препятствий,  — продолжал натиск Халилов.  — Исполняйте свой долг, раз пришли, вот только…
        В комнату тихо вошла служанка и отвлекла на себя внимание всех присутствующих.
        — Где Мадина?  — сурово зыркнув на неё, спросил раздражённо Сибагат Ибрагимович.
        — А нет её,  — попятившись к двери, сказала она испуганно.  — Госпожа уехала давеча куда-то и не вернулась ещё.
        — Разыщите её немедленно,  — потребовал Халилов, испепеляя девушку взглядом.
        — А для чего здесь присутствие Мадины?  — спросил Бурматов.  — Мы много говорим такого, что не должно касаться ушей порядочной девушки.
        — Странно, но лично мне есть что сказать купцу Халилову в присутствии его племянницы,  — оживился Мавлюдов.  — А вот с тобой, господин Бурматов, мне не о чем разговаривать!
        — Не хочешь говорить, можешь молчать, господин Мавлюдов,  — пожал плечами Митрофан.  — А я, пока господин судебный пристав осматривает в доме имущество, хочу рассказать Сибагату Ибрагимовичу кое-что интересное о твоей гнусной личности.
        — И что же ты можешь рассказать обо мне такое, чего он не знает?  — отозвался Азат иронично.
        — Действительно, а чего он не знает про тебя?  — ухмыльнулся Бурматов.  — То, что твой отец богатый человек и живёт в Уфе, Сибагат Ибрагимович, конечно же, знает отлично. По его просьбе он устроил тебя чиновником в канцелярию суда Верхнеудинска. Мало того, Сибагат Ибрагимович был знаком с твоим отцом ещё тогда, когда тот работал у родителей Мадины подёнщиком. Он амбар ремонтировал, если быть точнее.
        — Да? А я и не знал ничего об этом,  — изумился Мавлюдов.
        Бурматов снисходительно улыбнулся.
        — Конечно, тебе не рассказывали такие подробности,  — сказал он.  — А зачем? Времени прошло достаточно много, и всё быльём поросло. Когда твой отец ограбил дом родителей Мадины, убил их и поджёг дом, ты был ещё маленьким добрым мальчиком с ангельским личиком. А разве будет нормальный папаша, пусть даже разбойник, негодяй и убийца, рассказывать отпрыску о кровавых деяниях своих?
        — Ты что, охренел?!  — закричал разгневанно Мавлюдов.  — Ты чего тут лепишь, ненормальный? Чего тебе сделал мой отец, что ты его так мерзко оговариваешь? Дело о трагической смерти родителей Мадины давным-давно благополучно закрыто. А ты-то с чего взял, что их убил мой отец? Это Сибагат Ибрагимович ночевал в доме сестры в ту роковую ночь и вынес из огня Мадину. А имя моего отца во время расследования даже не упоминалось никогда!
        — Не упоминалось потому, что не было для этого достаточных оснований,  — уточнил Бурматов.
        — А сейчас, выходит, они появились?  — ухмыльнулся недоверчиво Азат.
        — Да, мне удалось их раздобыть.
        — И где?
        — В Уфе-городе, если тебе очень хочется знать,  — удовлетворил его любопытство Бурматов.  — Сейчас твой отец арестован, содержится в кутузке и даёт на допросах очень правдивые показания.
        — Постой, как это арестован?  — воскликнул потрясённый Азат.  — Ты лжёшь, чтобы разозлить меня? Вы собираетесь загнать меня в какую-то ловушку, господа заговорщики?
        — Твоего отца и не спрашивали об убийстве родителей Мадины,  — улыбнулся Бурматов, с удовольствием глядя на искажённое злобой и страхом лицо Мавлюдова.  — Он сам всё рассказал с перепугу.
        — И что же он рассказал?  — вскинул брови Азат.
        — То, что проник в дом своих работодателей глубокой ночью,  — охотно ответил Митрофан.  — Цель была одна — ограбить богатых владельцев. А когда был застигнут хозяевами в момент кражи, зверски убил их. Дом он поджёг, чтобы замести следы.
        — Стоп, вот я и поймал тебя на лжи, сыскарь доморощенный!  — Мавлюдов вымученно улыбнулся.  — Ты только что обмолвился, что у моего отца не спрашивали об убийстве родителей Мадины, тогда за что его арестовали?
        — Его арестовали за другие кровавые преступления, каковых он совершил за свою жизнь предостаточно,  — невозмутимо ответил Бурматов.
        — И снова ложь!  — воскликнул Азат торжествующе.  — Мой отец — уважаемый человек в Уфе! У него много магазинов, которые приносят ему солидный доход!
        — Денег никогда много не бывает,  — пожимая плечами, продолжил Митрофан.  — И, что самое интересное, чем их больше, тем больше их не хватает. А твой любезный батюшка всегда жил двойной жизнью. Первая — для всех, напоказ. Для горожан он порядочный человек и благочестивый мусульманин. А вот вторая его жизнь просто ужасна. Он главарь жестокой шайки разбойников и убийц. На протяжении многих лет они совершали страшные преступления, оставаясь безнаказанными и неуловимыми.
        — Нет, не верю!  — истерично выкрикнул Мавлюдов.  — Если отец и сделал какие-то признания, то только под давлением полицейских ищеек! Его заставили оговорить себя с применением силы!
        — Как известно, в тихом омуте больше всего чертей и водится,  — не споря с ним, продолжил Бурматов.  — Твой отец работал у родителей Мадины нищим подёнщиком. После пожара он исчез, объявился в Уфе и превратился в богатого преуспевающего господина! Это не наталкивает тебя на какие-то мысли, господин судебный чиновник?
        — Нет, всё равно я тебе не верю, хоть тресни!  — упирался настырно Азат.  — Вообще ты кто такой, чтобы сыскари уфимские так подробно рассказали тебе о расследовании хоть какого-то, даже самого захудалого дела?
        — Полицейские тоже люди, как и все мы,  — ответил уклончиво Митрофан.  — Важно только найти к ним подход. Будем считать, что я нашёл его.
        — И что ты собираешься предпринять, обладая такими «сногсшибательными» сведениями о моём отце?  — поинтересовался Мавлюдов, теряя спесь.  — Рассказать об этом моему начальству и злорадствовать в ожидании, когда меня уволят? Или, быть может, намереваешься вымогать у меня деньги за своё молчание?
        — Нет, я поступлю другим образом,  — вздохнул Бурматов.  — Как именно, расскажу чуть позже, если позволите.
        — Надеюсь, это не шутка, господин Бурматов?  — тяжело поднимаясь со стула, напомнил о своём присутствии Халилов.  — Или я схожу с ума, слыша то, что больше никто не слышит?
        — Как же никто, а я?  — горько усмехнулся Азат.  — Это я, наверное, схожу с ума, слушая весь этот бред сивой кобылы.
        — Что-то здесь не так,  — словно не слыша его, продолжил Халилов.  — Я поручил вам, господин Бурматов, собрать сведения об Азате Мавлюдове, а не об его отце.
        — Так уж получилось, Сибагат Ибрагимович,  — пожал плечами Бурматов,  — не взыщите. Я сам не ожидал, что столько дерьма накопаю, и вот результат. Отец Азата всю свою преступную жизнь изложил подробно и собственноручно на бумаге. Кстати, в своих «раскаяниях» он упомянул и тот факт, что научил сына, как лучше облапошить вас и вытянуть деньги. Азату понадобилась огромная сумма, которую он проиграл в карты, и он приехал за ней к отцу. Старый скряга денег не дал, зато подсказал отличный совет! Он предложил своему отродью испробовать свои способности на вас!
        — Да, он ограбил меня до нитки,  — кивнул на Мавлюдова Сибагат Ибрагимович.  — Только вот не пойму, для чего он это сделал.
        — А давайте спросим у него самого!  — посмотрел лукаво на Мавлюдова Бурматов.  — Ну что, Азат, может быть, ты объяснишь причины, побудившие тебя совершить то, что совершил?
        — Я не желаю вступать с вами в дискуссии,  — хмуро отозвался тот.  — Я…
        В комнату вдруг вошла Мадина, и присутствующие разом замолчали, глядя на неё.

        13

        После разговора с дядей Мадина вернулась в свою комнату и в изнеможении прилегла на кровать. Ночь она провела в слезах, ворочаясь с боку на бок. Когда девушка вышла утром на террасу пить чай, выглядела она как обычно — от вечерних переживаний не осталось и следа.
        — Прости меня, дядя, вчера я была не права,  — робко сказала она.  — Я чуть с ума не сошла от страха. Вы же на меня не сердитесь, дядя?
        — Ничего, я прощаю тебя,  — улыбнулся он.  — Ты умная девушка и настоящая мусульманка, а это главное в твоей жизни…
        Утром Мадина проснулась необычно рано. Её что-то волновало, и она бросала по сторонам тревожные взгляды.
        Выходя из комнаты, она увидела Азата Мавлюдова, стоявшего перед дверью дядиной комнаты. Молодой человек неуклюже топтался на месте, словно опасаясь войти. Когда Мавлюдов, видимо, набравшись решимости, постучал в дверь, Мадина так побледнела, что, казалось, готова была упасть в обморок.
        Испытывая сильнейшую душевную тревогу, девушка выскользнула из дома. Чтобы спрятаться подальше от людских глаз, она вошла в сад и только здесь вздохнула облегчённо.
        По знакомой тропинке она прошла мимо кустов вишни и остановилась у яблони. Глядя на неё, Мадина вспомнила о размолвке с Кузьмой. После этого в их отношениях наметилась небольшая напряжённость, и она всё это время жила с чувством вины за свои высказанные в горячке слова, обидевшие любимого. Но сейчас она была погружена в свои мысли. Она уже не думала о размолвке с Кузьмой, который всё равно поймёт и простит её. А вот визит Азата Мавлюдова взволновал её настолько, что Мадина попыталась выяснить причины охватившей её тревоги.
        Красивое лицо девушки поморщилось, когда она вспомнила о своём разочаровании и раздражении после разговора с дядей. И все её сомнения по поводу того, следует ли сердиться на него, окончательно рассеялись. Она снова подумала о визите Азата Мавлюдова. Чего ему снова понадобилось от дяди в такую рань?
        Как только Мавлюдов стал частенько появляться в их доме, дядя сделался злым и раздражительным. Что их связывало, Мадину не интересовало, но сейчас…
        Девушка нахмурилась. Все эти мысли, теснившиеся в её голове, были не слишком веселыми и ещё больше портили и без того отвратительное настроение.
        Мадина и сама не знала, сколько времени провела в саду, пытаясь разобраться в себе и своих мыслях. В себя она пришла лишь тогда, когда из-за кустов показалась перепуганная служанка. Девушка подбежала к ней и сказала, что дядя сердится и срочно хочет видеть её в своей комнате.

* * *

        Увидев мужчин, девушка остановилась у порога, даже не переступив его. Она растерялась и не знала, как себя вести. Мадина никак не могла понять, что происходит в доме. Её блуждающий взгляд скользнул по присутствующим и остановился на Малове. Глаза девушки расширились, лицо побледнело, а рот приоткрылся в немом изумлении. Мадина не могла отвести полных восхищения глаз от судебного пристава.
        — Вы меня звали, дядя?  — пролепетала девушка, с трудом переведя взгляд с Кузьмы на Халилова.
        — Звал, звал, девочка моя,  — кивнул Сибагат Ибрагимович.
        — Что-то случилось?  — спросила Мадина, нерешительно переступая порог.
        — Пока ещё нет, но может случиться,  — ответил Халилов.  — Давай вместе попросим господина судебного пристава дать нам три дня отсрочки и не описывать наше с тобой имущество.
        В комнате стало тихо, а лица присутствующих в очередной раз вытянулись в немом изумлении.
        — Ты любишь мою племянницу, Кузьма?  — нарушил первым молчание Халилов.
        Кузьма занервничал, покраснел, но промолчал.
        — Знаю, что любишь,  — продолжил Сибагат Ибрагимович с едкой усмешкой.  — Ты же сватать Мадину собирался или передумал уже?
        — Собирался и собираюсь, но не сейчас,  — ответил Малов угрюмо.  — Сегодня я в вашем доме по служебной необходимости.
        — А я вот по-другому думаю, Кузьма,  — сузил глаза Халилов.  — Могу сейчас согласиться на ваш брак, а могу и не согласиться никогда! Ложка хороша к обеду, правильно?
        Малов снова промолчал. Он смотрел на Мадину и словно не слышал слов её дяди.
        — Мы с тобой оба в тупике, Кузьма, и никто помочь нам не в силах, кроме нас самих,  — продолжил вкрадчиво Сибагат Ибрагимович, догадываясь, какая буря чувств бушует у Малова в груди.  — Мне нужны три дня, а тебе нужна моя племянница. Так вот, моё условие таково: ты повременишь с арестом моего имущества, а я сейчас, при всех, отдаю Мадину тебе в жёны! Ну как, согласен, Кузьма?
        — Не пойму,  — встряхнул головой Малов.  — Сибагат Ибрагимович, вы что, издеваетесь надо мной?
        — Вот вам и нате!  — ударив себя по лбу ладонью, воскликнул вдруг Мавлюдов.  — Так вот о какой взятке ты мне талдычил, старикан вонючий. Да-а-а, теперь я верю, что от такого не откажется даже господин судебный пристав Малов! Ты всё верно подрассчитал, хрен старый!
        — Так что, Кузьма, по рукам?  — даже не взглянув на Азата, процедил сквозь зубы Халилов.  — Мне три дня, а тебе девка в жёны?
        Малов промолчал. Он едва сдерживал бушующую внутри ярость и желание немедленно наброситься на коварного старика. Мадина стояла рядом с дядей. Она была потрясена не меньше Кузьмы. Халилов в раздражении схватил племянницу за руку, причиняя ей боль, и закричал:
        — На колени, женщина! На колени перед господином судебным приставом! Ты любишь его, я знаю, а он? Любит ли он тебя, Мадина? Я поверю в его любовь, если он даст мне отсрочку на три дня! Если он так поступит, клянусь Аллахом, я отдаю тебя ему в жёны!
        Под нажимом дядиной руки девушка опустилась на колени. Она закрыла лицо и громко заплакала. Кузьма стоял перед ней как каменное изваяние. Он был потрясён, растерян и не знал, что делать.
        — Так чего ты молчишь, господин судебный пристав?  — закричал яростно Сибагат Ибрагимович.  — Берёшь девку в жёны или…
        — Кузьма, забирай её,  — противно захихикал Мавлюдов.  — Такую «взятку» не взять невозможно, ха-ха-ха…
        — Да что же это такое, господа?  — возмутился, не выдержав, Бурматов.  — У меня такое ощущение, будто все одновременно сошли с ума!
        — Кузьма, я жду!  — прохрипел зловеще Халилов.  — Или три дня и она твоя, или я сейчас задушу её собственными руками!
        Малов шагнул вперёд, присел и оттолкнул Халилова от девушки. Тот упал. Упала и Мадина у ног Кузьмы, потеряв сознание. Бурматов поспешил к Сибагату Ибрагимовичу, помог ему подняться и усадил на стул. Старик обхватил голову руками и застыл с мученическим выражением на лице.
        — Ну что, тебя можно поздравить, господин судебный пристав?  — с издёвкой выкрикнул Мавлюдов.  — Ты нарушил присягу и уступил просьбе старого пройдохи?
        Малов даже не посмотрел в его сторону. Подняв девушку с пола, он бережно уложил её на мягкие подушки диванчика.
        — Господин судебный пристав, у вас ещё не пропало желание после всего случившегося заняться описью и арестом имущества купца Халилова?  — обратился к Малову Бурматов.  — То, чему я только что был свидетелем, признаюсь, просто ошеломило меня.
        — Я заберу отсюда девушку, но…  — Кузьма вышел в центр комнаты, остановился и громко, чтобы все слышали, объявил: — Сегодня я завершу то, для чего пришёл в этот дом. Сибагату Ибрагимовичу нужны для чего-то три дня, но… Я бы очень хотел пойти ему навстречу, но не могу так поступить!
        — А для чего он просит эти три дня, ты знаешь?  — полюбопытствовал Бурматов, с интересом глядя на него.
        — Ты сам всё слышал, вот и спрашивай у себя,  — покосившись на Халилова, огрызнулся Кузьма.
        — Да, я слышал, и все мы слышали доводы Сибагата Ибрагимовича,  — ухмыльнулся Бурматов.  — В изворотливости и сообразительности ему нет равных! Он говорил, что через три дня расплатится по долгам со своими кредиторами, только так ли это?
        Все посмотрели на Халилова. А он всё сидел в той же позе у секретера. Он никак не отреагировал на слова Бурматова, будто не слышал их.
        — А что, в его словах что-то не так?  — нахмурился Малов.
        — Да всё не так в словах Сибагата Ибрагимовича, господа!  — ошарашил его Бурматов.  — Через три дня его племяннице Мадине исполнится восемнадцать лет, и он теряет над ней опеку!
        — Вот это да!  — присвистнул Мавлюдов.  — А я как-то об этом и не подумал.
        — Не только ты, но и никто об этом не подумал!  — уточнил Бурматов насмешливо.  — А собака именно в этом и зарыта.
        — Как это?  — поинтересовался, ничего не понимая, Малов.
        — Да вот так, Кузьма, вот эдак!  — развёл руками Бурматов.  — Получи он от тебя отсрочку на три дня, и дело было бы, как говорится, в шляпе! Всё продумал Сибагат Ибрагимович, да вот только рассчитать не смог, что ты придёшь с арестом именно сегодня. Через три дня — пожалуйста, но не сегодня!
        — Не блуждай вокруг да около, выкладывай всё, как есть, прямо!  — оживился Мавлюдов.
        Бурматов посмотрел на неподвижно сидящего Халилова, и лучик торжества блеснул в его глазах.
        — Через три дня Мадине исполнится восемнадцать лет, и опека Сибагата Ибрагимовича над ней теряет силу,  — сказал он.  — Придёт пристав с арестом, а имущества у него никакого нет! Всё, что есть, принадлежит его племяннице!
        — Но ведь есть решение суда?  — округлил глаза Малов.  — Есть кредиторы с векселями, подписанными Сибагатом Ибрагимовичем?
        — Всё это есть, а имущества нет!  — покачал головой Бурматов.  — Не его оно будет, а племянницы. А Мадина никаких векселей не подписывала!
        — Но если нет имущества, то нечем гасить долги и его ждёт долговая тюрьма?  — нахмурил озабоченно лоб Кузьма, всё ещё ничего не понимая.
        — И эта напасть не будет угрожать Сибагату Ибрагимовичу,  — с улыбкой заверил его Бурматов.  — У него денег куры не клюют, ясно тебе? У него их столько, что погасить долги — раз плюнуть!
        — Тогда я ничего не понимаю,  — пожал плечами окончательно сбитый с толку Кузьма.
        — Признаюсь, я тоже долго разбирался в хитросплетениях купца Халилова, господа,  — неожиданно заявил Бурматов.  — Он гениальный преступник, господа, можете не сомневаться.
        Взгляды Мавлюдова и Малова в очередной раз устремились на Сибагата Ибрагимовича, который по-прежнему неподвижно сидел у секретера.
        — Пожалуй, начну с того, что Сибагат Ибрагимович и его сестра Эльвира — выходцы из беднейшей семьи,  — продолжил Бурматов.  — Будущее им не сулило ничего, кроме тяжёлого труда и борьбы за выживание. Сибагат занялся сапожным ремеслом, доставшимся ему от отца, а вот красавице сестре повезло неслыханно. В неё влюбился богатый вдовец из купеческого сословия и женился на ней. И тут Сибагат заболел чёрной завистью. Сестра жила в богатстве и роскоши, а ему приходилось зарабатывать на хлеб тяжким трудом. Сибагат не гнушался обращаться за помощью к сестре и зятю, и ему никогда не отказывали ни в чём, но… Зависть всё сильнее и сильнее порабощала его душу. От природы смышлёный и сообразительный, он долго раздумывал над способами, как быстро и легко разбогатеть. В конце концов остановился на одном, самом, с его точки зрения разумеется, безопасном и надёжном. Сибагат решил просто убить сестру и зятя и завладеть их огромным состоянием!
        — Ага! Я так и знал, что это он убил родителей Мадины, а всё свалил на моего отца!  — выкрикнул Мавлюдов.  — Да у него на лбу написано, что он — вор и убийца!
        — А вот тут ты не прав, Азат,  — улыбнулся Бурматов.  — Родителей Мадины убил как раз твой отец, и это он указал в своих «признательных мемуарах». Но он также указал, что пойти на убийство его подговорил именно Сибагат Ибрагимович. Он смог убедить бедного подёнщика ограбить своих родственников и убить их. Сибагат даже позволил ему забрать все деньги, которые найдёт в доме, а их там было немало.
        Расчёт оказался верным. Дом ограбили, родственников убили, а отец Азата с украденными деньгами уехал в Уфу. Ну а Сибагат спас Мадину и стал её опекуном. Он окружил несчастную девочку любовью и заботой, хотя… Конечно же, больше всего он любил огромное наследство Мадины, которым теперь распоряжался по своему усмотрению. Но Сибагат не был мотом и знал счёт деньгам. Он всячески приумножал свой капитал, не брезгуя ничем. Один из способов был честным — у него было достаточно для того магазинов и лавок. А вот второй способ обогащения… Он съездил в Уфу и нашёл там папу Азата. Сибагат запугал его разоблачением и заставил собрать и возглавить шайку разбойников. Эта шайка успешно грабила купцов, обирая их до нитки. Нередко бывали случаи, когда при налётах на беззащитные обозы с товарами гибли люди. А ещё отец Азата любил промышлять в одиночку. Схема у него в таких случаях была одна. Он втирался к какому-нибудь залётному купцу в доверие и убеждал его без письменных договоров и гарантий, поверив на слово, отдать ему все свои капиталы якобы для закупки очень качественного контрабандного товара. Когда деньги
перекочёвывали в его карманы, Мавлюдов-старший просто исчезал. Одураченные и ограбленные купцы оказывались не только разоренными, но и не могли подать на коварного разбойника и мошенника в суд. Им нечем было уличить его в преступлении и выдвинуть против него обвинения. Наверное, теперь нетрудно догадаться, господа, что все грабежи, налёты и мошеннические аферы планировал не бестолковый папаша Азата, а Сибагат Ибрагимович! Мавлюдов и его шайка только исполняли «лихие задумки» купца Халилова, который всегда забирал для себя половину.
        Мавлюдов, Малов и сам Бурматов, словно договорившись, посмотрели на Халилова. Купец сидел у секретера, обхватив голову руками. Он будто умер и не подавал признаков жизни.
        — И так продолжалось много лет, пока на шайку Мавлюдова сыщики из Уфы не нашли управу,  — закончил Бурматов.
        — Мне теперь понятно всё, кроме трёх дней, которые вымаливал убийца,  — оглянувшись на диванчик, на котором лежала Мадина, сказал Кузьма.  — Судя по размахам его деятельности, денег у него на сотню жизней припасено. Так для чего он устроил этот балаган с тремя днями? Когда он унижал Мадину, я чуть не убил его.
        — Опекунство — это величайшая задумка Сибагата Ибрагимовича,  — усмехнулся Бурматов.  — Она работала много лет безотказно и плодотворно. Отдать ему должное — дядя не обкрадывал племянницу. Конечно, весь её наследственный капитал работал на него, но… Он по-прежнему в целости и сохранности и принадлежит Мадине. Сейчас Сибагат Ибрагимович во много раз богаче своей племянницы, но…
        — Да говори же, говори? Чего замолчал?  — заволновался Азат.
        — Много лет Сибагат Ибрагимович прикрывался опекунством над Мадиной и чувствовал себя в полной безопасности,  — продолжил Бурматов.  — Но срок её совершеннолетия неумолимо приближался. Казалось бы, ничего страшного, выросла девушка, отдай её замуж вместе с капиталом и живи счастливо на то, что осталось, но Сибагат усмотрел в этом угрозу своему благополучию. Мадина выросла, расцвела и стала красавицей. Отсюда следует, что в девицах она долго не засидится. А выдав её замуж, он лишается своей надёжной ширмы. Принадлежащий ей легальный капитал Мадина, конечно же, заберёт вместе с лавками и магазинами! А как тогда тратить тот огромный теневой капитал, который скопился за долгие годы? После замужества племянницы Сибагат Ибрагимович был бы вынужден жить скромно, а это его не устраивало. Ну как так, сидеть на мешках с деньгами, а жить просто?
        — Но он мог уехать и зажить в другом городе припеваючи?  — предположил Кузьма.
        — Мог, да не мог,  — ответил Бурматов уклончиво.  — Не в его годы строить жизнь заново. Здесь почёт и уважение, большие связи, насиженное место… Это молодым людям легко обживаться где хочешь, но не шестидесятилетним старикам. И тогда Сибагат решил поступить так, как поступил. А задумка его очень умна и достойна уважения. Он решил оставить Мадину при себе и никогда не выдавать её замуж!
        — Я так и знал, что он именно это и задумал, вот и подстраховался,  — ухмыльнулся Мавлюдов.
        — Если ты так думаешь, то полный глупец, Азат!  — сказал с сожалением Бурматов, скользнув по нему беглым взглядом.  — Ты просто сделал так, как задумал Сибагат Ибрагимович. Ты исполнил свою ничтожную роль в его большой игре!
        — Нет, этого не может быть!  — вытаращил глаза Мавлюдов.
        — Ещё как может!  — «заверил» его Бурматов.  — Сибагат Ибрагимович съездил в Уфу и встретился с твоим бедовым папашей. Он посвятил его в план своего собственного ограбления с твоим участием. Твой отец, конечно же, покочевряжился, но Сибагат Ибрагимович легко надавил на него и дело завертелось.
        — Ты сейчас пытаешься меня убедить, что Халилов придумал собственное ограбление?  — изумился Мавлюдов.
        — И блестяще осуществил с твоей помощью,  — уточнил Бурматов.
        — Не может быть!
        Бурматов с улыбкой погрозил ему пальцем.
        — Ты проиграл в карты огромную сумму, так ведь?
        — Ну, было такое,  — нехотя признался Азат.
        — Поехал к отцу просить денег?
        — Ну, поехал.
        — Денег старик тебе не дал?
        — Не дал, скряга…
        — Он дал тебе совет «облапошить» старика Халилова и подсказал как?
        — Я поступил так, как посоветовал отец.
        — Ты пошёл к Сибагату Ибрагимовичу и уговорил его поучаствовать в одном «надёжном» деле?
        — Да, я уговорил его закупить большую партию недорогого, но качественного контрабандного товара.
        — Без составления письменных обязательств конечно же?
        — Без бумаг, на обоюдном доверии.
        — А тебя не насторожило, что старый, умудренный большим жизненным опытом купец вдруг легко согласился на такую сомнительную сделку?
        Мавлюдов вытер пот с лица платочком и промямлил:
        — Я как-то не думал об этом.
        — Успех, хоть и сомнительный, затмил твой разум, господин Азат,  — хмыкнул Бурматов насмешливо.  — Сибагат Ибрагимович вложил в «дело» ровно столько денег, сколько ты клянчил у отца. Тебе было невдомёк, что прежде чем вручить тебе эту огромную сумму, купец Халилов уже получил у твоего отца документы на право собственности всего твоего имущества на эту сумму. Он обезопасился от всяческих возможных неожиданностей и был прав. Получив от Халилова деньги, ты расплатился по долгам и вздохнул свободно. Но как жулик мелкого пошиба и шантажист, ты решил «добить старика», хотя и понятия не имел, что это опасный зверь в овечьей шкуре. Ты не знал, что, начиная давить на Сибагата Ибрагимовича, ты уже им ограблен и раздавлен. Поздравляю, господин Азат, ты жалкий нищий!
        — Нет-нет, это неправда!  — с трудом выговорил Мавлюдов, едва удержавшись от падения на сделавшихся ватными ногах.
        — Глупец, ты пытался заставить Сибагата Ибрагимовича отдать за тебя Мадину, чтобы завладеть её состоянием,  — покачал укоризненно головой Бурматов.  — А он играл с тобой и забавлялся, как кошка с мышью, прежде чем проглотить. Халилов строил из себя несчастного, убитого горем старика, а внутри посмеивался над твоей бестолковостью.
        — Но для чего ему понадобилась вся эта комедия?  — воскликнул Мавлюдов раздражённо.
        — А ты ещё не понял?  — удивился Бурматов.  — Вкладывая в предложенную тобой аферу деньги, Сибагат Ибрагимович взял их не из капитала племянницы и тем более не из своих тайных запасов,  — продолжил разъяснения Бурматов.  — Он занял всю сумму у друзей.
        — Но почему?  — округлил глаза Мавлюдов.
        — Чтобы потом все знали, что он обманут партнёром, разорён и не в состоянии вернуть долги.
        — В толк не возьму, для чего он тогда выпрашивал у меня эти три дня?  — вздохнул Кузьма, как и Азат, ничего не понимая.  — Пусть даже я, переступив через свои принципы, пошёл бы ему навстречу, что бы это дало купцу Халилову? Его авторитет всё равно бы пострадал и…
        — А вот тут ты не прав, господин судебный пристав!  — не дав ему договорить, взмахнул рукой Бурматов.  — Три дня, как я уже говорил, решали всё. Расчёт он строил на том, что описывать его имущество придут в день совершеннолетия Мадины. Пришёл бы ты не сегодня, а через три дня, то не увидел бы трагедии, связанной с унижением своей любимой. Сибагату Ибрагимовичу этот срок нужен был как воздух, и он решился на подобный шаг, чтобы разжалобить тебя.
        — Но что ему давали эти три дня, чёрт возьми?!  — разозлился от недопонимания Мавлюдов.  — Ты слишком много говоришь, господин Бурматов, а по существу не сказал ещё ни слова.
        — Хорошо, буду краток,  — пожимая плечами, продолжил Бурматов.  — Сегодняшний приход судебного пристава Малова для описи и ареста имущества был для Сибагата Ибрагимовича крайне неудобен. Рушились его планы. Расчёт был сделан на то, что явись пристав в день рождения Мадины, то он не смог бы наложить арест на имущество купца Халилова ввиду его полного отсутствия. Хозяйка всему Мадина! В итоге пристав бы ушёл ни с чем, а Сибагат Ибрагимович в выигрыше. Во-первых, он не потерял бы авторитета в купеческом кругу. Он бы, конечно, расплатился с кредиторами в этот же день и прослыл бы «человеком чести», который, будучи разоренным, изыскал-таки возможность расплатиться по долгам. В итоге иски были бы купцами отозваны, а авторитет Халилова вознёсся бы до небес. Во-вторых, была бы снята вторая головная боль — Мадина. Девушка становилась бесприданницей и нежеланной для сватовства. Большинство богатых семей, кто метил взять девушку себе в невестки, отказались бы от задуманного. А за бедняков Сибагат Ибрагимович убедил бы Мадину не выходить замуж, воздействовав на её гордость и самолюбие. Таких, как Азат,
Халилов в расчёт не брал. Он уже не представлял никакой угрозы его благополучию. А ещё так, на всякий случай, Сибагат Ибрагимович обзавёлся, за взятки, разумеется, для своей «любимой» племянницы весьма специфическим документом с диагнозом её «слабоумия». Если бы кто-то из «хорошей» семьи, разумеется, всё-таки решился бы взять Мадину в невестки и без её капитала, а из-за чудесной красоты, то Сибагат Ибрагимович показал бы им заветный документик. И всё, Мадина была бы обречена до старости оставаться невостребованной старой девой.
        — Я женился бы на ней, несмотря ни на что!  — сказал Малов дрогнувшим голосом.  — Я люблю Мадину всем сердцем и…
        — А ты, Кузьма, третья головная боль Сибагата Ибрагимовича,  — глянул на него с усмешкой Бурматов.  — Он хорошо знал о твоей любви к девушке, о ваших ночных романтических свиданиях в саду и сделал всё, чтобы она тебя возненавидела. Халилов сам никого и никогда не любил и считал это великое чувство безделицей. К примеру, сегодня он унижал девушку перед тобой. Ты, наверное, подумал, что согласись ты на отсрочку, то Халилов действительно отдал бы за тебя Мадину? Это был всего лишь фарс. Пойди ты у него на поводу, он пообещал бы отдать Мадину за тебя. А когда дело было бы сделано, хитроумный Сибагат Ибрагимович нашёл бы тысячу причин, чтобы забрать назад данное тебе слово.
        — Интересно, каким образом?  — усомнился Кузьма.  — Он же при всех обещал отдать Мадину за меня.
        — Обещанного три года ждут, пословица такая есть,  — усмехнулся Бурматов.  — Три года ждут, а на четвёртый снова обещают. Но в планы Халилова ещё разок обещать тебе девушку не входило. Согласись ты сегодня пойти ему навстречу, и всё, на твоей карьере судебного пристава можно было бы ставить крест. Ты нарушил бы присягу и покрыл бы позором не только своё имя, но и службу. Думаешь, зря затеял этот сыр-бор с Мадиной Сибагат Ибрагимович в присутствии Азата Мавлюдова? Да любая твоя промашка уже завтра была бы известна всему городу! Этот ход Халилов задумал мастерски. А Мадину впоследствии он легко убедил бы в твоей «продажности» и «неискренности»… И всё на том! Но в его гениальной голове был и второй вариант, если не получился бы первый. Когда Сибагат Ибрагимович поставил девушку перед тобой на колени и умышленно унизил, он надеялся, что ты, находясь при исполнении, не сможешь прийти ей на выручку. А потом он смаковал бы этот факт перед племянницей, называя тебя бездушным и бессердечным. И он кое-чего всё-таки добился — несчастная девушка упала в обморок.
        — Нет, это не обморок,  — вздохнул Малов.  — Мадина, когда сильно нервничает, всегда засыпает. Это у неё с детства, после пожара и гибели родителей.
        — Так с ней сейчас всё в порядке?  — искренне удивился Бурматов.
        — Да, она спит после нервного потрясения, и я отошёл, чтобы её не тревожить,  — ответил Кузьма.
        Присутствующие так увлеклись разговором, осыпая друг друга упрёками, что совсем перестали обращать внимание на притихшего Халилова. Он тихо приблизился к ним с горящими неутолимой злобой глазами.
        — Как ты всё интересно пересказываешь, господин Бурматов, прямо заслушаешься,  — сказал он, оказавшись за спинами спорщиков.
        — Для вас старался, Сибагат Ибрагимович,  — обернувшись, нашёлся с ответом Бурматов.  — Я догадывался, что вы меня слушаете очень внимательно, вот и старался говорить погромче и понятливее.
        — Судя по тому, как ты старался, выплаченная сумма за твои труды — просто смехотворная подачка,  — ухмыльнулся Халилов.  — Ты не на десять тысяч, а на все сто наработал!
        Выслушав его, Бурматов покачал головой и обворожительно улыбнулся.
        — Я очень старался угодить вам, Сибагат Ибрагимович,  — сказал он.  — Но получилось так, что пришлось перестараться и раздобыть сведений намного больше, чем вы просили. А может быть, вы для того меня туда и посылали?
        — О чём ты?  — спросил Халилов.
        — А я о том, что вы посылали меня не за сведениями об Азате Мавлюдове, а за сведениями о его отце,  — ответил Бурматов, вздыхая.  — Вас обеспокоила ситуация в Уфе, а старик Мавлюдов, видимо, успел сообщить о сгущающихся тучах над своей головой. Вот вам и понадобился «разведчик», чтобы прощупать обстановку в далёком городе. Ехать самому — опасно, послать кого-то — более подходящий вариант. Вот вы и выбрали меня для этой цели. Хорошая идея — послать «разведчика» с одним заданием, а на самом деле ждать от него совершенно других сведений, которые тот должен был добыть, даже не подозревая об истиной цели поставленной перед ним задачи.
        — Всё, что сказал Бурматов, правда, Сибагат Ибрагимович?  — влез с вопросом Мавлюдов, хмуря брови.
        — Не твоё собачье дело, щенок!  — раздражённо прикрикнул на него Халилов.  — В твоих интересах сейчас не тявкать.
        Мавлюдов раскрыл было рот, собираясь что-то сказать, но не решился. Слишком «убедительно» подействовало на него одёргивание Сибагата Ибрагимовича. В этот момент проснулась Мадина, и Кузьма поспешил к ней. Девушка свесила ноги и, слегка покачиваясь, как в гипнотическом трансе, смотрела куда-то.
        — Так что же мне теперь со всеми вами делать, господа?  — сказал Халилов, обводя присутствующих тяжёлым взглядом.  — Из моего дома выпускать вас нельзя, вы слишком много знаете. Особенно это касается вас, господин Бурматов. Но и содержать вас всех для меня обременительно. Кто будет кормить за просто так чужие рты, не приносящие пользы?
        — А вы убейте нас, Сибагат Ибрагимович,  — «присоветовал» Бурматов, ухмыляясь.  — Вам теперь всё равно не избежать смертной казни через повешение за дела прошлые, да и настоящие тоже.
        — А что, мысль прекрасная и своевременная,  — «одобрил» Халилов, хмурясь.  — Теперь мне всё равно деваться некуда. Старика Мавлюдова сцапали, видимо, и мне теперь остаётся гулять недолго. Все мои планы разгаданы и… Жаль, но в этом городе меня больше ничего не держит.
        — Но почему же, а племянница?  — «напомнил» о девушке Бурматов.  — Вы же не бросите её одну-одинёшеньку?
        — Ну почему же одну?  — мерзко осклабился Сибагат Ибрагимович.  — Я вместе со всем её состоянием подарю девку Кузьме Малову! Он оказался по-настоящему порядочным и честным человеком. Слуга Закона с большой буквы! Я всю жизнь терпеть его не мог и всю его долбаную семейку. Ну а сегодня господин судебный пристав произвёл на меня неизгладимое впечатление…
        — Вот так возьмёшь и подаришь, ничего не потребуя взамен?  — усомнился Бурматов.
        — Взамен?  — задумался Халилов и через мгновение ответил: — Нет, не потребую. Теперь уже с девки больше взять нечего, да и она больше в моей опеке не нуждается. А вот Кузьма… Пусть забирает её себе, мне не жалко.
        Чувствуя неладное, Мавлюдов трусливо попятился к выходу. Сибагат Ибрагимович заметил это, нахмурил брови и погрозил Азату пальцем.
        — Я ещё не отпускал тебя, щенок! Я не решил пока, что с тобой делать.  — Он обвёл присутствующих тяжёлым взглядом.  — И вам никому бежать не советую. Во дворе слуги… Они уже получили приказ не выпускать никого живым без моего разрешения!
        — Ну уж нет, теперь позвольте не вам, а мне решать, как и что в этом доме делать,  — дерзко заявил Бурматов.  — Вообще-то я пришёл сюда не языком молоть попусту, а арестовать вас, Сибагат Ибрагимович!
        Присутствующие изумлённо посмотрели на Митрофана, слова которого повергли всех в шок.
        — А я уверен, что этого сделать ты не сможешь, Митрофанушка,  — первым опомнился и высказался с ядовитой усмешкой Халилов.  — Ты никто и не имеешь таких серьёзных полномочий, как Кузьма Малов.
        — Как сказать, как сказать, Сибагат Ибрагимович,  — возразил загадочно Бурматов.  — Я пришёл за вами уже с ордером на арест и без вас не покину стен дома.
        Халилов покачал головой.
        — Со мной ли, без меня ли, но мой дом ты уже никогда не покинешь живым, Митрофанушка.
        — Вы мне угрожаете?  — ухмыльнулся Бурматов.  — Понятное дело, вам больше ничего не остаётся.
        — Нет, я не угрожаю, а говорю, как есть,  — ухмыльнулся и Сибагат Ибрагимович.  — Я ставлю тебя в известность об ожидающей участи, так что не взыщи и смирись, голубчик.
        — Вижу, что наши пререкания ни к чему не приведут,  — сказал Митрофан, доставая из кармана свисток и поднося его к губам.  — Пора ставить точку в этом грязном деле, Сибагат Ибрагимович.
        — А слуг? Моих слуг ты не боишься, Митрофанушка? Они ведь наготове и ждут, когда кто-нибудь из вас свой нос из дома высунет.
        — Увы, но и слуг я не боюсь,  — пожал плечами Бурматов.  — Они уже арестованы и, наверное, выведены со двора конвойными.
        Он поднёс к губам свисток и свистнул. В комнату вбежали двое полицейских и встали у порога. Взгляды присутствующих замерли на Бурматове — его решительные действия вызывали изумление и растерянность.
        — Чёрт возьми, да кто ты такой, господин Бурматов?!  — воскликнул Мавлюдов, холодея от страха.  — Ты ведёшь себя так, как будто облачён какой-то властью!
        — Вопрос запоздалый, но я на него отвечу,  — вскинул голову Митрофан.  — Я действительно промотал наследство отца за карточным столом, как и ты, Азат. Оказавшись на краю бездны, я вдруг понял, что мне осталось или пулю в лоб себе пустить, или в корне менять образ жизни.
        — Видя тебя живым и здоровым, ты выбрал последнее?  — уколол его насмешкой Мавлюдов.
        — Да, я решил сохранить свою жизнь и изменить её в лучшую сторону,  — согласился с ним Бурматов.  — После долгих поисков, сомнений и ожиданий я нашёл-таки самый подходящий для меня способ для заработка.
        — И какой же?  — замер в ожидании Мавлюдов.
        — Я поступил на службу в полицию и теперь занимаюсь расследованиями особо тяжких преступлений,  — сразил всех наповал Митрофан.
        У Малова и Мавлюдова вытянулись лица, а вот у Сибагата Ибрагимовича не дёрнулся ни один мускул на лице. Купец неожиданно вспомнил, что в вагоне-ресторане поезда слышал именно голос Бурматова, и понял, что пора действовать решительно и незамедлительно. Митрофан тем временем достал из кармана сюртука жетон сотрудника тайной полиции и продемонстрировал его присутствующим.
        — Ещё вопросы есть, господа, относящиеся к моей личности?  — спросил он.
        — В отличие от Кузьмы Малова ты мздоимец, господин сыщик!  — «упрекнул» его с едкой ухмылкой Сибагат Ибрагимович.  — Ты не побрезговал взять у меня деньги за оказанные мне услуги.
        Бурматов тут же достал из внутреннего кармана бумажный пакет и швырнул его на пол.
        — К счастью, и я честен, как господин Малов,  — сказал он серьёзно и веско.  — А деньги я у вас взял, чтобы преждевременно не вызвать к себе подозрения.
        — Из всего этого следует, что я арестован по-настоящему, господин сыщик?  — подводя черту, спросил, вздыхая, Халилов.
        — Без сомнений, Сибагат Ибрагимович,  — кивнул утвердительно Бурматов.  — У следствия к вам накопилось очень много вопросов, поверьте.
        — Никогда не думал, что на старости лет попаду на каторгу,  — усмехнулся Халилов.  — Правду говорят, от тюрьмы и от сумы не зарекайся.
        — Увы, но каторга для вас — что манна небесная, Сибагат Ибрагимович,  — поправил его Бурматов.  — Я склонен считать, что за все злодеяния, совершённые вами, вас и отца Азата приговорят к смертной казни!
        — Вот даже как, меня повесят!  — без тени страха в голосе воскликнул Халилов.  — А впрочем, какая разница. Лучше умереть сразу, чем гнить заживо на Сахалине, откуда я уже никогда не выберусь.
        Митрофан кивнул стоявшим у порога полицейским и обратился к Сибагату Ибрагимовичу:
        — Ну что, пойдём, господин Халилов?
        — Да, пожалуй, пора,  — кивнул тот.  — Вот только попрощаюсь с племянницей и её избранником. Вы позволите, господин сыщик?
        — Пожалуйста,  — пожимая плечами, согласился Бурматов.  — Только если они не будут против.
        Сибагат Ибрагимович медленно повернулся к Кузьме и Мадине:
        — Ну, подойдите ко мне для благословения, дети!
        Кузьма и девушка переглянулись и нехотя приблизились к нему. Малов поддерживал Мадину под руку и смотрел на Сибагата Ибрагимовича настороженно. Девушка смотрела на дядю со страхом и презрением.
        Халилов окинул их неласковым взглядом:
        — Что ж, прощайте, чада неразумные. Прощения просить не буду, знаю, что не простите вы меня.  — Он перевёл взгляд на Кузьму.  — Тебя я всё равно ненавижу, господин судебный пристав, но уважаю твою порядочность. Ты не мздоимец, а такие качества редки для чиновников. Сегодня ты держался с достоинством и честью. Я тебя поздравляю. А ещё я дарю тебе свою племянницу. Дрянная девка, избалованная, вся в покойных родителей, будь они прокляты.
        — Ты их убил, грязная свинья, а теперь ещё проклинаешь?  — прошептала Мадина с ненавистью.
        Сибагат Ибрагимович довольно улыбнулся.
        — Да, убил я их и об этом не жалею,  — сказал он, улыбаясь ещё шире.  — Я бы и тебя не вынес из огня, если бы не нуждался в деньгах. Аллах мудр и всемогущ, но почему-то он кому-то даёт всё, а кому-то приходится влачить жалкое существование. Вот они и продают шайтану свои души!
        — Я не хочу с тобой разговаривать, убийца,  — брезгливо поморщилась Мадина.  — Аллах тебе судья, грязный сапожник.
        Сибагат Ибрагимович сделал вид, что не услышал оскорблений, и продолжил:
        — Оно понятно, суда Всевышнего мне не избежать, если вообще он существует. Ну а тебе, Кузьма, я желаю мучиться и страдать всю жизнь, оплакивая Мадину. Твоя жизнь превратится в ад, обещаю! Мне жаль тебя, господин судебный пристав. Сейчас я…
        Неуловимым движением он выхватил из-за пояса револьвер и в упор выстрелил в девушку. Мадина тут же упала на пол, а Кузьма опустился на колени с искаженным от ужаса лицом.
        — А теперь и мне пора вслед за племянницей, господа!  — закричал, торжествуя, Сибагат Ибрагимович, приставляя к виску ствол револьвера.  — Думали, я и впрямь оставлю вам чёртову девку? Жаль, я мог пожить ещё долго, но… Вижу, что срок мой уже подошёл, прощайте!
        Злобно захохотав, он нажал на курок, но вместо выстрела прозвучал лишь щелчок. Револьвер дал осечку. Бурматов бросился на него и заломил руку; револьвер выпал из руки убийцы на пол и на него навалились подоспевшие полицейские.
        — Азат, ты же врач, чего столбом стоишь, помоги девушке!  — закричал Митрофан, глядя на приросшего к месту Мавлюдова.
        — Но-о-о… Я не могу,  — прошептал тот потрясённо.  — Я… я…
        — Не можешь сам, беги за доктором!  — закричал Бурматов.  — Он рядом, прямо через дорогу живёт!
        Пару раз дёрнувшись, Мавлюдов выбежал из комнаты. А Бурматов сжал в бессилии кулаки:
        — Господи, как же я лопухнулся? Но кто мог подумать, что у этого мракобеса под одеждой спрятан револьвер?
        — Кузьма, ты слышишь меня, ублюдок?  — закричал вдруг Халилов, извиваясь в руках полицейских.  — Как тебе мой подарочек? По душе пришёлся, сукин ты сын? Я всегда изнемогал от желания придушить эту сучку, а знаешь почему? Да потому, что она — вылитый отец! Я смотрел на неё, а видел его! И это отравляло мне жизнь, Кузьма! Но я не мог убить эту сучку, она была нужна мне! А теперь она в твоём полном распоряжении, господин судебный пристав! Делай с ней, что хочешь, ха-ха-ха…
        Старик кричал ещё что-то, но Малов его не слышал. Он смотрел на умирающую в полном отчаянии и смятении. Мадина вдруг открыла глаза и вымученно улыбнулась окровавленными губами.
        — Кузьма, любимый,  — прошептала она,  — как ты красив сегодня! Тебе очень к лицу твоя форма, Кузьма…
        — Молчи, любимая, береги силы,  — шептал Малов, едва сдерживаясь от рыданий.  — Сейчас Азат приведёт доктора, и он спасёт тебя!
        — Нет, меня уже никто не спасёт, Кузьма,  — отвечала едва слышно девушка.  — Воле Всевышнего мне не противостоять,  — вздохнула судорожно Мадина, закрывая глаза.  — Поцелуй меня, любимый… я хочу унести твой поцелуй с собой. Я… я…
        Кузьма склонился над девушкой и стал целовать её лицо, глаза, губы. Он готов был отдать жизнь за любимую, но… Мадина как свеча таяла у него на глазах. Девушка умерла тихо. На заплаканном лице застыла печальная улыбка.
        — Как хоронить её собираешься, Кузьма?  — закричал Халилов, которого всё ещё держали в комнате.  — По мусульманскому или христианскому обряду? Послушай совет напоследок, Кузьма, закопай её где-нибудь на обочине дороги! Большего она не заслуживает!
        Малов медленно поднялся с колен и медленно повернул голову в сторону истерично вопившего убийцы. Прочтя в его взгляде свой смертный приговор, Халилов громко захохотал. Разгадав намерения судебного пристава, Бурматов встал у него на пути и постарался остановить его.
        — Господи, Малов, не делай этого,  — заговорил он торопливо.  — Вспомни, кто ты есть, не уподобляйся этому убийце.
        Кузьма с перекошенным от ярости лицом оттолкнул Митрофана, и тот упал на пол, больно ударившись коленями.
        — Ну, Малов, вот он я!  — орал между тем Халилов.  — Подойди ближе и убей меня! Отомсти мне за смерть своей любимой, господин судебный пристав!
        — Кузьма, опомнись, не уподобляйся ему!  — вскакивая с пола, закричал Бурматов.  — Он тебя провоцирует! Он хочет, чтобы ты убил его и отправился на каторгу! Так он мстит тебе! А сам он хочет избежать суда и позора, убив себя твоими руками! Застрелиться у него не получилось, сам видел. Револьвер дал осечку! Это Бог не дал ему застрелиться, так как ведёт этого страшного грешника к суду и виселице! Его ждёт справедливое возмездие. Кузьма, позволь дожить ему до этого судного дня, не бери грех на душу!
        Словно во сне Малов приблизился к Халилову. Он ненавидяще смотрел в бегающие глаза убийцы. Тот струсил, и его лицо вытянулось. В ожидании смерти он зажмурился и побледнел.
        — Будь ты проклят, вурдалак,  — прошептал Кузьма.  — Ты забрал жизни родителей у Мадины, а сейчас отнял её у меня. Гореть тебе в аду, зверь кровожадный и безжалостный. А я не буду пачкать об тебя руки. Ты всего лишь жалкий негодяй, а я слуга закона… Ты — мразь и ничтожество, а я — господин судебный пристав!
        Едва удержав себя от самосуда над мерзавцем, Малов развернулся и снова опустился перед девушкой на колени, обняв её неподвижное тело. Халилова вывели из дома, Бурматов тоже покинул комнату.
        Оставшись наедине с любимой, Кузьма взял Мадину на руки и поднял вверх глаза.
        — Господи, за что ты наказал меня так жестоко!  — закричал он надрывно и громко.  — За что лишил меня счастья, забрав жизнь любимой? Разве я заслужил такую страшную кару, Господи?! Ты высоко в небесах, а я здесь, на грешной земле, несчастная жалкая букашка! Смилуйся, Господи, забери жизнь мою некчёмную, не разлучай меня с любимой! Господи, Владыка Небесный, умоляю тебя, услышь меня…
        Он умолк и зарыдал в голос, закрыл глаза и уткнулся лицом в окровавленную грудь Мадины. Кузьма был на грани безумия, его сжигало страшное горе, и он чувствовал себя бессильным, чтобы преодолеть и пересилить его.

        ЧАСТЬ ВТОРАЯ. НАКАНУНЕ ВЕЛИКИХ СОБЫТИЙ

        Историческая справка

        С постройкой железной дороги в городе был создан организованный отряд пролетариата в лице железнодорожников. Из европейской части России в Сибирь, в том числе в Бурятию, прибыло много кадровых рабочих. Большую роль в развитии рабочего движения в крае сыграли политические ссыльные и первые социал-демократические организации. Они стали организаторами забастовочного движения.
        В Забайкалье революционным движением руководил Читинский комитет РСДРП, созданный в 1902 году. Партийные группы были созданы в разных местах Забайкалья. Одной из них являлась Верхнеудинская…

        1

        После похорон Мадины и до самой зимы Кузьма Малов жил словно в забытьи. Он ходил на службу, добросовестно исполнял поручения руководства, и это немного смягчало его переполненную горем душу. Дома страдания по утрате любимой накатывали на него с удвоенной силой. Кузьма пытался плакать, но у него это не получалось. Родители всячески пытались утешить его, но он отмалчивался или просил оставить его в покое. Кузьма замкнулся в себе и в полном одиночестве переживал своё горе.
        — Сынок, милый, уж не винишь ли ты нас с отцом в смерти твоей девушки?  — осторожно спросила мать как-то за завтраком.
        — В её смерти виноват только один негодяй, и уже скоро он предстанет перед судом,  — угрюмо ответил Кузьма, допивая чай.
        — А ведь как Халилов заботился о ней! Все люди восхищались.
        — Всё, прекратим этот разговор, мама. Этот ублюдок не стоит того, чтобы о нём даже изредка вспоминали.
        Надев форму, Кузьма вышел из дома. Его уже не вдохновляла карьера судебного пристава: интерес к службе угас вместе со смертью любимой.
        У здания суда он встретил Бурматова.
        — Рад тебя видеть, господин Малов,  — сказал Митрофан так, словно их случайная встреча была самой значительной радостью в его жизни.
        — Я тоже,  — сухо буркнул Кузьма, но это не смутило Бурматова.
        — Когда суд над Халиловым и Мавлюдовым?  — поинтересовался он, доставая из пачки папиросу и закуривая.
        — Пока не знаю,  — ответил, пожимая плечами, Кузьма.
        — А ты готов к предстоящему заседанию?
        — Я жду не дождусь этого дня.
        — Только не пори там горячки, я знаю тебя.
        — А уж это как получится. Не приговорят козла старого к смертной казни, я сам придушу его прямо в зале суда.
        — Ты бы не думал о мести, Кузьма,  — сказал Бурматов.  — Халилову и так воздадут сполна за его «заслуги».
        — Хотелось бы надеяться,  — усмехнулся Малов недоверчиво, натягивая перчатку.  — А вот возьмут и пожалеют? У него же в своё время всё было «схвачено» в суде. Пожалеют «по старой памяти», на каторгу отправят вместо казни, объяснив «смягчающие обстоятельства» старостью подсудимого.
        — Пусть даже так,  — пожал плечами Бурматов.  — Меньше двадцатки каторжных работ не дадут, это уж точно, а такой срок… Сам понимаешь, для Халилова это хуже, чем смерть.
        Попрощавшись и отойдя от Малова на пару шагов, Митрофан вдруг обернулся:
        — А вот старика Мавлюдова в Уфе к двадцати пяти годам каторги приговорили, слыхал?
        — Нет,  — посмотрел на него с недоумением Кузьма.
        — Я только вчера узнал об этом,  — улыбнулся Бурматов.  — Услышав приговор, мерзавец скончался от сердечного приступа прямо в зале суда. Очень может быть, и подлюгу Халилова ждёт такая же участь.
        Проводив его долгим задумчивым взглядом, Кузьма вошёл в здание суда, где его уже ожидал вызов к начальнику.
        — Проходи, присаживайся, Кузьма!  — поприветствовал он Малова.  — У тебя всё в порядке?
        — Не совсем,  — признался Кузьма, присаживаясь на стул.
        — Ах да, знаю о твоей беде,  — вздохнул начальник.  — Очень тебе соболезную.
        Кузьма пожал плечами. Начальник достал из шкафа графин с водкой и пару стаканов:
        — Времена настают трудные, Кузьма. Сам чёрт не разберёт, что творится в России нашей. Погрязли по уши в войне с Германией, а в тылу все как взбесились. Кругом на улицах митинги и забастовки. Закон попирается всеми, и считается это кощунство чуть ли не доблестью.
        Он смолк и посмотрел на Малова. Кузьма был сбит с толку, но сохранял вежливость.
        — Начинаются шальные времена,  — продолжил начальник.  — И неизвестно, каким боком коснутся нас возможные перемены. В Москве, Петербурге — разброд и шатания. Обойдётся или нет, как думаешь?
        — Я… я не совсем понимаю вас,  — признался Кузьма. Под давлением обрушившегося на него горя он просто не замечал того, что происходило на городских улицах.
        Начальник занервничал:
        — В стране… Да что далеко ходить, в городе нашем чёрт-те что творится, а он, видишь ли, меня не понимает?!
        «Чёрт возьми, он, наверное, думает, что я сошёл с ума!» — ужаснулся Кузьма.
        — После рождественских праздников, если ничего не случится, состоится суд над Халиловым и Мавлюдовым,  — сказал вдруг начальник.  — Будь готов к предстоящей процедуре.
        Доброжелательный взгляд голубых глаз начальника вдруг похолодел, а лицо стало почти отчужденным.
        — Лично я убеждён, что старика приговорят к смертной казни, а Мавлюдова — к длительному сроку на каторге,  — продолжил он.  — Так же будет вынесено решение о конфискации их имущества, и эту обязанность, при полном одобрении судьи, я намерен возложить на твои богатырские плечи, господин Малов.
        — На меня?  — удивился Кузьма.  — Но я ведь прохожу по делу свидетелем.
        — Конфискация имущества состоится после вынесения приговора,  — «утешил» его начальник.  — Так что… Кстати, а ты не знаешь, где может хранить своё богатство Сибагат Халилов? Ты же был вхож в его дом.
        — Извините, Дмитрий Степанович, но, пожалуй, я не смогу быть вам полезен в этом деле,  — Кузьма встал и, не зная, как поступить, стал топтаться на месте.
        С минуту начальник пристально разглядывал его, а затем сказал:
        — Послушай, господин Малов, ты не на базаре, а в моём кабинете и торговаться здесь непозволительно. Прошу заметить, что ты состоишь на службе в должности судебного пристава и не следует воспринимать мои указания как просьбу.
        Кузьма покраснел, чувствуя себя крайне неловко.
        — Извините, Дмитрий Степанович,  — сказал он.  — Но снова идти в дом Халилова после всего, что там произошло, свыше моих сил.
        — Ты вот чего,  — начальник кивнул на стаканы.  — Давай-ка выпьем, успокоимся и поговорим по существу, господин Малов. Ты — честный служащий, чего я не могу сказать с уверенностью об остальных, и потому…
        Они чокнулись, выпили и несколько минут сидели молча, каждый думая о своём.
        — Так вот,  — заговорил Дмитрий Степанович,  — конфискация имущества Халилова — дело тонкое, деликатное и не каждому по плечу. Из материалов дела следует, что он банкрот! Принадлежащее покойной Мадине имущество не подлежит аресту и конфискации. И какой напрашивается вывод?
        — Никакой,  — пожал плечами Кузьма, краснея. Спиртное и упоминание о погибшей любимой снова ввергли его в тоску.  — Оставшееся имущество и капитал Мадины перейдут в распоряжение её наследников. Ну а с Халилова официально взять уже нечего, он гол как сокол.
        — Официально да, согласен, с него взять нечего,  — сказал вкрадчиво начальник, склоняясь над столом.  — А неофициально? Мы с тобой не дураки и отлично знаем, что Сибагат Халилов был и остаётся богачом! Такие люди, как он, с разбойничьими мозгами, мало доверяют деньгам. Свои теневые капиталы они обращают в золото и бриллианты. Драгоценности можно спрятать где угодно, и в тайниках они храниться могут сколько угодно!
        — Не пойму, к чему это вы?  — приподнял в удивлении брови Кузьма.  — Если Халилов где-то и запрятал свой капитал, то нам-то какое дело до него? Суд вынесет решение конфисковать имущество, которое существует реально. А то, что где-то спрятано…
        — Ладно, ступай,  — перебил его, поморщившись, Дмитрий Степанович.  — Вернёмся к этому разговору после того, как судья объявит приговор. А о нашей сегодняшней беседе ты помалкивай… Мы обсуждали с тобой дело государственной важности и было бы неразумно трепаться об этом.
        Малов помолчал в задумчивости и, пытаясь казаться спокойным, раскланялся. Уже взявшись за дверную ручку, он обернулся:
        — Благодарю за потраченное на меня время, Дмитрий Степанович.
        Шагая к своему рабочему месту, Кузьма думал: «Что всё это могло значить? К чему клонил начальник, говоря мне всё это? Очередная проверка на вшивость или что-то другое?»
        Усевшись за стол, он разложил перед собой лежавшие в стопке документы и, чтобы отвлечься от всего мрачного и постороннего, углубился в работу.

* * *

        Азат Мавлюдов сидел на скрипучей железной кровати, прислонившись плечом к холодной каменной стене. Его сокамерник, представившийся как товарищ Матвей, занимал место напротив и грыз чёрствую корку хлеба, запивая её водой из алюминиевой кружки. Это был среднего роста молодой человек, худощавый, со светлыми волосами.
        — Значит, следствие закончено, и ты ждёшь суда, татарин?  — спросил он.
        — Так и есть,  — вздохнул Азат.
        — Да, статья твоя хреновая,  — посочувствовал сокамерник.  — На маленький срок, конечно, рассчитывать нечего.
        — А я надеюсь на хорошее,  — признался Азат.  — В моих действиях нет ничего такого, что тянет на суровый приговор.
        Товарищ Матвей опёрся локтем на спинку кровати и довольно улыбнулся.
        — Мы все в этой жизни только и живём надеждами на светлое будущее,  — назидательно сказал он.  — Только не всегда они сбываются. За светлое будущее надо бороться, а не ждать, что оно само придёт к тебе.
        — А ты по статье политической?  — вдруг заинтересовался Мавлюдов.
        — За выступления против царизма на митинге замели меня ищейки,  — усмехнулся, отвечая, товарищ Матвей.  — Есть там такой котяра блудливый — Митрофан Бурматов. Убил бы гада!
        — И я с ним знаком,  — вздохнул Азат.  — Ты видишь меня здесь благодаря его стараниям.
        — Ничего, он ещё за всё заплатит,  — пообещал сокамерник.  — Уже скоро придёт наше время, и мы свергнем на помойку загнивший царизм!
        — Простите, а вы из рабочих?  — вежливо спросил Азат, опасаясь разозлить сокамерника, которого откровенно побаивался.
        — Кузнец я из железнодорожных мастерских,  — охотно ответил товарищ Матвей.
        — А почему ты царя-батюшку не любишь?
        — Ну ты даёшь!  — ухмыльнулся сокамерник.  — Да сколько тебе объяснять можно?! Вот ты из конторщиков судейских, грамотный значит, а того не ведаешь, что не за что любить самодержца нашего. Он вон во дворце живёт-жирует, а народ где? Николашка-царь похлеще вурдалака кровь народную со своими прихлебателями и империалистами-буржуями лакает, а люд простой ишачит до изнеможения ради их благополучия! А для чего войну с германцами затеял царь-батюшка? За Антанту европейскую вступился. А для чего они нам сдались? Для чего народ российский кровушку свою проливает?
        — Ответил бы я тебе, да не знаю чего,  — честно признался Азат.  — Я в политике ничего не смыслю. А вообще-то я не на конторщика, а на врача учился, но отец заставил меня в судейские чиновники идти.
        — А может, и прав он был,  — хмыкнул товарищ Матвей.  — Он тебе карьеру выстраивал и заботился по-отцовски. Кстати, как он воспринял твой арест? Кондрашка не хватила?
        — Он умер в зале суда после вынесения приговора,  — ответил Мавлюдов.  — Его к двадцати пяти годам каторги приговорили.
        — Вот как? Охренеть можно!  — улыбнулся сокамерник понимающе.  — Видать, ещё тот был твой папашка «правильный»… И что он представлял из себя?
        — Я об его жизни ничего не знал,  — спохватился Азат.  — Он жил сам по себе в Уфе, а я здесь, в Верхнеудинске, за тысячи вёрст от него. Я…
        — Стоп, о жизни своей мне ничего не вякай,  — остановил его на полуслове товарищ Матвей.  — А вдруг я провокатор? Ты об этом не подумал?
        — Мне теперь уже всё равно,  — ответил дрогнувшим голосом Мавлюдов.  — Меня всё равно упекут на каторгу, а там кому какая разница, кто я есть.
        — Ну уж нет, разница есть,  — покачал головой сокамерник.  — Когда каторжане прознают о твоём судейском прошлом, они превратят твою жизнь в ад кромешный на грешной земле.
        — Я уже наслышан об этом,  — поникнув головой, промямлил несчастный Азат.  — А что мне делать, ты можешь посоветовать?
        — Надо подумать,  — уставился в угол камеры товарищ Матвей.  — Тебе надо к нам примкнуть, к большевикам-марксистам. У нас на каждой каторге свои люди и мы, в отличие от уголовников, друг о друге заботимся.
        — А-а-а… Как они узнают меня?  — встрепенулся Мавлюдов.  — Ведь на каторгу меня упекут по статье уголовной, а не политической.
        — Ничего страшного,  — подмигнул ободряюще сокамерник.  — Наши товарищи на каторге сидят не только по политическим статьям, и по уголовным делам тоже.
        Мавлюдов облегчённо вздохнул.
        — Тогда дело осталось за малым,  — сказал он.  — Как мне представиться на каторге товарищам, чтобы они приняли меня за своего?
        — Чтобы стать для товарищей на каторге своим, нужно становиться им прямо сейчас,  — ответил сокамерник.  — Ты должен уметь говорить с ними о загнивающем царизме, о грядущей революции и…
        — Я уже понял, о чём с ними надо говорить,  — кивнул «понятливо» Мавлюдов.  — Я очень хорошо запомнил всё, о чём ты говоришь мне ежедневно.
        — Это ещё не всё,  — нахмурился товарищ Матвей.  — Ты должен понять смысл нашей борьбы и проникнуться им до мозга костей. Но для начала нам надо выбрать тебе подходящую партийную кличку.
        — Кличку? Мне? Но для чего?  — удивился Азат.  — Я не кошка и не собака. Я…
        — Тебе бы подошла кличка товарищ Назар!  — оборвал его на полуслове товарищ Матвей.
        — Я? Назар?  — округлил глаза Азат.
        — И то верно,  — согласился сокамерник, мрачнея.  — Какой может быть Назар с мордой восточного обалдуя-дервиша.
        — А может быть, Султан?  — предложил Мавлюдов.  — А что, товарищ Султан звучит отлично.
        — Нет, как-то не по-нашему это, не по-пролетарски,  — возразил, морщась, товарищ Матвей.  — Султан на Востоке — это всё равно, что царь наш батюшка. Такой же упырь-кровопийца.
        — Но есть и имя Султан,  — оживился Азат.  — Я вот знаю…
        — Хорошо, не гони, я уже придумал,  — усмехнулся сокамерник.  — Назовём тебя Рахимом! Товарищ Рахим, как тебе?
        — Хорошо хоть не петухом,  — поморщился Мавлюдов, которому не понравилась придуманная Матвеем партийная кличка.
        — Нет, петухами и козлами пусть себя уголовники называют,  — улыбнулся сокамерник.  — Это очень обидные по их понятиям словечки, так они лаются. А вот товарищ Рахим звучит строго и внушительно!
        — Эй, чего вы там базар устроили?  — послышался окрик из-за двери.  — Спать валитесь, морды уголовные!
        — Да, он прав, скотина коридорная,  — сказал Матвей, укладываясь на кровать и скрипя пружинами.  — Давно уже ночь на дворе и… Спокойной ночи, товарищ Рахим. Считай себя членом нашей городской партийной ячейки. Теперь ты под нашей защитой и покровительством…

        2

        Время, проведённое в одиночной камере для особо опасных преступников,  — пора раздумий и долгих ожиданий…
        Сибагат Ибрагимович ждал суда. В нём ещё теплилась слабенькая надежда на чудо, хотя Аллах едва ли простит его за загубленные жизни.
        Сибагат Ибрагимович ни о чем не жалел. «Так на роду написано»,  — считал он. Но мысль о возможной казни и смерти пугала его. «Мне ещё рано туда»,  — не раз говорил Халилов себе и вспоминал предсказание старой цыганки, встретившейся ему в кабаке. Тогда он был ещё бедным сапожником…
        Богатство и уважение нагадала ему цыганка на картах, а еще сказала, что жизненный путь Сибагата будет долгим и тернистым, но примет он страшную трагическую смерть в глухом месте.
        «Я прожил шестьдесят лет, а это уже немало. Путь мой уже можно назвать долгим и тернистым. Был богатым? Был. А теперь вот… Если судья решит казнить меня, то жизнь оборвётся трагически, в петле, на виселице, и я помру не в кругу родственников. Жизнь моя может продлиться ещё, но уже на каторге, а там… Там можно принять страшную трагическую смерть от чего угодно…»
        И вдруг на него нашло-накатило. Сибагат Ибрагимович вдруг ужаснулся от мысли, какая мука его ждёт там, на каторге. Уж лучше смертная казнь! Набросят петлю на шею, вышибут табурет из-под ног, и всё! Здравствуй, ад или царство небесное! А что там, за барьером, придёт на смену жизни, можно узнать прямо сейчас.
        Повинуясь какому-то необъяснимому порыву, Сибагат Ибрагимович снял рубаху и разорвал её на полосы, сплёл кручёную верёвку, сделал на конце петлю и накинул её себе на шею. «Прости меня, Всевышний, если ты есть,  — думал он, привязывая конец верёвки к оконной решётке.  — Оказывается, умереть не так уж и страшно…» Зажмурившись, Сибагат Ибрагимович поджал ноги и… Перед глазами пронеслась вся его жизнь, после чего наступили мрак, пустота и серость…

* * *

        Когда Халилов пришёл в себя, перед ним стоял человек в белом халате и щупал его шею. Сибагат Ибрагимович глубоко вздохнул и попросил:
        — О Аллах, вколи мне чего-нибудь, чтобы я умер. Я не хочу жить…
        — Я не могу этого сделать,  — ответил доктор.  — Я здесь не для того, чтобы забирать чужие жизни.
        На восстановительном лечении в тюремной больнице Халилов провёл десять дней. И всё это время он редко вставал с постели. Лечил его всё тот же доктор, которого звали Пётр Егорович.
        — Долго мне ещё тут валяться?  — спросил Халилов на очередном осмотре.
        — Надеюсь, что скоро мы с тобой расстанемся. У тебя крепкий организм.
        — А вы можете мне помочь, доктор?
        Пётр Егорович сделал какую-то запись в больничной карте и посмотрел на Халилова.
        — Из Иркутской тюрьмы бежать невозможно,  — сказал он, подходя ближе.  — Стены не проломить, решёток не перепилить.
        — Но почему вы подумали, что я собираюсь бежать?  — удивился Сибагат Ибрагимович.
        — На твоём месте просить помощи в чём-то другом едва ли уместно. Ты считаешься чрезвычайно опасным преступником.
        Халилов облизал губы и взволнованно сказал:
        — А вы, господин доктор, не смогли бы мне помочь умереть?
        Пётр Егорович покачал головой и сказал ровным голосом:
        — Нет. Я лечу людей, а не убиваю их, запомни.
        — А если я предложу вам деньги за свою смерть? Очень много денег, целое состояние!
        — Нет, я не поступлюсь своими принципами ни за какие посулы.
        Доктор покинул палату, и охранник занял привычное место на скрипучем стуле у кровати Халилова. «А с этим дундуком и вовсе не о чем поговорить,  — покосился на его хмурое лицо Сибагат Ибрагимович.  — Надо хорошенечко подумать и поискать для «своего благополучия» возможность, которую, если постараться, всегда можно найти…»

* * *

        Через два дня Халилова перевели в одиночную камеру. На этот раз его обыскали очень тщательно и даже срезали пуговицы с одежды. Сибагата Ибрагимовича лишили чашки, ложки и кружки, а на двери больше не закрывалось оконце, через которое охранник из коридора вёл за ним постоянное наблюдение.
        Сибагат Ибрагимович корил себя за совершённую глупость и тщетно искал причины, толкнувшие его на этот отчаянный шаг. Больше покушаться на свою жизнь он не собирался. Значит, нужно найти способ для побега. В чужом городе это, конечно, не удастся, а вот в Верхнеудинске у него осталось надёжно припрятанное состояние. И часть его он использует для обустройства побега. А ещё в родном городе остался надёжный человек, на которого всецело можно положиться.
        Сибагат Ибрагимович со всех сторон взвешивал и вынашивал свой замысел. «Спокойствие!  — думал он.  — В своё время я проворачивал много авантюр, и большинство из них удавались. Надо только хорошо всё обдумать и найти верное решение». Халилов старался припомнить всё, и вдруг его охватило волнение: в голове возник рискованный, но вполне осуществимый план. Сибагат Ибрагимович вскочил с «лежанки» и принялся расхаживать по камере.
        Ночь он провёл плохо, надежда на спасение не давала ему покоя. Проснулся Халилов от скрежета ключа в замке.
        — Эй, душегуб, в дорогу собирайся,  — сказал охранник раздражённо, приблизившись к кровати.  — Пять минут тебе на сборы и с пожитками на выход.
        — Нищему собраться только подпоясаться,  — угрюмо буркнул Халилов, вставая.  — А чего среди ночи? Дня для этого не хватает?!
        Они вышли на тюремный двор, где арестанта дожидалась знакомая железная «карета». Сибагат Ибрагимович «путешествовал» на ней, когда его привезли в Иркутск.
        …Едва тронулся поезд, Халилов огляделся. В «купе» для преступников он был не один. На верхней полке, из-под телогрейки, выглядывала чья-то лысая голова и плечо, да ещё свешивалась с полки откинутая рука, покачиваясь вместе с вагоном.
        Взгляд Сибагата Ибрагимовича задержался на руке. Очень мелкая, почти женская ладонь с длинными, как у пианиста, пальцами. «Если он в нашей компании, значит, тоже преступник,  — подумал он.  — Наверное, вор-карманник, или…» Он увидел большие, крепкие руки, с узловатыми пальцами «соседа», дремавшего напротив, и подумал уже в другом направлении: «А этот наверняка разбойник или убийца… Или взломщик на худой конец. Вот с такими людьми теперь приходится жить бок о бок, купец Халилов… Стыдно, но приходится…»
        Когда наступил рассвет, поезд ехал вдоль реки Ангары. Возле самого полотна протекали быстрые воды стремительной реки. Течение на Ангаре было настолько сильным, что река не боялась крепких сибирских морозов, которые не могли сковать её льдом. А потом начался Байкал.
        В отличие от стремительной Ангары, великий Байкал был похож на огромное ледяное поле, простиравшееся за пределы видимости. Синие трещины бороздили тяжёлый лёд по всем направлениям. Когда наступала весна и лёд Байкала трескался, над озером стоял такой грохот, что уши закладывало.
        Прижавшись лбом к стеклу, Сибагат Ибрагимович с грустным взглядом наблюдал, как мимо проносился извилистый берег Байкала. На малой скорости он неожиданно нырял в тоннели и так же неожиданно выныривал из них. За окном проносились скалистые обрывы, нависавшие над полотном.
        — Эй, ты?  — услышал Халилов голос «соседа» напротив.
        — Это ты мне?  — отвернувшись от окна, посмотрел на него Сибагат Ибрагимович.
        — Нет, тому коню, который сидит напротив меня и в окошко пялится,  — обнажил в улыбке свои редкие гнилые зубы «попутчик».  — Кто таков будешь, старикашка? Что-то не приходилось встречать тебя раньше.
        — Нет, мы не знакомы,  — ответил Халилов и снова повернул голову к окну.  — Я раньше не ездил в таких вагонах.
        — Опа!  — округлил глаза «попутчик».  — Эй, урки, да среди нас новичок престарелый объявился! А он на барина похож, братки! А ну прыгайте с полок вниз, воздадим ему почести!
        Двое «попутчиков» с верхних полок соскользнули вниз и уставились заспанными отвратительными физиономиями на Сибагата Ибрагимовича.
        — Я Ухват,  — представился ехавший напротив и кивнул на соседа сверху.  — Вот этот, с дамскими пальчиками, король карманных воров. Ему нет равных по ремеслу щипачей во всей Сибири! А зовут его Ювелир.
        — Здравствуйте, наше вам,  — кивнул тот.
        — А вот этого рыжего,  — Ухват кивнул на сидевшего справа уголовника,  — зовут Гнедой. Он конокрад, да ещё к тому же рыжий, как мерин!
        Не говоря ни слова, Халилов кивнул.
        — Ну а теперь колись, как тебя «величают», старец?  — полюбопытствовал Ухват, разглядывая его с нескрываемым любопытством.
        Прежде чем ответить, Сибагат Ибрагимович осмотрел попутчиков. Странно, они, все трое, казались ему на одно лицо. Лысые, с давно не бритыми заспанными физиономиями… Хотя некоторые различия у них всё же были. Ухват — мужчина лет сорока с рассеченной долголетним шрамом нижней губой. Он был широкоплеч и, наверное, верховодил над остальными. Ювелир… На первый взгляд ему можно было дать лет двадцать пять, ну, с натяжкой, тридцать. С бледной, незапоминающейся физиономией. Встретив его на улице, никто не обратил бы внимания. И это качество, наверное, давало ему существенное преимущество, касающееся его «профессии». Ну а Гнедой… Хоть он и был лысым, как и все остальные, но по усыпанному конопушками лицу было не сложно определить, что когда отрастут волосы на его голове, то они обязательно будут огненно-рыжими.
        — Ну, чего таращишься, старикашка?  — нахмурился Ухват.  — Мы ждём, когда ты начнёшь выворачивать перед нами своё гнилое нутро.
        Сибагат Ибрагимович сначала неприязненно поморщился, и вдруг… Его вдруг осенила блестящая мысль. Он понял, что настал тот самый долгожданный момент, когда можно запускать свой план в действие. А для этого всего лишь надо…
        — Я купец, и с такими, как вы, еду впервые,  — ответил он дерзко, заранее зная, что последует за этим, и готовясь ко всему.
        — Ишь ты, а он с гонором,  — улыбнулся широченной улыбкой Ухват.  — А купец — это погоняло твоё такое?
        — Зовут меня Сибагат Ибрагимович,  — огрызнулся Халилов.  — Прошу и впредь обращаться ко мне по имени и отчеству!
        — Видишь ли, твои имя и отчество, пока не заматеришься, не выговоришь, «уважаемый»,  — захохотал Ухват и ударил себя по коленям.  — А ты, старикашка, ведёшь себя неправильно в честной компании. Говоришь невежливо и задираешь свой шнопак! А перед кем выделываешься, ты даже не представляешь…
        — Не знаю и знать не желаю,  — угрюмо буркнул Сибагат Ибрагимович.  — И вообще, оставьте меня в покое. Мы разного поля ягоды и общаться с вами у меня нет ни настроения, ни желания.
        Вытянув лицо и надув губы, Ухват подмигнул сначала Ювелиру, а потом Гнедому.
        — Вот и уважай седины стариков после этого,  — сказал он насмешливо.  — С ним по-хорошему, старым козлом, а он…
        И тут Сибагат Ибрагимович впервые столкнулся с изнанкой каторжной жизни. Трое уголовников за пару минут так отделали его в наказание за заносчивость, что когда подоспевшие на шум охранники открыли дверь, Халилов лежал на полу купе-камеры весь в крови и без сознания…

        3

        После рождественских праздников Кузьма Малов как обычно направился «на службу». На углу улицы Почтамтской дорогу ему преградила большая толпа. Какой-то долговязый мужчина, взобравшись на табурет, не то произносил «пламенную» речь, не то что-то растолковывал толпившимся вокруг него людям. Ему аплодировали, кричали «ура», но Кузьма заметил и таких, которые наблюдали за оратором со стороны хмуро и настороженно.
        Кто-то коснулся сзади его плеча, и Кузьма обернулся. К своему изумлению, он увидел Митрофана Бурматова, который, не говоря ни слова, кивком головы подал знак следовать за ним. Они выбрались из толпы и перешли на другую улицу. Бурматов закурил папиросу и посмотрел на Малова.
        — Рад тебя видеть живым и невредимым, Кузьма,  — сказал он насмешливо.  — Хотя едва ли кто осмелится навредить тебе в Верхнеудинске, но… Но и один, даже такой огромный, как ты, против толпы устоять не сможет.
        Малов нахмурился.
        — О чём это ты, Митрофан?
        — Сейчас опасно форму носить,  — ответил Бурматов.  — Ты что, не видишь, чего на улицах творится? Сейчас для горожан, сознательных и не совсем, человек в форме — как красная тряпка для быка.
        — Я что-то не совсем тебя понял, господин сыщик,  — округлил глаза Кузьма.  — Почему ты мне говоришь об этом?
        — Сейчас и здесь, на этом месте, не время вдаваться в объяснения,  — уклонился от ответа Бурматов.  — Может, в кабачок, что на базаре, визит нанесём? Я ещё дома не был со вчерашнего утра и с ног валюсь от усталости.
        — Тогда чего меня в кабак приглашаешь?  — изумился Кузьма.  — Иди домой и отдыхай. Мне на службу пора, а я не привык опаздывать.
        — Можешь не спешить в свою контору, господин судебный пристав Малов,  — усмехнулся Бурматов.  — Всё ваше начальство, да и моё тоже, в Общественном собрании. Они там с «первыми лицами города» совещаются, и сдаётся мне, что это надолго.
        — А с чего бы это?  — оторопел Кузьма.  — Ты мне что-то не договариваешь, Митрофан?
        — С Питера телеграмма тревожная пришла,  — внимательно осмотревшись, перешёл на шёпот Бурматов.  — Под царём трон качается. Того и гляди его императорское величество Николая Романова с «занимаемой должности» попросят!
        — Вот как?  — удивился Кузьма.  — Это что, заговор, или…
        — Кое-что похлеще,  — нетерпеливо перебил его Бурматов.  — В Питере, Москве все как с ума посходили. Обвиняют Николашку во всех тяжких и менее тяжких грехах… Поговаривают, что свергнуть собираются. Там митингуют на каждом углу, вот и у нас от столичных не отстать стараются… Сам только что видел митинг, где этот чёртов эсер Лазинский вовсю старается.
        — Это ты о том высоком человеке на табурете?  — поинтересовался Кузьма.
        — О нём, мерзавце,  — ответил сердито Бурматов.  — Вся страна в хаос погружается, и такие, как Лазинский, сбивают людей с панталыку. Вот ты в форме на службу пошёл и, попадись на глаза большевикам, митингующим на другой улице, то… Одним словом, не помогли бы тебе ни сила твоя безмерная, ни пудовые кулаки.
        Закончив говорить, он снова осмотрелся.
        — Давай не будем испытывать судьбу, Кузьма?  — сказал он, вздыхая.  — Сядем в кабаке за столик и обо всём обстоятельно поговорим. Сегодня ни тебе, ни мне спешить некуда, проведём прилично время, я угощаю…

* * *

        В кабаке Митрофана и Кузьму встретили радушно. Назар Кругляков усадил их в уголке за столик для «особых гостей» и, встретившись с выразительным взглядом Бурматова, поспешил удалиться. С улицы снова послышались крики, аплодисменты и громкие выступления ораторов.
        — Вот, уже и здесь, на базаре митинг устроили,  — недовольно поморщился Митрофан.  — Того и гляди всей толпой нагрянут в кабак и начнут здесь горланить свои манифесты, вызывая у таких, как мы, бедолаг, несварение желудка.
        — Всё это пройдёт,  — вздохнул Кузьма, возвращаясь из своих раздумий.  — И царь-батюшка на троне усидит, и всё вернётся в свои рамки. Не успокоятся сами, успокоят с применением силы. Так уже было в 1905 году, так будет и в нынешнем 1917-м.
        — А я вот иначе думаю,  — покачал скептически головой Бурматов.  — На сегодняшний день всё гораздо серьёзнее.
        — Ты и правда так думаешь?  — спросил озабоченно Кузьма.
        — Да кто его знает,  — пожал плечами Митрофан.  — Эту смуту кто-то тщательно подготовил и организовал. А какие эти «кто-то» преследует цели, поживём — увидим.
        — Да-а-а, дела,  — вздохнул Кузьма, немного расслабившись.  — Я далёк от политики. Я стараюсь не обращать внимания на то, что творится вокруг и…
        — Быть беде, господин Малов, вот увидишь,  — ухмыльнулся Бурматов.  — Скинут с трона царя — ещё полбеды. Самое страшное — то, что за этим последует.
        — Скинут Николая, коронуют другого,  — предположил Кузьма.  — Россия не останется без царя. А кто нами потом править будет, тоже не нам с тобой решать. Кого коронуют, тот и будет. И нечего ломать над этим голову, Митрофан, всё равно на что-то повлиять мы не в состоянии.
        Они принялись за графинчик с водкой, который поставил на стол официант вместе с жареной курицей и солёными огурцами.
        — Есть один выход, Кузьма Прохорович,  — заговорил Бурматов, заполняя стаканы водкой.  — Если дело начнёт выходить за рамки, надо будет перебираться куда подальше из Верхнеудинска.
        — Если начнётся что-то здесь, у нас, то же самое начнётся и везде,  — сказал Кузьма.  — Но ты зря паникуешь, всё хорошо будет, вот увидишь.
        — Убираться отсюда надо, от греха подальше,  — вздохнул Митрофан.  — Да не куда-нибудь в другой город, а за границу. Ну а там, в спокойной обстановке переждать суету бушующих событий. Только вот вся беда в том, что кому мы будем там нужны с дырявыми карманами?
        — Что-то я тебя не совсем понимаю,  — насторожился Малов.  — Лично я пока ещё не вижу никаких причин для беспокойства. А твои непонятные намёки…
        — Ладно, давай о другом побеседуем,  — усмехнулся Бурматов.  — Ты такой огромный, а мыслишь как дитя малое, ей-богу. Ты не сердись на меня, Кузьма, но не надо жить одним днём. Лично я предпочитаю побольше думать о будущем, оценивать ситуацию нынешнюю и… Моя интуиция мне подсказывает, что дело дрянь, господин пристав, а потому…  — Он не договорил и потянулся за бутылкой.
        Они выпили и закусили.
        — Слыхал, Сибагата Халилова в Верхнеудинск привезли,  — сказал вдруг Митрофан, отламывая ножку от румяной поджаренной курицы.
        — Кого?  — едва не поперхнувшись, переспросил Кузьма.
        — Халилова, вот кого. Его в поезде попутчики-каторжане так отделали, что едва дух не вышибли… Его сейчас в больнице содержат под охраной, а он едва дышит.
        — Раз привезли, значит, суд скоро,  — предположил Кузьма.
        — А вот в этом я как раз и сомневаюсь,  — с усмешкой возразил Бурматов.  — До суда ему ещё дожить надо. Я видел Сибагата и не узнал его. Едва дышит старикашка чёртов и сам на себя не похож.
        — Сдаётся мне, что он сам эту драку спровоцировал,  — снова предположил Кузьма.  — Не хочет гад перед судом предстать, вот и ищет любые способы уйти из жизни.
        — Нет, он просто чем-то не понравился уголовникам,  — высказал своё предположение Митрофан.  — Поди, свой норов не к месту применил. А для ухода из жизни других способов полно, не столь болезненных… Хоть в петлю лезь, хоть грызи себе вены. Да-а-а, натворил дел «купец» Халилов. То из грязи в князи вылез, подлюга, а теперь наоборот…
        Они снова выпили и закусили. Бурматов внимательно вгляделся в задумчивое лицо Малова и вкрадчиво сказал:
        — Лично мне глубоко безразлична судьба этого выродка, что «заслужил», то и получит. А вот его капитал не даёт мне покоя… Он ведь так и не сознался на следствии, куда припрятал свою кубышку.
        — А мне наплевать, куда этот убийца запрятал свои кровавые деньги,  — помрачнев лицом, проронил Кузьма.  — Они не принесли ему счастья и никому другому не принесут. Главное, что уже скоро свершится возмездие и негодяй понесёт заслуженную кару. Я откровенно порадуюсь, когда эту мразь вздёрнут на виселице!
        — Да, я тебя понимаю,  — вздохнул Бурматов.  — Для старика Халилова любой приговор смертелен. Он, наверное, мечтает быть повешенным, чем медленно подыхать на каторге.
        Кузьма слушал Митрофана, сложив перед собой на столе руки,  — серьёзный, сильно взволнованный. Когда Бурматов замолчал, он так сжал кулаки, что хрустнули суставы. Трудно было определить, о чём он думал и переживал. И вдруг…
        С улицы снова послышался шум. Бурматов перевёл взгляд на дверь и замер.
        — Вот они и сюда заявились,  — прошептал он.  — Видно, замёрзли, митингуя на морозе, и решили крепеньким разговеться.
        Официант подошёл к двери, отворил её и закричал:
        — Господин управляющий? К нам люди идут… Много их!
        Дверь распахнулась настежь. В кабак стали входить люди.
        — Знаешь что, а не пойти ли нам отсюда?  — вдруг предложил Митрофан.  — Не знаю, как тебе, но мне что-то не нравится эта шумная компания.
        — Мне тоже она не по душе,  — согласился с ним Кузьма.  — Раз сегодня «выходной», я проведу этот день с родителями дома…

* * *

        «Митингующие» покинули кабак лишь поздно вечером. Многие из них были пьяны в стельку и едва переставляли ноги.
        Пируя, они на чём свет стоит ругали царя и всю мировую буржуазию в придачу и спорили о будущем без самодержца. «Серьёзные разговоры», разбавленные водкой, квашеной капустой и солёными огурцами, становились всё горячее и горячее, а слова, перемешанные крутым трёхэтажным матом и произносимые заплетающимися языками,  — всё непонятнее и злее. Митингующие готовы были прямо сейчас, немедленно совершить революцию!
        Когда они разошлись, Назар Кругляков облегчённо вздохнул и запер дверь. Отпустив официантов и поваров, он прошёл в свою каморку и устало присел на кровать.
        Назар обвёл хмурым взглядом стены убогого жилища и покачал головой. Уже десять лет он вынужденно прозябал в этой жалкой «берлоге», живя с надеждой на обеспеченное будущее, но… Всё рухнуло в одночасье. У Сибагата Ибрагимовича вдруг помутился разум, и он застрелил свою племянницу. Сам теперь в «остроге» дожидается суда, а его «верные слуги»…
        Крепко выругавшись, Назар вскочил с места. Ему вдруг захотелось напиться до чёртиков и забыть терзающие душу невзгоды. «Сам ушёл, а нас всех на бобах оставил,  — со злостью подумал он о Халилове.  — Все наши деньги у него, а он… Хорошо хоть сыскарям не выдал, а то парились бы с ним вместе сейчас на нарах и ждали суда, а может быть, и «вышки»».
        Наполнив стакан до краёв водкой, Назар жадно отхлебнул половину. «Ладно хоть кабак приносит неплохой доходец»,  — подумал он и с облегчением допил водку. И вдруг… Назар прислушался — показалось, что двери кабака открылись и тут же закрылись. Послышался звук шагов. Назар поставил стакан на стол и поспешно вышел из своей каморки в зал.
        Рядом со стойкой стоял человек.
        — Макар?  — тихо позвал Назар, сжимая вспотевшей ладонью браунинг.
        — Да, я это.
        — Фу, чёрт,  — вздохнул Назар с облегчением, узнав голос.  — Чего пришёл? Я же велел затаиться и не высовываться.
        Ночной гость ухмыльнулся:
        — Он велел… А кто ты такой? Мы уже и так сколько времени сидим, прижухавшись, но ничего не высидели. Хозяин в «остроге» парится, а мы…
        — Скажи спасибо, что вы не с ним заодно паритесь,  — с усмешкой оборвал его на полуслове Назар.
        — Не за что ему спасибо говорить,  — угрюмо возразил Макар.  — Мужики все на взводе, доли свои получить хотят. А где они, доли наши? Как их теперь у хозяина выцарапать?
        — Ничего, обождите чуток,  — вздохнул Назар.  — Или вы Сибагата Ибрагимовича не знаете? Какие дела вершили под его началом, аж дух захватывает! Он и на этот раз сухим из воды выберется, вот увидите.
        — В том-то и дело, что все мы хорошо знаем хозяина,  — сказал «гость», наблюдая, как Кругляков зажигает керосиновую лампу.  — Вот мы и думаем, что он нас всех облапошить хотит.
        — Вы что, и правда так думаете?  — опешил Назар.  — С чего это вдруг такие мрачные мысли?
        — Хитёр, как лис, наш хозяин, все мы это знаем,  — пробубнил Макар.  — И все мы знаем, что он ничего просто так не делает. Вот мы и считаем, что он неспроста эту кашу заварил.
        — Не пойму, о чём вы? У Сибагата Ибрагимовича мозги переклинило. Почему он застрелил племянницу на глазах нескольких человек, если…
        — Потому и застрелил, что так задумал заранее. Девка ему мешала, дело понятное. Но он мог от неё и другим способом избавиться: отдал бы нам, и дело с концом. А он что-то задумал, точно. Сибагат решил вот так от нас спрятаться.
        — О чём ты мелешь, дубина?  — вдруг разозлился Назар, которому недоверие разбойников к хозяину показалось вполне обоснованным.  — Если бы он заранее захотел от племянницы избавиться и нас с носом оставить, то придумал бы что-то попроще. С его-то деньжищами…
        — С нашими общими деньжищами,  — поправил Макар.  — Он уже всё решил заранее и всех купил, кого надо было. Мы так думаем. Сейчас его приговорят к смертной казни и… Пойди потом проверь, когда и где его «повесили»? Все будут его казнённым считать, а он… Он спокойно заберёт весь капиталец и свинтит куда-нибудь.
        — А в ваши головы не пришла такая мысль, что его могут и на каторгу осудить?  — предположил, хмурясь, Кругляков.  — Тогда ему никак не спрятаться?
        — Он и на этот счёт что-нибудь придумал,  — покачал недоверчиво головой разбойник.  — Мы порешили не тянуть больше и не ждать, когда само собой всё обойдётся. Упустим время и…
        — Постой, не гони,  — одёрнул его Назар.  — Раз вы такие умные и недоверчивые, поди уже придумали, что делать надо?
        — А чего тут думать,  — недовольно огрызнулся Макар.  — Хозяина с кичи вызволять надо, а там видать будет, что и как.
        — Ух ты, прыткий какой!  — усмехнулся Назар.  — Вы что там, все разом умом тронулись? Сибагат Ибрагимович в Иркутском централе. Как же вы его выцарапывать оттуда собираетесь?
        — В Иркутске его нет, здесь он,  — почесав подбородок, ответил разбойник.  — Не срослось у него, видать, что-то, вот его и возвернули обратно в Верхнеудинск.
        От ошеломляющей новости у Круглякова глаза полезли на лоб.
        — Как это возвернули?  — выдохнул он.  — Так его что, уже на суд привезли?
        — На суд, не на суд, или ещё по каким причинам, гадать не берусь,  — пожал плечами Макар.  — Только то, что он здесь, знаем точно.
        — Но откуда?  — оживился Назар.  — Я ни сном ни духом, а вы?
        — В больнице городской он сейчас под охраной отлёживается,  — ответил разом на все вопросы разбойник.  — Его чуть живого привезли и сейчас откачивают. В поезде с урками что-то не поделил, вот они его и ухайдакали.
        — Но-о-о… Откуда ты всё это узнал?
        — Карпуха Кривой рассказал. Он от безденежья и голодухи временно санитаром в больницу пристроился.
        — А охрана большая при нём?
        — Достаточная… Тут нахрапом не возьмёшь, хитростью надо.
        Назар задумался.
        — Новость хорошая,  — сказал он.  — Надо как следует всё взвесить и обдумать, чтобы…
        — Нету на то времени,  — оборвал его на полуслове Макар.  — У нас дня два, от силы три, так Карпуха сказал. Оклемается Сибагат, перевезут в тюрягу, тогда уж нам до него не добраться ни в жизнь.
        — Тогда поступим так,  — сказал Назар,  — завтра я всё уточню и разузнаю. Вы все ждите моего сигнала. Ну а ты… Завтра в это же время я буду ждать тебя на этом месте, приходи…

        4

        Остановившись у двери великолепного двухэтажного дома, Кузьма Малов прочёл надпись на металлической табличке «Бигельман Я. Н.» и с сожалением подумал: «Земля тебе пухом, Яков Натанович!»
        Сын покойного ювелира Иосиф с недоумением уставился на Кузьму.
        — Я судебный пристав,  — представился Малов.  — К вам пришёл для проверки сохранности ранее арестованного и описанного имущества вашего отца, Якова Натановича Бигельмана.
        — Что ж, проходите,  — сказал безразличным тоном юноша, даже не взглянув на судебное решение, которое ему протянул Кузьма вместе с актом описи и ареста.  — Всё на своих местах, можете убедиться, господин судебный пристав…
        Стены гостиной были обиты тканью яркой расцветки. У стен дорогая мебель: кожаный диван и четыре кресла. Три больших персидских ковра необычной расцветки. Чуть дальше, у правой стены, дверь в столовую, всё из красного дерева, лакированное.
        «Яков Натанович жил на широкую ногу,  — подумал Малов.  — Очень богатый был человек Бигельман, вот только…»
        Сын ювелира терялся в роскошных апартаментах среди множества предметов. Ссутулившись, несчастный юноша уселся в кресло и опустил голову. «Пока он в таком состоянии, разговаривать с ним бесполезно,  — думал Кузьма, рассматривая его.  — Лицо апатичное, ничего не выражающее, будто застывшее. Он что, действительно так сильно переживает смерть своего отца или делает вид, что убит горем? А может быть, таким образом он пытается вызвать во мне жалость?»
        Кузьма Малов ходил по дому, вокруг мебели, касался ковров и всё, что видел, сверял с актом описи и ареста. В какой-то момент ему показалось, что юноша наблюдает за ним с насмешкой и даже с отвращением.
        — Может быть, я не вовремя, но не обессудь,  — сказал Кузьма, останавливаясь перед молодым Бигельманом.  — Меня в ваш дом привёл служебный долг.
        — Всё в порядке,  — вяло ответил юноша.  — Я знал, что вы придёте, и ждал вас. Так что…
        — Вам, наверное, будет трудно отвечать на мои вопросы,  — сказал Кузьма,  — но я вынужден задавать их.
        — Вас интересует, как я намереваюсь поступить с имуществом после того, как вступлю в права наследства?
        — Да именно,  — вздохнул Кузьма.  — Только хочу вас предупредить, что с имущества арест может быть снят только по решению суда.
        — Мне известно это,  — сказал юноша.  — Можете не сомневаться, всё, что внесено в акт описи и ареста, так и останется в этом доме.
        — А вы? Вам есть на что жить?  — полюбопытствовал Кузьма.  — Наверное, невыносимо жить впроголодь среди богатства и роскоши в доме?
        — У меня есть немного денег,  — тихо ответил юноша.  — На первое время хватит.
        Ресницы его дрогнули, он прикрыл веки и снова опустил голову. Проверив имущество и убедившись, что всё на месте, Кузьма уселся в кресло напротив юноши:
        — Конечно, это не моё дело, но как ты собираешься жить дальше?
        Его вопрос заставил Бигельмана напрячься. Юноша судорожно вздохнул и промолчал. Кузьма с сожалением осознал, что причинил ему боль. Жалкий, несчастный, выросший в роскоши и достатке, он, скорее всего, не имел ни малейшего представлении о жизни.
        По дороге к месту службы с Кузьмой творилось что-то странное: он ловил себя на мысли, что думает о юноше так, словно чем-то виноват перед ним. Затем чувство вины сменилось другим, совсем уж неожиданным: сожалением о том, что именно сегодня ему пришлось прийти в дом ювелира-самоубийцы, который, разорившись, ушёл из жизни, оставив на произвол судьбы единственного сына. И сразу же мир для Кузьмы стал бледнее, постылее и однообразнее, ещё более подчеркнув всю отвратительность и монотонность будничной жизни…

* * *

        Сибагат Ибрагимович Халилов лежал на кровати в больничной палате и думал о дальнейшей своей жизни и превратностях судьбы. Казалось бы, всё, что им было задумано, должно было исполниться, но… Счастье, так долго сопутствовавшее ему, вдруг проявило свою изменчивость. До самой своей смерти человек одержим счастьем как всемогущим таинством. Он приносит ему в жертву всё, видит в нём свою надежду. Человек надеется, что счастье никогда не покинет его, но оно не всегда дарует ему все блага. Счастье покидает «счастливчика» в самый благоприятный момент, когда он полон надежд и верит в свою звезду, но… А потом наступает разочарование. Сибагат Ибрагимович был огорчён, разочарован, уничтожен этим предательством. В его душе кипело и клокотало бешенство, но легче от этого не становилось. Ничего не приводило его в такую ярость, как разочарование в счастье, которое отвернулось от него. Он всегда надеялся на счастье, которое долгое время не оставляло его. Он верил, что воображаемое, неуловимое счастье у него в кармане, а потом… Что потом? Разочарование в покинувшем его счастье, казалось, потрясло его больше, чем
ожидаемые суд и смертный приговор.
        Халилов вздрогнул, почувствовав на себе взгляд, и открыл слезящиеся глаза. В нескольких шагах от его кровати, в дверном проёме, стоял Митрофан Бурматов.
        — Однако тебя основательно поколотили, Сибагат,  — сказал он.  — Никогда бы не узнал, если бы не знал точно, что в этой постели отлёживаешься ты.
        Халилову стало не по себе — в словах сыщика ему почудился какой-то скрытый смысл. Однако он сделал вид, что не понял его, и снова закрыл глаза.
        В палату вошёл врач. Он приблизился к кровати и склонился над Сибагатом Ибрагимовичем.
        — Мне плохо,  — прохрипел Халилов.  — Сделайте мне укол снотворного.
        Ему действительно было плохо: бросало то в жар, то в холод, зубы стучали.
        — После обхода пришлю сестру, и она сделает тебе укол,  — пообещал врач, направляясь к выходу.
        Когда доктор вышел, Бурматов встал в небрежной позе посреди небольшой палаты и с задумчивым видом замер. Он словно прожигал взглядом Халилова. Затем он несколько минут, хмуря лоб, прохаживался по палате, после чего остановился перед кроватью Сибагата Ибрагимовича.
        — Ты чего ко мне явился, подлец?  — простонал тот чуть слышно.  — Ты уже упёк меня за решётку, так чего от меня понадобилось ещё?
        — Право, мне радостно узнать, что рассудок твой в норме,  — всплеснул руками Бурматов и присел на табурет.  — Ну а если мозги твои в порядке, то готов ли ты к здравомыслящей беседе?
        Сибагат Ибрагимович посмотрел в глаза сыщику.
        — Не готов,  — сказал он хмуро.  — Нам не о чем разговаривать, уходи.
        Бурматов достал из кармана пальто папиросу и закурил.
        — Я всегда считал тебя умным человеком, Сибагат,  — сказал он, выпуская в потолок клубы дыма.  — Особенно, когда изучил твоё дело.
        — Оговорил я себя,  — мрачно огрызнулся Халилов.  — Брехня всё то, что я говорил на следствии.
        Митрофан развёл руками.
        — Не пудри мне мозги, придурок старый,  — ухмыльнулся он.  — Уж кто-кто, а мы-то с тобой знаем, что все твои слова — сплошная истина.
        Сибагат Ибрагимович, стиснув зубы, промолчал. Склонившись над ним, Бурматов схватил его за руку и так больно ущипнул чуть выше локтя, что тот взвыл от нестерпимой боли.
        — Молчи, не молчи, а я вытащу из тебя то, за чем пришёл, и не надейся хоть что-то утаить от меня,  — сказал он и снова уселся на табурет.
        У Сибагата Ибрагимовича потемнело в глазах, а в висках запульсировала кровь. Он закрыл глаза и…
        — Эй, кто-нибудь!  — громко крикнул Митрофан, повернувшись к двери.  — Старику плохо, поспешите!
        В дверном проёме появилось невозмутимое лицо охранника, но тут же исчезло. В палату вбежала испуганная медсестра, сделала Халилову укол. Бурматов закрыл за ней дверь и вернулся на своё место у изголовья кровати Халилова.
        Когда Сибагат Ибрагимович открыл глаза, тут же натолкнулся на изучающий взгляд сыщика.
        — Это я напомнил тебе, кто ты теперь есть на самом деле,  — усмехнулся Митрофан.  — Ты есть никто! Уголовники тебя не приняли, отметелили «по-свойски». Полицейские и охранники тоже могут угостить тебя тумаком в любое время. А на каторге, рухлядь старая, тебя будут дубасить все, кому не лень. Там не жалуют таких, как ты, ублюдков, обагривших руки кровью близких родственников.
        Глядя на него, Сибагат Ибрагимович вдруг понял, что только сейчас настоящая сущность Бурматова раскрылась перед ним. С виду ироничный, добродушный, честный и порядочный человек, а в действительности — расчётливый и беспощадный хищник.
        — Что ты добиваешься ещё от меня, говори?  — проговорил он глухим, надтреснутым голосом.
        — Действительно, чего это я?  — ухмыльнулся Бурматов насмешливо.  — Очевидно, ты и без силового воздействия сейчас расскажешь мне, куда заныкал своё состояние?
        — Я так и подумал, что ты именно за этим пришёл,  — нахмурился Халилов.  — Все пытаются вытянуть из меня то, чего у меня нет!
        Митрофан зло рассмеялся и склонился над ним:
        — Если ты смог убедить следователя в своей мнимой бедности, то со мной твои штучки не пройдут.
        Сибагат Ибрагимович пришёл в замешательство; он беспомощно смотрел на своего мучителя.
        — Нет, нет, нет… Ну сколько можно говорить, что у меня нет денег!  — захныкал Халилов.  — У меня…
        Он осёкся и замолчал, ощущая на себе тяжёлый взгляд сыщика, наблюдавшего за каждым его движением.
        — Ты или спятил, или недопонимаешь, что ждёт тебя, старик,  — заявил Бурматов.
        Сибагат Ибрагимович промолчал.
        — Петля,  — спокойно продолжил Бурматов.  — Ты видел когда-нибудь казнь? Страшное зрелище!  — И он подробно стал описывать процесс повешенья.
        Митрофан видел, что Халилов дрожит под одеялом всем телом, что его и без того распухшее от побоев лицо исказила гримаса ужаса. Он с нажимом произнёс:
        — Я могу помочь тебе избежать этого кошмара и даже спастись от каторги. Но цену всему этому ты сам знаешь.
        — Но… у меня нет денег,  — упрямо возразил Сибагат Ибрагимович.  — Я…
        — Понятно, ты непрошибаем, татарин чёртов,  — вздохнул Бурматов и пожал плечами.  — Что ж, кесарю кесарево… Однако на побег и на чудо не рассчитывай, я лично прослежу, чтобы этого не случилось.
        Раскрасневшийся от гнева, он вышел в коридор и подозвал охранника.
        — К этой скотине кто-нибудь приходил?  — спросил он, кивнув на дверь палаты.
        — Н-нет,  — не совсем уверенно ответил охранник.  — Во время моего дежурства, кроме доктора, точно никого не было.
        — Кроме врача и медсестры, никого к нему не впускать,  — сказал Митрофан строго.  — Запомни сам и передай своим сменщикам. Если кто придёт навестить арестанта, устанавливайте личность и немедленно докладывайте мне. Я буду часто навещать его, пока не переведут в тюрьму, так что…
        Не договорив, он махнул раздражённо рукой и, что-то бормоча себе под нос, пошагал к выходу.

        5

        Поужинав тюремной баландой, товарищ Матвей улёгся на кровать и, подложив под голову локоть, спросил:
        — Как ты представляешь своё будущее, товарищ Рахим? У тебя хорошая, миролюбивая профессия. А ты поступил на службу судебным крючкотвором?!
        — Быть врачом и лечить людей — моё призвание,  — сказал Азат, вздыхая.  — Я хорошо учился в школе и поступил в Казанский университет. Втайне от отца поступил на медицинский факультет. Я из семьи бедняков. Мать работала на фабрике, а отец… Он всегда перебивался случайными заработками. Когда он был дома, то с утра до вечера пил горькую и говорил: «Учись, сынок, учись… На юриста учись. Они всегда при деньгах и при деле!» А я врачом стать мечтал, вот и поступил на медицинский факультет.
        — Отец держал тебя в чёрном теле и ты его боялся?
        — Нет,  — усмехнулся печально Азат, с грустью вспоминая прошлое.  — Я просто не хотел огорчать отца и лгал ему всякий раз, что учусь на юриста.
        — А на какие шиши в университете учился?  — полюбопытствовал Матвей.  — Ел, пил, обувался, одевался…
        — Сначала очень туго приходилось,  — признался Азат, вздыхая.  — Ходил в долгах, как в шелках. А потом отец разбогател, и я…
        — Постой, а как это случилось?  — привстал на кровати Матвей.  — Удачу за хвост поймал или рыбку золотую?
        — Я не знаю, откуда у него появились деньги,  — солгал, не моргнув глазом, Азат.  — Отец открыл в Уфе магазин, занялся торговлей, и дела его шли успешно.
        — Ты сказал «шли»?  — заинтересовался «прилипчивый» сокамерник.  — А сейчас что, как папашку загребли, его дела на мель осели?
        Мавлюдов задумался. Он, конечно же, за долгое время отсидки успел проникнуться уважением к товарищу Матвею, доверял ему, но… Ему не хотелось рассказывать всю правду про отца.
        — Я же тебе говорил, что отец умер сразу же после приговора суда,  — ответил он с горестной улыбкой.  — А его компаньоны, используя различные махинации, оставили меня без гроша.
        — Вот видишь, прав был твой отец, заставляя тебя учиться на юриста,  — сказал Матвей «поучительно».  — Выучил бы назубок все законы и… Глядишь, не случилось бы такого!
        — Когда я получил диплом, признался отцу, что долгое время водил его за нос и учился на того, на кого сам захотел,  — вздохнул Азат.  — Он очень огорчился и настоял на том, чтобы я поступил на службу в судебную канцелярию.
        — И ты исполнил его волю,  — дополнил «понимающе» Матвей.  — Только никак не въеду, почему ты сюда, в Верхнеудинск приехал? Мне, конечно, бывать в Уфе не приходилось, но я слышал, что город большой и, стало быть, судебная канцелярия там намного больше?
        — Там на службу не сунуться,  — хмыкнул Азат.  — И отец не обладал там нужными связями.
        — А здесь у него такие связи нашлись,  — догадался сокамерник.  — И это, конечно, Сибагат Халилов, о котором ты мне уже не раз рассказывал?
        — Да, это он,  — кивнул утвердительно Азат.  — Он помог мне устроиться в канцелярию суда, а потом…
        — Дальше можешь не рассказывать,  — поморщился Матвей.  — Продолжение истории я уже наизусть знаю.  — Он снова улёгся на кровать и вздохнул: — Да-а-а… Конечно, от жизни тебе досталось вдоволь и пинков, и подзатыльников, но… Не горюй, товарищ Рахим, скоро всё сладится. Скинем царя, заберём власть у буржуев, и жизнь наладится!
        Мавлюдов поморщился. Он никак не мог привыкнуть к «партийной кличке», которой «наградил» его сокамерник.
        — Легко сказать,  — покачал с сомнением головой Азат.  — Лично я целиком и полностью с тобою согласен, только никак представить не могу, какая жизнь нас ждёт без царя и его самодержавия.
        — Какую мы построим, такая и будет,  — заговорил мечтательно Матвей.  — И…
        Азат пожалел, что невольно спровоцировал сокамерника на очередное «долгоиграющее» разглагольствование о «светлом будущем», чем он уже был сыт по горло. Товарищ Матвей снова и снова подробно разъяснял «недоумку» все прелести жизни в равноправном обществе. Он приводил примеры «из французской революции», хотя сам едва ли понимал, в чём её смысл. Главное, что французы короля своего скинули и живут теперь «очень даже ничего»!
        Терпеливо слушая сокамерника, Азат почувствовал, как заболела голова.
        — Ты согласен со мной?  — неожиданно спросил товарищ Матвей.
        Мавлюдов чувствовал себя неловко, не зная, что ответить. Сокамерник же наслаждался его замешательством, считая, что собеседнику нечего возразить на его «убийственно-железную» логику, и издевательски улыбался.
        — Так ты согласен со мной или нет?  — повторил Матвей.  — Или ты всё ещё считаешь, что без царя прожить невозможно?
        — Я считаю, что всё возможно,  — сдался Азат.  — Пока ещё царь на троне и как долго продлится его царствование, никто предсказать не может.
        — Нет, ты ничего не понял,  — завёлся с пол-оборота сокамерник.  — Я вот хочу…
        Матвей не успел закончить фразу. Щёлкнул замок, открылась дверь, и в камеру вошёл человек. Матвей и Азат переглянулись.
        — Доброго вам здравия, господа товарищи,  — проговорил незнакомец и указал на место под окном.  — Я буду спать здесь. Зовут меня Макей, кличка Острожный, прошу любить и жаловать…

* * *

        В этот день Назар Кругляков явился в дом адвоката Воронина. Осторожно протиснувшись среди нагромождения дорогой мебели, он уселся в большое кожаное кресло и замер в ожидании хозяина.
        Адвокат появился быстро:
        — Надеюсь, что-то очень важное привело вас ко мне, уважаемый э-э-э…
        — Назар Кругляков,  — напомнил Назар.  — А к вам меня привело действительно одно очень важное обстоятельство, касающееся вашего подзащитного Сибагата Ибрагимовича Халилова.
        — И-и-и… что же случилось?  — кисло улыбнулся Воронин.
        — Сибагата Ибрагимовича, избитого до неузнаваемости, привезли из Иркутска в Верхнеудинск,  — ответил Назар.  — Так вот, мне интересно знать, по какой причине его привезли. На суд или всё ещё продолжается следствие?
        — Следствие закрыто, уважаемый э-э-э…  — адвокат замялся и тут же продолжил: — А то, что Халилова привезли в город, для меня новость.
        Кровь ударила Круглякову в голову. Адвокат говорил долго, много и ни о чём.
        — Ну привезли, и что с того?  — продолжал Воронин.  — Пусть он лучше дожидается суда здесь, в нашем городе, а не в Иркутске, чего, кстати сказать, я всячески добивался.
        — Что, его привезли по вашему ходатайству?  — не поверил Назар.
        — А ты думал,  — привычно солгал, не моргнув глазом, адвокат.  — Я не раз обращался в суд о возвращении Сибагата Ибрагимовича в Верхнеудинск! И вот… Мои ходатайства были услышаны.
        Покраснев от гнева, Назар вскочил с кресла, но тут же, взяв себя в руки, спокойно сказал:
        — Он уже несколько дней лежит в городской больнице, а вы даже не знаете об этом!
        Адвокат покачал головой.
        — Мы заплатили вам огромные деньги,  — продолжил Назар.  — А что сделали вы, чтобы обеспечить безопасность Халилова на время пребывания в тюрьме?
        — Не пойму, к чему вы клоните?  — спросил Воронин взволнованно.
        — Я хочу быть в курсе всего, что касается купца Халилова,  — ответил Назар.  — Я хочу, чтобы вы не только брали деньги на его защиту, но и честно отрабатывали их. В противном случае вашу репутацию лучшего городского адвоката я могу подпортить и поломать. Пущу ненароком слушок, какой вы есть на самом деле и…
        — Я тоже найду, что сказать…
        Воронин сказал это так уверенно, что трудно было не признать, что хитрюга-адвокат вполне спокоен за свою репутацию.
        — Тогда…  — Кругляков поскрёб ногтями затылок,  — тогда я убью вас.
        Самодовольное и надменное лицо Воронина сделалось испуганным и растерянным.
        — Хорошо, чего вы сейчас от меня хотите?  — спросил он, побледнев.
        — Для начала я хочу иметь возможность встретиться с Сибагатом Ибрагимовичем и поговорить с ним,  — ответил Назар, хмуря лоб.  — С вашими связями в судейских кругах, думаю, моя просьба вполне выполнима. За дополнительную плату, разумеется!
        — Да, но…  — задумался адвокат и вежливо поинтересовался: — Позвольте спросить, а о какой сумме ведётся речь?
        — Вот этого хватит?  — Назар показал адвокату тот самый золотой самородок, который когда-то выкупил у подозрительного проходимца для купца Халилова.
        — Для удовлетворения вашей просьбы этого, наверное, всё же будет маловато,  — торговался Воронин.  — Самородок мне за работу, а чтобы добиться разрешения на свидание с Халиловым, надо ещё заплатить.
        — Или берёшь самородок и делаешь дело, или не получишь ничего,  — отрезал Назар.  — Я тебе не дойная корова, ясно?
        — Хорошо, я согласен,  — облизав губы, сказал адвокат.  — На какое число устроить свидание?
        — Чем быстрее, тем лучше,  — ответил Кругляков, пряча самородок в карман.  — Вещицу получишь сразу, как только я увижусь с Сибагатом Ибрагимовичем.

* * *

        Дрожа от холода, бродяга сидел у двери в кабак в ожидании, что ему бросят монетку, а если повезёт, то и целых две. От голода сосало под ложечкой, а ещё больше хотелось выпить. Он изнемогал от тоски, которая жестоко терзала его. Лучше бы пошёл к церкви, чтобы посидеть на паперти с протянутой рукой. Там всегда подают…
        Из темноты вдруг вынырнул хорошо одетый господин, которого бродяга совсем не желал видеть.
        — Здравствуйте, господин Бурматов!  — поспешил поздороваться Лука.  — Чего вам не спится в эдакое время?
        — А ну повернись ко мне боком, затем спиной!  — неожиданно потребовал сыщик, пронизывая бродягу взглядом.
        Лука послушно исполнил его требование.
        — Отлично подходишь,  — сказал задумчиво сыщик.  — Остаётся только немного поработать над твоим рылом, чтобы…
        В следующее мгновение удар страшной силы обрушился на лицо Луки, и он как подкошенный рухнул на землю. На его глазах выступили слёзы, в ушах он почувствовал саднящую боль и гул.
        Ничего не говоря, Бурматов продолжил избиение бродяги уже ногами, всё больше целясь носками ботинок в лицо несчастного. Затем он схватил его за волосы и с силой рванул с земли.
        — За что?  — простонал Лука, едва шевеля распухшим языком и разбитыми губами.  — Что я вам сделал, господин Бурматов?
        — Ты очень похож на одного скота, которого я люто ненавижу,  — ответил сыщик, зажигая спичку и поднося её к вытянутому лицу Луки.  — А вот теперь вы похожи ещё больше. Осталось только…
        Прикусив язык, Бурматов вновь замахнулся. Почувствовав ошеломляющую боль в области переносицы, Лука застонал и лишился сознания…

        6

        Весь день Кузьма Малов не находил себе места. По пути на службу он увидел в проезжавших мимо санях очень красивую девушку, похожую на Мадину. Кузьма остолбенел и бросился бежать вдогонку, но не смог догнать незнакомку.
        После работы он пошёл в ресторан, чтобы напиться. Тоска по Мадине сжигала его. К нему подошла девушка лет двадцати в белом переднике и улыбнулась. Её лучезарная улыбка, словно бальзам, подействовала на душевную рану Кузьмы, и он заинтересованно посмотрел на неё.
        — Принесите чего-нибудь вкусненького на ваше усмотрение,  — ответил Кузьма, смущаясь и краснея.  — И ещё две бутылки водки.
        К столику подошёл щегольски одетый мужчина.
        — Вы позволите присесть с вами, господин судебный пристав?  — спросил он.  — Все столики заняты, а у вас…
        Лицо Кузьма сделалось пунцовым, однако он сразу же взял себя в руки.
        — Прошу вас, присаживайтесь!
        — Звоницкий Вячеслав Павлович, нотариус!  — представился гость.
        — Малов Кузьма Прохорович,  — пожал протянутую руку Кузьма.
        — Как же, как же, я о вас много наслышан и всегда мечтал познакомиться ближе,  — располагающе улыбнулся Звоницкий.  — Вы же теперь самое узнаваемое лицо нашего захолустья, о вас целые легенды ходят!
        — Вот как?  — глаза Малова расширились и округлились.  — И что это за легенды, позвольте поинтересоваться?
        — Честный, неподкупный…  — ещё шире улыбнулся нотариус.  — Таких, как вы, трудно встретить, Кузьма Прохорович!
        Сильнейшее волнение охватило Кузьму. С чего это вдруг о нём заговорили в городе?
        — Я что-то не совсем понимаю вас, Вячеслав Павлович,  — сказал он, хмуря лоб.  — Я просто исполняю свой долг.
        Звоницкий озорно подмигнул ему, словно говоря: «Не тревожьтесь, уважаемый господин судебный пристав, всё в порядке…»
        Официантка принесла заказ, и Кузьма невольно загляделся на её стройную фигуру.
        — Что, впечатляет?  — поинтересовался нотариус, ухмыльнувшись.  — Эту неприступную красавицу зовут Маргарита.
        Девушка направилась к соседнему столику, чтобы получить заказ, и в этот момент какой-то молодой пьяный повеса вдруг преградил ей путь.
        — А ну посмотри на меня благожелательно, Марго!  — крикнул он громко, явно рисуясь перед публикой.
        — Извините, господин Гусев,  — улыбнулась сконфуженно девушка и попыталась обойти наглеца стороной.
        — Обожди и сделай так, как требует посетитель заведения,  — настаивал повеса.
        Она отступила на шаг и спокойно посмотрела ему прямо в глаза.
        — Так ты что, игнорируешь мою просьбу?  — настаивал наглец, едва ворочая языком.  — Я заплачу, сколько захочешь!
        — Уберите деньги, господин Гусев,  — нахмурилась официантка.  — А для своих насмешек поищите другую девушку.
        Нахал попытался схватить её за руку, но она ловко увернулась и отбежала от «приставалы». Гусев двинулся за ней и даже не заметил, что рядом с девушкой появился высокий мужчина, который заслонил её своей широкой грудью.
        — Не приставай к ней, слышишь?  — сказал он, беря его за ворот пиджака.  — Вернись за свой столик или ступай лучше домой.
        Повеса недоумевающе посмотрел на него и попытался оттолкнуть от себя ударом кулака в грудь. Но тот перехватил его руку и сжал у запястья.
        — Веди себя прилично и не паясничай,  — сказал строго мужчина пьяному дебоширу и посмотрел на официантку.  — А лучше ступай домой, не перегибай палку, слышишь?
        Рука Гусева посинела, лицо исказилось от боли.
        — О-отпусти,  — простонал он, пытаясь освободить запястье.  — Пусти, не то…
        Кузьма сжалился и ослабил хватку. Повеса, растирая посиневшую руку, жалобно бормотал:
        — Надо же, чуть не оторвал. Я ведь только хотел…
        Официантка подошла к Малову и улыбнулась так, что Кузьма почувствовал себя счастливым. Под аплодисменты присутствующих он вернулся за свой столик и налил себе немного водки.
        — Вот это да!  — воскликнул восхищённо Звоницкий.  — Господин Малов, да вы…
        Посетители ресторана оставили еду и повернули головы в сторону столика, за которым сидел Кузьма, и уставились на него с изумлением и любопытством.
        — Вот это поступок!  — с гордостью, словно отец или учитель, твердил Звоницкий. Он так громко восторгался благородным поступком соседа, словно не Малов, а сам остановил зарвавшегося хулигана.
        Кузьма растерянно смотрел на окружавших его людей. Дрожь прошла по телу лихорадочной волной. Он был взволнован и в его глазах, казалось, сияли огоньки. Он, конечно же, был удивлён странным и неожиданным расположением к себе присутствующих, но… На приветственные выкрики отвечал лишь робкой улыбкой и едва заметным кивком головы.
        — Ну, ты молодец, Кузьма Прохорович! А как силён, Господи!  — твердил Звоницкий.  — Я думал, ты раздавишь его ручонку как, гм-м-м… Как сухую ветку!
        — Я просто помог девушке,  — вздохнул Кузьма, собираясь уходить.  — Я слуга закона и терпеть не могу, когда его нарушают даже состоятельные господа в общественном месте.
        Подошедшая официантка стояла и смотрела на Малова полными восхищения глазами. Она молчала и краснела, словно стесняясь сказать ему сумму счёта. Но Кузьма достал из кармана кошелёк и поинтересовался:
        — Сколько с меня?
        — Ничего-ничего, считай, что я угостил тебя, господин Малов,  — доставая свой кошелёк, рассмеялся довольно Звоницкий.
        — Я в состоянии заплатить за ужин сам,  — возразил Кузьма и снова повернулся к девушке: — Так сколько с меня?
        — Сущий пустяк,  — сказала она, улыбнувшись.  — Вы выпили совсем чуть-чуть и не прикоснулись к пище.
        — Но что-то я должен заплатить?  — вскинул брови Кузьма.
        — Должен,  — прошептала, бледнея, девушка.  — Запоминайте адрес… Я буду ждать вас у себя после полуночи.

* * *

        До полуночи оставалось совсем немного времени. Прогулявшись по городу, Кузьма свернул на указанную девушкой улочку и остановился у ворот высокого дома. Когда он постучался, за дверью послышалось шарканье чьих-то ног.
        — Это ты, Ритуля?  — прошамкал негромкий старушечий голос.
        — Нет, это её друг,  — ответил Малов.  — Меня пригласила ваша дочь, вот я…
        С керосиновой лампой в руке на крыльцо вышла старуха с восково-жёлтым лицом. Завернувшись в шерстяной платок, она приподняла трясущейся рукой лампу и, осмотрев «гостя», пропустила его внутрь.
        Усевшись на скрипучий стул, Малов спросил:
        — Так где ваша дочка, бабушка?
        — В ресторане, где же ещё,  — прошамкала старуха.  — Только не дочка она мне, а внучка.
        С этими словами она съёжилась, словно стыдясь своей немощи, и поправила платок.
        Кузьма обвёл взглядом комнату и… В этот момент послышался стук в дверь. Старуха встрепенулась, привстала, но Малов опередил её.
        — Сидите, я сам открою,  — сказал он, вставая, и поспешил к двери.
        Как только он отодвинул засов, пришедшая домой Маргарита замерла на пороге от неожиданности и дрожащим от волнения голосом выдохнула:
        — Ты?
        Лицо Кузьмы озарилось такой глубокой нежностью и волнением, что сомнений в том, что он влюблён в красавицу-официантку по уши, быть не могло. Тонким женским чутьём Маргарита поняла всё. Её лицо залилось румянцем.
        Девушка провела Кузьму в спальню и, тяжело дыша, замерла в ожидании. Он пребывал в полной растерянности, не зная, как вести себя. Маргарита подошла к столику и зажгла свечу. Кузьма перевёл дыхание, чувствуя, как кружится голова. «Боже мой, я упаду сейчас!» — успел подумать он, и девушка обняла его, спрятав лицо у него на груди.
        — Маргарита,  — пробормотал Кузьма.  — Почему ты…
        — Ничего не говори, прошу тебя,  — прошептала она.  — Просто обними меня и молчи.
        Кузьма прижал девушку к себе, чувствуя жар её губ на щеке. Он готов был провалиться сквозь землю или вознестись в облака, сознавая, что желает её.
        — Господи, я схожу с ума,  — прошептал он.  — Я… я…
        — Ничего не говори,  — сказала она очень тихо, прижимаясь к нему.  — Просто люби меня… Я так хочу.
        Она подняла голову и, глядя в глаза Кузьмы, стала торопливо расстёгивать пуговицы на его пиджаке.
        Тяжело дыша, Кузьма осторожно прилёг рядом с ней и заключил девушку в крепкие объятия. Несколько минут они лежали в молчании, касаясь друг друга. Потом Кузьма тихо сказал:
        — Ты первая в моей жизни девушка, с которой я провёл ночь.
        Маргарита приподняла голову и провела указательным пальцем по его могучей груди.
        — Я уже это поняла.
        — У меня была девушка, но она умерла,  — вздохнул Кузьма.
        — Ты любил её?  — спросила Маргарита и напряглась в ожидании правдивого ответа.
        — Очень,  — ответил Кузьма.  — Я собирался на ней жениться.
        — Да, я слышала о вашей трагической истории,  — призналась девушка.  — О ней весь город знает.
        Из-за закрытой двери донёсся звук шаркающих ног.
        — Что случилось?  — тихо спросил Кузьма.
        — Бабушка встала,  — пояснила Маргарита.  — Теперь всё утро будет ходить по комнате.
        Кузьма натянул одеяло на головы… Маргарита простонала, чувствуя, как желание вновь обуревает её.

        7

        Назар Кругляков остановился у городской больницы и поморщился. Некогда красивое здание снаружи и внутри выглядело не лучшим образом. Палаты большие, просторные, но стены давно уже не знали побелки, штукатурка осыпалась, оконные рамы пожелтели. Назара едва не вырвало от неприятного запаха, царящего вокруг.
        У лестницы он встретил медсестру:
        — Вы к кому?
        — К арестованному Халилову,  — ответил нехотя Кругляков.
        — Но-о-о… к нему никого не пускают!
        — У меня есть пропуск.
        — Идите, там у двери охранник, вот ему и покажете.
        Взбежав по лестнице на второй этаж, сопровождаемый любопытными взглядами пациентов, Кругляков прошёл в конец коридора. Охранник тут же вскочил со стула:
        — Ты к кому это заявился?
        — К арестованному Халилову.
        — К нему нельзя,  — отрезал охранник, сурово хмуря брови.
        — Мне можно,  — сказал Кругляков, протягивая пропуск.
        Внимательно изучив бумагу, охранник пожал плечами.
        — Всё одно ваше посещение бесполезно,  — сказал он, отходя в сторону.  — Арестант без сознания. Он не видит, не слышит и не разговаривает, так что…
        — Как это?  — удивился Назар.  — То, что его избили в поезде, я уже наслышан, но не до такой же степени!
        — Сначала с ним всё было в порядке,  — усмехнулся охранник.  — Но два дня назад здоровье старика резко ухудшилось. Ничего не поделаешь, возраст…
        — Что? О чём ты мелешь?  — изумился Назар.  — Да у него здоровья ещё на нас с тобой хватит! Да он…  — он в сердцах махнул рукой и распахнул дверь.
        Увидев лежавшего в кровати хозяина, он не поверил своим глазам. Лицо — сплошное месиво: глаза затекли и казались узенькими щелочками на распухшем лице. «А что же под одеялом?  — с ужасом подумал Назар.  — Да по нему будто табун лошадей пробежал!»
        В двери показался охранник.
        — Ну что, поговорил с арестантом?  — поинтересовался он.  — Я же тебя предупреждал, что он сегодня «неразговорчивый», а ты…
        — Что-то здесь не так,  — засомневался Назар.  — Сибагата Ибрагимовича не могли так избить в поезде! Я просто не узнаю его!
        — Много ты знаешь, мусор кабацкий,  — ухмыльнулся охранник.  — Или приходилось когда-то на каторге бывать?
        — Нет, этого места я избежал,  — ответил угрюмо Назар.  — А вот в поезде есть охрана, которая…
        Он не договорил, резко повернулся к кровати Халилова и сорвал с него простыню.
        — Так я и думал,  — сказал он, склоняясь над больным.  — У Сибагата Ибрагимовича на мизинце правой руки отсутствует ноготь, а у этого ноготь есть. Не веришь — сам взгляни.
        — Что-о-о?  — охранник ринулся от двери к кровати.  — Ну-ка повтори, что ты сказал.
        — Это не Халилов,  — уверенно заявил Назар.  — Я не знаю, кого вы тут охраняете, но только не Сибагата Ибрагимовича.
        — А-а-а где тогда он?  — выпучил глаза и покраснел от натуги охранник.
        — Это я хотел бы у тебя спросить,  — нахмурился Кругляков.  — Хотя с тебя другие за Халилова спросят.
        — Что здесь такое?  — прогремел голос входящего в палату Бурматова.  — Почему дверь распахнута и почему в помещении посторонний?
        — О-он с пропуском,  — произнес охранник, лицо которого от испуга стало пепельно-серым.
        — С пропуском?  — удивился Бурматов.  — А кто его ему выписал?
        — Какая теперь разница, господин сыщик,  — хмыкнул Назар, протягивая ему документ.  — В палате Халилова нет, а тот, кто лежит на его месте, вряд ли нуждается в «надёжной» охране.
        — Ты что, издеваешься надо мной?  — не поверил сыщик, поспешив к кровати.  — Ты… — рассмотрев «больного», он в замешательстве отступил на шаг и взглянул на едва живого от страха охранника.
        — Я не отходил от палаты ни на шаг,  — стуча зубами, сказал тот.  — И окна вон все заклеены.
        — Кто дежурил до тебя?  — озабоченно хмуря лоб, спросил Бурматов.
        — Иван Севастьянов, а до него Степан Хомутов.
        — Всё понятно,  — произнес сыщик и указал Круглякову на дверь.  — А ты ступай в свой кабак! Думаю, что теперь мы и без тебя обойдёмся.
        — Я пойду — сказал Назар, пятясь к двери,  — только сначала к адвокату загляну.
        — Можешь и к прокурору заглянуть, если хочешь,  — передразнил его язвительно Бурматов.  — Только учти: накликаешь на мою голову неприятности — тебе очень не поздоровится.

* * *

        Митрофан был спокоен: загадочное исчезновение Халилова не огорчило его. Однако о случившемся нужно было немедленно доложить начальству.
        Юрий Семенович встретил его доброжелательно и первым делом достал из папки лист бумаги, положил его перед собой и разгладил ладонями. Митрофан насторожился, почуяв неладное. Начальник заметил его заинтересованный взгляд:
        — Да, это именно то, о чем вы думаете, господин Бурматов. Это рапорт охранника, дежурившего у кровати Халилова в тот самый день, когда он испарился из больничной палаты.
        — И что же мог указать этот недоумок?  — осторожно спросил Митрофан.
        — Всё, чтобы свалить с себя вину за побег Халилова,  — важно заявил начальник.  — Поведай-ка мне, господин Бурматов, у вас имеются братья или сёстры с внешностью, как у вас?
        Митрофан отрицательно покачал головой.
        — Увы,  — сказал он,  — в нашей семье я был единственным ребёнком. Мама после моего рождения умерла, а отец женился ещё раз пять, но детей у него больше не было.
        Начальник довольно улыбнулся.
        — А двоюродных или троюродных братьев у тебя много? Они похожи на тебя?
        — Никаким боком,  — ответил Митрофан.  — Я будто не из их семьи.
        На вопросы начальника он отвечал взвешенно и спокойно, словно заранее подготовил ответы на них.
        Юрий Семёнович развёл руками.
        — Стало быть, ты в Верхнеудинске один такой, господин Бурматов, и это усложняет вашу ситуацию, извините.
        Он позвонил в колокольчик. В двери показалось усталое лицо урядника.
        — Приведи Суркова,  — распорядился Юрий Семёнович и откинулся на спинку стула с довольной ухмылкой.
        Через несколько минут в кабинет вошёл «провинившийся» охранник.
        — Ты знаешь господина Бурматова, Игнат?  — строго спросил Юрий Семёнович.
        Пока охранник что-то мямлил себе под нос, неуклюже топчась посреди кабинета, Митрофан внимательно изучал его.
        — Да, я видел этого господина,  — с трудом сглотнув слюну, признался Сурков.
        — При каких обстоятельствах ты его видел?
        — Он привёл в охраняемую мной палату человека.
        — Скажи, милейший дурень, почему ты утверждаешь, что человека вёл в палату именно сыщик, который сейчас перед тобой, а не кто-то другой?  — повысил голос начальник.
        — Не могу знать!  — вытянулся по стойке смирно охранник.  — Этот господин,  — он кивнул на замершего Митрофана,  — назвался сыщиком Бурматовым и сказал, что выполняет ответственное задание. Вот я их и пропустил.
        — Невероятно,  — не выдержал Митрофан.  — Это что, какой-то розыгрыш?
        — Шутить и смеяться потом будем, а сейчас помолчи,  — недовольно рыкнул на него Юрий Семёнович и продолжил допрос охранника: — Как долго этот господин находился в палате?
        — С четверть часа,  — пожав плечами, ответил тот неуверенно.  — Потом они оба ушли.
        — Ты заглянул в палату?
        — Так точно.
        — И что ты увидел?
        — Да ничего, темно было,  — посетовал охранник.  — Я увидел кровать, а на ней арестованного.
        — И это был тот, кого было поручено тебе охранять, или тот, кого привёл в палату господин Бурматов?
        — Не могу знать,  — ответил охранник.  — В тот день я первый раз заступил на дежурство и лица того, кого охранял, не успел запомнить.
        Юрий Семёнович указал пальцем на Митрофана.
        — Так это точно был он, который называл себя Бурматовым?
        — Не могу знать,  — пожал плечами охранник.  — Вроде похож на того, а может, и нет… Но я хорошо запомнил, что тот назвал себя Бурматовым!
        — Пошёл вон, раззява!  — рявкнул на него разозлившийся Юрий Семёнович, и охранник мгновенно ретировался из кабинета.
        — И что ты на это скажешь, господин Бурматов?  — сурово глянул на него начальник.
        — Ему к психиатру обратиться надо,  — пожал плечами Митрофан.  — Его диагноз у него на лбу написан, не успели рассмотреть?
        — Ты слышал, что в ту ночь у палаты прозвучала твоя фамилия?  — наседал Юрий Семёнович.  — Он говорил правду, такие идиоты лгать не могут.
        — Если вы склонны верить ему, то я запретить не в силах,  — хмыкнул Митрофан.  — А что, слово идиота способно перевесить слово нормального человека?
        — А ты не дерзи, не в том положении,  — нахмурился начальник.  — У меня есть ещё один любопытный документ, который, как и предыдущий, содержит в себе много вопросов.
        Он достал из папки листок с мелким убористым почерком и сказал:
        — Тебя ещё видел дежурный врач Кудинов. Передо мной его объяснения, написанные им собственноручно. Здесь он указывает, что видел тебя дважды. Один раз, когда ты привез избитого до неузнаваемости человека и сдал его врачам. Второй…  — Юрий Семёнович сделал паузу, пробежавшись по тексту,  — второй раз он тебя видел как раз в ту ночь, когда Халилова подменили на бездомного бродягу, которого ты в больницу и привёз! Так что, объяснишь мне как-то все эти свои поступки или их опровергнешь?
        — Я могу сказать,  — пожал плечами Митрофан,  — только то, что это какое-то чудовищное недоразумение.
        — А я вот советую признаться в совершённом и объяснить, для чего ты это сделал,  — вздохнул Юрий Семёнович.
        «Может быть, он ещё поколотит меня «во имя торжества справедливости»?  — подумал насмешливо Митрофан.  — За ним не заржавеет! Слава о его кулачных развлечениях по всей округе семимильными шагами ходит».
        — Чего молчишь, язык проглотил?  — загремел на весь кабинет голос начальника.  — Какого хрена ты так нагло, не таясь, выкрал из больницы Халилова, безумец?
        — Вот и ответ на ваш вопрос,  — вздохнул Митрофан.  — Вы сами его задали и сами же на него ответили. А теперь, если не затруднит, ответьте на мой вопрос, Юрий Семёнович. Вы действительно считаете меня круглым идиотом, способным на подобные глупости? Вы действительно считаете, что если бы я захотел выкрасть из больницы старика, то действовал бы так нагло и открыто?
        — Но, кроме тебя, этого никто не мог сделать!  — покраснел от негодования Юрий Семёнович.
        — Выходит, нашлись такие ухари,  — возразил Митрофан.  — Они не только увели арестанта из-под носа охранника, но и заодно ловко меня подставили.
        — Про таких ухарей в Верхнеудинске я никогда не слышал,  — сжал кулаки начальник.  — А вот ты вполне способен на такие фокусы. Так что не темни и говори, где Халилов. Куда ты его спрятал, сволочь?
        — Увы, но на этот вопрос я не знаю, что вам ответить,  — пожал плечами Митрофан.  — Если думаете на меня, то доказывайте мою виновность, против ничего иметь не буду.
        — А я уверен, что виновен именно ты,  — сказал Юрий Семёнович, беря в руки колокольчик.  — Ты хороший сыщик, но… Я умею находить общий язык как с подчинёнными, так и с уголовниками, милейший господин Бурматов. Не хочешь признаться по-хорошему — готовься к другому методу допроса, эффективность которого лично испытаешь на своей шкуре!
        И он насмешливо посмотрел на Митрофана, лицо которого не выражало ничего, кроме усталости и скуки.

        8

        Походив по камере, Макей улёгся на кровать лицом к Мавлюдову.
        — А ты всё же долбанутый,  — заявил он Азату.  — Чего с «товарищами» снюхался, раз по уголовной статье чалишься?  — Он поскрёб заросший жёсткой щетиной подбородок и сладко зевнул.
        Азат заметил грязь под его давно нестрижеными ногтями и с отвращением поморщился.
        — Когда арестовали тебя, татарин?  — поинтересовался Острожный, ворочаясь на кровати.
        — Тебе-то какая разница,  — огрызнулся Мавлюдов.  — Я же говорил, что суда жду.
        — Да, статейка твоя не из лёгких,  — со знанием дела «заметил» Макей.  — Но ты мне так и не сказал, за какое такое деяние тебе её шьют.
        — За то, что пасеку обокрал,  — буркнул Азат.  — Мёду захотелось, вот я и пренебрёг законом.
        — Молодец, так и надо отвечать не в меру любопытным,  — одобрил Макей.  — Всякая сука может оказаться на моём месте. Тебя с умилением выслушает и весь базар начальству перескажет.
        — А ты сам, случайно, не из таких будешь?  — ухмыльнулся Азат, глядя на сокамерника.
        — Нет, я из эдаких,  — отшутился тот.  — Я вор, а не стукач. Меня вся Сибирь знает, так что…
        — Эка ты загнул, браток,  — усомнился Мавлюдов.  — Вся Сибирь знает, а я вот нет.
        — Откуда тебе про меня знать, фраерок запотелый,  — осклабился Макей.  — Меня на любой каторге почитают, даже на Сахалине, а ты… Ты так себе в нашем деле, залётный. Не связался бы с «товарищами», человеком бы стал. А теперь… Вот митингуют на каждом углу фраера дешёвые да злят Николашку. А он разозлится и зубы покажет! Как саданёт указом вам по ушам, что мало не покажется. Пока вас шибко ещё не давят… А как допекёте, то не по ссылкам рассылать будут, а постреляют или перевешают. Повяжут на шеи «товарищей» отличные пеньковые галстуки и тубари из-под ног вышибут. Как тебе это нравится?
        — А ты на каторгу слинять собираешься?  — вздохнул Азат.  — Ты всегда говоришь о ней с такой любовью, будто это царство небесное.
        — А что, я уже к каторге привычный,  — мечтательно усмехнулся Макей.  — Там я как дома, только без баб скучаю.
        — И так всю жизнь?
        — А что? Меня такая жизнь устраивает. Я с малых лет каторжанин. Мне в тайге, за колючкой, легче дышится, чем на воле.
        — Впервые сталкиваюсь с таким,  — Мавлюдов брезгливо поморщился,  — человеком.
        — И все же ты зря с «товарищами» снюхался,  — снова взялся за своё сокамерник.  — По «уважаемой» статье суда ждёшь, а сам на пропаганду горлопанов присел… А на каторге «товарищи» не в почёте. Если хочешь знать…
        — А ну заткнись, урка говёный,  — отозвался проснувшийся товарищ Матвей.  — Ты есть кто? Морда уголовная! Тебе и тебе подобным, как и прогнившему самодержавию, нет места в новой жизни. Таких, как ты, мы вместе с царём определим на свалку истории, так что умолкни и не отвлекай нас от отдыха.
        — Это ты заткнись и не дёргайся,  — повернулся к Матвею Острожный.  — Руки коротки у вас, понял? Вам царя вовек не свалить, а уж про нас и говорить нечего. Ни вам, ни кому другому никогда не искоренить уголовщину. Когда есть что украсть, то и…
        В дверном окошечке показалось строгое лицо надзирателя:
        — Если не замолчите, я заставлю вас хлебать дерьмо из параши, уроды!
        — Всё, давайте спать,  — предложил Азат.  — Мне не хочется на сон грядущий по морде схлопотать.
        — Тогда всем нам приятных снов,  — неожиданно поддержал его Макей.  — Хочу бабу голую во сне увидать.
        — Смотри от счастья не обделайся,  — поддел его товарищ Матвей.  — А как же ты без баб на каторге обходишься?
        — Об том разговор особый,  — устраиваясь поудобнее на боку, сладко зевнул Макей.  — На тех, кто много болтает и хорохорится, на каторге платья натягивают. Так что спокойной ночи, «товарищи», и подумайте над моими словами. Такой паскудной житухи никому не желаю, даже вам, фраерам дешёвым, и…
        Он захрапел, так и не закончив фразы.

* * *

        «Вот так и начинаются все великие дела,  — подумал Митрофан, лежа на скрипучей кровати и обозревая потолок одиночной камеры.  — Пока тебя считают честным человеком, то делают вид, что доверяют беспредельно. А стоит только попасть под подозрение, даже по мизерному поводу и… Вот он результат! Можно было не сомневаться, что так и будет. Игра началась, и с первых ходов задействованы все козыри. На какую масть делать ставку — неизвестно, хотя… Настоящий мастер в любой игре и при любом раскладе всегда в выигрыше».
        В коридоре послышались шаги, и Митрофан сразу же отвлёкся от своих мыслей. Со скрипом открылась дверь, и в камеру вошёл человек.
        — Прошу, присаживайтесь, господин Хвостов. Наверное, очень веские причины заставили вас прийти ко мне «в гости». Может, царя скинули, пока я здесь «парюсь»?  — предположил Митрофан.  — А может быть, что похлеще всколыхнуло матушку Россию?
        — И царь на троне, и Россия цела,  — вздохнул Дмитрий Степанович, снимая соболиную шапку.  — Ты знаешь, что привело меня к тебе. Сценарий, по которому мы решили действовать, не предусматривал такого отступления.
        — Не знаю, как вы, но я был готов и к этому,  — усмехнулся Бурматов.  — Ни в одном серьёзном деле ничего не бывает без сучка и задоринки.
        Хвостов с интересом посмотрел на Митрофана.
        — Ты хочешь сказать, что этот самый выход у тебя уже есть?
        — Всенепременно, многоуважаемый Дмитрий Степанович,  — ответил с усмешкой Бурматов.  — Так выкладывайте обстоятельства, заставившие вас навестить меня в этом чёртовом клоповнике.
        — Я почти уверен, что в наше общее дело ввязалась какая-то тёмная лошадка,  — заявил Дмитрий Степанович.  — Кто «она», как я думаю, догадаться несложно.
        — Оставьте эти глупости Бога ради,  — рассердился Митрофан.  — Если вы думаете на Кузьму Малова, то ваши догадки похожи на бред сумасшедшего.
        — Ты так считаешь?  — прошептал Хвостов.  — Но Кузьме Малову известно о наших планах!
        — От кого?  — разозлился Митрофан.  — Я ему ничего не говорил и вы тоже. Я лишь намекнул про деньги Халилова, но Кузьма слишком честен, чтобы играть в такие игры. Свою честь он бережёт, как дар небесный, и никогда не пойдёт против закона. Он одержим в своём служебном рвении, он…
        — Но кто тогда третий лишний?  — зловеще прошептал Хвостов.  — А может, ты сам затеял игру по «изъятию» сокровищ старика Сибагата, Митрофанушка?
        — Почему я, а не вы?  — ухмыльнулся Бурматов.
        — Ты должен был уговорить Халилова указать на тайник, пообещав взамен свободу, не так ли?
        — Я именно так и поступил,  — ответил Митрофан настороженно.
        — Старик не согласился?
        — Нет.
        — И ты его выкрал из больницы?
        — Кто вам это сказал?
        — Твой начальник, Юрий Семёнович.
        — Это он и мне говорил, но я ему не поверил.
        — Тогда за что здесь сидишь?
        Митрофан загадочно улыбнулся.
        — По недоразумению,  — ответил он.  — Видите ли, у Юрия Семёновича особое мнение на мой счёт. Кто-то ляпнул ему, что я из больницы выкрал старика, и он поверил сдуру.
        — Может, посодействовать о твоём освобождении?  — миролюбиво улыбаясь, предложил Хвостов.
        — Нет, не стоит,  — отказался Митрофан.  — Ваша просьба может усилить подозрения Юрия Семёновича на мой счёт. А для чего нам это? Доверьтесь мне, Дмитрий Степанович. Не сомневайтесь, что уже скоро я окажусь на свободе и разыщу Халилова.
        — Только гляди, действуй осторожно,  — подойдя к двери, обернулся Хвостов.  — Не забывай, я много чего могу в этом городе! Задумаешь дурить — уничтожу!
        «Не надорвись, скоморох судейский,  — глядя на закрывшуюся дверь, подумал Митрофан.  — Пока меня уничтожать будешь, у самого морда треснет, барсук раскормленный…»

* * *

        — Вот такие дела, Макар,  — присел за столик напротив разбойника Назар.  — Где сейчас Сибагат Ибрагимович, никто не знает. Исчез, как в воздухе растворился, и непонятно, сам сбежал или кто-то помог ему выбраться из больницы.
        Хмуря брови, Макар выпил водки, не спеша закусил куском селёдки и задумчиво сказал:
        — Не верю я во все эти чудеса. Старик сбежал с чьей-то помощью или его выкрали. О богатстве старика, нажитом на разбойном промысле, по всему городу слухи ходят. Вот и рассуди, как он смог улизнуть?
        — Как бы то ни было, но его нигде нет,  — в бессилии сжал кулаки Назар.  — Исчез, мать его, вместе с нашими денежками.
        — Я тебе подскажу, что делать,  — пробубнил Макар, наливая ещё водки.  — Дом его обыскать надо.
        — Его дом сыскари и приставы не раз уже перетряхнули,  — злобно проворчал Назар.  — И все подсобки и сараи перетрясли. Надо полагать…
        — Там все его богатства и нигде больше,  — грубо оборвал его Макар.  — Не бегал же старик в лес прятать деньги? Сибагатушка пройдоха ещё тот. Про таких, как он, говорят, что еврей заплакал, когда родился татарин.
        Назар пропустил его слова мимо ушей и задумчиво произнес:
        — Нет, идти к нему в дом сейчас опасно. Слуги шум поднимут и, чего доброго, сообщат «куда следует» о нашем визите.
        — Если умный такой, то предложи что-нибудь получше,  — зыркнул на него коршуном Макар.  — В Сибагаткиной кубышке деньги наши и немалые. И мы хотим, чтобы они у нас были!
        — А чего тут придумаешь,  — насупился обиженно Кругляков.  — Дом Халилова опечатан, а во дворе псы, как лошади…
        — Ты что-то не то мелешь, Назарушка,  — ухмыльнулся захмелевший разбойник.  — С дома уже неделю как печать сняли.
        — Брешешь?  — удивился Кругляков.  — Суда же не было и с имущества Сибагата арест не снят.
        — Арест, может быть, и не снят, а вот печать…  — Макар посмотрел на пустую бутылку тоскливым взглядом и продолжил: — Девица в нём прехорошенькая поселилась. Точно такая же, какую старикашка наш завалил. Я едва глазам своим поверил, увидев её.
        — Что-то я тебя не совсем понял,  — округлил глаза Назар.  — Ты шутишь или…
        — Была нужда шутить с тобою,  — рассмеялся разбойник.  — Мы за домом старика давно приглядываем. Так вот, девица та уже недели две там живёт. И ростом, и мурлом на племянницу Сибагата похожая.
        — Понятно, ты пьян в стельку,  — ударил по столу ладонью Кругляков.  — Водки больше тебе не налью, и не клянчи!
        — Не трынди, я в своём уме,  — прикрикнул на него Макар.  — А водки дашь столько, сколько я скажу. И на девку сам сходи полюбуйся. Она хоть и копия Мадины, но гораздо шустрее её…

        9

        Кузьма пробыл у любовницы гораздо дольше, чем намеревался. Открыв глаза, он ещё долго лежал в кровати, испытывая состояние приятной неги, и упивался чувством вновь обретённой любви.
        Маргарита ушла, оставив в постели своё тепло. Это заставило Кузьму задуматься и поискать причину её загадочного исчезновения. Он вдруг вспомнил недавний разговор.
        — А ты сильно любил ту девушку, Кузьма?  — неожиданно спросила Маргарита, положив доверчиво голову ему на грудь.
        — Любил, и очень сильно,  — честно признался он.
        Девушка всхлипнула.
        — Ты что?  — спросил Кузьма встревоженно.
        — Не говори мне больше о ней,  — попросила Маргарита и снова всхлипнула.  — Я не хочу слышать о ней…
        Кузьма промолчал и задумался. Девушка ему нравилась. Она как лучик солнечного света пробудила в нём любовь к жизни, вернув надежду разочарованной душе. Ему хотелось многое рассказать ей, но он мучительно подыскивал слова, боясь сболтнуть что-то лишнее и расстроить девушку. Кузьма боялся самого себя, своей неловкости от того, что впервые обладал женщиной…
        — Марго, я правда хорош как мужчина или ты просто льстишь мне?  — замер он в ожидании ответа.
        — Ты настоящий мужчина и в постели орёл,  — улыбнулась девушка.
        — А ты вышла бы за меня замуж, если бы я сделал тебе предложение?  — оживился Кузьма.
        — Если бы сделал, я бы подумала,  — неожиданно вспылила Маргарита и отстранилась от него. Она дрожала от сдерживаемых в груди рыданий.
        — Тогда я делаю тебе предложение прямо сейчас,  — не ожидая от себя такой прыти, вдруг выпалил Кузьма.  — Выходи за меня замуж!
        — Глупый,  — горько усмехнулась Маргарита.  — Неужели ты считаешь, что это возможно? Мы же совсем не знаем друг друга.
        — Позволь, а что я должен знать о тебе?  — удивился Кузьма.
        — Ну-у-у… Я не из таких барышень, о которых говорят «полна добродетели», я…
        Услышав за дверью шарканье старухи, Кузьма вскочил с кровати и в мгновение ока оделся. Маргарита проводила его до двери и лишь потом расплакалась.

* * *

        Начальник начал разговор холодно и официально. Кузьма с недоумением смотрел на него, слушая указания относительно того, что ему надлежит сделать за сегодняшний день.
        — Ты слышал, что в доме Халилова поселились люди?  — спросил вдруг Хвостов.  — Дом под арестом, и те, кто вселился в него, совершили проступок, граничащий с преступлением.
        — Мне что, сходить проверить дом и посмотреть на его жильцов?  — поинтересовался Кузьма с невозмутимым видом.
        — Выясни, что это за наглецы,  — ответил Дмитрий Степанович.  — Документы проверь и поинтересуйся, по какому праву они самовольно заняли дом?
        — Может быть, родственники объявились?  — предположил Кузьма.
        — Пусть даже так,  — нахмурился Хвостов.  — Но мы должны быть абсолютно уверены, что арестованному имуществу не будет нанесён хоть какой-то ущерб.
        Дмитрий Степанович замолчал, глядя на подчинённого исподлобья. Кузьма почувствовал, как от колючего взгляда начальника по телу поползли мурашки, а лицо покрылось испариной.
        — Разрешите идти?  — спросил он.
        — Я ещё не всё сказал,  — недовольно набычился Хвостов, складывая перед собой на столе руки.  — Ты помнишь наш разговор о теневом богатстве Халилова?
        — Насколько мне известно, его состояние где-то надёжно припрятано, а сам Халилов категорически отрицает его существование.
        Лицо Дмитрия Степановича вдруг сделалось багровым, и он сжал кулаки.
        — Капитал старика существует, надёжно им спрятан, и… Он должен быть найден и передан государству!  — сказал он, буравя Кузьму злыми глазками.  — Ты меня понял, господин судебный пристав Малов?
        — Понял, но не совсем,  — честно признался Кузьма, бледнея.  — Вы говорите так, Дмитрий Степанович, будто я уже нашёл капитал Халилова и прячу его дома.
        — А что, такого не может быть?  — подавшись вперёд, упёрся локтями в поверхность стола Хвостов.
        — Конечно не может,  — нахмурился Кузьма.  — Я слуга закона, а не мздоимец.
        — Хотелось бы верить,  — усмехнулся недоверчиво начальник.  — У меня пока ещё не было оснований сомневаться в твоей честности, господин Малов, но… Власть портит людей, а маленькое жалование заставляет искать доход на стороне.
        — Выходит, вы мне больше не доверяете, Дмитрий Степанович?  — заволновался Кузьма.  — Выходит…
        — Деньги Халилова надо вернуть государству!  — жестко потребовал Хвостов.  — Старик сбежал из больничной палаты, и теперь он, как я глубоко убеждён, пойдёт за своим капиталом. Он попытается исчезнуть из города навсегда, да и из России, наверное, тоже.
        — Господи, да как же он умудрился?  — взволновался Кузьма.  — Он же едва живой. Он же…
        — Сказал бы, если бы знал,  — ухмыльнулся Хвостов.  — Сыщик Бурматов считает, что старика ловко выкрали из палаты. Так вот, Сибагат затаился в какой-то норе, так что…
        — Я буду осторожен,  — сказал Кузьма, вставая.  — Если найду Халилова, то постараюсь сдержаться и не убить его. А ещё…
        — Только действуй по закону, господин Малов,  — предупредил его Хвостов.  — Помни, кто ты есть, Кузьма Прохорович. В этом городе ты лицо закона и представитель государственной власти, а это обязывает ко многому!

* * *

        Посещение дома Халилова было, как понял Кузьма, вроде бы чисто формальным актом. Хвостов мог бы поручить его любому другому приставу. Кузьма оказался в тупике: побег Сибагата Ибрагимовича шокировал его. Он думал, что старик скоро предстанет перед судом, а тут…
        Во дворе дома Халилова не было видно ни слуг, ни собак. Остановившись у ворот, он постучал в створку и прислушался. Никакого ответа. Кузьма остановился у крыльца. Первое, на что он обратил внимание, на двери не было замка, но она оказалась запертой изнутри.
        Сзади послышалось злобное рычание, и на террасу взбежала большая собака. Глаза свирепого животного блестели. Оскалив чудовищные клыки, не задерживаясь ни на миг, пёс ринулся в атаку на оторопевшего Кузьму. От сильного удара мощных лап в грудь он едва не упал на пол террасы.
        Кузьма почувствовал, что клыки животного впились в плечо, легко прокусив одежду. Яростно рыча и мотая головой, пёс терзал рану и причинял сильную боль. Кузьма в отчаянии колотил его по голове, но животное и не думало отступать от своей жертвы. Тогда он схватил чудовище левой рукой за мохнатое горло и так сдавил его, что пёс захрипел и ослабил хватку.
        С трудом оторвав его от своего плеча, Кузьма отшвырнул животное с террасы. Выхватив из ножен шпагу, он сбежал по ступенькам. Выбросив руку вперёд, Кузьма пронзил пса насквозь. Но это не убило его и не убавило агрессивности. Тяжело раненное животное от боли и вида крови рассвирепело ещё больше. Тогда Кузьма снова взял шпагу наизготовку, ожидая атаки чудовищного пса. Но атаки не последовало. Будто повинуясь чьей-то команде, свирепый пёс вдруг превратился в кроткую овечку. Он поджал хвост, жалобно заскулил и, поливая снег вытекающей из раны кровью, убежал в сарай.
        Проводив его долгим взглядом, Кузьма расслабился и почувствовал, что растерзанное собачьими клыками плечо дёргает от боли. Убирая шпагу в ножны, он непроизвольно скользнул взглядом по окнам дома, и… Ему вдруг показалось, что в одном из них шевельнулась занавеска.
        «Значит, в доме кто-то есть,  — подумал Кузьма, морщась от боли.  — Я не уйду со двора, пока не выясню это…»
        Услышав, как отворилась дверь, он медленно поднял голову и… О Боже!..
        На террасе стояла Мадина Исмагилова!
        Девушка улыбалась спокойно и снисходительно, а Кузьма буквально окаменел. В голове мелькнула паническая мысль: «Что делать?» Нужно было что-то сказать, а язык словно прирос к нёбу.
        Прошло немало времени прежде, чем он пришёл в себя и смог выговорить:
        — Мадина, ты жива?!
        В ответ девушка рассмеялась:
        — А отчего же мне не жить? Идём в дом,  — предложила она.  — Я обработаю рану и остановлю кровотечение.
        — Нет, этого не может быть,  — не думая о боли, прошептал Кузьма.  — И голос как две капли воды похож на голос Мадины… Послушай, кто ты?
        — Я Алсу,  — проворковала в ответ девушка.  — Двоюродная сестра Мадины. Наши отцы — родные братья.
        — Господи, а я подумал…  — Кузьма почувствовал, как заплетается его язык и струйка слюны поползла по подбородку. «О Боже, что со мной происходит»?  — подумал он и впервые в жизни лишился сознания.

        10

        Умывшись и поужинав, палач взялся за дело. Он выложил на стол всё, что имел в наличии: плётку, клещи, нож, спицы, иглы. Для начала он старательно отхлестал жертву плетью по оголённой спине, но старик только мычал и стонал.
        — Что, так и будем молчать?  — поинтересовался палач, беря в руки вязальную спицу и грея её над свечой.
        Но привязанный вверх руками за крюк в потолке старик и на этот раз не проронил ни слова. Больше не задавая вопросов, палач старался вовсю. Он терзал тело несчастного раскалённой докрасна спицей, хлестал плетью, подносил к ногам угли из печурки, но… Жертва извивалась, рыдала, кричала, выла, несколько раз отключалась от невыносимой боли, но упорно хранила тайну, которую из неё «вытягивали».
        К утру палач умаялся. Очередной раз окатив лишившегося сознания старика водой, палач сел перед ним на стул. Халилов медленно открыл глаза и тихо, с упрёком сказал:
        — Ну нет у меня ничего, Митрофан… Для чего ты меня так жестоко истязаешь?
        — Как? Как ты меня назвал?  — рассмеялся палач и сдёрнул с лица маску.  — Ну, погляди на меня внимательно, разве я тот, за кого ты меня принимаешь?
        — Ты что, пытаешься ещё и одурачить меня, Митрофан?  — прошептал несчастный. Губы его были разбиты, голова в крови, на истерзанном теле рубцы от плётки и следы ожогов.  — Лицо, причёска, бакенбарды, голос… Я узнал тебя, господин сыщик, даже под твоей маской.
        — А что, так оно и есть,  — усмехнулся палач.  — Если ты считаешь меня Бурматовым, то можешь считать и дальше. Только он сейчас сидит в тюрьме под арестом по обвинению в том, что выкрал тебя из больницы. А я — очень похожая на него копия. Его тёмная половина, если хочешь знать.
        — Врёшь,  — хрипло сказал старик,  — так похожи могут быть только родные братья-близнецы. Я знал твоего отца, Митрофан, и знал, что, кроме тебя, у него нет сыновей.
        — Это ещё бабка надвое сказала,  — возразил палач.  — Папаша Бурматова вполне может быть и моим папашей. Мне покойная мама всегда рассказывала, что мой отец был очень богатый человек. Вот только кто он, почему-то упорно умалчивала.
        Старик промолчал. Он страдал от невыносимой боли, а палач продолжал говорить:
        — Мама умерла, а я остался. И остался ни с чем. Пришлось учиться жить самому. Как я жил, мне говорить скучно, а тебе будет слушать неинтересно. Но, самое главное, я всегда хотел стать богатым человеком. Благодаря тебе моё желание вот-вот сбудется, и я не остановлюсь ни перед чем, чтобы развязать твой язык, Сибагат Ибрагимович!
        — Но ведь ты можешь замучить меня до смерти,  — сказал Халилов, слизнув кровь с разбитых губ.  — Но-о-о… Если ты не Бурматов, тогда скажи, почему ты добиваешься от меня того, чего добивался и Митрофан?
        — Наверное, совпадение,  — пожав плечами, «предположил» палач.  — А может быть, мы и правда братья по папашке. Значит, и мышление наше одинаковое.
        — Но как ты додумался выкрасть меня из больницы?  — прошептал Сибагат Ибрагимович.  — Ты же…
        — Всё, хватит мне тут зубы заговаривать,  — разозлился палач.  — Не мешай мне становиться богачом с твоей помощью. Тебе никто не мешал убивать ради денег своих родственников, вот и я следую твоему примеру. То, что я делаю, обсуждению не подлежит. А теперь к делу, старикашка… Или говори, где припрятано твоё богатство, или…
        — Нет у меня ничего, Митрофан или… шайтан в его обличье,  — простонал старик, ожидая продолжения жестокой пытки.  — А теперь хоть убей меня, изверг, но больше я не скажу ни слова.
        Сибагат Ибрагимович сдержал своё слово и за время пыток ни разу не разомкнул губ. Старик стонал, мычал от чудовищной боли, а когда мутилось сознание, видел то, что облегчало его страдания. Далёкая восточная страна… Зелёные леса, чистые реки. И до него уже не доходило, какие муки чувствует его плоть, терзаемая зверем в человеческом обличье.
        Выбившийся из сил палач снова окатил его водой из ведра. Сибагат Ибрагимович вернулся из мира грёз и застонал от нестерпимой боли.
        — А ты упорный, бабай…  — прорычал палач, обливаясь потом.  — Но ничего, я применю к тебе такую пытку, что ты не только закукарекаешь, но и Лазарем запоёшь.
        Халилов промолчал и на этот раз. Он знал, что спорить со зверем или в чём-то убеждать его бесполезно. Его ничто не спасёт от мученической смерти…

* * *

        Бурматова освободили рано утром. Начальник Юрий Семёнович Вдовин извинился сквозь зубы и сказал:
        — Но это ещё не означает, что подозрения с тебя сняты полностью. От работы я тебя отстраняю.
        — И что же мне делать?  — удивился Митрофан.
        — Искать старика Халилова,  — ответил Юрий Семёнович.  — Предоставишь его живым, реабилитируешься в моих глазах. Попутно занимайся этими чёртовыми революционерами. В городе неспокойно — митинги на каждом углу. Выявляй зачинщиков и составляй список. Когда поступит приказ об ужесточении мер к этим подонкам, мы вывернем их всех наизнанку.
        — Но-о-о… я же отстранён?  — округлил глаза Бурматов.  — Может быть, мне проще написать прошение об отставке?
        — Можешь написать, отговаривать не буду,  — побагровел от гнева Вдовин.  — Только спешка нужна при ловле блох, господин сыщик. Прежде чем решиться на такой шаг, трижды подумай.
        На этом разговор был закончен. Когда Митрофан вышел на улицу, в его голове уже созрел план дальнейших действий на предстоящий день. Первым делом он решил посетить кабак и поесть. Ну а дальше…
        Митрофан занял место за столиком в углу и к нему тотчас подошёл официант.
        — Жрать неси,  — хмуро глянул на него Бурматов.
        — Чего откушать изволите?
        — Мясо жареное, свинину или курицу.
        — И?  — официант уставился на него выжидающе.
        — Никакого «и»,  — отрезал Митрофан.  — С утра спиртное не употребляю.
        Понимающе кивнув, официант отошёл от столика, а Бурматов задумался. Всё складывалось неплохо. Даже его арест и трёхсуточное нахождение под стражей в городской тюрьме не казались ему чем-то из ряда вон выходящим. Выдержка и терпение помогут ему осуществить задуманное.
        В зал вышел Назар Кругляков. Он сразу же заметил Митрофана и поспешил к его столику.
        — Какой у нас гость, а я ни сном ни духом!  — воскликнул он, останавливаясь рядом.  — Вы к нам как, господин Бурматов, просто покушать или…
        — И покушать тоже,  — сказал Митрофан, кивая на свободный стул.  — Как дела в заведении, Назар?
        — Слава богу,  — ответил тот озадаченно.  — А почему вас это интересует?
        — Да так, к слову пришлось,  — усмехнулся Митрофан.  — Кажется, хозяином кабака является Сибагат Халилов?
        Услышав вопрос, Кругляков побледнел и зябко поёжился.
        — Да, заведение принадлежит купцу Халилову,  — подтвердил он, вымученно улыбнувшись.
        — А доход?  — Бурматов нахмурился.  — Куда деваешь доход от заведения, пока его хозяин…  — он не договорил и внимательно вгляделся в лицо Назара, которое из бледного вдруг сделалось серым.
        — Я откладываю деньги в надёжное место,  — прошептал тот.  — Пусть дожидаются возвращения хозяина.
        К столику подошёл официант с подносом, и собеседники замолчали.
        — Приятного аппетита, господин Бурматов,  — сказал Кругляков, вставая.  — Я, пожалуй…
        — У тебя что, срочные дела вдруг возникли?  — схватил его за руку Митрофан.  — А у меня к тебе в самый раз возникло много вопросов.
        — У вас? Ко мне?  — испугался Назар.
        — Итак, начнем,  — сказал Митрофан, накалывая на вилку кусочек мяса и отправляя его в рот.  — Скажи-ка мне, Назар, где сейчас может находиться Сибагат Халилов?
        — А почему вы спрашиваете у меня, где он?  — оторопел тот.
        — По некоторым соображениям,  — ответил Бурматов.  — Халилов сбежал из больницы с чьей-то помощью. Уж не с твоей ли, Назар?
        — Н-не знаю,  — замявшись, ответил тот.  — Я управляю кабаком и…
        — Хочешь сказать, что не имеешь к делам хозяина никакого отношения,  — предположил Митрофан.  — А казна ваша разбойничья где? У Халилова хранилась или где у тебя тут припрятана?
        — Христом Богом клянусь, не знаю ничего о ней!  — взмолился с несчастным видом Кругляков и едва не грохнулся на колени, но Бурматов удержал его.  — Он всем задолжал, Сибагат Ибрагимович. Он…  — сообразив, что наговорил лишнее, Назар оборвал себя на полуслове и сконфуженно замолчал.
        — Из твоих слов следует, что разбойничья шайка у Халилова всё же была,  — подвёл черту Митрофан.  — На следствии он всю вину перекладывал на разбойников из Уфы, а о своих душегубах и словом не обмолвился. Сибагата арестовали, а банда в тень ушла и… Его «последыши» оказались «без средств к существованию». Теперь они взяли тебя за горло. Так ведь, Назар?
        — Да, так оно и есть,  — вздохнув, признался Кругляков.  — Хозяин оставил всех нас без денег, но… К делам его шайки я никаких касательств не имел и не имею.
        — Хорошо, допустим,  — перестав жевать, отодвинул от себя чашку Бурматов.  — Так я могу облегчить твои страдания, «несчастный». Скажи мне, в какой норе затаилась шайка, и я с твоей негласной помощью, конечно, отправлю её в полном составе на каторгу!
        — Но…  — Назар покраснел от натуги и задумался.  — А кабак? Его вы у меня не отберёте?
        — Что ж,  — улыбнулся Бурматов,  — в деле нигде не упоминается, что кабак принадлежит Халилову, и арест на него приставами не наложен. Так и быть, я закрою глаза на это «безобразие». Владей и пользуйся имуществом хозяина, Назарушка, если, конечно, не найдутся наследники на него.
        — А что, у него могут быть наследники?  — забеспокоился Назар. Митрофан пожал плечами.
        — Всё может быть,  — сказал он.  — Да и сам Халилов пока ещё не казнён и не помер.
        — Так что же мне делать, господин Бурматов?  — едва не разрыдался Кругляков.  — Как же мне быть, если…
        — Давай выкладывай, в каком месте шайка залегла «на дно»,  — поторопил его Митрофан.  — Сам посуди, Назарушка, какое облегчение испытаешь, когда шайка усядется за решётку вместе со своим атаманом?! Кабак будет твой, а это хороший куш за проделанную работу!
        — Хорошо, поверю вам, господин Бурматов,  — вздохнул Назар облегчённо.  — Они собираются потрошить дом хозяина — думают, что там спрятано всё его добро. Сообщу вам, как только Макар оповестит меня.
        — А это кто такой?
        — Он всей шайкой заправляет.
        — Хорошо, в этом направлении мы договорились,  — забарабанил пальцем по столу Митрофан.  — Вот только как со стариком быть, не подскажешь?
        — Да не знаю я, где находится Сибагат Ибрагимович,  — помрачнел Кругляков.  — Сам бы очень хотел его увидеть.
        — Хорошо, и насчёт старика тебе поверю,  — Митрофан сделал вид, что согласился.  — Но если вдруг объявится или что про него узнаешь, не забудь оповестить меня об этом.
        — Оповещу, ей-богу,  — перекрестился запальчиво Назар.  — Только вот…
        — Ну, что ещё?  — нахмурился Бурматов.
        — По городу слухи ползут нехорошие,  — облизав губы, перешёл на шёпот Кругляков.  — Люди говорят, будто это вы старика похитили.
        — Да, и я наслышан этой хренотени,  — ничуть не смутившись, улыбнулся Митрофан.  — Охранник проворонил арестанта и брякнул сдуру, что видел в больнице меня. Ну а в нашем славном городке слухи распространяются быстрее пули. И что из всего этого следует, скажи мне, Назар?
        — А я почём знаю?  — ответил тот.
        — А из этого следует, что кто-то очень старается опорочить мою репутацию честного человека,  — ответил Бурматов.  — Но уже скоро я доберусь до этой суки и…  — он посмотрел на превратившегося в слух Круглякова.  — А ты не пялься на меня, Назар, и вели принести нам бутылочку коньяка хорошего. Сегодня особый случай, и можно усугубить немножко.

        11

        Лечение в больнице затянулось на целых две недели. Кузьма вёл себя спокойно. Он молчал и о чём-то всё время думал, что вызывало беспокойство у врачей. Друзья и сослуживцы не забывали его: каждый день кто-нибудь обязательно навещал Малова.
        В один из дней, с утра до самого вечера, у его постели провела Алсу Исмагилова.
        — Ничего страшного, ты поправишься,  — говорила она с теплотой в голосе.  — Я знаю всю историю вашей любви с моей покойной сестрицей, и она трогает меня до слёз.
        — Давай не будем говорить об этом,  — сердился Кузьма.  — Я не хочу вспоминать это…
        — Ничего, пройдёт время, и горе твоё сгладится,  — трогательно вздыхала Алсу.  — У многих людей случается большое горе, но…
        — Нет, я этого не забуду никогда,  — возражал Кузьма.
        — Не забудешь, но успокоишься,  — соглашалась с ним девушка.
        Алсу рассказала Малову о себе, о городе Елабуге, где она родилась и проживала со своей семьёй. Её отец был богатым купцом. Год назад он умер от тяжёлой болезни, а Алсу осталась вдвоём с матерью.
        — А какие дела привели тебя к нам, в Верхнеудинск?  — поинтересовался Кузьма и тут же предположил: — Наверное, за наследством пожаловала?
        — Да, за наследством,  — ответила девушка и густо покраснела.
        — Как же родственники отпустили тебя?!  — удивился Кузьма.
        — А я приехала не одна,  — ответила Алсу.  — Меня привёз дядя Исмагил, брат мамы. Это он будет оформлять мои права на наследство.
        — А почему я его не видел?  — удивился Кузьма.
        — Дядя вернулся в Елабугу по каким-то делам и скоро приедет в Верхнеудинск,  — улыбнулась девушка.
        — А про пса ты мне что-нибудь скажешь? Я же насквозь проколол его шпагой.
        — Он выжил, хотя ещё плох,  — дрогнувшим голосом ответила девушка.  — Если не случится никаких осложнений, тогда Ордынец поправится, так доктор сказал.
        — Он вам очень предан,  — заметил Кузьма.
        — Простите, что он напал на вас, господин Малов,  — лицо Алсу выглядело виноватым.  — Слуги Сибагата Ибрагимовича покинули дом, оставив нас без защиты. Вот мы и не сажали Ордынца на цепь, боясь плохих людей, которые…
        Она закрыла ладошками лицо и заплакала. Кузьме стало жаль девушку.
        — Всё, хватит, не плачь, не рви мне душу,  — простонал он, чувствуя, как ком горечи подкатил к горлу.  — Я не сержусь ни на тебя, ни на твою собаку. Если ты пришла за этим, то можешь спокойно возвращаться обратно домой.
        Когда Алсу ушла, в палате появился Бурматов.
        — Здравствуй, Кузьма!  — воскликнул Митрофан, оборачиваясь на дверь.  — Меня сейчас чуть кондрашка не хватила. Вхожу в больничные двери, а навстречу…  — он провёл по лицу ладонью, словно отгоняя от себя наваждение.  — А навстречу мне Мадина собственной персоной! Я оторопел и прирос подошвами к полу, а она проплыла мимо, даже не удостоив меня взглядом!
        — Не Мадина это, успокойся,  — горько усмехнулся Кузьма, свешивая с кровати ноги.  — Это двоюродная сестра Мадины и приехала она из Елабуги.
        — Надо же, как две капли воды похожа на покойную,  — вздохнул с облегчением Митрофан.  — А я уже ненароком подумал, что сошёл с ума.
        — Я тоже так подумал, когда впервые её увидел,  — улыбнулся Кузьма.  — И лицо, и фигура…
        — Постой, а чего она делает в нашем славном городе?  — заинтересовался Бурматов.  — Уж не за наследством ли явилась?
        — Так и есть,  — не стал отрицать Кузьма.  — Алсу унаследовала приличное состояние.
        — Послушай, а ты-то как?  — сменил тему Бурматов.  — Слышал, собачонка тебя покусала? Как это случилось?
        — Издержки беспокойного ремесла,  — отшутился Кузьма.  — С приставами всякое бывает.
        — Да, нам тоже иногда приходится от собак отбиваться,  — поморщился Митрофан.  — Но до больничной кровати, слава богу, пока ещё дело не доходило.
        — Значит, на таких «достойных» волкодавов не нарывались,  — нахмурился Кузьма и внимательно посмотрел на Бурматова.  — Кстати, а ты какого рожна здесь околачиваешься?
        — Пришёл тебя проведать,  — ответил Митрофан, расстёгивая баул.  — А чтобы тебе скучно не было…
        Малов с изумлением наблюдал, как Бурматов достал бутылку коньяка и поставил её на прикроватный столик.
        — Это чтобы кровь разогнать,  — пояснил он с серьёзным видом.  — Так быстрее раны заживляются.
        Пока Митрофан готовил закуску, Кузьма спросил, справедливы ли слухи относительно похищения им арестанта Халилова из больницы.
        — Вот, и он туда же,  — поморщился Митрофан.  — Хоть караул кричи и беги вон из города без оглядки. Ума не приложу, кому я так насолил и наперчил в придачу? Но тот, кто организовывал против меня травлю, очень умён и в курсе всех моих дел.
        Бурматов приводил ещё много примеров своей непричастности, но Кузьма перестал обращать внимание на его оправдания.
        — Дела в городе хреновые, Кузьма,  — заявил он, выпустив в окно густую струю дыма.  — Все как с ума посходили. На фронте германском и того хуже. Немцы давят как очумелые. Солдаты из окопов бегут. Питер и вовсе на ушах стоит. Большевики активизировались — против царя, против войны народ агитируют. Да что там Питер… У нас, в глуши таёжной, и то бардак. Большевики в железнодорожных мастерских гнездо своё свили и сеют смуту по округе. Ох, как мне всё это не нравится, Кузьма. Чую, не к добру всё это, а к погибели.
        Кузьма смотрел на Митрофана, широко раскрыв глаза:
        — Неужели всё так плохо, как ты говоришь?
        — Хуже некуда,  — выбросив в окно окурок, ответил Бурматов и тут же снова закурил.  — Разумеется, мы могли бы придавить своих большевиков, но не дают на то приказа. Всё выжидают чего-то, перестраховываются.
        Кузьмой всё больше овладевало беспокойство, и это не ускользнуло от внимания Митрофана.
        — Уходить надо из России куда глаза глядят, слышишь?
        — Уходить? Куда? Да кто и где ждёт нас?  — воскликнул Кузьма, и лицо его побагровело.  — Россия много смут пережила, переживёт и эту.
        — Переживёт, охотно верю,  — кивнул, соглашаясь, Бурматов.  — Только когда это будет? Сколько ждать конца смуты? Год? Два? Или гораздо больше? Да и выживем ли мы за это время, ты не задавался этим вопросом? Любая смута начинается с того, что бьют людей в форме! А мы с тобой, Кузьма Прохорович, люди государственные, и весь «гнев народный» в первую очередь обрушится на наши головы.
        — Нет, с меня хватит,  — сказал Кузьма.  — Уже в который раз ты заводишь этот разговор! Хочешь — уезжай, а я ни ногой из России. К тому же…  — он посмотрел на часы, затем в сторону окна.  — Уже поздно, Митрофан, ты не находишь?
        — Оставь свои намёки при себе!  — отрезал Бурматов угрюмо.  — Пока коньяк не допьём, не уйду. А захочу, и на ночь здесь останусь. Попрошу кровать принести и… Никто возражать не будет.
        — Ты что, уже боишься ночами по улицам ходить?  — поддел его Кузьма, но Митрофан не обиделся.
        — Не боюсь, не надейся,  — ответил он с ухмылкой, доставая ещё одну бутылку коньяка.  — Просто дома меня никто не ждёт и мне спешить некуда…

* * *

        «Заснуть… как мне хочется расслабиться и забыть о боли,  — думал Сибагат Ибрагимович, скорчившись в углу подвала на соломенной подстилке.  — О Аллах, дай мне силы вынести всё это. Мне бы хоть немного поспать, пока не явился этот изверг…» Но истерзанное пытками тело не давало уснуть. Увечья давали о себе знать нестерпимой болью. «О Всевышний, почему ты не даёшь мне умереть?  — думал Халилов с жаром отрезвления.  — Видимо, ты готовишь сюрприз для меня за все перенесённые лишения?»
        — Нет, я до последнего буду стоять на своём!  — крикнул он неизвестно кому.  — Если даже изверг замучает меня до смерти, я не скажу, где мои деньги! Не ска-жу!
        Затратив на выкрики остатки сил, Халилов лишился сознания. А когда снова пришёл в себя, содрогнулся от ужаса. Он услышал хриплое дыхание склонившегося над собою человека и понял, что пришёл палач и сейчас возобновятся страшные мучения.
        — Эй ты, кляча старая, просыпайся!  — тряс его за плечо мужчина.  — Время пришло для продолжения разговора.
        Сибагат Ибрагимович пошевелился.
        — Это ты, ублюдок?  — хрипло прошептал он.
        — Я, кто же ещё,  — усмехнулся палач.  — Давай поднимайся, мешок с костями! Сейчас мы расстанемся с тобой навсегда. Сечёшь, паскуда?
        Он схватил Халилова за шиворот и потащил волоком к выходу из подвала. У лестницы палач остановился, видимо, чтобы перевести дыхание.
        Лицо Сибагата Ибрагимовича горело, словно в огне. Он тяжело, прерывисто дышал.
        — Ты что собираешься со мной делать, живодёр проклятый?  — из последних сил спросил старик.  — Чего ты ещё задумал, подонок?
        Не дав Халилову договорить, палач натянул на него какую-то одежду и поволок по каменным ступенькам лестницы. Вскоре они оказались в каком-то помещении. Палач зажёг керосиновую лампу и поднёс её к лицу старика.
        — Вот и всё, твои мучения закончены, Сибагат,  — сказал он с ухмылкой.  — Ты победил, а я в проигрыше. И потому я отпускаю тебя.
        В голове Халилова всё смешалось. Палач присел рядом на корточки, лицо его было страшно в отблесках лампы.
        — Сейчас я завяжу тебе глаза и вытащу на улицу,  — сказал он вкрадчиво.  — А потом я отпущу тебя на свободу, сечёшь?
        — Ты хочешь оставить меня погибать на морозе?  — ужаснулся Халилов.  — Я же окоченею до утра!
        Палач широким жестом обвёл окружающее пространство.
        — Зато ты свободен,  — сказал он, ухмыляясь.  — Ты же об этом мечтал, глупец старый? Ты пожалел денег на своё спасение, так получай то, чего добивался. Ты подохнешь, как собака, под чьим-то забором. А твой капитал так и будет храниться в тайнике, пока на него не наткнётся кто-нибудь сдуру.
        — Постой, ты не поступишь так со мной,  — хрипло прошептал старик, содрогаясь от ужаса.  — Я не могу двигаться без посторонней помощи. Ты же повредил все мои конечности.
        — Извини, перестарался, усердствуя,  — тихо рассмеялся палач.  — Я бы помог тебе, поделись ты со мной своим капиталом, но… Ты решил поступить иначе, так что не взыщи!
        — Будь ты проклят, убийца!  — прохрипел в бессильной ярости Сибагат Ибрагимович.  — Моя смерть ляжет на твою чёрную душу несмываемым пятном.
        Мужчина зло посмотрел на него.
        — Я не боюсь твоих проклятий, старикашка чертов! Твои грехи потяжелее моих будут. Ты погубил свою сестру и зятя, ты убил племянницу, а я… Я всего лишь отпускаю тебя на свободу живым. Ну а там как Всевышний тебе поможет.
        — Как он мне поможет, чего ты мелешь?  — возмутился Сибагат Ибрагимович.
        — Ты что, веру уже потерял?  — ответил с издёвкой палач.  — А говорят, что очень набожным был, Коран почитывал?
        — Я и сейчас верю во Всевышнего,  — огрызнулся Сибагат Ибрагимович, страдая от мучавшей его боли.  — Но в то, что он мне поможет именно сейчас…
        — А что, может быть, сжалится и прохожего тебе пошлёт сердобольного,  — вздохнул мужчина.  — Хотя Аллах, по моему мнению, больше хорошим людям помогает, а не таким, как ты. Если кто-то и подберёт тебя на дороге и не даст замёрзнуть в сугробе, то отведёт не к себе домой, а в больницу, а там тебя быстро определят куда следует.
        Слова мучителя неожиданно подействовали на Халилова отрезвляюще. Он вдруг понял, что всё будет именно так, как сказал мужчина.
        — Хорошо, пусть будет по-твоему,  — сказал он.  — Твоя взяла, ты сломал мою волю.
        — Признаюсь, мне очень сильно пришлось попотеть,  — улыбнулся, веселея, мужчина.
        — Доставь меня по адресу, который я скажу,  — прошептал Сибагат Ибрагимович.  — И я награжу тебя!
        — Вот как?  — удивился палач.  — Давай называй адрес и хватайся за руку… Только учти, поведу я тебя не просто так, за «здорово живёшь», а за отдельную плату…

        12

        Выйдя из больницы, Кузьма в первую очередь навестил родителей, затем появился на службе. Дмитрий Степанович отпустил его отдыхать до завтрашнего утра, и потому Кузьма решил навестить Маргариту. Девушка ни разу не навестила его в больнице. Кузьма мучился и страдал: он никак не мог взять в толк, чем обидел Маргариту. Её внезапный отъезд в Иркутск обескуражил его, и ему очень хотелось объясниться с ней.
        Маргарита была дома и сама открыла дверь.
        — Что-то я не узнаю тебя,  — сказал Кузьма, присаживаясь на табурет.  — То вдруг исчезла, оставив меня наедине со старухой, а теперь…
        — Я не должна перед тобой отчитываться за свои действия,  — огрызнулась девушка и, обиженно поджав губки, отвернулась.
        Кузьма поёжился: ему было неприятно говорить с Маргаритой.
        — Чего пришёл?  — бросила она не очень вежливо.
        — Мне хочется знать, в каком состоянии наши отношения?  — растерянно заморгал глазами Кузьма.
        — В плачевном,  — сердито огрызнулась Маргарита.
        — Но чем я провинился перед тобой?
        Помолчав, девушка с вызовом сказала:
        — Ты спишь со мной, а сам всё думаешь о ней. Ты даже во сне называешь меня её именем.
        Девушка судорожно вздохнула, и он подумал, что она сейчас заплачет. Но Маргарита, хотя и с трудом, овладела собой.
        — Я пришла к тебе в больницу,  — сказала она дрогнувшим голосом.  — А мне сказали, что у тебя в гостях, почти целый день, находится молоденькая девушка. Я заглянула в палату и увидела её. Я пришла в ужас от положения, в котором очутилась, от своего ничтожества… Она очень красива, а я… Я говорю тебе всё это, чтобы ты понял, в каком я тогда была состоянии…
        Маргарита замолчала, всхлипнула и смахнула рукавом появившиеся на глазах слёзы. Кузьма был сильно взволнован и не знал, как утешить любимую.
        — О чём ты думаешь сейчас?  — не выдержав, осторожно поинтересовался Кузьма.  — Не знаешь, как выставить меня за порог, или…
        — Я хочу, чтобы ты был только мой и ничей больше,  — трогательно ответила девушка.  — Я не хочу делить тебя ни с кем. Я…  — она замолчала и всхлипнула.
        Слова Маргариты тронули душу Кузьмы. Он подбирал добрые, ласковые слова, способные утешить девушку, но она заплакала, тихо, беспомощно всхлипывая.
        — Скажи мне, ты просто так ко мне ходишь?  — вдруг спросила она сквозь слёзы.  — Я не хочу таких сомнительных отношений.
        Кузьма сконфузился, чувствуя себя виноватым. В такое положение он попал впервые в жизни. Маргарита ожидала услышать от него слово «люблю», но произнести его он не мог. Кузьма не хотел бросаться этим прекрасным возвышенным словом, до конца не разобравшись в себе. Он смотрел на застывшую в ожидании Маргариту и чувствовал только влечение к ней.
        Заплаканное лицо девушки казалось осунувшимся и беспомощным. Так и не дождавшись от Кузьмы признания, она со вздохом произнесла:
        — Мне уже на работу пора.
        — Вот и хорошо,  — просиял Кузьма.  — Пройдёмся не спеша до ресторана. Ты будешь не против, если я провожу тебя? У меня сегодня много свободного времени…

* * *

        Проводив Маргариту, Малов решил прогуляться по городу. Короткий зимний день незаметно перешел в вечер. Кузьма шёл не спеша по центральной улице, ёжась от холода.
        Теперь он уже знал, что его отношения с Маргаритой сошли на нет. Её он не любил. А вот Алсу…
        «Неужели я влюбился в эту девочку?  — думал он, шагая по пустынной улице.  — Или пробудилась любовь к Мадине? Я думал, что она умерла вместе с любимой, а тут… Похожа как две капли воды,  — вспоминал он красивое лицо девушки.  — Бывает же такое…»
        Кузьма и сам не заметил, как ноги привели его к дому Халилова. Остановившись у забора, за которым прозябал в спячке вишнёвый сад, он осмотрелся. На деревьях не было листьев, и сквозь голые ветки хорошо просматривался дом. Увидев свет в окнах, Кузьма подумал: «Алсу ещё не спит… Интересно, чем она сейчас занимается».
        Не давая себе ясного отчёта, Кузьма перемахнул через забор и, утопая по пояс в снегу, подошёл к дому и заглянул в окно.
        Алсу сидела на диванчике, поджав ноги, а в углу, за столиком, сидел Митрофан Бурматов. Керосиновая лампа горела ярко и слегка коптила, а рядом с ней стояла наполовину выпитая бутылка коньяка, стакан и… лежал револьвер.
        Митрофан с трудом поднялся из-за столика. Он был сильно пьян и едва держался на ногах.
        — Видать, злодеи нынче не придут. Но ничего, ты их не бойся, я защищу тебя.
        — Вы пьяны, и я не верю вам,  — сказала девушка.  — Сама не знаю, почему впустила вас.
        — А я тебе скажу, почему,  — ухмыльнулся Митрофан, засовывая револьвер за брючной пояс.  — Потому что я сыщик и пришёл защищать тебя.  — Он пьяно захохотал.
        — Оставьте мой дом, господин сыщик,  — попросила его жалобно Алсу.  — Я очень устала и хочу спать, а вы…
        — На том свете выспишься, если разбойники пожалуют,  — осклабился Бурматов.  — А я никуда не уйду, так как защищать тебя по долгу службы обязан.
        — Но с чего вы взяли, что меня собираются убить?  — дрогнувшим голосом спросила Алсу.  — Кто может желать мне зла? Я же никого здесь не знаю.
        — А ты никому и не нужна,  — рассмеялся Митрофан, покачнувшись.  — Придут не тебя убивать, а за тем, что, возможно, спрятано в этом доме. Тебя убьют потому, что ты свидетельница…
        Покачнувшись, он сделал шаг в её сторону.
        — А чтобы ты не боялась, я сейчас тебя поцелую. Вот подойду и…
        Девушка вскочила с диванчика и отбежала в угол.
        — Не надо, не делайте этого!  — воскликнула она.
        — Не-е-ет, я тебя всё равно поцелую!  — захохотал Митрофан.  — Да я тебя…
        Он двинулся к забившейся в угол Алсу, разводя в стороны руки и ухмыляясь. Кузьма, наблюдавший за ним в окно, не смог сдержать себя и ударил кулаком в раму.
        Девушка испуганно скрестила на груди руки, а Бурматов выхватил оружие.
        — Эй, кто там, мать твою, покажись?  — крикнул он.  — Или я стрелять буду!
        Кузьма даже не сошёл с места, глядя на сыщика и направленный на себя ствол оружия.
        — Малов? Ты?  — промычал Митрофан, узнав Кузьму и опуская руку с револьвером.  — А ты чего это ночами под чужими окнами блукаешь? Я ведь чуть не застрелил тебя!
        — Я мимо шёл,  — ответил Кузьма.  — Увидел свет в окнах, вот и заглянул. А ты чего здесь делаешь?
        — Я защищаю девушку от посягательств на её жизнь,  — ответил Бурматов, изо всех сил стараясь казаться трезвым.  — В этот дом должны прийти разбойники и убить её.
        — Ты это выдумал или говоришь правду?  — усомнился Кузьма.
        — Чистейшую правду,  — пряча револьвер, ответил Митрофан.  — Мне донесли об этом, и я… я решил её защитить!
        Он засмеялся и сделал рукой приглашающий жест.
        — Прошу пожаловать в дом, господин судебный пристав!  — сказал он.  — Места всем хватит!
        Кузьма окинул его строгим взглядом.
        — А ты не очень-то здесь распоряжайся,  — сказал он.  — Ты тут не хозяин.
        Бурматов сам открыл ему дверь.
        — Заходи-заходи, Кузьма Прохорович,  — протянул он для пожатия руку, но Малов резко отстранился.
        — Давай без фамильярностей, господин сыщик,  — сказал он.  — Что-то я не пойму ваших действий, которые впрямую идут вразрез с законом!
        Войдя в дом, Кузьма хмуро посмотрел на скованную страхом девушку.
        — Вы можете идти спать,  — сказал он привычным тоном пристава, находящегося при исполнении служебных обязанностей.  — А мы тут немного побеседуем с господином сыщиком относительно его «служебных рвений».
        Услышав его «команду», Алсу встрепенулась и спешно выскользнула из комнаты.
        — А теперь…  — Кузьма повернулся к Митрофану,  — объясните мне подоходчивее, господин Бурматов, какого рожна вы делаете в позднее, неслужебное время в этом доме?
        — Ха, это у вас служебное время расписано от и до,  — хмыкнул Митрофан.  — У нас, сыскарей, служебное время — все сутки напролёт.
        — И какие же неотложные дела привели вас сюда, господин сыщик?  — язвительно поинтересовался Кузьма.
        — А давай выпьем, господин Малов!  — продолжил Митрофан, подходя к столику.  — Ваше возбуждённое состояние вызывает у меня опасения относительно целостности моих костей. Сейчас тяпнем по граммульке и поболтаем уже спокойно.
        — Я хочу услышать ответ на свой вопрос!  — строго потребовал Кузьма.  — То, что я увидел, вызывает возмущение!
        — Вот как?  — Бурматов плеснул в стакан немного коньяка и выпил.  — Скажу тебе, как самому честному и добросовестному служащему в нашем городе, господин Малов, в этот дом меня привели сегодня две причины. Первая и самая главная кроется в том, что девушке действительно угрожает смертельная опасность. В дом должна явиться шайка старика Халилова, чтобы найти тайник с ценностями. Девушку они убьют обязательно. Такие люди, сам понимаешь, свидетелей не любят.
        — Эти сведения реальны или выдуманы тобою?  — насторожился Кузьма.
        — Информация безукоризненная,  — развёл руки Бурматов.  — Потому я и здесь!
        — Какова же вторая причина?  — полюбопытствовал Кузьма.
        — Причина вторая — дела сердечные,  — честно признался Бурматов. Увидев вытянувшееся лицо Малова, он рассмеялся: — Да-да, так и есть, а чего ты удивляешься? Девушка молода, стройна и красива, как майская роза! Мне скучно до тошноты в этом паршивом городишке, Кузьма, понимаешь?
        — Тогда почему ты здесь умираешь от скуки и никуда не уезжаешь?  — спросил Кузьма.
        — Уедешь!.. А куда?  — Бурматов взял пустую бутылку и с грустью поставил обратно.  — Сам же говорил, что нас нигде не ждут! А я к тому же гол как сокол, сам знаешь…
        — А кто виноват, что ты промотал отцовское состояние?  — усмехнулся Кузьма, с укором глядя на Митрофана.  — Будь ты бережливее, жил бы себе припеваючи, не зная нужды и горя.
        — Ну ты даёшь, господин Малов!  — рассмеялся Бурматов.  — Почему в этом вшивом городке все считают, что покойный батюшка оставил мне баснословное состояние? Да он в последнее время едва концы с концами сводил. То, что от него осталось, хватило пару раз поставить на кон в карточной игре и всё… Ставки оказались неудачными, а я…  — он вздохнул и махнул рукой.
        — Ладно, я не собираюсь лезть в твою душу,  — смутился Кузьма.  — А со скукой бороться надо, Митрофан. Женился бы, детишек завёл…
        — Женился бы, да не нашел подходящей партии,  — пожал плечами Бурматов.  — А со скукой я научился бороться. Забава, которую я придумал, приносит мне потрясающее удовольствие.
        — И что же это за забава?  — полюбопытствовал Кузьма.
        — Это долго объяснять,  — ответил уклончиво Митрофан.  — Ну, что-то вроде пряток. Я придумал её исключительно для себя и забавляюсь по-своему.  — Он достал папиросу и закурил.  — Слушай, давай поговорим об этом позже.
        — Шёл бы ты домой, Митрофан,  — посоветовал сочувственно Кузьма.  — Таким способом ты никогда не найдёшь себе любящую подругу.
        — Эх, Кузьма… А я всегда завидовал тебе,  — неожиданно признался Бурматов.  — Я завидовал, что тебя любит такая красавица, каковой безусловно была Мадина. А тут подвернулся такой удачный случай, и… Ты же не будешь мне мешать, Кузьма?
        Услышав искренне высказанную Митрофаном просьбу, Малов растерялся. Он не нашёлся, что ответить. И вдруг… В дверь кто-то громко постучал. В коридорчике послышался скрип двери комнаты Мадины.
        — А ну стой, чёртова девка!  — прошипел Бурматов, выхватывая из-за пояса револьвер.  — Не смей касаться двери, слышишь? Вернись назад и затаись, я сам открою…
        Растерянность в душе Кузьмы в мгновение ока сменилась тревогой. «А ведь Митрофан, получается, не лгал,  — подумал он, поспешив за ним следом.  — Девушке действительно угрожает опасность, и я…»
        Отстранив Алсу, Бурматов отодвинул засов и приставил ствол к груди стоявшего перед ним мужчины.
        — Только шелохнись,  — предупредил он грозно,  — я сразу же нажму на курок. Кивни головой, если понял, о чём я сказал только что.
        Мужчина от страха выронил баул, который держал в правой руке.
        — Да это же мой дядя Мансур!  — радостно воскликнула девушка.  — Впустите его, он только что вернулся из Елабуги!
        — Раз так, то чего же ты стоишь как не родной?  — воскликнул весело Бурматов.  — Проходи в дом, дорогой дядя Мансур, знакомиться будем!
        — А-а-а… вы кто?  — пролепетал тот, всё ещё не решаясь переступить порог.
        — А это мы тебе в доме объясним,  — затыкая за пояс револьвер, ответил Митрофан.  — Ну? Заходи, дорогой наш дядюшка! Мы сейчас все вместе…
        — Нет, без меня,  — глянув на часы, заторопился Кузьма.  — Я ухожу по срочному делу.
        — Раз так, тогда прощай,  — не слишком-то огорчился Бурматов.  — Честное слово, я был очень рад видеть тебя, Кузьма Прохорович…

        13

        Азат Мавлюдов томился неизвестностью. Первое время он надеялся, что следователи отпустят его в связи с малозначительностью совершённого преступления. Затем он ждал суда, уже уповая на то, что ему вынесут мягкий приговор. А уже вскоре все надежды и ожидания стали казаться несбыточными и привычными. Он ненавидел чиновничью волокиту, затягивающую начало процесса.
        Иногда Азат брал в руки зеркальце и видел в нём отражение чужого лица. Он уже не походил на преуспевающего красавчика — служащего судебной канцелярии. Его тело стало вялым из-за никудышной тюремной пищи, в волосах засеребрились сединки и глаза утратили былой огонёк.
        В первые дни после ареста Азат зачастую делал «непростительные» для завсегдатаев ошибки, за что частенько бывал бит. В тот период он не обзавёлся ни друзьями, ни уважением сокамерников. Но скоро всё встало на свои места. Азат нашёл общий язык с сокамерниками и научился ориентироваться в уголовном мире.
        Как-то раз, когда Макея Острожного вызвали к следователю, товарищ Матвей присел рядом с Азатом и шёпотом сказал:
        — Готовься, товарищ Рахим, сегодня ночью драпанём отсюда.
        Его слова будто током ударили Азата. Сначала он удивился, а когда осмыслил услышанное, задрожал от возбуждения и переспросил:
        — Ты мне правду сказал или подначиваешь?
        — Не до шуток мне, готовься,  — ответил Матвей.
        — А как ты собираешься это сделать?  — едва сдерживая бушующую в груди радость, спросил Азат.
        — Сам увидишь,  — уклонился от ответа сокамерник.  — Товарищи на воле всё продумали и организовали. Так что жди ночи и готовься, товарищ Рахим!
        — Но-о-о…  — Мавлюдов взглянул на дверь, с трудом проглотил ком вязкой слюны и продолжил: — А этот чёрт Острожный? Его что, с собой возьмём?
        — Как бы не так!  — возразил категорично Матвей.  — Провокатор он, понял? Смотри, не проболтайся ему о наших планах… Он быстро начальству о них донесёт.
        Когда в коридоре послышались шаги, Матвей улёгся на нары, притворившись спящим. Дверь открылась, и в камеру вошёл Макей. «Что-то он не в духе,  — подумал Азат, отворачиваясь к стене и закрывая глаза.  — Чем-то озабочен провокатор наш. Может, какое дело серьёзное поручили хозяева?»
        Он проснулся среди ночи. Матвей дёргал его за руку.
        — А? Чего?  — подскочил и закрутил головой Азат, ничего не понимая.
        Приложив к губам указательный палец, Матвей кивнул на дверь. Азат встал и почувствовал слабость в ногах и дрожь в теле.
        Метнувшись к двери, Матвей тихо постучал. В ответ тоже послышался тихий стук из коридора, после чего лязгнул засов. Поманив застывшего на кровати Азата рукой, Матвей стал тихо открывать дверь, изо всех сил стараясь, чтобы она не скрипела. Но никогда не смазываемая створка заскрипела так, что, наверное, разбудила мёртвых на городских кладбищах.
        Матвей ужом выскользнул в коридор, Азат поспешил за ним. И тут…
        — Что, без меня драпать собрались, оглоеды?!  — завопил Макей, подминая Мавлюдова под себя.  — Ну уж хрен вы угадали, крысы грёбаные! Я вас…
        Уже вышедший в коридор Матвей вихрем влетел обратно, ткнул финкой Острожного в горло, и тот повалился на бок, закатив глаза и захлёбываясь кровью.
        Ничего не говоря, Матвей помог Азату встать, схватил за руку и потянул за собой. Беспрепятственно миновав коридор, они выбежали в тюремный дворик, в дальнем углу которого к стене была приставлена лестница.
        — Давай полезай,  — шепнул Матвей, подталкивая Азата.  — Только поспеши, не забывай, что я следом лезу!
        Мавлюдов, подгоняемый страхом, кошкой взобрался по лестнице на стену, а потом по закреплённой верёвке спустился вниз. Коснувшись ногами земли, он вновь почувствовал дрожь в теле и лёгкое головокружение.
        — А теперь дай Бог ноги,  — прошептал Матвей, оказавшись рядом.  — За углом нас ждут. Так что пошевеливайся, товарищ Рахим!
        Азату стоило огромного труда поспевать за Матвеем. На их счастье, ночь была тёмной, а в тюрьме стояла тишина. Видимо, арестантов пока ещё не хватились.
        Из последних сил Азат повалился в сани, и «кучер» спешно накрыл беглецов парой тулупов.
        — А теперь ещё немного терпения, и мы свободны,  — шепнул Матвей в ухо Азата.
        Мавлюдов лишь успел кивнуть в ответ, как сани лихо покатили вперёд.

* * *

        — Как раз тебя мне сейчас и не хватает, «уважаемый» Сибагат Ибрагимович,  — глядя на лежащего в кровати Халилова, с сарказмом высказался адвокат Воронин.  — Надо же… Ты не только сбежал из-под стражи, но и ещё додумался прийти ко мне домой? И кто это тебя надоумил на такой вероломный поступок?
        — Деваться мне было некуда,  — прохрипел Халилов.  — А из-под стражи я не сбегал, меня выкрали из больницы.
        — Вот как?  — недоверчиво покосился на него Владимир Александрович.  — Из больницы, значит, похитили, а к моему порогу подбросили?
        — Выходит, что так,  — ответил Халилов.  — Я не смогу рассказать тебе всего обстоятельно, не взыщи. У меня на это просто духу не хватит, но кое-что поведаю.
        И он рассказал внимательно слушавшему его адвокату всё, что пришлось ему пережить со дня своего похищения из палаты городской больницы.
        — Бурматов и тот, кто меня выкрал и пытал, если не одно лицо, то поразительно друг на друга похожи,  — вещал Сибагат Ибрагимович, чихая и кашляя.  — Они будто братья-близнецы, хотя тот, который мучил меня, говорил, что не состоит с Митрофаном в родстве.
        — А чего он из вас выпытывал, Сибагат Ибрагимович?  — поинтересовался вкрадчиво Воронин.
        — Известное дело чего,  — горько усмехнулся Халилов.  — Он выбивал из меня признание, где я спрятал нажитые «разбоем» деньги!
        — А что, они у вас есть?  — подавшись вперёд, спросил адвокат.
        Увидев, как алчно блеснули его глаза, Сибагат Ибрагимович чуть помедлил и сказал:
        — У меня на следствии всю душу вымотали этим вопросом, а теперь… Да я отдал бы их все до копейки, чтобы купить себе свободу. Но у меня ничего нет.
        — Так уж и нет!  — не поверил ему Воронин.  — Вы и ваша разбойная шайка действовала несколько лет! И вы хотите сказать…
        — Вот и вы мне не верите, Владимир Александрович, а ещё защитником моим называетесь,  — прослезился Халилов.  — Да нет у меня и гроша за душой! Сейчас я самый нищий человек на свете.
        — В это трудно поверить, уж не взыщите, Сибагат Ибрагимович,  — развёл руки Воронин.  — Не только я, но и следователь не поверил. Не поверил и тот человек, который, с ваших же слов, «очень похож» на Бурматова? Кстати, а почему он вас не замучил до смерти, а взял да и отпустил?
        — Сам не знаю,  — всхлипнул жалобно Халилов.  — Я уже думал — всё, не избежать мне смерти лютой, а он… Похвалил меня «за стойкость» и отпустил.
        — Да, это, скорее всего, не Бурматов,  — проговорил в задумчивости Владимир Александрович.  — Митрофан калач тёртый и подобной глупости ни за что бы не совершил… Ну и каковы теперь планы на будущее, Сибагат Ибрагимович? Как вы сами понимаете, убежища я вам предоставить не могу. Пособничество беглому преступнику карается очень строго!
        — Помогите мне, Владимир Александрович!  — взмолился Халилов.  — Я не хочу возвращаться в тюрягу, а потом гнить до конца жизни на каторге. Я… я…
        — А мой вам совет всё-таки сдаться, Сибагат Ибрагимович,  — вздохнул Воронин.  — Это учтётся, и приговор может быть мягче ожидаемого.
        — Мягче?!  — вскричал в отчаянии Халилов.  — Вы сами-то верите в то, о чём говорите? Да по мне пусть лучше повесят, чем на каторгу упекут!
        — Ну-у-у, милейший мой Сибагат Ибрагимович, об этом надо было раньше думать,  — ухмыльнулся адвокат.  — Ещё до того, когда вы в племянницу стреляли.
        — Сам не знаю, как это получилось,  — захныкал Халилов.  — Помутнение нашло… Будто шайтан тогда в меня вселился.
        — А почему этот самый шайтан сидит в вас и сейчас?  — покачал головой Воронин.  — У вас нет будущего, «уважаемый» Сибагат Ибрагимович. У вас нет денег, как вы утверждаете, вам некуда идти и вообще… Я бы на вашем месте лучше бы сам на себя руки наложил, ей-богу!
        — Я много раз в заключении думал об этом,  — признался Халилов.  — Но не могу себя убить, грех это. А к вам у меня будет просьба, господин адвокат… Помогите мне встретиться с одной женщиной, и я щедро вознагражу вас!
        — Так-так,  — улыбнулся понимающе Владимир Александрович.  — Щедрое вознаграждение — это что в вашем понимании?
        — Кабак на базаре вас устроит?  — предложил Халилов.  — Очень доходное место и… Единственное имущество, которое всё ещё мне принадлежит.
        — Странное дело, а почему заведение не под арестом?  — вскинул брови Воронин.  — Насколько мне известно…
        — Так мы договорились или нет?  — перебив его, наседал Халилов.
        — Предложение, конечно, заманчивое,  — пожал плечами Владимир Александрович.  — Но стоит ли вам верить, Сибагат Ибрагимович? За помощь вам я рискую не только своей незапятнанной репутацией, но и загреметь на каторгу.
        — Нет, я не обману вас,  — поспешил с заверениями Халилов.  — Отсиживаясь в тюрьме, я пересмотрел всю свою жизнь, увидел, что сам угробил её, и теперь хочу жить, как все нормальные люди. Я хочу использовать шанс, который мне выпал!
        Эти «искренние» слова престарелого авантюриста отнюдь не убедили адвоката Воронина.
        — Увы, я не возьмусь тайно помогать вам, Сибагат Ибрагимович,  — вздохнул Владимир Александрович.  — Вы слишком опасный преступник и…
        Халилов, окончательно убедившись, что на помощь адвоката рассчитывать не приходится, беззвучно заплакал и начал громко всхлипывать. Омерзительное зрелище! Воронина даже зло взяло. В какой-то момент ему захотелось успокоить старика и погладить его по голове, как ребёнка, но он лишь холодно смотрел, как рыдает когда-то богатый, могущественный и надменный городской купец.
        Неожиданно Сибагату Ибрагимовичу стало плохо. Он захрипел, как от удушья, побелел как полотно и, вытянувшись на кровати, закрыл глаза.
        Владимир Александрович сначала насторожился, а потом испугался и принёс микстуру. Халилов тяжело дышал, и Владимир Александрович чуть ли не насильно заставил его выпить лекарство. Когда Сибагату Ибрагимовичу стало лучше и он задремал, адвокат поспешил уйти из комнаты. Но Халилов тут же открыл глаза и злобная ухмылка исказила его лицо.
        — А теперь послушай меня, индюк напыщенный,  — сказал он нагло и с вызовом.  — Ты чего из себя возомнил, тварь продажная? Ты забыл, сколько я вложил в тебя денег, когда судьба баловала меня?
        У Воронина вытянулось лицо.
        — Вы что себе позволяете?  — возмутился он.  — Вы…
        — Заткнись, иуда!  — прикрикнул на него жёстко Халилов.  — Думаешь отмахнуться от меня? Не выйдет! Я слишком много знаю твоих делишек, которые сделаю достоянием Верхнеудинска. А вдовесок скажу, что это ты организовал мой побег из больницы, а потом укрывал в собственном особняке. Если я открою свой рот, скотина ты безрогая, то от твоей «чистой репутации» останется только пшик!
        Выслушав Сибагата Ибрагимовича, Воронин тяжело осел на стул. Он побледнел и вспотел одновременно. Адвокат хорошо знал Халилова и понимал, что свои угрозы тот непременно воплотит в жизнь. Дрожащей рукой он достал из кармана сюртука носовой платок, вытер лицо и…
        — Хорошо, как мне найти ту барышню, о которой шла речь?  — спросил он тихо.
        — Я скажу тебе где,  — мрачно ухмыльнулся Халилов.  — И ещё я тебе скажу вот что, ублюдок. Если ты хоть где-то вякнешь об этом, можешь не задумываясь лезть в петлю. Для тебя будет лучше покончить жизнь самоубийством, как ты мне советовал…

        14

        Войдя в спальню, Маргарита подошла к кровати. Кузьма обнял её и притянул к себе на обнажённую грудь:
        — Я сгораю от нетерпения. Что с тобой?
        — Сама не знаю,  — прошептала Маргарита, предпринимая вялые попытки освободиться, но сильное мускулистое тело Кузьмы, пьянящий запах чистой кожи завораживали её.
        Кузьма впился страстным поцелуем в её губы.
        …Потом они лежали рядом, тяжело дыша. Маргарита вдруг начала рассказывать о своей жизни.
        — Ещё будучи молодой и глупой, я сильно обожглась и с лихвой хлебнула горя.
        Кузьма слушал её с интересом.
        — Замуж меня выдали в семнадцать лет,  — продолжала горькую исповедь Маргарита.  — Мой муж был железнодорожником, работал в депо кочегаром на паровозе. Работником считался хорошим, а вот дома… Он любил весёлую жизнь и всякие приключения. Получив зарплату, он пропивал её в кабаке.
        Девушка сделала паузу и всхлипнула.
        — Тогда я пошла на работу,  — продолжила она дрожащим от слёз голосом.  — Денег не хватало… А потом сбежала от него и переехала из Иркутска сюда, в Верхнеудинск. Теперь вот живу у бабушки. Раньше у меня было много богатых любовников, но встреча с тобой перевернула всю мою жизнь с ног на голову. Мне хочется выйти замуж и нарожать детишек!
        Кузьма стушевался и покраснел.
        — В твоём желании нет ничего плохого.
        — Нет, ничего не говори,  — остановила его девушка.  — Но так больше продолжаться не может. Давай поступим так, господин пристав: или ты ведёшь меня под венец, или никогда больше меня не увидишь.
        — Так куда же ты денешься?  — неуклюже пошутил ошеломлённый её ультиматумом Кузьма.
        — А это уже не твоё дело, любимый. Остаток ночи проведёшь без меня. Смотри, не проспи… А то на службу опоздаешь и нагоняй получишь.
        Гордо встряхнув головой, она встала с кровати и, даже не обернувшись, вышла из комнаты, оставив Кузьму один на один с его мыслями.

* * *

        Дом Халилова встретил Митрофана наглухо закрытым забором и ставнями, но всё равно выглядел богато и добротно. Бурматов взошёл на террасу и подошёл к двери. Хозяев не было дома, и никто не мог помешать ему.
        Митрофан прошелся по всем комнатам, старательно простукал стены и даже отломил несколько досок в полу, показавшихся ему подозрительными, но ничего так и не обнаружил.
        Разочарованный и злой, он вышел на террасу и приступил к осмотру двора. Пушистый снег тут же засыпал его следы. От досады Митрофан даже заглянул в колодец. «Только идиот может устроить тут тайник,  — подумал он.  — Хотя умный человек тоже может, отлично понимая, что туда едва ли кто полезет…»
        От ворот донёсся шум, и Митрофан понял, что пришли разбойники. Среди «визитёров» Митрофан заметил управляющего кабаком Назара Круглякова.
        — И ты здесь, скотина,  — прошептал он, ухмыляясь.  — Значит, наша беседа не пошла тебе на пользу, и ты решил не «услаждать» мой слух информацией о налёте.
        Без труда открыв замок, налётчики друг за другом вошли в дом.
        — Пятеро,  — посчитал их Бурматов.  — Действовать будут грубо, скорее всего, разгромят всё, что на глаза попадётся. Но почему они на стрёме никого не оставили? Неужели так уверены в своей полной безопасности?
        Не зная, что предпринять, он задумался. Идти в дом, где орудуют налётчики, и арестовать их — равносильно самоубийству. Но и уходить со двора ему не хотелось.
        — Нет, я подожду результата, господа грабители,  — прошептал Митрофан, доставая револьвер.  — Стреляю я отлично, так что…
        За воротами послышался скрип полозьев саней и говор извозчика:
        — Всё, приехали, господа хорошие! Прошу высаживаться.
        В голове Бурматова пронёсся вихрь противоречивых мыслей. Если Алсу и её дядя войдут в дом, может случиться непоправимое…
        Решение пришло мгновенно. Митрофан выбрался из-за колодца и, оглядываясь на дом, поспешил к воротам. Столкнувшись с входящей в калитку девушкой, он выдавил её грудью обратно на улицу и спешно затворил калитку.
        — Чего вы делаете, господин сыщик?  — нахмурила брови Алсу.
        — Я спасаю ваши жизни,  — ответил Бурматов, останавливая извозчика.  — В доме орудуют налётчики.
        — Но почему вы не арестуете их, господин сыщик?  — спросил испуганно дядя Мансур, беря побледневшую племянницу за руку.
        — Налётчики вооружены до зубов и крайне опасны,  — ответил Митрофан.  — Пока я побегу за помощью, они сделают то, для чего заявились, и скроются. Потом ищи их свищи…
        — Ну а как вы сами оказались во дворе?  — дрожа от холода или страха, пролепетала девушка.
        — По долгу службы я следил за ними,  — театрально вздохнул Бурматов.  — И они привели меня прямо к дому.
        — А может, нам обратиться в полицию?  — прошептала обескураженная Алсу.
        — Нет, преждевременно,  — замотал головой Бурматов.  — Они явятся сюда и… испортят мне все.
        — Эй, господа хорошие!  — подал голос извозчик.  — Так вы едете или…
        — Да-да, поезжайте,  — заторопился Бурматов и назвал извозчику свой адрес.  — Зайдёте, запритесь и никого не впускайте до моего прихода.
        — Но они могут убить вас?  — забеспокоился дядя Мансур.
        — О себе пусть заботятся,  — ухмыльнулся Митрофан.  — Я тоже не лыком шит, поверьте. Плюс ко всему я представитель власти и не всякий преступник отважится поднять на меня руку.

        15

        Назар Кругляков с мрачным видом сидел на кровати.
        — Вижу, ты нам не рад, Назар?  — сказал Макар, хмуря густые брови.  — Сегодня мы пойдём чистить хату Сибагата Халилова.
        — Как же, помню,  — вздохнул Кругляков.  — Разве забудешь такое? Только мы договаривались, что ты заранее меня предупредишь.
        — Я так бы и сделал,  — заверил Макар.  — Но… — он кивнул на притихших разбойников.  — Они решили идти сегодня, а мне неудобно было отказаться…
        «Вот прохиндей,  — зло подумал Назар.  — Вдолбил себе в башку, что свои богатства Сибагат спрятал где-то в доме, и всех баламутит. Но чего он ко мне прицепился?! Шёл бы со своими обормотами…»
        — Ничего у нас не получится,  — сказал он вслух.  — Дом и все надворные постройки ищейки уже не раз перетряхнули. Если ценности старик спрятал во дворе, то пока не растает снег, там делать нечего.
        — Предлагаешь весны дождаться?  — поинтересовался язвительно Макар.  — Ну, тогда её прихода мы всей компанией у тебя дожидаться будем.
        — Ты что это, свихнулся?  — изумился Кругляков.  — Да в этой конуре я едва один помещаюсь.
        — Подумать только, как ты заважничал!  — сказал, качая головой, Макар.  — Ты живёшь в достатке, а мы с хрена на хрен перебиваемся. Ни гроша за душой ни у одного из нас нет. Это, по-твоему, справедливо? Теперь мы к тебе на довольствие дружненько встанем, а спать я на твоей кровати буду.
        — Ты так считаешь?  — прорычал Кругляков.  — А я вот думаю иначе.
        — Не пытайся от нас легко отделаться,  — вздохнул Макар и ловким движением выхватил из рукава полушубка острый нож.  — Если думаешь, что мы шутить к тебе пришли, то глубоко ошибаешься.
        Отлично понимая, что давить на разбойников бесполезно, Назар решил действовать иначе.
        — А не лучше ли нам Сибагата Ибрагимовича дождаться и разделить наши деньги по-честному?  — предложил он.
        — Вот как? Ты решил дожидаться старика, если он вдруг избежит виселицы и вернётся, отсидев пожизненный срок на каторге?  — поинтересовался язвительно Макар.
        — Не тот я человек, чтобы обмануть Халилова, который всегда доверял мне,  — ответил Кругляков.  — Сибагат Ибрагимович благополучно сбежал из-под стражи. Нутром чую, скоро объявится среди нас.
        — Бреши больше, так мы тебе и поверили,  — скрипнув зубами, отозвался Макар.  — Старик не мог со своими увечьями свалить из больницы самостоятельно. Ему помогли сдёрнуть со шконки и…  — он взглянул на разбойников, лица которых сделались угрожающими.  — И мы вот подумали, что подсобил ему ты! Все знают, что ты верный пёс Халилова!
        Назар помрачнел и молча уставился в угол комнаты.
        — Сибагат Ибрагимович сбежал и притаился где-то рядом,  — продолжил разбойник.  — Не исключено, что он ищет способ добраться до своей нычки и драпануть с ней. Но уйти без твоей помощи не сможет! Короче, дундук кабацкий, выбирай одно из двух… Или идём дружной компанией в дом Халилова и разбираем его по брёвнышкам, или живём у тебя и дожидаемся, когда объявится старик. Только не надейся, работать мы не будем. Кормить нас будешь ты!
        Назар присел на кровать, обхватил голову руками и думал несколько минут. Разбойники молча наблюдали за ним, вопросов не задавали. Наконец, он отвлёкся от своих раздумий, встряхнулся и посмотрел на Макара:
        — Когда идём?
        — Сейчас же,  — ответил тот.  — Родственнички Халилова, которые обживают дом в отсутствие хозяина, скоро поедут к нотариусу,  — пояснил Макар.  — Они там задержатся часа на три. Дом старика на отшибе и…
        — Но откуда это тебе известно?
        — Мы за ними уже давно присматриваем. Ну что, в путь, старики-разбойнички!..

* * *

        День был прекрасный, и Назар вместе с Макаром шагали по улице рядышком, не таясь. Удача сопутствовала им: на улице, где стоял дом Халилова, не оказалось ни одной живой души.
        Рассыпавшись по комнатам, разбойники принялись за дело. Действовали они бесцеремонно: крушили мебель, выламывали доски пола, сдирали со стен ковры. Когда не осталось ни одного «неосмотренного» участка, озадаченные и обозленные разбойники собрались в кабинете Халилова возле своего предводителя.
        — Ничего не нашли — прекрасно!  — ещё больше удивил их Макар.  — Теперь мы точно знаем, что в доме тайников нет. Нам остаётся так же тщательно осмотреть все хозяйственные постройки во дворе, и… Кто знает, может там нам повезёт больше?
        — Да их там около десятка!  — удивились разбойники.  — Разве нам по силам быстро перетряхнуть их?
        — Давайте соседей позовём, чтобы помогли вам!  — зло рассмеялся Макар.  — Действуйте тихо и осматривайте тщательно каждый угол!
        — А если хозяева заявятся?  — хмуря лоб, поинтересовался Кругляков.  — Они же не до ночи торчать у нотариуса будут?
        — И что, тебя это пугает?  — покосился на него Макар.  — Уверяю тебя, они нам не помешают.
        — Как не помешают?  — насторожился Назар.  — Так они же…  — и тут до него дошёл смысл высказанной разбойником фразы. Он побледнел, а лицо вытянулось.  — Вы собираетесь их убить?
        — Всё будет зависить от того, как они будут себя вести,  — пожал неопределённо плечами Макар.  — Будут сидеть тихо и не мешать нам, то… Может быть, мы и сохраним им жизни.
        — Не-е-ет, ты чего-то не договариваешь,  — заподозрив неладное, возмутился Кругляков.  — Ты уже заранее решил убить их, так ведь?
        — Это не твоё собачье дело,  — огрызнулся разбойник.  — Лучше поменьше спрашивай и не надоедай мне… Тебе же есть что терять, верно?
        Назар растерялся. Ответ Макара прозвучал угрожающе, и он понял, что его жизнь тоже висит на волоске.
        — Ну? Чего стоите?  — прикрикнул на своих «подданных» главарь.  — А ну вон из избы! Ступайте и осматривайте постройки!
        Не успели разбойники подойти к двери, как она распахнулась перед ними сама и на пороге возникла внушительная фигура ещё одного их «собрата», который пришёл «с опозданием» и не учавствовал в разгроме дома Халилова.

* * *

        Как только сани отъехали от ворот, Бурматов вернулся во двор. Сжимая в правой руке револьвер, он осмотрелся, желая отыскать для себя временное укрытие. Мест, где можно было спрятаться, было предостаточно, но какая-то неясная тревога смущала Митрофана. Как оказалось, укрыться в большом дворе Халилова можно было где угодно, но… Не было никаких гарантий, что налётчики, не найдя в доме денег старика, не начнут громить надворные постройки.
        Неожиданно его блуждающий взгляд остановился на укрывшейся в глубине двора бане! «Отличное место!  — подумал Митрофан.  — Самое то, что мне надо!»
        Не отводя глаз от дома, он проследовал к бане по прочищенной дорожке и, открыв дверь, быстро вошёл в предбанник. Но не успел он почувствовать себя в безопасности, как кто-то вынырнул из-за занавески и приставил ему ствол к затылку.
        — Только шевельнись, и ты покойник…  — предупредил сзади сиплый мужской голос.  — Я долго наблюдал за тобой, паскуда… И чего ты здесь вынюхиваешь?
        «Вот он, кто стоит на стрёме,  — подумал с сожалением Бурматов, отдавая разбойнику револьвер и поднимая руки.  — Странно, но как я не заметил его? Может быть, он ещё до меня пришёл к дому и наблюдал за всем через банное окошечко?»
        — Надеюсь, ты знаешь, кто я?  — спросил Митрофан, пытаясь определить, кто стоит у него за спиной и тычет стволом в затылок.
        — Сыскарь ты, пёс легавый,  — ответил разбойник.
        — Наверное, понимаешь, что я здесь не один?
        — Не три мне по ушам, Бурматов, один ты.
        — Ты даже знаешь мою фамилию?
        — И имя знаю, не сомневайся. Приметный ты.
        — Выходит, мы с тобой встречались?
        — Было дело, виделись.
        — И ты держишь на меня зло?
        — Не только на тебя… Я всех легавых ненавижу!
        Митрофан замолчал. Он понял, что тот, который у него за спиной, тип непрошибаемый и с ним едва ли можно будет договориться. Попытаться наброситься на него тоже опасно. Вдруг не получится резко крутануться, тогда бандит нажмёт на курок. А погибать вот так — ни за что ни про что — в его планы не входило.
        — Скажи, что ты собираешься со мной делать?  — спросил он с замирающим сердцем.  — Давай поступим так, ты меня отпускаешь, и я выхожу, не оборачиваясь. Когда мы переловим твоих собратьев, я…
        — Трепись поменьше, козёл,  — отозвался из-за спины разбойник.  — Ты уже узнал меня по голосу. Я человек маленький, а вот Макар… Пусть он сам решает, что делать с тобой, понял?
        Не успел Митрофан ответить, что понял его, как голова пошла кругом, в глазах потемнело, и он рухнул на пол, даже не поняв, что случилось…

* * *

        — Ты чего явился, Сиплый?  — хмуро глянул на вошедшего разбойника Макар.  — Я же тебе велел сидеть тихо как мышь в бане и не высовываться?
        — А что, я там и сидел,  — ответил угрюмо Сиплый.  — Пришёл сразу, как только хозяева уселись в сани и отъехали… За всем наблюдал и всё примечал, как велено было.
        — Ну?  — недоверчиво глядя на его каменное лицо, поинтересовался Макар.  — Чем порадовать можешь?
        — Сыскаря я словил,  — ответил разбойник.  — Он вас уже давно пасёт, сидя за колодцем.
        — Ни хрена себе!  — удивился Макар.  — Надеюсь, ты его укокошил?
        — Да нет, слегонца приголубил рукояткой нагана по затылку,  — ответил Сиплый.  — Он сейчас в бане на полке валяется связанный.
        — Ну что ж, хвалю, молодец,  — одобрил Макар действия разбойника.  — Теперь всё по порядку расскажи. Очень хочется послушать, как птичка сама залетела в клетку?
        — А что рассказывать,  — пожал плечами Сиплый.  — Он после меня заявился, но перед вами.  — Сначала в дом вошёл и с полчаса там толкался… Видать, что-то вынюхивал, падла. Я уже хотел из бани выбираться, чтобы вас упредить, а он вышел… У колодца опосля стоял и в него заглядывал… Ну а потом вы прибыли.
        — Это всё?  — вскинул брови Макар.
        — Нет пока ещё,  — замотал головой разбойник.  — Когда вы по дому шарили, сыскарь на улицу выбегал.
        — На улицу?  — напрягся Макар.  — А зачем?
        — Хозяев встречал. Они в самый раз на санях к воротам подъехали.
        — А с ним ещё кто-то был?  — задал вопрос угрюмо наблюдавший за Сиплым Кругляков.
        — Кто?  — переспросил тот, не расслышав его.
        — Полицейские. Кто же ещё, долдон?
        — Нет, он один пожаловал,  — уверенно ответил разбойник.
        — А девку он, видать, предупредил,  — предположил Макар, озабоченно хмурясь.
        — А что хуже всего, что за подмогой её отправил,  — подсыпал соли ему на рану Кругляков.
        — Да, уходить надо,  — рыкнул раздражённо Макар.  — Но и бросать дело недоделанным нельзя,  — он повернулся к притихшим разбойникам.  — Ну и чего рты раззявили, недоделки? А ну марш шомором сараи потрошить!
        — Ты чего, совсем спятил?  — вскинул брови Назар.  — А если девка уже в полиции побывала?
        — Вот мы сейчас и спросим у сыскаря, к кому он её отправил,  — прошипел озлобленно Макар.  — Если что, им же и прикроемся. Полицейские по своим стрелять не станут…

        16

        — Так она отпросилась или уволилась?  — спросил Кузьма, разглядывая растерянное лицо хозяина ресторана.  — Не исчезла же она просто так.
        — Я же говорю вам, господин пристав, она ушла, не сказав ни слова,  — твердил тот.  — С ней уже случалось такое, но она возвращалась на работу, и я брал её.
        — С ума сойти можно,  — сказал Кузьма, отводя взгляд в сторону.
        Он замолчал, развернулся и направился к выходу, но тут заметил официантку, которая украдкой махала ему рукой.
        — Ты хочешь мне что-то сказать?  — спросил он.
        Девушка взяла Кузьму за руку и отвела в сторону.
        — Она не хочет видеть вас. Она сказала…  — и замолчала, видимо, не решаясь сказать что-то очень важное.
        — Ну, договаривай!  — потребовал Кузьма раздражённо — молчание официантки вывело его из себя.
        — Маргарита беременна от тебя,  — поразил его неожиданный ответ.  — Она уехала в Иркутск и не собирается возвращаться обратно. И ещё…
        Договорить им помешал окрик администратора, который подзывал официантку к барной стойке.
        — Я должна идти,  — виновато улыбнулась девушка.  — Я всё вам сказала, что знала сама, а теперь извините…
        Думая о ни чем не объяснимом поступке Маргариты, Кузьма медленно шёл к месту службы в городской суд. Душевная боль и переживания одолевали его. И вдруг…
        — Кузьма Прохорович, можно вас?
        Малов не поверил своим глазам, увидев в нескольких шагах встревоженную Алсу.
        — Что случилось?  — спросил он.  — Тебя кто-то обидел?
        — Нет, со мной ничего не случилось,  — ответила Алсу дрогнувшим голосом.  — А вот господин Бурматов в беде, и ему угрожает опасность!
        — Что? Что ты сказала?  — удивился Кузьма.
        — Он один во дворе нашего дома,  — выпалила Алсу.
        — Что он там делает?  — вскинул брови Кузьма.
        — Бандитов стережёт,  — ответила девушка.  — Они дом грабят, а он…
        Алсу замолчала и беспомощно посмотрела в лицо Малова, которое вдруг сделалось суровым и сосредоточенным.
        — Так,  — сказал он.  — А ты в полицию обращалась?
        — Н-нет,  — пролепетала девушка испуганно.  — Господин сыщик не велел туда соваться. Он дал дяде ключи от своего дома и велел нам его там дожидаться. А ещё он сказал, что полиция только помешает ему.
        — Сколько бандитов в доме, не знаешь?  — спросил Кузьма, беря Алсу за руку.
        — Н-нет,  — ответила она, содрогаясь от его прикосновения.  — Они все были в доме, когда мы подъехали к воротам.
        — А Митрофан? Он что, вас встретил?
        — Да, господин сыщик вышел из ворот… Он быстро сказал то, что я сказала вам, и вернулся обратно во двор. Мы ехали к нему, и я увидела вас, Кузьма Прохорович… Вот я и решила всё вам рассказать.
        — Молодчина, правильно сделала,  — одобрил её поступок Кузьма, глянув на сани, в которых замерли в ожидании дядя девушки и возница.  — Теперь садись в сани и уезжайте в дом к Бурматову… Делайте всё, как он сказал. Запритесь на все запоры, какие есть в двери и на улице носа не высовывайте!
        — А вы, Кузьма Прохорович?  — прошептала едва живая от страха Алсу.  — Вы помочь ему собираетесь?
        — Да, собираюсь,  — ответил Малов, беря её за плечи и разворачивая к саням.
        — Но бандитов в доме много!  — всхлипнула девушка.
        — Ничего, справимся как-нибудь,  — ответил Кузьма ободряюще и легонько подтолкнул в спину.  — А ты ступай к саням, Алсу, и поступай так, как велено. И не бойся ничего!

* * *

        Воспользовавшись отсутствием адвоката и прислуги, Халилов с трудом встал с кровати и вышел в гостиную. Боль в теле вдруг усилилась, и разболелась голова. Согласие Воронина помочь ему взбодрило Сибагата Ибрагимовича. Глупо было сомневаться в жадном до денег и погрязшем в грязных делишках адвокате.
        Напротив гостиной располагалась библиотека. Халилов, сам не зная почему, вошёл в неё. Комната была просторной и очень уютной: стеллажи с книгами размещались вдоль трёх стен. Четвёртую стену занимало выходящее на улицу окно, перед которым стоял красивый резной столик с массивным бронзовым подсвечником, в который были воткнуты несколько свечей. Рядом с ним лежала какая-то книга с вложенной в неё закладкой.
        «А где ты держишь деньги и драгоценности, господин адвокат?  — подумал Сибагат Ибрагимович.  — Ты ведь нечист на руку, Владимир Александрович! Иначе не жил бы в такой роскоши и богатстве».
        Халилов переходил из комнаты в комнату, пока не попал в кабинет Воронина. Он тщательно осмотрел и потрогал каждую вещицу, изучил содержимое ящичков письменного стола. Он понятия не имел, что искал, но испытывал невероятное возбуждение, копаясь в чужих вещах. И вдруг его пальцы коснулись какого-то предмета, который привлёк его внимание. Это был изящный «браунинг». Не зная, как поступить со своей находкой, Халилов снова запустил руку в ящик и нащупал в нём коробку с патронами.
        — Вот это да!  — прошептал он восторженно.
        Скрип входной двери заставил Сибагата Ибрагимовича поторопиться. Пока тот, кто вошёл в дом, «топтался» в прихожей, он бесшумно проследовал «в свою» комнату и улёгся в постель.
        Спрятав пистолет и патроны под подушку, он закрыл глаза и притворился спящим. Тот, кто вошёл в дом, стараясь не шуметь, проскользнул мимо комнаты, занимаемой Сибагатом Ибрагимовичем, и это насторожило его.
        «Это не кто-нибудь, а сам Воронин вернулся,  — подумал он, запуская руку под подушку и беря пистолет.  — Что-то он не заглянул ко мне с порога, а прошёл мимо моей «кельи»? И что это может значить?»
        Взведя курок пистолета, Халилов снова поднялся с кровати, приблизился к двери и осторожно выглянул из-за неё. Адвоката в гостиной не было. Почувствовав неладное, он крадучись двинулся к его кабинету. Заглянув внутрь, он увидел Воронина, который, вытащив ящик, поставил его на поверхность стола и с озабоченным видом перебирал его содержимое.
        — Вы уже вернулись, Владимир Александрович?  — глядя на него, сурово осведомился Халилов.
        Резко обернувшись, Воронин побледнел и растерялся. У него был до того глупый вид, что любой другой, увидев его, непременно бы рассмеялся. Сибагату Ибрагимовичу было не до смеха. Он понял, что ищет в ящике адвокат.
        — А вам что, уже лучше?  — взяв себя в руки, поинтересовался Владимир Александрович.  — А я не хотел вас будить и…
        Он что-то говорил, а Сибагат Ибрагимович лихорадочно думал.
        — Что вы ищете в своём ящике, Владимир Александрович?  — спросил Халилов, с интересом ожидая ответа адвоката.
        — Как что?  — округлил тот глаза.  — Я не могу вспомнить, куда засунул лекарство для вас.
        — А вы исполнили мою просьбу?  — недобро глянул на него Сибагат Ибрагимович.
        — К-конечно,  — ответил адвокат, бледнея ещё больше.  — Эта женщина, как её… Она приедет за вами на санях поздно вечером.
        — И как она вам? Понравилась?  — улыбнулся Халилов.  — Правда, красивая стерва?
        — О-о-о, она потрясающая женщина!  — перестав рыться в ящике, через силу улыбнулся Воронин.  — А кто она вам, Сибагат Ибрагимович?
        — Да так,  — хмыкнул Халилов загадочно.  — Иногда оказывает мне кое-какие услуги…
        — Да, я понимаю вас,  — «мечтательно» вздохнул Владимир Александрович.  — Такая красавица любому вскружит голову и осчастливит в постели.
        — Вы так считаете?  — сузил глаза Сибагат Ибрагимович.
        — Конечно,  — поспешил с заверениями Воронин.  — Я, как её увидел, так…
        — В обморок не упали?  — ухмыльнулся Халилов.
        — Едва совладал с собой,  — вздохнул Владимир Александрович.  — Я…
        Не дав ему договорить, Сибагат Ибрагимович громко рассмеялся.
        — Вы единственный в этом городе человек, который положил глаз на эту рябую бабищу,  — сказал он.  — Надо же, в такой страшенной уродине увидеть соблазнительную красавицу могли только вы, Владимир Александрович!
        Лицо Воронина покрыла смертельная бледность. Он понял, что угодил в западню.
        — Да не ищи ты свой пистолетик,  — перестав смеяться, с ненавистью и угрозой посмотрел на него Халилов.  — Видать, здорово я тебя напугал, адвокатишка хренов. Ты даже решился на моё убийство в собственном доме!
        Владимир Александрович хотел что-то сказать в своё оправдание, но у него отнялся язык, когда он увидел браунинг в руке Сибагата Ибрагимовича.
        — Да-да, «лекарство», которым ты собирался меня «вылечить», уже у меня,  — хищно улыбнулся Халилов, вытягивая руку и целясь в Воронина.  — Теперь с его помощью я буду «лечить» тебя, истукана безмозглого. Для начала открой сейф, который стоит в углу за твоей спиной. Мне хочется посмотреть на «микстуры», которые ты от меня в нём прячешь!
        После такой «убедительной» просьбы Владимир Александрович не смог устоять на ногах и грузно опустился на стул. Он тяжело дышал и облизывал губы кончиком языка.
        — Чего расселся, сейф отворяй, скотина!  — сведя к переносице брови, грозно потребовал Сибагат Ибрагимович.  — Если ты не веришь, что я выстрелю, не сомневайся, без сожаления нажму на курок. Мне уже приходилось это делать, ты знаешь.
        Едва живой от страха, адвокат Воронин достал из кармана жилетки связку ключей, подошёл к сейфу и открыл дверку.
        — Не заставляй меня подгонять тебя,  — наседал Халилов.  — Вытаскивай содержимое и раскладывай на столе.
        — Вы не можете так со мной поступить, Сибагат Ибрагимович,  — с трудом выдавил из себя Владимир Александрович, не решаясь запускать руки в сейф.  — Я… я ваш адвокат и…
        — Пёс ты задрипанный, а не защитник,  — оборвал его Халилов.  — Ты собирался застрелить меня. Меня спасло моё любопытство, а тебя… Ты мне больше не нужен, господин Воронин, я увольняю тебя!
        Видя, что его «подзащитный» настроен решительно и далёк от шуток, Владимир Александрович стал освобождать сейф. У Халилова глаза полезли на лоб.
        — Ого-го, да ты богач, господин Воронин!  — воскликнул он потрясённо.  — Я грабил купцов много лет, но не сумел нажить такого состояния!
        Глядя на пачки денег, мешочки с золотым песком и драгоценности, разложенные на столе, Халилов на миг упустил из поля зрения адвоката. Золотой слиток, заменивший метательный снаряд, угодил ему в грудь и сбил с ног.
        Адвокат склонился над Халиловым и подобрал выпавший из его руки пистолет. И вдруг… В его глазах вспыхнула такая ненависть, что он, будучи не в силах совладать с собой, хрипя и изрыгая проклятия, принялся остервенело топтать лежащего на полу старика.
        Халилов уже не чувствовал боли и провалился в небытие, не надеясь вернуться обратно…

        17

        Обыск сараев тоже не принёс положительных результатов. Время шло, и разбойники занервничали.
        — Ну, чего всполошились?  — «увещевал» их Макар.  — Вы что, хотите бросить поиски и уйти? А деньги здесь спрятаны, во дворе! Не мог их старик куда-то унести!
        — Времени слишком много прошло,  — ворчали разбойники.  — Не приведи Бог, полиция нагрянет и всех нас тёпленькими загребёт.
        — Если бы полиция собиралась нагрянуть, то давно уже была бы здесь,  — возражал им Макар.  — Если даже сыщик успел предупредить хозяев дома, они предпочли не обращаться в полицию.
        — Но почему он здесь нас выслеживал?  — сомневались разбойники.  — Он же какое-то задание выполнял?
        — Это мы у него чуток позже спросим, когда деньги отыщем,  — огрызался Макар.  — Не собираетесь же вы уйти отсюда нищими?
        — Ну хорошо, что делать-то? Говори!  — вышел вперёд Назар Кругляков.  — Где ещё искать укажешь? Заваленный снегом двор перелопачивать или в колодец нырять?
        — Вот туда-то и придётся нырнуть,  — просиял счастливой улыбкой Макар.  — Если и там ничего не найдём, то всё бросаем и уходим.
        — Сейчас не лето красное,  — засуетились разбойники.  — А в колодце вода…
        — Надо простукать стены,  — сказал Макар задумчиво.  — Я уверен, что где-то там Халилов оборудовал тайник!
        — Да что тут гадать, давай я спущусь и погляжу,  — предложил Назар.
        — Ты?!  — Макар осмотрел его с ног до головы придирчивым взглядом.  — А почему именно ты? Как ты собираешься это сделать?
        — Встану ногами в ведро, руками возьмусь за верёвку и…  — пожал плечами Кругляков,  — вы спустите меня вниз.
        — Мысль хорошая, но неосуществимая,  — развёл руками Макар, с подозрением глядя на него.  — Твои копыта в валенках в ведро не поместятся, да и верёвка не выдержит веса твоей заплывшей кабацким жиром туши.
        — А что, если по лестнице спуститься попробуем?  — вдруг предложил кто-то из разбойников.
        — Мысль хорошая,  — обернулся к нему Макар.  — Только где взять такую лестницу, чтобы можно было опустить её в колодец? В нём только до воды метров шесть-семь.
        — В сарае я видел такую,  — сказал разбойник.  — У неё крюки на концах прикреплены.
        У Макара глаза полезли на лоб.
        — Чего стоите, оглоеды?  — прикрикнул он на разбойников.  — Живо тащите сюда лестницу!

* * *

        Прежде чем собраться у колодца, разбойники заперли Бурматова в одной из комнат дома, где не было окон. Когда Митрофан открыл глаза, не увидел ничего: ни потолка, ни пола, ни стен. «Где это я, чёрт возьми?  — подумал он.  — А может быть, сплю и вижу…» Острый приступ головной боли заставил Митрофана зажмуриться: «Видать, бандюга огрел меня по затылку и…»
        Кое-как пересилив головную боль, Митрофан почувствовал, что пришла пора действовать. Подсознательно он догадывался, что ожидает его, когда разбойники решат обратить на него внимание. Он был безоружен, но умирать без боя не собирался и лихорадочно соображал, как поступить. Первым же его действием, как он решил, будет захват разбойника, вошедшего в комнату первым. Завладев его оружием, будет легче пробивать себе дорогу к выходу. Ну а если не повезёт, он, по крайней мере, сможет дорого продать свою жизнь.
        Неожиданно Митрофана скрутила жестокая душевная боль и тревога. Он даже на минуту забыл о разбойниках, орудующих во дворе. И вдруг…
        От двери послышался щелчок открываемого ключом замка. Бурматов насторожился и задрожал от возбуждения: ему ничего больше не оставалось, как бороться за свою жизнь.
        В проёме возник силуэт высокого мужчины, и Митрофан опустил руки и глубоко, с облегчением вздохнул.
        — Что, не ожидал меня здесь увидеть?  — шёпотом сказал Малов, переступая порог.  — Я так и подумал, что именно здесь тебя заперли.
        — Но-о-о… Как ты сам оказался здесь? А разбойнички где?
        — Они во дворе, толпятся у колодца.
        — Чего это они?  — спросил Митрофан.  — Угорели все разом и студёной водицы испить захотели?
        — Вроде как спускаться туда собираются…  — пожал могучими плечами Кузьма.  — Айда отсюда, пока есть возможность.
        Но Бурматов не сдвинулся с места.
        — За попытку спасти меня спасибо, Кузьма, но я останусь.
        — Ты что, сыскарь, очумел?  — удивился Кузьма.  — Да они хуже собак разорвут тебя в клочья.
        — Разорвали бы, не спорю,  — ответил Митрофан.  — Но ты открыл дверь и теперь им меня не взять. Кстати, а оружие у тебя имеется?
        — Вот моё оружие,  — продемонстрировал пудовый кулак Кузьма.
        — Да уж…  — вздохнул Митрофан.  — А налётчики наганами вооружены!
        — А мы нападём первыми и не дадим им опомниться,  — сказал Кузьма решительно.  — Раз ты собираешься остаться здесь, то и я остаюсь с тобою.
        — Вот это да!  — позабыв об опасности, воскликнул Митрофан восхищённо.  — И всё-таки, Кузьма, как ты узнал, что я здесь?
        — Алсу меня на улице встретила. Она и рассказала о разбойниках.
        — Хорошо, что тебе, а не полиции,  — ухмыльнулся печально Митрофан.  — Тогда пришлось бы отменять всю потеху.
        — Это что, ты эдак скуку разгоняешь?  — нахмурился Кузьма.  — Только сумасшедшие могут так забавляться, бравируя в двух шагах от смерти!
        — А что, мне это нравится,  — улыбнулся Митрофан.  — Жизнь в таких пикантных ситуациях приобретает для меня особый смысл и выглядит иначе.
        — Нет, ты точно сумасшедший,  — покачал осуждающе головой Кузьма.  — Интересно знать, почему ты так относишься к своему бытию? И когда это жизнь успела опостылеть тебе?
        — А кто сказал, что жизнь мне опостылела?  — отозвался Митрофан, расправляя плечи.  — Просто очень скучно мне, понимаешь, господин Малов! Я загибаюсь от тоски и печали. А когда совсем уж невмоготу, вот так и развлекаюсь.
        — Мне бы твои заботы,  — покачал осуждающе головой Кузьма.  — Лично мне такое баловство непонятно.
        — Я не звал тебя сюда и здесь не удерживаю,  — нахмурился Митрофан.
        — Ушёл бы, да жалко мне тебя,  — огрызнулся Малов.  — Тебя, дурака, прихлопнут, а я потом всю жизнь корить себя буду.
        — Не хочешь уходить — оставайся,  — улыбнулся Митрофан.  — Ты, оказывается, не менее бесшабашный, чем я, а со стороны таким не кажешься. Чего делать будем, Кузьма Прохорович?
        Ответом на его вопрос послужил скрип открывшейся двери в сенях и топот ног возвращающихся разбойников.

* * *

        — Клянусь Богом, мы на верном пути,  — сказал Макар, разглядывая лестницу.  — Мне прям не терпится спуститься в колодец!..
        Разбойник не сразу заметил тайник, отлично замаскированный под бревенчатую кладку.
        — Вот ты где затаилась, голубушка,  — прошептал восхищённо Макар.
        Не мешкая ни минуты, он взялся за бревно, которое, как он и ожидал, оказалось податливым. Он легко вытянул его из пазов и… Сердце залила волна бурной радости. «Вот оно, наше богатство,  — подумал он, глядя на внушительный кожаный мешок, втиснутый в нишу.  — Халилову оно теперь не понадобится, а нам оно нужнее».
        К верёвке, которой он обвязал себя перед спуском, Макар привязал мешок и крикнул:
        — Тяните!
        Разбойники быстро вытащили добычу наружу. Макар выбрался из колодца и присоединился к обнимающимся и радостно приплясывающим разбойникам.
        — Всё, будя!  — остудил он их радостный пыл.  — Тащите мешок в дом, а там подумаем, что будем делать с деньгами!
        Разбойники тут же подхватили мешок и поспешили с ним в дом, а Макар, внимательно осмотревшись, подозвал к себе Назара Круглякова.
        — Сходи к воротам и постой там,  — сказал он повелительно.
        — А почему я?  — удивился тот.  — Вы деньги делить, а я?
        — Не бойся, и тебя не обнесём,  — усмехнулся Макар.  — Мы же одна компания, так ведь?
        Ничего не сказав, Назар кивнул и пошагал к воротам, а Макар, проводив его тяжёлым взглядом, поспешил в дом.
        — Вот и всё,  — сказал один из разбойников, носящий кличку Иваха.  — Никак не ожидал, что отыщем кубышку Сибагата.
        — Не Сибагата, а нашу общую,  — поправил его Макар, входя в комнату.
        — Так что, делить надо прямо здесь?  — сгорая от нетерпения, предложил Иваха.  — Не с мешком же через весь город тащиться.
        — Конечно, а чего тянуть,  — сказал Макар, глядя на мешок горящими глазами.  — Сначала выкладываем всё на стол, а потом и делить начнём, согласны?
        Бережно и осторожно раскладывали разбойники пачки на столе. Вскоре мешок опустел, и его за ненадобностью швырнули в угол. Денег оказалось так много, что оправдались их самые смелые ожидания.
        — Сколько их здесь!  — воскликнул восхищённо Иваха.  — Да этих денег каждому из нас на десяток жизней хватит!
        — Деньги — это хорошо,  — сказал задумчиво Макар.  — Только вот золота и бриллиантов я среди них не вижу…
        — Да сдались тебе побрякушки эти,  — хмыкнул Сиплый.  — На деньги, что перед нами, мы можем купить всё, чего захотим!
        — Значит, мы нашли не всё, что припрятал Сибагатка,  — вздохнул разочарованно Макар.
        Не слушая его, разбойники уже делили деньги на пять частей. Они оживлённо переговаривались и зорко наблюдали друг за другом, чтобы (не дай Бог!) кто-то не положил себе хоть на один рубль больше!
        «Зачем они мне нужны?  — думал Макар, смотря на их возню.  — Если бы не я, то никогда не видать бы им этих денег… Так почему я должен делиться со всеми?»
        — А почему вы всё поделили на пять, а не на шесть долей?  — спросил вдруг Макар.  — Вы что, про Назара Круглякова забыли, который сейчас на стрёме стоит?
        — Не понимаю, а при чём здесь он?  — возмутился Иваха.  — У него кабак есть и… Он ничего не сделал, чтобы получить отсюда долю.
        — Эй, ты чего?  — возразил ему Сиплый.  — Он же всегда нашим был. Или ты уже запамятовать успел?
        — А тебя не спрашивают,  — огрызнулся Иваха.  — Ты тоже не очень много наработал. Мы купцов по лесам грабили, а ты вечно на стрёме торчал, жизнью не рискуя!
        — А ну молчать, олухи!  — прикрикнул Макар.  — Нам ноги пора уносить, а вы тут раздрай устраиваете! Быстро делите деньги и уходим, не то…
        Увидев вытянувшиеся лица разбойников, он замолчал и резко обернулся. В дверном проёме стоял Назар Кругляков с браунингом в руке и угрожающе улыбался.

        18

        — Как ты считаешь, Кузьма, что они сейчас там делают?  — спросил шёпотом Бурматов, прислушиваясь.
        — По-моему, деньги делят,  — ответил Малов.
        Бурматов нетерпеливо заёрзал на месте и приоткрыл дверь.
        — Вот, теперь самое время застать всех врасплох,  — прошептал он взволнованно.  — Всех разом накроем во время делёжки, и пикнуть не успеют.
        — Ты чего, очумел?  — всполошился Малов.  — Там шестеро вооружённых разбойников против нас двоих, безоружных! Они изрешетят нас пулями и спокойно уйдут из дома!
        — Подожди, Кузьма, не кипятись!  — зашептал торопливо Митрофан.  — Они, судя по всему, нашли тайник Халилова! Кто бы мог подумать, что старик прятал деньги в колодце!
        — И что? Ну, нашли они деньги Халилова,  — огрызнулся Кузьма.  — Но высовываться нам сейчас преждевременно и глупо. Мы же договорились, что как только кто-то зайдёт, мы его оглушим, заберём оружие и…
        — Кузьма, да ты чего?!  — ужаснулся Бурматов.  — Если они нашли деньги Халилова, сразу же позабыли про нас. Лучшего момента обезвредить преступников и представить невозможно. Если мы прямо сейчас не нападём, они разделят найденное, разойдутся кто куда и всё! Мы больше никогда не увидим теневое богатство Сибагата Халилова!
        — Постой, а ты чего так беспокоишься об этом?  — спросил Кузьма заинтересованно.  — Забыли про нас, вот и замечательно, есть шанс живыми остаться и невредимыми. А может быть, ты сам решил завладеть кровавыми деньгами Халилова?
        — Я…  — Митрофан стушевался, но тут же продолжил: — Я только хотел, чтобы эти деньги не достались разбойникам!
        — Странно всё это,  — пожал плечами Малов.  — Ты явился в дом один, без поддержки сослуживцев… На что ты надеялся? Ты даже запретил Алсу обращаться за помощью в полицию. Неужели ты в одиночку собирался арестовать шестерых отъявленных головорезов?
        Бурматов молчал несколько минут, раздумывая над словами Кузьмы. Решив, что медлить больше нельзя, он сказал:
        — Хорошо, будь по-твоему. Я пришёл в дом Халилова, чтобы поискать тайник с деньгами. Но я не знал, что с такой же целью в дом заявятся и разбойники. Они умудрились изловить меня, и в результате я здесь.
        — Но ты всё ещё не оставил надежду разбогатеть?  — догадался Малов.
        — Да, не оставил… Я собираюсь перехватить у разбойников деньги и уехать из страны!
        — А как же присяга на верность государству?  — упрекнул Кузьма.  — Ты же…
        — Брось, господин Малов, не дави мне на совесть,  — ухмыльнулся Митрофан.  — Я не собираюсь жить здесь дальше. Назревает смута, и мне не хочется испытывать судьбу, ожидая от неё каких-то сюрпризов. Поэтому мы должны забрать эти деньги, Кузьма! Не оставлять же их разбойникам?
        — Что ж, давай попробуем,  — согласился Малов.  — Действовать будем по обстановке. Наше оружие — неожиданность!
        — Они не ожидают нашего прихода,  — согласился Митрофан.  — Навалимся дружно, и они не успеют взяться за оружие.
        — На то и весь расчёт,  — вздохнул Кузьма.  — Главное — не дать им опомниться, пошли!

* * *

        — Ну?  — хмуро глядя на оружие в руке Круглякова, поинтересовался Макар.  — Как можно объяснить твою выходку, «уважаемый»?
        — Очень просто,  — ответил Назар.  — Я намерен остаться живым и получить свою долю!
        — Хорошо, ты её получишь,  — кивнул Макар.  — Мы всё делим поровну.
        — Ещё чего,  — отозвался сердито Иваха.  — Возьмёшь, что тебе дадут; будь доволен и этим.
        — Я получу поровну со всеми,  — заявил угрюмо Кругляков.  — Или уложу вас всех и заберу всё. Выбирайте.
        — Хорошо,  — кивнул Макар.  — Ссыпайте деньги в одну кучу, будем делить всё заново. Только побыстрее, не можем же мы торчать здесь до ночи.
        Разбойники, бросая на Назара косые злые взгляды, свалили деньги в общую кучу и начали повторный делёж.
        — А ты убрал бы свой пистолетик, паскуда кабацкая,  — процедил угрюмо сквозь зубы Макар.  — Видишь, всё делим по справедливости и…
        — А ну заткнись, хорёк вонючий!  — крикнул Кругляков.  — Я уберу пистолет, когда получу свою долю и благополучно покину дом. А ты можешь быть уверенным, ублюдок: я застрелю тебя первым, если кто-то из твоих шакалов посмеет показать зубы.
        — Я на твоём месте уже сбежал бы отсюда, когда я послал тебя посмотреть за ворота,  — усмехнулся зловеще Макар.  — Я был уверен, что ты именно так и поступил. Но ты вернулся, и зря, поверь мне!
        — Зря?  — насторожился Назар.  — Ты у меня на мушке и так говоришь?
        — Твой пистолетик меня не пугает,  — нагло ухмыльнулся Макар.  — Так, бабья безделушка. Ты получишь свою долю и уйдёшь с ней, но… Ты едва ли будешь чувствовать себя в безопасности позже, отлично зная, что мы всегда сможем навестить тебя в твоём заведении.
        — Ничего, я позабочусь о своей безопасности, обещаю,  — осклабился Кругляков.  — Я уже знаю, как это сделать, так что не беспокойтесь.
        Вскоре деньги были разделены на шесть равных долей. Глаза разбойников устремились на Круглякова, который всё ещё держал их вожака на прицеле и успевал зорко следить за действиями присутствующих.
        — Забирай свою долю и уходи,  — хищно улыбнулся Макар.  — Мне уже надоело гадать — хватит у тебя смелости выстрелить или кишка тонка?
        — Выстрелю, если подвох почую, не сомневайся,  — зыркнул на него недобро Назар.  — А теперь… Сложите мою долю в сумку и поднесите ближе.
        Иваха, повинуясь жесту Макара, ссыпал долю Круглякова в одну из сумок и швырнул к его ногам. Не успел Назар попятиться к двери, как случилось неожиданное. Макар схватил сзади Иваху за шиворот и, не дав ему опомниться, с силой толкнул на Круглякова. Прозвучал выстрел. Иваха вздрогнул и… Хватая ртом воздух, он зацепился за Назара и повалился на пол, увлекая его за собой.
        В мгновение ока Макар выхватил из кармана наган, взвёл курок, но выстрелить не успел. Неожиданно для всех в комнату ворвались Малов и Бурматов. Не мешкая ни секунды, они набросились на опешивших разбойников и…
        Макар сразу же рухнул на пол от сокрушительного удара кулака Кузьмы, который пришёлся ему в челюсть. Митрофан схватил за шею Сиплого и, перебросив его через себя, «уронил» на пол.
        Ударом ноги Кузьма отшвырнул тяжёлый стол на двух оставшихся разбойников, которые, оправившись от неожиданности, выхватили револьверы и взводили курки. Массивный стол от мощного удара ноги Малова отлетел, как пушинка, «примазав» к стене не успевших выстрелить разбойников.
        — Что теперь делать будем?  — сказал Митрофан, тяжело дыша.
        — Ты про кого — про разбойников или про деньги?  — поинтересовался Кузьма.
        — Понятия не имею,  — пожал плечами Бурматов.  — По-хорошему вызвать бы сейчас полицию и всех, кто здесь валяется на полу, передать с рук на руки. Так бы я поступил, не задумываясь, три-четыре месяца назад.
        — А что же тебе мешает поступить так сейчас?  — усмехнулся Кузьма.
        — Многое изменилось за это время,  — вздохнул Митрофан.  — Поменялись мои принципы и взгляды на жизнь. Предъявить разбойникам мы ничего не сможем, если утаить истинные причины их налёта на дом! Но и…  — он окинул тоскливым взглядом разбросанные по полу пачки денег,  — отдать государству «накопления» Халилова не могу себя заставить.
        — Не можешь, а придётся,  — Малов присел, взял одну из пачек в руки и брезгливо скривил губы.  — Вот я смотрю на них и диву даюсь,  — сказал он.  — Сколько людей пострадало из-за этих бумажек и поплатилось жизнью. Даже сейчас они не дают покоя таким людям, как ты, Митрофан. Ты хотел завладеть ими, даже переступив через свои честь и совесть! Так вот, я решил помочь тебе не потерять лицо, господин Бурматов. Я верну эти деньги государству, даже если ты будешь против!
        — Нет, ты так ничего и не понял, господин Малов,  — перебил его хриплым от волнения голосом Митрофан.  — Деньги не пахнут и не имеют пятен крови. Деньги всегда остаются деньгами и служат тем, кто ими владеет!
        — И ты не побрезговал бы присвоить все эти пачки денег?
        — Половину я отдал бы тебе и… И мы богачи, Кузьма Прохорович!  — ответил Митрофан, смахивая рукавом пальто пот с лица.
        Лежавшие на полу разбойники застонали и зашевелились, приходя в себя.
        — Оживают, падлы!  — выругался, глядя на них, Митрофан.  — Надо собирать деньги и уходить, или их добивать придётся.
        — Не надо никого добивать,  — поморщился Кузьма.  — Я сейчас соберу их оружие, а ты собери в мешок деньги.
        — Деньги? Я?  — Митрофан даже содрогнулся от резанувшей душу радости.  — Так что, мы их соберём и поделим, господин Малов?
        — Нет, мы отнесём их в городской суд и сдадим государству,  — остудил его пыл Кузьма.  — Если для тебя честь и совесть невесть что, то для меня они имеют большое значение!
        — Ты хочешь сказать, что я так себе, мелкий негодяй и жулик?  — закусил от досады нижнюю губу Бурматов.
        — Я не хочу тебя ни с кем и ни с чем сравнивать,  — вздохнул Кузьма.  — Ты тот, кто есть, а я…
        — Самый честный человек в нашем городе,  — добавил за него с ухмылкой Митрофан.
        — Да, я служака до мозга костей и честный человек,  — кивнул, соглашаясь, Кузьма.  — Извини, господин Бурматов, но ты жалкий перевёртыш, а я…
        — Честь и совесть нашего городка?  — поддел его с издёвкой Митрофан.
        — Нет,  — возразил Кузьма.  — Я просто господин судебный пристав!

* * *

        Придя в себя, Сибагат Ибрагимович с трудом приподнял голову и обмер. Адвокат Воронин лежал с ним рядом с широко раскрытыми глазами и перекошенным ртом. Он не подавал признаков жизни и лежал в такой нелепой позе, как будто его скрутила в спираль какая-то неведомая сила.
        — Всё с тобой ясно,  — прошептал Сибагат Ибрагимович.  — Сердчишко подкачало. Не подох бы ты — убил бы меня… А видишь, как всё получилось…
        Прежде чем покинуть дом адвоката, Халилов сложил деньги со стола обратно в сейф. Мешочки с золотым песком, золотые слитки, кольца, перстни, браслеты, серьги, брошки и бусы из драгоценных камней… Всего этого оказалось так много, что Сибагат Ибрагимович набил саквояж Воронина и едва закрыл его.
        «Можно подумать, что я ограбил ювелирный магазин,  — подумал он, выходя из дома.  — Как же теперь быть? Как же поведут себя сыщики, обнаружив труп Воронина? Убедятся в том, что он умер от сердечного приступа, и успокоятся, или усмотрят криминал и начнут искать убийцу?»
        Этот вопрос продолжал тревожить его, когда он шёл в сторону центра города. «То, что я квартировал у Воронина, не знает никто, кроме того, кто мучил меня в подвале, а потом привёл к дому адвоката и оставил в бессознательном состоянии на крыльце. Сам адвокат едва ли кому обмолвился словом о моём проживании у него. Чтобы замести следы, я оставил деньги и забрал драгоценности. Может быть, надо было ещё поджечь дом?»
        Сибагат Ибрагимович остановился и напряг память. Он вспомнил того, кто пытал его в подвале и…
        «Так Бурматов он или не Бурматов?  — подумал он, содрогаясь.  — Если не Бурматов, то как на него похож! Или он имеет способность раздваиваться на плохую и хорошую половины? И как он поведёт себя, как только слухи о смерти Воронина загуляют по городу?»
        Когда Сибагат Ибрагимович продолжил свой путь, сердце бешено колотилось в груди и сильно болело от увечий тело. С трудом передвигаясь по ночной улице, он чувствовал себя чужаком в родном городе, которому негде приклонить голову. Набившийся за шиворот снежок таял, и холодные струйки заструились по спине.
        Сзади внезапно послышался топот копыт. Сибагат Ибрагимович пригнулся, убеждённый, что лошадь прямо сейчас налетит на него и задавит.
        — Эй, господин, прокатиться не желаешь?  — крикнул извозчик.
        — Желаю,  — ответил Сибагат Ибрагимович.  — В Казачью слободу свезёшь?
        — Далековато будет,  — закочевряжился извозчик.  — Но если хорошо заплатишь, не пожадничаешь, то садись.
        — Пять рублей тебя устроит?  — сказал Сибагат Ибрагимович, подходя к саням.
        — Не то слово,  — оживился извозчик.  — Только деньги вперёд, а то возьмёшь и передумаешь платить опосля.
        — На, возьми,  — Сибагат Ибрагимович вытянул из пачки, которую прихватил в доме Воронина на всякий случай, пятирублёвую купюру и протянул её извозчику.  — Быстро домчишь, ещё такую же подгоню.
        — Садись в сани, барин, вмиг домчу!  — воскликнул переполненный счастьем извозчик.  — Да за такие деньги… Э-э-эх, милай!  — Он взмахнул кнутом, и молоденький упитанный жеребчик сразу же рванул с места, едва не встав на дыбы.
        Извозчик, как и обещал, быстро доставил Халилова в Казачью слободу.
        — К какому дому подвезти, барин?  — крикнул он, обернувшись и придерживая коня.
        — А вот здесь я и сойду,  — ответил Сибагат Ибрагимович, протягивая ему купюру.
        — Здесь так здесь,  — натягивая вожжи, крикнул извозчик.  — Спасибо, барин, за доброту твою.
        Спрятав полученные деньги в карман, он тут же развернул сани и умчался обратно в город, оставив Халилова одного на безлюдной улице слободы. «Дальше я и сам дойду»,  — подумал он, проводив взглядом сани. Вскоре Халилов свернул к одному из домов. Сопровождаемый лаем свирепого цепного пса, пересёк двор и подошёл к крыльцу. В доме послышались шаги, и грубый женский голос крикнул:
        — Ну? Кого ещё там черти принесли?
        — Меня, кого же ещё?  — ухмыльнувшись, отозвался Халилов.  — А ну живо отворяй, профура рябая!
        — Господи, хозяин, вы это?  — послышалось удивлённое восклицание, и тут же отворилась дверь.
        Подхватив саквояж, Сибагат Ибрагимович быстро переступил порог и, повернувшись лицом к замершей женщине, потребовал:
        — Закрывай дверь, Аксинья! Я голоден, как зверь, и очень хочу спать. Вопросов не задавай, чего захочу, сам расскажу, а твоё дело…
        — Я знаю своё дело, хозяин,  — прошептала испуганно женщина, задвигая засов.  — Милости прошу в избу, Сибагат Ибрагимович! Я так рада видеть вас, что слов не нахожу!

        ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. «В КРУГОВОРОТЕ СМУТНОГО ВРЕМЕНИ»

        Историческая справка.

        Трудящиеся Верхнеудинска восторженно встретили сообщение о победе Февральской буржуазно-демократической революции. По опыту революции 1905 года и по примеру петроградских рабочих они приступили к выборам Советов рабочих и солдатских депутатов, проявив при этом исключительную активность и организованность.
        6 марта 1917 года был образован Верхнеудинский Совет рабочих и солдатских депутатов во главе с бывшим депутатом 2-й Государственной Думы В. М. Серовым и заместителем А. М. Буйко. В состав Совета вошли рабочие-железнодорожники, рабочие Тарбагатайских каменноугольных копей и солдаты гарнизона. Одновременно с Верхнеудинским Советом продолжали действовать городская дума и Комитет общественных организаций, куда входили меньшевики и эсеры. В Верхнеудинске установилось двоевластие.
        16 марта 1917 года вышел первый номер «Известий Исполнительного комитета общественных организаций и Совета рабочих и солдатских депутатов города Верхнеудинска» — совместный орган двух организаций. В нём обсуждались вопросы текущей политики, международного положения, деятельность Совета и Комитета общественных организаций.
        Под влиянием газеты «Правда», призывавшей немедленно «во всех концах России, где только есть рабочие», организовать профсоюзы явочным путём, большевики Верхнеудинска развернули большую работу по созданию профессиональных союзов. Объединившись в профсоюзы, рабочие более напористо повели борьбу за улучшение своего материального положения, условий труда, установление восьмичасового рабочего дня и т. д.
        Борьба за восьмичасовой рабочий день, происходившая в Верхнеудинске, встретила, как и во всей России, упорное сопротивление со стороны владельцев предприятий. Они через печать обвиняли рабочих в чрезмерных требованиях и всячески пытались доказать, что установление восьмичасового рабочего дня приведёт к усилению разрухи в стране, ухудшению и без того тяжёлого положения на фронте.
        Временное правительство, отстаивая интересы капиталистов, обратилось к рабочим, обслуживавшим учреждения фронта, с призывом снять лозунг восьмичасового рабочего дня. Меньшевики и эсеры тоже всячески противодействовали рабочим в их борьбе за восьмичасовой рабочий день. Однако более чем двухмесячная борьба за осуществление восьмичасового рабочего дня и повышение заработной платы закончилась победой рабочих.
        В Верхнеудинских железнодорожных мастерских рабочие принялись самолично устранять с занимаемых должностей работников администрации — начальников цехов, мастеров и ставили на эти посты выборным путём своих представителей.
        По мере нарастания революционного движения в стране и Сибири обострилась борьба между большевиками и меньшевиками, которые формально состояли в одной организации. Особенно усилилась она в конце апреля в связи с выходом в свет «Апрельских тезисов» Ленина, в которых содержалась установка на переход к социалистической революции.
        «Апрельские тезисы» были одобрены сибирскими большевиками, помогли им занять последовательно ленинскую линию в оценке итогов и переспектив революции, ещё больше сплотили их. А вот сибирские меньшевики встретили в штыки «Апрельские тезисы» Ленина и на собраниях социал-демократических организаций при обсуждении тезисов они выступили против ленинской установки на переход к социалистической революции и за поддержку Временного правительства.
        Особенной остроты достигла борьба большевиков с меньшевиками в июле и августе 1917 года, когда последние наряду с эсерами, по выражению Ленина, «окончательно скатились в помойную яму контрреволюционности…».

        1

        — Товарищи, решения шестого съезда партии требуют от нас усиливать работу среди трудящихся по изоляции меньшевистско-эсеровских соглашений и разоблачению контрреволюционной политики Временного правительства,  — вещал с трибуны собрания в железнодорожных мастерских заместитель председателя Верхне удинского Совета рабочих и солдатских депутатов товарищ Буйко.  — От нас требуется мобилизовать рабочих и простых сознательных горожан на борьбу за победу социалистической революции!
        — Вот, слушай, как говорить надо,  — ткнув в бок локтем Мавлюдова, зашептал ему в ухо товарищ Матвей.  — А теперь посмотри на рабочих! Видишь, как они его слушают, с горящими глазами и открытыми ртами.
        Азат кивнул, но ничего не ответил. Сидя в президиуме, за большим столом, перед толпой рабочих, он чувствовал себя неуютно.
        — Разгром корниловского мятежа,  — продолжал вдохновенно оратор,  — благоприятно способствует дальнейшему революционизированию рабочих и крестьян! И мы всячески помогаем усиливать ваше стремление верхнеудинских большевиков к созданию самостоятельной организации, способной решительно и последовательно отстаивать и защищать интересы рабочего класса и всех трудящихся. Этого же требует Центральный Комитет РСДРП(б), разъясняя огромный вред объединения с меньшевиками. Член ЦК Яков Свердлов и секретарь ЦК товарищ Стасов настаивают на немедленном разрыве с меньшевиками!
        — Я тебе говорил, что царя сбросят, а ты мне не верил,  — снова зашептал в ухо Мавлюдова Матвей.  — Так вот, скоро и Временному правительству крышка. Сам видишь, что непрерывная и острая борьба, которая всё это время шла между большевиками и меньшевиками в рамках объединённой организации, заканчивается размежеванием и расколом. Так-то, товарищ Рахим!
        — Товарищи!  — продолжал оратор, обращаясь к рабочим.  — На организационном собрании верхнеудинских большевиков, как вы уже, наверное, знаете, был избран городской Комитет. Так вот, на собрании было отмечено, что шестимесячное пребывание в одной организации с меньшевиками закончилось, верхнеудинские большевики перестают быть оторванными от РСДРП(б) и «вступают в общую международную пролетарскую семью»!
        По залу прокатились бурные аплодисменты. Рабочие встали, чтобы стоя, громко хлопая в ладоши, приветствовать удачную речь оратора.
        Азат Мавлюдов готовился к собранию. Он с волнением обдумывал свою предстоящую речь и даже набросал её на лист бумаги. Но совершенно непредвиденное обстоятельство перевернуло всё вверх дном: желание выступать перед рабочими исчезло, а мысли в голове спутались.
        За день до посещения мастерских Азат мимоходом, на улице, увидел… Взгляд его остановился на девушке, в которой он узнал Мадину!
        — О Аллах, быть того не может!  — прошептал он потрясённо.  — Мадина живая на улице Верхнеудинска?
        Мавлюдов остановился и замер, весь красный, с капельками пота на лице. Сопровождавший его товарищ Матвей улыбнулся:
        — Что, понравилась краля, товарищ Рахим?
        — Д-да, п-понравилась, а к-кто о-она?  — задыхаясь от возбуждения, выдавил из себя Азат.
        — Понятия не имею,  — пожал плечами Матвей.
        До самого вечера Азат не мог успокоиться. Словно плетью подстёгивало жгучее желание разузнать, кто та девушка, которую он увидел. Мысли о ней перечеркнули всё, чем он жил последнее время.
        — …Да-а-а, товарищ Ленин прав,  — вздрогнул Мавлюдов, услышав голос товарища Матвея, понял, что они возвращаются с собрания домой.  — В стране обостряются экономическая разруха и продовольственный кризис,  — продолжал Матвей, не глядя на него.  — И революционное движение тоже усиливается. Единственным спасением от национальной катастрофы является социалистическая революция и только.
        — Не понял, о чём ты?  — спросил Азат.
        — Да всё о том же,  — проговорил Матвей задумчиво.  — В стране полным ходом идёт размежевание сил. Контрреволюционеры объединяются, кадеты, эсеро-меньшевики и прочая нечисть. А Временное правительство… Оно пошло на тайный сговор с иностранными империалистами! Немцам Петроград сдать собрались, слыханное ли дело?
        — С чего ты взял?  — приходя в себя, поинтересовался Азат.  — Я впервые слышу от тебя эту новость.
        — Ты? Впервые?  — остановился и повернулся к нему Матвей.  — Спать меньше надо, муха сонная. И вообще, я не узнаю тебя в последнее время, товарищ Рахим. Что с тобой?
        — Со мной? Со мной ничего,  — пожал плечами Азат.  — Точнее, с головой у меня что-то происходит.
        — Это ты о чём?  — удивился Матвей.  — Переживаешь, что выступить не пришлось? Ну, ничего, ты ещё своё наверстаешь.
        — Да нет, не о том я,  — замотал головой Азат.  — Я вчера среди бела дня мёртвую девушку на улице видел.
        — Вот это да!  — оторопел Матвей.  — Ты случайно не про ту красотку, которую мы вместе видели?
        — Да, про неё,  — кивнул Азат, бледнея.  — Её зовут Мадина, и на моих глазах она была застрелена своим дядей — Сибагатом Халиловым.
        — Ух ты?!  — ухмыльнулся Матвей.  — Прям насмерть?
        — А как же ещё,  — ответил Азат, смахивая пот с лица.  — Я даже на похоронах её побывал, а уже после меня арестовали.
        — Всё, можешь не продолжать, ты мне в камере об этом все уши прожужжал,  — нахмурился Матвей.  — Но с чего ты взял, что видел именно Мадину? Если хочешь знать, барышня эта живёт у пристава Малова.
        — Ты что, правду говоришь?  — округлил глаза Азат.  — Но этого просто не может быть.
        — Ещё как может, товарищ Рахим,  — вдруг рассмеялся Матвей.  — А ты сам сходи к Малову и поинтересуйся!
        — Что, прямо сейчас?  — облизнув губы, прошептал Азат.
        — Нет, сейчас пойдём в штаб, нас там товарищи ждут. Ну а завтра можешь сходить, если хочешь. Я могу тебя проводить, чтобы безопаснее было. Вдруг Малову не понравится твоё любопытство, а кулаки у него ого-го, сам видел.
        — Я тоже видел его кулаки,  — погрустнел Азат.  — Но меня это не остановит. Я хочу поглядеть на девушку и поговорить с ней, если она не откажет…
        Историческая справка

        На находившуюся в Забайкалье Нерчинскую каторгу ссылалась почти вся преступная Россия.
        Ссыльный элемент по прибытии с каторги, не имевший возможности устроиться на работу и найти приличный заработок, стремился попасть в город — главный торговый и промышленный центр края. Ещё Верхнеудинск привлекал правонарушителей тем, что через него проходила Восточно-Сибирская магистраль. Совершив преступление, было легче скрыться от властей по железной дороге.
        В конце XIX — начале XX в. город был буквально наводнён преступным элементом. Повсеместно совершались преступления: грабежи, разбойные нападения, мошенничества и прочее.
        После Февральской революции в 1917 году в России были упразднены царские органы власти. При Временном правительстве исполнительным органом являлся Комитет общественной безопасности. Была создана милиция, штат которой был разработан, и она начала свою деятельность 15 июня 1917 года. Устав и инструкции милиции достались ей от полиции без особых изменений…

* * *

        — Ну что, ты впустишь меня в дом или через порог будем друг друга разглядывать?
        — Проходи, раз пришёл,  — сказал Кузьма, закрывая дверь.  — Признаюсь честно, я не ожидал сегодня тебя увидеть.
        — А меня никто к себе не приглашает,  — усмехнулся Митрофан.  — Я сам прихожу. Но если я не вовремя…
        — Оставайся, я не гоню,  — пожал плечами Кузьма.  — Отец в больнице лежит, а мать у его постели дежурит.
        — А Алсу? Девка съехала от тебя со своим дядюшкой? Что-то я их не вижу.
        Малов указал гостю на стул у стола, а сам уселся напротив.
        — Они с дядей Мансуром всё ещё занимаются наследством,  — сказал он.  — Чуть ли не каждый день отыскивается какая-нибудь вещица, о которой знать никто не знал, а теперь…
        — Вот видишь, как всё хорошо складывается,  — усмехнулся Митрофан.  — Нашему разговору никто не помешает.
        — Выходит, ты ко мне не просто зашёл от нечего делать, а с важным разговором?  — вскинул брови Кузьма.
        — А почему бы не поговорить хорошим людям с глазу на глаз?  — полюбопытствовал Митрофан.
        — Это ты-то считаешь себя хорошим?  — хмыкнул Кузьма.
        — А почему бы и нет? Ты же не дал мне пасть мордой в грязь, нарушив присягу? И деньги вернул «государству». Теперь с твоей помощью я чист и честен, и нищий как был, так и остался.
        — И как понимать твои слова?  — покосился Кузьма на гостя.  — Ты меня упрекаешь или подначиваешь?
        — Ни то и ни другое,  — пожал плечами Митрофан.  — Я пришёл по делу и очень хочу, чтобы мы поняли друг друга.
        — Я уже тебя понял,  — сказал Кузьма озабоченно.  — Ты пришёл втянуть меня в очередную авантюру, так ведь?
        Бурматов изобразил на лице обиду и «горько» усмехнулся.
        — Ну, теперь-то что тебя удерживает, господин Малов? Всё летит к чертям, а ты этого не видишь. Большевики наглеют с каждым днём, а все кругом заигрывают с ними. Я целых полгода отлавливал их, а теперь всех выпустили.
        — Как это?  — нахмурился Кузьма.  — Для них что, закон уже не писан?
        — Наверное, он ни для кого сейчас не писан,  — развёл руками Митрофан.  — Иду вчера по улице, а большевики митингуют и песни горланят про вихри враждебные, веющие над ними. А когда я увидел Мавлюдова, разгуливающего в компании жида Матвея Бермана, то чуть глаза на лоб не вылезли. На них розыск объявлен за побег из тюрьмы и убийство сокамерника, а они расхаживают, ничего не боятся.
        — Да, неправильно это,  — согласился с ним Кузьма.  — Но даже это не даёт нам права отступать от буквы закона и данной государству присяги!
        — Ну вот, опять двадцать пять!  — хлопнул себя по коленям Митрофан.  — О какой присяге ты мне всё талдычишь? Ты царю присягал, а его нет уже на троне. А государство? Оглянись, где ты его видишь, Кузьма Прохорович?
        — Царя нет, согласен, но Россия осталась,  — упрямо гнул свою линию Малов.  — А её предавать мы не имеем права!
        — Скажи мне, господин Малов, ты деревянный или таким прикидываешься?  — наседал Бурматов.  — Да нет больше государства Российского! Нет его, не-туш-ки! Царя скинули, власть перешла к Временному правительству. А чем оно занимается? С большевиками собачится, вот чем! Им бы зажать и раздавить большевистскую гидру, а они всё миндальничают и сюсюкаются с ними! Но это до поры до времени! Большевики вон на каждом углу к новой революции народ призывают. Ещё чуток, и свернут башку Временному правительству!
        — Хорошо, согласен с тобою целиком и полностью,  — глянул исподлобья на Бурматова Кузьма.  — Ну а от меня ты чего хочешь? Сам знаешь, что все деньги Халилова я передал своему начальнику Хвостову. Так что я ничем не богаче тебя, как видишь.
        — Да что теперь деньги значат, Кузьма?  — рассмеялся Митрофан.  — Бумага с картинками, фантики… Керенский вон свои «керенки» печатает, а большевики, когда к власти придут, свои штамповать начнут!
        — Мне всё равно, какими дензнаками зарплату платить будут,  — вздохнул Кузьма.  — Хоть юанями китайскими или монгольскими тугриками. Лишь бы…
        — Ты извини меня, господин Малов, но ты…  — Бурматов поднёс указательный палец к виску и покрутил его вперёд-назад.  — О какой зарплате ты говоришь? Ты что, запамятовал, что всех нас со службы взашей выперли? Полицию на милицию заменили, а нас, в лучшем случае, в тюрягу посадят. И пристрелить могут, чтобы не кормить. Большевики злы на таких, как мы с тобой, службистов, Кузьма Прохорович. Как только дело коснётся выяснения отношений, они прямо с нас и начнут!
        — Хорошо,  — поморщился Кузьма.  — Говори, кого ограбить собираешься. Ведь ты мне это явился предложить.
        — Мы с тобой дожмём Халилова и уйдём с его капиталом за кордон! А там начнём новую жизнь в тишине и покое. Предлагаю уехать куда-нибудь в Южную Америку! Там для богатых людей все условия для благополучия и процветания!  — улыбаясь, закончил Митрофан.
        — Ну и далеко же ты собрался, господин Бурматов!  — перестав сердиться, рассмеялся Кузьма.  — Если там рай для богачей, но ты не один из них. А что касается Халилова, так о нём уже давно ничего не слышно.
        — Старик всё ещё здесь, в Верхнеудинске, прячется,  — сделался серьёзным Митрофан.  — Он никому не доверяет и боится сокровища свои в одиночку вывозить. Нынче время хреновое, а он умён и отлично это понимает.
        — Лыко да мочало, начинай сначала,  — сказал Кузьма, проведя по лицу ладонями.  — Опять ты за своё, господин Бурматов? Ты что, память потерял или пропил с досады? Я слышал, что ты неделю с горя беспробудно пьянствовал?
        — Было такое, не спорю,  — согласился Митрофан, вздыхая.  — Жалко было денег до слёз. Однако в любом состоянии мозги мои работают исправно. Пока я глушил горькую, они работали как часы!
        — Интересно, и что же мозги твои «натикали»?  — полюбопытствовал Кузьма, недоверчиво глядя на Бурматова.  — И не подвёл ли их «часовой механизм»?
        — Старик Халилов ловко всех нас провёл!  — улыбнулся Бурматов.  — Тайник, который нашли разбойники, был сооружён для дураков!
        — Для каких?  — заинтересовался Кузьма.
        — Для таких, как мы с тобой,  — охотно пояснил Митрофан.  — Когда я увидел деньги, потерял разум. С налётчиками случилось то же самое. Старик рассчитал верно и не пожадничал, чтобы сбить нас с толку. Видимо, у него золота и бриллиантов осталось так много, что он легко пожертвовал той суммой, которую сложил в мешок и спрятал в колодце.
        — Но почему он так поступил?  — изумился Кузьма.  — Ведь сумма, которую я передал Хвостову, была просто баснословной?!
        — Это для тебя баснословной, а для Халилова мизер,  — настаивал Бурматов.  — Золото и драгоценности он спрятал в очень надёжном месте, до которого так просто не добраться.
        — Значит, твой пьяный мозг разгадал его интригу?  — недоверчиво улыбнулся Кузьма.  — Может, тебе надо было подольше попьянствовать и тогда…
        — Послать бы тебя ко всем чертям, упрямый глупец, и найти другого компаньона!  — вспылил Митрофан, которого поведение Малова вывело из себя.  — Сам не пойму, чего меня тянет к тебе, балбесу твердолобому?
        — И я этого объяснить не могу,  — посмотрел на него Кузьма с любопытством.
        Бурматов встал и, собираясь уходить, сказал:
        — Постараюсь разобраться в себе, понять и объяснить такую глупую привязанность. А ты пока подумай над моим предложением. Откажешься — справлюсь и сам. А теперь прощай, Кузьма Прохорович, надо успеть уладить кое-какие делишки, пока большевики мутят народ и готовят очередную революцию.

        2

        Тайга начиналась сразу за городом — непроходимая чаща с болотистыми плоскогорьями, заросшими разносортными деревьями, холмы, озёра, моховые топи в тряских кочках. Тайга — бесконечная, девственная, дикая, пугающе тёмная, жёсткая и колючая — была повсюду…
        Маленький дом бурята Яшки Сыткоева стоял у высокого холма, на берегу таёжного озера с кристально чистой водой, среди густого смешения дубняка и лиственницы. Старый, но физически крепкий Яшка жил здесь, охотясь на лесного зверя и ловя рыбу. Многие десятки вёрст отделяли отшельника от Верхнеудинска. Людей он видел редко и ничего не слышал о революции, о переменах в стране. Лишь двух человек хорошо знал Яшка — Сибагата Халилова и казачку Аксинию Голованову. Раз в месяц женщина привозила ему одежду, хлеб, табак и порох. А вот Халилов, которого Аксиния называла «хозяин», появлялся раз в год, оставаясь на недельку поохотиться и порыбачить. В его последний приезд Яшка подобрал в тайге медвежонка и принёс домой. Тот оказался «девочкой», и «хозяин» назвал её Мадиной. Халилов кормил питомицу из бутылочки козьим молоком, мясом и с интересом наблюдал, как она ест, урча и фыркая. А потом он играл с медвежонком на травке у дома. Особенно ему нравилось мазать лицо мёдом и класть Мадину себе на грудь. Медвежонок слизывал лакомство шершавым языком, что вызывало у Халилова восторг и удовольствие.
        Уезжая, «хозяин» велел Яшке беречь медвежонка, смастерить ему надёжный вольер и хорошо кормить. С того дня прошло уже больше двух лет…
        Яшка возвращался с охоты домой. Взобравшись на холм, он подтянул за собой сани с тушей оленя, остановился лицом к ветру и, широко раздувая ноздри, втянул в себя воздух. Со стороны дома потянуло дымком. «Кто-то хозяйничает без меня в моём жилище,  — подумал старый бурят.  — Или Аксинья приехала, или кто-то чужой заглянул…» Но собаки вели себя спокойно, и это успокоило его.
        — Яш-ка!  — услышал он крик Аксиньи.  — Яш-ка, чёрт косорылый! Где тебя черти носят? В дом ступай, олух небесный!
        В ответ на её зов заревела в клетке медведица и залаяли вернувшиеся с Яшкой собаки. «Здесь я, чего глотку дерёт?  — подумал старый бурят, посмотрев на лошадь, жующую сено.  — Однако идти надо, пить-есть хочется… Аксинья, наверное, хлеба свежего привезла».
        Войдя в дом, Яшка осмотрелся: у печи на скамейке сидел чужой, незнакомый человек.
        — Чего, явился?  — спросил тот, не оборачиваясь.  — На охоту ходил или просто по тайге шлялся?
        Яшка не нашёлся с ответом и промолчал. «Хозяин» заметно изменился, осунулся и похудел.
        — А медведицу Мадину я даже не узнал. Выросла, похорошела… Ты хорошо за ней ухаживаешь, молодец.
        Его слова привели Яшку в чувство, и он сказал:
        — Я на охоту ходил, оленя добыл. Сейчас мяса поджарим. Сами поедим и Мадину покормим.
        Хозяин прикрыл печурку, медленно встал и обернулся.
        — Вот, погостить к тебе приехал,  — сказало он.  — Аксиния сказала, что ты от хворей хорошо лечишь, вот и поколдуешь надо мной.
        — Я только себя и собак лечу, других не пробовал,  — сказал Яшка, стягивая верхнюю одежду.  — Я…
        Дверь открылась. Вместе с паром холодного воздуха в дом вошла Аксинья. Встретив её неласковый взгляд, Яшка нахмурился и опустил голову.
        — «Хозяин» покуда у тебя поживёт,  — сказала Аксинья, подходя к столу и присаживаясь на табурет.  — Ты его лечить будешь и ухаживать за ним, понял?
        — Понял я, как же не понять,  — пожал плечами Яшка.  — Пусть живёт «хозяин» сколько хочет, а я лечить буду его…
        — А теперь ступай сани разгрузи,  — велела ему Аксинья.  — Потом отмойся хорошенько, пока я мяса поджарю. Жрать, наверное, хочешь, сукин сын?

* * *

        Остаток зимы, весну и лето прожил Халилов в домике старого бурята. В первые дни Яшка чувствовал себя скованно: в его тихую размеренную жизнь вторгся посторонний и непрошеный человек. Он боялся смотреть на «хозяина», от сурового взгляда которого в голове путались мысли. Разговаривал он с Халиловым редко и коротко, в словах Хозяина чувствовались пренебрежительность, натянутость и спокойствие.
        Яшка лечил «хозяина» и ухаживал за ним. А когда наступила весна, Халилов пошёл на поправку и стал выходить из дома. Часто, с утра, он брал новенький карабин и уходил в тайгу, пропадал там целый день и возвращался лишь поздно вечером.
        «Выздоравливает, крепчает «хозяин», — думал с облегчением Яшка.  — К лету совсем поправится и… Может быть, вернётся в свой город наконец?»
        И он оказался прав. Халилов к лету выздоровел совсем. Зачастившая в лес Аксинья с умилением смотрела на него преданными собачьими глазками и намного мягче стала относиться к Яшке.
        Жизнь в глухомани, в компании старого бурята, поначалу угнетала Сибагата Ибрагимовича. Домик Яшки был тесен и низок. Единственное окошечко величиной с тарелку пропускало так мало света, что в доме, даже солнечным днём, царил вечный полумрак. На ночь они располагались на жестких нарах, застеленных душистым сеном. Напившись настоек и натершись вонючими мазями, Сибагат Ибрагимович спал два-три часа. А когда возвращалась боль, он просыпался и, не зажигая лампы, смотрел в сторону вольера, в котором содержалась его Мадина. Медведицу он назвал в честь своей племянницы, которую люто ненавидел. «Медведице больше подходит это красивое имя,  — со злостью думал он.  — Гораздо больше, чем этой паскудной твари, зовущейся моей племянницей…»
        Глядя в окошко, он, при тусклом свете луны, видел смутное очертание вольера медведицы и усыпанное звёздами ночное небо. Всё вокруг было темно и безмолвно. Сибагат Ибрагимович, по обыкновению, молчал, о чём-то сосредоточенно думал и очень тихо, себе под нос шептал:
        — Ничего, быть бы живу… Доживу до лета, и прощай, Россия!..
        Иногда на Халилова накатывала блажь, и он становился разговорчивым. В такие минуты он усаживал Яшку перед собой и говорил ему всё, что приходило в голову: о жизни в городе, о себе, об Аксиньи, о политике, о своих болезнях, о лекарствах, которыми его «пичкал» бурят, о медвежонке, превратившемся в крупную медведицу, словом, обо всём. И только об одном умалчивал Сибагат Ибрагимович — о совершённом им тяжком преступлении и о том, что скрывается в тайге от правосудия.
        Много времени Сибагат Ибрагимович проводил у вольера Мадины. Тело медведицы было мощным, с высокой холкой и массивной головой с небольшими ушами и глазами. Короткий хвост, едва выделяющийся из шерсти, мощные лапы с крупными невтяжными когтями. Вспоминая её маленькой, лежащей у него на груди и слизывающей мёд с его лица, Сибагат Ибрагимович умиленно улыбался. Но когда представлял, как трехсоткилограммовая туша, «играя», уляжется на него, приходил в ужас, понимая, что от таких ласк от него и мокрого места не останется.
        Медведица встречала Халилова приветственным рёвом, становясь на задние лапы и качая головой. Шерсть на загривке становилась дыбом, от чего морда казалась растопыренной, в два раза шире, а уши прижимались к черепу.
        Пока Сибагат Ибрагимович разговаривал с ней, медведица или стояла на задних лапах, держась передними за дубовые жерди вольера, или лежала на земле, тихо и жалобно поскуливая. Мадина по-своему любила хозяина и была привязана к нему.
        Всякий раз, осматривая придирчивым взглядом «жилище» любимицы, Сибагат Ибрагимович удовлетворённо подмечал, что вольер сделан добротно и очень удобен для проживания. Большой, просторный, надёжный, из дубовых брусьев. Внутри вольер был разгорожен так же крепкой перегородкой из брусьев, в которой имелся закрывающийся на запоры проход. В половине, обращённой к дому, медведица отдыхала, греясь на солнышке. А во второй половине Яшка соорудил берлогу, в которой Мадина проводила зиму, обрастая жиром и впадая в спячку. Кормил её Яшка в этой же половине вольера.
        Содержать медведицу особых хлопот буряту не доставляло. Пока она «трапезничала» в одной половине, Яшка заходил в другую и чистил её.
        Хуже всего приходилось весной. В это время медведица линяла и вела себя беспокойно. Природа требовала своего: ей нужен был самец для любовных утех, но такого «удовольствия» Яшка позволить ей не мог. Но «женихи» к Мадине всё же приходили…
        Сибагат Ибрагимович проснулся рано утром от крика Яшки и злобного рёва чужого медведя. Набросив на плечи тулуп, он схватил карабин и выбежал из дома. Картина, которая предстала перед его глазами, повергла Сибагата Ибрагимовича в ужас. Огромный бурый медведь стоял на задних лапах у вольера и готовился напасть на Яшку. Зверь вёл себя крайне агрессивно. Он делал беспорядочные, короткие выпады и прыжки на одном месте, сопровождая их сухим кашляющим рыком. Затем корпус зверя резко продвигался вперёд, замирал, а передними лапами он быстро и угрожающе колотил по земле. Потом он вдруг начинал прыгать на одном месте, становясь на задние лапы и рыча.
        Мадина в вольере тоже вела себя беспокойно — рычала, скулила и цеплялась когтями за жерди. Внешне спокойный Яшка внимательно следил за каждым движением зверя, держа карабин наготове.
        Поднимаясь на дыбы, медведь снова и снова опускался на четыре лапы, словно не решаясь атаковать врага. Затем, весь сжавшись в комок, он кинулся на Яшку. Старый бурят был готов к его атаке. Он вскинул карабин на уровне лица и, не целясь, нажал на курок. Пуля пробила грудь медведя, но не убила его. Перекувыркнушись через голову, зверь снова попытался встать на задние лапы, но… Второй выстрел Яшки размозжил ему голову. Издав душераздирающий рёв, медведь издох, вытянувшись на земле.
        Осторожно приблизившись к нему, Яшка потрогал тушу стволом карабина и, убедившись, что зверь мёртв, укоризненно покачал головой.
        — Хорош парень,  — сказал он, сокрушённо вздыхая.  — Зачем к нам приходил? Жил бы и жил себе.
        Вечером приехала Аксинья. Халилов встретил её перед жарко натопленной печью на скамейке. Рядом с ним на полу стояла бутылка водки и пустой стакан.
        — Аксинья!  — завопил он и поднялся со скамейки.  — Как я рад видеть твою гнусную, но человеческую морду!
        — Хозяин, что с тобой?  — всплеснула руками женщина.  — Да ведь вам нельзя зелье пить, Сибагат Ибрагимович?!
        — А что, считаешь, Яшка меня лучшей гадостью потчует?  — пьяно рассмеялся Халилов.  — А лекарь он неплохой. И герой хороший! Он сегодня такого медведяку завалил, что я, увидев его, чуть в штаны не наложил, право дело…
        — Всё-всё, спать ложись, хозяин,  — Аксинья взяла Халилова за руку и подвела к нарам.  — Поспи, отдохни, и легче станет, Сибагат Ибрагимович.
        Лицо женщины побледнело, а глаза лихорадочно вспыхнули. Она усадила Халилова на нары и отошла.
        — Всё, дождусь лета и в Монголию ходу дам!  — ухмыльнулся Сибагат Ибрагимович.  — Здесь, в России, мне больше ничего не светит. Жизнь говно, а пожить ещё охота!
        — Хозяин, подреми, утром обо всём поговорим,  — сказала Аксинья.  — Вот лето придёт, и тогда…
        — Заткнись, курва страшная,  — зыркнул злобно Халилов.  — Я сегодня такое видел, э-э-эх!
        Он допил водку из бутылки, понюхал рукав и, как заправский пьянчуга, выпучив глаза, крякнул и уставился пустым взглядом на женщину. Через полчаса Сибагат Ибрагимович лежал на нарах и храпел. Иногда он выкрикивал непонятные слова и звал отсутствовавшего Яшку. Наблюдавшая за ним Аксинья качала головой и сокрушенно вздыхала…

        3

        Иосиф Бигельман стоял у дверей кабака, не зная, что делать. Он был голоден и мечтал поесть, но сегодня удача ни разу не улыбнулась ему. Попрошайничать с протянутой рукой он не мог — не позволяло достоинство, и, как назло, не попадалось ни одного знакомого, кто мог бы из жалости пригласить его в кабак и накормить.
        Пока юноша стоял в раздумье, наступил вечер. Иосиф вздохнул и собрался идти домой, чтобы лечь спать на голодный желудок, как вдруг…
        — Иди сюда,  — услышал он окрик и обернулся.
        — Это вы мне?  — спросил Иосиф дрогнувшим голосом.
        — Есть хочешь, жидёнок?  — поинтересовался незнакомец, подойдя ближе.
        Не зная, что ответить, Иосиф пожал плечами.
        — Сам в красивом доме живёшь, а жрать нечего,  — усмехнулся незнакомец, доставая портмоне.  — Я дам тебе денег, но придётся поработать.
        — А что я должен делать?  — удивился юноша.
        — Для начала закажешь себе ужин,  — покачал головой незнакомец,  — а потом выяснишь, в кабаке ли сейчас управляющий. Ты ведь здесь часто околачиваешься.
        — В последнее время Назара не видно,  — ответил юноша.  — Вместо него заправляет здоровенная рябая баба по имени Аксинья. Её все официанты боятся и уважают.
        — Признаюсь, новость для меня сногсшибательная,  — проговорил озадаченно незнакомец.  — Давно я в кабак не заглядывал, а там, оказывается, значительные перемены…
        Он задумался и замолчал. Иосиф в течение нескольких минут наблюдал за ним, а затем вежливо поинтересовался:
        — Так что, у меня есть надежда, что вы меня покормите ужином?
        — Имей терпение, юноша,  — ответил незнакомец.  — Получается, что кормить тебя не за что, а просто так раздавать деньги я не собираюсь.
        У Иосифа вытянулось лицо, желудок сводило от голода.
        — А может, я всё же сгожусь?  — спросил он с надеждой в голосе.  — Вот вы про Макара интересовались, так ведь?
        — Ну, интересовался,  — посмотрел на него выжидательно незнакомец.  — Ты мне собираешься что-то сказать про него?
        — Он, а с ним ещё четверо человек в кабаке проживают,  — оглядевшись по сторонам, сказал шёпотом юноша.  — Они в подсобке прячутся, где продукты хранятся.
        — А как ты прознал про это?  — насторожился незнакомец.
        — Я видел их,  — прошептал Иосиф.  — Они днём вообще из подсобки не выходят, а в туалет, по нужде, только ночами…
        — А Аксинья про это знает?  — поинтересовался незнакомец. Юноша неопределённо пожал плечами:
        — Понятия не имею. Лично я их вместе не видел, но могу проверить.
        Взяв деньги, юноша вошёл в кабак и заказал себе ужин. Через чёрный вход Иосиф вышел во двор и замер около подсобки.
        — Ты чего здесь вынюхиваешь, негодник?  — раздался сзади грубый женский голос.  — Украсть чего захотел, проходимец?
        — Нет, не вор я,  — прошептал, трясясь от страха, Иосиф.  — Я просто в туалет захотел, вышел и… И мне показалось, что за этой дверью что-то шевелится.
        — Не может быть!  — усмехнулась женщина и потрогала замок.  — А ну айда за мной, негодник, мы сейчас поговорим с тобой в другом месте. Только попробуй солгать мне, паршивец, сразу откручу тебе уши.
        Юноша стушевался. Он понял, что влип, и если не расскажет всё честно, то…
        — В той подсобке прячутся какие-то люди,  — сказал он.  — Их много, четверо или пятеро… Может быть, сегодня их нет, но я раньше их там видел…
        Иосиф и сам понимал, что слова его звучат бессвязно и неправдоподобно. Он бы и сам им не поверил, оказавшись на месте женщины, но…
        — Может быть, управляющий, который до вас в кабаке верховодил, их там прятал?  — продолжил он, вздыхая.  — И кто они, я точно сказать не берусь, не знаю…
        — Ничего подобного и слыхом не слыхивала,  — сказала Аксинья уже мягче.  — Но откуда ты про них знаешь? Кому ещё известно про них?
        Юноша хотел рассказать ей про незнакомца, подозвавшего его на улице, но передумал.
        — Нет, про них никто, кроме меня, не знает,  — ответил он.  — Да и я не совсем уверен, что там кто-то есть, просто я раньше их видел.
        — Ну ладно, хорошо,  — вдруг улыбнулась женщина.  — Ты пока здесь посиди, а я скоро приду. Ты есть хочешь?
        — Д-да, хочу,  — признался Иосиф.  — Я сначала ужин заказал, только потом из кабака вышел.
        — Ничего, я сейчас твой заказ сюда принесу,  — ободряюще кивнула женщина и ушла.
        «Наверное, она всё же не поверила мне,  — подумал Иосиф с отчаянием.  — Теперь полицию или тех самых бандитов приведёт ко мне?..»

* * *

        — И что нам теперь делать?  — спросил Сиплый, глядя на Макара.  — Уже не один месяц безвылазно торчим в этом грёбаном кабаке, от людей прячемся, а главное…
        — Заткнись и помолчи,  — рыкнул раздражённо главарь.  — Скажи спасибо, что здесь отсиживаемся, а не в тюрьме суда ждём.
        — От этого нам не легче,  — пробубнил разбойник по кличке Мякиш.  — Если денежки Сибагата от нас ушли, то надо делом заняться.
        — Делом? Каким?  — с любопытством взглянул на него Макар.  — На работу устроиться предлагаешь?
        — Я предлагаю возобновить наше ремесло,  — «уточнил» Мякиш.  — Иначе я не умею работать и не охоч утруждать себя.
        — И как ты собираешься всё возобновить?  — полюбопытствовал Макар со злой усмешкой.  — Опять по лесам купцов громить? Хорошее ремесло, не спорю, но уже не доходное оно. Сейчас товары всё больше на поездах возить стали, под охраной надёжной. По лесам только контрабандисты товары возят, но к ним с нашим малым «поголовьем» не подберёшься!
        — Давай людей побольше наберём?  — предложил Сиплый.  — Контрабандисты ходовые товары возят, вот мы их…
        — Рот закрой, тошно слушать,  — отмахнулся от него, брезгливо морщась, Макар.  — Чтобы дела такие серьёзные проворачивать, надо точки сбыта иметь и наводчиков хороших. Тайга большая, и так просто контрабандистов в ней не найти. Они своими тропами ходят с проводниками надёжными.
        — А мы и точки сбыта утеряли и наводчика вот-вот потеряем,  — согласился с ним разбойник по кличке Сурок.  — Сибагат где-то прячется от суда и каторги, а холуй его Назар жив пока ещё, но скоро мы ему открутим головёнку.
        — И какого хрена мы его уже полгода при себе держим?  — прохрипел недовольно Сиплый.  — Пристукнуть пора эту падлу и делу конец.
        — Я что, против?  — огрызнулся Макар хмуро.  — Аксинья и слышать об этом не хочет, а с этой рябой курвой приходится считаться.
        — Да-а-а, ей перечить нельзя,  — вздохнул, соглашаясь, Мякиш.  — Если бы она всё это время нас у себя не прятала и не кормила…
        — А что, как Сибагата упрятали, так она с нами и нянчится,  — поддержал его Сурок.  — Она как мать нам всем, братцы, и мы чтить её обязаны.
        Разбойники помолчали. Сиплый разлил по стаканам водку, и они молча выпили.
        — Должны, да не обязаны,  — закусив хрустящим солёным огурчиком, возразил Макар.  — Аксинья тоже с Халиловым крепко связана была, племянницу его воспитывала. Она всё время ему в рот так и заглядывала.
        — Что было, то было,  — согласился с ним Сурок.  — Однако как «хозяин» подсел на нары, она вместе с нами на бобах осталась. И не отмахнулась от нас, так ведь? Если бы не взяла к себе на постой, то где бы всё это время, в лесу куковали?
        — А я вот думаю, что неспроста она нас пригрела,  — сказал Макар, закуривая.  — Может, виды какие на нас имеет?
        — Всё может быть,  — согласился с ним Мякиш.  — Однако она нас и после налёта на дом Сибагата не бросила. Кормит, поит, как и прежде, и денег ни за что не спрашивает.
        — Ещё бы, есть за что,  — ухмыльнулся Сиплый.  — Мы Назарку от кабака «отлучили» и ей заведение передали. Вот она нас и чествует за это из благодарности.
        — А мне кажется, что шпионит она за нами и так, незримо, в узде нас держит,  — предположил Макар.  — Сибагат как сквозь землю провалился… Сердцем чую, что она знает, где он!
        — Да бросьте вы, братцы,  — нахмурился Сурок, берясь за бутылку.  — Сибагат давно уже из города пятки смазал. У него для этого времени навалом было.
        Разбойники выпили, закусили, но продолжить разговор не успели. В комнату для «особых гостей» вошла Аксинья и уселась на свободный стул.
        — Ну что, все мои косточки перемыли, сукины дети?  — обведя всех строгим взглядом, спросила она.  — Сыскари по ваши души добрались, идиоты хреновы!
        Разбойники встревоженно переглянулись.
        — Не темни, говори, что стряслось?  — спросил за всех Сиплый.  — Мы вроде как тихо сидим здесь всю весну и всё лето, не бедокурим?
        — Выследили вас,  — ответила Аксинья.  — Вы, как мне рассказывали, того сыскаря в доме Сибагата Ибрагимовича живым оставили?
        — Не мы его, а он нас, слава богу,  — пробубнил Мякиш.  — Он как налетел на нас с огромным приставом, мы и вякнуть не успели.
        — И нас положили, и деньги все заграбастали,  — угрюмо продолжил Сиплый.  — До сей поры понять не могу, как тот громила в доме оказался…
        — Покуда мы деньги из колодца доставали, пристав через сад прошёл и через окно влез в дом,  — сказал Сурок.  — Это коню понятно.
        — Значит, сами во всём виноваты,  — нахмурилась Аксинья.  — Сейчас были бы где-нибудь далеко отсюдова, а вы… И человека потеряли и…
        — Иваху Назар, падла, завалил, а не сыскарь и пристав,  — хмуро заметил Макар.  — Вообще всё непонятно было. Сыскарь один за нами следил, а затем пристав на головы наши свалился. Я долго над этим башку ломал и кое-чего понял.
        — И чего ты понял?  — перевели на него хмурые взгляды разбойники.
        — Сыскарь и пристав не по наши души приходили,  — ответил Макар уверенно.  — Их тоже интересовали денежки Халилова. Они дождались, когда мы их отыщем, и… Дальше вы и без меня всё знаете. Положили нас они, а деньги забрали. Вот потому мы сейчас и не в тюряге сидим, а здесь прячемся.
        — Всё, уходить вам пора, сыскари на убежище ваше вышли,  — напомнила Аксинья.
        — Понятно, вытурить нас хочешь,  — ухмыльнулся Сиплый.  — Столько сидели и ничего. А теперь? Мы осточертели тебе, Аксинья?
        — В избу мою в Казачью слободу ночью переберётесь,  — ответила женщина.  — А теперь, тихонечко, все за мной ступайте.
        — За тобой? Сейчас? Но куда?  — переглянулись разбойники.
        — Сами увидите куда, ослы безмозглые! Познакомить вас кое с кем собираюсь. Боюсь, эта встреча вас «позабавит», а может, и огорчит, поглядите сами…

* * *

        Сердце Иосифа остановилось, когда он услышал звуки шагов за дверью. Он, конечно, понял, что Аксинья заодно с бандитами и сейчас они все будут здесь.
        — И это тот самый «сыщик», о котором ты нам говорила?  — сказал недоверчиво один из них, разглядывая посеревшее от ужаса лицо юноши.  — Да это же морда жидовская, которая уже не первую неделю у кабака околачивается.
        — А для чего, ты не знаешь?  — пробубнила женщина.
        — Да все знают для чего,  — ответил другой бандит,  — чтобы накормил кто-нибудь. Его папаша, ювелир, разорился и повесился, а своего говнюка на произвол судьбы бросил. Вот он живёт в большом родительском доме, а жрать выпрашивать сюда ходит.
        — Я тоже его не раз видела,  — сквозь зубы процедила злобно Аксинья,  — и внимания не обращала. А вот давеча застала его у двери подсобки, когда он прислонился ухом к двери и что-то услышать пытался. Ты бы спросил у него, Макарушка, чего этот выродок жидовский услышать хотел?
        — Сейчас он нам всё правдиво расскажет,  — угрожающе проговорил Макар.  — Так чего ты там выслушивал, гадёныш?
        — Я з-знать х-хотел, т-там в-вы или…  — с трудом выдавил из себя Иосиф.  — Я…
        — Та-а-ак,  — протянул Макар,  — а кто тебя надоумил на это?
        «Я не должен говорить про незнакомца на улице,  — подумал юноша.  — Если я не выдержу и сознаюсь, они примут меня за полицейскую ищейку и…»
        Размахнувшись, разбойник отвесил ему крепкую затрещину, от которой у юноши слёзы брызнули из глаз и зазвенело в левом ухе.
        — Это чтобы ты понял, что с тобой не шутят,  — пояснил Макар.  — Выкладывай поскорей, о чём спрашивают, или мы с тебя шкуру спустим.
        — Отвечай, кто послал тебя?  — строго спросил Сиплый.
        — Никто не посылал,  — дрожа от ужаса, ответил Иосиф.  — Я нужду малую справлять на улицу вышел, вот и…
        — И давно ты нас здесь пасёшь?  — подавшись вперёд, взял его за плечи и затряс как куклу Макар.  — Ты чего здесь вынюхиваешь, паскуда еврейская?
        — Я… я…  — юноша облизал пересохшие губы,  — я не знаю, кто вы. Я… я… я видел раньше, что вы в подсобке прячетесь, и хотел посмотреть, там вы или…
        — Ты говорил кому-нибудь о нас, отвечай?  — наседал Макар.
        — Нет, никому,  — пролепетал несчастный юноша.
        — Не скажешь правду — пришибём!  — пригрозил Сиплый.
        — Этого щенка придушить придётся,  — произнёс задумчиво Макар.  — Теперь он представляет для нас большую опасность.
        — Не надо, не надо,  — всполошился юноша, для которого слова разбойника прозвучали как приговор.  — Я никогда и никому не скажу, что вас видел!
        — Так я тебе и поверил, жидёнок,  — усмехнулся Макар.  — Ты слишком много знаешь, и это твоя беда.
        — Если вы меня убьёте, то пострадаете и сами,  — неожиданно смело заявил Иосиф.  — Тот, кто меня послал, знает о вас.
        — Что-о-о?  — переглянулись разбойники.
        — Выходит, тебя всё-таки кто-то послал?  — спросил Макар, бледнея.
        — И кто он, говори?  — прошептала зловеще Аксиния.
        В этот момент дверь распахнулась, и в проёме возник человек с револьвером в руке.
        — Его послал я,  — удовлетворил он всеобщее любопытство.  — Если кто-то дёрнется, вышибу мозги! А ты, юноша, вставай со стула и выходи, пока я держу этих оглоедов на мушке.

        4

        Совещание в кабинете начальника судебных приставов города Верхнеудинска продолжалось с полудня до шести вечера. Когда Дмитрий Степанович Хвостов объявил об его окончании, все шумно встали, заговорили, задвигались и стали выходить в коридор.
        Кузьма Малов вышел в коридор вместе со всеми. К нему подошёл сослуживец Алексей Комов:
        — Я так и не понял, чего нас всех собирали.
        — Внимательнее слушать надо было, тогда бы и понял всё,  — зло огрызнулся Кузьма.  — На чистом русском языке было сказано, что все наши действия временно приостанавливаются в связи с… Я сам не понял в связи с чем. Февральскую революцию и отречение царя пережили, а теперь…
        — А теперь неизвестно чего ждать,  — согласился с ним Комов.  — Большевики с меньшевиками чего-то делят, а мы…
        — А мы должны сидеть по домам и выжидать чего-то,  — ухмыльнулся с горечью Кузьма.  — По крайней мере сегодня на совещании Дмитрий Степанович так и сказал, слово в слово.
        Комов промолчал и растерянно посмотрел на Малова. Лицо его побледнело.
        — А ты как считаешь, насколько всё серьёзно, Кузьма Прохорович?
        Проходивший мимо сослуживец остановился и, едко улыбнувшись, сказал:
        — И как вам всё это нравится, господа? Временное правительство всех нас в отставку выгоняет. Что нам остаётся делать?
        — А нам остаётся слушаться приказов и подчиняться им,  — хмуро глянув на него, ответил Кузьма.  — Мы все давали присягу и должны следовать ей до конца.
        Явно сбитый с толку таким категоричным ответом, «коллега» пожал плечами и пошагал дальше. Неожиданно приоткрылась дверь кабинета Хвостова. Дмитрий Степанович выглянул в коридор, отыскал взглядом Малова и взмахом руки пригласил его вернуться в кабинет.
        Переступив порог, Кузьма увидел незнакомого человека и нахмурился.
        — Проходи, садись, Кузьма Прохорович,  — сказал Дмитрий Степанович.  — Это начальник Верхнеудинской городской милиции Василий Николаевич Жердев. Он очень хочет поговорить с тобой, не возражаешь?
        — У меня к вам несколько вопросов, Кузьма,  — сразу же перешёл к делу Жердев.  — Готовы ли вы ответить на них?
        В знак согласия Малов с недоумением пожал плечами.
        — Меня интересует всё, что вам известно о бывшем сыщике Бурматове. Вы ведь состоите в дружеских отношениях с Митрофаном, не так ли?
        — Мы просто хорошие знакомые,  — не задумываясь, ответил Кузьма.
        Жердев занервничал и перешёл на «ты».
        — А ты до конца со мной откровенен?
        Кузьма пожал плечами и для «убедительности» развёл руками.
        — Делайте выводы сами,  — сказал он.  — Митрофан служил в другом ведомстве, и наши пути редко пересекались.
        — В городе вдруг объявилась дерзкая банда налётчиков,  — пропустив его слова мимо ушей, продолжил Жердев.  — Но, что удивительнее всего, ею руководит Митрофан Бурматов!
        — Кто-о-о?  — чуть ли не в голос воскликнули Малов и Хвостов.
        — Да-да, господа, вы не ослышались,  — ухмыльнулся Жердев.  — Банда действует решительно и нагло, совершает ограбления среди бела дня,  — продолжил начальник милиции.  — Объектами их пристального внимания являются богатые горожане, большей частью ювелиры и купцы.
        — А почему вы решили, что бандой руководит именно Бурматов?  — недоумевал Кузьма.
        — Пострадавшие описывают внешность главаря одинаково. Странно, но Бурматов при налётах даже лица не прячет, сукин сын!
        — Всё это крайне непонятно, господа,  — подал голос всё это время молчавший Хвостов.  — А не кажется ли вам, что Митрофана кто-то подставляет?
        — В ваших словах, конечно же, есть доля истины, господин Хвостов,  — сказал задумчиво Жердев.  — Но, сопоставив факты, я всё же склоняюсь к мнению, что руководит бандой именно Митрофан. Лишившись работы, он вполне мог заняться преступным ремеслом.
        — А какие факты вы сопоставили, господин Жердев?  — поинтересовался Кузьма.  — Почему Бурматов, а никто иной, под вашим подозрением? В Верхнеудинске преступников всех мастей сколько угодно.
        — Преступник преступнику рознь,  — вздохнул Василий Николаевич.  — Повторю, что горожане описывают именно гнусную рожу Митрофана!
        — Ну хорошо,  — вздохнул Кузьма.  — Раз вы пригласили меня на этот разговор и открыли свои мысли, значит, чего-то от меня хотите?
        — Да, я уповаю на твою порядочность, господин Малов,  — не стал темнить Жердев.  — Я подготовил Бурматову ловушку и очень прошу тебя поучаствовать в этом мероприятии.
        — Вы хотите, чтобы я…  — Кузьма растерянно посмотрел на Дмитрия Степановича,  — вы хотите, чтобы я…
        — Я скажу, чего я хочу, господин Малов,  — ответил Жердев.  — Дмитрий Степанович, вы даёте добро, так ведь?
        Хвостов ничего не ответил, лишь закрыл глаза и утвердительно кивнул.

* * *

        Да, ему пришлось согласиться. Предложение начальника вновь созданной службы он посчитал серьёзным и ответственным делом, способным встряхнуть его от спячки и вернуть к той деятельной жизни, которую он посвятил выполнению своего служебного долга. С этой минуты Кузьма больше ничему не удивлялся, ибо случилось то, что должно было случиться как проявление справедливости. Двойная жизнь Митрофана Бурматова подтверждалась словами Жердева. И Кузьма был с ним согласен. Заигрался Митрофан, заигрался…
        Кузьма быстро шагал по улице, глаза его горели. События, происходившие в последнее время, давали достаточно пищи для размышлений. Кузьма подумал о Бурматове и попытался представить, как может человек жить двойной жизнью. «А я?  — спросил он себя.  — Я двуличен или нет?»
        Однажды в разговоре Маргарита призналась, что, несмотря на их близость, она всегда испытывала рядом с ним робость и страх. К тому же девушка дала ему понять, что он неверно выбрал профессию. «А чем тебе не нравится моя служба?  — спросил тогда Кузьма.  — То, что она требует быть жёстким с людьми, которые противопоставили себя закону? Да, мне часто по долгу службы приходится действовать решительно, а иногда… Если того требует ситуация, то и перегибать палку!..»
        В ту памятную ночь ему не удалось скрыть от Маргариты своего мрачного настроения. «Я люблю свою службу,  — рассказывал Кузьма.  — Да, я прослужил судебным приставом немного времени, но иногда мне кажется, что я на занимаемой должности состою уже много лет. Когда-то я был всего лишь жалким конторщиком, а потом…»
        Походив по городским улицам, Кузьма почувствовал себя растерянным и усталым: от тяжёлых раздумий разболелась голова. Домой он вернулся поздно и сразу лёг спать, но сон так и не шёл. Кузьма даже выпил водки, но образ Маргариты всё равно стоял перед глазами.
        После трагической смерти Мадины эта странная девушка стала для него очень близким человеком. Рядом с нею он забывал обо всём. Но почему она вдруг бросила его и уехала в Иркутск? Почему и словом не обмолвилась, что ждёт от него ребёнка?
        Ворочаясь без сна, он был сердит и зол на Маргариту за то, что она, ничего не объяснив, поступила с ним так подло. Кузьма не заметил, как в волнении вскочил с кровати и принялся расхаживать по комнате. Вдруг он поймал себя на мысли, что за воспоминаниями о Маргарите в его сознании маячил другой образ. Всё яснее виднелись бархатная белая кожа, лучезарная улыбка, открывающая ровные жемчужные зубки, и вздымающаяся от волнения точёная грудь… Кузьма даже не понял, кто привиделся ему сейчас: Мадина или Алсу?!
        Девушку и её дядю Кузьма временно приютил у себя, пока тяжело больной отец находился в больнице. Дом Халилова после налёта разбойников пострадал настолько, что был непригоден для проживания и требовал серьезного ремонта. Жильцы, конечно же, вели себя скромно и не причиняли хозяевам никаких неудобств. Вот только знаки внимания, оказываемые девушкой, смущали Кузьму и вгоняли в краску.
        Однажды Алсу встретила его с работы в платье Мадины. Сердце у Кузьмы заныло от нестерпимой боли, а глаза заслезились от избытка чувств. Словно обезумев, девушка бросилась ему на шею, обняла и принялась целовать. Он испугался, остолбенел, сжал её голову в ладонях и уставился на её возбуждённое и прекрасное лицо.
        — Что с тобой, Алсу?  — спросил Кузьма с дрожью в голосе.
        По щекам девушки катились слёзы.
        — Я люблю тебя,  — сказала она.  — Я полюбила тебя, как только увидела. А теперь что мне делать? Я дышать без тебя не могу. Прости, Кузьма Прохорович,  — добавила она, всхлипывая,  — я больше никогда не скажу тебе этого. Я…
        Алсу закрыла лицо ладошками, будучи не в силах произнести ни слова. Когда тягостная пауза начала затягиваться, она подняла глаза и посмотрела на побледневшее лицо Кузьмы.
        — Ты жалеешь?  — спросила она, и голос её дрогнул.  — Ты жалеешь, что встретил меня?
        — Нет,  — ответил он, облизнув пересохшие губы.  — Я опечален, что не могу ответить тебе взаимностью.
        — Но почему?  — спросила она.  — Разве я хуже Мадины?
        — Не надо, Алсу!
        Кузьма покраснел от досады и едва сдержался, чтобы не сказать слова, которые могли обидеть влюблённую в него девушку.
        …Мучимый воспоминаниями и размышлениями, он заснул лишь под утро, когда было уже светло и с улицы слышалась петушиная перекличка.

        5

        Дни стояли хорошие. Страдая от безделья и одиночества, Сибагат Ибрагимович не знал, чем заняться. Ночами он не спал и, сидя у окошечка, вслушивался в шум дождя и думал, думал, думал…
        Сон обычно «морил» его под утро, и тогда он ложился на нары и засыпал. Просыпался Сибагат Ибрагимович вместе с Яшкой, который с утра уходил на охоту. Надо было кормить медведицу — Мадина нагуливала жирок, готовясь к зимней спячке.
        В поисках «развлечений» Сибагат Ибрагимович шёл к озеру, усаживался на бугорок, сжимал голову руками и покачивался из стороны в сторону, как хрупкое деревце на ветру. Так сидеть он мог подолгу, а потом подходил к воде. На него смотрел чужой человек с отёкшим и заросшим щетиной лицом. И тогда Халилов возвращался в домик старого бурята и «укладывался» на нары. «Всё, пора уходить, время пришло,  — думал он, тоскливо уставившись в потолок.  — Здоровье вроде бы восстановилось, до Монголии дотопаю…»
        Он уже не раз обращался к Яшке с просьбой перевести его за кордон. Тот осматривал его, ощупывал и отрицательно качал головой.
        — Нет, рано ещё,  — говорил старый бурят, мотая головой.  — Здоровьем ты слаб ещё, хозяин. Тайга лес большой, идти по нему трудно. Зиму ждать будем, тогда и пойдём. На лыжах по снегу легко идти будет. Медведь в берлогу заляжет, волчьи тропы видны будут. Их легко обойти будет, чтобы волков к себе не привлечь.
        «Прав косорылый,  — мысленно соглашался Сибагат Ибрагимович.  — Драгоценный груз, который я возьму с собой, очень тяжёл, и нести его на себе нелегко будет. А вот везти на санях намного легче, и не надо будет брать с собой никого лишнего. Разве что Аксинью?..»
        С наступлением осени женщина стала приезжать в лес намного реже, но Сибагат Ибрагимович не сердился на неё за это. Аксинья была его глазами и ушами в Верхнеудинске. Пусть с запозданием, но он был хорошо осведомлён, что там происходит.
        Аксинья рассказала ему о шайке разбойников, оставшихся «не у дел» и в полной растерянности, когда его, Сибагата Ибрагимовича, упекли за решётку.
        — Идти им было некуда, и я приютила их,  — «каялась» женщина, украдкой поглядывая на хмурое лицо хозяина, боясь своими признаниями вызвать у него недовольство.  — Сначала они хотели выкрасть вас из больницы,  — продолжала Аксинья,  — но вы сбежали из неё сами. Потом они ходили в ваш дом, обыскали его и нашли спрятанные в колодце деньги.
        — Вот как?  — удивился Сибагат Ибрагимович.  — Интересно, как это у них получилось?
        — Макар додумался в колодце искать,  — ответила Аксинья.  — Сам в него спустился и нашёл там тайник.
        — Да-а-а, он всегда был смекалист,  — вздохнул одобрительно Сибагат Ибрагимович.  — Ну и как они распорядились моими деньгами?
        — У них отобрали всё,  — огорошила его женщина.  — В дом ворвались сыщик Бурматов и судебный пристав Малов. Они всех отлупили до полусмерти, забрали деньги и ушли.
        — Вот как?  — округлил глаза Сибагат Ибрагимович.  — А моих ребятишек в доме одних, «без присмотра» оставили?
        — Они и сейчас в недоумении, почто сыскари так обошлись с ними,  — развела руками Аксинья.  — Вот и пришли они ко мне за помощью, а я их приютила и спрятала. Пожалела я их, хозяин…
        — Хорошо, ты правильно поступила,  — одобрил Сибагат Ибрагимович задумчиво.  — А как сейчас они себя ведут? Не мешают тебе управлять заведением?
        — Нет, не мешают,  — ответила женщина.  — Они меня слухаются. Вот только Назара ни за что отпускать не хотят из-под ареста и пришибить насмерть не решаются.
        — И как же он «под арестом» сидит?  — нахмурился Сибагат Ибрагимович.
        — Так вот и сидит — ни жив ни мёртв. Они его в подвале заперли.
        — Ты за ним смотри. Он мне нужен, учти. Освободи его «потихонечку», усыпи каким-нибудь зельем, чтоб дорогу не запомнил, и сюда привези.
        — Хорошо, хозяин, так и сделаю,  — кивнула Аксинья.  — А с остальными что делать? Разболтались они… Сидят на моей шее и не собираются никуда уходить.
        — Не майся, отрави их,  — посоветовал Сибагат Ибрагимович.  — Эти оглоеды мне больше не понадобятся, только одна головная боль теперь от них.
        — Отравить?  — женщина со страхом посмотрела на него.  — Прости, хозяин, но не смогу я эдак поступить с ними. Они ж…
        — Разбавь водку ядом и попотчуй их,  — нахмурился Сибагат Ибрагимович.  — Ночью в телегу погрузишь, к реке вывезешь, и пускай себе плывут покойнички вниз по течению.
        — Я не посмела бы вас ослушаться и поступила бы эдак,  — поёжилась от его колючего взгляда Аксинья,  — только вот при деле они теперь — по городу шляются и богачей грабят.
        — Вот это да!  — воскликнул поражённый Сибагат Ибрагимович.  — И кто из них всё это затеял? Уж не Макар ли?
        — Нет, не он,  — вздохнула женщина.  — Их Бурматов нашёл и себе подчинил. Теперь они под его началом разбойничают.
        — Кто? Бурматов?  — у Сибагата Ибрагимовича при упоминании о сыщике глаза полезли на лоб.  — И как ему удалось это сделать?
        — Сыскарь сказал им, что не Бурматов он, а человек, на него похожий,  — ответила Аксинья.  — А ещё он им золотые горы наобещал, вот они и согласилися.
        — Так-так-так,  — почесал в раздумье заросший щетиной подбородок Сибагат Ибрагимович.  — Хорошо, пусть «поработают» покуда ребятишки на поприще знакомом. Ну а я пока подумаю, как с ними поступить. Как дам знать, ты главаря ихнего усыпи и ко мне доставь. У меня к нему спрос кое-какой имеется.
        — Вы что, наказать его за что-то хотите, хозяин?  — насторожилась Аксинья.
        — Не наказать, а спросить с него хочу,  — зловеще улыбнулся Сибагат Ибрагимович.  — Этот выродок крупно задолжал мне. Если ты сможешь привезти его сюда, то я живым скормлю господина Бурматова моей любимой медведице…
        Вспоминая беседу с Аксиньей, Халилов ворочался на нарах, пока его не сморил сон. А пробудился тогда, когда Яшка вернулся с охоты и настало время кормить ревущую в ожидании пищи медведицу…

* * *

        Когда время перевалило за полдень, несколько человек подошли к дому бакалейщика Семыкина. Впереди шёл хорошо одетый господин с бакенбардами и пышными усами. Надвинутая на глаза шляпа наполовину закрывала его лицо.
        — Один у ворот, остальные за мной,  — распорядился господин в шляпе.  — Всё делаем так, как обговаривали. Кто посмеет ослушаться, схлопочет в лоб пулю.
        — Ты снова будешь действовать, будто Митрофан Бурматов?  — поинтересовался один из разбойников, последовав за ним.
        — А как же ещё,  — ответил господин в шляпе.  — Только вы знаете, что я не сыщик Бурматов. Ну а те, кого мы грабим, должны быть уверены, что я — это он!
        Поднявшись по лестнице, разбойники забарабанили в дверь. В доме было тихо, на стук никто не отозвался.
        — Открывайте именем закона!  — потребовал главарь сурово.  — Я сотрудник милиции Бурматов! Не откроете дверь, мы выломаем её!
        И снова тишина.
        — Макар, подойди,  — подозвал разбойника Бурматов.  — Ломайте дверь!..
        Налетчиков встретила высокая красивая женщина. Гордо выпрямившись и справившись с испугом, хозяйка дома смерила непрошеных гостей надменным взглядом.
        — Чего вам угодно, господа?
        — Мы пришли кое-что спросить у вас, госпожа Семыкина,  — ответил ей Бурматов.
        — Что-то спрашивать так в дом не вламываются,  — ухмыльнулась женщина.  — Так поступают только бандиты-налётчики, а не сыщики, господин… Извините, позабыла, как вы представились.
        — Хорошо, оставим формальности,  — отодвинув её локтем, прошёл в гостиную Бурматов.  — Ваш муж дома или отсутствует?
        — Он занят своими делами,  — ответила женщина.
        Разбойники переглянулись. Один из них схватил её за руку и насильно втолкнул в дверь гостиной. Присев на диван, женщина обхватила голову руками и заплакала.
        — Эй, а вы чего стоите?  — обратился главарь к разбойникам.  — Займитесь делом, пока мы с госпожой Семыкиной «по душам» беседовать будем.
        Начался обыск. Шкафы, столы, секретеры… Ничего не обошли своим вниманием налётчики. Когда содержимое мебели оказалось на полу, женщина не выдержала и вспылила.
        — Вы что себе позволяете, свиньи?! Убирайтесь прочь из моего дома или потом сильно пожалеете!
        Бурматов замахнулся и ударил её по лицу. Из разбитого носа женщины вытекли две струйки крови. Она замерла, и по её бледным щекам заструились слёзы.
        Разбойник, обыскивавший одну из спален, выбежал в гостиную. Бурматов поднял голову и заинтересованно посмотрел на него.
        — Ну? Говори, что тебя так обрадовало, Сиплый?
        — Там сейф,  — ответил разбойник.  — Он такой огромный, что нам не унести его!
        — Это замечательная новость!  — Лицо главаря просияло.  — Выносить его мы не будем, а откроем прямо здесь!
        — Вы? Никогда!  — истерично рассмеялась женщина.  — Замок на сейфе, и вам его не открыть никогда! Он привезён мужем из Германии, а ключи он держит всегда при себе. Так что оставьте надежды поживиться, господа налётчики. Вам сейф не открыть!
        — Тогда мы снова перевернём дом и поищем запасные ключи,  — глядя на неё, сказал главарь.  — Немцы — народ практичный и всегда к своим изделиям подобного рода изготовляют дополнительный комплект.
        — Хорошо, я дам вам ключи от сейфа,  — неожиданно заявила женщина.  — Но предупреждаю заранее, что он пуст. Во всём доме вы не найдёте ничего ценного… Опоздали вы, «господа» грабители…
        — Макар, проверь,  — не отводя пытливого взгляда от лица женщины, приказал главарь.  — Если ничего в сейфе не окажется, берём эту суку с собой и уходим.
        Ни один мускул не дрогнул на красивом лице женщины, а из глаз больше не выкатилось ни единой слезинки.
        — Вы можете убить меня прямо сейчас, господин Бурматов,  — сказала она.  — Говорю вам честно и откровенно, что денег и ценностей в доме нет.
        — Тогда мы подержим тебя у себя, пока муж не принесёт нам всё то, что мы за тебя «попросим»,  — угрожающе сдвинул тот брови.
        — Нет, он не придёт к вам и ничего не принесёт,  — ответила с печальной ухмылкой женщина.  — Неделю назад он оставил меня и уехал с молодой любовницей.
        — Но-о-о… что-то он тебе оставил?  — округлил глаза главарь.
        — Да, он оставил мне наши магазины и немного денег,  — вздохнула женщина.  — Но их так мало, что… Впрочем, забирайте, если хотите.
        Макар открыл сейф, но он оказался пуст. Разбойник вернулся в гостиную и развёл руками.
        — Почему твой муж бросил тебя?  — обратился к женщине главарь.  — Ты очень красивая, и я не понимаю его поступка.
        Она пожала плечами и нехотя ответила:
        — Я уже не та, какой была раньше.
        — И всё состояние он увёз с собой?
        — Да, всё, кроме тех крох, которые соизволил оставить мне,  — вздохнула женщина.  — Сейчас я всё отдам вам и… Останусь без средств к существованию.
        Разбойники переглянулись.
        — Слышь, Митрофан?  — обратился Макар к главарю.  — Ты как знаешь, а мы ей верим.
        — Тогда что, собираемся и уходим?  — спросил тот, посмотрев на них.
        — А что, с неё всё одно взять нечего,  — снова за всех ответил Макар.  — Я бы её мужу, козлу безрогому, все мозги кистенём вышиб,  — он с жалостью посмотрел на притихшую женщину.  — Валим отсюда, ребятки… Бабёнке и так досталось, что больше некуда.
        — Хорошо, пусть будет по-вашему,  — согласился главарь, вставая.  — Проколы иногда случаются, и с этим приходится мириться. Этот у нас первый… Так что, с почином, «господа» разбойники… Приносим извинения хозяйке и вежливо уходим…

        6

        Историческая справка.

        Нарастание революционного подъёма в Забайкалье, как и во всей стране, происходило в обстановке усилившейся экономической разрухи — росли продовольственные трудности, дороговизна, безработица. Стачки верхнеудинских рабочих становились всё более упорными и длительными. Бастовали рабочие типографии и других предприятий. В конце сентября вместе с железнодорожниками всей страны бастовали и рабочие верхнеудинского железнодорожного транспорта. Особенно сильное возмущение у бастующих вызывала деятельность продовольственных комитетов, ведавших вопросами снабжения населения…

* * *

        — Действия Главнокомандующего Временного правительства по продовольственному делу в Забайкалье вносят дезорганизацию в продовольственное дело, товарищи!  — вещал Азат Мавлюдов, обращаясь к толпе, заполнившей площадь у Общественного собрания.  — Привлечение им к продовольственной работе лиц, сметённых революцией, дискредитирует всю организацию продовольственного дела в Забайкалье!
        Азат говорил громко и вдохновенно, зажав в правой руке фуражку и потрясая ею над головой. Он делал всё именно так, как учили его товарищи по партии и в первую очередь товарищ Матвей. Он говорил, говорил и говорил, заряжая толпу своей энергией и сам заряжаясь энергией от неё.
        Перед началом митинга самоуверенность покинула Азата. Всё то, что назревало в нём во время подготовки к выступлению, вдруг разом выветрилось. Томясь в ожидании, когда ему предоставят слово, Азат уже не чувствовал в себе сил, необходимых для «встряски масс». Первое выступление перед «пролетариатом».
        Он вспомнил время, когда служил «государеву службу» в канцелярии суда. Тогда он был по-настоящему смел, упрям, независим, самоуверен. А сейчас он ощущал себя трусливым и несчастным.
        Азат покосился на оратора. Тот говорил очень спокойно, деловито и проникновенно о том, что наступает время, когда следует забирать власть у Временного правительства и «его приспешников». Он говорил о необходимости перемен, о власти совести и о многом другом, о чём собравшиеся хотели от него услышать. Люди проводили его бурными и продолжительными аплодисментами. И вот слово предоставили товарищу Рахиму.
        — Ты чего? Вставай на бочку!  — ткнул его в бок локтем товарищ Матвей.  — Главное — сосредоточься! Я уверен, что у тебя всё получится, иди!
        Азат собрал в кулак все свои внутренние силы для того, чтобы выступить перед собравшимися спокойно и мужественно. Никто не должен был заметить, что он растерян и подавлен. И всё складывалось хорошо, его слушали с большим вниманием и доброжелательным интересом.
        После первых фраз на него вдруг снизошло вдохновение, и он сумел произнести речь вдохновенно и пламенно, как настоящий революционер. Над площадью вспыхнули аплодисменты, и он триумфатором спустился с бочки, на которой стоял.
        — Твоя речь произвела достойное впечатление,  — похвалил его товарищ Матвей и крепко пожал руку.  — После собрания валим в кабак и отметим твой первый существенный вклад в дело революции!
        — А что, это необходимо?  — поморщился Азат.  — Я же…
        — Не пить с товарищами грешно,  — усмехнулся Матвей.  — Посидишь с нами, а мы за тебя, как говорится, тяпнем по маленькой!
        В кабаке они уселись за столик в углу. Следом пришли товарищи по партии, их было человек тридцать, и зал заполнился их восторженными восклицаниями, звуками двигающихся стульев и смехом. Между столами засуетились два официанта.
        — Что пить будем?  — спросил товарищ Матвей, посмотрев на хмурое, озабоченное лицо Азата.
        — Мне всё равно,  — пожал тот плечами.  — Делай заказ по своему усмотрению.
        К столику подошёл долговязый костлявый мужчина. Узкие бледные губы и большие бесцветные, выступающие из глазниц глаза придавали ему болезненный и в то же время устрашающий вид. Жидкие волосы лежали на его блестевшем черепе будто приклеенные.
        — Присаживайся, товарищ Боммер,  — улыбнулся Матвей и дружелюбно указал на свободный стул. А Азату он сказал: — Он из ссыльных, немец по национальности. Я же раньше почему-то считал, что он, как и я, иудейских кровей.
        — Да, я немец, но родом не из Германии, а из Поволжья,  — сказал Боммер мягким, не подходящим для его свирепой внешности голосом.  — Можно сказать, что я россиянин чистой воды.
        — Кстати, он доктор,  — посмотрел на Азата Матвей.  — Прежде чем загреметь в ссылку в наши края, он занимался лечением людей.
        — Да, я лечил людей,  — вздохнул ностальгически Боммер.  — Но это было так давно, словно в другой жизни.
        — А он тоже на врача учился,  — кивнул на Мавлюдова Матвей.  — Только работал судейским чинушей. Кстати, теперь он товарищ Рахим, верный и преданный делу большевик! Пожмите ради знакомства друг другу руки, товарищи.
        — Очень приятно познакомиться,  — протянул через стол свою тонкую, как у скелета, кисть Боммер, и Азат, скрывая отвращение, пожал её.
        Подняв стаканы с водкой, Матвей встал.
        — Товарищи, прошу тишины!  — обратился он к присутствующим. Дождавшись тишины, он продолжил: — Предлагаю выпить за товарища Рахима и его проникновенную речь на площади! Лично мне очень понравилось, как он поддел Временное правительство, товарищи! Надеюсь, и всем вам его пробивная и талантливая речь пришлась по душе!
        — За товарища Рахима!  — тут же поддержали тост Матвея пирующие большевики.  — Выпьем за его успех! Побольше бы в наши ряды таких товарищей, и мы без труда бы растоптали буржуазию в пыль!
        Польщенный таким вниманием, Азат осушил стакан до дна и под всеобщие аплодисменты уселся на своё место.
        — А теперь выпьем за нас и за победу социалистической революции,  — предложил Матвей.
        — А не рано ли пить за это?  — засомневался Боммер.  — Предстоящая революция пока ещё возможна теоретически, но не состоялась фактически.
        — Никто не спорит,  — пожал плечами Матвей, беря стакан.  — Предстоящая революция вполне осуществима. И недалёк тот день, когда она грянет всей своей неудержимой мощью и сметёт всё, что уже не нужно будет новой России!
        За такой тост было невозможно не выпить. С грохотом отодвигая стулья, большевики дружно встали из-за столов и подняли стаканы.
        После пятого или шестого тоста изрядно захмелевший Азат категорически отказался от продолжения попойки. Вместе с ним от выпивки отказался и товарищ Боммер. Разочарованный Матвей перешёл за соседний столик. Оставшись вдвоём, Азат и Боммер некоторое время молчали.
        — А вы какое учебное заведение оканчивали, товарищ Рахим?
        — Я?  — удивился Азат, не ожидавший подобного вопроса.  — Ну-у-у… Я окончил Казанский университет, если вас это интересует.
        — А какое направление в медицине вас привлекает более всего?
        С минуту подумав, Азат ответил:
        — Честно сказать, я и сам толком не знаю. В медицине меня интересует всё. Но-о-о… Если бы мне пришлось выбирать, то я непременно остановился бы на хирургии или на лечении сердечнососудистых заболеваний.
        — Очень интересно, товарищ Рахим,  — чуть подавшись вперёд, одобрил Боммер.  — Признаюсь, меня интересует то же самое. А вам приходилось когда-нибудь заниматься практикой, коллега?
        — Мне? Нет, мне не приходилось,  — погрустнел Азат, хотя то, что собеседник назвал его «коллегой», весьма польстило его самолюбию.
        — Да, печально сие слышать,  — вздохнул Боммер.  — К сожалению, настали такие неблагополучные времена, когда нам приходится заниматься не тем делом, к каковому нас влечёт наше призвание.
        — Чего вы имеете в виду?  — не понял Азат, пытаясь сосредоточиться.
        — Не до науки сейчас России, товарищ Рахим,  — ответил Боммер.  — Начинающиеся перемены закончатся не скоро. Всё второстепенное отодвинется на задний план. Сейчас начнётся борьба за власть, и она поглотит всё.
        — Но, как я понял, вы тоже не занимались медициной? За лечение людей или научные работы вас не сослали бы к нам?
        — Я жертва обстоятельств,  — горько усмехнулся Боммер.  — Я отбывал срок за то, чего не совершал. Ну а когда вернусь обратно, то… Я постараюсь уехать из страны в более спокойное место, где всецело смогу посвятить себя науке.
        — И я тоже хотел бы заняться наукой,  — вздохнул мечтательно Азат, уважительно глядя на собеседника и видя в нём родственную душу.  — Вот только ехать мне некуда… Да и для науки я, наверное, рылом не вышел. Мне нравится то, чем я хотел бы заняться, но…
        — А вот и я, товарищи!  — прервал их разговор в стельку пьяный Матвей.  — Я приготовил для вас новый тост! Ну? Живо наполняйте стаканы… Сейчас вы его услышите!

* * *

        По улице они шагали молча: Макар — тяжело ступая, Бурматов — решительно и быстро. Пока они шли, Макар несколько раз оборачивался. Наконец он признался Бурматову, что чувствует себя неважно.
        — Чего это ты? Труса празднуешь?  — удивился тот.
        — Ещё чего,  — обиженно возразил Макар.  — Простудился, наверное… То в жар, то в холод бросает, подлечиться бы маленечко.
        — Ничего, сделаем дело, вот тогда отдохнём и «полечимся»,  — пообещал Бурматов.  — Сейчас самое время действовать, но скоро, очень возможно, оно пройдёт.
        — Скоро? Это когда нас всех переловят и на каторгу упекут?  — ухмыльнулся Макар.  — Нас по всему городу сыскари с семью собаками ищут, а тебя особливо. Ты теперь личность ещё более Сибагата Халилова «знаменитая». Ко всем грабежам и разбоям в городе тебя причисляют.
        — Не меня, а Митрофана Бурматова,  — уточнил главарь с усмешкой.  — Пусть на него всех собак вешают, пока мы работаем и богатеем.
        — А он, Бурматов, как себя чувствует, не знаешь?  — поинтересовался Макар.  — На его месте я бы…
        — Оставь его и оставайся на своём месте,  — одёрнул его резко главарь.  — А Митрофану сейчас несладко приходится. Со службы выперли, полицию ликвидировали, а теперь милиция нас отлавливать будет. Вот и поглядим, как у них это получится.
        — А нам что с того? Рыдать с горя или радоваться?
        — Наверное, радоваться… В милицию идиотов безграмотных понабрали и сыском заниматься заставили. А они ни в зуб ногой в этом деле. Зато я им возможность даю подозревать в грабежах Бурматова… Пусть отловят его, в тюрягу усадят и радуются, пни бестолковые…
        Сиплый, Мякиш и Сурок уже поджидали их у банка. Они явно нервничали, томясь в ожидании.
        — Ну? Как у вас?  — спросил главарь, останавливаясь перед ними.
        — У нас всё путём,  — ответил Сиплый.  — Только нутряк трясёт. Мы же банк впервой грабим.
        — Тебя не о твоей требухе спрашивают,  — недовольно рыкнул на него Макар.  — Как в банк войти знаешь, чтобы всё как по маслу прошло?
        — Подсуетиться маленько пришлось,  — сказал Сурок.  — Мы кассира сцапали, когда он двери закрывал. Вот он и объяснил нам, как и что надо сделать, чтоб по-тихому.
        — Где он?  — хмуря брови, поинтересовался главарь.
        — Да здесь, недалеко, в подвале припрятали,  — ответил Мякиш.
        — Не пристукнули случайно?
        — Боже упаси! Мы даже отпустить его пообещали, ежели куш без суеты лишней сорвём.
        — Так что, ключи при вас?  — осмотревшись, поинтересовался Макар.
        — Вот они,  — показал связку Сиплый.  — Сторожа тоже оглушили и в подвал к кассиру отнесли. Так что время тянуть нечего и…
        — Всё, закрыли рты, и вперёд,  — перебил его нетерпеливо главарь.  — Куш обещает быть богатым, так что плотнее сумки набивайте!
        Открыв замок и двери, разбойники друг за другом «просочились» в помещение банка. Огромный сейф был оборудован надёжным замком, который запирался не ключом, а цифровым кольцом.
        — Да, его вынести и взломать невозможно,  — разглядывая сейф, сказал озабоченно главарь и повернулся к Сиплому.  — А как открыть этого слона, вы у кассира не поинтересовались?
        — Как же, полюбопытствовали,  — ответил Мякиш.  — Если не знать шифра и покрутить кольцо так просто, то замок заблокируется и больше его ни за что ни открыть. А если всё сделать как надо, то…
        Он дотронулся пальцами до замка и…
        — Постой,  — одёрнул его Макар в волнении.  — А ты уверен, что хорошо запомнил порядок цифр?
        — Я? Хорошо,  — ответил Мякиш и назвал их.
        — Мы тоже запомнили,  — подтвердил правильность прозвучавшего номера Сурок.  — Открывай, не дёргай за нервы.
        — Нет, дайте я,  — с трудом проглотив скопившуюся во рту слюну, сказал Макар.  — Очень хочу лично вспороть брюхо этому хряку и поглядеть, чем оно заполнено.
        Дрожащей рукой Макар повернул кольцо замка. Сейф открылся и…
        — Вот это да!  — прошептал он восхищённо.  — Здесь столько денег, что те, которые мы нашли в тайнике Халилова, лишь жалкие слезинки по сравнению…
        — Всё, хватит болтать, работайте,  — «подстегнул» разбойников главарь.  — Забираем всё, что можем унести!
        Вытирая пот с лица, разбойники осторожно очищали полки от наличности и складывали деньги в сумки. Убедившись, что ни одна пачка не завалялась в недрах сейфа, они закрыли дверь на замок и покинули банк.

        7

        Кузьма Малов постучался в дверь кабинета начальника городской службы судебных приставов Хвостова ровно в полдень.
        Услышав в ответ повелительное «входите!», предстал перед Дмитрием Степановичем.
        — Сядь, не маячь перед глазами,  — попросил Дмитрий Степанович.  — Вымахал до потолка, дитятко, и заполняешь собою всё помещение.
        — Может, я невовремя?  — спросил Кузьма.
        — Раз я приглашал, значит, жду тебя,  — ответил Хвостов с ядовитой улыбкой.  — Хочу вот поинтересоваться, жив ли ты и чем дышишь?
        Дмитрий Степанович улыбнулся — это было хорошим знаком. Когда он был сердит и чем-то недоволен, то становился едким и придирчивым. Вот тогда с ним разговаривать было мукой. В такие минуты он слышал только себя, а других не только не слышал, но и не замечал.
        Когда Кузьма поступил на службу, всего лишь чуть больше полугода назад, Хвостов не был таким едким и придирчивым. Он был суров, но не зловреден. Его лицо всегда казалось строгим, но все подчинённые знали, что это только маска начальника. Он всегда был готов сменить гнев на милость, если подчинённый заслуживал его одобрение. Ну а если кто-то провинился, то был просто обязан заслужить его доверие.
        Однако последние четыре-пять месяцев, особенно когда свергли царя и к власти в стране пришло Временное правительство, в корне изменили характер Дмитрия Степановича. Оставшись не у дел, он стал раздражительным, злым и мнительным. Он сумел поссориться не только с судьями, но и со всеми бывшими сослуживцами. В связи с хаосом в государстве судебную систему ликвидировали, а Дмитрий Степанович время от времени устраивал жесточайший разнос «всем бездельникам», не стесняясь в выражениях. Но бывшие подчинённые, приходившие в свои бывшие кабинеты ради скуки, покорно сносили все «нападки» бывшего начальника, так как знали, что когда с него схлынет раздражение, он снова будет разговаривать с ними ровно и благодушно.
        Так вот, разговаривая с Хвостовым, Кузьма всегда был начеку.
        — Если вы хотите спросить меня о Бурматове, то я его пока ещё не встречал,  — «доложил» он коротко и с любопытством посмотрел на задумчивое лицо Дмитрия Степановича.
        Тот нахмурился и, нервно покусывая губы, взглянул на него исподлобья.
        — Ко мне снова наведывался начальник этой чёртовой милиции,  — хмуря лоб, заговорил Дмитрий Степанович.  — Банда, возглавляемая проходимцем Бурматовым, ограбила городской банк!
        — Но почему он считает, что это дело рук Митрофана?  — возразил Кузьма.  — Разве в нашем городе мало других банд? Теперь у нас есть милиция, пусть она и ловит налётчиков в поте лица.
        — Этот змей подколодный Жердев уповает на тебя и твою помощь,  — смягчился Дмитрий Степанович.  — Вы были дружны с Бурматовым, и он не сегодня так завтра выйдет на тебя.
        — Если таинственную банду действительно возглавил Бурматов, значит, его не поймать никогда,  — сказал Кузьма, хмуря брови.  — Это хитрющий лис, и, что самое важное, он знает толк в сыскной работе. Он как рыба в воде ориентируется в нашем городе. Его не остановит никто, если он сам не пожелает остановиться. Вот, если хотите, таково моё мнение.
        Хвостов молчал, то потирая выбритый подбородок, то задумчиво дёргая себя за кончик уха. В его голове явно происходила какая-то борьба; с одной стороны, как человек далеко не глупый, он понимал, что Малов прав. Но с другой…
        — Подлюга Митрофан нужен и мне лично,  — сказал он угрюмо.  — У меня появилось к нему очень важное дело!
        — Я не совсем понимаю, чего вы от меня хотите,  — занервничал Кузьма.  — Я дважды ходил к нему домой, но всякий раз уходил ни с чем. Если, оказавшись на мели, Бурматов решил поиграть с милицией и новой властью в кошки-мышки, то выбрал себе роль кошки. А я могу лишь твёрдо пообещать вам, Дмитрий Степанович, что если увижу Митрофана, то обязательно сообщу ему о вашем желании.
        — Всё, ступай, Кузьма Прохорович,  — сказал Дмитрий Степанович.  — Что делать, ты знаешь, и пусть удача сопутствует тебе.
        Когда Малов вышел из кабинета, Хвостов подумал: «Если сможешь, то найди и убеди этого сукиного сына встретиться со мной, господин пристав. А чтобы он не раскрыл рот и не вякнул чего лишнего, я уж сам об этом позабочусь…»

* * *

        Макар сжал пальцы, словно желая удушить Назара, и тот весь сжался, ожидая очередного избиения.
        — Что нам с тобой делать, гнида?  — сказал Макар озлобленно и перевёл взгляд на разбойников: — А вы чего замерли, высыпайте на стол все деньги!
        — А как же уходить будем?  — подал из угла голос Мякиш.  — Может, извозчика возьмём?
        — Самый подходящий способ обратить на себя внимание,  — усмехнулся главарь, закуривая папиросу.  — Нас по всему городу сыщики ищут, и все извозчики уже уведомлены, что о нас донести надо.
        — Ну, чего у вас?  — спросила Аксинья, входя в комнату.  — Думаете, как меня обнести во время дележа?
        — Не бойся, не обнесём,  — пообещал Макар.  — Ты лучше нам пожрать чего собери. Хорошо заплатим.
        Сиплый схватил одну из сумок и вытряхнул из неё на стол тугие пачки.
        — Теперь мы наконец-то богаты,  — ухмыльнулся Мякиш и провёл по денежной куче влажными от пота ладонями.
        — А ты чего пялишься?  — рыкнул на притихшего Назара Сурок.  — Тебе уж точно ничего не перепадёт, даже не надейся. Плакала твоя доля горючими слезами, холуй халиловский.
        Сиплый подошел к Назару сзади и ударил по шее ребром ладони. Он застонал от боли и отчаяния, и тогда всё тот же Сиплый ударил его кулаком между лопаток.
        — Прочь, оставьте его покуда!  — прикрикнул на разбойников главарь.  — Делом вон займитесь, а не битьём беззащитного.
        Привыкшие подчиняться ему беспрекословно, разбойники отошли от привязанного к стулу Круглякова и, обступив стол, принялись делить деньги. Это заняло немало времени. И вдруг чей-то голос из зала позвал Аксинью. Женщина даже не шевельнулась, будучи не в силах отвести от денег алчного взгляда.
        Довольные разбойники распихали пачки по сумкам.
        — Что будем делать с этим мешком дерьма?  — спросил Мякиш.  — Его ещё в доме Сибагата надо было прибить, когда он Иваху завалил. А мы его для чего-то всё ещё живым держим.
        — На что он нам теперь?  — ухмыльнулся Сурок.  — Сегодня мы навсегда распрощаемся и, надеюсь, больше никогда не увидимся. Осталось только заглянуть в дом Аксиньи, забрать золотишко, там припрятанное, и…
        — Свяжем покрепче и в подвал бросим,  — предложил Сиплый, закуривая.  — Когда Назара найдут и развяжут, мы все далеко уже будем.
        — Из кабака ночью свалим,  — сказал Макар, погладив сумку со своей долей.  — До Казачьей слободы пешком пойдём, так надёжнее будет.
        — Ну зачем же пешком?  — воскликнула Аксинья, неожиданно появляясь в дверях.  — У меня лошадка с телегой во дворе вас дожидается.
        — А вот это замечательно,  — усмехнулся Сиплый одобрительно.  — С такими сумками шагать — без рук останешься.
        — Так чего, жрать нести, ироды?  — поинтересовалась Аксинья.  — Или ко мне голодными поедете?
        «Приняв заказ», Аксинья вышла. Вернулась она скоро — выставила на стол пять бутылок водки, стаканы и ушла обратно на кухню.
        — Ну чего, рябую со жратвой ждать будем или остограммимся покуда?  — предложил Макар, потирая руки.
        — А что, нам не привыкать глушить водяру, рукавом занюхивая,  — поддержали его разбойники.  — Дербалызнем по стакану, пока она ходит, а заодно и Назарку попотчуем. Пусть порадуется за нас, жив покуда, курвец паскудный!
        Хохоча и перешучиваясь, они подняли со стола наполненные стаканы и, поздравляя друг друга с удачей, выпили. Когда они снова заполнили стаканы водкой, в комнату вошла Аксинья.
        — Наконец-то,  — оживились разбойники,  — тебя только за смертью посылать, профура рябая!
        — А что за ней посылать, она рядом с вами ходит,  — не очень-то удачно пошутила женщина, но голодные разбойники не обратили на её слова никакого внимания.
        Выпитая водка пробудила в них зверский аппетит, и они с рычанием набросились на закуску, и веселье продолжилось.
        — А ты чего не ешь и не пьёшь, «барин»?  — обратилась к главарю Аксинья.  — Или брезгуешь с ними за одним столом трапезничать?
        — Отвали, желания у меня нет,  — огрызнулся тот, доставая из пачки папиросу и закуривая.
        Оглянувшись на пирующих, женщина нагнулась и, едва не коснувшись уха главаря губами, прошептала:
        — Сейчас я выйду, а ты чуток позже выходи за мной…
        — Это ещё для чего?  — изумился он.
        — Тебя хозяин на дворе дожидается… Увидеться с ним не хочешь?
        — Хозяин?! Уж не Сибагат ли Ибрагимович?  — оживился тот.
        — Он самый,  — ответила женщина вкрадчиво.  — Хозяин у меня один, и он ждёт тебя…
        Проводив её недоверчивым взглядом, главарь встал с табурета и шагнул к двери.
        — Эй, а ты куда?  — обратив на него внимание, поинтересовался Макар.  — Ты чего это не бухаешь с нами, «господин сыщик»?
        — Сейчас, отлучусь по нужде ненадолго и вернусь к вам,  — пообещал главарь, берясь за дверную ручку.
        — Только поживее шевели копытами,  — усмехнулся, обгрызая куриную ножку, Сурок.  — А то к твоему приходу жратвы не останется.
        Главарь вышел из комнаты, прикрыл за собой дверь и вздрогнул, натолкнувшись на поджидавшую его в темноте Аксинию.
        — Фу ты чёрт, напугала, ведьма проклятая,  — выругался он.  — Ну и где твой хозяин? Или ты мне голову морочишь?
        — Там он, у телеги,  — сказала Аксиния.  — Ступай со мной… Он о чём-то покалякать с тобой хочет.
        — Я тоже умираю от желания с ним встретиться,  — усмехнулся главарь, осторожно вытягивая из кармана револьвер.  — Мы с ним расстались как-то не по-людски, а теперь, наверное, окончательно выясним отношения.
        Они подошли к телеге, но их никто не встретил. Главарь разбойников насторожился и приставил ствол револьвера женщине в бок.
        — И где же твой хозяин, «овца заблудшая»?  — спросил он полным угрозы голосом.  — Ты что-то задумала, стервоза?
        — Да здесь я, не кипятись,  — прозвучал сзади мужской голос.
        Вздрогнув от неожиданности, главарь разбойников резко обернулся, и вдруг… Свет померк в его глазах. Выронив оружие, он как подкошенный рухнул на землю, даже не почувствовав удара по голове, от которого лишился сознания.
        — Вяжи его покрепче, Иван, и в телегу клади,  — распорядилась Аксинья.  — Только башку ему не сверни. Хозяин его живым видеть хочет.
        Уложив связанного главаря в телегу, Иван «заботливо» накрыл его одеялом и, потирая ладони, выжидательно посмотрел на женщину.
        — Телегу ближе подгони,  — распорядилась она, направляясь к кабаку.  — Сейчас для тебя ещё много работы будет…
        Когда Аксинья вошла в комнату, разбойники уже ползали по полу с землистыми лицами, захлёбываясь рвущимися наружу рвотными массами.
        — Эх вы, оглоеды,  — сказала она.  — Я же сказала, что смерть рядом с вами стоит и никуда ходить за ней не надо.
        Перешагивая через бьющиеся в конвульсиях тела, Аксинья подошла к перепуганному Круглякову.
        — Ну вот, и ты отмучился, Назарушка,  — улыбнулась Аксинья, вытягивая платок из его рта.  — Теперь я освобожу тебя, и мы поедем к хозяину.
        — Ты… ты…  — Кругляков тяжело дышал и не находил слов.
        — Да, это я их в ад отправила,  — вздохнув, сказала женщина.  — Эдак хозяин велел. Они не нужны ему больше.  — Она налила в стакан немного вина и поднесла к губам Круглякова.  — На-ка, выпей, полегчает.
        — Полегчает? Как и им?  — прохрипел он, с ужасом глядя на умирающих в страшных мучениях разбойников.
        — Да не обращай ты на них внимания,  — улыбнулась Аксинья.  — Я только водку для них отравила, а вино для сыщика приготовила. Его, как и тебя, хозяин тоже видеть желает.
        — Развяжи сначала,  — прохрипел простуженным голосом Назар.  — Я хочу уйти отсюда, пока в сознании нахожусь.
        Он встал на ноги и едва не рухнул на пол от головокружения.
        — Ты посиди покуда, в себя приди,  — посоветовала ему Аксинья, беря две сумки с деньгами.  — Как полегчает, выходи, телега на дворе тебя дожидается.
        Дверь распахнулась, и в комнату вошёл Иван. Окинув хмурым взглядом перепачканные мёртвые тела, он выжидательно посмотрел на Аксинью.
        — Выноси их по одному и в телегу укладывай,  — распорядилась она.  — Только дверь в зал запри, чтоб никто из посетителей вдруг не вышел.
        — Так мы что, вместе с ними поедем?  — ужаснулся Назар, глядя на трупы.
        — Не боись, мы их по пути выбросим,  — «успокоила» его женщина.
        Когда Иван перенес тела разбойников и спящего Назара, Аксинья и вложила ему в ладонь две пачки денег.
        — Это тебе за хорошую работу. Ты за заведением и за избой моей пригляди, покуда меня не будет. Когда возвернусь, ещё больше тебя вознагражу.
        Осыпаемая благодарностями Ивана, она взобралась в телегу и взяла в руки вожжи.
        — Ежели кто меня спрашивать будет,  — сказала женщина на прощанье,  — говори, что за мясом к бурятам в тайгу уехала. А в комнате приберись, чтоб всё чисто и красиво было.
        Она дёрнула за вожжи, взмахнула кнутом, и лошадь на удивление легко потянула за собой перегруженную телегу.

        8

        Утром Сибагат Ибрагимович с удовольствием наблюдал, как Яшка кормит медведицу. Запертая в «прогулочной» половине вольера медведица радостно ревела в ожидании пищи. Она металась по клетке, останавливалась, становилась на задние лапы, а затем приседала и принюхивалась.
        Прежде чем войти во вторую половину вольера, так называемую «трапезную», старый бурят проверил надёжность перегородки, разделяющую вольер на две половины, и дверку в ней, надёжно ли она заперта. Затем через калитку вошёл в «трапезную» и втащил половину тушки оленя.
        Медведица заурчала и в нетерпении принялась «нарезать круги» по прогулочной половине вольера.
        Не обращая на неё внимания, Яшка заглянул в её берлогу, прошёлся внутри вольера и проверил надёжность клетки. Затем он сходил за водой и заполнил ею деревянную «чашу», выдолбленную из ствола сосны.
        Лишь полностью убедившись, что всё хорошо и вольер готов для дальнейшего безопасного содержания в нём опасного животного, он выбрался наружу и подошёл к рычагу, с помощью которого открывал проход в перегородке.
        Уже привыкшая к подобной процедуре медведица, как только открылась дверка, с радостным урчанием перебежала из «прогулочной» половины в «трапезную» и, сердито урча, набросилась на угощение.
        «Кушай-кушай, моя красавица,  — думал, с умилением глядя на неё, Сибагат Ибрагимович.  — Ты и сама не знаешь, какую приносишь пользу мне, своему хозяину. Обнять бы и расцеловать тебя за это. Вот только ты уже вышла из того возраста, когда игра с тобой доставляла нам обоим огромное удовольствие…»
        Вдоволь наглядевшись на то, как медведица разделалась с тушей оленя, Сибагат Ибрагимович отошёл от вольера и взглянул на пасмурное небо. «Наверное, дождь пойдёт,  — подумал он, разглядывая тяжёлые свинцовые тучи над головой.  — Как надоело мне всё это! Пора бы уже и снегу выпасть. Уж мочи нет в этой глуши прозябать».
        Яшка перебрал сети и сложил их в мешок, собираясь на рыбалку. Сибагат Ибрагимович проводил его скучающим взглядом и подумал: «Мне бы его заботы… Живёт себе в лесу, как в раю, и ничего его не тревожит. Ни денег не надо, ни золота… Аксинья куда-то запропастилась, чертовка рябая. Словом перекинуться не с кем…»
        Он долго не заходил в дом, ожидая, что гроза обойдёт стороной. Медведица, сытно «позавтракав», перешла в «прогулочную» половину вольера и, вытянувшись на мягкой травяной подстилке, сладко заснула.
        По лицу ударили тяжёлые капли дождя. Сибагат Ибрагимович смахнул их ладонями, и в этот миг прямо перед ним возник белый огненный столб; затем над самым ухом небо вывернулось наизнанку, рвануло и рассыпалось на куски. От неожиданности он свалился на землю, а душа ушла в пятки.
        Змеистые молнии буравчиками вгрызались в землю. Под грохот грома и сверкание молний лес показался ему страшным и прозрачным.
        — Хозяин, вставай!  — выросшая как из-под земли Аксинья склонилась над ним и потрясла за плечо.
        — А? Это ты? Откуда взялась?  — засыпал её вопросами, с трудом поднимаясь с земли, Сибагат Ибрагимович.  — Когда тебя шайтан принёс, Аксинья?
        — Вот только подъехала,  — ответила женщина.
        Оглохший, почти ослепший, еле живой от нервной встряски, поддерживаемый Аксиньей Сибагат Ибрагимович пошагал к дому. Страх перед разыгравшейся стихией отпустил его.
        — Чего-то ты долго ехала сюда, дура хренова!  — упрекнул он женщину, располагаясь на нарах.  — Я уж не знал, что и думать.
        — Не взыщи, хозяин, не смогла я к сроку поспеть,  — потупилась Аксиния.
        — Ну выкладывай скорее, чего в городе новенького? Чья теперь власть там верх взяла?
        — А я почём знаю, чья власть верховодит?  — округлила глаза Аксиния.  — Вот только неспокойно в городе, это точно. Люди толпами собираются на каждом углу и глотки дерут.
        — Хорошо, с этим всё понятно,  — усмехнулся, глядя на неё, Сибагат Ибрагимович.  — А как ведут себя мои разбойнички? Не переловили их сыскари городские?
        Женщина вдруг изменилась в лице.
        — Так ведь померли они,  — ответила она дрожащим голосом.  — Ограбили банк и… Как вы велели, я их на тот свет и спровадила.
        — Вот как?  — округлил глаза Сибагат Ибрагимович.  — А ну выкладывай, как ты порешила их?
        — А чего говорить тут,  — смутилась под его колючим взглядом Аксинья.  — Они как банк городской ограбили, так из города бежать собрались. Деньги поделили, а Назарку Круглякова порешить промеж себя сговорились. А я помнила, что вы его привезти наказывали, хозяин, а всех их…
        — Как ты всё это проделала?  — сошёл с нар и пересел к столу сгоравший от любопытства Сибагат Ибрагимович.
        — Яду в водку насыпала и на стол им подала.
        — И что, все, как один, передохли? Никто не остался в живых?
        — Ну почему же, хозяин… Я Назарку живым оставила и господина того, кто заместо вас шайкой верховодил.
        — И где они сейчас?
        — Вон, в телеге лежат, одеялом прикрытые.
        — Как же ты справилась-то?  — вздохнул Сибагат Ибрагимович озабоченно.
        — Ивана, который по соседству со мной проживает, просила подсобить,  — ответила женщина, тоже вздыхая.  — Умишком он слаб и меня как дитя слухается и делает всё, чего я пожелаю.
        Выслушав рассказ женщины, Сибагат Ибрагимович задумался и произнес:
        — Назарку я при себе оставлю, а вот Бурматова ждет приятный сюрприз…

* * *

        Митрофан очнулся с трудом. Его тошнило и сильно болела голова. Он попытался вспомнить, что с ним произошло, но не смог. По скрипу колёс телеги и ее покачивание на кочках и ухабах он понял, что его куда-то перевозят.
        Митрофан не чувствовал ни рук ни ног. Рот был заткнут кляпом. «Чёрт возьми,  — подумал он,  — меня что, похитили? Но кто же мог решиться на такое?..» Ответ пришёл в голову следом за вопросом. «Ну, конечно же, это дело рук Сибагата Халилова! И теперь меня везут в его логово. Интересно, как далеко оно? Где залёг на дно Сибагат Ибрагимович? Живым он меня едва ли оставит, а вот замучить пытками может вполне».
        В голове постепенно прояснилось: «Я жестоко пытал его, а такие вещи не прощают». Представив, как старик со злобной ухмылкой вгоняет ему иглы под ногти, Митрофан застонал. Страх и отчаяние растревожили душу: «Но я же не убил его, а ведь мог, и даже освободил этого сукина сына».
        Рядом кто-то зашевелился и замычал. Митрофан сначала испугался и насторожился, но быстро пришёл в себя.
        «Во дела! Оказывается, меня везут не одного? А кого же ещё? Может быть, Назара Круглякова, верного пса Сибагата Халилова? Но если его, то почему связанным и рядом со мной? Нет, это не Кругляков, но тогда кто?»
        Все мысли спутались, и ещё больше разболелась голова. Очень хотелось перекинуться словечком с тем, кто лежит рядом, но… К сожалению, это было невозможно. И невозможно было определить, кто его несчастный «сосед», которого, может быть, тоже везут на заклание к старому вурдалаку как «жертвенного бычка?»
        Под перестук колёс телеги Бурматову вдруг показалось, что время остановилось. В себя он пришёл от мощного раската грома, который прогремел над самой его головой.
        — Тпру-у-у,  — услышал он грубый голос и тут же узнал его.
        «Чёрт меня подери, так это же чёртова баба Аксинья!  — пришла в голову ошеломляющая мысль, и он вспомнил всё, вплоть до того момента, как женщина подвела его к повозке.  — Вот курвища рябая! Теперь мне всё ясно. Она везёт меня и Круглякова! А как же остальные? Где они?»
        Женщина сошла с телеги и ушла. Начался дождь. Бурматов и его «сосед» успели промокнуть насквозь, пока не послышались голоса. «Ну вот и всё,  — подумал Митрофан с ужасом.  — Сбылись мои самые страшные предположения. Меня привезли к Сибагату Ибрагимовичу… Я в его руках и в его власти. Теперь он волен поступить со мной так, как захочет…»
        Первым вытащили из телеги и освободили от «пут» мычащего соседа.
        — Это ты, Назар!  — услышал Бурматов радостное восклицание Халилова.  — Дай-ка обниму тебя, друг мой верный! Я очень рад тебя видеть целым и невредимым!
        — Что-то я не верю вам, хозяин,  — промычал Назар обиженно.  — Почему эта стерва рябая опоила меня и везла связанным и с кляпом во рту?»
        — Ну, ладно-ладно, все неудобства уже позади,  — заговорил примирительно Халилов.  — Давайте лучше вытащим из телеги того, кого я хочу больше всего увидеть. Эй, ты слышишь меня, господин Бурматов или как там тебя?..
        «Слышу-слышу, Сибагат Ибрагимович,  — думал Бурматов, пока его ставили на ноги.  — О Господи, что же будет сейчас?»
        Открыв глаза, он увидел Халилова, его ухмыляющуюся физиономию и стоявшего рядом, потирающего затёкшие от верёвки запястья Круглякова. Аксинья тоже стояла с ними рядом и смотрела на Сибагата Ибрагимовича, словно ожидая от него какого-то приказа.
        — Ну, здравствуй, господин сыщик,  — осклабился Сибагат Ибрагимович.  — Как изменчива жизнь, не правда ли? Совсем недавно я был в твоих руках и ты истязал меня, а сегодня ты в моей власти.  — Он сделал вид, что задумался.  — Даже и не знаю, как поступить с тобой. Если ты настоящий Бурматов, то истязать тебя вроде как и не за что? Ну а если ты тот, «не настоящий», который пытал меня, то я и отнестись должен к тебе по-особому.
        «Всё, я в ловушке,  — ужаснулся Митрофан.  — Если назовусь «настоящим Бурматовым», то неизвестно, как он со мной поступит. Если назовусь «не настоящим», то гарантированно обреку себя на адские мучения! Так как же мне поступить, Господи?»
        — Я жду ответа! Чего молчишь?  — продолжил Халилов.  — Так кто же ты есть на самом деле, скажи?
        — А тебе не всё равно?  — огрызнулся Митрофан.  — Кто бы я ни был, ты всё одно уже решил, что со мной делать, так ведь, Сибагат Ибрагимович?
        — Нет, пока не решил,  — покачал головой Халилов.  — Но времени у меня для размышлений полно и спешить мне некуда. А пока ты поживёшь в моей «гостинице». Правда, номер там смежный, да и соседка ворчливая, ты уж не взыщи, не заслужил большего.
        «Господи, на что намекает этот старый козёл?  — подумал Митрофан.  — И что он называет гостиницей?»
        — Аксинья, Назар, хватайте этого бедолагу,  — распорядился Сибагат Ибрагимович.  — Сейчас мы покажем «гостю» его «апартаменты».
        Он распахнул «калитку» вольера, а его верные слуги внесли в неё Бурматова.
        — Вот и хорошо, вот и отлично!  — просиял Халилов улыбкой беспощадного убийцы.  — Теперь развяжите его и выходите. Из своего «гостиничного номера» он самостоятельно никогда не выберется!
        «Господи, да где это я?  — думал Митрофан с недоумением.  — Чего это он запер меня в клетку?»
        — Здесь погостишь, покуда я обдумываю твою участь,  — сказал Сибагат Ибрагимович, запирая калитку снаружи.  — Будешь плохо себя вести и безобразничать, познакомлю с соседкой ближе…
        Развернувшись, он пошагал в сторону домика, а слуги поспешили за ним следом. Бурматов сел на какой-то пенёк и стал растирать свои затёкшие конечности.
        «Ничего себе!  — подумал он, осматривая вольер.  — Для какого зверя это сделано? Чёрт возьми, да тут какое-то сооружение, похожее на берлогу?»
        Его внимание привлекла калитка в перегородке, за которой виднелась вторая половина вольера.
        «А что, если там медведь?  — обожгла мозг паническая мысль.  — Неужели старый чёрт решил скормить меня медведю?»
        Как только ноги вновь обрели способность исполнять волю своего хозяина, Бурматов встал и, осторожно ступая, приблизился к перегородке. И вдруг…

        9

        То, что Маргарита снова вернулась в Верхнеудинск, Кузьма узнал из сбивчивого рассказа плачущей Алсу. Она неожиданно заявилась в дом Маловых и до смерти напугала девушку.
        — А хозяев дома нет,  — сказала Алсу, разглядывая гостью.
        — Очень хорошо,  — ответила та высокомерно.  — Я как раз собиралась поговорить именно с тобой.
        Лицо гостьи сделалось злым и хмурым.
        — Как тебе здесь живётся?  — спросила она язвительно.  — С кем делишь постель?
        Вопрос прозвучал настолько вульгарно и оскорбительно, что Алсу покраснела до корней волос и не нашлась что ответить.
        — Понятно, ты спишь с Кузьмой,  — усмехнулась гостья.
        — Вы ошибаетесь,  — испуганно заговорила девушка.  — Мы с дядей временно живём в этом доме. Кузьма Прохорович сам пригласил нас.
        — А ты хорошенькая,  — пристально глядя на неё, проговорила гостья.  — Прямо красавица из восточного гарема! Немудрено, что Кузьма запал на тебя. Говорят, сестра твоя Мадина была как две капли воды на тебя похожа?
        — Не понимаю, о чём вы говорите?  — испугалась Алсу.
        — Послушай, дитя,  — нахмурилась гостья.  — Кузьма мой, и я не собираюсь тебе его отдавать. Он любит меня и спит со мной. Но как только я уехала из города, чтобы навестить маму, он уже стал ухлёстывать за тобой!
        — Ты сошла с ума?  — воскликнула девушка.  — Убирайся отсюда, сумасшедшая!
        — А ты погромче кричи, сучка,  — пожала плечами гостья.  — Кроме нас с тобой, здесь никого нет.
        Алсу метнулась к двери, но женщина схватила её за руку и с силой швырнула на пол.
        — Не уедешь из города вместе со своим дядюшкой, я убью вас обоих,  — сказала она, щурясь.  — Даю вам на это только один день, запомни…
        — Она тебя ударила?  — спросил Кузьма глухим голосом, как только девушка закончила свой рассказ.
        — Нет,  — замотала Алсу головой и горько всхлипнула.  — Я лежала на полу с закрытыми глазами, и она, наверное, подумала, что я лишилась сознания.
        — Мне всё понятно,  — сказал Кузьма, решительно вставая с места.  — Когда вернётся твой дядя?
        — Я не знаю,  — насторожилась Алсу.  — Всего лишь неделя прошла с тех пор, как он уехал в Елабугу, и…
        — Я сейчас уйду и вернусь, наверное, не скоро,  — не дав ей договорить, сказал Кузьма.  — Ты закройся на засов и не впускай никого, кроме моей мамы…

* * *

        Открыв дверь, Маргарита молча впустила Кузьму в дом.
        — Как хорошо дома! Я ужасно устала от Иркутска.
        Кузьма хмуро кивнул.
        — А чего ты вернулась?  — спросил он.  — Тебе там, наверное, нравится больше, чем в Верхнеудинске?
        — С чего ты взял?  — насупилась Маргарита.
        — А ты считаешь, не с чего?  — переспросил Кузьма.  — Ты уже второй раз, втайне от меня, уезжаешь в Иркутск, а потом возвращаешься с таким видом, будто ничего особенного не случилось.
        — Ты скучал по мне?  — спросила Маргарита, выдавив улыбку.
        Кузьма промолчал. Поведение девушки раздосадовало его, но он не подал виду.
        — А та, которая живёт у тебя, Алсу, кажется. Ты спишь с ней?  — поинтересовалась с издёвкой Маргарита.  — Красивая пташка, одобряю… Ты сделал ей предложение или нет? Говорят, она на Мадину очень похожа.
        — Это не твоё дело,  — буркнул Кузьма недовольно.  — И прошу, не говори плохо об Алсу и Мадине. Мне не нравится это.
        — А ты считаешь, я обрадовалась, узнав, что в моё отсутствие ты завёл себе девку?  — возмутилась Маргарита.
        Кузьма посмотрел на часы, а затем перевёл взгляд на женщину.
        — Ты поступила скверно, бросив меня и укатив в Иркутск,  — сказал он с укоризной.  — А явившись ко мне в дом и закатив скандал, ты поступила мерзко.
        — Да, может быть,  — вздохнула Маргарита, словно раскаиваясь.  — Я уже поедом себя ем за этот поступок.
        — Ты и правда раскаиваешься?  — удивился Кузьма.
        — Ну конечно! Иди ко мне и поцелуй меня… Мне не хочется с тобой ссориться.
        Со смущённым видом, недоверчиво глядя на её «располагающее» лицо, Кузьма приблизился к кровати и чмокнул её в щёчку. Она коснулась кончиками пальцев его подбородка и нежно провела ладошкой по щеке.
        Маргарита предприняла попытку прижаться к нему, обнять и не выпускать из объятий, но Кузьма резко отстранился.
        — Ты всё ещё злишься?  — холодно спросила она.
        Кузьма был так поражён её холодностью, что не ответил.
        — Странно,  — сказала Маргарита,  — сам поселил у себя в доме какую-то свистушку, а ещё на меня сердишься! Да, я поступила нехорошо, уехав и не предупредив тебя об этом. Но и ты вёл себя не лучшим образом. Ты…
        — Не смей хоть в чём-то упрекать меня!  — разозлился Кузьма.  — Не переваливай с больной головы на здоровую.
        — Что-о-о?  — зловеще прошептала женщина, краснея от досады.
        Он не нашёлся с ответом. Кузьма вдруг понял, что Маргарита ни в чём не раскаивается и только обвинения и ругательства так и просились на ее язык.
        — Ну, хорошо,  — раздражённо сказала она.  — Хочешь — оставайся, хочешь — уходи. Я ложусь спать, а ты решай сам.
        Видимо, решив разыграть последний козырь, она сбросила одежду и вытянулась на постели, даже не прикрывшись одеялом.
        Кузьма растерялся. Тяжело дыша, он медленно разделся, прилёг рядом с ней и повернулся спиной.
        В эту ночь они впервые заснули как чужие, без единой ласки, с обидой друг на друга. Малов долго лежал и думал — мысли его были полны горечи, недоумения и печали. Вот рядом с ним лежит женщина, которую он, как ему казалось, очень любил. А теперь… А теперь он вдруг почувствовал, что охладел к ней и больше не испытывает никаких чувств, кроме досады и разочарования. Из желаемой и любимой она вдруг стала чужой и отталкивающей. Но как же быть? Она вернулась к нему? Она любит его? А любовь ли это? Короткая вспышка страсти, быстротечное плотское удовольствие и всё? За всё время их любовной связи они даже не узнали друг друга как следует. Она долго была в Иркутске, прежде чем вернуться. Но какие причины побудили её снова вернуться в Верхнеудинск? Рожать? Но она не беременна, было бы заметно…
        Кузьма ушёл рано утром, не разбудив её. Он провёл весь день за своим служебным столом в состоянии глубокого разочарования и уныния. Маргарита стояла перед его глазами — красивая, обаятельная, кокетливая, но не любимая…

* * *

        Было уже за полночь. Члены Верхнеудинского Совета рабочих и солдатских депутатов во главе с товарищем Серовым сидели за столом и горячо обсуждали «проблемы насущные».
        — Активизации сил контрреволюции в Забайкалье способствует предательская политика меньшевиков и эсеров, товарищи,  — говорил Серов, скользя по присутствующим суровым взглядом.  — В условиях нарастающего революционного кризиса мы должны активизировать свои действия, направленные на работу среди масс и подготовки их к пролетарскому восстанию. Нам надо разоблачать контрреволюционные замыслы меньшевиков и эсеров и призывать всех трудящихся к бдительности и сплочению вокруг большевистской партии!
        — Это мы и так знаем!  — высказался кто-то.  — Вы нам лучше о новостях расскажите.
        — Я не располагаю таковыми, товарищ Диренко,  — ответил Серов.  — Жду курьера из Иркутска… Не сегодня так завтра должен приехать.
        — А телеграф как же?
        — А что телеграф? Он подконтролен не только нам, но и меньшевикам. Да и текста по нему много не отправишь.
        — Вот так и живём, товарищи,  — усмехнулся Александр Гольдсобель.  — Вроде в городе, а всё равно что в тайге. Революция, может быть, уже наступила, а мы ни сном ни духом об том не ведаем.
        Назреваемый, как нарыв, горячий спор так и не «прорвался». Внимание присутствующих привлёк осторожный стук в дверь. В комнату решительно вошла симпатичная стройная девушка.
        — Всем привет из Иркутска, товарищи. Я привезла вам письмо с руководством к действию.
        — Это и есть наш курьер, товарищи,  — взяв девушку за руку, представил её Серов.  — Зовут её товарищ Шмель, прошу любить и жаловать.
        Девушка достала из сумочки толстый пакет и протянула Серову.
        — Там ещё один конвертик должен быть,  — попросила она.  — Его мне передайте.
        Прежде чем углубиться в изучение бумаг, товарищ Серов посмотрел на девушку.
        — Ты когда приехала?
        — Вчера вечером.
        — А почему пришла только сегодня?
        — Мне показалось, что за мной следят. Вот я и решила переночевать дома.
        — Правильное решение,  — одобрил Серов.  — Меньшевики активизировались. Нутром чувствуют, что конец им приходит. Я не удивлюсь, что они и в наши ряды провокаторов подослали.
        — Это закономерно,  — усмехнулась девушка.  — Но рано или поздно мы их всех выявим. В Иркутске уже многих провокаторов разоблачили и прихлопнули.
        — Товарищи,  — воскликнул Серов, привлекая внимание присутствующих.  — Могу вас поздравить — мы на гребне великих свершений!
        — А товарищ Шмель нам что-нибудь сообщит?  — обратился к девушке Шульц.
        — Разумеется,  — сказала девушка,  — но сначала я передам записку товарищу Диренко.
        — Надо же!  — округлил тот глаза.  — Кто же прислал мне весточку аж из самого Иркутска?
        — А вы почитайте, там всё написано,  — ответила девушка, опуская руку в сумочку.
        Диренко пробежал короткий текст глазами, и на его лице выступил пот.
        — Что это?  — спросил он, силясь улыбнуться.  — Ах да, понимаю, это какая-то шутка.
        — Увы, нет. В такое напряжённое время все далеки от шуток,  — сказала Шмель, и присутствующие увидели браунинг в её руке.  — Приговор, который вам вынесли в Иркутске, вы сейчас только что прочитали лично. А я уполномочена привести его в исполнение.
        Скованный ужасом Диренко, не шевелясь, смотрел на оружие и на хладнокровно действующую девицу.
        — Это недоразумение! Это…
        Шмель вытянула руку.
        — Не делайте этого! Дайте хоть слово сказать в своё оправдание!  — Диренко сжался и истерично всхлипнул.
        — Товарищ Шмель, но нельзя же так!  — попробовал заступиться за него Серов.  — Потрудитесь объяснить ваши действия.
        — Провокатору Диренко вынесен приговор,  — холодно ответила девушка.  — А я исполняю его!
        Грохнул выстрел. Диренко, схватившись за грудь, упал на пол. Шмель подошла к его распростёртому телу и выстрелила в голову.
        — Я бы чаю выпила,  — сказала она устало.  — Можно и съесть чего-нибудь, если угостите, конечно.
        — Пожалуйста, пожалуйста, товарищ Шмель,  — сказал Серов, нервничая.  — И чай есть, и сухарей немного.
        — Тогда приглашайте к столу,  — вздохнула девушка.  — Теперь мне есть что вам сказать, передав «привет» от иркутских товарищей…

        10

        — Господи, ну вам-то чего от меня надо, господин Хвостов?  — воскликнул Василий Николаевич.
        Вошедший в кабинет Дмитрий Семёнович с недоумением посмотрел на сидевшего за столом начальника милиции:
        — И я рад вас лицезреть, товарищ Жердев.
        — Давайте без иронии, Дмитрий Степанович,  — складывая перед собой руки, тоскливо посмотрел на него начальник городской милиции.  — Честно признаюсь, не до вас мне сейчас… Голова кругом идёт от того, что на улицах творится.
        — Понимаю, как трудно вам приходится,  — согласился с ним Хвостов.  — Но такая обстановка во всей стране.
        — Легко вам рассуждать, Дмитрий Степанович,  — поморщился Жердев.  — Вы и ваши подчинённые без работы сидите, суды не работают, а с меня… Телеграмма за телеграммой из Иркутска идут об ужесточении борьбы с митингами и демонстрациями! А что я могу сделать? Я всего лишь начальник милиции, а не командир полка регулярной армии!
        — А чего вы голову ломаете, товарищ Жердев? Отловите зачинщиков и заприте их в тюрьму,  — посоветовал Хвостов.
        — Да этими мерзавцами уже вся тюрьма под завязку забита, уголовников сажать некуда,  — нервно хмыкнул Жердев.  — Так они и взаперти митинги устраивают с песнями про «вихри враждебные» и лозунгами, от которых с души воротит.
        — А вы зашлите в тюрьму надёжного провокатора, и пусть он там бунт организует,  — сказал Дмитрий Степанович.  — И у вас появится право применить оружие и избавиться от зачинщиков.
        Жердев с недоумением посмотрел на него:
        — Да после такого меня в клочки разнесут!
        — Тогда наплюйте на всё и ведите себя смирно,  — хитро прищурился Дмитрий Степанович.
        — Ты что, явился сюда советами меня изводить?  — разозлился Жердев.  — Я тебе их и сам десятки отвесить могу. Не желаешь в свою коллекцию?
        — Временное правительство показало свою беспомощность, чем и воспользовались большевики,  — продолжил Хвостов.  — Они вот-вот спихнут Керенского и всех его министров. А если большевики к власти придут, что тогда будет?
        — А что будет?  — подался вперёд Жердев.  — Мне они симпатичны своей фанатичностью и напористостью, и я вполне разделяю их убеждения.
        — Я бы на вашем месте напряг мозги и хорошенечко подумал,  — покраснел от досады Дмитрий Степанович.  — Кто есть большевики? Отребье, голь бесштанная и шантропа неграмотная! Если власть в их руках окажется, тогда… Я даже не берусь предположить, какой хаос наступит в многострадальной России нашей!
        — Чему быть, того не миновать,  — изрёк, ухмыльнувшись, Жердев.
        — Вы и правда так считаете?  — вздохнул Дмитрий Степанович.  — Тогда ищите любые основания и выгоняйте арестантов из тюрьмы. Пусть митингуют, песни свои горланят, а вы закрывайте глаза на их «причуды безобидные» и ловите уголовников, которых тоже развелось видимо-невидимо.
        — Я уже подумываю над этим,  — улыбнулся Жердев отвратительной улыбкой.  — И ищу для этого основания.
        — Вот и правильно делаете, товарищ начальник,  — одобрил Хвостов.  — Сейчас нет ни государства, ни власти, разумеется. Всё на самотёк пущено. Вот когда большевики с меньшевиками и эсерами договорятся или разойдутся совсем, тогда и посмотрим, что со страной нашей станется.
        — Ладно, не морочь мне мозги,  — вздохнул Жердев.  — Говори, с чем пожаловал.
        — Я зашёл узнать, что о Бурматове и его шайке слышно,  — нервничая, сознался Дмитрий Степанович.
        — Вот тебе раз!  — удивился Жердев.  — А чего ради тебе Митрофанушка понадобился?
        — Хотелось бы сначала услышать ответ на мой вопрос, а потом выслушивать ваши!  — рассердился Хвостов.
        — Тогда я не знаю, что тебе ответить,  — развёл руками Жердев.  — После ограбления банка вот уже две недели о Бурматове и его банде ничего не слышно.
        — На радостях вы успокоились и прекратили поиски?
        — Представь себе, да! На кой чёрт он мне сдался сейчас? Сам знаешь, что не до них мне.
        — Да-а-а, достойный ответ я слышу из уст начальника милиции,  — ухмыльнулся Хвостов.  — А мне вот очень хочется найти этого негодяя и обезвредить его!
        — А на кой хрен он тебе-то сдался?  — ухмыльнулся Юрий Семёнович.  — У вас что, с ним дела какие-то общие?
        Медля с ответом, Дмитрий Степанович вздохнул:
        — Деньги, которые Митрофан из банка выгреб, я туда положил.
        — Эка ты загнул!  — округлил глаза Жердев.  — А откуда у тебя такая огромная сумма, позволь спросить?
        — Это чёрный капитал Сибагата Халилова,  — ответил Дмитрий Степанович нехотя.  — Его нашёл и сдал государству мой судебный пристав Кузьма Малов.
        — Вот это да!  — вскочил из-за стола начальник.  — А почему ты сдал деньги в банк, а не государству?
        — А какому государству их сдавать?!
        — Так-так-так,  — забарабанил пальцем по столу Жердев.  — Получается, что ты их присвоил?
        — Не присвоил, не прихапал и не притырил, а положил в банк,  — резко возразил Дмитрий Степанович.  — Я принял всю сумму у Малова по акту, соблюдя все требования закона!
        — И положил в банк на свой счёт,  — едко подковырнул его Жердев.
        — Да, так я и сделал,  — не стал отпираться Хвостов.  — Я не собирался присваивать этих денег. Просто доверил банку под охрану и на хранение до лучших времён!
        Жердев рассмеялся.
        — Да-а-а, ты мог бы стать очень богатым человеком, если бы взял денежки и тихо уехал,  — вздохнул с трагической миной Жердев.  — Ну а теперь? Ты что, надеешься их вернуть?
        — Надеюсь! И для того мне нужен Бурматов.
        — Но Митрофан исчез и деньги тоже. И я больше чем уверен, что он уже очень далеко от города! А может, все-таки это не его рук дело? Большевики, например, тоже способны на подобное ограбление.
        — Они заняты революцией и борьбой с меньшевиками,  — округлил глаза Дмитрий Степанович.  — Уголовщина — не их стихия.
        — Пардон, господин Хвостов, вы совсем не знаете большевиков и не можете судить, на что они способны,  — без тени улыбки на лице сказал Жердев.  — На революцию тоже нужны деньги, и немалые. Созданные большевиками боевые группы не гнушаются грабить банки, и такие случаи не единичны в России.
        — Но почему городской банк ограбили большевики, а не Бурматов?  — всё ещё недоумевал Дмитрий Степавнович.  — Насколько мне известно, после ограбления банка дерзкие налёты на богатых горожан сразу же прекратились.
        — И всё же это почерк не Митрофана,  — покачал головой Жердев.  — Он грабил нагло и напористо среди белого дня и не скрывал своего лица. А банк обчистили очень тонко. Открыли ключом замок двери, а цифровой сейф открыли тоже без взлома.
        — Тогда банк мог ограбить сам банкир?  — усомнился Дмитрий Степанович.
        — Вполне возможно,  — пожал плечами Жердев.  — Шифр замка сейфа знал только он и его ближайший помощник — кассир. После ограбления они оба как в воду канули.
        — Одним словом, вы умываете руки?  — нахмурился Хвостов.
        — И ноги тоже, если хочешь,  — буркнул недовольно Жердев, достал часы и выразительно посмотрел на Дмитрия Степановича.  — Прошу извинить меня, господин Хвостов, но я больше не располагаю свободным временем. Если у вас больше нет ко мне вопросов…
        — Счастливо оставаться, товарищ Жердев,  — вставая со стула, подчёркнуто сухо попрощался Дмитрий Степанович.  — Я буду очень признателен вам, если отловите Митрофана и поставите меня в известность. Хотя…
        Он с отчаянием махнул рукой, развернулся и, не оглядываясь, пошагал к выходу из кабинета.

* * *

        Верхнеудинск был небольшим городком и многонациональным. Когда, кто и откуда «сюда приехал» и почему тут жил — над этим никогда и никто не задумывался. Люди жили рядом друг с другом дружно и непритязательно. Русские женились на представительницах всех национальностей, от смешанных браков рождались дети. Всё было хорошо и спокойно, а теперь…
        «Жизнь в Верхнеудинске изменилась до неузнаваемости. Город разделился на большевиков и их недругов. Раньше я ходил по улицам с гордо поднятой головой, а сейчас…» — думал Азат Мавлюдов, ожидая зашедшую в магазин девушку. Его злило то, что он одет не так, как раньше — изысканно и франтовато, а по-пролетарски, чтобы не выделяться в толпе. Он уже полдня ходил по пятам за девушкой, но никак не решался подойти к ней. Сегодня ему с трудом удалось выскользнуть из-под навязчивой опеки товарища Матвея.
        — Ах вот ты где, бродяга?  — услышал Азат знакомый голос и обернулся, увидев Матвея.  — А я с ног сбился, разыскивая тебя по всему городу.
        — Да вот прогуляться решил,  — уныло ответил он «товарищу».  — Одному побыть хотелось, помечтать, поразмышлять, повспоминать…
        В это время из магазина вышла Алсу, и Азат онемел, увидев её. Проследив за его тоскливым взглядом, Матвей рассмеялся.
        — Так-так, товарищ Рахим,  — сказал он,  — твоя тяга «к одиночеству» мне понятна.
        — Тебе понятна, а мне нет,  — вздохнул Азат.  — Я полдня волочусь за ней как привязанный, а подойти и заговорить никак не решусь.
        — Стой здесь, я сейчас подведу её к тебе,  — подмигнул ему лукаво Матвей.  — Я сейчас…
        — Стой!  — схватил его за руку Азат, увидев Кузьму Малова, подходящего к девушке.  — Всё, пошли отсюда,  — заторопился он.  — Я сам подойду к ней, но только в другой раз, а сейчас…
        — Что ж, пошли,  — согласился Матвей, с интересом разглядывая богатырскую фигуру спутника Алсу.  — Если между ними какие-то шуры-муры, то у тебя против этого верзилы никаких шансов нет, товарищ Рахим.
        — Я это знаю,  — скрипя зубами, согласился Азат.  — Этот «каланча» снова на моём пути и мешает мне.
        — Да-да, я припоминаю твои рассказы о Мадине и Кузьме,  — улыбнулся Матвей.  — Девушка умерла, а он завёл шашни с её сестрой, так получается?
        — Откуда мне знать,  — помрачнел Азат.  — Мы не обсуждали с Маловым этот вопрос.
        — А чего тут обсуждать, если девица живёт у него?  — сощурился Матвей.
        — Это ещё ни о чём не говорит,  — огрызнулся Азат.  — Кузьма, хоть я и ненавижу его, человек честный и порядочный. Он с покойной Мадины пылинки сдувал.
        — Время идёт, люди меняются,  — высказался Матвей скептически.  — Да и девица, быть может, похожа на Мадину только внешне.
        — Ты прав, время идёт,  — потянул его за руку Азат,  — люди меняются, но не все. Лично ко мне это не относится…

        11

        Медведица лежала в углу и внимательно изучала едва живого от страха Митрофана. «О Господи!  — содрогнулся Бурматов.  — Какая огромная зверюга! Да она проглотит меня и не подавится!» Медведица приблизилась к перегородке, широко разинула пасть и попыталась просунуть сквозь решётку то одну, то другую мощную лапу. «Зверь, наверное, сыт и пока не слишком агрессивен,  — думал Бурматов.  — А что будет, если он проголодается?» Он содрогнулся, представив на миг, как медведица нападает на него.
        — Плохо твоё дело, совсем плохо,  — услышал Митрофан голос и резко обернулся.
        В двух шагах от вольера стоял старик бурят и отсутствующим взглядом смотрел на него.
        — Да, несладко, сам знаю,  — согласился Бурматов.  — А что делать, не подскажешь?
        — Нет, Яшка не знает, что делать тебе,  — сказал старик.  — Тут, где ты, Мадина спать и кушать любит. Как вечер наступит, она сюда проситься начнёт.
        — А ты открой дверь, и я выйду,  — попросил его Бурматов.  — Я уйду в тайгу и никогда не вернусь сюда.
        — Нет, нельзя так,  — покачал головой старик.  — Хозяин шибко сердиться будет. Он плохой, злой человек и сам меня к Мадине посадит.
        — Мадиной ты медведя называешь?  — догадался Бурматов.
        — Медведица она, девочка.
        — Мне от этого не легче,  — нахмурился Бурматов и принялся просить старика: — Слушай, давай вместе уйдём! Ты мне в город дорогу укажешь, а я тебе за это…
        — Нет, Яшка в город не пойдёт,  — замотал головой старый бурят.  — Яшкин дом здесь, в тайге… Хозяин Аксиньи деньги даёт, а она патроны, табак, хлеб привозит. Яшке хорошо здесь, и он никуда не пойдёт отсюда.
        — Постой, не уходи,  — встрепенулся Бурматов, видя, что старик собирается отойти от вольера.  — А я как же? Медведица ведь сожрёт меня?
        — Пока Мадина сыта, то и ты жив будешь,  — «успокоил» его Яшка, задержавшись.  — Она хорошая девочка, добрая…
        — А мне что, радоваться прикажешь, когда «добрая девочка» есть захочет и за меня примется?  — ухмыльнулся Бурматов.  — Мне пожить ещё хочется, слышишь меня, пень таёжный?
        — Все пожить хотят подольше, да не у всех получается это,  — ответил старик.  — Но Яшка не может тебе помочь… Хозяин злой и страшный… Яшка боится его.
        Он ушёл, оставив Бурматова пребывать в унынии. «Что же делать? Что делать?  — думал Митрофан в отчаянии.  — Мне отсюда ни за что не выбраться…»
        — Эй ты, как себя чувствуешь?  — услышал он голос Халилова и обернулся.  — Как тебе моя красавица? Ты издевался надо мной, терзая моё тело! А я… Вечером, когда Мадина проголодается, я открою проход в перегородке и устрою тебе свидание с моей девочкой! Она очень ласковая и добрая… Уверен, что ты ей придёшься по вкусу и очень понравишься!

* * *

        Аксинья и Назар говорили по очереди, иногда споря и перебивая друг друга. Сибагат Ибрагимович слушал их внимательно и высказался, лишь когда они замолчали:
        — Да-а-а, весёленькая жизнь кипит в Верхнеудинске нашем. Чую, не к добру всё это.
        — Что делать будем, хозяин?  — спросил Назар, глядя на сосредоточенное лицо Халилова.
        — Вы — не знаю,  — ответил тот задумчиво.  — А мне уходить пора…
        — Куда собрался, Сибагат Ибрагимович? В Монголию или в Китай?
        — Сначала в Азию, потом в Европу, когда там война закончится,  — не стал скрывать своих намерений Халилов.
        — А мы как же?  — спросила Аксиния.  — Ты нас бросаешь, хозяин?
        — Не бросаю, а здесь оставляю,  — уточнил Сибагат Ибрагимович, зыркнув на них из-под нахмуренных бровей.  — Я вам не нянька, а вы не дети малые. Хотите со мной — возражать не буду. Не хотите — оставайтесь, неволить не стану.
        — Бр-р-р, даже представить себе не могу, как за границей-то жить,  — поморщился Назар.  — Там все не по-нашему балакают. Будут материть, в глаза глядя, а ты думать будешь, что нахваливают тебя.
        — Ничего, привыкнем,  — усмехнулся Халилов.  — Если деньги в кармане будут, то любой тебя поймёт. А со временем и язык их тарабарский выучить можно. С волками жить — по-волчьи выть.
        — И я здесь оставаться не хочу,  — вздохнула Аксинья.  — А вот как про избу и хозяйство своё подумаю, дык ком к горлу подпирает, а из глаз слёзыньки текут.
        — Я же сказал, поступай, как знаешь,  — хмыкнул Сибагат Ибрагимович.  — Живи здесь с надеждой на лучшее.  — Он перевёл дыхание и, словно что-то вспомнив, уставился на женщину немигающим взглядом.  — А деньги ты привезла, жаба рябая? Я не спрашиваю, и ты молчишь.
        — Ой, Господи, позабыла совсем!  — всплеснула руками Аксинья.  — Всё, что было, привезла, там, в телеге лежит.
        — А чего лежит? В дом тащите,  — Халилов выжидательно посмотрел на задумавшегося Круглякова.  — Эй, Назар, рот закрой, мухи насерут!
        — А? Что?  — встрепенулся тот.  — Вы что-то спросили, Сибагат Ибрагимович?
        — К телеге ступай и деньги неси,  — велел ему Халилов.  — Один не управишься, Яшку впряги.
        Как только Назар вышел за дверь, Сибагат Ибрагимович пристально посмотрел на женщину.
        — А всё ли ты привезла, Аксинья? Ничего не утаила от своего хозяина?
        — Нет, не всё,  — краснея, призналась женщина.  — Вся казна, у горожан разбойниками награбленная, в избе моей спрятана. Там золота много и брильянтов, у ювелиров отобранных. Уж не серчай, хозяин, я при Назаре об том говорить не хотела.
        — Не сказала и правильно сделала, плутовка,  — одобрил Халилов.  — Добро всё ко мне привези. Сама видишь, ноги уносить нам пора. А за границей драгоценности в самый раз пригодятся.
        — Да, я всё привезу зараз, хозяин,  — закивала Аксинья.  — Прямо завтра сяду в телегу и за богатством вашим поеду!
        — Вот и поезжай,  — скупо улыбнулся Сибагат Ибрагимович.  — Пока ездить туда-сюда будешь, над предложением моим в самый раз и поразмышляй, идёшь в Монголию или нет.
        — Подумаю, подумаю, хозяин,  — закивала женщина.  — Только когда уходить собираетесь? Зимой?
        — Ещё чего!  — нахмурился Халилов.  — Яшка мне тоже предложил зимы дожидаться, дескать, легче идти будет.
        Аксинья с минуту помолчала, обдумывая его слова, после чего не совсем уверенно сказала:
        — Не сердись, хозяин, а ведь прав Яшка-то. Сейчас не добраться нам коротким путём до Монголии.
        — Это ещё почему?  — сдвинул к переносице брови Сибагат Ибрагимович.  — Шагай себе через тайгу и в ус не дуй. Нам дороги не надо, можем идти и по тропиночке.
        — Тропиночка эта к болоту приведёт, а нам не перейти его,  — вздохнула женщина.  — А ежели в обход, то долго добираться придётся. А там всякое случиться может.
        — Чего же, например?  — глянул на неё Халилов озабоченно.
        — Тайга, она только кажется большой и безлюдной,  — ответила Аксинья.  — А путь, в обход который, мимо поселений тянется, в которых люди всяко-разные проживают.
        — Хорошо, скажи тогда, почему через болота пройти нельзя?  — наседал с вопросами Сибагат Ибрагимович.  — Что, Яшка прохода через топи не знает?
        — Зимы бы дождаться, хозяин!  — пожала плечами женщина.  — Болота замёрзнут, и конь по льду спокойно пройдёт.
        — О Всевышний, а на что нам конь, дура?  — округлил глаза Халилов.  — До болота довезёт нам груз мой, а там, через болота, и без него уйдём!
        — Легко сказать!  — вздохнула Аксиния.  — Груз-то какой тяжеленный! То, что у меня в доме спрятано, человек на своих плечах по болоту не унесёт. Там ведь топь! Даже тропка известная такой тяжести не выдержит.
        — Нет, зимы ждать я не намерен,  — настырно возражал Сибагат Ибрагимович.  — Ты за казной поезжай, а я подумаю, как поступить. И гляди у меня, рот на замке держи! А когда обратно поедешь, по тайге поплутай маленько и приглядись, чтобы за тобой никакой слежки не было.
        Продолжению разговора помешали Назар и Яшка, которые занесли четыре кожаные сумки, набитые деньгами.
        — Вот и дожил я до этого дня, когда стал, наверное, самым богатым в этом городе человеком,  — не слишком-то весело усмехнулся Халилов.  — Вот только куда девать хлам этот?
        — Что-то я не понял вас, Сибагат Ибрагимович!  — вскинул брови Назар.  — Я никогда не слышал раньше, чтобы вы о деньгах так говорили.
        — То было раньше, а теперь…  — Халилов задумался.  — А теперь я и сам не знаю, как отнестись к ним. Понадобятся ли они там, за границей?
        — Деньги всегда деньги,  — сказал Кругляков.  — Разве они бывают невостребованными?
        — Бывают,  — поморщился Сибагат Ибрагимович,  — ещё как бывают. Российского государства больше нет, следовательно, и денежные знаки превратились в фантики. А за границу лишний груз тащить нет надобности… С ваших же слов видно, как большевики к власти рвутся. Вот добьются они своего и деньги все отменят.
        — Всё может быть,  — поддержала хозяина Аксинья.  — У нас вон по городу уже «керенки» поганые гуляют. Люди не знают, что с ними делать: в лабаз нести или в печки для разжижки складывать.
        — За границу надо золотишко и камешки драгоценные брать с собою, а деньги…
        Халилов не закончил фразы из-за неожиданно пришедшей в голову мысли, которая увлекла его.
        — Эй, Яшка?  — обернулся он к присевшему у печки буряту.  — Ты Мадину сегодня кормил?
        — Нет пока ещё, хозяин,  — ответил старик с каменным лицом.  — Башку сломал, не знаю, как кормить её.
        — Что значит «как»?  — усмехнулся Сибагат Ибрагимович.  — Так же, как и всегда. Заносишь в вольер мясо, наливаешь в кадку воды, выходишь и открываешь перегородку.
        — Нет, как всегда нельзя, хозяин, человек там,  — замотал головой Яшка.  — Мадина поломает его…
        — И пусть поломает,  — хищно прищурился Халилов.  — Минувшей зимой этот мудозвон мучил меня в своём подвале, а теперь пусть получит сполна!
        Когда он замолчал, Назар и Аксинья переглянулись. Женщина отнеслась к словам хозяина спокойно и с пониманием, а Назар изменился в лице.
        — Ладно, ступай пока лошадь накорми,  — приказал Халилов Яшке.  — На ночь в сарайчик запри, чтобы волки не сожрали.
        Старый бурят молча вышел.
        — А вы…  — Сибагат Ибрагимович пристально посмотрел на Назара и Аксинью.  — Ты готовь ужин, а ты деньги в подпол спусти. Прежде пересчитай их…
        Загрузив всех работой, Сибагат Ибрагимович вышел из дома. Ему не терпелось поиздеваться над пленником, и он не спеша пошагал к вольеру.
        — Эй ты, как себя чувствуешь?  — крикнул он, увидев Бурматова.  — Как тебе моя красавица? Она девочка ласковая и тебе понравится!
        — Терпеть не могу «девочек» таких размеров,  — отшутился тот.  — Характер у них, может быть, и мягкий, но меня не впечатляет это.
        Медведица, завидев хозяина, принялась радостно реветь и крутить головой.
        — Эй, чему она так радуется?  — спросил Бурматов, боязливо поглядывая на медведицу.
        — Она радуется, видя меня,  — охотно пояснил Халилов и развернулся, собираясь уходить, но Бурматов окликнул его.
        — Ну, согласен, было дело, поиздевался я над тобой, каюсь!  — кричал он, схватившись руками за жерди вольера.  — Но я спас тебя от виселицы, выкрав из больницы! Я не замучил тебя до смерти и помог тебе добраться туда, куда ты просил! Я…
        — Все твои добрые дела перекрывает одно плохое,  — осклабился Сибагат Ибрагимович.  — Ты издевался надо мной, причиняя адскую боль и муку, унижая моё достоинство. Ты…
        — Я раскаиваюсь в содеянном, отпустите меня!  — взмолился пленник.  — Ну-у-у… для начала хотя бы из клетки?
        — Хорошо, выпущу утром, если с Мадиной поладишь и жив останешься,  — пообещал на прощание Халилов.  — А сейчас не взыщи, кесарю кесарево…

        12

        Историческая справка

        Весть о победе Октябрьской социалистической революции была получена в Верхнеудинске вечером 25 октября 1917 года. Начались волнения, так как буряты и ранее не признавали Временное правительство. Основными вопросами, которые обсуждались на уездных, областных и губернских съездах и совещаниях, были вопросы о национальной автономии, участии бурят в Учредительном собрании, землевладении и землепользовании, национальной культуре. В период с 28 ноября по 5 декабря 1917 года в Верхнеудинске проходила работа общебурятского съезда, который отрицательно отнёсся к победе вооружённого восстания в Петрограде.
        Однако большевики сразу же развернули работу «по ознакомлению трудящихся» с первыми декретами молодого советского социалистического государства — ленинскими Декретами о мире, о земле, принятыми 26 октября на 2-м Всероссийском Съезде Советов. Но Совет просуществовал всего лишь полгода. За это время он сумел национализировать наиболее крупные промышленные предприятия, железнодорожный и водный транспорт, банки, средства связи (почтамт, телеграф), а также земли, принадлежащие кабинету и монастырям. Совет занимался созданием Красной гвардии… Дальнейшее преобразование в городе было приостановлено в связи с развязавшейся в стране Гражданской войной и началом иностранной интервенции.

* * *

        У парадного входа в здание Общественного собрания стояли Матвей Берман, Азат Мавлюдов и ещё несколько товарищей.
        — Ну вот мы и дождались наконец-то своего часа, товарищ Рахим,  — сказал Матвей.  — Прижучим теперь всех буржуев, эсеров и меньшевиков. Ушло их время, в небытиё кануло!
        — Удержать бы только теперь эту «нашу» власть советскую,  — соглашался с ним Азат.  — У меньшевиков и эсеров сторонников немало. Как бы воевать с ними не пришлось…
        — Даже не сомневайся, товарищ Рахим,  — ответил Матвей чересчур уверенно.  — Мы не на месяц пришли, а на века! И власть свою, народную, никогда больше из рук не выпустим!
        Над городом сгущались сумерки — с трудом угадывались очертания ближайших домов. Но привыкшие к темноте глаза Азата без особого труда различали спешивших на собрание людей.
        «Вот и всё, теперь не придётся больше прятаться и ходить по городу с оглядками,  — думал он.  — Но все равно на душе тревожно».
        — Как ты думаешь, меньшевики и эсеры сюда придут или нет?  — спросил Азат у Матвея.  — Для них социалистическая революция, как я понимаю, сопоставима с ножом, воткнутым в сердце.
        — И даже хуже,  — обернувшись, бодро ответил тот.  — Они сейчас безвременно отошедшее от власти Временное правительство оплакивают, социалистическую революцию переворотом называют, а Керенского чуть ли не мучеником святым. Этот прохвост бежал из Зимнего дворца, срамота… Но об этом господа меньшевики и эсеры предпочитают умалчивать.
        В переполненном до отказа зале было душно и жарко. Мужчины курили и шумели, а женщины грызли семечки, сплёвывая шелуху на паркетный пол.
        — Ну что, товарищ Рахим, наше место за столом в президиуме,  — сказал Азату Матвей.  — Так Шура Нарвский распорядился?
        — А это ещё кто такой?  — удивился Мавлюдов.
        — Кто-кто, Александр Михайлович Буйко,  — охотно пояснил Матвей.  — Это его партийная кличка такая мудрёная. Он очень уважаемый человек! Да ты его и сам прекрасно знаешь, товарищ Рахим!
        Решив не привлекать к себе внимания, Мавлюдов занял место во втором ряду президиума. Матвей же, наоборот, предпочёл быть в центре внимания и уселся впереди, загородив Азата от взглядов публики из зала.
        Собрание открыл товарищ Серов. Громко, подчёркивая каждое слово, он поздравил всех со «свершившейся Великой Октябрьской социалистической революцией». В зале грянуло громкое «ура» и пронёсся шквал аплодисментов.
        Дождавшись тишины, Серов предоставил слово товарищу Буйко, и зал затих, ожидая потоков лозунгов и вдохновенной речи по случаю грандиозного события, встряхнувшего страну. Оратор доходчиво и умело разъяснял ленинские декреты советской власти о мире, о земле, стараясь склонить городской пролетариат и солдат гарнизона вокруг большевистской партии.
        — Следует усилить работу среди солдат, товарищи!  — вещал Буйко с трибуны.  — Надо энергично развёртывать политическую агитацию в воинских частях! Мы должны вовлекать солдат в ряды партии! Да, Социалистическая революция победила, но не следует расслабляться, товарищи! Ещё очень много осталось тех элементов, которые восприняли революцию как переворот и готовятся открыто противостоять ей!
        Он схватил со стола графин, наполнил стакан водой и залпом выпил. Переведя дух, он осмотрел молчавший зал и продолжил:
        — Если в частях гарнизона уже много нам сочувствующих, то в казачьей среде всё больше врагов. А что, казакам есть чего терять. Казачество в России богатое сословие! Так же много недоверия и непонимания в бурятских аймаках. Бедным бурятам всё равно, какая власть в стране, а вот богатым скотоводам… Так вот, товарищи, среди казаков и бурятов надо вести просветительную работу. Надо убедить, что советская власть — их власть, и это будет считаться тоже победой, связанной с укреплением революционных позиций!
        Шура Нарвский говорил ещё долго, красиво и убедительно, не обошел вниманием и вопрос о создании Красной гвардии.
        — У нас пока ещё нет достаточных вооружённых сил, способных подавить любое враждебное выступление против советской власти,  — говорил он громко и вдохновенно.  — Но мы должны быть готовыми ко всему, плюс к отражению любой вражеской атаки!
        Пользуясь заинтересованностью слушателей и тишиной в зале, товарищ Буйко упомянул и о создании «Красной милиции», о полной замене судебных органов, о реформировании тюрьмы. Казалось, что потокам его красноречия не будет конца, но он закончил свою речь так неожиданно, что люди ещё долго сидели в тишине, ожидая её продолжения.
        Аплодисменты загрохотали лишь тогда, когда он сел на своё место, а Серов продолжил собрание.
        Выступили ещё несколько ораторов. Их речи скоро наскучили Азату, и он решил отвлечься и подумал об Алсу. «Какая красавица! Она даже прекраснее Мадины. Молоденькая, нежная, хрупкая… Но почему она живёт у Кузьмы? Почему ему так везёт с девушками, а мне нет?..»
        — Ты чего, не слышишь, товарищ Рахим?  — прошептал Матвей, обернувшись к другу.  — Вставай и выступи, люди просят.
        — Не могу, не готов я,  — зашептал в ответ Азат.  — Скажи всем, что я болен.
        — Чего молчите, товарищ Рахим?  — задал вопрос товарищ Буйко.  — Ты на зал посмотри, люди хотят тебя услышать!
        Словно в поддержку его слов зал разразился бурными аплодисментами.
        — Товарищи,  — заговорил Азат, вставая со стула,  — Октябрьская социалистическая революция разбудила и вовлекла в политическую борьбу многомиллионные массы рабочих и крестьян и вооружила их богатейшим политическим опытом. Рабочий класс и крестьянство России внесли свой вклад в революционное движение, и вот он, результат, налицо. Хочу пожелать, чтобы Верхнеудинская организация большевиков за время борьбы окрепла, закалилась и завоевала авторитет и влияние в массах. Поздравляю вас с величайшей победой, товарищи!
        После собрания Мавлюдов пытался осмыслить свою краткую речь.
        — Молодец, товарищ Рахим,  — похвалил его Матвей.  — Кратко и в самую точку сказал. Я как чувствовал, что сегодня ты снова проявишь себя на собрании, и приготовил тебе сюрприз!
        — Сюрприз? Мне?  — удивился Азат.
        — Да! Ещё благодарить меня будешь, товарищ Рахим!  — заверил его Матвей, и Азату показалось, что он даже облизнулся.
        Они остановились перед небольшим домом на улице Троицкой, недалеко от храма Святой Троицы.
        — Что-то жутковато здесь,  — поёжился Азат.  — Я бы не стал жить в этом доме.
        — Не стал бы, да придётся,  — усмехнулся Матвей.  — Не всю же жизнь со мной проживать. Здесь все удобства, даже кладбище в двух шагах…
        — Нет, такие удобства меня не устраивают,  — поморщился Азат.  — Так что, долго стоять у ворот будем?
        Когда они вошли в дом, Матвей приподнял над головой керосиновую лампу.
        — А теперь гляди, товарищ Рахим!  — сказал он торжественно.  — Да не на меня, а на кровать в углу.
        Ничего не понимая, Азат взял из его рук лампу, подошёл к кровати и… У него брови взметнулись вверх, а глаза полезли из орбит. Всё, что угодно, ожидал увидеть он в качестве обещанного сюрприза, но только не это.
        — Ты-ы-ы?  — прошептал он.  — Ты здесь?
        — Здесь, протри зенки,  — ухмыльнулся Матвей.  — Ну а теперь спокойной ночи, товарищ Рахим. Я зайду за тобой утром, так что успей дело сделать и хорошо выспаться…

        13

        Кузьма искал Алсу уже целую неделю. Девушка словно сквозь землю провалилась.
        Однажды, после визита в «клуб бездельников» (так стали называть себя оставшиеся не у дел судебные приставы, от нечего делать приходившие в свои кабинеты и обсуждавшие тревожные события в городе), он вернулся домой и не застал свою квартирантку. Его мать девушку не видела, да и вещи Алсу были на месте.
        Кузьма искал её повсюду, но безуспешно. Он ума не мог приложить, в каком направлении действовать дальше. Плюс ко всему мешали активизировавшиеся после Октябрьской революции большевики, которые вели себя как хозяева. Всюду митинги, демонстрации… Транспаранты с глупыми надписями на каждом шагу. Так было днём.
        А ночью из всех щелей выползали, как тараканы, криминальные личности и наводняли городские улицы. Грабежи, разбои, убийства… Когда-то тихая жизнь в Верхнеудинске превратилась в ад.
        «Где же ты, девочка,  — думал Кузьма, окончательно потеряв надежду найти Алсу.  — Только бы ты не стала жертвой налётчиков… Клянусь, я выверну весь Верхнеудинск наизнанку, но постараюсь найти тебя!»
        Как-то раз, гуляя по городу, он не заметил и сам, как ноги привели его к дому Маргариты. Неожиданная радость охватила Кузьму, когда он решился и постучал в дверь. Девушка встретила его приветливо.
        — Ты как, переночевать или ещё с чем пожаловал?
        — Я спросить у тебя кое-что пришёл,  — пожал плечами Кузьма.  — Алсу пропала…
        Маргарита изменилась в лице.
        — И что?
        — Ты случайно не причастна к её исчезновению?
        Девушка разозлилась, но взяла себя в руки.
        — Ты зря ко мне пришёл с такими вопросами. Обратись за помощью в милицию.
        — В милицию?  — озадачился Кузьма.  — А что она может сделать?
        Девушка пожала плечами.
        — Наверное, то же самое, что и прежняя полиция. Так ты что, останешься ночевать или продолжишь поиски?
        Прежде чем ответить на её вопрос, Кузьма, словно собираясь с мыслями, молчал несколько минут.
        — Ты для меня загадка, но меня почему-то тянет к тебе. Мне хорошо с тобой и ты нужна мне.
        — А я так не считаю,  — вздохнула Маргарита.  — Тебе нужна не я, и даже не Алсу, но не такая, как я… Я уже устала притворяться, будто ничего не замечаю. У тебя же на лице всё написано.
        — Выходит, я для людей — открытая книга? Или ты чересчур проницательная… Я бы предпочёл второе.
        — Просто я ужасно устала… И эти твои метания…
        Девушка не договорила и страдальчески сморщилась.
        — У каждого сейчас свои заботы. Я ужасно устала. Ты…
        Она замолчала, так как Кузьма протянул к ней руки.
        — Пора спать,  — тихо произнесла Маргарита.  — Или ложись, или уходи, поздно уже…

* * *

        Соседство с медведицей тяготило Митрофана первые три дня, а потом их «сосуществование» стало привычным.
        Чего только не насмотрелся Бурматов за это время, наблюдая за своей косолапой «соседкой»! Сначала медведица пыталась пугать его: она вставала на дыбы и возбуждённо прохаживалась по своей половине вольера. Словно желая продемонстрировать свои размеры, она поворачивалась к перегородке то одним боком, то другим. Встав задом, она скребла передними лапами землю и бросала её в «соседа».
        — Ну чего ты нервничаешь, красавица?  — пытался он заговорить с ней.  — Ничего не попишешь, я не по своей воле здесь…
        Но звук его голоса, видимо, раздражал медведицу: она начинала злиться, шипеть, шикать и фырчать.
        Страшнее всего было по вечерам, когда медведицу начинал донимать голод. Привыкшая «трапезничать» в половине вольера, которую теперь «занимал» Бурматов, она приближалась к калитке и… Голодное и злое животное «закатывало представление» уже по другому, более агрессивному сценарию. Медведица нервничала, шерсть на её загривке была вздыблена, глаза излучали лютую ненависть, и она скалилась и дрожала.
        Едва живой от страха Бурматов начинал вспоминать молитвы, готовясь к смерти, но Яшка спасал положение. Он пользовался моментом, когда медведица готовилась сокрушить перегородку в вольере, быстро открывал наружную калитку и швырял мясо. Воду он наливал ночами, когда Мадина дремала в углу и не проявляла никаких эмоций.
        — Ну как тебе соседство?  — интересовался Халилов, наблюдая со стороны за кормёжкой любимицы и поведением пленника.  — Мадина не особо тебя беспокоит?
        — Ничего, ладим покуда,  — отвечал сквозь зубы Митрофан.
        — Вот видишь, как я поступаю с тобой по-человечески, не то что ты со мной.
        — И это ты называешь по-человечески? На землю вот-вот снег упадёт, а я целыми днями на улице.
        Время шло, а жизнь Бурматова не менялась ни в лучшую, ни в худшую сторону. Дни напролёт он проводил в одном вольере с медведицей, а ночи коротал в тесном подполе, по соседству с мышами, на кучах всякого хлама. Митрофан без устали продумывал планы побега, но осуществить их без помощи Яшки было невозможно — только бурят мог вывести его из леса. Однако тот всячески избегал общения с пленником.
        «Видимо, мне уже не выбраться из этой дыры,  — с унынием раздумывал Бурматов.  — Но что же делать? К кому обратиться за помощью? Может быть, попытаться воздействовать на Круглякова и запугать его?»
        Выбрав момент, когда Назар проходил мимо вольера, Митрофан окликнул его.
        — Чего тебе?  — Назар остановился и с опаской оглянулся на дом.
        — Ты помнишь, кто я и кто ты?  — насел на него с вопросами Митрофан.
        — Ну, бывший сыщик ты и главарь шайки налётчиков,  — ухмыльнулся Назар.  — Но сейчас — никто.
        — Это не навсегда, поверь мне!
        — Я сомневаюсь, что ты сможешь вернуться к прежней жизни,  — натянуто улыбнулся Кругляков.  — Вспомни, тебя ведь по всему городу разыскивали.
        — Ты меня недооцениваешь,  — хмыкнул Митрофан.  — Вот увидишь, когда я вернусь в город, то легко оправдаюсь в глазах…
        — Не оправдаешься — нe перед кем,  — замотал головой Назар.  — Полиция уже не существует, а сменившая её милиция тебя не ищет.
        — Да?  — напрягся Митрофан.  — А что так?
        — Революция в стране социалистическая,  — понизив голос, сказал Назар.  — Прошлый раз царя скинули, а теперь ковырнули Временное правительство!
        — И чья власть в городе?
        — И в городе, и в России власть теперь большевистская! А в Верхнеудинске днём большевики хозяйничают, а ночами бандиты. Так что…
        — Ладно, хорошо, помоги мне из вольера выбраться!  — попросил Митрофан.  — Я найду способ выжить в городе, не век же мне в вольере с Мадиной коротать?
        — Долго сидеть тебе здесь не придётся,  — сказал Кругляков, собираясь отойти.  — Хозяин уходить в Монголию собирается и… наверное, отпустит тебя, не с собой же уводить?
        — Постой, он же меня убить может!  — встревожился Митрофан.
        — Может,  — согласился Кругляков.  — Но убивать тебя Халилов точно не собирается. Сибагат Ибрагимович напоследок собирается открыть перегородку в вольере и устроить «прощальный ужин» своей медведице…

        14

        Девушка лежала на кровати, прислушиваясь к звукам за окном. Входная дверь заскрипела, на пороге комнаты появился незнакомый человек.
        — Кто вы?  — спросила она тихо.
        — Ты знаешь,  — последовал ответ.
        — Нет, не знаю… Кто вы? Это вы убили моего дядю Мансура?
        Он промолчал.
        — Это вы, я знаю!
        — Я затопил печь,  — произнёс незнакомец.  — Сейчас я на некоторое время отлучусь, но скоро вернусь.
        Он вышел в сени и закрыл за собой дверь. Девушку мутило от страха. Она закрыла глаза и провалилась в тяжёлый сон…
        — Это не я убил твоего дядю,  — слова, словно камни, падали в темноту. Девушка проснулась и задрожала, услышав голос незнакомца.  — Тебя тоже не я похитил.
        — Почему вы так говорите?
        — Мне стыдно, что я оказался в такой отвратительной ситуации.
        — И что вы теперь собираетесь сделать со мной?
        — Теперь я собираюсь жениться на тебе, Алсу,  — ответил незнакомец.
        — Вы? На мне?  — ужаснулась она.  — Нет-нет, уж лучше убейте меня, как и дядю Мансура.
        Незнакомец долго молчал, сидя за столом и сдавив голову ладонями. Он смотрел на фитилёк в лампе немигающими глазами.
        — Нет, я не убью тебя, а женюсь на тебе,  — сказал он наконец, настырно скрипнув зубами.
        — Но я не хочу этого! Я другого люблю!  — выкрикнула Алсу в отчаянии.
        — Я так и знал, что именно это ты мне сейчас и скажешь,  — усмехнулся незнакомец.  — Это конечно же Кузьма Малов. Я прав, девочка?
        — Да… А откуда вы знаете?  — удивилась она.
        — Долго объяснять,  — уклонился от ответа мужчина.  — А он-то любит тебя?
        — Он сестру мою погибшую всё ещё любит, а меня…
        — Понятно,  — заметно повеселел мужчина.  — А меня зовут Азат Мавлюдов. Я собирался жениться на твоей погибшей сестре, но и она любила Кузьму Малова. А теперь… я женюсь на тебе. В отличие от Кузьмы я люблю тебя больше жизни, а это сейчас, в такое время, многого стоит!

* * *

        Потратив на поиски Алсу две недели, Кузьма был вынужден остановиться. Он был обескуражен и зол. С Маргаритой отношения тоже не складывались. Как-то она призналась, что солгала подруге относительно своей беременности, отлично зная, что та расскажет об этом ему. На его вопрос: «Для чего ты так поступила?» она ответила: «Чтобы потрепать тебе нервы!» А когда он поинтересовался, для чего она угрожала Алсу, Маргарита с усмешкой ответила: «Чтобы выставить девку из города…» И хотя в её действиях по отношению к Алсу были элементы интригантства, разве есть повод её осуждать? Она боролась за него, Кузьму Малова, хотела убрать от него соперницу и устроить свою жизнь…
        — Я тебя сегодня на митинге видел,  — сказал Кузьма, отправляя в рот кусочек сахара.  — Неужели тебя заинтересовало это дерьмо, называемое революцией?
        — Ты видел, сколько горожан там присутствовало?  — в голосе девушки послышались нотки обиды.  — Значит, не такое уж это «дерьмо», как ты называешь социалистическую революцию.
        Кузьма заинтересованно посмотрел на Маргариту.
        — А ты бы тоже не слонялся без дела по городу, господин бывший судебный пристав,  — подковырнула его девушка.  — Запишись в ряды Красной рабочей милиции. Там нужны такие люди, как ты.
        — Я? В ряды Красной милиции?  — Кузьма едва удержался от смеха.  — И ты полагаешь, что меня туда возьмут?
        — Возьмут, не беспокойся,  — уверенно заявила Маргарита.  — Всему городу известны твоя честность и неподкупность. И происхождение у тебя не барское.
        Кузьму вздохнул и неопределённо пожал плечами.
        — А кому присягу давать прикажешь?  — спросил он.  — Я царю присягал, а его скинули, Временное правительство тоже свергли! Так кому служить будет «Красная рабочая милиция»?
        — Народу и революции,  — глядя на него сухими горящими глазами, ответила девушка.  — Стране своей ты можешь послужить, Кузьма Прохорович?
        «Если она заранее приготовила этот разговор для меня, то просчиталась,  — подумал он.  — Чтобы я переметнулся на сторону большевиков, захвативших власть вооружённым путём? Да ни за что на свете!»
        — Как давно ты с большевиками сошлась?  — спросил он.  — Чего у тебя с ними может быть общего?
        — То же, что и у всех,  — округлила глаза девушка.  — Я перемен к лучшей жизни хочу. Но я с большевиками ни в каких отношениях не состою, просто сочувствую.
        — Ладно, я тебя понял,  — пожал плечами Кузьма.  — Предлагаю перенести наши дискуссии в постель. Жениться нам теперь не надо, ведь у большевиков, говорят, не только всё, но и жёны общими будут.
        Маргарита хмуро посмотрела на него и промолчала. По выражению её лица он понял, что разговор на этом закончен.
        В постель они улеглись как чужие, но потом оба, как по команде, перевернулись на спину.
        — Любимая моя,  — прошептал Кузьма восторженно и прижал к своей груди гибкое тело Маргариты.
        Утром кто-то постучал в дверь. Девушка мгновенно вскочила с кровати и выскользнула из спальни, не забыв плотно прикрыть за собою дверь. Но Кузьма без труда расслышал беседу Маргариты с её гостем.
        — Ты чего припёрся ни свет ни заря? С чего ты вздумал будить меня?
        — Обожди, не сердись,  — бубнил в ответ мужской голос.  — Появились серьёзные затруднения. Необходимо твоё вмешательство, товарищ…
        — Тихо, не произноси моего имени вслух,  — строго предупредила Маргарита.  — Я не одна дома, ясно?
        Мужчина перешёл на шёпот, и Кузьма, приложив к двери ухо, так ничего и не услышал, как ни старался.
        — Короче, мне всё понятно, уходи,  — сказала девушка.
        — Чего, даже чаем не попотчуешь?
        — Нет, проваливай…
        Скрипнула дверь, и послышались лёгкие шаги возвращающейся в спальную Маргариты. Кузьма поспешил в кровать и накрылся с головой одеялом.
        — Кто приходил?  — поинтересовался он, когда девушка вернулась к нему.
        — Так, ничего особенного, из больницы приходили,  — ответила Маргарита, обнимая его и целуя в губы.
        — Как поживает там твоя бабушка?
        — С ней всё хорошо,  — солгала девушка.  — Сейчас позавтракаем, и я схожу навещу её.
        «И снова ложь»,  — подумал про себя Кузьма, а вслух спросил:
        — А я? Может, и меня возьмёшь с собой?
        — Тебя? С собой?  — нахмурилась озабоченно Маргарита.  — Но для чего тебе это надо?
        — А мне всё равно,  — ответил Кузьма.  — Я сейчас безработный и располагаю массой свободного времени. К тому же мой отец тоже в больнице и, пока ты будешь навещать бабушку, я навещу его.
        Девушка была в явном замешательстве. Брать с собой куда-то Малова не входило в её планы, но она не знала, как отклонить его предложение.
        — Знаешь что, давай в другой раз,  — сказала она.  — Мне ещё надо в ресторан заглянуть…
        — Ну и что, давай и я с тобой схожу в ресторан? В официанты попрошусь…
        — Займи себя чем-нибудь другим,  — ответила строго Маргарита,  — а вечером приходи, если хочешь…

        15

        Глаза Сибагата Ибрагимовича алчно блестели, когда он разглядывал две большие кучи золота и драгоценностей.
        Внезапно он почувствовал себя обессилевшим. Эта усталость была вызвана не только видом богатства, сосредоточенного перед ним, но и ощущением абсурдности всего происходящего. Где надежда на счастье, улыбнувшаяся ему тогда, когда он безжалостно погубил зятя и сестру?
        Глядя на драгоценности перед собой, оценить которые просто не хватало воображения, Сибагат Ибрагимович учащённо дышал. Бешено колотилось сердце в груди. Он вдруг окунулся в чёрную пелену. В его горле стоял ком, голова кружилась, а тело зудело от липкого пота и прилипшей одежды, промокшей насквозь.
        — Хозяин, тебе худо?  — поинтересовалась Аксинья, наблюдавшая за ним со стороны.
        — Мне хорошо… мне очень хорошо,  — ответил он хриплым голосом, встал из-за стола и отошёл к печи.  — Всё, через два дня уходим! Деньги оставим, не нужны они. Драгоценностей нам на сотню жизней хватит!
        — Хватит-то хватит, а как через болота идти?  — сказал Кругляков.  — Может быть, в город вернёмся и там зиму подождём?
        — В город? А ты у Аксиньи поинтересуйся, как в городе сейчас живётся!  — неожиданно вспылил Халилов.  — Здесь, в тайге, скучно, аж выть хочется, а там ещё краше! Революция за революцией! Пусть в тюрьму нас не посадят и за старое не спросят, но за жизни наши никто ломаного гроша не даст!
        — Распоясались в городе людишки, распоясались,  — подтвердила слова хозяина сидевшая на нарах женщина.  — Вашей шайке и не снилось, чего теперь другие вытворяют. Днём большевики с повязками красными разгуливают, а ночами людишки лихие безобразничают.
        — А гарнизон? А казаки чем занимаются?  — глянул на неё Назар.  — Они что, порядок навести не могут?
        — Им как раз не до того сейчас,  — вздохнула Аксиния.  — И те и другие митингуют. Разделились и казаки, и солдаты. Кто за большевиков рвёт и мечет, а кто-то и сам не знает, к какому берегу прибиться. Не ровен час накипит на душе у людишек, и развоюются они промеж себя.
        — Всё, долой споры!  — прикрикнул Сибагат Ибрагимович, возвращаясь за стол.  — Уходим в Монголию, и сказ весь. Зимы дожидаться не будем. Ещё раньше до нас большевистская зараза доберётся, несмотря на то что в глуши торчим.
        — А как же всё понесём, хозяин?  — не отрывая от драгоценностей горящих глаз, спросил Назар.  — Тяжёлые они, побрякушки эти бесценные. Перенесём ли через топи болотные мы их?
        — Сам над этим голову ломаю,  — вздохнул Халилов.  — Всё по сумкам разделим и понесём. Яшка говорил, не слишком-то и большие они.
        — Тебе виднее, хозяин,  — пожал плечами Кругляков.  — Как скажешь, эдак и поступим. Впятером — не одному по болоту идти…
        — Впятером? А кто пятый?  — зыркнул на него Сибагат Ибрагимович.
        — Как кто?  — в свою очередь удивился Назар.  — А Бурматов?
        — Говорил ведь, что в клетке с медведицей его оставим,  — ответил Халилов.  — Сумеет выбраться — выживет, ну а не сумеет…  — он развёл руки и закатил к потолку глаза.  — Пусть на себя тогда пеняет. Жить ему или нет, пусть Аллах с Иисусом решают.
        Назар и Аксинья украдкой переглянулись, но не проронили ни звука. Они хорошо знали, что хозяину перечить — себе дороже. Однако Назар почувствовал жалость к обречённому на страшную смерть Бурматову и решил выйти на улицу, чтобы проветриться, а заодно переварить и обдумать чудовищные слова Сибагата Ибрагимовича.

* * *

        Намёк Круглякова об ожидавшей его участи поверг Митрофана Бурматова в ужас. «Мне конец!  — подумал он и содрогнулся.  — Но… Надо взять себя в руки. Пока я дышу, пока в силах ходить, думать и шевелить пальцами, я не поддамся отчаянию и страху».
        За время, проведённое в заточении, Митрофан Бурматов многое понял. Самое важное — это цель. Важна цель, которую он увидел и которую должен достичь. До того, как он оказался в вольере, он бравировал и прожигал жизнь. Ему было скучно, и он затеял игру, направленную на обогащение. Он рисковал, и ему нравилось делать это. Только результат оказался плачевным: он заигрался.
        Подул резкий холодный ветер. «Не могу здесь больше,  — подумал Митрофан.  — Хоть в берлогу Мадины полезай и вой от безысходности. А холод какой собачий… С каждым днём всё холоднее и холоднее. Не спасает и шубейка дырявая. Ноги стынут, пальцы не гнутся… Как не заболел ещё! Хорошо бы на ноги валенки, а на руки рукавицы… Вот только кто мне их даст? Хорошо хоть на ночь в подпол запирают, изверги…»
        — Эй, сюда гляди!  — услышал он тихий зовущий голос и резко обернулся.
        Бурят Яшка стоял у вольера, а в его правой руке, просунутой сквозь решётку, Митрофан увидел нож. Ни секунды не раздумывая, он схватил нож и лишь после этого, глядя на него, спросил:
        — Ты хочешь мне помочь? Я правильно тебя понял?
        — Я уже помог,  — скупо ответил бурят и указал рукой на запад.  — Если освободишься, туда ступай… В той стороне город.
        — А ты? Открой мне дверку!  — попросил Митрофан с надеждой в голосе.
        — Чем мог, я помог,  — огрызнулся Яшка.  — Дальше сам думай…
        Он ушёл, оставив Бурматова в полном недоумении. «Что мне теперь делать?  — подумал Митрофан, бестолково глядя на нож.  — Большой, острый… Но для чего он мне? Дубовые жерди вольера рубить или обороняться от медведицы?»
        Медведица, словно прочитав его мысли, вдруг перестала дремать и, встав на задние лапы, схватилась передними за перегородку.
        — Ну? Чего ты?  — заговорил с ней мягко Митрофан.  — Красивая ты девка, Мадина, но я страшно тебя боюсь! Ты уж не взыщи и пойми меня правильно.
        Медведица заскулила и замотала головой.
        — Да-да, я не вида твоего боюсь, а твоих когтей и крепких объятий,  — продолжил Митрофан.  — Давай будем любить друг друга на расстоянии, не возражаешь?
        Медведица в ответ задрала морду вверх, рыкнула и принялась ходить туда-сюда по своей половине вольера. «Так-то лучше, красавица,  — глядя на неё, подумал Митрофан.  — Хорошо, что ты всё ещё терпишь моё вынужденное соседство и не высказываешь претензий ни «словом», ни «действиями».
        Он снова посмотрел на нож и задумался. «Так что же всё-таки мне делать с этой штуковиной? Попытаться освободиться во время перевода из вольера в подвал дома? Вряд ли получится. Во-первых, руки связаны, а во-вторых, Халилов или Аксинья просто пристрелят меня…»
        Некстати заморосил дождь и, чтобы не промокнуть, пришлось лезть в берлогу. «Какая ни есть, а крыша над головой,  — с грустью думал Бурматов.  — Видели бы меня сейчас друзья… Кузьма Малов, например. А он поместился бы в этой медвежьей норе с его-то гигантским ростом?..»
        Он снова повертел руками нож, и, как ему показалось, в голову вдруг пришла блестящая идея.
        «Нож надо спрятать здесь, пока не нашёл ему применения. Однако… Чует моё сердце, что здесь назревают какие-то перемены. Революция, конечно же, докатится сюда не скоро, но Халилов дожидаться её прихода в эту глушь всё равно не станет. Чтобы я сделал на его месте? Конечно, поспешил бы убраться из России. И не с пустыми руками. Точно, не с пустыми! Тогда что же получается? С российскими деньгами за границей делать нечего. Страна погрязла в хаосе, и царские дензнаки потеряли свой вес. А вот золото и драгоценности востребованы везде! И что из этого следует? А то, что золотой запас Сибагата Ибрагимовича припрятан где-то здесь! Отличное место, лучше, чем в банке! Никто не нашёл бы здесь золотишко Халилова, да и искать здесь никто бы не стал! Я хулил судьбу за то, что она меня затолкала в эту глушь, и, наверное, я так поступал напрасно. Судьба привела меня к огромному состоянию, и следует терпеть и ждать, что будет дальше…»

* * *

        Сибагат Ибрагимович к переходу готовился тщательно. Аксиньи и Назару он говорил одно, а сам думал о другом. Старик перестал понимать себя и не мог разобраться в собственной душе.
        Ещё совсем недавно он был счастлив хотя бы потому, что не видел в своих поступках ничего плохого. Он шагал по жизни так, как ему хотелось. И всё у него получалось, дела шли в гору, и казалось, что везению не будет конца! А потом всё круто изменилось в худшую сторону. По непредвиденному стечению обстоятельств ему пришлось удалиться от мира, уйти в глухой лес, спрятаться от всех, кроме тех, кто окружает его сейчас. Для всего мира он превратился в легенду, в тайну, известную лишь пятерым и Всевышнему. И жалость, безграничная жалость к себе терзала Сибагата Ибрагимовича при мысли, что ему, пусть временно, но приходится делить кров и пищу с жалким отребьем в отвратительном месте. А ведь он уже не молодой человек…
        И всё же, как замечательно то, что Всевышний спас его от виселицы или медленной смерти на каторге! Ему осталось только перебраться в Монголию, а там в Китай и… Он найдёт себе райский уголок и поселится в нём!
        Сибагат Ибрагимович не раз мысленно возвращался к своему прошлому и всякий раз находил в своих поступках что-нибудь такое, что оправдывало их. Живя в богатстве и почитании, он не воспринимал действительности, в которой жил, не замечал ничего вокруг. Люди, город — все были далеки от него. Когда он прогуливался по улицам Верхнеудинска, он высокомерно поглядывал на людей, презирая их.
        А дома он читал суры Корана и молился Всевышнему. Он просил у него прощения своих грехов и был уверен, что Аллах прощал ему всё. Вокруг был злой, грешный мир, а он считал себя избранником Всевышнего, так как он не карал его ни за что.
        Свою племянницу Мадину он смертельно ненавидел, но не собирался убивать её. Помутнение нашло тогда на него, и он потерял над собой контроль. А затем всё пошло прахом… Все труды, заботы… Жизнь утратила всякий смысл. Сибагат Ибрагимович старался не вспоминать убийство племянницы, опасаясь, что в его душе откроется нечто противоречащее его правде и всё полетит кувырком. Оказавшись в тюрьме, он страшился её мрачных стен, коридоров, по которым ходил в сопровождении конвоя, боялся затхлого тюремного воздуха, которым дышал. Он боялся всего.
        К счастью, теперь всё иначе. Всевышний снова пожалел его. Сибагат Ибрагимович снова уверовал в то, что всё худшее уже позади. Не испытать ему больше тюрьмы, не увидеть своего дома, не пройтись по улицам Верхнеудинска… Всё, чем он жил и дышал, теперь уже в прошлом.
        — Тяжело нести придётся,  — сказала Аксинья, приподняв мешок с драгоценностями над столом.  — Через болото трудно нести будет…
        — Ты так думаешь?  — нахмурился, отвлекаясь от своих размышлений, Сибагат Ибрагимович.  — А ведь это малая толика от того, что я взять с собой собираюсь…
        — О Господи,  — прошептала женщина,  — так вы всё сразу хотите забрать с собой, хозяин?
        — Конечно, а ты думала!  — глянул на неё Сибагат Ибрагимович.  — Я больше возвращаться сюда не собираюсь, так что придётся забирать всё!
        — Тогда зимы ждать надо,  — вздохнула Аксинья.  — Такую тяжесть мы ни в жисть через топи не перенесём.
        — Опять своё заладила, дура рябая,  — разозлился Сибагат Ибрагимович.  — Лучше бы выход подсказала, чем охать и причитать. Сама знаешь, что нельзя нам больше здесь задерживаться. Вдруг кто нагрянет?
        — В тайге охотников и люда разбойного много стало,  — подлил масла в огонь Яшка.  — Я много встречал, больше, чем раньше…
        — Вот видишь!  — всполошился Сибагат Ибрагимович, с укоризной глядя на Аксинью.  — Сама говорила, что в городе голодно становится, вот люди и о промысле вспомнили! Уже скоро они тайгу наводнят, а нам и отбиться нечем!
        — Тогда только в обход,  — сказал своё слово всё время молчавший Назар.  — Иначе нет другого выхода…
        — Будем считать, договорились,  — обвёл присутствующих суровым, не терпящим возражений взглядом Халилов.  — Готовьтесь к переходу!  — Он с минуту помолчал, задумавшись, а потом закончил: — Передвигаться будем в обход деревень и стойбищ. Нет надобности привлекать к себе внимание. На себя балахоны с бубенцами напялим, чтобы на прокажённых походить.
        — А как же Бурматов?  — осмелился поинтересоваться об участи пленника Назар.  — Вы пошутили или правда собираетесь скормить его медведице?
        — За свои поступки он еще более страшную кару заслужил,  — буркнул озлобленно Сибагат Ибрагимович.  — Ладно, до утра он в подполе доживёт, а там поглядим-посмотрим…

        16

        Кузьма Малов дремал, сидя у изголовья кровати отца, и проснулся от прикосновения к своему запястью.
        — Сынок, худо мне,  — прошептал старик, едва шевеля губами.
        Кузьма пришёл в себя и взял отца за руку.
        — Сейчас врача позову, потерпи немного.
        — Не надо врача, умираю я…
        Отец тяжело дышал, а лицо блестело от пота.
        — И всё же я схожу за врачом,  — встревожился Кузьма.  — Я…
        Доктор сам вошёл в палату, без вызова. Ощупав и осмотрев больного, он покачал головой.
        — Готовьтесь к худшему. Я сделаю укол морфия, хотя… Это уже лишнее.
        — Что вы говорите?!  — возмутился Кузьма.  — Как врач, вы должны до конца бороться за его жизнь! Вы…
        — Я сказал вам правду, милостивый государь,  — нахмурился врач.  — Принимайте всё как есть, ибо медицина спасти вашего отца уже бессильна.
        Когда в палату вошла мать, отец уже ничего не говорил, лишь тяжело дышал и его лихорадило. Всё поняв без слов, женщина прикрыла ладошкой рот и беззвучно заплакала.
        — Господи, да неужто нельзя ему помочь, сынок?  — всхлипнула она.  — Он ведь не стар ещё…
        Кузьма сжал её плечи и усадил на стул. А она схватила его за руку, пытаясь подавить приступ истерии. Около получаса они наблюдали за умирающим, пока не закатились его глаза и не прекратилось дыхание. Когда Прохор Малов умер, мать и сына охватило оцепенение. Слёзы ручьями бежали по лицу матери.
        — И что же мы будем теперь делать, сынок?
        — Сначала отца схороним, а потом жить дальше,  — тихо ответил он.
        Мать снова закрыла лицо ладонями и горестно зарыдала. Кузьма предпринял неуклюжую попытку утешить её, но она попросила оставить её в покое.
        Только после похорон Кузьма понял, как много значил для него отец. После поминального обеда он вышел на улицу и пошел подальше от дома. Он хотел побыть в одиночестве и как-то свыкнуться с постигшей его утратой. Дойдя до вокзала, он зашёл в ресторан, уселся за столик в углу и заказал бутылку водки. Его устраивало, что зал был фактически пуст. Он сидел за столиком, пил водку и тихо плакал, вспоминая отца и те светлые дни, когда жил рядом с ним. Жизнелюбивый, доброжелательный, он теперь лежит в земле… Справедливо ли это?
        Выпив водку, он расплатился с официантом и вышел на улицу. Он не задумывался, куда идти, просто шёл туда, куда понесли его ноги.
        В себя он пришёл лишь тогда, когда постучал в дверь дома Маргариты.
        Кузьма заговорил только ночью, в постели. Он вдруг поинтересовался, не стеснил ли её своим появлением.
        — Вовсе нет… С чего ты взял?  — удивилась Маргарита.
        — Я так просто спросил,  — ответил Кузьма.  — Домой идти надо бы, а я не могу…
        — Оставайся, поспи, а утром пойдёшь,  — вздохнула, сочувствуя его горю, девушка.
        Она знала, что Кузьме сейчас не до её ласк, но ничего не могла с собой поделать. Она прижалась к нему и обняла его.
        — Прости, не до тебя мне сегодня,  — сказал Кузьма.  — У меня все мысли об отце.
        — Да, я тебя понимаю,  — вздохнула Маргарита.  — Я…
        В дверь постучали.
        Девушка вздрогнула и замерла на полуслове. Она присела на кровати и замерла в нерешительности.
        — Иди, встречай товарищей, а то дверь вынесут,  — сказал Кузьма, переворачиваясь с боку на спину и укладывая за голову руки.  — И почему они так не вовремя приходят к тебе «по срочному делу»?
        Маргарита подскочила как ужаленная и метнулась к двери. На этот раз отсутствовала она недолго, а когда вернулась…
        Девушка подошла к кровати и в нерешительности остановилась.
        — Чего-то ты сегодня быстро обернулась,  — сказал Кузьма, разглядывая её едва видимый в полумраке стройный силуэт.  — Прошлый раз ты дольше разговаривала с приходившим товарищем.
        — Ты всё слышал,  — прошептала Маргарита, присаживаясь на край кровати.  — И молчал?
        — А чего я мог сказать?  — ухмыльнулся Кузьма.  — Ты выбрала свой путь и, как мне кажется, вполне сознательно. Я не знаю, какой пост ты занимаешь у большевиков, но… Видимо, значительный и важный. Я…
        — Всё, замолчи,  — не дав ему договорить, прошептала девушка.  — Тебе нет надобности знать, чем я занимаюсь и какой «занимаю пост».
        — А что, ты права,  — вздохнул Кузьма.  — Какая мне разница, с кем я сплю в одной постели… Будь ты большевичка, будь ты меньшевичка, будь ты кем угодно, но в постели ты женщина, жаждущая любви, если она не противоречит твоим убеждениям и потребностям.
        — Всё, вставай и проваливай, мерзавец!  — закричала Маргарита и даже топнула ногой.  — Выметайся из моего дома, скотина! Больше чтобы ноги твоей на моём пороге не было, иначе…
        — Ты убьёшь меня,  — продолжил за неё Кузьма, вставая с кровати.  — А что ещё можно ожидать от тебя, проникнутой от мозга до костей большевистской идеей?
        — Одевайся и убирайся,  — сказала девушка дрогнувшим голосом.  — Я должна была давно сделать выбор, и… я его сделала!
        Оказавшись на улице, Кузьма подумал: «Надо же, оказывается, мне идти-то особо некуда, кроме как домой. Сколько лет прожил в Верхнеудинске, а друзьями так и не обзавёлся… Так что, домой?»
        Не успел он отойти от дома Маргариты и десятка шагов, как пятеро вооружённых людей преградили ему дорогу.
        — А ну стой!  — приказал один из них, делая шаг вперёд.  — Предъяви документы и сдай оружие, если при себе имеется!
        — Ни документов, ни оружия у меня при себе нет!  — удивился требованию незнакомца Кузьма.  — Вы, наверное, меня с кем-то спутали, господа!
        — Руки вверх подними!  — ещё строже потребовал незнакомец, и Кузьма увидел револьвер в его руке.  — Эй, Мартынов, обыщи-ка этого бандита!
        — Бандита?  — ещё больше удивился Кузьма, поднимая руки.  — А я подумал, что бандиты — это вы, господа.
        — Поговори ещё,  — буркнул незнакомец.  — Следуй за нами… В участке разберёмся, кто из нас кто. Понял, морда уголовная?

* * *

        До наступления утра Малов отвечал на вопросы начальника милиции Жердева, который своим видом больше напоминал слесаря из депо, чем милиционера, и не мог понять, чего он добивается от него.
        — Что ты делал на улице ночью?  — в очередной раз интересовался Жердев, хмуро глядя на него.
        — Возвращался домой от любимой женщины,  — терпеливо отвечал Кузьма.  — Разве это преступно?
        — От любимой ночами не уходят,  — не соглашался начальник.  — Рано утром, на худой конец.
        — Она была не в настроении и выставила меня за дверь,  — разъяснял Кузьма.  — Не угодил я ей нынче в постели, понимаете?
        Дальше вопросы повторялись снова и снова: у кого именно он был? В каком доме? Кто может подтвердить его слова?
        Кузьма честно отвечал на вопросы Жердева, но тот только хмурился и пожимал недоверчиво плечами.
        «Во дела, он не верит мне или не хочет верить?  — думал Кузьма.  — Он же знает меня хорошо. Содействия просил в поисках Бурматова… Что-то мне непонятен его странный интерес к моей персоне».
        — Вы — бывший судебный пристав, господин Малов,  — неожиданно сменил тему Жердев.  — Так что теперь, оказавшись не у дел, как и господин Бурматов, решили сменить профессию?
        — Да, я судебный пристав, но не бывший,  — возразил Кузьма.  — Конечно, наша служебная деятельность временно приостановлена, но это не значит, что я встал на преступную стезю.
        — Ну уж нет, судебная система теперь будет иной,  — ухмыльнулся Жердев.  — И судебным приставам в ней не место. Теперь наша власть — пролетарская, и она вполне обойдётся без ваших услуг.
        Кузьма едва не оглох, услышав слова начальника милиции, прогремевшие для него как гром среди ясного неба. Кипевшая где-то внутри неприязнь к Жердеву превратилась в безумное желание убить его.
        — Так что ты делал ночью на улице, господин Малов?  — снова вернулся к основному вопросу допроса Жердев.  — А может, не в любимой дело? Может быть, ты решил немного поразбойничать ночью на улице с Бурматовым на пару?
        — Вы, наверное, не совсем меня поняли,  — едва владея собой, сказал Кузьма, делая ударение на каждое произносимое слово.  — Я судебный пристав, а не налётчик. И мне не нравится, что вы обращаетесь со мной как с преступником. Я слуга закона, а не…
        — Помолчал бы ты, «слуга закона» хренов,  — усмехнулся иронично Жердев.  — Ушло ваше время, «господин» Малов. Теперь ты и твои «коллеги» — простые граждане Страны Советов и больше никто!
        Кузьма снова едва сдержал в себе рвущиеся наружу эмоции. Лицо его побледнело. Сжимая кулаки, он сказал:
        — В отличие от вас, уважаемый, я гражданин государства Российского! О «Стране Советов» никогда не слыхивал и иметь с ней ничего общего не желаю!
        — Я так и думал,  — пожал плечами Жердев.  — Тогда нам не о чем с тобою разговаривать. Сейчас тебя отведут туда, где тебе самое место, а там ты встретишь своих единомышленников и наговоришься с ними до одурения.
        Когда Кузьму привели в городскую тюрьму, он глазам своим не поверил. Все камеры были заполнены настолько, что повернуться негде. «Вот это да!  — подумал он обескураженно.  — Хорошо работают большевики! Если все, кто здесь содержится, преступники, то можно быть уверенным, что они скоро наведут в городе порядок…»
        Однако его разочарование усилилось, когда дверь камеры захлопнулась за его спиной. Кузьма осмотрел заполненное под завязку помещение и понял, что притулиться ему негде. Заключённые недоверчиво смотрели на него, оценивая его мощь и силу, но вопросов пока ещё не задавали.
        — Эй, Кузьма Прохорович, пожалуйте к нам!  — услышал он чьё-то «приглашение» и, присмотревшись, увидел в углу, у окошечка, своего начальника Хвостова.
        — Вот тебе на! И вы здесь, Дмитрий Степанович?  — удивился Кузьма, протискиваясь к нему.  — А вы чего здесь делаете?
        — В настоящий момент жду своей очереди, чтобы поспать пару часов,  — ответил Хвостов тоскливо.  — Видите ли, господин Малов, в наших крохотных «апартаментах» всего две кровати, а людей пятнадцать человек. Вот и спим по два часа, по взаимной договорённости.
        — И давно вы здесь, Дмитрий Степанович?  — спросил Кузьма, присаживаясь на столик, как на табурет.
        — Уже неделю «парюсь»,  — вздохнул Хвостов и кивнул на кровать.  — А вот Юрий Семёнович…
        Кузьма посмотрел на кровать и с трудом узнал в спящем на ней человеке некогда блистательного начальника полиции Вдовина.
        — За какие грехи вас тут содержат?  — поинтересовался Кузьма, глядя на Дмитрия Степановича.
        — Наверное, за те же самые, за которые и тебя упекли сюда,  — нервно хмыкнул Хвостов.  — Остановили меня вечером у родного порога и привели сюда. За что? Почему? Никаких ответов. Меня даже ни разу к следователю не вызвали.
        — А меня сам начальник милиции до утра допрашивал,  — вздохнул Кузьма.  — Только я так и не понял, чего он от меня добиться хотел…
        — Все здесь такие, «непонятливые»,  — посетовал кто-то из сокамерников.  — Остановили, арестовали и, ничего не объясняя, сюда привели.
        — Нас, честных горожан, арестовывают, а уголовники как грабили ночами, так и продолжают грабить, чёрт их всех раздери,  — в сердцах высказался ещё кто-то из сокамерников.  — Говорил брат — бежать из города надо, а я его не послушал! Теперь вот…
        Крепко выругавшись, он замолчал, но начали возмущаться другие сокамерники, так как всех объединяла общая беда. Волнение в камере могло бы перекинуться и на остальные тюремные камеры, если бы не вмешался дежуривший в коридоре надзиратель.
        — Эй вы, буржуи, мироеды!  — крикнул он устрашающе громко.  — Было время, мы здесь сиживали, теперь ваш черёд вшей кормить! Узнаете, по чём фунт лиха, кровопийцы! А режим тюремный нарушать будете, пулями накормлю!
        Его угроза оказала должное воздействие. В камере повисла тишина. Люди, удручённо поглядывая друг на друга, стали рассаживаться кто куда, прямо на холодный каменный пол, подстилая под себя уже грязную верхнюю одежду.
        — Вот так и «паримся», Кузьма Прохорович,  — горько усмехнулся Хвостов.  — Да чего я тебе говорю… Уже с сегодняшнего дня ты сам со всей этой мерзостью соприкоснёшься…
        — Придётся вам поверить,  — вздохнул Кузьма.  — Иного не дано. Так ведь, Дмитрий Степанович?
        Тот промолчал и лишь утвердительно кивнул головой.

        17

        Всю ночь Халилов не спал и ждал рассвета, а он всё не наступал.
        Перед рассветом, утомившись, он присел у печи, положил руки на колени и замер, оперевшись на них. Сибагат Ибрагимович и сам не заметил, как задремал. В это время к нему подсела Аксинья, которая бесшумно встала с поставленного за печью топчана и подошла к хозяину.
        — Вздремнул бы маленько, Сибагат Ибрагимович!  — тихо обратилась она к нему.  — Трудно в пути будет невыспавшимся.
        — Ничего, справлюсь я,  — открыв глаза, но не меняя позы, отозвался Халилов.  — Меня давно уже бессонница мучает… Я привык к ней.
        — Уже морозит ночью,  — вздохнула Аксинья.  — Скоро такие морозяки трескучие придут, что болото до дна проморозят. Может, подождём ещё, хозяин? Что-то душа у меня не на месте.
        — Нет, ждать не будем. С утра пойдём,  — ответил раздражённо Сибагат Ибрагимович.  — Мочи нет дожидаться, когда худо нас навестит.
        — Дык оно покуда до нас доберётся,  — не совсем уверенно промолвила женщина.
        — Ты вот что, не вякай больше,  — покосился на неё Халилов.  — В дорогу уже собраны, всё готово… Осталось только…  — он замолчал, не закончив фразы, но Аксинья поняла его.
        — Я вот всё думаю, сколько идти лишнего придётся,  — снова вздохнула Аксинья.  — А люда разного сколько по тайге бродит!
        — Всё, доконала ты меня, сука рябая, ни слова больше!  — накричал на неё Сибагат Ибрагимович.  — Яшка нас не общими дорогами поведёт… Меня больше другое тревожит — что здесь нас беда застигнет.
        — А меня тоска гложет,  — призналась женщина.  — Ни есть, ни спать не могу… Чую беду страшную, и всё тут! А беда ведь одна не ходит.
        — Ничего, как уберёмся отсюда, так сразу всё и уляжется,  — попытался её успокоить Халилов.  — А как в Монголию придём, так и вовсе все страхи здесь останутся. Всё плохое в России оставим, границу чистенькими перейдём, а там спокойную новую жизнь начнём… Понимаешь?
        С настеленных на пол волчьих шкур встал Яшка. Ни слова не сказав, он вышел из дома и хлопнул дверью.
        — Куда это он?  — услышал Сибагат Ибрагимович тихий и странный по тону голос Круглякова.
        Заскрипели доски. Назар поднялся и сел на край нар.
        — И ты не спишь?  — не оборачиваясь, сказал Халилов.
        — Где там!  — неопределённо ответил Кругляков.  — Сначала вроде было заснул, а как вы разговорились — проснулся.
        — Раз так, то в дорогу пора!  — вздохнул Сибагат Ибрагимович.  — Уже вот-вот светать начнёт, и нам пора собираться.
        Он встал, потянулся, натянул на ноги унты, надел полушубок, а на голову нахлобучил шапку. Затем он с удивлением посмотрел на тупо смотревших на него Назара и Аксинью.
        — Чего вы ждёте? Живо одевайтесь, и милости прошу следом за мной, на улицу.
        — Хозяин, а Бурматов пусть в подполе остаётся?  — спросил Назар, неуверенно топчась на месте.
        — Тьфу, чёрт, совсем позабыл про него,  — хлопнув в ладоши, зловеще ухмыльнулся Сибагат Ибрагимович.  — А ну извлекайте его на свет божий!
        — Так что, к Мадине его сажать?  — полюбопытствовала Аксинья.
        — А куда же ещё? Я потому и не скормил его раньше медведице, так как ждал дня сегодняшнего…

* * *

        Митрофан Бурматов тоже не спал всю ночь. Он ворочался с боку на бок в тесном подполе, а мысли, одна страшнее другой, буквально роились в его голове. «Утром что-то должно случиться,  — думал Митрофан, слыша оживлённый разговор «домочадцев».  — Они куда-то собираются. Что со мной будет?»
        О многом передумал Митрофан, дожидаясь утра в подполе. Но вот крышка открылась, и он увидел хмурое лицо Аксиньи.
        — Руки давай,  — привычно грубо потребовала она, стоя перед подполом на коленях.
        — Пожалуйста, только сильно не стягивай, болят запястья.
        — Ничего, до клетки потерпишь,  — ухмыльнулась Аксинья, стягивая его руки тонким сыромятным ремешком.  — Жратву туда принесу, пошевеливайся…
        Митрофан выбрался из подпола и последовал за женщиной, которая, как барана, тянула его за собой за верёвочку. Заведя его в вольер, Аксинья вышла, надёжно заперла калитку и лишь после этого развязала ему руки, которые он высунул наружу.
        — Чего так рано сегодня?  — поинтересовался он, натягивая на себя жёсткий от мороза старенький полушубок.
        — Сейчас жратву принесу,  — сказала женщина и пошла в сторону дома, наматывая на руку ремешок.
        «Нет, чего-то тревожно мне,  — подумал, глядя ей вслед, Митрофан.  — Надо вооружиться, и будь что будет…» Он забрался в берлогу, взял нож, который подарил ему Яшка, и спрятал его под полушубок. «Теперь не так страшно будет,  — подумал он с облегчением.  — Пусть я вооружён не бог весть чем, но и этот тесак как-то подогревает мне душу…»
        Митрофан заметил Халилова, выходящего из сарая с лопатой в руках, и его мысли понеслись в другом направлении. «Вот это да! Уж не клад ли свой выкапывать собрался Сибагат Ибрагимович?» И тут мозг Митрофана словно пламенем опалило. «Ну конечно!  — подумал он возбуждённо.  — Сибагат Ибрагимович собирается выкопать ценности, нажитые «неблагодарным разбойным промыслом»! Так вот где они были спрятаны. Молодец старик! Здесь действительно никто и никогда искать бы их не додумался! Постой, а к чему такая спешка? Неужели сегодня, сейчас, он собирается драпануть за границу?»
        Словно отвечая на его вопрос, Халилов с лопатой в руках подошёл к вольеру. Медведица, видя обожаемого хозяина, радостно заурчала и, встав на задние лапы, попыталась передними дотянуться до него.
        — Ну-ну, Мадина, девочка моя,  — улыбнулся приветливо Сибагат Ибрагимович.  — Сегодня я подарю тебе хорошую игрушку, с которой ты сможешь не только поиграться вволю, но и съесть, если пожелаешь!
        «О Господи, уж не про меня ли говорит этот старый мерзавец?  — ужаснулся Митрофан.  — Он что, очумел или окончательно из ума выжил? Чтобы живого человека отдать зверю на растерзание»?
        Подошедшая Аксинья с помощью верёвки и рычага приподняла калитку, освободив проход в перегородке между вольерами. Митрофан едва не умер от страха, увидев медведицу, которая подошла к проходу и вытянула морду, принюхиваясь.
        — Иди, иди к своей игрушке, милая!  — подбадривал любимицу выкриками Халилов.  — Теперь ты можешь делать с ней, что захочешь. Бери её!
        «Ну всё, я погиб!» — успел подумать Митрофан перед тем, как оказался один на один с огромным лохматым чудовищем.
        Как только медведица вошла во вторую половину вольера, Аксинья сразу же закрыла проход, и… Митрофан прирос к месту, ожидая нападения. Он даже позабыл о тесаке, спрятанном в тулупе.
        Медведица прижала уши, шерсть вздыбилась на загривке, и она больше не пыталась встать на задние лапы. Она не издавала никаких звуков, а молча смотрела на Бурматова прямым взглядом. Затем она рявкнула и, приподняв морду, заревела.
        Так и не двинувшись с места, Митрофан в ужасе закрыл глаза. Он не видел, как медведица приблизилась, встала перед ним на задние лапы…
        — О Аллах, чего она медлит?  — воскликнул, возбуждённо дыша, крайне удивлённый поведением любимицы Сибагат Ибрагимович.
        Он жаждал увидеть, как медведица нападёт на Бурматова, подомнёт его под себя и раздавит своей огромной массой. Он не отказался бы и от более жестокого зрелища, если бы Мадина растерзала свою жертву когтями и страшенными клыками, но… Медведица лишь ударила Митрофана лапой по плечу, и он рухнул на землю без сознания.
        — Вот дурёха,  — нахмурился Халилов разочарованно.  — Ну ничего, ты ещё сожрёшь его, как проголодаешься. Только мне ждать нет времени, я покуда…
        С лопатой в руках он вошёл в вольер и вонзил в землю лопату в том самом углу, где обычно любила лежать, греясь на солнышке, Мадина. И тут случилось невероятное. Такого не ожидал ни сам Сибагат Ибрагимович, ни присутствующие…

* * *

        Митрофан лежал на животе, боясь пошевелиться. Явно обескураженная Мадина стояла над ним на четырёх лапах, не зная, что делать. Она обнюхивала находящегося под собою человека и тихо урчала.
        «Вот она, смерть моя,  — думал Митрофан с отчаянием, уткнувшись лицом в землю.  — Если зверюга решит прилечь на меня, то от меня и мокрого места не останется…»
        Но медведица повела себя иначе. Как только Халилов вошёл в вольер и начал ковырять землю лопатой, она сразу же потеряла интерес к Бурматову и, радостно рыкнув, поспешила обратно, откуда пришла. Медведица без труда сломала, казалось бы, надёжную калитку в перегородке и, восторженно рыча, набросилась на потерявшего дар речи Халилова.
        В её действиях не чувствовалось агрессивности. Просто Мадина вспомнила, как когда-то, в младенческом возрасте, резвилась с хозяином на зелёной лужайке, ползая на нём. И сейчас, подмяв под себя воющего от ужаса Халилова, она хотела поиграть с хозяином. Мадина не замечала, как полезли из глазниц его глаза, лицо залило краской от невыносимой натуги, а из уголков губ показались кровавые струйки.
        — Чего стоишь, остолоп, убери её!  — завизжала объятая ужасом Аксинья, хватая за шиворот Назара и толкая его к вольеру.  — Спасай хозяина, сукин сын, раздавит же она его!
        — Пошла прочь, дура!  — орал исступлённо ни живой ни мёртвый от ужаса Назар, пытаясь вырваться из цепких пальцев женщины.  — Всё, нет у нас больше хозяина, разуй зенки лубошные!
        — Яшка! Яшка! Сюда поди, скорей!  — не слыша его, истерично визжала Аксинья.  — Ружьё! Ружьё тащи, собачий сын, и живо пуляй в зверюгу!
        Когда старый бурят выбежал из дома с карабином в руках, женщина уже успела затолкать в вольер Круглякова. Объятый паникой Назар, потеряв от страха человеческий облик, бросился к проходу в перегородке, за которой стоял на коленях с трудом соображающий, что происходит, Митрофан Бурматов.
        Недовольная вторжением чужака в свои владения, медведица резко развернулась и сразу же набросилась на Круглякова. Следующим убитым должен был быть Митрофан. Но проживавшая с ним рядом не один день медведица, видимо, приняла его за «своего»…
        Грохнул выстрел, второй, третий… Все три пули из карабина Яшки пронзили тело медведицы, причинив ей боль, но не убив её. Со свирепым рёвом Мадина снесла калитку, вырвалась из вольера и тут же набросилась на не успевшую убежать женщину.
        Аксинья приняла страшную смерть. Озлобленная и раненая медведица в течение минуты терзала её тело когтями и рвала клыками. Ужасная, окровавленная, она ревела так яростно, что, наверное, её было слышно за несколько вёрст. Неизвестно, какая участь постигла бы Яшку, если бы он промешкал ещё минуту-другую.
        Перезарядив карабин, старый бурят сразу же выстрелил в медведицу из-за дерева. Точный выстрел в голову сразил зверя наповал, положив конец ужасной драме, разыгравшейся внезапно и длившейся всего лишь несколько минут.
        «Вот и всё,  — подумал Сибагат Ибрагимович, умирая.  — А ведь права была цыганка, напророчив мне страшную мученическую смерть. А ведь…»
        Он умер без последнего вздоха и без смертельной агонии. Его тело было раздавлено настолько, что представляло собой оболочку, содержащую в себе смесь внутренностей с переломанными костями. И это была расплата за всё зло, которое Халилов всю жизнь сеял вокруг себя, совершенно не задумываясь, когда и как оно прорастёт в будущем…

        18

        Кузьму Малова начальник милиции вызвал на допрос на следующий день.
        — С почином тебя, «счастливчик»,  — усмехнулся, глядя на него, Дмитрий Степанович Хвостов.  — Мы все тут уже давно торчим в неведении, а тебя…
        — Всё, прощайте, господа,  — пожимая сокамерникам руки, говорил Кузьма.  — Я не знаю, что ждёт меня, но на хорошее не надеюсь.
        — Вот и зря,  — сказал ему кто-то в спину, когда он выходил в коридор.  — Не теряй надежду на лучшее, а плохое всегда придёт…
        И вот он снова в кабинете Жердева, который сидел с хмурым видом за столом.
        — Так-так-так,  — сказал он, указав Малову на свободный стул.  — Как тебе у нас? Понравилось?
        — Не успел освоиться, позже скажу,  — буркнул Кузьма угрюмо.
        — Да нет, позже не получится,  — усмехнулся Жердев.  — На этот раз я тебя отпускаю.
        — Вот как?  — Кузьма озадаченно покосился на него.  — А остальные как же?
        — Остальные тебя не касаются!  — повысил голос Жердев.  — У них нет таких заступников, как у тебя, вот пусть сидят и дожидаются.
        — А чего им дожидаться, позвольте спросить?
        — С моря погоды,  — поморщился начальник.  — Пусть сидят до особого распоряжения, сучьи дети.
        — Тогда скажите, по чьему велению выпускаете меня на свободу?
        — А тебе зачем?
        — Богу за него помолюсь и свечку за здравие поставлю.
        — Тогда молись за товарища Буйко, это по его указанию ты выходишь на свободу, Кузьма Малов.  — Начальник сложил руки перед собой и чуть подался вперёд.  — Чем ты так товарищу Буйко угодил?
        Кузьма пожал плечами.
        — Я даже не знаю, кто этот «товарищ»,  — признался он.  — Почему он вытащил меня из тюрьмы, не имею понятия.
        — Тогда я тебя не задерживаю, тов… гм-м-м… господин пристав,  — ухмыльнулся Жердев.  — Ступай себе «с миром» и держись подальше от наших стен…
        Кузьма торопливо шел домой, как вдруг…
        — Господин судебный пристав Малов, вы ли это?
        Услышав вопрос, Кузьма остановился и обернулся. Он сразу даже не узнал окликнувшего его человека.
        — Ты? Азат Мавлюдов?
        Брови Кузьмы взметнулись вверх. Встреча с Мавлюдовым не обрадовала его, хотя…
        — Я теперь не тот, каковым ты меня знал раньше, господин Малов,  — будто предугадав его мысли, расправляя плечи и выпячивая грудь, сказал Азат.  — Теперь я товарищ Рахим… Так обращаются ко мне товарищи по партии!
        Сделав шаг назад, Кузьма осмотрел его с головы до ног.
        — А ты в общем-то не изменился, «товарищ Рахим»,  — сказал он с усмешкой.  — Ростом выше не стал, да и рылом красивше тоже. И шинель солдатская тебе не идёт, ты в ней как-то бледно выглядишь.
        — Но-но!  — помрачнел Мавлюдов.  — Ты тоже не таков орёл, как прежде…
        — Что тебе надо, «товарищ Рахим»?  — нахмурился Кузьма.  — Твоё место на каторге, а ты по городу расхаживаешь. Наверное, пост большой занимаешь у «товарищей» своих?
        — Нет, не большой, но значительный,  — важно ответил Мавлюдов.  — С сегодняшнего дня я заведую городской больницей. Ну а на каторгу смотри сам не загреми, господин Малов… Ты теперь — никто, даже не судебный пристав!
        — Я кем был, тем и остался в отличие от тебя, задница,  — улыбнулся Кузьма.  — А ты… Признаюсь честно, мне неприятно было тебя видеть.
        Он развернулся и продолжил путь домой. Азат проводил его долгим тяжёлым взглядом и сказал себе под нос:
        — Стал никем, а гордыни не поубавилось, Кузьма Малов… Сердцем чую, что пересекутся наши пути-дорожки, господин судебный пристав!

* * *

        Митрофан Бурматов дня три приходил в себя после пережитого потрясения. Он практически не прикасался к еде, подаваемой на стол бурятом Яшкой. Зато он много пил воды, но никак не мог избавиться от чувства жажды, особенно усиливавшейся, когда он вспоминал прожитые на зимовье кошмарные дни.
        — Что делать собираешься?  — спросил как-то Яшка.  — Здесь на зиму останешься или в город уйдёшь?
        — Даже не знаю, куда идти,  — вздохнул Митрофан.  — И здесь зимовать желанья нет, да и в городе сейчас мне идти не к кому.
        — Хочешь — в Монголию тебя отведу,  — предложил Яшка, отправляя в рот кусочек вареного мяса.  — Золото и деньги хозяина заберёшь, шибко богатым человеком станешь.
        — Я уже думал про Монголию, да и про Китай тоже,  — вздохнул Митрофан задумчиво.  — И про Францию думал, и про Англию. Но что-то подсказывает мне, не время ещё родину покидать. Не все дела свои здесь я сделал.
        — Ты уезжай, а дела пусть остаются,  — посоветовал бурят.  — Жизнь одна, и всех дел не переделаешь. Хорошо, богато за границей жить будешь, а дела твои за твои деньги другие делать будут.
        — Молодец, мудро рассуждаешь, старик,  — одобрительно улыбнулся Митрофан.  — Забирай половину денег и выбирайся из леса… Ты тоже богатым человеком станешь, и за тобой будут ухаживать слуги до конца дней твоих.
        — Нет, не могу я так,  — мотал головой Яшка, закуривая после сытного обеда трубочку.  — Я один здесь жить привык. У меня много родни в аймаке, но я не хочу жить среди них. Я покой и тишину люблю, я…  — он глубоко затянулся табачным дымом и замолчал.
        Пока Бурматов, не выходя из дома, переживал случившееся, Яшка в одиночку успел прибраться вокруг, похоронив Халилова, Аксинью и Назара Круглякова. Медведицу он тоже как-то умудрился перетащить за вольер и закопал в большой яме. Ну а сам вольер он разобрал и дубовые жерди, из которых он был выстроен, сложил в штабель за домом.
        — Так что, пойдёшь в Монголию, отведу,  — вернул Митрофана из задумчивости голос старого бурята.  — Хочешь здесь оставаться, оставайся. Здесь хорошо, тихо… Привыкнешь, и тебе хорошо будет.
        — Спасибо за предложение, но мне в Верхнеудинск вернуться надо,  — сказал он и внимательно посмотрел на Яшку: — Укажешь мне в город дорогу?
        — Дороги нет, тропа есть,  — ответил Яшка.  — Телега есть и лошадь Аксиньи. Хочешь в город — поезжай… Только плохо там сейчас… Аксинья сказала, что шибко плохие люди там сейчас верховенствуют.
        — Вот я и хочу посмотреть на них, чтобы убедиться, что не сбрехала Аксинья,  — усмехнулся Митрофан.  — Бабе верить — себя не уважать. Так ведь, друг мой незаменимый?
        Старый бурят промолчал, раскуривая трубку.
        — Деньги я с собой заберу, если ты не возражаешь, а золото и драгоценности здесь спрячу.
        Яшка пожал плечами.
        — Поступай, как знаешь,  — сказал он.  — Мне всё это ни к чему. Завтра выезжаем. Жалко мне тебя, однако, но советов давать не буду.
        — Да, лучше не надо,  — вздохнул Митрофан.  — Обычно от советов у меня голова пухнет и болит. А лишней головной боли мне сейчас не надо…

* * *

        Намывшись и попарившись в бане, Кузьма вошёл в дом и уселся за стол. Мать поставила перед ним чугунок с варёной картошкой и уселась напротив. Кузьма с недоумением оглядел стол и посмотрел на мать.
        — Ты хлеб забыла положить, мама,  — сказал он.  — Что-то на тебя это непохоже.
        — Нет, не позабыла, сынок,  — вздохнула она.  — Просто нет больше хлебушка в нашем доме…
        — Как это нет?  — удивился Кузьма.  — У нас что, уже все деньги закончились?
        — Осталось ещё немного,  — прослезилась мать.  — Но хлебушек покупать мы уже не можем. Он скоро дороже золота будет, а те крохи денег, кои от батюшки ещё остались, тают как мёд на солнышке.
        — Ну, ничего, и без хлеба обойдёмся,  — натянуто улыбнулся Кузьма.  — У нас картошка пока ещё есть и… Охотой займусь, если надобность в том будет.
        — Я вот вещички кое-какие на базар снести собираюсь,  — сказала мать вкрадчиво.  — Те, что от отца остались и какие ты не будешь носить. Да вот…  — она замялась и потупила взгляд, не смея смотреть на сына.
        — Чего замолчала? Договаривай, мама!  — сказал Кузьма, всё ещё не дотрагиваясь до пищи.
        — Я вот про обмундирование твоё спросить хотела,  — пряча глаза, заговорила жалобно женщина.  — Может, продать, ежели ты его носить больше не будешь?
        — Что-о-о?  — Кузьма посмотрел на неё строго и с осуждением.  — Даже не думай об этом, мама! Мой мундир — это часть меня самого! Ещё настанет тот день, когда всё встанет на свои места и я в своём мундире пойду на службу, как и прежде!
        — Прости меня, сынок,  — прослезилась мать.  — Я как-то не подумала об этом. После смерти отца всё смешалось в моей головушке, и я часто говорю наперёд, а уж потом думаю.
        Растроганный её словами, Кузьма подошёл к матери и обнял её. Комок горечи подкатил к горлу. Он хотел поцеловать её, сказать несколько ласковых фраз, но в этот момент кто-то постучал в дверь, и это насторожило Кузьму.
        — И кому это я понадобился в такое время?
        Поздний гость кивнул матери и повернулся к удивлённому Кузьме:
        — Дай для начала воды напиться, господин Малов. А потом уж приставай с расспросами, прежде чем к столу пригласишь.
        — Митрофан? Бурматов? Ты?  — оторопел Кузьма.  — Так ты жив ещё, господин сыщик?
        Бурматов выпил ковш воды, поднесённый ему матерью Кузьмы, а потом распахнул объятия:
        — Ну, давай обнимемся, Кузьма Прохорович! Не знаю, как ты, но я по тебе очень скучал всё это время… Ей-богу, не лукавлю, всё так и было!
        Кузьма во все глаза смотрел на Бурматова и не узнавал его: осунулся, похудел, лицо заросло бородой с проседью, а на голове шапка спутанных, давно немытых и нестриженых волос.
        — Как я тебе?  — ухмыльнулся Митрофан, видя недоумение на его лице.  — Чучело огородное лучше выглядит, так ведь?
        — Я тебя только по голосу и узнал,  — признался Кузьма.  — Ты откуда явился, господин Бурматов?
        — Можно сказать, что из преисподней,  — вздохнул Митрофан.  — Про это долго рассказывать… А что расскажу, ей-богу, не поверишь!
        — Тебе поверю. Ты за стол садись,  — предложил Кузьма.  — Я тоже ещё не ел и с радостью составлю тебе компанию.
        — Да, мне очень жрать охота,  — вздохнул Митрофан.  — Но ещё больше мне хочется сейчас стаканягу водки стебануть и в баньке попариться. Я почти месяц не мылся, чешусь, как пёс шелудивый. А когда к тебе во двор зашёл, дымком от баньки так и пахнуло!
        — Что ж, в баньку так в баньку,  — согласился Кузьма и посмотрел на замершую у печи мать.  — Заверни нам всю еду в скатерть, мама, и водки дай… Пойду друга попарю, чтоб огурцом выглядел!
        — Если за водку деньги надо, то в сумке возьми,  — сказал Митрофан, черпая из ведра воду.  — Бери сколько надо, хоть все… Мне они без надобности.
        Кузьма подошёл к сумке, открыл её и… едва удержался на ногах, увидев тугие пачки денежных купюр.
        — Ты что, снова банк ограбил?!  — воскликнул он.
        — Нет, в права наследства вступил,  — ответил Митрофан, загадочно улыбаясь.
        — И кто же тебе оставил такое огромное состояние?
        — Не поверишь, Сибагат Ибрагимович.
        — А сам он где?
        — Перед Аллахом на Страшном суде за грехи отвечает… А может быть, уже получил вечный срок на сковороде жариться и в ад спускается по ступенькам крутым.
        — Так что, он умер?
        — Подох как собака… Такой смертью, что злейшим врагам своим не пожелаю.
        Кузьма решил больше не задавать Бурматову вопросов в доме при матери. Он видел, как она встревожена, и не хотел, чтобы она расстраивалась ещё больше. Он схватил сумку, затолкал её под свою кровать и связал в узел скатерть вместе с лежащими на ней продуктами.
        — Водку не забыл?  — напомнил Митрофан.  — Нажраться до поросячьего визга хочу. Ты меня поймёшь, Кузьма Прохорович, когда услышишь то, что мне пережить довелось.
        — Я тебя уже понял,  — вздохнул Кузьма, отдавая ему узел и доставая из шкафчика две бутылки водки.
        — Так что, идём?  — спросил Митрофан, видя, что Малов чего-то выжидает.
        — Ты иди, а я следом,  — сказал Кузьма, подталкивая его локтем к выходу.  — Сейчас мама сменное бельишко тебе подберёт, и я принесу его.
        — Тогда я пошёл?
        — Ступай… Как разденешься, веник новый кипятком запарь. По тебе вижу, что крепко над твоими «мощами» постараться придётся…

        ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ. «СКВОЗЬ ВИХРИ ВРАЖДЕБНЫЕ…»

        Историческая справка

        В конце 1917 года в Маньчжурии белогвардейский атаман Семёнов сформировал особый отряд и предпринял наступление в Забайкалье. В феврале 1918 года был создан Забайкальский фронт во главе с С. Г. Лазо. В Верхнеудинске учреждённым штабом тыла Прибайкальского фронта руководил П. А. Бризон. В августе 1918 года бои развернулись на подступах к городу. 18 -20 августа 1918 года бои развернулись в районе Нижняя Берёзовка. Красногвардейцы и интернационалисты три дня защищали Верхнеудинск. Советская власть пала. Город оказался в руках интервентов и белогвардейцев. В Сибири установилась власть адмирала Колчака, в Забайкалье — атамана Семёнова…

        1

        Мать Кузьмы Малова умерла сразу, как только первые снаряды, прилетев извне, разорвались на городских улицах. У неё не выдержало сердце и… Она упала в избе, занеся и поставив на лавку ведро с водой.
        Кузьма в это время возвращался домой… Его словно кто-то подтолкнул в спину бережно, но настойчиво. Он подчинился и ускорил шаг.
        …Несчастный, убитый горем Кузьма долго стоял над телом матери на коленях, не смея коснуться её руками.
        — Мама, проснись,  — шептал он, отказываясь верить в то, что её больше нет.  — Вставай, вставай, пожалуйста…
        Похоронить мать Кузьме не пришлось. Пережитое потрясение свалило его с ног и надолго. Около десяти дней он метался в беспамятстве по мокрой от испарины постели Лишь один человек не отходил от изголовья его кровати ни днём ни ночью.
        Прошло две недели, и наконец Кузьма стал понемногу поправляться. Жар спал, появился аппетит, но он ещё с трудом вставал с постели.
        — Врач сказал, что кризис миновал,  — говорил Митрофан Бурматов, ободряя его.  — Мы с тобой ещё ого-го чего сотворим, Кузьма Прохорович!
        — Как ты маму похоронил?  — спросил Кузьма.
        — Всё по-человечески сделал,  — пожал тот плечами.  — На улицах бой, пули свистят, взрывы, а я… Я уложил гроб в тележку и везу себе по улице.
        — А соседи?  — напрягся Кузьма.  — Тебе что, не помогал никто?
        — Увы, сам управился,  — улыбнулся Митрофан.  — А соседям не до вас было… Каждый о своей шкуре заботился. Войска атамана Семёнова в самый раз в город входили.
        Кузьма с благодарностью посмотрел на Бурматова и усмехнулся.
        — Так что, чья власть теперь в Верхнеудинске?  — спросил он.  — Снова Временного правительства или…
        — Понятия не имею,  — ответил Митрофан.  — Вот только не большевистская — это точно! Всего полгода Советы продержались. И всё, вышибли их вон!
        Они помолчали, каждый думая о своём.
        — Ну вот что,  — сказал Бурматов, вставая,  — ты пей лекарства и на кладбище собирайся. На могилу матери посмотреть не желаешь?
        Кузьма засуетился, заметался, отыскивая свою одежду.
        — Ничего, не торопись,  — успокаивал его Митрофан.  — Родители твои никуда теперь не денутся, так что и ты особо не суетись…
        — Идём, идём,  — бормотал Кузьма, натягивая одежду.  — Я сейчас… я сейчас… Помоги мне.
        Не спеша шагая по городским улицам, заметно изменившимся после боёв, они вскоре вышли за околицу. На кладбище Бурматов указал на свежий холмик с крестом. Глядя на могилы родителей, Кузьма думал, что вновь обретёт покой и избавится от угрызений совести, но этого не произошло.
        — Ты вот что, иди,  — сказал он Бурматову,  — а я чуток постою здесь один…
        Кузьма долго стоял у могил родителей, заложив руки за спину, склонив голову и размышляя о чём-то своём. А может быть, он мысленно беседовал со своими самыми близкими людьми…

* * *

        — Твоё уныние меня настораживает, господин Малов,  — ухмыльнулся Бурматов, ставя на пол пустую бутылку.  — Интуиция подсказывает мне, что тебя сегодня нельзя оставлять одного даже на минуту.
        — Твоя интуиция не подвела тебя,  — хмыкнул Кузьма.  — Я уже два последних дня размышляю над тем, что лучше — повеситься или застрелиться.
        — Что-то я тебя не понимаю, Кузьма Прохорович,  — вздохнул Митрофан.  — А не рано ли помирать собрался?
        — Сегодня ночью на меня накатила такая тоска, что враз жить расхотелось,  — признался Кузьма, откупоривая вторую бутылку.  — Я вдруг понял, что после смерти мамы остался совсем один на белом свете.
        — Вот как?  — Бурматов был изумлён.
        — Потеряв родителей, я и сам потерялся в этом мире.
        — Н-да, тебя понять несложно. Но ведь жизнь не заканчивается! Кузьма усмехнулся:
        — А как твои дела, Митрофан? Давно хотел спросить, да не решался. Есть ли у тебя любимая женщина?
        — Мне нравятся такие женщины, с которыми стыдно показаться на людях,  — признался нехотя озадаченный Митрофан.  — Я люблю развратных шлюх, способных чудеса творить в постели. А любительницы домашнего очага меня не устраивают.
        — Значит, ты не встретил такую, которая могла бы очаровать и зажечь тебя?
        Митрофан задумался и закурил.
        — Мне очень нравилась Мадина,  — вдруг заговорил он.  — Но она тебе принадлежала, и я не мог вмешиваться в вашу идиллию. А ещё мне очень нравилась Алсу, но и она… Но и с ней у меня ничего не получилось бы…
        — Она исчезла, как сквозь землю провалилась,  — вздохнул Кузьма, наполняя стаканы.  — Я долго её искал, но…
        — Ничего, теперь за её поиски возьмусь я,  — неожиданно заявил Бурматов, снова закуривая.  — Знаешь, я решил поступить на службу к атаману Семёнову.
        — Вот как?  — округлил глаза Кузьма.  — Чего ради ты принял такое неожиданное для меня решение?
        — Оно неожиданное и для меня тоже,  — хохотнул Митрофан.  — Я раб своих сумасбродных поступков и противостоять им просто не в силах.
        — Так ты объясняешь и своё участие в банде налётчиков?  — поинтересовался Кузьма.
        — Именно так и никак иначе. Я сумасброд по жизни и не скрываю этой своей патологии. Жизнь скучна и однообразна. Служа в полиции, я как-то подавлял в себе скуку, а когда полицию разогнали…
        — Ты и решил заняться совершенно противоположным «промыслом»?
        — Именно так я и решил, мне скрывать нечего. Оставшись без работы и без средств к существованию, я оказался во власти такой непроходимой скуки и тоски, что выть захотелось. И тогда я решил заняться тем, против чего боролся на «государевой» службе. Больше всего мне не давали покоя богатства Сибагата Халилова, и я поставил перед собой цель — любыми способами заполучить их!
        — Можешь не продолжать,  — резко заявил Кузьма.  — Я не одобряю твоих поступков. Грабить мирных горожан — это подло и низко, господин Бурматов. Ты покрыл себя позором и обесчестил. Вот моё мнение, если знать хочешь!
        — Да, мнение твоё правильное и с этим не поспоришь,  — согласился Митрофан.  — Но заметь, я грабил людей, не причиняя им физического вреда! Я не скрывал своего лица, желая, чтобы меня поймали. Это всё была игра,  — развёл руками Митрофан.  — Глупая, сумасбродная, не спорю. Но она забавляла меня, и я находил в ней ни с чем не сравнимое удовольствие!
        — Но ты доставлял горе и страдание людям!
        Бурматов громко, как сумасшедший, расхохотался.
        — О каких людях ты мне говоришь, господин судебный пристав?  — перестав смеяться, продолжил он.  — Да на тех, с позволения сказать, «людях» пробы ставить негде! А ты напряги память и вспомни фамилии тех, кого я ограбил. Все поголовно — пройдохи и проходимцы! И грабил я их с лёгкой душой и чистой совестью и ни капли не сожалею об этом!
        Они чокнулись и молча выпили.
        — Хорошо,  — сказал Кузьма, закусив солёным огурчиком.  — Меня интересует ещё кое-что, а именно твоя необъяснимая привязанность ко мне.
        — Я не могу ответить на твой вопрос,  — вздохнул сокрушённо Митрофан.  — В тебе есть нечто такое, что отсутствует во мне… Ты добр, честен, безукоризненно предан своему долгу. В тебе нет фальши, нет склонности к низким поступкам, то есть всего того, чего во мне с избытком. Я хотел бы быть таким, как ты, чистым как слеза, и неподкупным, но, увы, не могу… Рад бы в рай, да грехи не пускают… Ко всему чистому и непорочному всегда грязь прилипает. Вот и считай меня тем самым грязным пятном, которое тянется к тебе — чистому и «проточному»… Иначе никак я свою тягу к тебе объяснить не могу.
        Они снова выпили и молчали несколько минут, пока Малов снова не нарушил первым молчание.
        — Так что же толкнуло тебя поступить на службу к Семёнову?  — спросил он, посмотрев на задумчивое лицо Митрофана.  — Ты же мечтал заполучить сокровища Халилова и уйти с ними за рубеж?
        — Да, я теперь богат,  — отвлекаясь от своих раздумий, ответил он.  — И половину этого богатства я отдаю тебе! Почему? Не спрашивай… На этот вопрос отвечу позже. А вот что касается Семёнова… Я считаю его дело правым! Вот хочу и тебе предложить послужить под его знамёнами нашей многострадальной Родине. Не возражаешь?

        2

        Добравшись до густых зарослей, девушка остановилась и перевела дыхание. Убегая от казаков, она ждала, что за её спиной зазвучат выстрелы и одна из пуль сразит её, но…
        Выбившись из сил, беглянка присела на ствол сухого дерева и перевела дыхание. «Сегодня в город я вернуться уже не смогу,  — подумала она огорчённо.  — Значит, задание не будет выполнено…»
        Внимательно осмотревшись, девушка увидела заросли ежевики. Собрав горсть, она отправила ягоды в рот и стала жевать. Кислый сок придал ей сил, и она продолжила свой путь в глубь леса по хорошо известной ей тропе.
        Дойдя до опушки, девушка повернула направо. Вскоре показалась речушка, но…
        — Мостик мне, наверное, уже не перейти,  — прошептала девушка, увидев двух верховых казаков.
        Поняв, что через реку в этом месте ей не перейти, девушка повернулась и быстрым шагом пошла против течения. Выше моста речушка была шире, но мельче, и она знала брод, по которому её можно было перейти.
        Течение сбивало её с ног, босые ноги скользили по гладким камням, и она с трудом передвигалась к другому берегу, изо всех сил стараясь удержать равновесие.
        Скоро девушка очутилась в глухой чаще. Здесь она была в полной безопасности. Чем дольше она шла, тем легче становилось на сердце. Девушка нежно касалась пальчиками стволов деревьев и думала: «Ничего, пусть поживёт ещё немного, скотина белогвардейская. Сорвалось задание — не беда. Значит, не судьба ему умереть сегодня…»
        Когда девушка вышла на просёлочную дорогу, снова увидела казаков, которые приближались к ней, о чём-то переговариваясь и посмеиваясь, и в растерянности остановилась.
        — А ну стой, красотка!  — крикнул один из них, заезжая вперёд и загораживая путь.  — Куда это ты так резво шагаешь, скажи нам на милость?
        — Я за ягодкой иду, господа казаки,  — стала объяснять девушка срывающимся от волнения голосом.  — У меня бабушка умирает и…
        — А чего через мостик не пошла?  — спросил второй всадник, похлопывая по голенищу сапога плёткой.  — Я тебя ещё давеча заприметил… Чего, скрыться от нас хотела?
        — Испугалась я вас, господа казаки,  — быстро ответила девушка, и в глазах у неё потемнело. Если казаки захотят заглянуть в её корзинку… О Господи, что же тогда будет?
        — А что в корзинке у тебя тряпочкой прикрыто?  — поинтересовался, словно прочтя её мысли, первый казак, гарцуя на коне.  — Или ты эдак ягодки с грибочками от солнышка прикрываешь?
        «Ну всё, я пропала!  — мелькнула в голове девушки страшная мысль.  — Что же теперь делать?»
        — Да что вы, господа казаки,  — сказала она, опуская руку в корзинку.  — Сейчас я покажу вам, что в ней лежит, только не пугайтесь, пожалуйста!
        — Хто? Мы?  — казаки переглянулись и загоготали.  — Да мы…
        И тут они разом замолчали, а их бородатые лица побледнели и вытянулись. Рука одного из казаков потянулась к шашке на боку, а рука второго коснулась приклада карабина.
        — Ой, зря вы за мной увязались, господа казаки,  — целясь в них из револьвера, ласково проговорила девушка.  — Я же вас не трогала, а вы…
        Она выстрелила в того казака, который попытался выхватить из ножен шашку. Он схватился за грудь и вывалился из седла, зацепившись левой ногой за стремя. Испуганная лошадь пустилась вскачь по дороге, волоча седока за собой.
        Второй казак успел развернуть своего коня и даже пришпорил его каблуками. Но точный выстрел девушки вышиб и его из седла. Взмахнув руками, он свалился на обочину дороги и замер, испустив дух.
        Положив револьвер в корзинку, девушка снова накрыла его тряпочкой, бросила взгляд по сторонам и поспешила скрыться в лесу.

* * *

        Партизаны готовились к зиме. Целыми днями рыли ямы, складывали из брёвен стены, сверху тоже укладывали брёвна и засыпали их землёй. Вместо печек выкладывали очаги из камней. Они хорошо обогревали землянки, вот только дым, прежде чем выйти через отверстие в потолке наружу, ел глаза, раздражая слизистую оболочку, проникал через дыхательные пути в бронхи и лёгкие.
        Вернувшуюся в лагерь девушку часовые сразу же привели в большую землянку командира отряда, в которой обычно проводились военные советы.
        — С возвращением, товарищ Шмель,  — поприветствовал её удивлённо командир, жестом руки приглашая к столу.  — Вижу, явилась ты ни с чем. Боевое задание осталось невыполненным и, наверное, для того были серьёзные причины?
        — В город невозможно было попасть,  — хмуро ответила девушка.  — Куда ни сунься, всюду казачьи разъезды.
        — Из этого следует, что все подступы к Верхнеудинску охраняются плотно и тщательно,  — задумался командир.
        — Достаточно плотно,  — вздохнула девушка.  — Меня даже остановили двое казаков, когда я возвращалась обратно.
        — Судя по тому, что ты здесь, им не посчастливилось остаться в живых,  — усмехнулся командир.
        — Да, я застрелила их,  — призналась Шмель.  — Они оказались бдительными и расторопными, но чересчур глупыми и доверчивыми.
        Собрав кое-какую еду, командир выставил её на стол перед девушкой, а сам сел на жёсткие нары, служившие ему постелью, и задумался.
        — Голова идёт кругом,  — заговорил он через несколько минут.  — Ума не приложу, что делать. Город занял Семёнов. Ему в поддержку понаехали интервенты, мать их ети, а мы? Оружия не хватает, боеприпасов нет. И зима уже на носу. Не успеем оглянуться, как осень пролетит, и…
        — Не о приближении зимы, а о деле думать надо,  — перекусив, сказала девушка.
        — Позволь напомнить тебе, товарищ Шмель, что я не кадровый офицер царской армии, а всего лишь слесарь-ремонтник паровозов из депо,  — огрызнулся командир.  — Нас вон за три дня семёновцы из города вышибли, а теперь…
        Он в сердцах махнул рукой и, усевшись за стол, сдавил виски ладонями.
        — Хоть кто бы подсказал, что делать?  — посетовал командир.  — Не атаковать же город, забитый до отказа неприятельскими войсками своим малым числом и голыми руками?
        — Наступление равносильно самоубийству,  — сказала девушка, озабоченно хмуря брови.  — Но и отсиживаться в лесу равносильно предательству дела революции.
        — А что мы можем против Семёнова и его армии?  — оправдывался командир.
        — Мы можем то, чего враги наши не могут,  — не соглашалась с ним Шмель.
        — И что же именно?  — удивился командир.
        — Искать лазейки в город и… не давать покоя врагу!
        — Ну, допустим, найдём мы эту лазейку — и что с того?
        — Организуем подпольную работу и возьмёмся за дело, вот что!
        Командир с удивлением и нескрываемым интересом посмотрел на сидевшую перед ним девушку. Её уверенный голос вселил в него спокойствие и надежду на успех в предстоящем деле.
        — Ты так говоришь, товарищ Шмель, будто имеешь большой опыт в подпольной работе?  — сказал он, разглядывая неподвижное, словно каменное, лицо девушки.
        — Да, я кое-что в этом смыслю,  — сказала она ровно и спокойно.  — Я часто бывала в Иркутске и знакома с товарищами, у которых в подпольной борьбе огромный опыт.
        — Ты имеешь в виду печатанье листовок и распространение их по городу?  — заинтересовался командир.
        — Да,  — кивнула девушка.  — Это один из способов борьбы подпольщиков, и вы его знаете.
        — Ещё бы!  — выпрямился и расправил плечи командир.  — В своё время я лично принимал в этом деле самое активное участие!
        — Неплохо было бы саботаж на железной дороге устроить,  — продолжила задумчиво девушка.  — Верхнеудинск — крупная железнодорожная станция. По ней проходит на восток и на запад большое количество поездов.
        — Так-так-так, говори, девочка, не стесняйся!  — заёрзал нетерпеливо на месте командир.
        — Поезда — это машины, а не животные,  — продолжила девушка.  — Они имеют свойство ломаться… Так ведь?
        — Кажется, я начинаю тебя понимать!  — подавшись вперёд, воскликнул командир.  — Паровозы надо выводить из строя, чтобы они…
        — Так вас быстро выявят и расстреляют,  — покачала головой девушка.  — Паровозы должны ломаться где-то в пути, да так ломаться, чтобы исправить их на месте не было возможности.
        — Вот это да! Как же я сам до этого не додумался? Ведь столько лет в депо проработал и…
        Не договорив, командир вскочил из-за стола и заходил по землянке. Он был счастлив и не скрывал этого.
        — Ещё можно выводить из строя железную дорогу,  — как бы между прочим продолжила девушка.  — Она ведь через тайгу пролегает? А по ней перевозятся грузы для армий Колчака, Семёнова и помогающим им интервентам!
        — А как это делать? У нас же взрывчатки нет,  — посмотрел на неё уважительно и в то же время вопросительно командир.
        — Нет взрывчатки, есть люди с руками, ногами и головами на плечах,  — усмехнулась девушка.  — Если нечем взрывать рельсы, то их можно ломать, крушить и… Любыми способами выводить из строя!
        — Чёрт возьми, да ты умница, товарищ Шмель!  — весело рассмеялся командир.  — Надо же, да твоей золотой головке самое время о женихах думать, а ты…
        — Не беспокойтесь, о женихах я тоже подумать успеваю,  — нахмурилась девушка.  — А ещё я думаю, как активизировать подполье, собрав воедино всех, кому не безразлична судьба революции.
        — Ничего, в этом я тебе помогу,  — пообещал командир, взбодрённый и удовлетворённый беседой.  — Я составлю список тех надёжных товарищей, кто ещё может быть в городе и на которых можно всецело положиться.
        — У меня к вам личная просьба, Владимир Александрович,  — перешла на шёпот девушка.  — Пусть все в отряде думают, что я просто связная. Если здесь пока ещё нет провокатора, то контрразведка Семёнова скоро пришлёт такового, будьте уверены. Ну а я не хочу привлекать к себе их повышенного внимания, иначе… иначе ничего у нас не получится!

        3

        — Атаман Семёнов… А что мы о нём знаем?  — спросил Малов, глядя на курившего папиросу Бурматова.
        — Подойди ближе,  — сказал Митрофан, покосившись на дверь кабинета атамана.  — Не буду же я кричать тебе на весь коридор, чтобы все слышали? Зовут его Григорий Михайлович, родился в 1890 году в карауле Куранжа Дурулгуевской станицы Забайкальской области. Его отец, Михаил Петрович, казак с сильной примесью бурято-монгольской крови. Мать — Евдокия Марковна — из старообрядцев…
        Из кабинета вышел адъютант, и Бурматов благоразумно замолчал, ожидая вызова.
        — Он, наверное, очень грамотный в военном деле специалист?  — задал вопрос Кузьма, когда в коридоре снова стало тихо.
        — Да какой там,  — ухмыльнулся Митрофан.  — Закончил двухклассное училище в Могойтуе и Оренбургское казачье-юнкерское училище, кажется, в 1911 году.
        — Тогда у него, стоит полагать, большой военный опыт?  — озадачился Кузьма, пытаясь уяснить, чем же знаменит атаман Семёнов, к которому он пришёл на приём.
        — А вот тут я с тобой согласен,  — кивнул Бурматов.  — Кое-какой боевой опыт атаманом накоплен. До войны он был больше в скандалах замечен. После окончания училища в звании хорунжего был зачислен в Верхнеудинский полк. Ну а службу проходил в Монголии в военно-топографической команде. Там он снюхался кое с кем из монгольской верхушки и принял «посильное» участие в государственном перевороте. Переворот удался, Монголия провозгласила независимость от Китая, а Семёнова, во избежание международного скандала, в срочном порядке отозвали из Урги.
        В конце коридора снова показался адъютант, и собеседники замолчали. Когда офицер с папками в руках вошёл в кабинет атамана, Бурматов вполголоса продолжил:
        — Как только началась война с германцами, Григорий Михайлович в составе 1-го Нерчинского полка отбыл на фронт. В первые же месяцы войны он отбил захваченное неприятелем знамя своего полка и обоз Уссурийской бригады. За этот подвиг его наградили орденом Святого Георгия 4-й степени. А потом он во главе казачьего разъезда первым ворвался в занятый немцами город Млава, за что его наградили Георгиевским оружием. Ну а в 1916-м, кажется, Семёнов перешёл в 3-й Верхнеудинский полк, воевал на Кавказе, затем в составе дивизии Левандовского совершил поход в персидский Курдистан, и…
        Из кабинета вышел адъютант.
        — Господа,  — обратился он к замершим в ожидании Малову и Бурматову,  — Григорий Михайлович просил вас подождать ещё немного, пока он разберёт и подпишет срочные документы.
        Передав просьбу атамана, офицер вернулся в кабинет, а Кузьма и Митрофан, переглянувшись, пожали плечами.
        Историческая справка

        По возвращении из Персии в мае 1917 года, находясь на румынском фронте, Семёнов обратился с докладной запиской на имя военного министра А. Ф. Керенского, в которой предложил сформировать в Забайкалье отдельный Монголо-бурятский конный полк и привести его на фронт с целью «пробудить совесть русского солдата, у которого живым укором были бы эти инородцы, сражающиеся за русское дело». В июне 1917 года он был назначен комиссаром Временного правительства по формированию добровольческих частей из монголов и бурят в Забайкальской области.
        После Октябрьского переворота Семёнов, имея разрешение не только от Временного правительства, но и от Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов, продолжал формировать в Забайкалье конный Бурято-Монгольский казачий отряд. Но в полк он уже принимал не только монгол и бурят, но и русских. Условием принятия в полк был «отказ от революционности». Поняв, что Семёнов создаёт антибольшевистские части, читинский совдеп задержал выплату денег на формирование отряда, а 1 декабря 1917 года большевики в Верхнеудинске попытались разоружить отряд Семёнова, а самого его арестовать. Семёнов оказал вооружённое сопротивление. Эти события красные объявили «неудачной попыткой захвата власти в Верхнеудинске». Затем Семёнов отправился в Читу, где забрал деньги у читинского совдепа, причитавшиеся для его отряда, посадив его главу, Пумпянского, за решётку, после чего ушёл в Маньчжурию. В Харбине он разоружил и распустил пробольшевистские запасные батальоны Русской армии (1500 штыков), разогнал местный большевистский ревком, казнив его главу Аркуса. Затем, преодолевая сопротивление генерала Хорвата (управляющий
КВЖД от имени России в Маньчжурии), не желавшего воевать с большевиками, и китайских властей, Г. М. Семёнов пополнил и хорошо вооружил свой отряд в 559 человек, и 29 января 1918 года вторгся в Забайкалье, заняв его восточную часть, Даурию. Однако под натиском отрядов красногвардейцев (состоявших в основном из каторжников и пленных австро-венгров) под командованием С. Лазо 1 марта 1918 года вынужден был отступить в Маньчжурию. Во время вторжения в Забайкалье Семёнов сформировал и ввёл в свой отряд Еврейский пехотный полк, что было несколько странно для казачьего войска. В середине апреля 1918 года из Маньчжурии в Забайкалье войска атамана Семёнова около 1000 штыков и сабель против 5,5 тысячи у красных вновь перешли в наступление. Одновременно началось восстание забайкальского казачества против большевиков. К маю, пополнившись восставшими казаками, войска Семёнова (7 тысяч штыков и сабель) подошли к Чите. Но красные, стянув отовсюду силы (30 тысяч штыков и сабель), отбили наступление казаков и сами перешли в контрнаступление. Бои между казаками Семёнова и красными отрядами с переменным успехом шли в
Забайкалье до конца июля, когда казаки нанесли решающее поражение большевикам и 28 августа взяли Читу. Приказом по Сибирской армии от 10 сентября 1918 года Семёнов был назначен командиром 5-го Приамурского армейского корпуса…

* * *

        Кузьма и Митрофан вошли в кабинет Семёнова и в нерешительности замерли на пороге.
        Атаман, плотный коренастый брюнет, кивнул им на свободные стулья перед столом.
        — Я слушаю вас, господа, с чем пожаловали?  — спросил Семёнов.  — Если с какой просьбой, даже слушать не стану, обращайтесь к моим заместителям.
        Выслушав атамана, Кузьма сконфуженно промолчал. А вот Бурматов, наоборот, повёл себя смело и уверенно.
        — Да, мы к вам с просьбой, Григорий Михайлович,  — сказал он.  — Но только не со шкурной, так сказать, а с весьма полезной.
        — Я слушаю вас, господа!
        — Мы хотели бы вступить в вашу армию,  — заявил Бурматов.
        — Вступайте, если хотите, а я тут при чём?  — нахмурился Семёнов.  — Идите в штаб и будьте уверены, что вам там не откажут.
        — Я уже был там,  — признался Митрофан.  — Но мне предложили не совсем подходящую должность — офицерскую в строевом подразделении.
        — А ты, как я понимаю, хотел бы в штаб пристроиться или в интенданты, на худой конец?
        — Нет, нет и нет,  — замотал головой Митрофан.  — Я хотел бы занять должность в контрразведке. Думаю, что именно там я буду очень вам полезен!
        — А ты, верно, полагаешь, что в контрразведке сидят и ничего не делают?  — прищурился Семёнов.
        — Нет, вы меня неправильно поняли, Григорий Михайлович,  — возразил Бурматов.  — До большевистского переворота я служил в этом городе в полиции сыщиком. И мне много приходилось возиться с преступниками… Как с уголовниками, так и большевиками. Смею заверить, что большинство из них я знаю в лицо!
        — Постой, а я тебя знаю,  — вдруг улыбнулся Семёнов.  — Если мне не изменяет память, нам изредка приходилось встречаться за карточным столом?
        — Да, было и такое,  — ответно улыбнулся Митрофан.  — Однако, как помню я, в карточной игре нам не везло обоим.
        — Тогда милости просим в контрразведку, господин Бурматов!  — просиял атаман.  — Я распоряжусь, чтобы приказ подготовили в ближайшее время.
        Семёнов перевёл взгляд на притихшего Малова:
        — Ну а ты кто будешь, высоченный господин?
        — Он бывший судебный пристав,  — пояснил Митрофан.  — Мы с ним вместе пришли, чтобы…
        — У него что, языка нет?  — сурово взглянул на Бурматова атаман и обратился к Малову.  — Так что, ты мне скажешь, с чем явился, или сохранишь цель своего визита от меня в тайне?
        — Я тоже хотел бы в контрразведку, Григорий Михайлович,  — выдавил из себя Кузьма.  — Я…
        — Понятно,  — глянул на Митрофана Семёнов.  — Господин Бурматов уже всё решил за себя и за тебя тоже. А ну встань!
        Кузьма выпрямился во весь рост, явно не понимая, для чего это понадобилось.
        — Пожалуй, ты для контрразведки не годишься,  — сказал атаман, качая головой.  — Ростом «не вышел»… Слишком заметен и притягателен для взглядов любопытных. А вот при себе я тебя, пожалуй, оставлю… Как, согласен состоять при мне лично?
        Не зная, что ответить, Малов покосился на Бурматова, и это не ускользнуло от внимательного взгляда Семёнова.
        — Ты что, не можешь обойтись без советов няньки?  — загремел на весь кабинет голос атамана.  — Выглядишь как герой из сказок, а на деле мямля и рохля… Ты меня разочаровываешь, господин бывший судебный пристав!
        «Разнос» атамана подействовал на Кузьму отрезвляюще. Он встряхнулся, расправил плечи и, глядя Семёнову в глаза, сказал:
        — Я не бывший судебный пристав, а настоящий. Меня никто ещё не уведомлял об увольнении, Григорий Михайлович!
        — Во как? Одобряю!  — улыбнулся атаман.  — Любо, что ошибался в своих предположениях!
        — Я согласен служить везде, где вы прикажете, Григорий Михайлович,  — твёрдо сказал Кузьма.  — Хоть…
        — Тогда решено: при мне состоять будешь,  — подвёл черту разговору Семёнов.  — А теперь до свидания… Больше свободным временем я не располагаю. Так что прошу извинить меня, господа…
        Малов и Бурматов вышли на улицу и остановились.
        — Поздравляю! Ты перещеголял меня, Кузьма Прохорович,  — улыбнулся Митрофан, протягивая для пожатия руку.  — Сам атаман сделал тебе такое предложение, от которого едва ли кто бы отказался!
        — И ты получил ту должность, которую хотел,  — вздохнул Кузьма, пожимая руку Митрофана.  — Что ж, послужим под знамёнами атамана Семёнова. Будем надеяться, что он именно тот человек, который, взяв в руки оружие, использует его для правого дела…

        4

        Азат Мавлюдов чувствовал, что должен что-то сказать девушке, но ничего хорошего и тем более утешительного в голову не приходило. «Во чёрт,  — думал он.  — Она молчит, но я-то знаю, что она беременна. Всё её поведение не говорит, а кричит об этом…»
        Он снова посмотрел на Алсу. Глаза у неё, как и всегда, были печальные и под ними залегли тёмные круги. С безучастным видом девушка смотрела куда-то в одну точку, и такое её поведение всегда злило Азата сверх меры и выводило из себя.
        — Ты извини меня, что снова не сдержался и поколотил тебя,  — сказал он.  — Но ты сама во всём виновата. Сколько раз просил, чтобы не выводила меня из себя…
        — Прости меня, я не хотела,  — тихо ответила девушка.
        Азат посмотрел на неё с жалостью. Алсу казалась больше девочкой, чем женщиной. Когда-то её прекрасные большие глаза сверкали счастьем и задором, но… С того самого дня, когда Матвей насильно поселил её у Мавлюдова, в её взгляде была только печаль.
        — Ты ничего не хочешь мне сказать?
        Алсу отрицательно покачала головой. «Никак не хочет признаться, сучка!  — зло подумал Азат.  — Но я-то вижу, что…» Он едва снова не ударил её, но успел сдержать себя. Она готовится стать матерью его ребёнка, и… Он теперь должен всячески оберегать её. «А нужен ли мне этот ребёнок?  — подумал он.  — Стать отцом в такое время? Я же боюсь нос из дома высунуть, по улицам бегаю, как заяц, с оглядкой, скрываюсь от патрулей? А если ещё дитя родится?»
        Азат был растерян и опустошён. Он не ушёл в лес с Матвеем и теперь жил в постоянном страхе за свою жизнь. Он устал метаться днём и ночью от окна к двери, страдая от ожидания, не идут ли за ним. С ума можно сойти от такой жизни собачьей…
        — Ты, случайно, не беременна?  — спросил он, вызывая её на откровенный разговор.
        Она промолчала, и что-то болезненно сжалось внутри у Азата.
        — Я врач по образованию, и ты меня не обманешь,  — сказал он после минутного раздумья.  — Почему ты пытаешься скрыть это от меня?
        Тело Алсу затряслось от тихого плача, и Азат понял, что она знает обо всём.
        — Всё, не реви!  — рыкнул он на неё, хотя жалость к несчастной девушке вдруг разрослась до гигантских размеров.
        Азат чувствовал, что должен как-то утешить девушку, но… «Люблю ли я её?» — вдруг спросил он себя и пришёл в замешательство. Каждую ночь, в постели, он брал её силой, не чувствуя никакого удовлетворения от близости. «Что же мне с ней делать, о Всевышний?  — подумал Азат.  — Аллах великий, дай мне совет разумный!»
        Раньше, при большевиках, Азат уходил из дома, запирая дверь на замок, и был спокоен. В его отсутствие в его дом никто не осмелился бы проникнуть. А сейчас он заколотил дверь и окна досками, входил и выходил из дома только ночами через чердак. Продукты приобретал у базарной торговки, которой было всё равно, белый он или красный. Еду готовил в бане, втайне от всех. Азат понимал, что так больше жить нельзя, но не решался покинуть своё убежище и тем более уйти из города.
        Алсу вдруг задала вопрос, которого Азат боялся больше всего на свете:
        — Что мы будем делать теперь?
        — А ты как думаешь?
        — У нас будет ребёнок,  — ответила она.  — Если не знаешь, что делать, то убей меня.
        — Ты что, и правда этого хочешь?  — повысил он голос в растерянности и почувствовал, что кровь прилила к его лицу.
        — Я не хочу жить и вынашивать для тебя ребёнка,  — тихо ответила Алсу.
        — О Всевышний,  — хрипло выдохнул Азат,  — вразуми меня! Я в таком тупике и не знаю, что делать.
        — Убей меня, убей!  — снова всхлипнула девушка.  — Ты отнял у меня всё, так забери и жизнь! Я не хочу жить собакой при тебе! Я ненавижу тебя! Не убьёшь ты, я сама на себя руки наложу!
        Азат зажмурился и вдруг представил своё будущее. Он увидел себя несколько лет спустя работающим в вонючей городской больнице, возвращающимся вечерами домой к ненавидящей его жене и к ненавидимым им детишкам. От него будет нести вонючими лекарственными препаратами… Дальше — хуже. Красавица Алсу превратится в старую ворчливую уродину и…
        Встряхнув головой, он потёр виски пальцами и сказал:
        — Ты не должна говорить и думать о плохом. Ты…
        Он замолчал, подыскивая подходящие слова, но не находил их. Он чувствовал себя негодяем, подлецом, трусом, но… Нарисованные воображением перспективы на будущее убивали его.
        Алсу медленно свесила ноги с кровати и отодвинулась от него, сцепив ладони и положив их на колени. И вдруг… Она вскочила с кровати на пол раньше, чем Азат успел сообразить, что происходит. Алсу схватила со стола лампу, сорвала с неё крышку и вылила на себя весь керосин.
        — Ты что?!  — закричал Азат и бросился к девушке, но она успела схватить со стола спички и зажгла одну из них…

* * *

        Спустя три дня после встречи с атаманом Семёновым в дом Кузьмы вошёл посыльный из штаба и сообщил, что приказ о его назначении уже подписан и ему следует явиться в интендантскую службу для получения обмундирования.
        «Вот как!  — задумался Кузьма.  — А я уже думал, что забыли про меня…»
        В дверь снова постучали. Кузьма глазам своим не поверил, увидев на крыльце Маргариту. Девушка смотрела на него полным надежды взглядом и явно была чем-то напугана.
        — Маргарита? Ты что, уже вернулась из Иркутска?
        — Может, впустишь меня в дом?  — сказала девушка, тревожно посмотрев в сторону ворот.  — Там я отвечу на все твои вопросы.
        — Значит, ты снова вернулась «от мамы»,  — усмехнулся Кузьма.
        Маргарита промолчала и не повернула головы.
        — Можно, я поживу у тебя немного?  — спросила она.
        — Живи, если хочешь,  — пожал плечами Кузьма.  — Только как расценить твою просьбу? У тебя же свой дом есть.
        Маргарита напряглась и отрывисто проговорила:
        — Твои слова понимать как отказ?
        — Ну что ты,  — усмехнулся Кузьма.  — Прошу, располагайся и живи сколько хочешь.
        Девушка медленно повернула голову и с удивлением посмотрела ему в глаза.
        — Эх, Рита! Рита!  — вздохнул Кузьма.  — Ты снова явилась меня мучить?
        Она тихо ответила:
        — Я хочу всегда быть с тобой. А ты? Ты этого хочешь?
        Кузьма подошёл к ней и взял за руки.
        — Знаешь, я тебе больше не верю.
        Маргарита ничего не сказала, но по её лицу промелькнула тень недоумения и досады. Она высвободила руки, а Кузьма уселся за стол напротив неё и, не проронив больше ни слова, молча смотрел на неё.
        — Проклятье!  — внезапно воскликнула Маргарита.  — Я пришла к тебе за помощью, сукин ты сын!  — прорычала она.  — За мной всё время ходит какой-то тип, и я боюсь одна жить в своём доме! Мне не к кому больше идти в этом городе, и я пришла к тебе. А ты…
        Некоторое время Кузьма сидел в глубоком молчании.
        — Хочешь — живи, не хочешь — уходи, удерживать не стану.
        — Ты делаешь мне одолжение?  — побледнела Маргарита.
        — Я сказал то, что посчитал нужным,  — ответил Кузьма.  — Во всяком случае, я был перед тобой честен.
        — Знаешь куда засунь свою честность, дубина,  — огрызнулась девушка.  — Я вынуждена остаться у тебя, так как идти мне некуда. Но не смей прикасаться ко мне, иначе…  — она промолчала, видимо, задержав в себе крепкое ругательство.
        Кузьма задумчиво кивнул.
        — Ладно,  — сказал он,  — оставайся, располагайся, а я пойду…
        Не зная, как вести себя дальше, он торопливо выбежал на улицу и, не переставая думать о Маргарите, пошел в центр города.

        5

        После скудного обеда командир собрал партизан в центре лагеря у большого костра.
        — Пришло время действовать, товарищи,  — сказал он, начиная военный совет.
        — Конечно, пора!  — поддержали его партизаны.  — Сидим тут без дела и без жратвы, а Семёнов со своим отребьем жирует в нашем городе!
        — Оружия у нас нет для дел серьёзных!  — выкрикнул какой-то скептик.  — Несколько винтовок и наганов на сотню человек!
        — А вот оружие добыть надо,  — сказал командир, подбрасывая в костёр полено.  — Мне тут сорока на хвосте новость принесла одну важную… На станцию эшелон пришёл с мазутом. Ожидается ещё один, с оружием, значится… «Сорока» сказала, что оба состава объединять собираются и двумя паровозами под литерным номером в Омск к Колчаку отправлять!
        — А мы что, на рельсы ляжем, чтобы состав из станции не выпустить?  — выкрикнул ещё кто-то.
        — Нет, нам предстоит захватить оружие и боеприпасы,  — ответил командир.  — А состав с мазутом взорвём прямо на станции!
        — И как всё это сделать?  — загудели партизаны.  — На станции семёновцев пруд пруди. Они нас шутя всех перестреляют.
        — Э-э-э, нет, товарищи,  — улыбнулся загадочно командир.  — Мы обведём семёновцев вокруг пальца! И это будет первая диверсия нашего отряда! От всей души надеюсь, что не последняя.
        — Да, мы согласны, Владимир Александрович,  — перебивая друг друга, загалдели партизаны.  — Что делать, говори, а мы уж сообща всё как надо и сладим!
        — Отряд разделим пополам,  — дождавшись тишины, продолжил командир.  — Те, у кого есть оружие, пойдут со мною на станцию. Ну а остальные — к железнодорожным путям…
        Он замолчал, ожидая вопросов, и продолжил:
        — На станции мы заляжем в укрытиях и будем ждать сигнала. А когда он прозвучит, мы устроим фейерверк на станции!
        — Не говори загадками, Владимир Александрович,  — оживились партизаны.  — Работая слесарем в депо, ты яснее выражался!
        Командир усмехнулся.
        — Я могу выразиться так, что у вас у всех уши завянут,  — сказал он.  — Но и подгонять меня не надо. Лучше я всё обскажу доходчиво и понятно, чтобы потом не переспрашивали.
        Дождавшись, когда утихнут смешки и едкие реплики, он продолжил:
        — Вторая половина отряда ночью, у въезда на станцию, повредит путь… Инструменты для этого в домике у обходчика путей возьмёте. Он там, рядом, у переводных стрелок. Когда состав с оружием уйдёт под откос, это и будет для нас сигналом. Охраняющие станцию семёновцы к месту крушения поезда поспешат, а мы тем временем откроем цистерны с мазутом и подожжём их! Такой пожар быстро потушить не смогут, а горящий мазут растечётся по станции и выжжет все шпалы! Долго потом придётся семёновцам приводить всё в порядок!
        План командира был принят на ура. Затем партизаны ещё долго обсуждали отдельные моменты и делились на группы…

* * *

        Путевой обходчик Дементьев проживал в домике, расположенном в километре от станции, возле того места, где заканчивался перегон и железнодорожная ветка разветвлялась ещё на несколько путей, заходящих на станцию.
        Дементьев трудился на железной дороге много лет, но богатства особого не нажил. Но он на жизнь не сетовал. Концы с концами сводить удавалось.
        Когда в стране победила социалистическая революция, ему показалось, что и в его обыденной жизни наступят какие-то улучшения. Он не стал членом большевистской партии, но верил в справедливость «правого дела».
        — Всё, теперь при справедливой власти жить будем,  — говорил он супруге.  — Будь я помоложе, тоже к большевикам присоединился бы…
        Жена лишь качала головой и усмехалась:
        — Сиди уж, горе луковое… Тебя большевикам только и не хватает. Какая бы власть ни была в России нашей, ты как был обходчиком, так им и останешься.
        — Это точно,  — соглашался с ней Дементьев.  — Лишь бы спокойно всё было, без стрельбы и мордобоя, а там…
        Когда войска Семёнова с боями ворвались в Верхнеудинск, его надежды на хорошие перемены в жизни стали угасать. С того дня он ходил хмурый и чем-то озабоченный, угрюмо бормоча что-то себе под нос. А однажды…
        Дня три назад он возвращался с обхода участка перегона домой и вдруг… Он увидел на пути небольшой отряд семёновцев, который возглавлял молодой офицер. Когда Дементьев подошёл к ним, офицер поманил его пальцем и спросил:
        — Вооружённых людей во время обхода не видел?
        — Нет, не видел никого,  — буркнул он хмуро.
        — Вот и замечательно,  — улыбнулся офицер.  — Теперь и мы, вместе с тобой, будем следить за порядком на твоём участке железной дороги…
        — Хорошо, будь по-вашему,  — пожал плечами Дементьев.  — Только как вы собираетесь это делать?
        — Будем вместе с тобой по участку ходить,  — ответил офицер.  — А в твоём доме откроем военизированный пост.
        — К-какой пост?  — удивился Дементьев.
        Офицер рассмеялся.
        — Караулку в твоём доме устроим,  — объяснил он доходчивее.
        — Чего это вдруг?
        — Это не твоё дело. Как сказал, так и будет… И не задавай лишних вопросов, уразумел?
        Офицер и солдаты двинулись в сторону домика, а Дементьев поспешил за ними следом.
        Открыв дверь, офицер по-хозяйски вошёл в дом, перепугав насмерть супругу Дементьева.
        — Хорошо, нам подходит,  — сказал он, осмотрев комнатки.  — Вы будете жить на кухне,  — объявил он хозяевам и посмотрел на жену обходчика.  — А ты будешь нам еду готовить. Мы будем хорошо платить тебе за это.
        — Ну уж нет, я не уступлю вам свой дом!  — разозлился Дементьев.  — Чего ради вы выставляете нас отсюда?
        Медленно достав из кобуры револьвер, офицер больно ткнул стволом в грудь Дементьева. Тот отлетел в сторону, но быстро встал на ноги и закричал:
        — Я хозяин в этих стенах! Вы не у себя дома!
        Не обращая на него внимания, офицер распорядился:
        — Немедленно подготовить комнаты для несения службы и отдыха караула. Если хозяева ещё раз попробуют возражать, гнать их в шею на улицу!
        И вот уже три дня Дементьев ходил по своему участку в сопровождении двух солдат, костеря их про себя. Остальные солдаты «караульного» отряда, не утруждая себя помощью хозяйке, или спали, или резались в карты.
        Шагая по шпалам и обстукивая молотком рельсы, Дементьев приотстал от патрульных, так как заметил, что на одном из стыков ослабла гайка. Он снял с плеча свою сумку с инструментами и достал ключ. И вдруг…
        Кто-то позвал его из кустов, росших под насыпью.
        — Чего тебе?  — спросил нехотя Дементьев, продолжая орудовать ключом.
        — Ты меня не бойся… Я по делу.
        — Чего тебе понадобилось от меня?  — спросил Дементьев, покосившись на патрульных, которые шли вперед по шпалам, разговаривая друг с другом.
        — Ты как к нынешней власти в городе относишься?  — послышался из кустов вопрос незнакомца.
        — Как отношусь, так и отношусь,  — буркнул в ответ Дементьев. Он подумал, что незнакомца подослал семёновский офицер, и повёл себя осторожно.
        — Я тоже железнодорожник, только в настоящее время партизан и враг Семёнова,  — объяснил незнакомец.
        Перестав закручивать гайку, Дементьев внимательно вгляделся в выглядывающее из-за пенька лицо и понял, что незнакомец не лукавит, а говорит искренне.
        — Ну и чего от меня надо?  — спросил он осторожно.
        — Помощь от тебя надобна,  — сказал незнакомец.  — Только вот боюсь просить её у тебя. Вдруг возьмёшь и патрульных кликнешь?
        — А ты не юли и говори — чего надо?
        — Надо поезд под откос спровадить. Для этого инструмент твой путейский надобен.
        «Вот это да!  — подумал Дементьев.  — И хочется этому человеку верить, и страшно в ловушку угодить. А вдруг это не партизан, а провокатор? Что-то уж слишком смело мысли свои крамольные высказывает».
        — Для чего тебе поезд под откос валить?  — спросил он, покосившись на остановившихся патрульных.
        — Он оружие для Колчака в Омск везёт. А мы не можем допустить этого,  — ответил партизан.
        — Когда поезд? Числа какого?
        — Не знаю пока.
        — Как узнаешь, тогда и подходи, а я подумаю, как быть.
        — Эй, чего ты там копаешься?  — позвали Дементьева патрульные.
        Он вздрогнул, подхватил сумку, выпрямился и пошёл. Шагая по шпалам, он не переставал думать, с партизаном разговаривал или с провокатором, подосланным контрразведкой Семёнова…

* * *

        Стёпка Пирогов, разбитной парень, спешно возвращался в отряд. В приподнятом настроении он шагал по лесу, радуясь достигнутому успеху. «Странный он какой-то,  — думал Стёпка об обходчике.  — Но, кажется, я с ним договорился. Если бы он был настроен враждебно к большевикам, то позвал бы патрульных…»
        Вдруг что-то крепко ухватило его за ногу. Он едва не вскрикнул от испуга. Из куста торчала человеческая рука и капканом сжала ему ногу.
        — Не вздумай кричать!  — послышалось предупреждение из кустов.  — В другой руке у меня браунинг, и я сразу в тебя выстрелю!
        Стёпка испуганно вздрогнул, увидев человека в разорванной одежде. Лицо его было перепачкано кровью.
        — К-кто в-вы? Ч-чего в-вам о-от м-меня н-нужно?  — простонал он, едва переводя дыхание.
        Вместо ответа незнакомец приставил к его виску ствол пистолета и тихо предупредил:
        — Только попробуй повысить голос, и я выстрелю!
        Стёпка кивнул, прерывисто вздохнул и замер, во все глаза рассматривая страшное лицо незнакомца.
        — Что-то мне мордашка твоя мышиная знакома,  — сказал тот, опуская руку с пистолетом.  — Ты в депо на паровозах кочегаром работал, верно?
        Стёпка удивлённо кивнул, но не проронил ни слова.
        — Тогда ты меня, должно быть, знаешь,  — ухмыльнулся незнакомец, отпуская его ногу.  — Я кузнец Михеев, слыхал про такого?
        — Дядя Ваня?  — прошептал облегчённо юноша.  — Ей-богу, не признал вас.
        Стёпка перестал дрожать и заметил, что кузнец ранен в ногу.
        — Ты должен доверять мне, малец,  — прохрипел Михеев.  — Я шёл в отряд с важными новостями, да нарвался на казачий разъезд. Подстрелили они меня, но мне удалось от них оторваться и скрыться.
        — От конных казаков?  — не поверил Стёпка.
        — Ранил я одного,  — вздохнул кузнец.  — А покуда второй ему подсоблял, я и забрался в лес. Они долго опосля скакали туда-сюда, меня разыскивая, а вот под этот кусток так и не удосужились заглянуть. Так ни с чем и уехали.
        — Не мудрено, я тоже вас не заметил,  — ухмыльнулся юноша.  — Но-о-о… Почему вы мне про отряд какой-то говорите, дядя Ваня? Я здесь так просто гуляю, корову ищу.
        — Давай бреши больше,  — без труда разгадав его уловку, одобрительно кивнул кузнец.  — Твоя «коровка» если и дошагала досюда, то от неё ни рожек ни ножек уже не осталось. Волки такую добычу не оставили бы без внимания, а их сейчас вокруг города много рыщет.
        — Да я…
        — Ступай и командиру скажи, в каком состоянии нашёл меня здесь.
        — А если я не вернусь, дядя Ваня?  — поинтересовался Стёпка, собираясь уходить.  — А если я…
        — Тогда я застрелюсь,  — ответил Михеев твёрдо.  — И пусть моя смерть тяготит тебя всю оставшуюся жизнь…

        6

        Как ни старался интендант, но так и не смог подобрать форму Кузьме Малову. Не было таких размеров на походном складе, хоть тресни!
        — Ну и ну!  — сказал он, покусывая кончик карандаша и глядя на Кузьму.  — Таких, как ты, «переростков» в нашем войске ещё не было.
        — Не было, так будут,  — усмехнулся Малов.  — Когда я поступал на службу судебным приставом, тоже довелось столкнуться с такими трудностями. Маялись, маялись, как мы нынче, но… так и пришлось форму на заказ шить…
        — Да-а-а… Форму-то мы сошьём, материал и швейная команда имеется… А вот с сапогами как быть?  — Интендант наклонил голову и уже в который раз осмотрел ногу Кузьмы.  — Таких размеров у нас в наличии тоже не имеется!
        — Ничего, сапоги у меня ещё с прежних времён сохранились,  — сказал Кузьма.  — Новенькие ещё. Я и года в них не проходил.
        — Ладно, снимем мерки, и через дня три подходи,  — вздохнул интендант, качая головой.
        В штабе смеялись несколько минут, выслушав «доклад» Малова.
        — А может, мне пока свою форму носить?  — предложил Кузьма.
        — Нет, твоя форма пусть в шкафу висит,  — погрозил ему пальцем заместитель начальника штаба.  — Мы есть регулярная армия, а не толпа бездельников, кто во что ряженных. Пока при штабе тебе работёнку подыщем, а о твоих «трудностях» немедленно доложим атаману.
        — К работе я готов хоть сейчас приступить,  — сказал Кузьма.  — Что прикажете делать, господин полковник?
        — Вот так сразу?  — одобрительно улыбнулся заместитель начальника штаба.  — Признаюсь честно, я должен подумать, куда тебя определить.
        — Андрей Васильевич,  — встал из-за стола один из офицеров.  — Сегодня утром был посыльный из контрразведки. Так вот, они там большую облаву на двое суток запланировали и просят нас выделить кого-нибудь для усиления.
        — Вот видишь, и тебе дело нашлось, господин Малов,  — посмотрел на Кузьму полковник.  — Сейчас письмо напишу, и отнесёшь его полковнику Уварову Павлу Матвеевичу. Я укажу в письме, а ты передашь на словах, что откомандирован ровно на двое суток в его распоряжение.
        Написав короткое письмецо, заместитель начальника штаба вложил его в пакет, запечатал сургучной печатью и вручил Кузьме.
        — Всё, бери и действуй, господин Малов,  — сказал он на прощание «напутственное слово».  — Только будь внимателен и себя береги… Ты, видимо, очень нужен атаману Семёнову.
        С письмом в руках и с «напутственным словом» в голове Кузьма пришёл в контрразведку и был тут же препровождён дежурным в кабинет начальника.
        — Весьма кстати, господин Малов!  — сказал полковник Уваров, пробежав глазами письмо и с восхищением оглядев «прикомандированного».  — Такого орла прислать не поскупились, надо же?! Любо-дорого поглядеть!
        Он вышел из-за стола, взял Кузьму за руку и подвёл его к большому зеркалу, висевшему на стене.
        — Нет, вы только поглядите, на целую голову меня выше?!
        Уваров вернулся за стол, указал Кузьме на свободный стул и, взяв в руки колокольчик, позвонил. В кабинет вошёл адъютант.
        — Позови-ка ко мне штабс-капитана Бурматова, Василий,  — сказал он.  — Только живее, пока он ещё не убыл на проведение операции.
        — О Боже,  — усмехнулся Кузьма.  — И снова мне приходится работать с Митрофаном. С ума можно сойти от такого «везения»…
        — Ага, вижу вы с ним знакомы?  — улыбнулся Уваров.  — Он ещё не проявил себя в деле, но мой наметанный взгляд разглядел в нём перспективного специалиста!
        — Ваше чутьё не подвело вас, господин полковник,  — вздохнул Кузьма.  — Господин Бурматов был самым лучшим сыщиком в Верхне удинске. Могу сказать большее, он…
        Дверь распахнулась, и в кабинет вошёл Митрофан. Новенькая форма сидела на нём как влитая.
        — Вот вам и здрасьте, господин Малов!  — воскликнул Бурматов, но быстро опомнился и вытянулся перед столом начальника по стойке смирно.
        — Вижу, вас представлять друг другу не надо,  — сказал полковник, откинувшись на спинку стула.  — Тогда буду краток. Господин Бурматов, к нам на двое суток штабом прикомандирован господин Малов.  — Он взглянул на часы и добавил: — А теперь я вас задерживать не буду, господа… Ступайте и исполняйте свои служебные обязанности.
        Выйдя из кабинета, Кузьма и Митрофан поприветствовали друг друга крепким рукопожатием.
        — Уж чего-чего, а тебя не ожидал увидеть здесь,  — сказал Митрофан, шагая по коридору.  — А чего ты здесь? Тебя же сам Семёнов взял в «личную гвардию».
        — Формы для меня не нашлось,  — ответил Кузьма, шагая рядом.  — Не буду же я скакать рядом с атаманом на коне, одетый не по форме!
        — А я вот с первых минут в работе,  — похвастался Митрофан.  — Чего бы эти раззявы без меня тут делали…
        — Тебя послушать, так войсковая контрразведка нашла в твоём лице ценное приобретение,  — подковырнул его Кузьма.
        — А что? Ты и сам не подозреваешь, как ты прав,  — выпятил грудь, останавливаясь, Бурматов.  — Это я план облавы составил… Павел Матвеевич, только прочитав, сразу одобрил его!
        — И в чём же заключена гениальность твоего плана?  — поддел Митрофана Кузьма.
        — Пойдёшь со мной, сам всё узнаешь,  — с важностью ответил он.  — Кстати, руковожу операцией тоже я. Так что не задирайте, пожалуйста, нос, уважаемый Кузьма Прохорович!

* * *

        Матвей Берман, шагая по улице, был настороже. Он боялся быть узнанным каким-нибудь «бдительным горожанином», которому больше по душе режим атамана Семёнова, чем «народная» советская власть в Верхнеудинске. А ещё Матвей успел «прославиться» в городе своей активной работой в ЧК… Вот, не дай бог, узнает его кто-нибудь, с кем ему приходилось «поработать», тогда всему конец! Попав «в лапы» контрразведки, он никогда уже не выберется живым из её застенок.
        Как с ним будут разговаривать при допросе, он тоже знал доподлинно. Точно так же, как действовал он сам, работая в городском ЧК, до захвата города семёновцами. Он не церемонился с теми, кто попадал в его кабинет, и выбивал из них признания легко и просто. А вот теперь…
        «Дёрнул меня чёрт среди бела дня разгуливать по улице,  — бранил себя Матвей, ускоряя шаг.  — Быстрее бы дойти до хибары Рахима, а там…»
        Завернув за угол, Матвей резко остановился и остолбенел. Навстречу шли десятка два солдат, заходя во все без разбора дворы. «Вот чёрт, на облаву напоролся,  — прижался он спиной к забору.  — Как же быть? Как уберечь Рахима от возможного ареста?..»
        Всё же решившись на отчаянный шаг, Матвей прокрался вдоль забора и, добравшись до участка Рахима, перемахнул через него. К счастью, ни солдат, ни прохожих в это время на улице не было и его «манёвр» остался незамеченным.
        «И чего я голову сую прямо в петлю?  — подумал Матвей, выдёргивая из-за пояса револьвер и взводя курок.  — Товарищ Рахим не такой дурак, каким кажется, и давно уже, наверное, уехал куда подальше из Верхнеудинска. А может, мне в лес вернуться и переждать там опасность? Тоже не получится… Я пришёл в город с этой сучкой Шмель, чтобы организовать подполье, и… если я вернусь в лес, то буду неправильно понят товарищами…»
        Матвей присел и стал смотреть в щель между рейками забора. «В револьвере семь патронов,  — думал он.  — В карманах ещё десятка два наберётся. Только вот…»
        Мысли сразу же спутались в голове, как только Матвей увидел, что через плетень на задах осторожно перебрался какой-то человек. Его указательный палец тихо коснулся курка револьвера, а лицо покрылось бледностью. Тот, который перемахнул через плетень, притих и затаился, будто выжидая чего-то.
        «Нет, этот не из семёновцев,  — с облегчением подумал Матвей, убирая палец с курка.  — Он сам их боится. Постой, а не тот ли он, кто мне нужен?»
        Пригибаясь чуть ли не до земли, он перебежал через огород и увидел ползущего по земле в сторону дома человека.
        — Эй, товарищ Рахим, обернись!  — тихо позвал он, и тот, услышав его голос, мгновенно перевернулся с живота на спину.
        — Ты-ы-ы?  — промычал он подавленно.  — М-Матвей? Т-ты ли это?
        — Уж точно не Магомед, пророк Аллаха,  — ухмыльнулся Матвей, оглядываясь.  — Ты чего здесь как червяк ползаешь? Давай, валим отсюда подальше, пока «гости» с винтовками, не спросясь, в дом не пожаловали.
        — Нет, я не могу,  — неожиданно воспротивился Рахим.  — Там в доме Алсу… Она очень больна… У неё был выкидыш, и она кровью исходит.
        — Это ты про ту девку, которую я подарил тебе?  — нахмурился озабоченно Матвей.  — Так ты её ещё не вытолкал?
        — Не говори так. Я люблю её!
        — Тьфу, чёрт,  — выругался Матвей.  — Да нужна она тебе, обуза эта!
        — Обуза не обуза, но умирает она,  — огрызнулся Рахим озлобленно.  — А я врач и до конца обязан бороться за спасение её жизни!
        — Чем ты сейчас ей помочь сможешь?  — убеждал его настырно Матвей, время от времени бросая быстрые взгляды в сторону улицы.  — Она же подыхает, сам говоришь. Может быть, в больницу её перенести прикажешь?
        — Хорошо бы,  — вздохнул Рахим.  — Только там её ещё можно спасти от смерти…
        Контрразведчики с солдатами подошли к дому Рахима, и один из них, видимо, главный, уверенно сказал:
        — Здесь хоть окна и заколочены, но кто-то живёт. Проверяем всё тщательно и, кого застанем, живьём хватаем!
        Эти минуты показались Матвею и Рахиму вечностью. Их жизни в прямом и переносном смысле висели на волоске.
        — Всё, уходим!  — хватая Рахима за руку, настоятельно потребовал зловещим шёпотом Матвей.  — Сучку свою забудь, понял? Ты её уже не спасёшь, а своей жизнью поплатишься.
        Он чуть ли не силой подтащил Рахима к плетню, перевалил его в огород соседнего двора, перепрыгнул через плетень сам, и… в этот момент во двор вошли солдаты и контрразведчики…

* * *

        — Ты чего, и сюда заглянуть собираешься?  — спросил Кузьма, с недоумением глядя то на заколоченные досками окна дома, то на сосредоточенное лицо Бурматова.
        — А чем тебе не нравится эта изба? Самое подходящее место для лёжки преступников.
        — Чего-то нам сегодня не очень везёт,  — пожал плечами Малов.  — Уже семерых задержали, а они, думаю, обыкновенные мирные горожане.
        — А как ты это определил?  — нахмурился Бурматов.  — Если у них личики ангельские, то это ещё не повод говорить и думать о них как о святых. В тихих озёрах больше всего чертей водится.
        — Теперь мне понятно, для чего ты эту облаву затеял.
        — И для чего же?
        — Чтобы горожан запугать… Но если повезёт, то, может быть, и большевичок или уголовник какой попадётся.
        — Всё правильно, облава затеяна для профилактики,  — охотно согласился Митрофан.  — И большевики, и налётчики… Одним словом, все те, кому жизнь мирная покоя не даёт, чтобы знали, что контрразведка всегда начеку и лучше её, то есть нас, не злить и не трогать, иначе плохо придётся!
        — И таким образом ты собираешься прочесать все городские улицы?  — усмехнулся Кузьма недоверчиво.
        — Не все, а выборочно,  — ответил Бурматов.  — Все те, на которых, по моему глубокому убеждению, расположено большинство «лёжек» опасных преступников.
        Пока друзья беседовали, солдаты рассыпались по двору, круша и осматривая всё вокруг. Двое из них подошли к двери и несколькими ударами прикладов винтовок вышибли её из проёма вместе с косяком.
        — А теперь и наша очередь,  — вздохнул Бурматов, взводя курок револьвера.  — Идём, Кузьма Прохорович, убедимся воочию, что в этой берлоге всё тихо и спокойно!
        Войдя в дом, они будто оказались в мрачном сыром склепе. Запах затхлости и плесени едва не вывернул их желудки наизнанку. Сердце бешено заколотилось внутри у Кузьмы и, как оказалось, у Бурматова тоже…
        — О Боже, в этом клоповнике точно никого нет,  — сказал Митрофан, доставая из кармана носовой платок и закрывая рот.  — Здесь никто выжить не сможет, даже…
        Не договорив, он выбежал на крыльцо, а Кузьма подошёл к стоявшей в углу кровати и успевшими привыкнуть к полумраку глазами увидел чьё-то неподвижное тело. Он метнулся к столу, зажёг керосиновую лампу и с ней в руках снова вернулся к кровати.
        Поднеся лампу ближе, он покачнулся и едва удержался на ногах от потрясения. На кровати лежала Алсу, взгляд её широко раскрытых глаз был устремлён в потолок. Мертва она или жива, понять было сложно.
        Кузьма разорвал на девушке рубашку и приложил ладонь к её груди. Уловив слабое сердцебиение, он выскочил на крыльцо и увидел курившего Митрофана.
        — Бурматов, срочно водка нужна!  — крикнул он.
        — Чего?  — округлил тот глаза.  — Какая водка? О чём ты? Надышался всякого дерьма и…
        — Водку найди, твою мать!  — закричал Кузьма в отчаянии.  — В доме Алсу, и она умирает! Ей нужна немедленная помощь!
        Кое-как сообразив, что Малов далёк от шуток, Бурматов изменился в лице.
        — Эй, бойцы!  — не своим голосом крикнул он солдатам.  — У кого водка при себе имеется, живо ко мне!
        Кто-то оказался запасливым. Не прошло и минуты, как Малову передали уже начатую бутылку, и он вбежал с ней в дом.
        — Краюхин, пролётку лови!  — приказал Бурматов одному бойцу и сурово глянул на другого.  — А ты… Ты лекаря любого найди и веди его сюда, да пошевеливайся!  — приказал он.  — Всем остальным продолжить облаву… Делать всё так, как и делали!
        Налив немного водки в руку, Кузьма принялся растирать безжизненное тело Алсу столь энергично, что через несколько минут пот катил с него градом. Он раскрыл ей рот и влил немного водки. Сначала всё текло по подбородку, потом девушка сделала глоток, и губы её задрожали.
        — О Господи, да она вся в крови!  — ужаснулся Бурматов, подойдя к кровати с лампой.
        — Её в больницу надо, немедленно,  — сказал Кузьма, наклоняясь над Алсу и осторожно беря её лёгкое, как пушинка, тело на руки.  — Её…
        В дом вбежал солдат.
        — Господин штабс-капитан,  — обратился он к Бурматову.  — Пролётка у ворот, и доктор сейчас подойдёт! Я…
        — Всё, иди делом займись,  — приказал ему Митрофан.  — Я сейчас помогу господину Малову и… подойду к вам и проверю ваше усердие, оболтусы хреновы…

        7

        — Ну как он?  — спросил командир, глядя на фельдшера.
        — Рана не тяжёлая, кость не задета, но много крови потерял,  — сказал тот задумчиво.  — Если нагноения не случится, то через неделю всё будет в порядке.
        — Ты уж постарайся, Суконкин,  — вздохнул командир.  — Поставь его на ноги во что бы то ни стало!
        — А кто он таков есть?
        — Товарищ мой давний.
        — А в отряд к нам надолго?
        — Теперь, наверное, насовсем.
        Командир вышел из землянки, прозванной «лазаретом», и вернулся к себе. Там его уже поджидали несколько партизан, которым он доверял.
        — Чего звал, Владимир Александрович?  — поинтересовался один из них, теребя шапку.
        — Дело есть, товарищи,  — ответил командир, присаживаясь за столик.  — Иван Ильич весть принёс благую. Эшелон с оружием завтра утром на железнодорожную станцию пожалует.
        — Это точно или седьмая вода на киселе?  — оживились партизаны.
        — Иван Ильич сказал, что по телеграфу пришло сообщение,  — ответил командир.  — А у нас там надёжный товарищ служит.
        — Значит, готовиться надо?  — зашумели партизаны.
        — Уже готовыми быть надо,  — нахмурился командир.  — Как только стемнеет, выступаем.
        Ночью отряд выдвинулся в сторону железнодорожной станции. Ближе к утру партизаны приблизились к железнодорожной насыпи, и командир разделил отряд на две половины. Как было запланировано заранее, первая половина, вооружённая кое-каким оружием, направилась на станцию, а вторая — к домику путевого обходчика.
        — Как ты думаешь, обходчик не подведёт?  — спросил возглавивший вторую половину отряда партизан Кожухов, обращаясь к Стёпке Пирогову.
        — Не знаю,  — вздохнул юноша.  — Всю дорогу только и думаю об этом.
        — Вот незадача будет,  — вздохнул и Кожухов.  — Если обходчик нас выдал, то пропали наши головушки.
        Со стороны послышался треск сучьев. Партизаны распластались на земле и замерли.
        — Такое ощущение, что в нашу сторону не меньше десятка человек движется,  — прошептал Стёпка тревожно.
        — Давай поглядим, кто там,  — тихо отозвался Кожухов.  — Если солдаты, первыми стрельбу начнём, чтобы наши безоружные разбежаться успели…
        И они, набравшись смелости, двинулись в сторону приближающегося звука. Кожухов сжимал в руке револьвер и был готов выстрелить в любую минуту. При бледном свете луны партизаны увидели обходчика, который шагал к ним навстречу, не разбирая дороги.
        — Здравствуй, дядя, это мы,  — сказал Стёпка, когда он приблизился.  — Ты узнаёшь меня?
        — Узнаю, не беспокойся,  — буркнул в ответ обходчик.
        — А ты так шагал к нам навстречу, будто табун лошадей перед собой гнал,  — усмехнулся Кожухов.
        — Я так специально шёл, чтобы вы слышали,  — объяснил обходчик.  — Мы же не уточнили с вашим сорванцом место, где встретиться должны.
        — Ладно, хорошо,  — заторопился Кожухов.  — Время не ждёт. Давайте обговорим предстоящие наши действия, чтоб без накладок всё обошлось.
        Обходчик помедлил с ответом, а потом заговорил:
        — Нет, без накладок не обойдётся. Семёновцы в моём домике уже неделю гостюют. Они развилку путей охраняют в горловине и со мной по перегону с дозором ходят.
        — Знаем об этом,  — Кожухов кивнул на Стёпку.  — Он уже мне об этом сообщил.
        — Так вот,  — продолжил обходчик,  — первоначально они побаивались и вели себя осторожно. А сейчас расслабились и чувствуют себя в моём доме, как у себя в казарме. Передушить их ничего не стоит.
        — Веди,  — вздохнул Кожухов.  — Мы готовы и это «сотворить».
        — Но-о-о… Среди них есть один, который службой Семёнову недовольный. Он охотник бывший, промысловик и в военной форме чувствует себя неуютно.
        — И ты ему всё про нас выложил?  — ужаснулся Стёпка.
        — Есть грех, не выдержал и развязал своё помело поганое,  — честно признался явно сожалевший о своём поступке обходчик.  — Хороший он мужик, ручаюсь я за него. Он сейчас на часах в горловине у стрелок стоит и вас дожидается.
        Кожухов и Стёпка в замешательстве переглянулись. Они вдруг поняли, что вся операция поставлена под удар. В сложившейся ситуации надо было бы сейчас же, немедленно, уходить обратно в лагерь или…
        Папироса выпала из открывшегося рта часового, когда ствол револьвера Кожухова коснулся его затылка.
        — Не бойся, мы свои,  — прошептал ему в ухо Кожухов, как только Стёпка сдёрнул с плеча солдата винтовку.  — Мы тоже, как и ты, не любим атамана Семёнова и будем рады, если ты нам поможешь наказать его.
        — К-кто вы?  — дрожащим голосом спросил часовой.  — Партизаны?
        — Я тебе уже сказал, кто мы,  — ответил Кожухов.
        — Тогда всё хорошо… А мы уж сами к вам собирались, только искать не знали, где,  — пробормотал часовой.
        — Кто это «мы»?  — полюбопытствовал Кожухов.
        — Те, кому не по вкусу служба у Семёнова,  — дрожащим голосом объяснил солдат.  — Мы мирные люди и не хотим воевать, не зная, за что.
        Пока они разговаривали, на железнодорожное полотно вышли и другие партизаны.
        — Где остальные?  — спросил Кожухов у солдата, отводя руку с револьвером от его затылка.
        — Те, кто со мной, связали тех, кто против,  — ответил часовой.  — Сейчас те, кто со мной, охраняют тех…
        — Кто против,  — закончил за него Кожухов и махнул рукой партизанам: — Начинайте!
        Работа шла быстро. Весь инструмент, который имелся в наличии у обходчика, был задействован в разборе железнодорожных путей. Через час всё было готово. До наступления утра оставалось совсем немного времени.
        За приближением поезда они наблюдали со стороны, удалившись на безопасное расстояние от железнодорожной насыпи. Паровоз пыхтел, весь окутанный паром, таща за собой десяток вагонов. Состав приближался к станции на приличной скорости и вдруг… Машинист, заметив разобранный путь, пытался затормозить, но было поздно. Поезд слетел под откос на полном ходу.
        — А теперь все к вагонам, товарищи!  — закричал Кожухов и первым побежал к разбросанным в беспорядке вагонам.  — Ничего не брать, кроме оружия и боеприпасов! Берите столько, сколько унести сможете!
        Охрана поезда, не успевшая оправиться от ужаса, сразу же разбежалась, не оказав никакого сопротивления. А партизаны принялись открывать двери вагонов и выгружать прямо на землю их содержимое…

* * *

        В утренней предрассветной тишине со стороны восточной горловины станции донёсся грохот. Это был какой-то особенный грохот, не похожий на отзвуки взрыва.
        Потом на некоторое время, приблизительно на четверть часа, наступила тишина, и снова раздался грохот. А это уже был самый настоящий мощный взрыв — и в этом никто не сомневался.
        Шествующий по железнодорожным путям станции патруль в составе офицера и четырёх солдат остановился. Глядя в направлении восточной горловины, солдаты защёлкали затворами винтовок и…
        — За мной!  — крикнул офицер, взмахнув револьвером над головой, и патруль поспешил в ту сторону, где прогрохотал взрыв.
        — Молодцы! Судя по всему, справились!  — прошептал восторженно командир.  — Поезд под откос отправили, оружие собрали… Ещё чуток выждем и тоже за дело возьмёмся… Всем приготовиться, товарищи!
        — А нам чего выжидать, командир?  — заволновались партизаны.  — И нам бы вдарить пора, покуда семёновцы не поняли, что случилось!
        — Ничего, у нас есть ещё время,  — нахмурился озабоченно Лавров.  — Ещё много их на станции…
        Словно в подтверждение его слов у вокзала стали собираться вооружённые солдаты. Они оживлённо переговаривались и щёлкали затворами винтовок. Затем среди них появились три офицера, и отряд поспешил в восточную горловину.
        — Ну что, теперь-то вдарим, командир?  — снова оживились партизаны.
        — Нет, ещё чуток обождём для верности,  — возразил Лавров.  — Наша задача — вдарить наверняка. А вдруг ещё отряд семёновцев некстати объявится?
        Подождали ещё минут десять, но… Никто больше на станции не появился. Состав с бочками мазута стоял на среднем пути и словно манил к себе своей «условной» доступностью.
        — Всё, пора,  — взглянув по сторонам, сказал командир.  — Действовать как обговаривали, никакой самодеятельности!
        Выскочив из-за насыпи, партизаны бросились к составу. Они открывали двери вагонов, вскрывали бочки с мазутом и поджигали их. Не прошло и четверти часа, как состав был объят пламенем. Бочки взрывались в горящих вагонах, и кипящий мазут горящими фонтанами разлетался вокруг. Попадая на деревянные шпалы, мазут тут же воспламенял их, и вскоре пожар охватил все железнодорожные пути станции.
        — Дело сделано, уходим!  — закричал командир.  — Семёновцы уже, наверное, заметили пламя и скоро будут здесь!
        Передав друг другу по цепочке приказ Лаврова, партизаны бросились обратно к насыпи, за которой укрывались перед нападением на станцию, и вскоре они уже бежали в сторону леса, не забывая оглядываться, чтобы полюбоваться бушующим пожаром.

* * *

        Обе половины партизанского отряда воссоединились в заранее обусловленном месте на опушке леса. Довольные крупным успехом люди обнимались и целовались. Такого удачного налёта не ожидал никто: врагу нанесён ошеломляющий ущерб и никаких потерь! Любой военачальник бы позавидовал такому успеху!
        Распределив добытое оружие, только что принявшие боевое крещение партизаны поспешили в лес.
        — Теперь ты будешь моим заместителем, Василий,  — обратился командир к шагавшему рядом Кожухову.  — Только тебе признаюсь, что я и не надеялся на то, что всё у нас получится так, как было задумано.
        — Я тоже мало верил в успех, Владимир Александрович,  — признался Кожухов.  — Но всё прокатило как по маслу.
        — Вот и хорошо, но расслабляться не надо,  — сказал командир, обернувшись на ходу и бросив взгляд на растянувшуюся колонну.  — Молодцы, и поезд свалили, и оружия немало добыли!
        — По четыре винтовки на брата и боеприпасов не счесть сколько,  — уточнил Кожухов.
        — Ничего, на базе всё посчитаем и уточним. А вот винтовки мудрёные какие-то.
        — Английские винтовки и пулемёты! Даже жалко было оставлять те, что унести не смогли.
        — Вы их взорвали, так ведь?  — глянул на Кожухова командир.
        — Пришлось,  — вздохнул тот.  — И сейчас душа ноет от боли и обиды…
        Дальнейший разговор продолжился на привале, когда отряд удалился от города и железной дороги на значительное расстояние.
        — Сколько вагонов в составе было?  — спросил командир, закуривая папиросу.
        — Шесть,  — ответил Кожухов.
        — И все с оружием?
        — Нет, четыре… В двух винтовки, пистолеты, пулемёты и боеприпасы к ним. А в двух — снаряды артиллерийские.
        — Да-а-а, слышал, какой взрыв был… У нас на станции чуть уши не заложило.
        — Ещё в одном вагоне корреспонденция была, а в шестом обмундирование,  — продолжил Кожухов.  — Теперь там не собрать ничего. Всё взрывом уничтожило и разметало!
        — Молодцы! Молодцы!  — улыбнулся командир счастливо.  — Славно все постарались, товарищи!
        Раздавив окурок каблуком сапога, он окинул взглядом отдыхающих партизан и обратился к Кожухову:
        — А что там за солдаты, которых ты за собой тащишь?
        — Это семёновцы, которые железнодорожную горловину охраняли,  — ответил Василий.
        — Ты их в плен взял?
        — Нет, это они друг друга арестовали.
        — Как это?
        — Половина взвода к нам примкнуть решила, вот и арестовала вторую половину, которая предать Семёнова отказалась и сохранила ему верность.
        — А кто из них кто?
        — Давайте в лагере уточним, Владимир Александрович! Мне некогда было…
        Не дослушав его, командир встал и велел привести к нему всех семёновцев. Когда они выстроились в ряд, он окинул их пасмурные лица суровым взглядом:
        — Так кто из вас повоевать за советскую власть желает, шаг вперёд!
        Шестеро солдат уверенно шагнули вперед.
        — Так-так,  — улыбнулся Владимир Александрович и подозвал Кожухова.  — Погляди, это именно те, кто заранее проявил сознательность?
        Василий подозвал Стёпку, путевого обходчика Дементьева, и они вместе осмотрели семёновцев.
        — Да, товарищ командир, это они,  — подтвердил Стёпка, а Дементьев лишь утвердительно кивнул.
        — Раз так, то прошу в отряд, товарищи,  — Лавров пожал каждому из них руку. Следом за ним так же поступил и Кожухов.
        Затем командир перевёл взгляд на шестерых оставшихся стоять на месте солдат и молоденького офицера, лицо которого было белее бумаги.
        — А вы, значится, не хотите изменять присяге и желаете числиться военнопленными?  — поинтересовался он.
        — Мы сделали свой выбор!  — по-юношески запальчиво ответил офицер.  — Мы готовы умереть, но никогда не станем предателями!
        — И все так думают?  — Владимир Александрович покачал укоризненно головой.  — Мы здесь все русские люди и на родной земле стоим! Среди нас не может быть предателей!
        — Ещё как могут!  — возразил так же запальчиво офицер.  — Есть предатели, которые врагу иноземному родину продают, а есть предатели, которые в стан идейных врагов перебегают! Лично я между теми и другими разницы не вижу!
        — Отлично держишься, глупец!  — похвалил его командир.  — А вот твой атаман Семёнов с интервентами власть делит. Так как ты считаешь, он предатель родины или нет?
        — Интервенты здесь не властвуют, они только помогают нам!  — покраснел с досады юноша.  — Я офицер, поручик, и… больше не скажу вам ни слова! Перебранка с вами ниже моего достоинства!
        У Владимира Александровича брови поползли вверх, и он обвёл долгим взглядом сгрудившихся вокруг партизан.
        — Вот каким надо быть солдатом, товарищи!  — обратился он к партизанам.  — Даже не знаю, что с ними делать теперь. Ведь брать врагов в плен, а потом их кормить и поить не приветствуется партизанской тактикой?
        — Расстрелять их, и дело с концом,  — загудели партизаны.
        — А что скажете вы?  — посмотрел на «перебежчиков» командир.
        Они промолчали и опустили головы.
        — Так вот, товарищи!  — Владимир Александрович снова обратился к партизанам: — Я предлагаю поручить расстрел наших врагов тем, кто обезвредил их! Пусть они ещё раз наглядно подтвердят преданность революции и нам с вами решительным поступком! Выдайте им оружие, товарищи!
        «Перебежчики» нехотя взяли в руки винтовки, но целиться в бывших однополчан никто из них не спешил.
        — Ну так что, готовы ли вы уничтожить врагов революции и советской власти, товарищи?  — громко обратился к ним командир.  — Или предпочитаете занять место с ними рядом?
        На этот раз его слова подействовали на «перебежчиков» отрезвляюще. Они защёлкали затворами, вскинули винтовки — и грянул залп. Шестеро пленных рухнули на землю замертво. В живых остался лишь офицер, в которого не осмелился выстрелить ни один из его бывших подчинённых.
        — Что ж, этого и следовало ожидать,  — усмехнулся Лавров.  — Оружие при себе оставьте…
        — А с этим что делать, Владимир Александрович?  — указал рукой на едва живого от ужаса офицера Кожухов.
        — Ты мой заместитель, комиссар отряда. Вот и принимай правильное решение,  — ухмыльнулся Лавров.
        — Всё понятно,  — кивнул Кожухов и взглянул на Стёпку.  — Ну, чего стоишь? Ищи верёвку. Окажем этому желторотому гадёнышу большую честь, товарищи! Мы не будем расстреливать его, а… мы его на суку повесим!

        8

        Весть о крупной диверсии на железнодорожной станции с быстротою молнии разнеслась по улицам Верхнеудинска. Пожар на станции, уничтоживший железнодорожные пути, сход с рельсов поезда… Эти ошеломляющие события испугали и озадачили горожан. Сногсшибательная новость обсуждалась на каждом углу. Те, кто сочувствовал белогвардейскому движению и атаману Семёнову, потеряли покой. Ну а те, кто симпатизировал большевикам, втайне радовались громкой акции партизан и снова уверовали в победу революции.
        Кузьма Малов тоже слышал о чрезвычайном происшествии на железнодорожной станции, но отнёсся к нему с равнодушием. Его больше волновало состояние Алсу, которая сейчас находилась в больнице. Состояние девушки было крайне тяжёлым.
        Как только её привезли в больницу, сразу положили на операционный стол. Алсу очнулась только на следующее утро, и первым её ощущением было отсутствие боли.
        — Ну, как ты?  — спросил Кузьма, сидевший рядом с кроватью.
        — Не знаю,  — шёпотом ответила она.
        — Ты…
        В палату вошёл врач.
        — Здесь болит?  — спросил он, ощупывая живот девушки.
        — Не знаю,  — едва слышно прошептала Алсу.  — Я не чувствую своего тела.
        — Ничего, поправишься,  — сказал врач и посмотрел на Кузьму: — А вас я попрошу не приходить к ней минимум неделю. Операция прошла удачно, но она очень слаба от большой потери крови. Ей сейчас очень нужна калорийная вкусная пища… А где её взять, увы, это теперь ваша забота.
        Внимательно выслушав врача, Кузьма вышел из больницы и столкнулся с Митрофаном.
        — Ты-ы-ы?!  — воскликнул Кузьма, увидев распухшее лицо Бурматова.  — Где это тебя так угораздило, Митрофан?
        — Тебе скажи, и ты того же захочешь,  — буркнул тот разбитыми губами.  — А то, чего ты зришь воочию, есть «благодарность» атамана Семёнова за «отличную службу», собственноручно им врученную!
        — Чего-то я тебя не понял…  — взяв Бурматова за руку, отвёл его в сторону Кузьма.
        — А чего тут непонятного?  — ухмыльнулся Митрофан.  — Григорий Михайлович Семёнов набил мне морду! А рука у него тяжёлая, надо признать…
        — Ты брешешь?  — усомнился в правдивости его слов Кузьма.  — Разве может так поступать главнокомандующий со своими подчиненными?
        — Эх, ты бы только видел его после теракта на станции, господин Малов!  — вздохнул Митрофан.  — Глаза, как у рака, выпучены, да и морда красная, как у рака. Он явился в контрразведку и мощной оплеухой отправил начальника нашего в полёт через стол. Изрыгая брань и проклятия, он взялся за меня и всех остальных, кому «посчастливилось» присутствовать в кабинете. Нас он отмутызгал кулаками и пинками… Всем с лихвой досталось, пока атаман выпустил пар и немного успокоился.
        — Ну и дела!  — покачал головой Кузьма.  — Я уже начинаю сожалеть, что послушал тебя и поступил на службу к Семёнову.
        — Да-а-а,  — хмыкнул Митрофан.  — Хорошо, что в том составе, который под откос партизаны отправили, япошки не ехали. В Чите их вагоны задержали… Избежали смерти интервенты узкоглазые и… мы, наверное, тоже. За то, что случилось, атаман лишь поколотил нас, а уж если бы японцы пострадали, то, я уверен, расстрелял бы нас собственноручно.
        — Что теперь делать собираешься?  — спросил Кузьма, разглядывая «пострадавшего» Бурматова.
        — Сначала врачу морду свою покажу,  — ответил тот, вздыхая.  — Ну а потом на службу пойду… Мне Григорий Михайлович отписал первое и, как я понял, сразу же последнее предупреждение, наверное, «за пассивность». И теперь мне почему-то очень реабилитироваться захотелось, аж без удержу.
        — А мне форму надо бы сходить получить, но… Получать её мне уже не хочется,  — нахмурился Кузьма.  — Может, плюнуть на всё и…
        — Получай форму и домой ступай,  — посоветовал Митрофан, не дав ему договорить.  — Сегодня на глаза атамана лучше не попадаться. Ну а иного посоветовать не могу. Теперь ты на службе. Вздумаешь бежать — отловят и как дезертира повесят. Трибунал решит, как с тобой поступить, дорогой ты мой Кузьма Прохорович!
        — Тогда давай вместе бежим?  — предложил Кузьма.  — Я рад служить Родине, но только под руководством порядочного военачальника. А у такого самодура, как Семёнов…
        — Всё, ты ничего не говорил, а я тебя не слышал,  — занервничал Митрофан.  — Давай поговорим об этом в другой раз и в другом месте, Кузьма Прохорович. А сейчас прощай, я не располагаю свободным временем.

* * *

        Когда Маргарита вошла в дом, Кузьма сидел за столом и приводил в порядок новенькую, только что пошитую форму.
        — Где ты была?  — спросил он.
        — В ресторане, заходила подруг повидать,  — солгала девушка.
        — И как они поживают?  — усмехнулся Кузьма, прилаживая к кителю второй погон.  — Всё так же, втихаря обсчитывают пьяных посетителей?
        Он казался добрым и весёлым, но Маргарита видела, что это не так.
        — Вижу, ты на службу успел поступить к атаману Семёнову?  — спросила она, снимая обувь.  — Решил палачом трудового народа поработать, господин судебный пристав?
        — Вот как ты,  — меняясь в лице, сказал Кузьма.  — Я у тебя разрешение должен был спросить, так, что ль?
        — Ты бы его не получил от меня, это точно,  — ухмыльнулась Маргарита.  — Хорош, ничего не скажешь. Тьфу, глаза бы мои на тебя не глядели, гадина белогвардейская!
        Кузьма отвернулся от зеркала и внимательно посмотрел на Маргариту.
        — Да,  — сказал он,  — большевистская пропаганда тебя насквозь пропитала. Хорошо, что тебя слышу только я, а не семёновская контрразведка!
        — А ты пойди и донеси им на меня!  — гордо вскинула голову девушка.  — Скажи им, кто с тобой под одной крышей проживает, господин хорунжий!
        — Действительно, уморительное соседство,  — усмехнулся Кузьма.  — Кому рассказать, не поверят…
        Маргарита подошла к шкафу, взяла бутылку водки, пару тарелок с закуской и всё выставила на стол.
        — Пить будешь?  — спросила она у изумленного Кузьмы.
        — У тебя какое-то торжество?
        — Сегодня торжество у всех порядочных жителей Верхнеудинска,  — ответила девушка, подходя к столу.
        — Конечно же, ты говоришь о большевиках и им сочувствующих?  — догадался Кузьма.
        — Правильно мыслишь,  — кивнула Маргарита, откупоривая бутылку и наливая в стаканы водку.  — Предлагаю выпить за разгром станции и падение поезда под откос! Очень надеюсь на то, что свинья Семёнов укусил сам себя за задницу, получив такую оплеуху!
        — Как тебя понимать?  — хмуро взглянул на неё Кузьма.  — Ты тоже имеешь отношение к этой террористической вылазке?
        Выпив водки, Маргарита закусила кусочком сала и расцвела счастливой улыбкой.
        — Нет, мне не пришлось принимать в этом участие,  — сказала она с сожалением.  — Но я всей душой с ними, с настоящими героями революции!
        — Всё, ты окончательно сошла с ума!  — вздохнул Кузьма и пожал плечами.  — Водку хлещешь, как мужик, и…
        — Я ещё не то могу,  — ухмыльнулась Маргарита, наливая в свой стакан ещё порцию водки.  — Я могу не только говорить, но и действовать.
        — Вот даже как? Хотелось бы понять, что ты под этим подразумеваешь.
        — Придёт время, поймёшь и узнаешь.
        — Ты уверена, что наступит такое время?
        — Да пошёл ты…
        Маргарита стала собирать свои вещи в сумку. Кузьма молча наблюдал за ней, не предпринимая попыток просить её остаться.
        — Что, ждёшь не дождёшься, когда я уйду?  — ухмыльнулась она, подходя к столу и беря бутылку.
        — Нет,  — вздохнул Кузьма.  — Я много раз пытался представить, какой будет наша последняя встреча, но не мог себе даже подумать, что расстанемся вот так.
        — А я с тобой ещё не прощаюсь, гад белогвардейский,  — хмыкнула Маргарита, выпив водки прямо из горлышка.  — Это случится позже, но уже навсегда. А в постели ты так себе, слабачок! Я ничего не теряю, расставшись с тобой. Ты просто жалок, шкура белогвардейская! Пристрелить бы тебя, да не время сейчас. Но ответить тебе перед судом революции ещё придётся…

* * *

        Иосиф Бигельман целый день бродил по городским улицам, а к ночи ноги сами привели его к ресторану. Он стоял, прислонившись к фонарному столбу перед входом в ресторан, внутри которого гремела музыка. Из распахнувшихся дверей вышли два офицера американской армии. Как только они спустились по ступенькам, откуда-то появилась стайка молодых женщин, которые с визгом и смехом окружили офицеров.
        Они остановились неподалёку от Иосифа и, перемигнувшись, рассмеялись. С вульгарными ужимками и переглядами девицы, каждая на свой манер, принялись демонстрировать свои прелести, которые могли предложить для ночной утехи богатым иностранцам. Проделывали они это с похотливым хихиканьем и гримасами, которые должны были означать: «Вы не пожалеете, господа, если воспользуетесь ночью моим роскошным телом…»
        Демонстрация длилась долго. Американцы не спеша, «со знанием дела», осматривали и ощупывали каждую девицу, цокая языками и о чём-то переговариваясь между собой. Они даже не стеснялись запихивать пальцы в их рты, ощупывая зубы.
        Круг девиц сплотился и сжал американцев. Тогда их руки стали заползать им под юбки, щипать за ягодицы. Так продолжалось до тех пор, пока иностранцы не сделали свой выбор.
        Двух «избранниц» они повели с собой, оживлённо переговариваясь и хохоча. Остальные девицы двинулись к дверям ресторана, отлично понимая, что там наверняка подыщут себе таких же богатеньких клиентов.
        Задание, которое Иосиф получил утром, было кратким и категоричным: «Стоять вечером у ресторана и запоминать всех, кто туда приходит!» Для чего это понадобилось тому, кто его здесь поставил, юношу не интересовало. Он твёрдо усвоил одно: «Посчитать, запомнить и доложить!» Этим он и занимался, стоя у ресторана, и вдруг…
        В ночи прозвучало несколько выстрелов: один, второй, третий и четвёртый! Иосиф закрутил головой, не понимая, откуда прозвучали эти пугающие звуки. Затем послышались трели свистков и топот сапог. Это к ресторану со всех ног с ближайших улиц сбегались патрули. Стрельбы на ночных городских улицах не такое уж редкое явление. То бандиты «шалят», то патрули вылавливают большевиков, расклеивающих на заборах листовки… Но сегодня…
        Услышав стук каблучков женских туфель по мостовой, Иосиф не придал этому никакого значения. «Опять какая-то потаскушка на ловлю «интервента» подтягивается…» — подумал он с неприязнью.  — Всю совесть порастеряли сучки верхнеудинские…»
        Вскоре та, стук каблучков которой он слышал, не доходя до парадного входа в ресторан, неожиданно свернула в подворотню. Сам не зная почему, Иосиф поспешил за ней следом. Затем он увидел, что дамочка постучала в дверку подсобного помещения ресторана. Ей не открыли. Тогда она постучала громче и настойчивее.
        Дверь открылась. Дамочка для чего-то оглянулась и спешно юркнула внутрь помещения.
        «Где-то я тебя уже видел!  — подумал Иосиф, успев разглядеть её лицо.  — Хотя… Мало ли их теперь шляется ночами на городских улицах».
        Не спеша он снова вернулся к столбу, у которого стоял, и, глядя на закрытые двери заведения, вдруг почувствовал острый приступ голода. Рот наполнился слюной, и тревожно заурчал желудок…

        9

        Атаман Семёнов сидел в зале Общественного собрания за большим столом. Перед ним были разложены карты Забайкалья, города Верхнеудинска и его окрестностей. Справа от него сидели офицеры его казачьей армии, а слева — офицеры армий союзников.
        Наступило утро. Григорий Михайлович ощущал, как быстро накатывает на него тяжёлая усталость, но он был возбуждён. Из донесений контрразведчиков следовало, что в городе всё спокойно. Попытавшиеся активизироваться подпольщики разгромлены, и партизанский отряд, обнаруженный в тайге, окружен и прижат к болотам.
        — Господин атаман,  — сказал есаул Каргин, ответственный за разгром партизан,  — мы могли бы разгромить отряд за один день, но не хватает для этого сил. Ещё сотни три казачков хотелось бы попросить.
        — У вас сил достаточно, чтобы разгромить кучку лоботрясов, возомнивших себя значимой силой,  — отрезал Семёнов, хмуро посмотрев на есаула.
        — Большая группа людей пыталась незаметно покинуть город,  — сказал, встав с места, новый начальник контрразведки.  — Они собирались уйти в тайгу, предположительно, на помощь партизанам.
        Глаза атамана потемнели.
        — Они остановлены?
        — Так точно! Большая часть.
        — А остальные? Они смогли просочиться в тайгу?  — Семёнов пригнул голову и уже смотрел на начальника контрразведки исподлобья.
        — Казаки отлавливают их, господин атаман,  — покраснел тот, ожидая взрыва ярости.  — Если кто и доберётся до партизан, то только на свою погибель…
        Семёнов поискал глазами Бурматова и взмахом руки приказал ему подняться. Митрофан встал и, вытянув руки по швам, замер в ожидании нагоняя или вопросов.
        — Ты что скажешь?  — спросил атаман, хмуря лоб.  — Мне уже доложили, что подполье разгромлено, а убийцы американских офицеров найдены или нет?
        Распухшее от побоев лицо Митрофана покраснело от натуги, но… Он приготовил для Семёнова не слишком правдоподобный и обтекаемый ответ.
        — Личность убийцы пока ещё установить не удалось,  — сказал он, вздыхая.  — Однако удалось установить, что в офицеров стреляла женщина.
        — Это не ответ, штабс-капитан Бурматов!  — загремел на весь зал голос атамана.  — Убийца, мужик то или баба, должен уже сидеть в тюрьме и давать показания! Мне стыдно перед союзниками за вашу чёртову нерасторопность!
        — Нам… Нам необходимы дополнительные патрули для безопасности союзников,  — с замирающим сердцем сказал Митрофан.  — А убийцу мы уже скоро вычислим и обезвредим.
        Семёнов подался вперёд.
        — Ни один интервент, тьфу, чёрт, ни один союзник не должен больше погибнуть, ты понимаешь это? Ни один из них! И почему не стоят передо мной виновные в разгроме станции? Все прорехи должны быть заткнуты немедленно. Это будет исполнено, господин штабс-капитан Бурматов?
        Митрофан с удручённым видом кивнул. Атаман перевёл взгляд на союзников.
        — Предлагаю и вам, господа, поучаствовать в наведении порядка на городских улицах,  — сказал он.  — Насколько я понимаю, вы именно для того прибыли к нам в Россию?
        — Да-да, непременно,  — встал и заговорил на ломаном русском начальник американских военных.  — Мы окажем вам полное содействие, Григорий Михайлович.
        Семёнов снова перевёл взгляд на Бурматова.
        — Слышал? Будут тебе дополнительные патрули,  — сказал он.  — Только гляди у меня, не оставляй одних иностранцев. Усиливай ими свои патрули и помни, ты лично будешь отвечать передо мной за безопасность в городе!
        — А в облавах их задействовать можно?  — спросил Митрофан.  — Подпольщиков мы, конечно, потрепали, но… Я не могу гарантировать, что сопротивление затаившихся в городе большевиков не возобновится снова.
        — Хорошо, поступим иначе…
        Глаза атамана ярко сверкнули. Он ухмыльнулся, сжал кулаки и посмотрел на Бурматова.
        — Я снимаю с тебя ответственность за патрулирование улиц. Занимайся только подпольщиками, бандитами и поиском убийцы офицеров союзников.
        Он перевёл взгляд на сидевшего среди других офицеров Кузьму:
        — Встаньте, хорунжий Малов!
        Кузьма встал и, выпрямившись во весь свой гигантский рост, расправил плечи.
        Низкорослые японцы, видя его, тут же оживились и зацокали языками. Они с восхищением разглядывали богатырскую фигуру Кузьмы, и было видно, что они уже доверяют ему целиком и полностью.
        — Вы возглавите казачью сотню и приступите к патрулированию улиц,  — сказал Семёнов, довольный произведённым эффектом.  — Как это делать, получите полный инструктаж у начальника контрразведки!
        — Слушаюсь, господин атаман!  — гаркнул Кузьма, и его голос прозвучал так громко, что японцы и американцы, будто договорившись, громко зааплодировали.

* * *

        — Ненавижу интервентов, будь они неладны!  — в сердцах высказался Бурматов, когда они остались с Маловым наедине, запершись в кабинете в здании контрразведки.
        — А любить их тебя никто не заставляет,  — усмехнулся Кузьма.  — Раз они здесь, в Верхнеудинске, значит, смирись с их присутствием. Пусть и толку от них мизер, но, слава Богу, хоть не враги…
        — Да, с них толку, как с бешеной козы клок,  — вздохнул Митрофан.  — Хуже всего то, что их защищать и охранять приходится. Япошки, те чуток пошустрее америкашек будут. Америкашек не война, а девки наши интересуют. С их приходом некоторые наши барышни в шлюх продажных превратились. Япошки же на баб меньше падкие и какую-никакую посильную помощь всё же оказывают.
        — А убийцу американских офицеров ты, правда, вычислишь, как атаману пообещал?  — спросил Кузьма, глядя на распухшее лицо Бурматова.
        — Кто его знает!  — пожал тот плечами.  — Григорий Михайлович человек конкретный: ему вынь да положь. А перечить ему себе дороже… У меня морда ещё после недавнего «разговора» с батькой атаманом в норму не пришла.
        — Хорошо, а то, что стрелок женщина, ты так просто брякнул или правду сказал?  — поинтересовался Кузьма.  — Четыре выстрела и все без промаха. Два офицера и две шлюхи убиты точными попаданиями! Если ещё прибавить, что стреляли в ночи… Нет, определённо, такая точность в стрельбе женщине не под силу.
        — Это тебе не под силу,  — огрызнулся Митрофан.  — Есть такие дамочки, что любого мужика за пояс заткнут. Я знал одну такую, да вот только её медведица задавила.
        — И всё равно я ничего не понимаю,  — пожал плечами Кузьма.  — Ты так убеждённо говоришь, что стреляла женщина, будто присутствовал при этом с ней рядом? Или ты чего-то умалчиваешь, господин штабс-капитан?
        — Женщина стреляла, причём молодая,  — буркнул Бурматов хмуро.  — В то время мой человек у ресторана дежурил. Вот он и заприметил ту сучку драную. Пока патрули со всех улиц к месту убийства стекались, она чёрным ходом в ресторан проскочила. Похоже, что у неё там было к кому за помощью обратиться.
        — А что, вы заведение ещё не перетряхнули, контрразведчики хреновы?  — удивился Кузьма.
        — Спасибо, что посоветовал, а то сами не догадались бы,  — усмехнулся Митрофан.  — Весь персонал тщательно проверили…
        — И ничего?
        — Ничего… В ту ночь посетителей полно было. Чуть ли не до утра мракобесничали. Та стервоза, видимо, заранее всё предусмотрела, и у двери, внутри ресторана, её уже поджидал сообщник. Когда дело было сделано, они прошли незаметно в зал, сели за столик и… растворились среди посетителей!
        — А пособник из числа ресторанных работников не мог быть?
        — Кто его знает… Мы сейчас сторожей и подсобников на причастность проверяем. Пока ещё не вышибли ни одного вразумительного слова.
        — А ты сам как думаешь, кто это может быть? Ну? Включи своё чутьё сыщика, если оно из тебя ещё не выветрилось.
        Бурматов молчал несколько минут, раздумывая над чем-то. Наконец, видимо, приняв какое-то решение, он сказал:
        — Есть у меня одна зацепочка мизерная. Эта стерва, любительница стрелять, прожженная большевичка по кличке Шмель. Кто она, никто из моих осведомителей не знает. Говорят, не местная, из Иркутска. Так вот, она вроде ликвидатора у большевиков была. Всех неугодных устраняла…
        — Откуда такие сведения?  — напрягся Кузьма.  — Описание её у тебя есть?
        Митрофан развёл руками.
        — Если были бы хоть какие-то приметы, то мы давно бы её вычислили и схватили,  — сказал он.  — Подпольщики, которых мы сцапали, при самом жёстком допросе не смогли описать её, а значит, не брешут, они её не видели.
        — Ну, раз под пытками не признались, значит, так оно и есть,  — сказал Кузьма.  — А может…  — он посмотрел прямо в глаза Бурматова: — А может, бросим играть в эти игрушки, пока не завязли в них по уши? Ты, как я помню, не раз предлагал мне уехать из России. Так вот, я готов сделать это. Мне не по нутру война гражданская, и я не могу видеть врагами тех, кого привык считать своими соотечественниками!
        — Вот как ты заговорил,  — криво усмехнулся Митрофан.  — Твои пресловутые честность и порядочность из тебя ещё не выветрились. А я не наигрался ещё, представляешь? Только-только во вкус вошёл. Мои «бандитские» похождения — херня по сравнению с теми эмоциями, каковые я сейчас испытываю!
        — Да, твои эмоции на твоей морде красочно расписаны,  — вздохнул Кузьма.  — Тебя посильнее отлупить надо было, чтобы задумался над тем, что у забав не всегда хорошие окончания бывают. Можно наиграться, а можно и доиграться, господин штабс-капитан Бурматов!
        — Тьфу, чёрт, сплюнь, а то беду накличешь,  — замахал руками Митрофан.  — Придёт время, уйдём, а сейчас…
        — Любой из нас может не дожить до этого времени,  — заметил Кузьма скептически.  — Хотя… как только представлю себя вдали от родины, так заранее тоска глодать начинает. Может быть, всё уляжется ещё?
        — Поживём — увидим,  — пожал плечами Бурматов.  — Но это будет потом. Сейчас послушай инструктаж по патрулированию улиц, господин хорунжий. Сам атаман Семёнов прилюдно оказал тебе огромное доверие. Так вот, чтобы потом не быть, как я, битым, ты должен расшибиться, но оправдать его!

* * *

        Азат Мавлюдов сидел на полу рядом с окном, прислонившись спиной к стене. Матвей спал у печи, подстелив под себя какую-то тряпку.
        Из сеней в дом вошла Шмель. В руке девушка держала револьвер. Было видно, что она очень боится.
        — Отдохнула бы!  — предложил ей Азат, встрепенувшись.  — До утра ещё есть время…
        — Сам отдыхай,  — огрызнулась Шмель, подойдя к окну и выглянув наружу.
        — Быстрее утро бы наступило,  — вздохнул Азат.  — Когда светло на улице, и на сердце как-то веселее.
        — Веселиться нам, наверное, ещё долго не придётся,  — сказала Шмель задумчиво.  — Утром тоже нельзя выходить из дома.
        — Это ещё почему?  — удивился Азат.  — Утром казаки успокоятся и уедут с городских улиц.
        — Слабое утешение,  — шёпотом сказала Шмель.  — Уйдут с улиц одни, придут другие… Казаки, как мне кажется, не просто так усердствуют, вихрем летая по улицам. Своими бешеными скачками они наводят ужас на население… Люди боятся носы из домов высовывать. А для чего всё это? Чтобы бандиты и подпольщики по домам сидели. А вот утром… Утром улицы заполнят пешие патрули. Вот они и начнут проверять дома и…  — она замолчала и тихо добавила: — В городе сейчас оставаться опасно. Я хочу, чтобы вы с Матвеем в тайгу ушли.
        — Хорошо бы было,  — вздохнул Азат.  — А ты?
        — Я должна завершить одно дело,  — ответила Шмель.  — Один мой точный выстрел может принести нашему движению огромную пользу.
        — Ты собираешься совершить что-то серьёзное и опасное в одиночку?
        — Пока ещё не знаю,  — сказала она.  — Возможно, я сошла с ума, но никто, кроме меня, это не сделает. А если не сделать этого — не попытаться, по крайней мере, то мы никогда не приблизим окончательную и полную победу революции. Белогвардейцы набирают силы и наступают на запад. Они разворачивают успех, берут город за городом…
        Мавлюдов покачал головой.
        — К чему нам тогда все эти жертвы?  — сказал он.  — Не лучше ли смириться и покориться, чем рисковать жизнью и…
        Увидев револьвер в руке Шмель, который она нацелила ему в голову, он осёкся и замолчал.
        — Ничего у них не получится,  — прошептала она.  — Мы переживём эти временные трудности и ударим так, что…
        Она замолчала, так как с улицы послышался грохот скачущих коней. Спавший у печи Матвей проснулся и приподнял голову.
        — Чего там шепчетесь?  — спросил он недовольно.
        — Не спится, вот и шепчемся,  — ответила Шмель, посмотрев в его сторону.  — У нас не такие крепкие нервы, как у тебя, и мы не можем спать спокойно!
        — Не можете — это зря,  — сказал Матвей, переворачиваясь на другой бок.  — Если в дом кто заявится, то в дверь постучит, тогда и за оружие возьмёмся. Ну а если беда обойдёт наше убежище стороной, жалеть будете, что сном пренебрегли. Хотя бы прилягте и помолчите, товарищи. Все дела завтра обсудим, в отдохнувшей голове и мысли резвые…

        10

        После удачной диверсии на железной дороге удача сразу же отвернулась от партизанского отряда Владимира Лаврова. Разведка Семёнова без особого труда разыскала партизанскую базу. Партизаны дрались героически, но не смогли долго противостоять карательному отряду семеновцев. Особенно напирали конные казаки, которые ориентировались в тайге, как на собственном подворье.
        Шаг за шагом семёновцы продвигались вперёд. Казалось, каждое дерево стреляло и каждый овражек превратился в маленькую крепость. Редели ряды в войске атамана Семёнова, но всё-таки их невозможно было остановить. Партизаны, неся потери, отступали, пока не попали в болото.
        Отлично понимая, что противнику идти некуда, семёновцы притащили несколько пушек и открыли огонь. Командир Лавров понял, что, не имея серьёзного вооружения, в открытом бою его небольшой отряд не сможет противостоять превосходящим силам противника. Он приказал закрепиться на месте, рыть окопы и биться с врагом до последнего патрона.
        — Может, попробовать проход в болоте поискать?  — вздыхал Василий Кожухов.  — Нельзя же нам просто так гибнуть, Владимир Александрович!
        — А в болоте просто так тонуть лучше, по-твоему?  — мрачно огрызался Лавров.  — Так хоть жизни свои поменяем на жизни вражеские…
        Загрохотали орудия семёновцев. Снаряды ложились прямо в центре обороны партизан.
        — Всё, пристрелялись, гады!  — воскликнул Стёпка Пирогов.  — Теперь нас всех с землёй сровняют! Уж лучше через болото постараться пробиться, чем здесь сгинуть за так просто!
        Как ни страшно было лежать под разрывами снарядов, пряча голову от осколков за стволами деревьев, командир не выдержал и расхохотался:
        — А сами сунуться боятся, сволочи! Видать, слабо им померяться с нами силой, товарищи!
        Он лежал с Василием Кожуховым в кустах, обдумывая возможные варианты выхода из окружения, но… Спасительная мысль так в голову и не приходила.
        — Не хотят в атаку идти, сволочи!  — выругался Кожухов.  — Надо что-то немедленно предпринимать… Не повезло нам сегодня, товарищ командир. Семёновцы думают, что мы сами сдадимся… А вот нате-ка вам, выкусите!
        Словно обидевшись на его грубые выкрики, семёновцы выпустили длинную пулемётную очередь по кустам. Фонтанчики земли от попадания пуль взметнулись перед лицами Лаврова и Кожухова. Они пригнули головы. Сзади кто-то вскрикнул и застонал.
        — Кто?  — крикнул командир, оборачиваясь.
        — Ковин,  — послышался ответ.
        — Ранен?
        — Убит наповал!
        — Тогда расползаемся,  — сказал Лавров, откатываясь влево.
        — Слушаюсь,  — сказал Кожухов и откатился вправо.
        Неожиданно противник прекратил стрельбу, и над тайгой зависла непривычная тишина.
        — Они что, сейчас нам сдаться предложат?  — предположил Кожухов, снова подползая к командиру.
        — Скорее, к атаке готовятся,  — высказался Лавров.  — Передай по цепочке, чтобы патроны поберегли и гранаты готовили.
        Кожухов молча кивнул головой и передал негромко по цепи приказ командира.
        — Приготовиться к отражению атаки, товарищи! Не стрелять, приготовить гранаты к бою!
        Отдав приказ, Лавров почувствовал нервную дрожь в теле. Нет, он не считал себя трусом, хотя начинал цокать зубами перед каждой атакой. Такое с ним бывало не раз и прежде. Он всегда дрожал от волнения, когда приходилось выступать на митингах и собраниях. Но… как только начинался бой, дрожь прекращалась, и тогда он храбро дрался с врагом, не заботясь ни о чём, кроме как…
        Как только цепи семёновцев показались между деревьями, Лавров, чуть побледнев, приподнялся над кустами и метнул гранату. Его примеру последовали и другие бойцы. Загрохотали взрывы. До рукопашной схватки, однако, дело не дошло. Убедившись, что партизаны всё ещё достаточно многочисленны и боеспособны, семёновцы быстро отступили, и вновь загрохотали орудия.
        — Я вот что заприметил, командир,  — перекрикивая грохот взрывов, прокричал оказавшийся рядом Кожухов.  — Снаряды бьют по нашим позициям, но не долетают до болота! А что, если нам войти в него, не далеко, конечно, а с краюшка встать?
        «А что, попробовать можно»,  — подумал Лавров и сделал знак рукой, разрешающий отойти с занимаемых позиций и войти в болото.
        Трудно было входить поздней осенью в ледяную, дурно пахнущую воду. Несколько бойцов сразу же угодили в трясину, но тут же были извлечены из неё бдительными товарищами. Отойдя от берега на несколько метров, партизаны остановились и замерли в ожидании. Все понимали, что как только умолкнут орудия, придётся спешно выбираться из болота и спешить на временно оставленные позиции.
        Едва живые от холода, стоя по пояс в жиже, партизаны начали терять присутствие духа. Паника и страх пробуждались в их душах, вытесняя отвагу и желание продолжить борьбу за победу революции и торжества социализма. Они начинали понимать, что сделаны не из стали или камня, что они — обыкновенные люди, которым свойственны слабость, трусость и другие низменные пороки, о которых они под влиянием пропаганды большевиков совсем позабыли. И вот, когда нарастающее напряжение готово было выплеснуться во всеобщее неудовольствие, на берегу, у края болотной жижи, откуда ни возьмись, появился старый бурят. Не мешкая ни минуты, он взял в руки деревянный шест и смело вошёл в болото.
        — За мной ступайте, след в след,  — сказал он Лаврову, проходя мимо него. Сделав ещё пару шагов, он обернулся и добавил: — Если жить хотите…

* * *

        Атаман Семёнов решил поучаствовать в разгроме партизанского отряда, «загнанного» в болота. В тайгу он выехал вместе с сотней казаков и сопровождаемый личной охраной, в которую входил и Кузьма Малов.
        Кузьме «не повезло» сразу, как только отряд прибыл к месту назначения. На него обрушился ствол дерева, в котором оказалось дупло, набитое пчелиным мёдом. Пока он выбирался из-под ствола, мёд вместе с впавшими в спячку дикими пчёлами весь вытек на его новенький мундир и пропитал правый бок кителя от плеча до портянок в сапоге.
        Кто смотрел на него с недоумением, кто с усмешкой, а кто валился от хохота на землю, теряя не только осторожность, но и боеспособность в придачу.
        — Эй, Малов, шёл бы ты в тыл и привёл бы себя в порядок!  — приказал, улыбаясь, Семёнов.  — Пчёлы ладно, а то ещё партизанские пули к тебе липнуть начнут!
        Злясь на себя за собственную неуклюжесть, раскрасневшийся от досады Кузьма с понуро опущенной головой отправился в кусты, к повозкам с ранеными. Там с шутками и прибаутками санитары соскребли с него мёд саблями и ножами в котелки, выбрали из него сор и едва шевелящихся сонных пчёл.
        — А мы всё думали, с чем бы чаёк попить,  — шутили беззлобно санитары, разводя костёр.  — Господин хорунжий, вы не будете против, если мы воспользуемся вашим медком?
        — Что ж, пользуйтесь, дозволяю,  — угрюмо отшучивался Кузьма.  — Только после того, как медок соскребёте, не забудьте форму мою в ручье отстирать! Не то весь чаёк ваш на землю вылью!
        Прижатые к болоту партизаны сражались отчаянно. Уже немало раненых бойцов вынесли санитары из боя, не говоря уж об убитых. Всюду окровавленные тряпки, куски бинтов, разорванные на полосы рубахи. Раненые, способные передвигаться, помогали санитарам.
        Исход боя был предрешён. Оставшиеся в живых партизаны вырваться не могли. Участок леса у болота, где они ещё оборонялись, был завален трупами.
        Атаман Семёнов был возбуждён и взвинчен: его злило ничем не объяснимое упорство партизан. Им бы сдаться на «милость победителя» и надеяться на прощение…
        Судя по затихающей перестрелке, бой заканчивался. Откуда-то доносились одиночные винтовочные выстрелы, нет-нет стрекотал пулемёт, но в общем… Оставалось только атаковать вражескую позицию. Семёнов снова приказал обрушить огонь артиллерии на головы партизан. Били прямой наводкой по прибрежной зоне болота. Когда артобстрел закончился, атаман приказал:
        — Приготовиться к атаке!
        Сколько партизан осталось в живых, разобрать было невозможно. Атаман смотрел через бинокль и думал: вот она, самая ответственная минута в бою — последняя, завершающая атака. Он уже подбирал для бойцов такие слова, чтобы они сразу же дошли до их сердец. Григорий Михайлович повернул голову сначала направо, затем налево. Командиры замерли в ожидании. Семёнов знал, что все они, не задумываясь, бросятся в любое пекло. И тогда, взмахнув рукой, он крикнул:
        — Вперёд! В бой!
        С оружием наперевес солдаты двинулись на позиции партизан. Кузьма Малов поспешил вслед за атакующей цепью, слыша сквозь матерные выкрики топот многих пар тяжёлых солдатских ботинок и сапог, хриплое дыхание солдат и ругань, ругань, ругань!
        Первый раз участвуя в военной операции, Кузьма чувствовал себя мерзко и отвратительно. Он шагал по изрытому воронками от взрывов снарядов лесу и чувствовал, как всё сжимается внутри. Ему всюду мерещилась засада.
        Когда Кузьма вышел к болоту, он остановился среди толпящихся солдат и казаков. Все были в недоумении и, громко матерясь, потрясали кулаками, глядя на болото.
        — Вот язви им в душу, утекли-таки подлюги!  — костерил партизан красный от возмущения казак.  — Чтоб вы все там погибель лютую себе нашли! Чтоб вы сгинули там в трясине вонючей! Чтоб вам не выбраться из топи подлючей никогда!
        — Чего это ты так ругаешься?  — спросил Кузьма, останавливаясь рядом с казаком.  — Чем тебя партизаны так сильно обидели?
        — Да разве только меня одного, господин хорунжий?  — глянув на Малова и погоны на его плечах, вздохнул казак.  — Так они же, супостаты красные… Да чтоб им всем пусто было, господин хорунжий! Не пойму, как они решились в болото идти?
        — Наверное, нашёлся кто-то среди них, кто тропу знает,  — предположил Кузьма и поправил на голове фуражку. Он посмотрел на импульсивного казака и усмехнулся: — А те, кто выжил после артобстрела и перебрался через болото,  — молодцы! Не надо проклинать их, иначе всё худое к тебе и вернётся. Это не моя выдумка, а посул знающих людей. Неизвестно, как дальше дело пойдёт. А то и нам, не дай бог, по тайге от красных бегать придётся…

        11

        Маргарита сидела в своей комнате и прислушивалась к звукам, доносящимся с улицы, да к поскрипыванию кровати в спальне, где уже несколько дней лежала, не вставая, едва живая бабушка.
        Из леса вернулся связной и рассказал о разгроме отряда, чем вверг Маргариту в уныние…
        На улице вечер. Тихо и сонно в доме. Маргарита рассеянно осматривала знакомую обстановку комнаты. Всё было знакомо ей до мелочей, до навязчивой надоедливости, но…
        Дверь приоткрылась, и из сеней вошёл Матвей Берман.
        — Тьфу, чёрт,  — сказал он, стягивая запылённые сапоги.  — Опять чуть под облаву не попал. И пешие, и конные семёновцы улицы прочёсывают.
        — Значит, надо их «в гости» ждать,  — вздохнула Маргарита.  — Ты давай-ка в нору свою полезай и не слишком там расслабляйся.
        Матвей прошёл к умывальнику, привёл себя в порядок, после чего уселся за стол.
        — А не хватит ли мною помыкать, товарищ Шмель?  — спросил он, с едким прищуром разглядывая девушку.  — Ты возомнила себя чем-то очень большим, милашка, но…
        — Ещё раз назовёшь меня милашкой, застрелю, товарищ Матвей,  — хмуро глянув в его сторону, предупредила Маргарита.  — А теперь доложи, как обстоят дела в городе и…
        — Я расскажу только то, что знаю,  — буркнул угрюмо Берман.  — А из дома ты чаще меня выходишь, вот и строй свои планы сама, товарищ Шмель. А мы, если прежде контрразведка нас не переловит, посильно тебе поможем, так уж и быть.
        — Хорошо, на сколько человек я могу рассчитывать?  — уняв в себе раздражение, поинтересовалась девушка.
        — Восемь человек вместе со мной,  — ответил Матвей.  — Для выполнения акции вполне достаточно.
        — Вполне,  — согласилась Маргарита.  — Сейчас я скажу, кого и куда поставить и что надо им объяснить, чтобы дров не наломали.
        — Говори,  — усмехнулся Матвей.  — А мне помнится, что ты сама, единолично кого-то устранить собиралась? А теперь чуть ли не армейскую операцию разворачиваешь?
        Девушка никак не отреагировала на его колкость. Она о чём-то задумалась, смотря в окно застывшим взглядом. Матвей за это время успел выкурить папиросу, а когда достал из пачки вторую, девушка сказала:
        — Для выполнения акции нам понадобятся две пролётки…
        — Будут пролётки, что дальше?  — нахмурился Матвей.
        — А затем мы поступим таким вот образом…
        Маргарита перешла на шёпот, словно боясь, что её подслушают в собственном доме. В течение получаса она обстоятельно рассказала собеседнику весь свой замысел. Когда девушка замолчала, Матвей ещё несколько минут сидел в глубокой задумчивости.
        — Чего молчишь?  — нервно глянула на него девушка.  — Чего-то тебе не нравится? Если так, то излагай своё мнение, не стесняйся.
        — Ты придумала всё толково и грамотно, вот моё мнение,  — ответил, одобрительно вздыхая, Матвей.  — Вот только… Сможешь ли ты точно попасть в атамана Семёнова, товарищ Шмель?
        — Я смогу,  — твердо сказала Маргарита.  — Я подберусь к нему так близко, что стрелять буду почти в упор.
        — Тогда ты рискуешь головой, краса-девица,  — пожал плечами Матвей.  — Повезёт, если убьют на месте… И очень не повезёт, если замучают до смерти где-нибудь в подвале контрразведки. Если ты убьёшь атамана и окажешься у них в руках, с тобой не будут церемониться.
        — Если вы в точности исполните то, что я сказала, то вся акция пройдёт благополучно,  — настырно ответила Маргарита.  — Главное, чтобы твои люди не подвели.
        — А если что-то пойдет не так?  — проведя по лицу ладонями, вздохнул Матвей.
        — Я выполню задание, а потом застрелюсь,  — решительно заявила девушка.  — Но я почти уверена, что всё пройдёт так, как задумано. Чего бы ни случилось, чего бы ни произошло, но я приведу смертный приговор кровопийце Семёнову в исполнение!

* * *

        За время пыток задержанный при ночной облаве человек не разомкнул губ. Он ни разу не застонал, а когда сознание мутилось, к нему сразу же подходил допрашивающий его штабс-капитан.
        — Значит, ты признаёшь тот факт, что состоишь в городской подпольной организации?  — спросил он, в очередной раз приблизившись к привязанному к стулу арестованному.  — Хорошо, я тебе поверю, что так оно и есть. Теперь ответь, куда ты шёл по улице ночью?
        — Я не состою в подполье,  — прошептал разбитыми губами мужчина, до которого с трудом дошёл смысл прозвучавшего вопроса.  — Я домой шёл с вокзала. Я…
        — Понятно, ты шёл домой,  — кивнул понимающе штабс-капитан.  — С пачкой листовок за пазухой, с револьвером за поясом и даже с ручной гранатой в кармане. Эти «гостинцы» ты жене и детишкам нёс, так ведь?
        — Не понимаю, о чём вы,  — прохрипел пытаемый.  — Вы меня с кем-то спутали.
        — Вижу, ты человек упёртый и нам ни за что не вытянуть из тебя правды,  — пожал плечами штабс-капитан.  — Тогда мы перестанем тебя мучить и утром повесим.
        — Меня? За что?
        — Было бы «за что», расстреляли бы,  — ответил с усмешкой штабс-капитан.  — Ну а тех, кого «не за что», мы вешаем. Сам пойми, не можем же мы отпустить тебя на свободу, не зная, кто ты.
        Уже пошли вторые сутки, как Митрофан Бурматов не сомкнул глаз. Ничего не соображая от усталости, он отошёл от пленника и кивнул здоровенному детине, стоявшему в стороне с закатанными по локоть рукавами перепачканной кровью рубахи.
        — Всыпь ему ещё, но не забей до смерти,  — сказал он и закурил папиросу.
        — Что теперь собираетесь делать, господин штабс-капитан?  — поинтересовался поручик Каноненко, который присутствовал при допросе и вёл протокол.
        Бурматов устало зевнул и через силу улыбнулся.
        — Понятия не имею,  — сказал он.  — Меня смущает то, что этот бедолага в самом деле мало чего знает. Он обыкновенный бандит и не более того.
        — А что с протоколом делать, господин штабс-капитан?  — спросил поручик.  — Этот гад не проронил ни слова.
        — Не проронил, и не надо,  — усмехнулся Бурматов.  — Запиши в протокол, что арестованный при облаве бандит — подпольщик Зырин — чистосердечно признался в том, что в числе нескольких соучастников готовил покушение на наших «гостей» интервентов…
        — Как я это напишу?  — усомнился поручик.  — Он же не говорил такого.
        — Не он говорил, так другой сказал,  — усмехнулся Митрофан.  — И эту информацию я не ставлю под сомнение! Я даже назову тебе кличку организатора акции для протокола. Это «товарищ» Шмель, так и запиши, слово в слово.
        — Так что, мне эту информацию на этого олуха слово в слово записывать?  — на всякий случай переспросил поручик, недоверчиво глядя на Бурматова.
        — Конечно,  — кивнул тот утвердительно.  — Пусть всё выглядит так, будто это он на допросе сознался. Да распиши там поинтереснее и поужаснее, чтобы Григория Михайловича и его «друзей» интервентов до самой задницы пробрало.
        — Хорошо, а что со Шмелём собираетесь делать, господин штабс-капитан?  — снова поинтересовался поручик.  — Хотелось бы поучаствовать при его задержании и допросе.
        Бурматов напрягся.
        — Чуток обождать надо,  — сказал он.  — Спугнём суку — и всё дело завалим. Если мы арестуем Шмеля без всяких доказательств, у нас останется одна лишь возможность — вышибать признания с помощью кулаков. А добытые под пыткой показания не всегда правдивы.
        — И как же вы собираетесь добывать доказательства, господин штабс-капитан?  — округлил глаза поручик.
        — Насколько мне известно,  — продолжил Бурматов,  — Шмель и его банда получили задание: не считаясь с жертвами и потерями, ликвидировать высшие чины японских и американских интервентов, обосновавшихся в городе. И уже идёт тщательная подготовка к акции. Но я знаю, что надо делать, и не к чему больше лупить бедолагу Зырина…
        Митрофан действительно знал, что надо делать, но не собирался никого посвящать в свои планы. Он даже не раскрыл перед поручиком, что Шмель женщина, а не мужчина. «Каждому действию своё время,  — думал он, шагая домой с надеждой отоспаться на неделю вперёд.  — Я работаю, туда-сюда рыскаю по городу, а все мои заслуги почему-то присваивают себе другие! Так что будет лучше, если я…»
        Проходя мимо городской больницы, он увидел выходящего из дверей Кузьму Малова и остановился.
        — Господин Малов, я не узнаю тебя!  — воскликнул Митрофан, разглядывая его с нескрываемым любопытством.  — А видок у тебя, ай-я-яй, твою форму будто стадо коров жевало?
        — Побыл бы ты там, где я побывал, то не лучше бы выглядел,  — хмуро огрызнулся Кузьма.  — А формой займусь, когда домой попаду. Надеюсь, что это случится сегодня вечером.
        — Да брось ты, господин Малов,  — поморщился Бурматов.  — В городе есть прачечная, и неплохая. А ещё у меня соседка хорошо стирает и гладит! Я только ей своё тряпьё на стирку доверяю и всегда как с иголочки хожу!
        — Ты приглашаешь меня к себе в гости?  — покосился на него Кузьма.
        — Не хотел бы я сегодня никого у себя видеть,  — честно признался Митрофан,  — но к тебе это не относится, господин Малов. У меня и коньяк найдётся, а вот закусить…
        — Идём, по дороге чего-нибудь купим,  — вздохнул Кузьма.  — Слава богу, у нас с тобой так много денег, что не истратить их никогда. И угодить своему желудку мы можем себе позволить всегда!

* * *

        Вошёл Иосиф Бигельман и почтительно, как слуга хозяину, сообщил Бурматову, что поручение исполнено и ближе к вечеру форма господина Малова будет приведена в полный порядок.
        — Вот и отлично,  — сказал Митрофан и, усевшись в кресло, посмотрел на хмурое лицо своего гостя.  — Слышал, Кузьма Прохорович, твоя форма скоро в порядке будет?
        Малов задумчиво кивнул.
        — Ну, чего слышно в городе нашем?  — переведя взгляд на Иосифа, спросил Митрофан, закуривая и стараясь соблюдать невозмутимое спокойствие.  — Мы с тобой больше суток не виделись, так ведь?
        — А что говорить, тихо в городе стало, господин штабс-капитан,  — угодливо улыбаясь, заговорил юноша.  — Частые облавы и усиленные патрули возымели на горожан должное воздействие.
        — Это я и без тебя знаю, из сводок официальных,  — поморщился Митрофан.  — Но я жду от тебя особо важных сведений!
        — Вы спрашиваете про особу, называемую товарищ Шмель?  — вкрадчиво поинтересовался Иосиф.
        — А ты как думаешь?  — усмехнулся Бурматов.
        — Я с неё не спускаю глаз,  — ответил юноша.  — Если пойти прямо сейчас, то её и пару её ближайших помощников можно захватить, так сказать, «тёпленькими».
        — Очень интересно тебя слушать, господин Бигельман,  — неожиданно рассмеялся Митрофан.  — Стратег, да и только. А вот будет ли толк с того, если мы прямо сейчас их арестуем? Чего мы сможем им предъявить, ты не знаешь?
        Юноша пожал плечами.
        — А для чего им чего-то предъявлять?  — удивился Иосиф.  — Арестуйте, допросите с пристрастием, и они сами обо всём расскажут.
        — Ещё один сторонник жёстких мер выискался,  — сказал Бурматов с сарказмом.  — Под пытками, конечно же, нам всё расскажут, но… Нам такие их «откровения из-под палки» не дадут ровным счётом ничего существенного!
        — Как это ничего?  — вскинул брови юноша.  — Если вы сейчас арестуете Шмеля и её товарищей, то, возможно, спасёте чьи-то жизни!
        — Вот именно «чьи-то»!  — Митрофан расхохотался.  — А мне не жалко тех, кого убивает товарищ Шмель! Её всё больше по интервентам пальнуть тянет, а я… Я их не звал в Россию нам помогать. Понимаешь?
        — Эй ты!  — оживился вдруг Кузьма, который всё это время не вступал в разговор.  — Ты видел чертовку Шмель и знаешь, как она выглядит?
        — И он знает, и я знаю,  — хмыкнул Митрофан.  — Матёрая сучка! Молодая, красивая… Ей бы мирно жить да детишек рожать, а она… Она коим-то образом с большевиками снюхалась, паскуда.
        — Постой, ты говоришь, что она молодая и красивая?  — напрягся Кузьма.  — А ещё что про неё знаешь?
        — Я уже много что про неё знаю,  — пожал плечами Бурматов.  — Например, то, что она связной у подпольщиков служила. Туда-сюда из Иркутска в Верхнеудинск скакала. И сейчас без дела не сидит товарищ Шмель разлюбезная, вся в трудах и заботах. Она и связь между партизанами и подпольем поддерживает, а то и на «охоту» выходит.
        — Так почему ты её немедленно арестовать не хочешь?  — нахмурился Кузьма.  — Или ты ждёшь, когда она…
        — Вот именно, этого я и жду,  — не дав ему договорить, продолжил Митрофан.  — Лично её и всю её шайку я собираюсь прищучить с поличным! Чтобы все в этом вшивом городке знали и видели, что контрразведка не только облавы проводить способна, но и… Контрразведка не дремлет, а выжидает подходящего момента, чтобы начать действовать наверняка! Ну а я лично жду, когда начнёт действовать товарищ Шмель! Она будет призом в моей игре и…
        — Ты снова взялся за свои игры, господин Бурматов,  — рассмеялся Кузьма.  — Ты будто великовозрастный ребёнок, ей-богу!
        — А что, я и есть ребёнок, который всю свою скучную жизнь старается превратить в забавную игру,  — неожиданно согласился Митрофан.  — Да, такой вот я, напыщенный и тщеславный выродок, Кузьма Прохорович! Не хочу я влачить жалкое паскудное существование и воспринимать это как счастливую жизнь! Я хочу гореть яркой свечой и наслаждаться этим, но только не тлеть и вонять гарью, считая, что такова она и есть, восхитительная чаша счастья!
        — Фу, опять ты за своё,  — поморщился Кузьма и встал с кресла.  — А та, кто носит кличку Шмель, кто есть «в миру»?
        — А «в миру» её зовут Маргаритой,  — ухмыльнулся Митрофан, видя, как бледнеет и вытягивается лицо Малова.  — Да-да, это твоя «чудаковатая» любовница, Кузьма Прохорович! Меня аж завидки берут, когда представляю, как ты делил ночами постель с пламенной революционеркой и кровожадной фанатичной убийцей в совокупности!

        12

        После переворота 18 ноября 1918 года атаман Семёнов изначально не признал адмирала Колчака Верховным правителем. Он считал его равным себе, за что приказом от 1 декабря 1918 года был снят Колчаком с занимаемой должности командира 5-го Приамурского армейского корпуса.
        Приказ адмирала нисколько не смутил активного атамана, напротив, словно подстегнул его. Григорий Михайлович сразу же активизировал деятельность на занимаемой его войсками территории Забайкалья, давая понять Верховному правителю, что совсем в нём не нуждается. «Да кто он без меня!  — открыто хвастал Семёнов, выступая на собраниях и митингах перед своими единомышленниками.  — Транссибирская железка в моих руках, а без неё, и, значится, без меня, Колчак никак не обойдётся!»
        Теперь атаман не засиживался больше в Верхнеудинске. Он как одержимый носился по Забайкалью, и Кузьме Малову приходилось сопровождать его повсюду. За это время он сильно изменился как внутренне, так и внешне. Он возмужал, сделался неразговорчивым и угрюмым. В свободные минуты, когда атаман отдыхал сам и позволял отдохнуть своей охране, Кузьма спал или, если не было сна, просто уединялся от всех, закрывал глаза и о чём-то думал.
        Кузьма был озабочен мыслями об Алсу. Митрофан, оставаясь в Верхнеудинске, поклялся, что будет заботиться о ней. Но на его слово Кузьма особо не рассчитывал. Ему было стыдно, что он сейчас не рядом с девушкой, и мало-помалу им овладела навязчивая мысль, что он очень виноват за всё то, что случилось и ещё может случиться с ней.
        Сначала Семёнов с недоверием относился к Малову, особенно после того, когда на него упало дерево во время боя с партизанами в тайге у болота. Но Кузьме всё же удалось убедить его в том, что он не подведёт своего атамана ни при каких обстоятельствах. Он выполнял любые задания Семёнова с храбростью человека, для которого не существует страх.
        Малов разъезжал с атаманом по всему охваченному Гражданской войной Забайкалью. Ему приходилось видеть разрушенные, выжженные и разграбленные города, сёла, станицы и бурятские аймаки. Глядя на всё это, он никак не мог понять, почему происходит такое безумство. Он закрывал глаза, будучи не в силах верить, что всё это не страшное видение, а горькая, ужасная правда.
        «Нет, это не может быть правдой,  — старался убедить он сам себя.  — Это всё сон… Ужасный, навязчивый, жуткий сон. Но стоит только проснуться…»
        Но, как ни старался Кузьма бежать от страшной действительности, она всюду следовала за ним по пятам. И уже скоро осталась только тень от прежнего красавца-богатыря, бравого господина судебного пристава Малова. Он начал курить, пристрастился к спиртному и стал ко всему равнодушным настолько, что его больше не волновало и не заботило ничего на свете.
        А весной, в мае 1919 года, случилось нечто такое, что ввергло Кузьму Малова в нервное расстройство и глубочайшее уныние…
        Историческая справка

        9 мая 1919 года третьим войсковым кругом Семёнов был избран войсковым атаманом Забайкальского казачьего войска. По соглашению с атаманами Амурским и Уссурийским он принял пост походного атамана забайкальцев, амурцев и уссурийцев со штабом на станции Даурия Забайкальской железной дороги. В это же время приказом А. В. Колчака от 25 мая 1919 года он был назначен командиром 6-го Восточно-Сибирского армейского корпуса. А 18 июля 1919 года Семёнов был назначен помощником главного начальника Приамурского края и помощником командующего войсками Приамурского военного округа с производством в генерал-майоры.

* * *

        Вернувшись вместе с атаманом в Верхнеудинск, Малов сразу же поспешил домой. Ему не терпелось увидеть Алсу и убедиться, что с ней всё в порядке.
        Кузьма подскакал к дому, когда было уже темно. Дверь была не заперта. Девушку он нашел лежащей на кровати в комнате матери.
        — Это правда, что я должна умереть?  — спросила она, открыв глаза и глядя на Кузьму.
        — Ты?  — он с трудом проглотил подкативший к горлу ком.  — С чего ты это взяла, девочка моя?
        — Когда врач разговаривал с господином Бурматовым обо мне и о моём здоровье, я всё слышала,  — тихо ответила она.
        Кузьма поставил лампу на пол.
        — Ты узнаёшь меня, Алсу?
        — Да, узнаю,  — ответила она.  — Вы Кузьма Прохорович Малов, а я живу в вашем доме. Вот только я не знаю, кто я сама. Господин Бурматов пытался мне объяснить, но я не поняла его…
        — Ты не помнишь, что случилось с тобой,  — вздохнул Кузьма.  — А я надеялся…
        — Я упала, наверное,  — не слишком-то уверенно сказала Алсу.  — И, наверное, ударилась при падении?
        — Трудно судить, раз ты сама не помнишь об этом. Рад бы докопаться до истины, но не знаю, с какого конца начать.
        — А что может со мной случиться? Я же…
        — Постой, ничего не говори, выслушай меня,  — Кузьма взял её за руку и заглянул ей в глаза.  — Алсу, тебя похитили и долго держали взаперти. Попытайся вспомнить, кто это сделал, а я… их найду и накажу!
        — Нет, не помню я этого,  — вздохнула Алсу.  — Мне и господин Бурматов говорил те же самые слова, и вы, Кузьма Прохорович, но ничего не помню я, совсем ничегошеньки.
        — Ладно, вспомнишь ещё,  — вздохнул Кузьма огорчённо.  — Тебе здорово повезло, девочка моя. Всё могло быть гораздо хуже.
        — Я могла умереть?  — насторожилась она.
        — Ну чего ты заладила?  — натянуто улыбнулся Кузьма.  — Думай не о смерти, а о том, что скоро ты поправишься! С кровати уже встаёшь самостоятельно или ленишься?
        Сменив тему, он стал болтать о разных пустяках, не забывая подбадривать Алсу лестными словечками. Он заметил, что она хорошо выглядит, и больше не упоминал о её недуге, внутренне ликуя от того, что настроение девушки стало улучшаться…

* * *

        В это время штабс-капитан Бурматов сидел в своём кабинете и внимательно изучал поступившие оперативные донесения. К сожалению, в них было много пробелов и в связи с этим рождались новые вопросы, на которые нужны были ответы.
        — Так что же мы знаем о товарище Шмель?  — спросил он у поручика Каноненко, который сидел за соседним столом и курил папиросу.  — Из этих донесений я не почерпнул о ней ничего такого, что хотелось бы.
        — Пришёл ответ из Иркутска: о ней там тоже мало чего известно,  — ответил поручик.
        — Оказывается, она штучка особенная,  — заглянув в какой-то документ, заметил Бурматов.  — Среди большевиков пользуется большим доверием и уважением.
        — О ней и здесь, в Верхнеудинске, хорошо отзываются,  — подтвердил Каноненко.  — Ни один большевик даже под пытками и словечком о ней не обмолвился.
        Бурматов взял в руки ещё один документ и прочитал: «…незамужем, имеет много любовников…»
        — Слаба на передок,  — усмехнулся поручик.  — Любит мужиков, но замуж не спешит. Наверное, супружеская жизнь её не устраивает.
        — Такие они, пламенные революционерки,  — хмыкнул Бурматов.  — Для них классовая борьба милее домашнего уюта.
        — А кто её родители, в донесениях не указано?  — спросил Каноненко.
        — Нет, таких сведений не прислали. Хотя для нас это и не существенно.
        — Да, существеннее было бы её ещё найти. Как сквозь землю канула. Вы ждали, что она проявит себя и начнёт действовать, а она…
        — Она затаилась, ясно тебе?  — нахмурился Бурматов.  — Она себя ещё проявит, вот увидишь! Шмель выжидает какой-то момент. Хотелось бы знать, какой… Нам надо очень постараться, чтобы это выяснить!
        — Атамана нашего она подстрелить хочет,  — предположил поручик.  — Пока Григория Михайловича не было в Верхнеудинске, этой чёртовой девахи не было тоже. А теперь атаман появился… Нужно ожидать, что и она вот-вот объявится.
        Бурматов промолчал. Он и сам был уверен в предположении Каноненко. Отличный случай! Атаман вернулся в Верхнеудинск и собирается закатить торжество по случаю своего назначения на высокую должность и присвоение генеральского звания! Знает ли об этом «товарищ» Шмель? Конечно знает. Из этого следует, что она совершит покушение именно в день объявленных торжеств!
        Митрофан снова перелистал разложенные на столе донесения. Теперь он уже ясно представлял себе, что надо делать. В первую очередь надо хорошо подготовиться и только тогда рассчитывать на успех. Далее нужно загрузить работой еврейчика Бигельмана, чтобы подежурил у ресторана и у дома Шмеля. Если она появилась в городе, то надо срочно установить, с кем она встречается, как себя ведёт и… по возможности разведать, о чём она говорит.
        Бурматов подробно объяснил поручику всё, что тому предстояло сделать, после чего пошёл домой… Домой он пошёл не к себе, а к Малову Кузьме, который, как он знал, только что вернулся в Верхнеудинск вместе с атаманом из очередной длительной командировки.

* * *

        Кузьма Малов только-только вскипятил на керогазе чайник и разложил на столе продукты, как в дом без стука вошёл Митрофан Бурматов.
        — Так я и подумал, что ты здесь,  — улыбнулся Митрофан приветливо.  — Конь в стойле, хозяин на месте… Но ты чертовски плохо выглядишь, Кузьма Прохорович!
        — Я чувствую себя так же хреново, как и выгляжу.
        — Тогда чего чай кипятишь, выпить чего-то покрепче надо,  — округлил глаза Бурматов.
        — Нет, я выпью только чай,  — отказался Кузьма.  — За время моих разъездов по Забайкалью я столько водки выпил, что смотреть на неё не могу.
        — Как хочешь,  — пожал плечами Митрофан.  — Вольному воля… А я, пожалуй, стебану стаканягу с устаточку.
        Перебросившись ничего не значащими фразами, друзья закурили. Митрофан вдруг заявил:
        — Завтра атаман Семёнов открывает торжество по случаю…
        — Наслышан по какому случаю, и что?
        — А то, что тебе его придётся охранять, а мне охранять вас обоих!
        У Малова взметнулись брови.
        — О чём ты?  — спросил он взволнованно.
        — Да так, убить его попытаются в этот день,  — ответил Бурматов.
        — Ты уверен в этом?
        — Даже больше чем!
        — И в него будут стрелять…
        — Лично товарищ Шмель, наверное.
        — Так вы её ещё не поймали?
        — Не было смысла… Нам нечего было ей предъявить.
        — Ты собираешься поделиться со мной своим планом?
        — Да, именно за этим я пришёл.
        — А не лучше ли арестовать Маргариту прямо сейчас и не подвергать атамана смертельной опасности?
        — Нет, всему свой черёд. Птичка попадётся, не причинив никому вреда!
        — Ты в этом уверен?
        — Давай-ка выпьем и послушай меня, Кузьма Прохорович,  — ответил Бурматов уклончиво.  — Если следовать точь-в-точь моему плану, то…
        — Стой, не говори ничего,  — вздохнул Кузьма.  — Давай сначала выпьем, а потом… А потом я послушаю тебя!

        13

        Значительно поредевший после боя у болота партизанский отряд Владимира Лаврова всё-таки сохранился как боевая единица. Старый бурят, неизвестно откуда взявшийся, перевёл людей через топи и тут же исчез.
        Оказавшись на территории Монголии, партизаны передохнули, подлечили раны, а затем Владимир Александрович решил возвращаться обратно в Россию, чтобы продолжить борьбу. Оставив тяжело раненных и больных на попечение доброжелательных бурят, живших в аймаках на границе Монголии и России, Лавров с двумя десятками бойцов вернулся в тайгу.
        Связь отряда с городским подпольем поддерживал Степан Пирогов. А «просветительской» работой среди партизан, как и прежде, занимался Василий Кожухов. Комиссар отряда говорил и действовал как настоящий политработник, прошедший соответствующую выучку.
        Партизаны часто спрашивали у Кожухова:
        — Как зиму зимовать будем, товарищ комиссар? Тайгу так снегом занесёт, что до весны отсюдова не выберемся.
        — Зиму мы перезимуем, товарищи, не сомневайтесь,  — со знанием дела говорил он.  — И тайгу занесёт, не сомневаюсь я. А вот плохо это или хорошо, кто его знает!
        — Хорошо, наверное,  — гоготали бойцы.  — Если мы до Семёнова не доберёмся, то и его белобандиты до нас тоже! Спокойно зимовать будем, покуда снег в тайге не растает!
        — Да-а-а, семёновские каратели до нас не дойдут и пушек своих в наш медвежий угол не затянут,  — соглашался комиссар.  — А вот мы им покоя не дадим, товарищи! Смастерим снегоходы и… Любые сугробы нам нипочём! И город, и железную дорогу время от времени навещать будем. Не дадим белобандитам Семёнова чувствовать себя в безопасности! Для партизан нигде и никаких преград не существует!
        Уверенный голос Кожухова вдохновлял бойцов отряда и вселял в них уверенность и спокойствие.
        — Правильно говорит товарищ комиссар!  — всегда первым поддерживал Василия Стёпка Пирогов.  — Надо всячески напоминать семёновцам, что мы живы и готовы драться! Пусть им не кажется, что они превратили наш Верхнеудинск в неприступную крепость!
        Если бойцы чувствовали себя более-менее уверенно и были готовы ко всему, то командир отряда Лавров, наоборот… Навалившиеся на него заботы вдруг омрачили его и без того нелёгкую жизнь.
        Сначала Шмель перестала выходить на связь, а потом еще пять человек не вернулись с задания. Они были посланы взорвать участок железнодорожного полотна, но диверсия не удалась. Бойцы были расстреляны из патрульной дрезины.
        Владимир Александрович метался по землянке, как затравленный зверь. «Лекарством не мешало бы запастись,  — думал он.  — Кто знает, какая зима придёт. Иначе подохнем мы здесь с голоду и от болезней, не дождавшись весны…»
        На военном совете было принято решение во что бы то ни стало установить связь с городским подпольем.
        — Кого отправим в город, товарищи?  — обратился Владимир Александрович к партизанам.
        — Кто возьмётся восстановить утерянную связь с подпольем?  — поддержал командира комиссар Кожухов.
        — Кто-кто, а то не ясно, что я пойду?  — подал голос Стёпка Пирогов.
        — Нет, я пойду!  — вызвался ещё кто-то.
        — Нет, у тебя морда притягательная!  — покачал головой Кожухов.  — Ни один патруль мимо не пройдёт. Тебя даже не за партизана, а за каторжника беглого примут!
        Партизаны отреагировали на шутку комиссара весёлым смехом, а командир Лавров пристально посмотрел на Стёпку.
        — Ты пойдёшь, готовься…
        Стёпка аж вспотел от возбуждения. Ему польстило оказанное доверие.
        — Я-я с-смогу, т-товарищ к-командир! Я…
        — Да, ты сможешь,  — подчеркнул свой выбор Владимир Александрович.  — Ты больше на молодого беспризорного бродяжку похож, с кого взять нечего, чем на бойца красного партизанского отряда!
        Стёпка подскочил с места.
        — Могу идти прямо сейчас, товарищ командир!  — выкрикнул он запальчиво.
        — Пойдёшь после того, как получишь инструктаж,  — вздохнул Лавров.  — А сейчас иди покушай… На сытый желудок мои слова легче восприниматься будут.
        — Это будет очень важное задание, от которого многое зависит,  — не замедлил высказаться и Кожухов.  — Отправишься, как стемнеет. Ты же отлично ориентируешься в тайге, боец Пирогов?
        — Я что, в первый раз иду на задание?  — обиженно поджал губы юноша.  — Мне что, рассказать, как я…
        — Нет, не надо,  — глубоко вздохнул и резко выдохнул командир.  — Ужом просочись в город, боец Пирогов. Ты просто не имеешь права попасть в руки семёновцев, иначе…
        — Я всё понимаю, товарищ командир,  — кивнул так и росший в собственных глазах Стёпка.  — Я не подведу отряд, верьте мне, Владимир Александрович!

* * *

        События, связанные с разгромом партизанского отряда и отъездом из города атамана Семёнова, повергли Маргариту сначала в отчаяние, а затем в уныние и апатию. Она почти неделю не выходила из дома и сильно ослабела. На неё навалилась тоска, а в голову стали приходить страшные мысли: «Хандра не приведёт меня к хорошему. У меня давно уже не было мужчины. А с кем спит сейчас этот проклятый белогвардеец Малов? Конечно, он завёл себе другую и совершенно не думает обо мне…»
        Как-то раз, узнав, что Кузьма появился в Верхнеудинске, Маргарите захотелось увидеть бывшего возлюбленного. Приведя себя в порядок, она быстро оделась и вышла из дома.
        Войдя во двор Маловых, она в нерешительности остановилась у крыльца. В висках стучало, а губы пересохли. С трудом уняв в себе волнение, она постучала. Тишина. Тогда она, плотно сжав губы, забарабанила в дверь кулаками и ногами.
        Заспанное лицо Кузьмы было полно недоумения.
        — Ты с ума сошла? Чего тебе надо?  — резко спросил он.
        — Пришла посмотреть на тебя,  — ответила Маргарита с едкой усмешкой.  — Чего же ты не приглашаешь войти?
        — А ты сама сознаёшь, что делаешь? А если тебя кто-нибудь заметил?  — посыпал на неё упрёками Малов.  — Ступай-ка ты домой, товарищ Шмелёва! Между нами уже давно нет ничего общего!
        В ответ Маргарита проскользнула мимо него в дом.
        — Странно, что ты ещё разгуливаешь по городу,  — заявил Кузьма с иронией.  — Уезжай-ка ты из Верхнеудинска в Иркутск, к своей «мамочке»… Здесь ты рискуешь свободой, а может быть, и жизнью, поверь мне.
        — А почему ты не арестуешь меня? Ты же все знаешь обо мне. Почему не передашь в руки контрразведки?
        — Надо бы, да не могу,  — ответил Кузьма уныло.  — Для меня человеколюбие не пустой звук, по крайней мере, пока ещё…
        — Давай помиримся, бросим всё и уедем из России,  — прошептала она, робко поглядев на него.  — Ради тебя я готова даже на предательский поступок.
        На мгновение ей показалось, что Кузьма сейчас упадёт перед ней на колени и, может быть, обнимет и прижмёт к себе, но… Увидев его хмурое лицо, она всё поняла и надежда сменилась мучительной тревогой. Стараясь не разреветься, она попятилась к двери и быстро выбежала в сени, а затем на крыльцо…
        После того дня, когда Маргарита в последний раз посетила Кузьму, прошла осень и пришла зима с морозами и снегом. Девушка вела видимую спокойную и умеренную жизнь и тайную — активную и, как ей самой казалось, очень плодотворную. Из товарищей она допускала к себе только Матвея Бермана и Рахима. Матвей всегда сообщал ей последние новости, которые для неё особого интереса не представляли. А вот однажды…

* * *

        Стёпка Пирогов вышел из лагеря, как только наступила ночь. Шагая по лесу, он подбадривал себя воспоминаниями о беседе с командиром и комиссаром.
        К городской окраине он подошёл, когда забрезжил рассвет, и держался молодцом. В суровой среде партизанской жизни Степка стал чувствовать себя настоящим мужчиной, способным встретиться лицом к лицу с любой опасностью.
        Никакого письма ему с собой не дали из соображений безопасности. Юноша должен был показать товарищу Шмель носовой платочек и устно передать информацию от командира отряда.
        Сразу войти в город Стёпка не решился. Дошагав до Уды, он заметил мужичка, который ползал по кустам и, видимо, был очень увлечён своим занятием.
        — Утро доброе, мил человек! В городе что нового? Вот подошёл, а боюсь заходить.
        Мужчина снял с головы шапку, провёл ладонью по взмокшей лысине и со вздохом сказал:
        — Сам-то кто будешь, раз такие вопросы задаёшь?
        — Я?  — опешил Стёпка.  — Прохожий я. Не видно, что ль?
        — А я вот петли на зайцев ставлю,  — посмотрел на него недоверчиво мужчина.  — Шёл бы ты куда идёшь, «прохожий»… А в город лучше по дороге заходи. Ежели документы в порядке, то и с тобой всё хорошо будет. Ну а ежели из леса зайдёшь, дороги минуя, то и «хорошие» документы тебя не спасут, так вот!
        Юноша приуныл.
        — Спасибо, дядя,  — сказал он и повернулся, но…
        — По реке плыть на лодке тоже не пытайся,  — присоветовал ему в спину «охотник на зайцев».  — Рыбаков к берегу тоже по разрешениям подпускают. Патрули цепляются к таким, как ты, кто ходит свободно, где им захочется…
        Подойдя к берегу Уды, Стёпка осмотрелся. Сгущался туман. Лодок, даже старых и дырявых, поблизости не было. Из создавшейся ситуации было только два выхода: или возвращаться обратно в лагерь, или… Или искать способ, чтобы проникнуть в город, просочившись через многочисленные патрули и казачьи разъезды незамеченным.
        Решение пришло сразу, как только Стёпка услышал фырканье лошадей и голоса. «Надо срочно что-то делать!  — мелькнула в голове пугающая мысль.  — Если охотник что-то скажет казакам про меня, то они сию минуту примутся за поиски!»
        В вербняке юноша разделся и прикрепил одежду и обувь ремнём на голове. Сжав зубы, шаг за шагом всё глубже заходил Стёпка в воду. Течение было стремительным. Водный поток едва не сбивал с ног юношу, зубы стучали, а тело обжигало холодом. «Только бы судорогой не свело,  — волновался Стёпка, с трудом удерживаясь на поверхности воды.  — Тела своего не чувствую. Не замечу и сам, как камнем на дно уйду…»
        Течение прибило его к берегу, когда юноша уже прощался с жизнью. Он с трудом выбрался из реки, кое-как оделся и осторожно осмотрелся. Кругом плотный, как одеяло, туман и нигде ни души. Значит, река сзади…
        Где-то поблизости залаяли собаки, и Стёпка воспрял духом, быстро сообразив, куда нужно идти…

        14

        Ночью началась пурга. Яростный ветер прилетел из неведомой дали и гнал перед собой плотные тучи снега, которые надвинулись на город непреодолимой стеной.
        Алсу встала и подошла к окну.
        — Утром ты уйдёшь, Кузьма Прохорович?  — спросила она, не оборачиваясь.
        — Нет, завтра у меня ещё выходной день,  — ответил Кузьма.  — Я проведу его дома с тобой.
        — Это хорошо, это очень хорошо,  — вздохнула Алсу и постаралась улыбнуться.  — Какая ужасная ночь! Мне страшно. Давай поговорим о чём-нибудь, Кузьма Прохорович?
        — Нет, давай мы лучше поспим,  — возразил он.  — А завтра хоть целый день будем разговаривать. Согласна?
        Девушка пожала плечами и вернулась в спальню. Кузьма улёгся в кровать и тут же провалился в глубокий тяжёлый сон. Разбужен он был неприятным ощущением, будто случилось что-то страшное.
        Снаружи гудел и выл ветер, от которого стучали ставни о стены и дребезжали в рамах стёкла. Ненадолго наступало обманчивое затишье. И как только Кузьма начинал думать, что буря улеглась, всё начиналось снова. Ветер налетал ещё яростнее, чем прежде, и словно хотел сровнять с землёй грешный город и унести куда-то его обитателей.
        Докурив папиросу, Кузьма подумал об Алсу и решил заглянуть к ней. Кровать была пуста. Кузьма тщательно обыскал весь дом, заглянув даже в подпол. Во дворе девушки тоже не оказалось.
        «И всё-таки она где-то рядом,  — думал он, шагая по улице.  — Она не могла уйти далеко от дома. На улице такой ветер, что меня едва с ног не сшибает, а её…» Дойдя до перекрёстка, Кузьма увидел девушку. Алсу лежала на обочине калачиком и не подавала признаков жизни.
        Вернувшись домой, Кузьма уложил её на кровать и заполнил печь дровами, которые сразу же вспыхнули, попав на горячие тлеющие угли. Растерев тело Алсу водкой, он укутал её в одеяло. Девушка пошевелилась и прерывисто вздохнула.
        — Зачем ты спас меня?  — еле выговорила она.
        Звук её голоса заставил Кузьму напрячься.
        — Я не хочу, чтобы ты умирала.
        У Алсу началась лихорадка, и Кузьма растерялся. «Где же взять доктора?» — думал он озабоченно. Иного выхода не было, кроме как…
        В больнице дежурный врач открыл ему дверь и показал, куда положить девушку.
        — Когда и где она простыла?
        — Она вышла из дома среди ночи и сильно простудилась.
        — В своём ли уме девушка, если в такую пургу вышла на улицу? Гм-м-м… Она ведь совсем недавно выписалась из нашей больницы.
        — Всё последнее время я был в отъезде,  — сказал Кузьма.  — В город вернулся два дня назад…
        — Ты вовремя нашёл её, иначе бы она погибла от переохлаждения,  — растягивая слова, заговорил доктор.  — Девушка простыла, но не обморозилась. Но за её психику я ручаться пока не могу. В каком состоянии головка у юной красавицы, может профессионально сказать только мой коллега, доктор Карцев. Но у него сегодня выходной, так что…
     &nb