Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.


Библиотека / История / Хаецкая Елена: " Византийская Принцесса " - читать онлайн

Сохранить .
Византийская принцесса Елена Владимировна Хаецкая

        В Константинополь освобождать Византию от турецких завоевателей прибывает Тирант Белый. Прославленный бретонский рыцарь с первого взгляда влюбляется в дочь императора, прекрасную принцессу Кармезину, и готов сделать все, чтобы покорить ее сердце.

        Елена Хаецкая
        Византийская принцесса

        Глава первая

        Человека не существовало, пока он не открыл глаза.
        Вокруг него была только темнота, и в этой непроницаемой тьме кто-то дышал, совсем беззвучно: близость человеческих тел угадывалась не столько по звуку или теплу, сколько по ощущению тесноты, которое они вызывали.
        Человек стоял, боясь пошевелиться. Его окружало небытие, готовое в любой миг пробудиться к жизни. Затем поблизости вспыхнул и услужливо оказался в его руке факел, и тотчас пламя встретилось со взглядом широко раскрытых темных глаз. Крохотное, преувеличенно резкое отражение того же пламени плясало в расширенном зрачке.
        Факел медленно описал в черноте широкую дугу, и эта дуга света оказалась населена лицами. Застывшие в ожидании, когда им прикажут ожить, они смотрели на человека, а он смотрел на них. Огонь перемещался с одного лица на другое, и они, попеременно вызываемые из пустоты, представали то прекрасными, то пугающе безобразными; изогнутые черные брови дрожали на гладких лбах, отбрасывая странные тени и сливаясь с мраком, истекающим из глаз.
        Затем факел сам собою направился на середину комнаты, и из глубины ее, точно из бездны, выступил последний образ: необъятный черный атлас и плывущее над ним бледное пятно лица. Человек с факелом никак не мог разглядеть его черты: искажаясь и дрожа, они смазывались перед его взором, и вдруг он понял, что плачет. Растворенное в мужских слезах, женское лицо казалось таким древним, словно принадлежало какой-то давно умершей богине с раскосыми глазами и треугольной улыбкой на молчаливых губах, раскрашенных кровью.
        Он обернулся к своим спутникам, которые ожидали где-то за порогом, и крикнул:
        — Откройте здесь окна!
        С усилием поддались ставни, яркий свет хлынул в комнату вместе с потоками горячего свежего воздуха.
        Он снова повернулся и посмотрел на ту женщину, которая заставила его плакать. Она больше не была неподвижной. Теперь она задыхалась. Ее пальцы пробежали по лифу, лихорадочно дергая шнуровку, и вдруг лиф распался надвое, освобождая маленькую, почти детскую грудь.
        Человека не существовало, пока он не раскрыл глаза и не начал любить.

* * *

        Диафеб Мунтальский приходился Тиранту двоюродным братом, но часто их принимали за родных — настолько они были похожи: оба рослые, темноволосые, с очень светлыми глазами и особенной манерой смотреть не мигая, как бы нарочно смущая собеседника. Диафеб, впрочем, был чуть пониже ростом, чем брат, а волосы у него вились изумительным образом, и если он наматывал на палец локон, тот оставался скрученным. Этот фокус приводил в восхищение девиц и вызывал тайную (для Диафеба, разумеется, явную) зависть Тиранта.
        Имелась и еще одна черта, роднившая кузенов,  — до ближайшего времени оба неизменно оставались насмешниками во всем, что касалось любовных страданий и переживаний. Любовь скучна и однообразна, утверждали оба.
        Особенно злодействовал на сей счет Тирант. О, он рассмотрел предмет и справа, и слева и вполне в состоянии был, зевая, дать полезный совет страдальцу-влюбленному; но если тому взбредало на ум поблагодарить за устроенное таким образом счастье, Тирант искренне недоумевал. Счастье? Добрый совет? Помилуйте, он просто,  — широкий зевок,  — сказал что-то несущественное и, в общем и целом, пошлое…
        Рассмотренная с величайшим тщанием, разъятая на члены и всесторонне изученная, любовь была Тирантом повержена и обращена в ничто.
        Самонадеянный рубака, он даже не подозревал о том, что противник лишь прикидывается побежденным. Все это неподвижное лежание у его ног лицом вниз оказалось сплошным притворством. Дождавшись своего часа, любовь обратилась против своего победителя и коварно поразила его в пяту. Тирант и ахнуть не успел, как сладкий яд разлился по его крови.
        Мог ли он не распознать признаки болезни, которую сам же с холодным бесстрастием ученого мавра изучал на других? Да у него ни единого сомнения не возникло в том, что с ним приключилось! И, будучи рыцарем весьма учтивым и во всех правилах сведущим, Тирант признал свое поражение мгновенно.

* * *

        Всего неделю назад, созерцая великий город с борта корабля, Тирант был свободен и счастлив. Сейчас ему казалось, что тогда он был на десятки лет моложе.
        Так взрослый человек со вздохом сожаления о своей утраченной невинности смотрит на ребенка — и в то же время знает, что ни за какие блага мира не променял бы свой опыт на эту невинность…
        А тогда они с братом дружно смеялись. Диафеб с убийственным всезнайством рассуждал о византийках, которые на лицо всегда бледны, хоть и ходят под жгучим солнцем, в постели неистово страстны, хоть и предаются любви под черным пологом, а в церкви столь набожны, что во время молитвы кровь сочится у них из-под ногтей.
        Говорил он и о странных греческих буковках с крючками. «И вот, кузен, как-то раз одна глупая женщина прочитала богословскую книгу и истолковала ее в своей душе совершенно неправильно. И после этого все буквы с книги осыпались,  — разглагольствовал Диафеб с рассеянным видом, как бы перебирая в мыслях нечто общеизвестное.  — Упавшие буквы собирали по всему покою и слуги, и ученые мужи. Их складывали обратно в книгу, но упрямые значки совершенно не желали держаться на странице. Осталась только буква „по“ — у нее оказался удобный крючок, и вот им-то она и зацепилась…»
        «Если бы такое произошло у нас,  — подхватил Тирант, не желая отставать от брата,  — то мы сохранили бы, несомненно, букву „s“, ибо у нее целых два крючка, и с этой буквы начинаются все самые важные слова, например „святость“, „страсть“, „соединение“…»
        Морской ветер свободно разгуливал под одеждой, и его хотелось выпить, как подсоленную воду. Город впереди покачивался, точно размещался на спине гигантского кита, всплывшего среда волн и забывшего погрузиться.
        Константинополь и небольшой кусок земли вокруг столицы — вот и все, что осталось подвластным византийскому императору. Все остальные земли захватили турки. До последнего времени греческое рыцарство более-менее успешно отражало атаки неприятеля, однако несколько месяцев назад в кровопролитном сражении погиб единственный сын императора, в котором и заключалась вся надежда страны.
        Оставшись без полководца, армия начала терпеть одно поражение за другим; при дворце возобновились интриги. Империя ускользала из рук. Она все еще была великолепна, но вместе с тем ветшала: так блекнет и рассыпается гобелен, из которого вдруг исчезают все нити красного цвета.
        И император решился вызвать из Франции лучшего рыцаря из всех, о ком в те годы шла молва,  — Тиранта Белого родом из Бретани, победителя множества турниров.
        Получив письмо с просьбой помочь отразить непрерывные атаки турок, Тирант согласился не раздумывая.
        «Удивительным образом устроен мужчина,  — сказал своему другу и кузену мудрый юнец Диафеб.  — В годы молодости он набирается сил, побеждая в боях и турнирах соперника за соперником, и мощь его только растет, невзирая на множество ран, которые он при этом получает. И так будет продолжаться до наивысшего мига его славы и торжества — то есть покуда он не познает истинную любовь. И как только это произойдет, мужчина начнет склоняться к упадку, ибо только тогда он станет жить по-настоящему и, следовательно, стареть и постепенно умирать».
        «Чушь!» — ответил на это Тирант.
        И пока Диафеб просматривал счета, прибывшие с Сицилии (вместе с людьми, ответственными за наем солдат в войско), Тирант отправил пажа с поручением закупить пять больших ящиков сигнальных рожков.
        «Арбалетчикам, стало быть, полдуката в день,  — пробормотал Диафеб,  — а прочим пешим воинам по дукату… Надо было прибавить, тогда не пришлось бы ездить из Сицилии в Неаполь…  — Затем он поднял глаза на Тиранта, который явно ожидал от него ответа на свою реплику, и добавил: — Почему это вы говорите „чушь“? По-вашему, я не знаю предмета, о котором взялся рассуждать?»
        «По-моему, вовсе не знаете».
        И Тирант громко фыркнул, раздувая ноздри.
        Диафеб, склонив голову, рассматривал его как некую диковину и вынужден был признать, что брат его представляет собою некое завершенное и в своем роде совершенное произведение искусства, ибо каждый элемент его одежды имел определенное значение и каждый предмет, которым он обладал, был наделен собственной историей, подобно тому, как собственную историю имеет каждый человек, и у одного эта история долгая и значительная, а у другого — короткая и незначительная.
        Наконец Диафеб сказал:
        «Не подумайте, будто я взялся судить о деле, которое мне безразлично, но из бесед с мудрыми людьми, и особенно с отшельниками, мне доподлинно известно, что женская любовь, а тем паче взаимная, для истинного рыцаря губительна. Помилуйте! До сих пор у вас в голове обитали только сражения, битвы, кровопролития, турниры, воинские хитрости, поединки насмерть и прочие увлекательные предметы, способствующие целомудрию тела и духа. Но если какая-либо женщина возбудит в вас истинную любовь и, упаси Боже, ответит на ваши чувства, вы непременно погибнете, зачахнете и умрете, помяните мое слово. Однако самое ужасное — то, что это неизбежно».
        «А коль скоро такова судьба всех истинных рыцарей,  — беспечно сказал Тирант,  — то и не будем размышлять об этом раньше времени».
        В Неаполе его агентам удалось набрать достаточное количество оборванцев, которые с радостью прикрыли срам доспехами и схватились за копья и мечи, подобно тому, как утопающий в болоте хватается за палку, протянутую ему ради спасения.
        Лошадей завели на корабли и поместили в специально устроенные стойла с ременными петлями, дабы животные эти не разбили галеры копытами, испугавшись во время сильной качки.
        Погода, впрочем, стояла чудесная, и попутный ветер наполнял паруса, выгнутые, как спина акробата, так что весла бездействовали, а вместе с веслами бездельничали и люди.
        Едва только впереди сияющим облаком явилась суша, Тирант приказал поднять два больших штандарта короля Сицилии и вдобавок развернул и собственный штандарт; повсюду на кораблях заиграла музыка, такая громкая, что ее, должно быть, слышали на самых отдаленных улицах великого города.
        Когда Константинополь стал уже виден с палубы, Тирант разглядел высокий помост и на нем крошечную сидящую фигурку — императора. Ветер у берегов дул прямо в нос кораблям и был такой сильный, что галеры никак не могли подойти и причалить, и им пришлось двигаться галсами, отчего с берега казалось, будто корабли нарочно танцуют перед императором, прохаживаясь то одним боком, то другим.
        Наконец они приблизились к пристани и бросили якорь, и Тирант первым спустился на византийскую землю, а Диафеб шел с ним бок о бок и весело озирался по сторонам.
        Та радостная сила, что переполняла Тиранта, при соприкосновении его ступни с греческой почвой готова была хлынуть наружу; он шел медленно, выпрямившись во весь рост, точно боялся расплескать драгоценную ношу. Трубы гремели повсюду, так что не было от них спасения, и музыка эта превратилась в новую стихию, страшнее и неудержимей морской бури.
        Тирант был хорош, как Ахиллес, в бригантине со стальными пластинами и позолоченными заклепками, которые составляли ромбические узоры, и в длинном сюрко ослепительно белого цвета.
        И Диафеб, шагавший рядом, был хорош не менее брата, только сюрко у Диафеба было коричневое, отчего и не оставалось ни у кого сомнений в том, что Тирант Белый — глава всего воинства, а Диафеб Мунтальский — его друг и ближайший помощник, но отнюдь не полководец.
        И император встал навстречу прибывшим бретонским рыцарям и поцеловал их в уста, приветствуя своих новых друзей.
        И праздничное, победоносное настроение начало потихоньку умирать в их душах. Везде в Греческой империи ощущалась усталость, некая недостаточность, истощенность жизненных сил, тем более очевидная, что материальных средств хватало и даже было с избытком. Золото, драгоценные камни, припасы, корабли, лошади, доспехи — все это как будто ожидало, пока явится человек и одушевит их.

* * *

        В первые дни Тирант осматривался на новом месте с некоторой самонадеянностью. Увиденное ему нравилось. Имелись под рукой и люди, чтобы командовать ими, и лошади, чтобы нести их в бой, и оружие, чтобы разить врага, и хлеб, чтобы питать солдат и обывателей, и деньги, чтобы привлечь наемников.
        Император, немолодой, с серебряной сединой в черной бороде и волосах, начал с того, что прямо во время церемонии прибытия вручил Тиранту жезл из массивного золота с византийскими орлами и пестрыми эмалированными вставками. Орлы на жезле шевельнулись, словно раздумывали, признать им руку нового хозяина или же клюнуть ее до крови, но остались неподвижны и только чуть по-иному сложили крылья.
        — Я хочу,  — прозвучал отчетливый и сухой голос,  — чтобы вы, Тирант Белый, приняли титул севастократора, вершили в моей империи суд и командовали моими войсками.
        Тирант почувствовал, как горячая волна ударила ему в лицо. Раньше он даже не подозревал, что в его душе таятся такие бездны честолюбия. И тотчас чей-то полный ненависти взгляд впился ему в затылок. Даже не оборачиваясь, Тирант угадал, кто смотрит на него. Его уже предупреждали об этом человеке. О ближайшем родственнике императора, герцоге Роберте Македонском.
        Имя будущего врага и завистника было первым словом, которое сошло с губ бретонца:
        — Герцог Македонский, ваше императорское величество, куда более достоин этого титула…
        — После смерти моего сына…  — начал император и замолчал.
        Тирант увидел, как шевельнулись ноздри старика: тому стоило больших усилий держать себя в руках и не разрыдаться.
        Император начал снова:
        — После смерти того, кто был моей единственной надеждой, вы займете его место, если не в моем сердце, то в моем государстве. Господь свидетель, я потерял почти все мои земли, так мне ли привередничать!
        — У меня всего сто сорок рыцарей,  — сказал Тирант,  — и я не могу…
        Но он знал, что лжет. Просто отвечать подобным образом велят ему правила приличия — вот он и лжет. Разумеется, он может. Он вполне в состоянии принять этот жезл и вместе с ним командование греческой армией, и титул, который впоследствии позволит ему претендовать на греческий престол. Пока Тирант не влюбился и не получил в ответ столь же страстную любовь, ему подвластен весь мир.
        Тирант смотрел на жезл, а не на императора. Золотые блики бегали по левой щеке молодого человека, правая тонула в полумраке.
        — В моей империи я буду сам решать, кто возьмет этот жезл и с ним титул,  — произнес государь ровным тоном.  — Вы не смеете отказываться. И сейчас вы немедленно опуститесь на колени, Тирант Белый, и примете этот знак моей любви — в знак того, что любите меня.
        И Тирант медленно опустился на колени и сжал пальцы на жезле. Ему казалось, что вся мощь, заключенная в этом символе власти, переходит к нему.
        — Отныне я предаю мое войско и меня самого в ваши руки,  — бесстрастно заключил император и коснулся губами щеки Тиранта.  — Встаньте.
        Бретонец поднялся на ноги. Он был охвачен сильным волнением и в то же время краем глаза видел, как Диафеб весело моргает и кривит уголок рта в радостной ухмылке. О, да! Сколько же прекрасных вещей теперь в полном их распоряжении!.. Бледные и набожные византийки, и горы доспехов, и моря готовых драться турок… Диафеб был совершенно счастлив.
        — Теперь же я желал бы засвидетельствовать свое почтение императрице,  — проговорил Тирант.  — Смею ли я просить дозволения навестить ее величество?
        Он вдруг слегка покраснел: возможно, при константинопольском дворе дамы содержатся отдельно и не выходят к мужчинам? В таком случае вопрос Тиранта прозвучал неучтиво, и ситуация сделалась неловкой.
        — Ее величество, равно как и все дамы двора, а также ее высочество принцесса находятся в своих покоях, погруженные в глубокий траур после смерти моего единственного сына,  — сказал император. При этом воспоминании лицо его смягчилось и тотчас постарело, обмякло.  — Но вы, севастократор, отныне наделены властью взглянуть в лицо всем женщинам империи. Вы можете снять с них самый глубокий траур, и я повелеваю вам совершить это.
        И тогда Тирант вошел в покои императрицы, где она, погруженная в скорбь, обитала среди мрака и черных тканей, и зажег факел, а после сорвал с окон ставни.
        В тот миг и явился человек совершенный — человек, охваченный любовью и, следовательно, способный вдохнуть истинную жизнь в мертвые груды доспехов и припасов, которые доселе лишь обременяли Византию, но не делали ее способной действительно противостоять врагу.
        Человек влюбленный — человек, начавший жить по-настоящему и потому обреченный.

* * *

        — Севастократор повелевает вам оставить траур!  — громко объявил Диафеб.
        И дамы, точно куклы, поднятые словом волшебника, тронулись со своих мест. Комната наполнилась шуршанием одежд, и в путанице световых лучей и распущенных волос, мятых шелков и обнаженных, без колец, пальцев началась суета. Мир упорядочивался заново, устраиваясь из былого хаоса. Рыцари разбирали дам и вели их к выходу.
        Император подошел к своей дочери, принцессе Кармезине, а севастократор прикоснулся к руке императрицы и поразился тому, какой холодной, вялой, неживой оказалась эта рука. И чем больше Тирант думал о ладошке Кармезины, такой маленькой и горячей, как ему представлялось в мыслях, тем более неприятной было для него прикосновение другой женской руки.
        А императрица вдруг провела пальцем по середине Тирантовой ладони, так что он едва не подскочил от слишком резкого ощущения.
        Заметив это, императрица тихо спросила:
        — Что с вами, севастократор?
        — Полагаю, я голоден,  — ответил Тирант первое, что пришло ему на ум.
        Перед его глазами постоянно находился император, поддерживающий под локоть принцессу Кармезину. Тирант, не отрываясь, смотрел на спину ее отца, очень прямую, скованную старостью, точно доспехом, и гибкую спину дочери. И чем больше размышлял Тирант о том, какие тайны скрывают просторные траурные одежды Кармезины, тем сильнее заплетались у него ноги.
        Не догадываясь о причине его рассеянности, императрица улыбнулась:
        — Что ж, ваш голод весьма кстати, потому что, сдается мне, мы отправляемся в обеденный зал, где вам предстоит отдать дань искусству наших поваров.
        Они миновали длинную галерею со стеклянной крышей. Разноцветные каменные плиты под ногами купались в ярком свете, а спиралевидные узоры мерно текли вдоль стены. Затем все очутились в просторном зале, где главным украшением служили великолепные росписи. Со всех сторон на вошедших смотрели пары влюбленных, и были среди них Эней и Дидона, и королева Изольда с рыцарем Тристаном, и рыцарь Флуар с пленницей Бланшефлор, и еще другие. Длинные ленты с написанными на них любезными или горькими речами вылетали из их уст и сплетались в сладких объятиях, кругом цвели сплошным ковром диковинные цветы, а одеяния мужчин и женщин были нарисованы с таким искусством, что каждая складка на них выглядела совершенно естественной.
        Но самое примечательное заключалось в том, что эти все фигуры были изображены в человеческий рост, так что зал казался полным людей, и вошедшие лишь присоединились к тем, кто там уже находился.
        И тут Кармезина чуть обернулась, и Тирант увидел ее профиль: каштановую бровь над зеленым глазом, чуть приоткрытые губы, носик, едва заметно вздернутый. Принцесса что-то проговорила на ухо своему отцу, а сама тем временем метнула быстрый взгляд на севастократора, желая рассмотреть его украдкой.
        Тирант резко остановился, нарушая порядок шествия.
        — Что с вами, севастократор?  — снова спросила императрица, на сей раз недовольным тоном.
        — У меня… разболелся живот,  — ответил Тирант.  — Этот морской воздух, качка…  — Он махнул рукой и изогнул ладонь, изображая волну.
        — Путешествие, должно быть, оказалось для вас весьма утомительным,  — сочувственно произнесла императрица.
        — Да, чрезвычайно утомительным,  — подтвердил Тирант.
        — Однако на суше, я надеюсь, вы опять явите чудеса отваги и находчивости,  — продолжала императрица.  — Ибо мы слышали, что с мечом в руке и верхом на коне вы умеете творить настоящие чудеса.
        — Да,  — сказал Тирант.  — Прошу меня простить.
        Он любезно поцеловал руку императрицы и низко поклонился его величеству и принцессе, после чего удалился. Тирант шагал решительно И, как ему самому казалось, держался прямо, но Диафеб сразу углядел в осанке брата тревожный признак — одно плечо было вздернуто выше другого, и голова чуть скособочена.
        Впрочем, вряд ли другие бывшие при этом свидетели отметили сию странность. Слишком уж все были взволнованы происходящими переменами.
        Разумеется, Диафеб охотно остался с императором, его семьей и дамами и не без удовольствия воздал должное трапезе. Лишь после этого он вышел из дворца, где располагались личные апартаменты императора и его приближенных, и вскоре уже входил в высокие двери другого дворца, поменьше. Там для бретонских рыцарей были подготовлены великолепные покои.
        Диафеб застал своего друга и кузена лежащим на постели. Даже самому невнимательному наблюдателю сразу стало бы очевидно, что Тирант рухнул на кровать, не разбирая, куда он падает и будет ли ему удобно, так что голова его покоилась на подушке в изножье кровати, а ноги свешивались на пол.
        — Боже!  — вскричал Диафеб.  — Кузен! К чему вы приняли позу, сходную с буквой «V», если ваш вид не выражает собою ровным счетом никакой победоносности? Я не вижу в этом никакого смысла!
        — Оставьте меня в покое,  — отозвался Тирант слабым голосом.
        — Почему?  — спросил Диафеб, усаживаясь преспокойно рядом.
        — Потому что у меня болит голова.
        — Лягте по крайней мере удобно, это поможет.
        — Не поможет… потому что у меня болит живот.
        — И все это от морского воздуха?
        — Да, от качки и перемены климата.
        Диафеб прекратил улыбаться и наклонился к кузену:
        — Да что с вами такое?
        — Отстаньте — все равно не скажу.
        — Мне?  — удивился Диафеб.  — Я помню наперечет все ваши победы и поражения, все ваши удачи и неудачи, и вдруг у вас завелись какие-то секреты от меня? Побойтесь Бога, дорогой Тирант, и говорите все без утайки, иначе я подсыплю вам яда в питье.
        — Довольно,  — сказал Тирант и со стоном уселся.
        Диафеб рассматривал его с насмешливым состраданием.
        — Мне больно,  — сказал Тирант.  — Проклятье, да я даже не знал, что может быть так больно!
        Диафеб широко раскрыл глаза.
        — Да вы влюбились!  — прошептал он.  — Бедняга!
        Тут Тирант окончательно утратил самообладание и закрыл лицо руками. А Диафеб придвинулся к нему поближе и заговорил успокаивающим тоном:
        — Что ж, рано или поздно это должно было случиться. Потому что естественное влечение к противоположному полу заложено в человеческой природе, как об этом сказано у Аристотеля.
        — Чума на Аристотеля,  — зашипел Тирант.
        Диафеб обнял его за плечи.
        — Вы даже не представляете себе, как мне жаль вас!  — заверил он.  — Вам придется напрячь всю мощь вашего рассудка и не допустить, чтобы боль проникла в ваше сердце и начала там хозяйничать. Улыбайтесь и размышляйте о своем новом титуле, обо всех тех негодяях, которыми вам предстоит командовать, о предателях, готовых нанести вам удар в спину, о кровожадных турках, которые сожрали уже девять десятых Греческой империи… Что же, нет увлекательных вещей, в которые вы можете погрузить свой ум? А пока вы занимаетесь этим замечательным делом, я попробую отыскать лекарство от вашей болезни.
        Тирант слабо улыбнулся:
        — Вы меня почти утешили.
        — Почти?  — грозно переспросил Диафеб.
        — Почти совершенно.
        — В таком случае ложитесь поудобнее и приступайте к умственным упражнениям, а я пойду прогуляюсь, У императора подавали исключительно хорошее вино, так что вы, если уж говорить совсем честно, много потеряли, отказавшись от обеда. Но вот готовить говядину здесь совершенно не умеют.
        И, сообщив эти полезные сведения, Диафеб оставил кузена в одиночестве. Он закрыл за собой тяжелые двери и не слышал, как Тирант тихо произносит:
        — Итак, пытка началась.

        Глава вторая

        Император, его дочь и несколько придворных дам отдыхали в большом зале с фонтаном. Фонтан этот изображал собой морского коня с телом, как у рыбы. Из гневно раздутых ноздрей этого коня с тихим журчанием изливалась вода. Она собиралась в небольшом бассейне, где резвились настоящие рыбки. Солнечный свет прыгал среди крохотных волн, поднимаемых струйкой фонтана, и световые пятна плясали на стенах зала.
        Колонны в этом зале были облицованы яшмой и выглядели такими гладкими, словно их намазали маслом, а по потолку шествовали фигуры королей в коронах и с гербовыми щитами, и если долго стоять, задрав голову, и созерцать их, то начинало казаться, будто все эти изображения приходят в движение и действительно перемещаются по кругу.
        Диафеб так и сделал, войдя в зал и поклонившись всем собравшимся: остановился при входе и поднял голову, да так и застыл в этой позе.
        Император позволил ему некоторое время наслаждаться рассматриванием королей и девизов, а затем обратился с таким вопросом:
        — Вам, должно быть, не впервой видеть столько коронованных особ в одном зале?
        Не отрываясь от картин, Диафеб ответил:
        — Да, мы с кузеном повидали…
        Тут он спохватился и отвесил поразительный по сложности и грациозности поклон. А когда выпрямился, то увидел, что Кармезина самым внимательным образом смотрит на него. «Слишком уж серьезный взгляд у этой красивой девицы,  — подумал Диафеб.  — Берегись, Диафеб! Она чего-то хочет от тебя. Улыбается-то она любезно и рассеянно, как и подобает императорской дочери, но в глазах и тени улыбки нет. Опасный знак!»
        — Говорят,  — произнес между тем император,  — вы с вашим кузеном, севастократором Тирантом, оказали немалую услугу королю Сицилии и великому магистру ордена Святого Иоанна на Родосе, а кроме того, прославили себя на всех турнирах, какие только устраивались. Слава о ваших подвигах дошла до Византии, так что не воображайте, будто нам ничего не известно. И все же мы хотели бы услышать историю из уст очевидца.
        Тут Кармезина и Диафеб взглянули на императора одинаковым взглядом, ибо своим вопросом он помешал их тайному диалогу. Но император явно ничего не заметил.
        — Ну…  — начал Диафеб.  — Дело в том, что…
        Кармезина сощурила глаза и уставилась на Диафеба столь ядовито, что он поперхнулся и закашлялся.
        — Неужто и вы тоже страдаете от последствий морской болезни?  — осведомилась принцесса.
        — Нет, я… Если я начну рассказывать, то вы, чего доброго, решите, будто я тут восхваляю своего родственника, а заодно и себя самого, а это вышло бы неловко.
        — Никто ничего подобного не решит,  — заверил его император с приятной улыбкой в бороде.  — Мы с удовольствием выслушаем вашу повесть.
        Дамы, бывшие при принцессе, дружно подтвердили, что — да, да, именно так, с большим удовольствием.
        Диафеб медленно прошелся перед ними и остановился, взмахнув отороченными мехом рукавами.
        — Что ж, будем считать, что меня вынудили,  — объявил он.
        Одна из девиц, ближайшая подруга Кармезины, Эстефания, падчерица герцога Македонского, весело захлопала в ладоши.
        — …Итак,  — произнес Диафеб,  — магистр со всеми рыцарями ордена Святого Иоанна был осажден на Родосе, и там совершенно уже не оставалось припасов, так что съедены были последние кошки и крысы и всем грозила смерть.
        Он помолчал. Фонтан плеснул особенно шумно в наступившей тишине, и тогда Диафеб перевел дух и заговорил поспокойнее:
        — Однако Тирант взялся доставить на Родос продовольствие. Что же он придумал? Весь корабль, от носа до кормы, он обтянул сетью, обвязав ее вокруг главной мачты на такой высоте, чтобы она не мешала сражаться людям, находящимся под ее прикрытием. И когда мы подошли к кораблям мавров, они начали закидывать нас камнями, как делали это по своему подлому обыкновению, но все камни застревали в сети или были ею отбрасываемы.
        — Поразительно!  — сказал император.  — Я никогда не слыхал о подобных делах.
        — И это еще не все!  — увлеченно продолжал Диафеб.  — О, это только начало всех тех чудес, которые были совершены Тирантом и всеми нами, кто находился на корабле! Башни и борта нашего корабля были обложены матрасами, на коих мы спали, поэтому если снаряды и попадали в корабль, то не могли причинить ему никакого вреда, ведь они застревали в матрасах. Зато у нас были масло и смола, и Тирант приказал бросать в подходящих мавров эти обжигающие материалы, и мавры корчились от нестерпимой боли и поскорее отходили от нас. Вот как мы сражались день и ночь и в конце концов сумели подойти к Родосу. И в наш корабль попало столько копий и стрел, что все паруса были приколочены ими к мачтам, так что нам пришлось идти на веслах.
        — Несомненно, это самая удивительная история из всех, что я когда-либо слышал,  — объявил император. После чего он поднялся и сказал, что удаляется к себе.
        И Диафеб остался наедине с дамами.
        — Какая жалость,  — сказала Кармезина,  — что столь отважный и находчивый рыцарь, каким, несомненно, является Тирант, вдруг так сильно пострадал от морской болезни!
        — У него обычное несварение,  — ответил Диафеб,  — но это пройдет.
        — Поразительно,  — добавила Эстефания, покосившись на свою царственную подругу,  — что рыцарь, который так отличился в морском сражении, вдруг начал терзаться морской болезнью.
        — Все дело в ветрах, которые скопились у него в желудке,  — объяснил Диафеб.  — Они-то и причиняют ему самую большую боль.
        — Бедняжка!  — вздохнула Эстефания, прикрывая лицо рукавом.
        У Диафеба не было никаких сомнений в том, что Эстефания втайне смеется над ним, и потому он рассердился и начал притворно кашлять.
        — Да, все дело в волнениях на море!  — повторил он сквозь кашель.
        Но благодаря этому кашлю вышло так, что он слишком сильное ударение сделал на словечке «на», так что получилось «нАА!», а поскольку это словечко соединялось в его речи со словом «море», то и получилось нечто несуразное, напоминающее «Аморе».
        — Чем смеяться надо мной и моим кузеном,  — сказал Диафеб, переставая кашлять,  — лучше бы вы, ваше высочество, узнали истинную причину нашего появления в Греческой империи.
        — Неужели существует еще какая-то «истинная причина», помимо той, о которой нам известно?  — изумилась принцесса.  — Ведь мой отец написал письмо магистру Родоса, в котором просил о помощи против турок. И великий магистр Родоса, посоветовавшись с королем Сицилии, избрал для этой цели самого лучшего из рыцарей и отправил к нам Тиранта Белого.
        — Каждая вещь и каждый поступок,  — с важным видом произнес Диафеб,  — имеет несколько причин, каждая из которых является истинной в той сфере, которую охватывает. В сфере телесной наше появление здесь было вызвано желанием вашего царственного батюшки. Но в сфере духовной все обстояло совершенно иначе, и эта причина, как продиктованная высшими силами, главенствует над прочими.
        — Назовите нам ее, в таком случае,  — нахмурилась Кармезина.
        Хмуриться у нее получалось плохо, ибо кожа на ее лбу была слишком гладкой и упругой вследствие чудесной молодости принцессы, так что морщинка между бровями никак не желала складываться. И поэтому принцесса перестала хмуриться, а вместо этого изогнула брови.
        — Что ж, если правда вам придется не по вкусу, можете отправить меня с мельничным жерновом на шее прямо в морскую пучину,  — храбро заявил Диафеб.  — И все же главная причина нашего появления в Византии — упорные слухи о несравненной красоте вашего высочества. Не видя еще принцессы Кармезины, но лишь слыша о ее достоинствах, мой господин и брат Тирант испытал сильнейшее желание увидеть эту несравненную принцессу и сделаться ее слугою. И если придется нам вести здесь кровопролитные войны — то мы готовы и на это исключительно из любви к вам и ради возможности взирать на вас.
        — Клянусь страданиями матери, которая произвела меня на свет!  — воскликнула тут принцесса.  — Да разве не для того, чтобы вести здесь войны, вы сюда и прибыли?
        — На самом деле нет,  — отважно сказал Диафеб.  — Войны — лишь приятное дополнение к основной причине. Как я уже и говорил, Тирант предпринял это путешествие для того, чтобы предстать перед дочерью императора, а когда это свершилось, слег в постель, сраженный вашими совершенствами. Довольно было одного лишь взгляда на вас, чтобы он захворал смертельно. А теперь, когда вам известно все, прошу меня простить.
        И он откланялся, поцеловав Кармезине руку и подмигнув из-за ее плеча девице Эстефании.
        — Погодите!  — окликнула его Кармезина, когда Диафеб находился уже возле самой двери.
        Он остановился.
        Принцесса встала и стремительно подошла к нему. Он смотрел, как она двигается, и от души желал Тиранту успехов, ибо по походке сразу же определил, что Кармезина должна быть превосходна в постели. Легкая скованность ее движений свидетельствовала о том, что она была еще девственницей, а манера держать голову чуть вскинутой говорила о робости и одновременно с тем отваге.
        — Погодите!  — повторила она, настигая Диафеба.
        — Вам угодно что-либо приказать мне?  — спросил Диафеб вполголоса.  — Так приказывайте, ваше высочество, и не сомневайтесь в том, что я выполню любое ваше распоряжение!
        Она взяла его лицо в ладони и поцеловала несколько раз, осторожно прикасаясь душистыми губами к векам, переносице и губам.
        — Возьмите с собой мои поцелуи,  — прошептала Кармезина.  — Оставьте себе один или два, а остальные отдайте Тиранту.
        Диафеб очень близко видел ее лицо, бледное, с едва различимым румянцем на скулах. «А глаза у нее станут раскосыми, когда она закричит от наслаждения,  — подумал он.  — Недурно, хотя мне больше нравятся круг- логлазые, вроде Эстефании…»
        Он поцеловал принцессу в лоб, туда, где начинались волосы.
        — Не сомневайтесь, ваше высочество,  — произнес Диафеб церемонно.  — Ваше поручение будет исполнено.

* * *

        Тирант не спал — ворочался на кровати. Но он по крайней мере избавился от одежды и обуви и изображал на постели стройную букву «I», что, по мнению Диафеба, было успокаивающим признаком.
        При виде Диафеба он так и подскочил:
        — Что она сказала?
        — Хотите прохладной воды?  — спросил Диафеб.  — По-моему, у вас начинается жар.
        — Дьявол! Я сгорю в этом жару, если не услышу ответа немедленно!
        — Мой дорогой брат,  — растягивая слова, произнес Диафеб,  — она дала мне кое-какое поручение, которое я теперь намерен выполнить. Пожалуйста, сядьте спокойно и закройте глаза.
        — Закрыть глаза?
        — Вы будете делать то, что вам говорят, или мне рассказать Кармезине о том, что вы упрямее носорога?
        — Носороги не упрямы, а ревнивы.
        — Любой ревнивец упрям. Закрывайте глаза, иначе поручение останется невыполненным.
        — Но для чего мне закрывать глаза?
        — Для того, чтобы меня не смущать.
        И когда Тирант зажмурился, Диафеб быстро поцеловал его в губы.
        Тирант тотчас оттолкнул его:
        — Что это?
        — Поцелуй от Кармезины.
        Тирант обтер рот и недоверчиво улыбнулся:
        — От Кармезины? Мне показалось, что это были вы, кузен.
        — Это воистину был я, но поцелуй исходит от Кармезины.
        — Вы слишком отличаетесь от Кармезины и к тому же известны своей насмешливостью. Я вам не верю.
        — Чем же поцелуй, переданный от меня, вам неугоден?
        — В нем ощущалась фальшь. Это заговор. Вы желаете насмеяться надо мной.
        — Стоило бы насмеяться над вами, хотя бы потому, что вы сами, дорогой кузен, много раз смеялись над влюбленными. Но сейчас я серьезен, как еврейский зубодер.
        — Все равно ваш поцелуй фальшивка. У вас растут усы и борода.
        — Не может быть!  — Диафеб провел рукой по подбородку.  — У меня кожа как у младенца! Я брился нынче утром.
        — А сейчас вечер, и ваше лицо колется.
        — Боже правый! Это все женское коварство…
        — Не пойму,  — сказал Тирант,  — при чем здесь женское коварство?
        — Женщины уверяли меня, что мое лицо их вовсе не колет, а мне доводилось целовать женщин и утром, сразу после бритья, и вечером, когда щетина уже отрастала…
        — Что ж, пришлось вам поцеловать мужчину, чтобы узнать о себе всю правду.
        Тирант провел ладонями по щекам и вздохнул. Глянул на кузена в щель между раздвинутыми пальцами:
        — Вы не смеетесь надо мной?
        — Вовсе нет,  — заверил его Диафеб.  — Она действительно обрадовалась, когда я сказал, что вам неможется от сильной любви к ней. И приказала передать вам поцелуи. Парочку я, правда, оставил себе — по-родственному.
        Тирант улыбнулся и снова растянулся в постели.
        — Я, пожалуй, сейчас засну,  — пробормотал он.  — А завтра непременно с нею повидаюсь.

* * *

        Вчерашние волнения так захватили Тиранта, что он, как выяснилось, почти не видел роскошного императорского дворца. Смотреть-то он смотрел, но в памяти остались лишь какие-то обрывочные картины, так что наутро он озирался по сторонам, не скрывая своего удивления.
        Ему казалось, будто он очутился в совершенно новом месте, где никогда прежде не бывал. И уж тем более — не в том месте, где побывал не далее как вчера. Ворота того дворца, где обитала императорская семья, оказались вышиною в пять человеческих ростов и к тому же были украшены сценами из истории человечества, начиная с грехопадения Адама и Евы и заканчивая встречей Господа и Марии Магдалины после Воскресения.
        А перед воротами на массивных цепях сидели гигантские псы и пантеры, и на них были золотые ошейники, и при том две пантеры оказались сделанными из золота и полированных камней, а две были совершенно живыми, и живые отличались от искусственных лишь потому, что дышали и двигались. Псы же все были настоящие.
        Очутившись в роскошном зале, Тирант наконец решился спросить кузена:
        — Неужели я вчера был безумен или пьян, если не разглядел всего этого? Воистину любовь ослепляет человека и превращает его в пускающего слюни идиота!
        — Ваша правда, кузен,  — хладнокровно согласился Диафеб,  — но вчера мы с вами действительно всего этого не видели, потому что входили во дворец через другие ворота и были в залах западного крыла, а это восточное.
        Тирант краем глаза внимательно следил за кузеном — уж не вздумал ли тот насмехаться,  — но Диафеб был вполне серьезен.
        Ради великой любви Тирант облачился в роскошнейший из своих плащей, сшитый из серой парчи. Посреди этого плаща красовался перевязанный ленточкой пучок тысячелистника, горькой целебной травы, которая выглядит неказистой, но при ближайшем рассмотрении так же хороша, как и любое Божье творение. Под букетом жемчужинами был выложен девиз: «Одна стоит тысячи, а тысяча не стоит одной».
        Севастократор и его кузен застали императора в его личных покоях за умыванием. Кармезина подавала своему отцу большую серебряную чашу и кувшин с водой.
        Это было время, когда отец и дочь свободно разговаривали обо всем на свете — несколько коротких минут, которые они могли посвятить друг другу.
        В этот раз император спросил Кармезину:
        — О чем вы разговаривали с Диафебом, когда я ушел?
        Кармезина ответила невинным голосом:
        — Он рассказывал об одном турнире, где они с нашим севастократором очень отличились.
        В этот самый миг вошел сам севастократор со своим кузеном, и император повернулся к ним.
        — Рад видеть вас в добром здравии!  — сказал он, обтирая лицо полотенцем и бросая влажный лоскут на руки Кармезине.  — Что за странный недуг напал на вас вчера, севастократор?
        — Все дело в том, что случилось на море,  — ответил за брата Диафеб.  — Эти ваши морские ветра… слишком нежны.
        Принцесса чуть улыбнулась и встала так, чтобы Тирант мог видеть ее наряд. А на ней была широченная юбка, расшитая изображениями какой-то удивительной травы, и девиз, вышитый на подоле, гласил: «Только не для меня».
        — Севастократор,  — промолвил тут государь и взял Тиранта под руку,  — идемте, мне нужно с вами поговорить.
        Он вывел Тиранта из комнаты, и таким образом принцесса осталась на попечении Диафеба.
        — Не сочтите меня глупцом и невеждой,  — сказал он,  — но что это за красивая трава изображена у вас на одежде?
        — Среди нашего народа ее называют «любовь-стоит-любви»,  — ответила Кармезина.  — Но вы, несомненно, чрезвычайно глупы, если не знаете такого растения. Неужто такая не растет ни во Франции, ни в Англии?
        — Я полагал, что разбираться в растениях и травах — удел женщин,  — возразил Диафеб.
        — Но я ведь разбираюсь в доспехах и оружии и всегда могу отличить бармицу от бригантины, и поножи от наручей, даже если поножи принадлежали карлику, а наручи — великану и по размерам наручи превосходят поножи, хотя правильнее было бы наоборот,  — сказала Кармезина с весьма надменным и суровым видом.
        Сказанное ею настолько поразило Диафеба, что он замолчал весьма надолго.
        А Кармезина сменила гнев на милость и тихо произнесла:
        — После того, что вы мне вчера сказали, я не спала всю ночь.
        — Мы тоже бодрствовали, признаюсь честно,  — соврал Диафеб, ибо они с Тирантом превосходно выспались, несмотря на все страдания и треволнения.  — Однако я весьма утешен тем обстоятельством, что вы поняли все слова и намеки моего брата и господина.
        Кармезина изогнула брови.
        — Разумеется, я все поняла! По-моему, вы воображаете, будто гречанки не способны разобраться в этой вашей латыни. Нет уж, загадайте мне хоть сто загадок на этом языке, я разберу их все!
        — Поверьте, нет для нас большей чести,  — сказал Диафеб, приложив руку к сердцу,  — чем беседовать на латыни с тем, кто весьма сведущ в этом языке.
        — У вас скоро будет случай убедиться, насколько мы в ней сведущи!  — заявила Кармезина.  — Да и повадки ваши мы быстро распознаем, уж не сомневайтесь. Идемте!
        И она ухватила Диафеба за рукав и повлекла за собой в свои личные покои, где уже собрались девицы из свиты принцессы. Завидев Кармезину с ее пленником, они принялись смеяться на все лады и рассматривать его со всех сторон, чему он покорялся, точно прирученный пес.
        — До мессы остается еще более часа,  — сказала Кармезина, усаживаясь,  — поэтому мы, дорогие подруги, успеем вволю помучить этого славного рыцаря! Вчера он недурно потешил нас историей о героическом плавании Тиранта к берегам Родоса; быть может, сегодня следует потребовать продолжения этой истории?
        — Да, да!  — закричали девицы наперебой.  — Пусть рассказывает!
        Они вытолкнули Диафеба на середину комнаты и заставили его говорить, грозя в противном случае самыми страшными карами, каждая из которых заключала в себе слово «НЕ»:
        — Я вас не поцелую.
        — Я не позволю вам заглянуть ко мне за вырез платья.
        — Я не дам вам прикоснуться к моему локону.
        — Я не поднесу вам вина в бокале.
        — Я не протяну вам руки.
        — Я не коснусь вашего колена моим.
        Видя, что со всех сторон грозит ему погибель, Диафеб почти сразу же сдался на милость пленительниц и заговорил:
        — Итак, мы очутились на Родосе, а с нами путешествовал пятый сын французского короля по имени Филипп. Этот Филипп был несчастнейший молодой человек, младший после четверых братьев, так что отец не обращал на него ни малейшего внимания. Воспитания он не получил никакого, внешностью обладал самой заурядной, был глуповат, не разбирался ни в музыке, ни в танцах, ни в поэзии, а в обращении с дамами следовал не столько этикету, сколько инстинктам, коих не чужды и животные.
        — Какой ужас!  — вскричала Кармезина.  — Но, вероятно, он был отважный и косматый воин?
        — Отнюдь нет,  — возразил Диафеб.  — Филипп представлял собою юнца с унылым длинным лицом, похожим на лошадиное. Но у него было доброе сердце, и к тому же он тянулся к прекрасному и поэтому избрал Тиранта своим лучшим другом.
        — А что думал об этом сам Тирант?  — полюбопытствовала Эстефания, подруга принцессы.
        — Мой кузен испытывал к Филиппу сострадание и потому твердо решил назло французскому королю, четверым старшим братьям Филиппа и самой судьбе устроить жизнь бедняги наилучшим образом. И вот мы достигли Сицилии…
        — Но ведь вы были на Родосе!  — перебила Кармезина.
        — Моя госпожа,  — возразил Диафеб,  — я рассказываю историю о том, как мы, освобождая Родос от мавританских полчищ, вдруг очутились на Сицилии. Это случилось после опасного и долгого плавания…
        — Довольно о плавании!  — сморщила нос Эстефания.  — Мы желаем слушать историю о том, как Тирант устроил жизнь Филиппа наилучшим образом.
        — В таком случае, начну с главного: прибыв на Сицилию, Филипп влюбился в дочь сицилийского короля Рикоману, причем с первого взгляда, а Рикомана в свою очередь полюбила его.
        — С его-то лошадиным лицом?  — возмутилась Эстефания.
        — Лошадиное лицо в определенной степени воплощало в себе добрые качества Филиппа, ибо он обладал сердцем коня: горячим, верным, своенравным и прожорливым.
        — Я слыхала историю о съеденном сердце,  — сказала Кармезина задумчиво,  — однако впервые в жизни слышу историю о прожорливом сердце.
        Диафеб слегка поклонился ей и продолжил:
        — Однако Рикоману начали терзать сомнения: достаточно ли хорош ее избранник. И для того чтобы испытать его, она решила устроить большой пир и созвала сто поваров, и было заколото неисчислимое количество быков, и приготовлены бычачьи хвосты, и печень быков, и тушеная говядина с луком, чесноком и перцем, и фаршированные кишки, и другие великолепные лакомства, не говоря уж о густых соусах и прочем…
        — Слушая о быках, можно подумать, что мы находимся в Вавилоне,  — сказала Кармезина.
        — Да, то были истинные тельцы,  — согласился Диафеб,  — но вот что случилось дальше. Едва только Филипп очутился за столом, как он быстро схватил краюху хлеба и отрезал своим ножом двенадцать огромных ломтей, дабы затем навалить на них двенадцать кусищ мяса, залить все соусом и съесть. Так он привык поступать у себя дома, в королевском дворце, и я не могу его судить, ибо, имея четверых старших братьев, следует проявлять расторопность при поглощении пищи. Однако Рикомана, увидев такую неумеренность и столь дурные манеры, едва не упала в обморок. По счастью, рядом с Филиппом очутился…
        — Тирант!  — воскликнула Эстефания и захлопала в ладоши.  — Да? Тирант! Я угадала!
        — Да, моя прекрасная госпожа, Тирант сразу увидел, какую ужасную оплошность допустил Филипп. Поэтому он быстро положил на каждый ломоть хлеба по золотой монете и с поклоном объяснил королю Сицилии и его дочери, что при королевском доме Франции есть обычай: раздавать милостыню нищим в виде хлеба и денег. Филипп, однако, почти выдал себя, ибо скорчил ужасную гримасу, видя, как его лишают трапезы, а Рикомана сразу же сделалась смертельным врагом Тиранта, ибо Тирант, по ее мнению, некстати встал между истинным Филиппом и Филиппом ложным.
        — Но ведь так оно и было,  — заметила Кармезина.
        — Уверяю вас, ваше высочество, что мой кузен и господин действовал исключительно в интересах Филиппа…
        И вот Рикомана решила вновь испытать Филиппа и приготовила для него комнату с двумя постелями. Одна постель была роскошная, достойная королевского сына, а другая скромная, походная.
        Рикомана нашла способ отделаться от Тиранта, который все время оставался при Филиппе и нашептывал ему советы касательно того, что он должен делать, дабы не уронить себя в глазах королевской дочери. И едва только Тирант удалился и оставил их наедине, как Рикомана пригласила Филиппа на прогулку.
        Когда они вернулись, Рикомана тотчас распрощалась и ушла, а Филиппа служанки проводили в приготовленный для него покой и оставили одного. Филипп начал раздеваться и обнаружил, что порвал штаны. Он позвал служанку и попросил, чтобы та принесла иголку с ниткой. Все это было исполнено.
        — А что же Рикомана?  — спросила принцесса.
        — Рикомана, разумеется, далеко не ушла, она осталась поблизости и, подобравшись к двери в покои Филиппа, подсматривала за ним. Он об этом ничего не знал. Филипп хотел снять штаны и зашить их, но обнаружил у себя прыщ и для начала проколол прыщ иголкой. Затем он воткнул иголку в простую походную кровать, на которой хотел заночевать, и начал раздеваться. Но пока он расшнуровывал свой жипон, очень туго обтягивавший талию и при помощи особого покроя расширявший плечи, кровать пришла в полный беспорядок, и Филипп не смог отыскать воткнутую в нее иголку. Он очень рассердился, сбросил на пол одеяло и покрывала, и все подушки, и всю свою одежду, но иголки так и не нашел. Тогда он с досады улегся спать на роскошную постель и там захрапел. Рикомана же увидела, как он при виде простого ложа пришел в неистовство, и поняла, что перед нею истинный король. Она тотчас решилась отдать Филиппу руку и сердце.
        — Глупости!  — сказала Кармезина.  — Рикомана попросту была влюблена в Филиппа, а когда женщина влюблена, она склонна толковать любой поступок возлюбленного в его пользу. Так что героизм вашего Тиранта здесь совершенно ни при чем.
        — Мудрость моей госпожи выдает большую житейскую опытность,  — поклонился принцессе Диафеб.
        Кармезина уловила в его тоне насмешку и яростно сверкнула глазами:
        — Не пытайтесь представить меня старой или, упаси Боже, опытной в любовных делах девицей! Я всего лишь прочитала множество книг.
        — О,  — промолвил Диафеб,  — увы мне. Теперь я чувствую себя еще глупее, чем прежде. За всю свою жизнь я прочитал лишь десятка два девизов, а этого, боюсь, слишком мало.
        Тут Эстефания не выдержала и расхохоталась, а вслед за нею стали смеяться и прочие девицы, и Диафеб тоже улыбнулся и встретился глазами с Кармезиной. Принцесса не выдержала и прыснула.
        — Мне отчего-то кажется,  — призналась она,  — что я провела в вашем обществе все мое детство.
        — Это оттого, что мы с вами родственные души, ваше высочество,  — ответил Диафеб,  — и любим одного и того же человека, хотя и по-разному.
        — В таком случае, я буду одеваться,  — сказала Кармезина.
        Она сняла свою юбку с девизом «Только не для меня», и девицы подали ей темно-красное платье, подбитое собольим мехом. Это платье имело широкие разрезы по бокам, так что под мышками осталась видна ее белоснежная рубаха. Диафеб с удовольствием наблюдал за всем этим и время от времени весело переглядывался с Эстефанией.
        Волосы принцессы расчесали и оставили распущенными, а сверху украсили их небольшой короной с драгоценными камнями. Диафеб охотно подал ей руку, и так они, сопровождаемые прочими дамами и девицами, вышли из личных апартаментов принцессы и направились к храму слушать мессу.
        Тирант по праву севастократора вел за руку императрицу, которая расспрашивала молодого человека о его здоровье и попутно рассказывала о своем собственном.
        Диафеб наклонился к своей прекрасной спутнице и шепнул ей на ухо:
        — Удивительно, как близкие души чувствуют друг друга.
        — О чем вы?  — удивилась принцесса чуть громче, чем следовало бы.
        — О том, как кстати вы были одеты нынче утром,  — пояснил Диафеб.  — Тирант надел плащ из серой парчи с жемчужинами, а вы — юбку из сходной ткани и тоже с жемчужинами. И самое правильное было бы накрыть вашу юбку его плащом.
        — Боже, да вы никак погубить меня хотите!  — прошептала принцесса.  — С ума вы сошли? Как вы можете говорить при всех подобные вещи!
        На это Диафеб с самым серьезным видом возразил:
        — Я готов прочитать «Отче наш» с конца до начала, если хоть кто-то сейчас прислушивается к нашим речам.
        Не зная, что и возразить на подобное, принцесса замолчала и так вошла в церковь.
        И все то время, пока длилась месса, Кармезина смотрела на Тиранта и пыталась понять, что у него делается на сердце, а Тирант смотрел на алтарь и думал о волосах Кармезины и о том, какой трогательный белый пробор разделяет их на две волны, прихваченные тонкой драгоценной короной.

* * *

        — Она меня не любит!  — закричал Тирант, срывая с себя плащ с девизом «Одна стоит тысячи…» и швыряя его на пол.  — Теперь это совершенно очевидно, и лучше бы я умер.
        Диафеб подошел к кузену, наступив по дороге на плащ, и посмотрел ему в глаза.
        — А чего бы вы хотели?  — спросил он равнодушным тоном.  — Чтобы она при всех выказывала вам знаки внимания? Вам должно бьггь стыдно, коль скоро вы слушали чтение Овидия и знаете все то, что сей великий муж писал о любви!
        — Гнойные язвы на вас и вашего Овидия!  — сказал Тирант угрюмо.  — Она меня не любит, и точка, и лучше бы я умер.
        — Любовники былых времен,  — сказал Диафеб,  — трудились, чтобы добыть желаемое. Но вам, кажется, угодно только стонать и рыдать, и мечтать о презренной смерти. Не смею вам более препятствовать.
        И он повернулся, делая вид, что готов уйти.
        Тирант несколько секунд смотрел ему в спину, а потом понял, что не выдерживает пытки, и закричал:
        — Нет, погодите! А что вы предлагаете?
        Диафеб бросил через плечо:
        — Не сомневайтесь ни в себе, ни в ней и проявите хотя бы небольшую изобретательность. Не могу же я сделать за вас все дело!
        — Почему?  — спросил Тирант.
        — Потому что если я сделаю все за вас, то и награда достанется мне,  — объяснил Диафеб.
        Он вышел из комнаты и прикрыл за собой дверь.
        Тирант метался от кровати к окну, от окна к двери, от одной стены к другой и изобретал различные хитрости, тотчас же уничтожая их все. Наконец наутро он принял несколько благих решений, облачился во все черное, добавив только золотую цепь на шею и изящную брошь на шапочку, и явился к императору. Следом за Тирантом шествовал юный паж, который держал на подушке большую книгу, завернутую в драгоценную ткань.
        При виде Тиранта император воскликнул:
        — Боже! Как ужасно вы выглядите! Разве это прилично в вашем-то возрасте?
        Тирант недоуменно посмотрел на него, как будто вовсе не понял обращенного к нему вопроса, и только низко поклонился. Затем он сказал:
        — Я пришел говорить о предстоящих военных действиях. Как вашему величеству будет угодно нанести первый удар по врагу? И где это может оказаться наиболее целесообразным? И… вот еще драгоценный часослов в подарок ее высочеству принцессе. Впрочем, если книга покажется вам недостаточно роскошной, ее можно будет передать любой придворной даме, на выбор ее высочества.
        Тут паж подошел к императору и, преклонив колено, протянул ему книгу на подушке. Император взял книгу, развернул ее и увидел украшенный эмалями оклад и миниатюры на каждой странице, выполненные с огромным вкусом, хотя и не на восточный, а на западный лад.
        Завороженный ярко-синим и золотым цветами, которые удались художнику лучше всех остальных, император решительно произнес:
        — Такая вещь не может принадлежать никому, кроме девицы из императорской семьи!
        И паж, повинуясь знаку Тиранта, отправился разыскивать принцессу. А Тирант вместе с императором перешел в зал советов, где увидел множество греческих баронов, собравшихся ради обсуждения предстоящей войны, и приободрился. Наконец он мог отвлечься от своей беды, тайно сосавшей ему сердце.

* * *

        Зал советов был украшен доспехами и мечами, но все эти вещи, судя по их виду, были очень старыми, и это яснее всяких слов сообщило Тиранту о том, что греческое рыцарство очень давно не одерживало никаких внушительных побед. Так что сетования императора на гибель сына, который якобы был надеждой всей Византии,  — лишь естественное проявление отцовского горя, и не более того. Ибо если бы византийский принц действительно был выдающимся полководцем, то и доспехи в зале были бы турецкие. Здесь же бесславно ржавело что-то времен войны с Ганнибалом.
        Рассудив так, Тирант почувствовал себя гораздо лучше. Он уселся на почетное место, указанное ему, и несколько человек, бывших за столом, переглянулись и обменялись кривыми улыбками. «Должно быть, так переглядывались рыцари достославного короля Артура в тот миг, когда Галахад уселся на Погибельное Сиденье за Круглым Столом,  — подумал Тирант, и ему стало жарко и весело, как всегда, когда он сталкивался с опасностью.  — Превосходно! Мне остается лишь доказать, что я имею право без страха восседать на этом месте».
        Он быстро глянул туда, где расположился его главный недруг и завистник — герцог Македонский. Тот был высок ростом, но на удивление дурно сложен: мясо на его костях выглядело рыхлым, словно его долго варили, а кости в суставах болтались; лицо же было все опухшее, как будто герцог постоянно страдал насморком. Но хуже всего были бородка и усики, ибо они казались мокрыми.
        Рядом с герцогом сидело несколько рыцарей, в которых Тирант без труда определил «сердечных друзей» своего недруга. Их склонность к герцогу легко было понять из того, что они постоянно с ним перешептывались и бросали на Тиранта злые взгляды.
        Созерцать этих людей оказалось для Тиранта столь тягостно, что он поскорее от них отвернулся и начал искать более отрадные для глаз картины. Помимо императора, который являл собою пример благородного, отягощенного заботами старца, имелись здесь и другие рыцари, глядевшие на Тиранта весьма благосклонно, и их лица показались бретонцу чрезвычайно привлекательными.
        Один из них, к примеру сеньор замка Малвеи, лет сорока с небольшим, имел лицо широкое, круглое, с исключительно благородными чертами: прямой нос, правильно очерченные губы, ясные глаза под тяжелыми, немного скошенными веками. Он посматривал на Тиранта с едва заметной улыбкой, в которой сквозило нечто отцовское, и Тирант сразу же понял, что у этого сеньора есть сын одних лет с севастократором.
        Бок о бок с властителем Малвеи сидел герцог де Пера, очень богато одетый, хотя одежда его и отстала несколько от моды и могла бы считаться поистине великолепной лет пятнадцать, а то и двадцать назад. Так, рукава его верхнего платья свисали почти до полу, а теперь это было вовсе недопустимо, по крайней мере при французском дворе.
        Лицо у этого герцога было под стать одежде: некогда прекрасное, оно за минувшие годы покрылось тонкой сеточкой морщинок и прожилок. Тем не менее профиль его оставался чрезвычайно красивым и, если бы не набрякшие веки, вызывал бы истинную зависть у Тиранта, который всегда страдал из-за своего чересчур длинного носа (как он считал) и потому старался не поворачиваться к дамам таким образом, чтобы это слишком бросалось в глаза.
        Герцог де Пера смотрел на Тиранта так пристально, что молодой рыцарь в конце концов немного смутился и мысленно взял себе за правило не встречаться с ним глазами. Впоследствии ему стало известно, что герцог де Пера сильно ненавидит герцога Македонского и потому пытался для себя определить: станет ли севастократор ему союзником в этой ненависти.
        И так все собравшиеся рассматривали Тиранта, а он, в свою очередь, глядел на них.
        Император сложил руки в тяжелых, унизанных драгоценными камнями рукавах, на карту своей империи и произнес:
        — Сильна наша провинность перед Господом, если было попущено нечестивым туркам захватить девять десятых нашей земли! За последние годы случилось здесь немало битв, и все не к нашей пользе, отчего в сражениях полег цвет греческого рыцарства.
        Рыдания сдавили ему горло, потому что он опять подумал о своем сыне.
        А Тирант сказал:
        — Соблаговолите приказать, ваше величество, и я тотчас наведаюсь к нашим врагам! И тогда поглядим, на что они способны.
        Император медленно покачал головой, выражая тем самым свою скорбь, но ответ дал положительный:
        — Я считаю, что начать следует с проклятых генуэзцев, с наемников, которые предались нечестивым туркам за деньги. Недавно до нас дошло известие о том, что в порт Авлида прибыли генуэзские корабли с воинами, лошадьми и припасами, и все это предназначается для наших врагов.
        Тирант нахмурился:
        — А где стоят наши корабли?
        На это ответил герцог Македонский:
        — Они добрались до острова Раздумий, но вскорости прибудут и сюда. И тогда можно будет начинать.
        — Превосходно!  — Тирант хлопнул ладонями по столу и вместе с императором уставился на карту.
        Карта эта свешивалась со стола и слегка закручивалась на концах, ибо Греческая империя была велика и не могла поместиться на маленькой карте.
        Остров Раздумий выглядывал из синей воды, и множество правильных завитков окружали его — то были волны, разбивающиеся о скалы. Но имелись там и удобные бухты, выгнутые полумесяцем, с белым песком на берегу. И в этих бухтах мысленным взором Тирант прозревал корабли с их высокими кормами, со странными фигурами на носу, с тонкими мачтами и черными бортами, по которым бегают отраженные водой блики.
        Большая часть империи казалась погруженной в траур из-за того, что там хозяйничали турки. По дорогам ездили отряды пестро разодетых всадников в тюрбанах; из их глоток рвались хриплые гортанные крики, и их смех звучал незнакомо. Эти чужаки гнали в сторону гавани рабов.
        В городах ходили монахи в коричневых одеждах, с грубой веревкой на поясе, и на этой веревке были вывязаны узлы, жестоко терзавшие тело. Они собирали пожертвования, для того чтобы выкупить пленников, но выкупали по большей части одних только мужчин, которые стоили в три раза дешевле женщин и были нужнее для страдающего отечества.
        — Вот это,  — показал император,  — город Пера, что находится неподалеку от столицы. Город этот украшен удивительными садами, и в нем множество превосходных зданий. Он чрезвычайно богат и, благодарение Богу, до сих пор остается в наших владениях. Там имеются два латинских монастыря — Святого Франциска и Святой Клары, а принадлежит он герцогу де Пера. Кроме того, Пера расположен близко к морю, и порт — главное его достоинство и источник процветания.
        С коричневой основы карты поднялись навстречу Тиранту высокие зубчатые стены из серого камня, и он вдохнул запах разогретой на солнце пыльной полыни — и тотчас увидел эту полынь, растущую под самой стеной. В раскрытые ворота въезжали телеги, какая-то женщина, разодетая в шелковые одежды и закутанная в несколько покрывал, устроилась на спине маленького ослика, и она сидела на нем так, что это само по себе казалось чудом.
        А затем голос императора грянул откуда-то сбоку и разрушил картинку.
        — Турки не захватили также вот эту долину, которая называется Вальбона.
        Из-под сморщенной пергаментной руки, не гнущейся из-за обилия перстней, выступила широкая долина, и тотчас потекла перед глазами Тиранта сочная трава, и тысячи лошадей паслись там под присмотром всадников; те объезжали табуны кругом и, как казалось неопытному взгляду, непрестанно придумывали для лошадей разные задания — отправиться к водопою или перейти на другое пастбище.
        — А это река и на ней город Миралпейщ…
        И явились река и городок, стены которого наполовину были разрушены, а над домами все еще курился дым.
        — Это ближайший к нам город из тех, что захвачен турками,  — сказал император.
        Несколько мгновений Тирант смотрел на Миралпейщ и думал о том, что странно для человека умереть под стенами такого ничтожного городка, в один из тех многочисленных его переходов из рук в руки — от турок к христианам или от христиан обратно к туркам; ничтожный повод, ничтожная битва… Нет, если принимать смерть — так в сражении, которое решит судьбу империи, и никак иначе!
        И еще он подумал о том, что странно видеть на карте место, где тебе суждено умереть.
        Он поскорее отвел глаза от этого городка, в котором ему на миг почудилось что-то роковое, и увидел красиво нарисованные очертания берегов и выныривающих из воды морских чудовищ, но надписи, сделанные греческими буквами, были ему непонятны.
        — Что ж!  — воскликнул Тирант.  — Будем так же крепко держаться за нашу землю, как греческие буквы держатся за этот лист бумаги, и турки сами побегут прочь из Византии, ибо их буквы самим своим видом повторяют ладью и как будто нарочно предназначены для скольжения по поверхности. Поэтому я и утверждаю, что нам удастся стряхнуть их с этой карты.
        Все собравшиеся в зале советов рыцари, заслышав это, переглянулись, потому что их наверняка удивила ученость Тиранта. А он добавил, обращаясь к императору:
        — И раз уж у нас идет война, ваше величество, то решаюсь указать на три необходимые для этого вещи. Если у нас нет этих вещей или если они у нас в недостатке, войну вести будет невозможно.
        — С большим удовольствием, севастократор, я бы узнал, каковы же эти вещи,  — сказал государь.
        Тирант слегка поклонился и произнес:
        — Это войска, казна и провиант. Как только что-либо из этого иссякает, войну приходится прекращать.
        — Во всем этом, благодарение Богу, мы не знаем недостатка,  — провозгласил император.
        — Потому что ситуация весьма серьезна,  — продолжал Тирант.  — Как я слышал, а теперь и увидел на карте, турок в империи собралось великое множество. Да вдобавок проклятые предатели генуэзцы доставляют им подкрепление, подвозят оружие, лошадей и припасы.
        — И людей,  — вставил Роберт Македонский, причем говорил он таким тоном, словно его это втайне радовало.  — В Ломбардии и Тоскане нашлось немало головорезов, готовых сражаться против нас на стороне турок.
        — Проклятье!  — прошептал Тирант и хлопнул ладонями по столу.
        Но император успокоил его, указав на то, что денег и провианта грекам хватит, и назвав численность наемного войска, а также число славных греческих рыцарей, готовых к сражению хоть завтра.
        — Так что нам есть что противопоставить нашим врагам,  — заключил император.  — Нам не хватало только человека, способного возглавить наше войско, но теперь мы имеем и его.
        Герцог Македонский криво усмехнулся, а один из его приспешников вскочил, точно отпущенная пружина, и начал говорить в запальчивости:
        — Вашему величеству следовало бы получше обдумывать свои приказания! Да разве это справедливо — назначать севастократором чужеземца, когда существует ближайшее к короне лицо, а именно — герцог Македонский? Ваше величество наводняет страну чужаками, не заботясь о том, что это может быть опасно!
        — Разумеется,  — холодно промолвил Тирант, глядя в сторону,  — его милость сеньор Роберт предпочел бы наводнить страну турками. Они-то ему родные, в отличие от бретонских рыцарей.
        — А кроме того,  — сказал тот рыцарь,  — я предлагаю перед сражением совершить паломничество к острову, откуда Парис похитил Елену, и умилостивить там дарами древних богов, ибо благодаря этим богам в древние времена нашим предкам бывали дарованы победы.
        И он указал на доспехи, украшавшие зал советов.
        Тирант даже задохнулся, когда услышал последнюю фразу. А император, ничуть не удивившись (потому что от герцога Македонского и его сподвижников можно было ожидать любой подлости), взмахнул рукой и приказал рыцарю замолчать и сесть на свое место.
        — Ты безумец, если предлагаешь нам вернуться к идолопоклонству,  — сказал император.  — Разве не знаешь ты, что, когда Дева Мария с Младенцем оказались в Египте, все идолы попадали там со своих постаментов в святилищах, и многие разбились, так что куски их находят и поныне среди песков!
        Рыцарь поджал губы и отвернулся, а Тирант с подчеркнутой снисходительностью произнес:
        — Трусость всегда ищет себе оправданий, и нет ничего странного в том, что малодушный готов обратиться к идолопоклонству и дьяволослужению. Если в душе у него пустота, он будет заполнять ее чем угодно, кроме истины, ибо тьма боится света.
        — Разумные речи, севастократор,  — кивнул государь. И повысил голос: — Что до герцога Македонского, то он не выиграл ни одного сражения, и я не позволю ему командовать всей нашей армией, чтобы он привел ее на погибель.
        — Посмотрим, на что еще окажется способен бретонец,  — буркнул рыцарь, которого все осуждали.
        — Победу нашим предкам приносили их храбрость и умение владеть оружием,  — никак не мог успокоиться император,  — а идолы не играли в их славных победах никакой роли, разве что выступали в качестве украшений на праздничных пирах. И это так очевидно, что я не намерен более обсуждать это. А если кто-нибудь осмелится оспорить мое решение назначить Тиранта Белого главнокомандующим, клянусь, я покараю дерзкого, да так жестоко, что память об этом останется в веках!
        Тирант в заключение сказал:
        — Будем же сегодня и впредь состязаться не в скудоумии и мелочности, а в доблести и благородстве. Прошу теперь задержаться только тех сеньоров, под чьим командованием находятся большие отряды, прочие же должны удалиться.
        И в зале осталось лишь пятеро самых знатных византийских вельмож: герцог Македонский, сеньор Малвеи и трое других, а также император и Тирант. Они еще раз рассмотрели карту, чтобы понять, как им дальше поступать с турками. Ибо неприятеля и впрямь было слишком много, чтобы можно было разделаться с ним вот так просто, вызвав на большое сражение.

        Глава третья

        Неизбежная разлука с принцессой приближалась. Выступление в поход задерживалось лишь на тот срок, который необходим лошадям, дабы те оправились после морского путешествия и смогли вновь нести рыцарей в битву.
        Тирант каждый день покидал свои покои и до позднего вечера ездил по войскам; зачастую даже ради обеда он не возвращался во дворец и трапезничал вместе с воинами, сидя прямо на голой земле, на которую, впрочем, из почтения к севастократору клали большой ковер.
        Видя, что севастократор очень занят с войсками, принцесса грустила. Диафеб также ездил вместе с Тирантом, так что у Кармезины не осталось ни одного союзника. И однажды она направила к Тиранту пажа с предложением посетить ее в полдень, когда во дворце все отдыхают и никто не помешает их беседе. «Ибо у меня имеется важное сообщение для севастократора»,  — добавила она.
        Получив приглашение, Тирант мгновенно потерял покой, обретенный недавно и с таким трудом. В считанные часы он утратил округлость щек, свойственную юности, и сделался таким истощенным и поблекшим, словно годами изнурял свою плоть бессмысленными подвигами аскезы.
        Диафеб сразу заметил все эти тревожные признаки.
        — Опять?  — спросил он грозно.
        Тирант посмотрел на кузена очень грустными глазами:
        — Что «опять»? О чем вы говорите?
        — У вас такой вид, словно вы пытались покаяться в грехах всего мира.
        — Вовсе нет, я был с инспекцией в армии и от усталости дурно выспался… С одним оруженосцем поговорил довольно сурово, а потом с его господином. Это меня огорчило.
        — Глупости!  — решительно возразил Диафеб.  — В прежние времена вы могли убить четырех христианских рыцарей и одного великана в кровавом поединке и после этого не чувствовали ни усталости, ни печали.
        — Тогда я был молод.
        — Моложе ровно на год.
        — Это много,  — сказал Тирант.  — За единый миг Господь может создать или уничтожить свое творение.
        — Для Господа, быть может, и миг — это много, а для нас, грешных и ничтожных, год — небольшой промежуток времени,  — промолвил Диафеб.  — Недостаточный для того, чтобы состариться.
        — А как же дама из Виндабоны?  — напомнил Тирант.  — Она поседела в течение часа, пока ей рассказывали о той смерти, которую принял ее возлюбленный. И когда повествователи завершили свою горестную повесть, они увидели перед собой на месте цветущей дамы дряхлую старуху.
        — Вы говорите об исключениях из правила, а я говорю о самом правиле,  — возмутился Диафеб.  — И сейчас я вижу одно: вы опять погрузились в скорбь о своей несчастной любви! И при этом вы не желаете знать о том, что любовь ваша вовсе не несчастна, что Кармезина любит вас!
        Тирант невольно отодвинулся:
        — Только не вздумайте меня снова целовать.
        — И в мыслях не было.
        — Для чего она может звать меня?
        — Для того, что она в вас влюблена. Быть может, она желает показать вам какую-нибудь часть своего тела и даровать вам усладу прикоснуться к ее плечу или колену. Это было бы кстати.
        — Совсем некстати!  — воскликнул Тирант.  — Потому что в сражении я буду думать только о том, что выше колена или ниже плеча, а это повредит силе моего удара.
        — Или удвоит эту силу. Женщину и неприятеля надлежит пронзать копьем, и жалок тот мужчина, который лишь бьет плашмя!  — с воодушевлением сказал Диафеб.
        Тирант поглядел на него тоскливо и долго:
        — Полагаете, мне надлежит идти на это свидание?
        — Разумеется. Принцесса ведь желает сообщить вам нечто важное — как севастократору. Возможно, это действительно серьезно.
        Высказавшись так, Диафеб удалился к себе, а Тирант полночи ворочался на постели. То ему казалось, что принцесса намерена говорить с ним о своей любви, и он воспарял духом, но в следующий же миг черные мысли накрывали его мрачным покрывалом и ниспровергали на землю, и он понимал: речь пойдет о том, что его страсть недозволена.
        Под утро он окончательно уверился в том, что принцесса действительно собралась беседовать о внутренней политике византийского двора. Это была такая скучная мысль, что Тирант наконец заснул, но даже и во сне грубое сукно этой мысли неприятно кололо его обнаженное тело.

* * *

        Она надела карминово-красное платье, как и подобает девице по имени «Кармезина», и этот красный цвет странно будоражил воображение. Тирант поймал себя на том, что не может не думать о ее девственности.
        Желая выразить чистоту своих намерений, Тирант облачился во все белое, а на груди у него сверкало золотое ожерелье.
        Он поднялся в покои принцессы, ступая как можно тише, чтобы никого не потревожить во время полуденного отдыха и не вызвать ненужных вопросов. «Как хорошо бьггь пейзанином,  — думал Тирант,  — и ходить босиком, не опасаясь звона золотых шпор! Да будь я бос, я поднялся бы по этим мраморным ступеням в десять раз быстрее!»
        Кармезина, ожидавшая его наверху лестницы, стремительно схватила Тиранта за руку и потащила за тяжелые бархатные занавеси, закрывавшие проход в апартаменты принцессы.
        — Хорошо, что вы пришли, севастократор,  — задыхаясь, произнесла она.
        Он смотрел, как распущенные волосы принцессы прикасаются к ее обнаженному плечу, и понимал, что вот-вот потеряет сознание.
        — У меня есть важные сведения для вас,  — продолжала она.  — Сядьте же. Выпейте прохладительного напитка!
        И она подала ему кубок, полный неразбавленного вина. Тирант, не понимая, что делает, отхлебнул раз и другой. Жажда, обычная для столь жаркого времени, отпустила его, зато тело вдруг охватила лихорадка.
        Кармезина сказала:
        — Какое красивое у вас ожерелье! Оно не может принадлежать человеку не благородному и душой, и телом, и духом.
        — Вы правы, моя госпожа,  — сказал севастократор. Он поразился тому, как глухо звучит его голос. Недостаточно красивый голос для этих красивых стен, и эхо презирает его.  — Вы совершенно правы. Мы нашли это ожерелье при странных обстоятельствах. Видите ли, мы охотились на оленя. Король Сицилии, принц Филипп, принцесса Рикомана, а также магистр Родоса и множество рыцарей. И у всех на шапочках были длинные перья, которые развевались при скачке… И вот мы увидели оленя.
        — И кто же увидел его первым?  — спросила Кармезина, преспокойно усаживаясь в кресло и скрещивая под юбкой ноги. Тирант это понял по тому, как изменили очертания складки ее одеяния.
        Не отвечая на вопрос принцессы, Тирант продолжал:
        — Мы погнались за ним и скоро затравили. И когда настала пора снимать с оленя шкуру, мы увидели чудо: под шкурой этого оленя имелось золотое ожерелье и послание на костяной табличке. Эти драгоценные предметы вросли в мясо оленя. И там было написано, что на заре христианской эры ожерелье это вложила в оленя одна благочестивая дева, и оно будет пребывать в теле животного до тех пор, пока самые лучшие рыцари христианского мира не обретут его…
        — Поразительно!  — сказала Кармезина.  — Выходит, этому оленю было полторы тысячи лет?
        — Да,  — сказал Тирант.
        — И вы его съели?
        — Да, в честь охоты был устроен большой пир.
        — И каков он оказался на вкус?
        — Весьма сочен, моя госпожа.
        — Но как же вам досталось это ожерелье, если охотников было, как вы говорите, множество?
        — Оно послужило наградой на турнире,  — ответил Тирант, всем своим видом показывая, что не желает рассказывать подробности турнира.
        Кармезина это поняла и стала накручивать локон на палец. Затем она сказала:
        — Я позвала вас, впрочем, не для праздных разговоров об оленях и турнирах, севастократор, а для того, чтобы сообщить вам важную вещь. И она чрезвычайно существенна для вас, коль скоро вы намерены командовать нашими войсками и разбить проклятых турок и выгнать их из Византии.
        Она подалась вперед, так что в глубоком вырезе платья Тирант увидел ее грудь до самых сосков.
        — Я сильно рискую,  — заметила Кармезина.  — Если кто-нибудь узнает о том, что я принимаю вас наедине в своих покоях, то моей чести будет нанесен большой урон. Но мое сердце болит за дело моего отца и за вас, Тирант Белый. Вы в греческой земле чужестранец, вам многое здесь неизвестно и непонятно, и было бы жаль, если бы вы, имея столь благородные и честные намерения, погибли из-за глупого неведения. Так знайте же, что вы в большой опасности!
        — Все смертные люди находятся в постоянной опасности, моя госпожа, ибо таково условие нашего пребывания на сей бренной земле и в сем бренном теле.
        — Как принцесса Византии я дам вашей милости важный совет, и если вы не пренебрежете им, то сумеете одержать победу над врагом и с торжеством вернетесь ко мне… к нам… я хотела сказать — в столицу. Простите, кажется, я не слишком хорошо владею латынью.
        — Ваша латынь безупречна,  — пробормотал Тирант.  — Для меня большое удовольствие беседовать на этом языке с той, которая владеет им столь совершенно.
        Кармезина слегка покраснела, причем порозовела при этом и ее грудь, и тряхнула головой. От этого движения одна особенно подвижная прядка длинных волос принцессы попала в ямочку между грудей и принялась там шевелиться.
        — Чем же отблагодарить мне ваше высочество за заботу?  — спросил Тирант немеющими губами.
        — Разбейте наших врагов, вот наилучшая благодарность! Вышвырните из Византии всех этих турок, генуэзцев и ломбардцев! Раздавите их, как червей, и я буду признательна вам так, как ни одна женщина еще не была признательна рыцарю… Но для того, чтобы победить, вы должны елико возможно остерегаться герцога Македонского. Вот о чем я хотела поговорить с вами.  — Она выпрямилась.  — Герцог Македонский — человек завистливый, хитрый и беспощадный. Не было случая, чтобы он убил кого-нибудь честно. И вы должны постоянно помнить об этом, иначе повторится несчастье.  — Она вздохнула.  — Я уверена, что именно он повинен в гибели моего брата. Брат мой был отважный рыцарь, но герцог Македонский тайно подобрался к нему сзади и острым ножом незаметно подрезал ремешки на его забрале. Во время битвы забрало упало с лица моего брата, и он был убит. Никто не посмел открыто обвинить Роберта Македонского в столь подлом предательстве, но сомнений в том, кто его совершил, нет ни у кого. И вы тоже должны знать об этом.
        — Благодарю вас…
        — Если герцог Роберт пригласит вас разделить с ним ночлег, не соглашайтесь.
        — Благодарю вас, принцесса.
        — Если он предложит вам угощение, откажитесь.
        — Я так и поступлю, принцесса.
        — Не позволяйте ему приближаться к вашим доспехам или к вам самому во время боя.
        — Я могу просить вас, оказавшую мне столь великую милость, о второй милости?  — спросил Тирант.
        — Говорят, люди ненасытны, и если дать им палец, они потребуют руку до локтя, а если дать руку до локтя — захотят еще и часть туловища.
        — Я прошу лишь кисть руки, и то на время, достаточное для того, чтобы запечатлеть на ней поцелуй.
        — Я только что спасла вам жизнь!  — вспыхнула Кармезина.  — Не требуйте от меня большего!
        — На что мне моя спасенная жизнь, если я не сумею найти ей применения?  — возразил Тирант.
        — Что ж,  — после недолгого раздумья проговорила Кармезина,  — пожалуй, вы правы, и мне нечего возразить вам.
        И она протянула ему руку, перевернув кисть ладонью вверх. Ибо поцелуй сверху руки считается признаком власти, а поцелуй в ладонь может быть расценен как признак любви.
        Тирант медленно погрузил лицо в эту узенькую девичью ладонь. Он еще прежде приметил тоненькие бисеринки пота в складочке, что отделяет пальцы от самой ладони, и сейчас осторожно слизнул их кончиком языка. А затем прикоснулся губами к самой сердцевине, где скрещиваются линии жизни, смерти, судьбы, разума с линией любви.
        Кармезина запрокинула голову назад и прикусила губу, чтобы не вскрикнуть; все ее тело напряглось.
        И тут вошла императрица.
        — А, севастократор!  — воскликнула мать Кармезины.  — Как я рада видеть вас! Кажется, мы не встречались уже целую вечность — с той самой поры, как вы сняли с нас траур по праву, которое даровал вам мой супруг… Скажите мне теперь, как идут наши дела? Скоро ли решительное сражение? Ибо император не делится со мной никакими важными соображениями.
        — Война, ваше величество, продолжается так, как это положено войне по самой ее природе.  — Тирант выпустил руку Кармезины и поклонился государыне.  — То есть с переменным успехом. Сейчас мы готовимся к новому походу.
        — И вы об этом рассуждали с моей дочерью, севастократор?
        — Могу вас заверить, ваше величество, что никаких других разговоров между нами не было да и быть не может,  — сказал Тирант с чистой совестью.
        — Я спрашивала севастократора о том, когда же он наконец изгонит из страны турок и проклятых предателей генуэзцев,  — сказала Кармезина, покусывая губу. Она знала, что на щеках у нее горит румянец — предатель похуже любого генуэзца.  — Я очень прогневалась, когда стала рассуждать об их подлости и коварстве.
        — Да, война…  — вздохнула императрица.  — Она похожа на болезнь: тебе то лучше, то хуже; сегодня у тебя болит нога, завтра голова, послезавтра желудок или почки, а потом наступает разлитие черной или красной желчи, от чего хорошо помогает кровопускание; но после кровопускания может наступить головокружение, и тут снова возвращается боль в ноге… Кстати, я припоминаю, севастократор, что у вас больной желудок.
        — Да.  — Тирант подал руку императрице, желая вместе с нею покинуть покои Кармезины (он видел, что принцесса кусает губы и вот-вот разрыдается, и спешил увести ее мать).  — Желудок, ваше величество, вовсе не такая грубая материя, как любят изображать насмешники. Напротив, малейшая перемена в составе воды или пищи вызывает тяжелые приступы. Взять хотя бы путешествие по морю. Морские ветры, будучи сильным проявлением воздушной стихии, обладают естественной способностью возбуждать тех сильфов, сиречь воздушных духов, которые обитают в человеческом теле, и таким образом в желудке зарождаются ветры, заставляющие человека сильно страдать…
        Беседуя так, они удалились, оставив принцессу размышлять над тем, обожает она Тиранта или ненавидит. И в конце концов она склонилась к последнему и вздохнула.

* * *

        Спустя короткое время они встретились вновь — на сей раз в тот час, когда принцесса и ее мать вкушали пищу. Тирант вошел в обеденный зал неожиданно, так что Кармезина даже поперхнулась и поскорее спрятала лицо в большом кубке с сильно разбавленным вином. А Тирант низко поклонился и попросил дозволения прислуживать их величествам, ибо такова была его привилегия севастократора, и если он выражал подобное желание, все остальные дворцовые чины должны были уступать ему.
        — Разумеется, севастократор, вы имеете на это полное право,  — любезно сказала ему императрица и улыбнулась.
        А Кармезина поджала губы и сказала, что у нее совершенно пропал аппетит, но она не желает выходить из-за стола и завершать трапезу прежде, чем объявит о том ее матушка.
        Некоторое время все вкушали пищу молча, но под самый конец обеда Тирант обратился к императрице:
        — Прошу милости вашего величества.
        — Кажется, благородный рыцарь в последнее время только и делает, что просит о милости,  — прошептала Кармезина.
        Императрица этого не расслышала и кивнула Тиранту:
        — Говорите.
        — Я хотел бы задать вам один вопрос, моя госпожа.
        — Что ж, задавайте, и, если моего слабого ума на то достанет, я вам отвечу.
        — Скажите же мне в таком случае, если рыцарю суждено погибнуть, то какая смерть для него предпочтительнее — позорная или славная?
        — Пресвятая Дева и все двенадцать угодников!  — вскричала императрица.  — О чем вы тут со мной толкуете? Разумеется, славная смерть всегда предпочтительней. Взять хотя бы древних римлян. Деяния великих мужей нам известны и служат для нас источником воодушевления и примера, поступки же подлых навсегда канули в забвение.
        Во время этого диалога Кармезина пристально смотрела на Тиранта, но не произносила ни слова.
        Едва императрица закончила говорить, как Тирант хватил кулаком по столу и сквозь зубы выговорил:
        — Что ж, значит, так тому и быть!..
        После этого он поднялся и направился к выходу. Многие из бывших в зале провожали его глазами, но никто не попытался его остановить.
        Слышали, как он сбегает вниз по лестнице, затем донесся короткий отрывистый вскрик, как будто кого-то толкнули или обругали, и все стихло.
        Император же, когда супруга пересказала ему эту странную сцену, заметил:
        — У меня появилось опасение, что этот рыцарь либо влюблен, либо раскаивается в том, что прибыл к нам на помощь. Что ж, ничего удивительного: ему здесь одиноко. Он оторван от своей родины, от своих друзей и родных. А может быть, он просто обеспокоен могуществом наших врагов. Это можно понять… Я попробую выяснить, что же происходит с севастократором, а вы не задавайте ему никаких вопросов и постарайтесь пресечь все разговоры на этот счет.
        И император приступил к исполнению своего намерения. Для того чтобы встретить Диафеба, ему не пришлось прикладывать много усилий: веселый молодой человек сам попался ему на пути. От Диафеба несло конским потом, от быстрой скачки он весь разрумянился, а к его сапогам прилипли кусочки грязи и навоза.
        — Ваше величество!  — вскричал Диафеб, низко кланяясь и широко улыбаясь.
        — Подойдите ко мне, Диафеб Мунтальский,  — приказал император.
        Диафеб замер на месте и переступил с ноги на ногу. Затем нерешительно спросил:
        — Вы непременно этого желаете?
        — Да, сеньор рыцарь, я желаю этого непременно.
        Но Диафеб все медлил:
        — Вы уверены, ваше величество?
        — Проклятье, за всю мою жизнь я ни в чем не был так уверен!  — зарычал император.  — Отчего сегодня все взялись мне перечить?
        — Хорошо.
        И Диафеб приблизился.
        — Впрочем, я никак не предполагал перечить вашему величеству,  — добавил он,  — но лишь пытался бороться с несправедливостью.
        — С несправедливостью?  — недоверчиво переспросил император.
        — Да, как есть я христианский рыцарь, то первейшая моя задача — бороться с неправдами этого мира, а одна из этих неправд заключается в том, что я буду обонять запах благовоний, исходящий от вашего величества, в то время как ваше величество, источник нашего процветания, вынужден будет обонять запах конского навоза…
        — Это не самая большая неправда в моем государстве,  — сказал император, поневоле улыбаясь.  — Однако то, о чем я хотел вас спросить, требует разговора вполголоса, а подобный разговор возможен лишь на близком расстоянии. Вот чем объясняется мой приказ подойти поближе.
        — Теперь, когда весь я обращен в слух, ваше величество может задавать любые вопросы, даже непристойные.
        — Скажите-ка, ведь вы — близкий друг и родич Тиранта, не так ли?
        — Это точно.  — И Диафеб подбоченился.  — Между нами многие находят сходство, и, более того, имеются такие дамы, которые считают, что я красивее.
        Император отмахнулся:
        — Скажите-ка мне вот еще что. Отчего севастократор так печален?
        — Печален?  — Диафеб даже присел от изумления и развел руками.  — Нет, ваше величество, наш севастократор вовсе не опечален. Напротив, никогда еще я не видывал его таким довольным и бодрым. Наконец-то он нашел достойное дело. В былые времена все подвиги, что ему предлагались, были подобны тому, как если бы великана попросили переломить пальцами тонкую веточку… Кстати, Тирант одолел великана, вы слыхали об этом?
        — Нет,  — нетерпеливо произнес император, всей душой желая лишь одного: чтобы Диафеб поскорее вернулся к интересующей его теме.
        — Странно, потому что этот великан явно происходил из Византии и носил греческое имя. Его звали Кириеэлейсон, что в переводе на чистую латынь означает «Господибожемой».
        — Удивительно,  — высказался император.  — Как по-разному звучит это слово!
        — Это оттого, что вследствие вавилонского смешения наречий языки сильно разнятся между собою,  — охотно согласился Диафеб.  — Не только восточные отличаются от западных, но и западные разделены на «си», «ок» и «ойль», и только слово «Амор» на всех языках произносится одинаково, поскольку в нем заключено изначальное единство всех языков. Но так было только между грехопадением прародителей Адама и Евы и строительством Вавилонской башни, а потом все изменилось.
        — Итак, вы не замечали за севастократором никаких странностей, и настроение у него вовсе не грустное?
        — Нет же, клянусь теми кишками, которые содержат съеденный мною обед!  — с горячностью воскликнул Диафеб.  — Севастократор готовит для войск новые знамена, которые должны лучше воодушевить наших солдат и привести их к победе.
        — Ваши слова меня весьма обрадовали,  — сказал император.

        Глава четвертая

        Когда Диафеб вошел в одну из комнат, занимаемых его кузеном, то остановился, изумленный, ибо повсюду были разбросаны вещи, и они валялись в полном беспорядке и небрежении, и Тирант даже наступал на них ногами.
        — Помилуй Бог, дорогой кузен, что это такое вы делаете?  — закричал Диафеб.  — Почему вы повыбрасывали из сундуков все то, что хранилось столь бережно? Зачем вы топчете свои любимые штаны, и тонкие рубахи, и роскошные сюрко, и расшитые плащи? Ведь до сих пор все эти вещи служили вам верой и правдой и еще послужат, если сейчас вы их не уничтожите.
        — Что?  — переспросил Тирант.
        Диафеб осторожно, чтобы не раздавить какую-нибудь жемчужину, приблизился к нему:
        — Зачем вы все тут разбросали, кузен?
        — Просто хочу найти один предмет.
        — И только?
        — Да!  — закричал Тирант.  — Не могу вспомнить, где он лежит.
        — Если вы назовете мне этот предмет, я помогу вам его отыскать.
        — Если я назову вам этот предмет, вы сразу поймете, что у меня на уме.
        — Дорогой брат, я и без того знаю, что у вас на уме, а если какие-то подробности мне и неизвестны, то я выясню их в самом скором времени.
        — В таком случае, я ищу зеркало.
        Диафеб не произнес больше ни слова, прикусил губу и тоже погрузился в поиски. Так они провели некоторое время, а затем Тирант вдруг сразу успокоился и вытащил из-под груды переворошенных одежд, отороченных собольим и другим мехом, небольшое, очень изящно сделанное зеркальце.
        — Позовите кого-нибудь из слуг,  — сказал Тирант, любуясь вещицей,  — пусть приведут здесь все в порядок. Я желаю завтра бьггь у мессы, поэтому мне понадобится зеленый плащ с вышитыми на нем золотыми башнями, и штаны французского покроя, и…  — Он вдруг зевнул, чувствуя сильную усталость от пережитых волнений.
        — Я отдам все распоряжения,  — заверил его Диафеб.
        Тирант встал и направился в другую комнату, где имелась для него кровать. В дверях он приостановился, держась за косяк и как бы собираясь с силами для следующего шага, а затем скрылся в опочивальне.

* * *

        Месса уже началась, когда Тирант на утро следующего дня вошел в собор. Он имел обыкновение всегда молиться коленопреклоненным, взирая на алтарь со слезным умилением, поэтому прошел через весь собор и опустился на колени прямо на голые плиты пола. Плиты эти были весьма неровны и язвили плоть, ибо, если присмотреться, можно было разобрать, что это вовсе не простые плиты, но древнее надгробие какого-то смиренного и святого подвижника, который пожелал, чтобы все попирали его ногами. И изображение этого подвижника, почти совершенно стертое, как раз и составляло те самые неровности, которые впивались Тиранту в колени.
        По случайности он снова выбрал такое место, где его хорошо могла видеть Кармезина. И принцесса большую часть службы любовалась безупречной фигурой рыцаря со сложенными у груди ладонями и опущенной головой, и размышляла о том, как бы ловчее передать ему через прислужницу хорошенькую подушечку для коленопреклонений.
        Когда же месса закончилась, Тирант поднялся и приблизился к тому месту, где под особым балдахином молилась семья императора. Поклонившись императрице и принцессе, Тирант заговорил с самим императором.
        — Ваше величество, галеры готовы отплыть на Кипр, чтобы доставить для нашей армии необходимое продовольствие. Прикажете им выйти в море?
        — Я бы предпочел видеть их уже исчезающими на горизонте,  — ответил император.
        Тирант поклонился ему и заметил, что принцесса держит пальцы левой руки стиснутыми в кулак, как будто намеревается ударить кого-то. Но затем, присмотревшись получше, Тирант пришел к выводу, что, напротив, она сжимает пальцы очень бережно, словно в ладошке у нее прячется какое-то сокровище, которое она боится упустить. Если бы Тирант зашел в своих догадках еще дальше, он бы понял, что сокровище это — не что иное, как его поцелуй в сердцевину ладони; но он остановил свои мысли и просто еще раз любезно поклонился Кармезине.
        Она ответила ему холодным взглядом. Тирант же вышел из собора, сел на прекрасную белую кобылу, которая терпеливо его дожидалась в обществе одного пажа, и поскакал прямо в порт.
        Там бурлила жизнь, и Тирант некоторое время созерцал грузчиков с грубыми спинами и еще более грубыми голосами, и комитов, которые то сидели где-нибудь на возвышении, тянули из бутыли и бранились, то вдруг вскакивали и мчались куда-то, размахивая руками; и еще видел он матросов, и женщин с распущенным лифом, и обезьянок, и поставщиков в роскошной, но забрызганной грязью одежде… Все это орало, воняло, суетилось, бранилось, тащило, роняло, щипало, било, жевало, но в конце концов делало свое дело, и погрузка шла полным ходом.
        А Тирант размышлял о том, что жизнь в ее обнаженных проявлениях абсолютно безобразна, и человеку приходится прилагать неимоверные усилия для того, чтобы она имела пристойный и изящный вид.
        «Ибо все эти люди, несомненно, приносят пользу, но пользу исключительно физическую, необлагороженную,  — думал он, рассеянно следя за грузчиками,  — и никогда не задумываются над тем, что составляет возвышенную сущность человеческой натуры, а это весьма печально».
        Убедившись в том, что на кораблях все готово к отплытию, Тирант вернулся во дворец, где его дожидался нетерпеливый Диафеб.
        — Наконец-то!  — зашептал он, бросаясь к кузену.  — Можно подумать, комиты без вас не сообразили бы, как им поступать.
        — Я должен был отдать приказ к отплытию,  — ответил Тирант.
        — Ну а теперь, когда вы исполнили свой долг севастократора, найдите время и для принцессы.
        Тирант побледнел и покачнулся в седле. Диафеб поддержал его за руку.
        — Да что с вами?!  — с досадой воскликнул он.  — Любовь ваша не встречает отказа, а если она и развивается слишком медленно — что ж, ведь не хотели бы вы, чтобы принцесса, позабыв честь и стыд, прилюдно вешалась вам на шею!
        Тут Тирант из белого стал зеленоватым, и Диафеб поскорее перешел к делу:
        — Принцесса была огорчена вашим скорым уходом из собора.
        — Ее высочество слышала, как его величество сам велел мне отдать приказ галерам к отплытию.
        — Рассудок у женщины всегда стоит на втором месте, а главный комит ее естества — это сердце. Оно и друнгарий, оно и севастократор, оно же и комит ее корабля, поэтому-то, зная обо всех ваших обязанностях, она все-таки была опечалена тем, что вы столь быстро ее покидаете.
        — Что ж, я ведь вернулся,  — заметил на это Тирант не без оснований.
        — Как только вы уселись на вашу превосходную белую кобылу,  — Диафеб погладил лошадь по морде,  — и помчались в порт, принцесса вышла из собора и стала смотреть, как вы едете.
        Тирант закусил губу.
        — Затем,  — продолжал безжалостный Диафеб,  — она повернулась ко мне и произнесла: «Передайте севастократору, если увидите его, что я приказываю ему спешно явиться ко мне в покои, ибо я желаю танцевать!»
        — Танцевать?
        — Да, так она выразилась. Ибо, по ее словам, вы лучший партнер для танцев, а она желала бы разучить несколько французских. Потому что в Греческой империи не все они известны и еще не успели войти в моду.
        — Но откуда она вывела, что я лучший партнер и к тому же знаток французских танцев?
        — Возможно, все дело в покрое ваших штанов,  — предположил Диафеб.  — Покрой штанов и фигуры танцев всегда взаимосвязаны, в то время как конфигурация юбок не оказывает на танцы решительно никакого влияния. И проистекает это из двух причин: во-первых, юбки не сковывают движений, как это свойственно некоторым фасонам штанов, а во-вторых, женщины по самой природе своей не способны изобретать нечто новое, поскольку их удел — доводить до совершенства изобретенное мужчинами. И это мы видим также на примере беременности и рождения ребенка.
        — Да, но после того, как женщина родит несовершенного ребенка, лишь мужчина способен довести до совершенства эту заготовку человека и превратить мальчика в воина,  — подхватил Тирант.
        — Здесь моя философия дала трещину,  — согласился Диафеб.  — Однако если рассуждать без философии, то остается голый экстракт, и он заключается в том, что принцесса желает вас видеть и танцевать с вами после обеда.
        — Обед сейчас весьма кстати,  — сказал Тирант.  — В порту я надышался морским воздухом, а он пробуждает во мне дьявольский аппетит.
        — Чего только не делает с вами море!  — вздохнул Диафеб.  — То у вас несварение, то зверский аппетит. Кстати, если уж об этом зашла речь — я не советую вам за обедом употреблять лук или чеснок, а также не советую вообще есть много, чтобы ненароком не рыгнуть в присутствии принцессы.
        — Да, это дельный совет,  — поблагодарил Тирант.
        Беседуя так, они отправились в обеденный зал и там отдали дань трапезе, после чего поднялись в личные покои принцессы, где в присутствии императора начали разучивать французские танцы, весьма возбуждающие, ибо во время этих танцев рыцарь прикасался кончиками пальцев к кончикам пальцев дамы и даже дотрагивался до ее талии.
        Они танцевали в полном молчании, и император начал зевать, и зевал все шире и чаще, и в конце концов объявил, что очень утомлен и отправляется отдыхать. Едва только он ушел, как всякие танцы прекратились. Принцесса велела музыкантам уходить, и те исчезли.
        А Кармезина взяла Тиранта за руку и увлекла к окну, подальше от своих дам и проницательного Диафеба. Там она усадила севастократора на красивую каменную скамью и уселась рядом сама. И они долгое время сидели так, словно позируя художнику для портрета, пока наконец Кармезина не заговорила:
        — Вы задумчивы.
        — Простите, если это вас огорчает,  — тотчас ответил он.
        — Да, меня огорчает ваша грусть!  — сказала Кармезина.  — Потому что это весьма недружественно с вашей стороны — не рассказывать мне о том, что у вас на сердце.
        — Разве мы друзья?  — спросил Тирант, замирая.
        — Да!  — объявила Кармезина.  — Мы друзья с вами, и притом очень близкие, как и положено севастократору и принцессе. Все прочее было бы противно законам божеским и природным, и это одна из причин, по которой севастократором не может быть герцог Македонский. Ибо я ненавижу герцога Македонского, а вас люблю. И вы должны любить меня. Скажите, вы любите меня?
        — Разумеется,  — отозвался Тирант.  — Я люблю вас, как ни один севастократор до меня не любил принцессу.
        — В таком случае вы должны открыть мне свое сердце, и если у вас там горе — я возьму себе половину, а если тайная радость — я не дерзну прикоснуться к ней, чтобы вы могли сполна насладиться ею.
        — Горе — ненавистная вещь,  — молвил Тирант,  — и потому позвольте мне оставить его при себе. Я буду проклят, если разрешу вам обременить себя моим горем!
        — Хороший же вы друг,  — прошептала принцесса вне себя от гнева,  — если так себя ведете! Положим, я бы ходила с кислым лицом, и углы рта у меня были бы опущены книзу, а в глазах постоянно прыгали слезы,  — неужели вы не спросили бы, отчего я так грустна?
        — Спросил бы.
        — Ну а я бы вам наговорила чего угодно, но так и не ответила на ваш вопрос — что бы вы тогда подумали обо мне и моей дружбе?
        — Подумал бы, что вы оберегаете меня от худшего.
        — В этом все мужчины!  — воскликнула Кармезина и, надув губы, отвернулась.
        — Ничего не поделаешь, моя госпожа! Мужчины так устроены, что дружат ради побед и успехов, и если делятся друг с другом, то лишь радостями и достижениями. И если какой-либо мужчина удостаивает своей дружбой женщину, то и ведет он себя с нею как с другим мужчиной, и рассказывает лишь о своих победах и успехах. И оттого многие женщины считают, будто мужчины постоянно хвастаются. Женщины же, напротив, если и дружат между собою, то лишь ради того, чтобы сообща преодолевать невзгоды и беды, и если какая-либо женщина удостаивает своей дружбой мужчину, то и ведет себя с ним как с другой женщиной, и рассказывает ему о своих горестях и трудностях, и оттого многие мужчины считают, будто женщины непрерывно жалуются.
        — Как вы мудры, Тирант!  — сказала Кармезина.  — Да только всей своей мудростью вы не задурите мне голову, поэтому отвечайте-ка, не то я выброшу вас вот в это окно: почему вы так грустны?
        — Что ж, вы меня вынудили, моя госпожа, и я отвечу вам правду, которая вам не понравится: я влюблен.
        Он опустил глаза и уставился на юбку принцессы.
        — Что?  — тихо вскрикнула она.
        Он не отвечал.
        Она потрясла его за плечо:
        — Кто она?
        Тирант по-прежнему сидел потупившись и молчал.
        — Да говорите же!  — в отчаянии воскликнула принцесса.  — Кто она такая? Кто та, из-за которой вы бледны и так душераздирающе вздыхаете?
        — Коль скоро мы с вами дружим как женщина с женщиной и делимся друг с другом своими бедами,  — молвил наконец Тирант прерывающимся голосом,  — то я, так и быть, все вам расскажу. Но при условии, что вы попробуете мне помочь.
        — Я желаю знать о ней все,  — сквозь зубы выговорила принцесса и топнула ножкой.  — Назовете вы мне ее имя или нет?
        — Я покажу вам ее портрет.
        И Тирант сунул руку в рукав, где целый день носил то самое изящное зеркальце, которое разыскивал накануне по всем сундукам.
        Принцесса схватила то, что она считала портретом, и быстро поднесла к глазам. Она заранее кусала губы и была очень бледна от волнения, и потому не сразу поняла, что именно она видит. Ибо зеркало отразило лишь часть лица, и несколько мгновений Кармезина думала: «Какой он глупец, этот Тирант, если приказал обложить такой красивой рамкой лишь кусок щеки, уголок рта и краешек глаза с ресницами!» Но в следующее мгновение рука ее дрогнула, зеркальце отодвинулось, и на Кармезину уставилось ее собственное отражение.
        Краска медленно поползла по щекам принцессы. Она всматривалась в себя так, словно видела впервые, и лихорадочно выискивала в знакомых чертах нечто особенное, нечто такое, что позволит ей вскорости обрести счастье.
        — Но ведь это…  — пролепетала Кармезина.
        — Принцесса, меня ждут неотложные дела, прошу меня извинить,  — сказал Тирант.
        Он встал, откланялся и вышел деревянным шагом, как ходят смертельно пьяные люди, когда желают скрыть свое состояние.
        А принцесса долго еще сидела у окна и рассматривала себя в зеркале.

* * *

        Кармезина так замечталась, что не заметила, как в покои вошла ее кормилица и воспитательница, почтенная дама, которую называли Заскучавшая Вдова, а с нею и Эстефания, падчерица герцога Роберта Македонского.
        Эстефания весело улыбалась, потому что Диафеб кое-что рассказывал ей о страсти Тиранта, а принцесса, в свою очередь, тоже нечто приоткрыла ей о своих чувствах. Заскучавшая же Вдова выглядела хмурой и недовольной.
        Застав свою царственную воспитанницу в отличном расположении духа, вертящей в руках зеркальце, Заскучавшая Вдова строго спросила:
        — Откуда у вас такое красивое зеркало, моя госпожа?
        — Это подарок,  — ответила Кармезина.
        Эстефания тотчас порхнула к подруге и уселась рядом с нею, обвив ее рукой за талию.
        — Рассказывайте!  — попросила она.  — У кого нашлась столь очаровательная вещица? Уж наверняка здесь побывал какой-нибудь заморский купец, потому что я никогда не видела, чтобы в Греческой империи делали такие вот завитки с эмалевыми вставками. А такой яркий синий цвет у эмали наверняка чужеземного происхождения.
        — Зеркало подарил мне Тирант Белый,  — призналась принцесса, опуская глаза,  — прибавив, что в этой раме скрыт портрет той, которая стала владычицей его души. И таким образом он объяснился мне в любви, не сказав ни одного слова о самой своей любви.
        — Как изысканно!  — воскликнула Эстефания.  — Да ни в одной книге, сколько их ни прочитай, не сыщешь ничего подобного, а стать изобретателем в такой разработанной области, как возвышенные любовные отношения, может лишь человек поистине благородный.
        — Вы правы, дорогая подруга!  — Кармезина явно обрадовалась поддержке со стороны Эстефании.  — Эти чужеземцы так и блещут умом! А было время, когда я считала, что рассудительность, благородство и доблесть можно отыскать лишь у наших рыцарей, но, познакомившись с Тирантом, я полностью переменила свое мнение.
        — И с Диафебом Мунтальским,  — прибавила Эстефания.
        Они обнялись и со смехом расцеловались.
        И тут Заскучавшая Вдова не выдержала и разразилась гневной тирадой:
        — Смотрю я на вас, дитя мое и госпожа моя, и глазам не верю! Вас ли я вскормила вот этой грудью? Вас ли воспитывала, вам ли говорила об обязанностях девицы из царского дома? Боже! Слишком уж вы заторопились побежать по каменистой дорожке навстречу позору и бесславию! Кому вы простираете руки, готовые обнимать? К кому вы тянетесь губами? К чужестранцу! Что с того, что он подарил вам зеркало? Эка невидаль! Во дворце вашего отца тысячи подобных зеркал, и еще получше! Да кто он такой, этот Тирант Белый? Приплыл сюда с Сицилии в компании всякого сброда, да и парчовые его туалеты явно с чужого плеча.
        — Ничуть не бывало,  — пылко возразила Эстефания, задетая тем, что Заскучавшая Вдова называет друзей и спутников Тиранта «всяким сбродом» (сицилийские наемники, прямо скажем, иного определения и не заслуживали, зато их командиры были рыцарями самого знатного происхождения).  — А коли вы взялись на старости лет рассуждать о моде, так послушайте тех, кто в этом разбирается! Ибо сии жипоны нарочно так устроены, чтобы плечи в них выглядели шире, чем есть на самом деле,  — хотя плечи чужеземных рыцарей и без того широки,  — и оттого непросвещенному взгляду кажется, будто одежда велика и снята с чужого плеча, но на самом деле это не так.
        И выпалив все это единым махом, Эстефания задохнулась и замолчала с крайне оскорбленным видом.
        А принцесса вся погасла, потому что речи Заскучавшей Вдовы очень огорчили ее и спугнули радость. Ведь радость — весьма боязливая птица, и довольно одного резкого или неловкого вскрика, чтобы она вспорхнула с места и исчезла.
        — Сперва ответьте мне,  — продолжала кормилица безжалостно,  — ради кого вы вознамерились перестать быть девицей и дочерью греческого императора? Кто он таков? Сделайте же милость, просветите меня — каков его титул? Вы отказали в браке многим графам и герцогам, а ведь все это были люди достойные, и всех их вы обманывали любезными речами. А когда они уже полагали дело сговоренным, вы вдруг окатывали их ледяным холодом.
        Принцесса молчала.
        Заскучавшая Вдова продолжала:
        — Как хотите, ваше высочество. Охота вам опозорить себя и лечь в постель к чужеземцу — вы в своей судьбе вольны. Но знайте же, что все подданные вашего отца будут вспоминать о вас с печалью и сердечной болью и постараются поскорее забыть о вас.
        Принцесса встала и, прикусив губы, чтобы не разрыдаться, молча отправилась в свою опочивальню. Эстефания побежала за ней следом. А Заскучавшая Вдова устроилась на скамье, где только что сидела принцесса, придвинула к себе вазочку с засахаренными фруктами и принялась кушать.

* * *

        На следующий день Тирант проснулся чуть свет и сразу же принялся размышлять о предстоящих военных действиях. Он воображал в уме неисчислимые орды турок, которые хозяйничали на землях Византии. Мысленно перебирал он луки и стрелы, копья и мечи, кинжалы и арбалеты, проверял бочки с горючими смесями, рассматривал медные шипы, которые разбрасывают по дорогам на горе лошадям. Не последнее место в его думах занимали и коварные генуэзцы, поставлявшие врагу продовольствие, отчасти завонявшее от долгого путешествия и хранения…
        Но как ни старался Тирант, непослушные мысли его не желали сосредотачиваться на всех этих важных предметах и сами собою соскальзывали в прохладу дворцовых залов, туда, где вкрадчиво бормотал фонтанчик и легкие блики перебегали по лицам красивых девушек. А от представления о воде один лишь крошечный шажок до мысли о зеркале, и Тирант сам не заметил, как сделал этот шажок, и вот уже ум его как бы погрузился в подаренное накануне зеркало.
        И потому, едва лишь завидев Диафеба, Тирант прервал того на середине широчайшего зевка горячей мольбой:
        — Если вы когда-либо искренне любили меня, кузен, то спешите не мешкая во дворец и попробуйте разузнать у Кармезины, какова ей показалась вся эта история с зеркалом!
        — Клянусь святыми Протасием и Гервасием, слишком уж вы, дорогой брат, напористы! Заметьте: я говорю «напористы» лишь из любви к вам, ибо надлежало бы сказать «нахраписты».
        — Так не выражаются, когда речь идет о благородных рыцарях.
        — Потому я и сказал — «напористы»,  — указал Диафеб.  — Я тотчас отправлюсь во дворец, чтобы доложить его величеству о том, что галеры уже вышли в море и направляются на Кипр, где великий магистр иоаннитов непременно снабдит нас продовольствием и всем необходимым для армии.
        — Поспешите,  — сказал Тирант. И велел подать ему одеваться.
        У него ушло очень много времени на туалет, ибо он принял твердое решение обрести безупречный облик, и каждый локон его волос был уложен и закреплен особым составом и крошечной зажимочкой. На шапочке, которая выглядела невесомой, крепилась чудесной работы брошь — подарок одной любезной девицы по имени Прекрасная Агнесса.
        Тирант избрал ее своей дамой на турнире, где одолел в смертельном бою нескольких славных рыцарей; однако сама Прекрасная Агнесса была ему безразлична. Она не оставила в его сердце никакого следа, и потому, прекрепляя к шапочке ее подарок, Тирант даже не вздохнул — ни о ней самой, ни о тех рыцарях, которых он убил в ее честь.
        Тем временем Диафеб был уже возле собора, где заканчивалась месса, и там он повстречал выходящих из ворот императора с супругой. Вслед за ними, поотстав, в сопровождении своих дам и кормилицы шла принцесса Кармезина.
        Диафеб приблизился к ней и поклонился самым изящным образом.
        — Рад приветствовать вас, милостивая госпожа!  — воскликнул он.  — Но отчего так красны ваши глаза? Неужто вам нездоровится?
        — Я дурно спала,  — ответила принцесса,  — и от духоты у меня разболелась голова. Это пустое. А где ваш кузен? Севастократору надлежало бы присутствовать на мессе!
        — Он вынужден был отправиться по делам,  — сказал Диафеб.  — У севастократора много неотложных забот.
        — Это правда,  — вздохнула она.  — Оттого он так и бледен, что утомляется. Но знали бы вы, как ловко вчера он разыграл меня!
        — Правда?  — удивился Диафеб, бросая через плечо взгляд на Эстефанию, которая опустила ресницы и очень мило присела.
        — Да, представьте!  — продолжала принцесса.  — С помощью зеркала он посмел признаться мне в любви. Это весьма остроумно, и ни в одной книге ничего подобного не описано, так что Тирант Белый занес свое имя в бессмертные анналы!  — Она рассмеялась, не глядя на Диафеба, после чего добавила: — Если вы в скором времени встретите севастократора, то передайте ему: пусть зайдет ко мне. Я намерена сказать ему нечто весьма неприятное.
        — Не может быть!  — воскликнул Диафеб.  — Вы разбиваете мне сердце. Сдается мне, напрасно приносил Тирант к вашим ногам пылающие угли — дрова в ваших покоях совершенно сырые и заниматься никак не желают.
        — Ничуть не бывало!  — возразила принцесса, задетая за живое этими словами.  — Огонь, о котором вы говорите, горел довольно ярко — как солома. И так же быстро погас, не успев ничего распалить.
        — Возможно, нам стоит соединить солому с крупными и смолистыми дровами?  — предположил Диафеб.  — Ибо растопка для того и служит, чтобы…
        — Довольно!  — оборвала принцесса.  — Вы рассуждаете, как истопник.
        — А вы — как селянка, которая только что вернулась с сенокоса.
        — В таком случае, я попрошу вас передать мой приказ севастократору, а если он не явится, я сочту его трусом.
        Немало уязвленный словами принцессы, Диафеб поклонился ей и ушел как можно скорее.

* * *

        — Что она сказала?
        — Мне — ничего, но вам она намерена сообщить нечто неприятное.
        Осыпанный жемчугами и драгоценными камнями, с туго уложенными локонами, со сверкающей цепью на шее и брошью на шапочке, Тирант выглядел столь безупречно, что любая гримаса на его лице казалась жестоким надругательством над искусством портных и парикмахеров.
        — Боже!  — прошептал он.
        — Ступайте же теперь к ней!  — приказал Диафеб.  — И заклинаю вас всем святым, что есть на этом свете, а может быть, и на том: держитесь с нею храбро. Не забывайте, что вы убили в смертельном бою немало противников, а нынче перед вами будет не закованный в доспехи рыцарь, но слабая и к тому же безоружная девица.
        — Безоружная девица способна проткнуть мое сердце одним мизинчиком,  — сказал Тирант.
        Тем не менее он отправился к Кармезине и с глубоким почтением отвесил ей низкий поклон. Она же только кивнула ему.
        — Садитесь, севастократор, и угощайтесь. Будем разговаривать, подслащивая горькие слова сладкими фруктами.
        Тирант присел на краешек скамьи:
        — Вы недовольны мной, сударыня?
        — Весьма,  — сказала принцесса.
        — По сравнению с вами я удручающе глуп,  — произнес он,  — и потому прошу объяснить мне как можно проще: чем же я прогневал ваше высочество?
        — Чем?  — Она прошлась по комнате и резко остановилась, развернувшись, отчего ее юбки взметнулись, и Тирант успел увидеть крохотные ножки в туфельках с завязками.  — Чем? Да вы Бога не боитесь, если готовы выбросить на свалку драгоценнейший дар, коим одарил вас мой отец император! Кем вы были, Тирант Белый, прежде чем явились в Византию?
        — Смею надеяться, что я не только был, но и останусь собой, а называют меня Тирант Белый,  — начал бретонский рыцарь, весьма гордившийся своим древним и знатным происхождением.  — Отец мой был сеньором Тирантской марки, и если встать на берегу, на краю наших владений, и взглянуть на море в ясный день — а ясных дней немного наберется в тех краях,  — то можно угадать, где находится Англия. Мать же моя — дочь герцога Бретонского, и ее имя Бланка, что означает Белая. Оттого и прозывают меня Тирантом Белым.
        Однако для византийской принцессы все эти имена и титулы были лишь пустым звуком, ибо произносились они не по-гречески, и она запальчиво продолжала, как бы не слыша объяснения:
        — Вот теперь и вы точно признали, что были никем, а мой отец наделил вас и титулом, и своим доверием и поручил вам командовать армией! И как же вы отблагодарили его? Вы подвергли опасности его дочь!
        — Опасности?  — пробормотал Тирант.
        — Да, опасности быть опозоренной!  — отозвалась Кармезина.  — Как вы посмели вчера без всякого смущения признаться мне в любви? Можно подумать, я какая-нибудь простушка!
        И она решительно двинулась к выходу, намереваясь скрыться у себя в спальне и там выплакаться вволю. Но Тирант метнулся к ней, как дикий зверь, и схватил ее за шаль.
        — Выслушайте же меня!  — закричал он.  — Вы не можете бросить мне в лицо обвинение и сбежать!
        — Почему?  — прошипела она, вырываясь.
        — Потому что… именно так и поступают простушки!  — выпалил он первое, что пришло ему на ум.  — И все глупые бабы, у которых нет ума и потому они лишь на одно и горазды — обругать да бежать прочь. Но ведь вы не таковы, ваше высочество,  — продолжал он, успокаиваясь и выпуская шаль принцессы.  — Вы мудры и проницательны и сразу разгадали мою загадку с зеркалом…
        — Не смейте хвалить мою мудрость!  — воскликнула принцесса, усаживаясь на скамью.
        Она подняла голову и уставилась на Тиранта, который громоздился над ней, закованный в драгоценности и вышивки, как в броню.
        — Ну так я слушаю вас,  — холодно проговорила она.  — Что же вы теперь молчите? Так поступают все простаки, которые полагают, будто для объяснений довольно лишь сопеть да переминаться с ноги на ногу!
        — Моя госпожа,  — произнес Тирант,  — теперь я понял, что своим признанием нанес вашей чести большой урон. Ибо вы — дочь византийского императора и принцесса, я же — всего лишь наследник Тирантской марки, потомок славного Роланда, о котором здесь и не слыхивали, да еще севастократор, облеченный доверием вашего отца, и кавалер ордена Подвязки, учрежденного при моем участии,  — о чем я тоже не стану рассказывать, боясь вам наскучить… И дабы не оскорблять более ни вашего слуха, ни зрения, ни обоняния, я ухожу с полным осознанием своего ничтожества.
        — Вот и хорошо,  — бессердечно сказала принцесса, которую рассердило перечисление титулов и заслуг Тиранта.
        — У меня к вам осталась последняя просьба.
        — Если она и впрямь последняя, то я ее выполню,  — обещала Кармезина.
        — Велите каменщикам написать на моей могиле: «Здесь лежит Тирант, убитый любовью».
        И с этими словами он выбежал из покоев Кармезины.
        Она пожала плечами и приказала позвать музыкантов, чтобы те услаждали ее слух веселыми песнями. Музыканты явились и начали исполнять различные мелодии, одну за другой. От всей этой музыки у Кармезины из глаз покатились слезы. И каждая новая песня исторгала из глубин ее естества все новые и новые слезы, и в зависимости от мелодии слезы эти были разными по размеру и на вкус.
        Наконец она не выдержала и подозвала к себе девицу Эстефанию.
        — Я больше не могу этого выносить,  — прошептала ей Кармезина.  — Неужели он действительно решил уйти из жизни?
        — Такое вполне возможно,  — не стала отрицать Эстефания.  — И в книгах нередко описываются похожие случаи.
        — Этого нельзя допустить!  — воскликнула Кармезина.  — Тотчас же идите к нему в покои и посмотрите, что он там делает, а после доложите мне.
        Эстефания поклонилась и удалилась, шагая степенно, чтобы внимательно наблюдавшая за девицами Заскучавшая Вдова ничего не заподозрила.
        Принцесса же продолжала слушать музыку. Очередная мелодия вызвала у нее обильный поток слез. Принцесса облизала губы и поняла, что на сей раз слезы сделались сладкими.

* * *

        Эстефания набросила на плечи просторный черный плащ и побежала через сад. И весьма скоро она очутилась там, куда стремилась.
        Слуги в апартаментах севастократора сразу узнали ее и не стали задавать вопросов. Эстефании это было на руку. Она вовсе не желала, чтобы ее заметили другие бретонские рыцари и сицилийцы, которых император также повелел разместить в этом дворце. Держа в руках туфельки, она бесшумно скользила по комнатам, и, когда останавливалась возле портьер, ее плащ казался еще одной складкой пышной драпировки.
        Тем временем Тирант, совершенно разбитый случившимся, готовился ко сну. Он стоял, растопырив руки, а слуги терпеливо снимали с него расшитый жемчугом костюм — настоящий доспех любви. Затем Тирант разделся до рубахи и, помолившись, умыл лицо. И наконец он остался один.
        Некоторое время он еще стоял, озираясь в своей спальне с растерянным видом, как будто в поисках какой-то важной вещи, о которой он позабыл и которую теперь никак не может припомнить. В рассеянности он взял в руки кинжал и принялся вертеть его, любуясь тем, как изумруд в рукояти отражает свет свечи.
        И в этот миг занавес, отгораживающий спальню от других покоев, чуть раздвинулся, и в щелке появился внимательный глаз Эстефании. Девица эта сразу увидела Тиранта, стоящего в одной рубахе с видом очень печальным и утомленным. Хуже того, в руках он держал кинжал, направив острие себе прямо в живот.
        — О, нет, господин мой!  — закричала вне себя от ужаса Эстефания и бросилась к нему, презрев все приличия.  — Не делайте этого, иначе душа ваша попадет в ад и будет терпеть там непрерывные мучения!
        Она упала к его ногам, обхватила руками его колени и заплакала:
        — Что скажет моя госпожа, если вы лишите себя жизни?
        — Умоляю вас,  — очнувшись от своей задумчивости, Тирант выронил кинжал и наклонился к Эстефании,  — умоляю вас, встаньте! Вы не должны опускаться передо мной на колени!
        — О нет, я ни за что не встану, пока вы не поклянетесь, что у вас нет и в мыслях умереть!
        Тирант, видя, что Эстефания не оставляет своего намерения, сам опустился на колени и обнял ее:
        — Моя дорогая госпожа, уверяю вас…
        — Если вы,  — всхлипывала она,  — надругаетесь над своей плотью из-за пустяков, которые наговорила вам Кармезина, то вас навсегда покроет величайший позор…
        — Однако она сказала это,  — помрачнел Тирант.
        — Это была всего лишь шутка!  — пылко возразила Эстефания.  — Разве вы не видели, что у ее высочества было игривое настроение? После вашего ухода она позвала музыкантов. Разве стала бы она делать это, не будь у нее желания повеселиться?
        Тирант молчал. Тогда Эстефания спросила:
        — Как по-вашему, какие деяния более ценны в глазах людей и Господа Бога: те, что мы совершаем под влиянием гнева, или те, что мы совершаем ради добродетели?
        — Я знаю лишь одно,  — медленно проговорил Тирант,  — любые мучения, которым подвергнут меня в аду, менее страшны, ибо главный адский палач — сущий младенец по сравнению с верховным палачом всех живущих.
        — И кто этот верховный палач?
        — Любовь,  — выдохнул Тирант так пылко, что Эстефания тотчас поцеловала его.
        И в этот миг в комнату вбежала Кармезина. Она не в силах была дольше сидеть у себя в покоях и не знать о том, что происходит у Тиранта, а Эстефания как на грех все не возвращалась.
        Она увидела, что Эстефания держит в объятиях Тиранта и что рядом лежит кинжал. Сам же Тирант, бесчувственный, обмяк на плече придворной дамы.
        — Тирант!  — закричала Кармезина.  — Боже милостивый, Тирант! Неужели вы совершили нечто ужасное?
        Но тут Эстефания подняла к ней лицо и сказала со странным спокойствием:
        — Должна сообщить вам, моя госпожа, что я обещала Тиранту от вашего имени одну вещь.
        Кармезина молча смотрела на свою даму. А она, оставив Тиранта коленопреклоненным, высвободилась из его объятий и встала.
        — Да, я обещала ему кое-что,  — продолжала Эстефания.  — Ведь когда я вошла в эту комнату, он держал кинжал и направлял острие прямо себе в сердце. И смерть казалась ему сладка, так что мне пришлось посулить ему кое-что послаще нее.
        — Что?  — спросила Кармезина.
        — Поцелуй,  — сказала Эстефания.  — Тирант остался в живых только ради того, чтобы получить возможность поцеловать ваши волосы.
        — В таком случае я позволю ему поцеловать не только мои волосы, но еще и глаза и лоб,  — промолвила принцесса надменно.  — И буду весьма рада, если за это он даст мне честное слово ничего над собой не учинять.
        Тирант ощущал себя игрушкой в руках этих двух безжалостных и прекрасных дам и потому ничего не говорил и не делал, но лишь стоял на коленях и ждал.
        Улыбаясь, Кармезина медленно опустилась к нему. Казалось, то богиня нисходит к смертному на облаке из широченного красного платья. А затем она повернула к нему лицо и закрыла глаза.
        Тирант протянул руку и коснулся ее волос. Прядь оказалась совсем невесомой. Он поднес ее к губам и чуть прихватил зубами. И все это время он жадно смотрел на ее гладкий лоб и на опущенные веки, предвкушая тот миг, когда прикоснется и к ним.
        И тут в комнату заглянул Диафеб.
        — Император,  — быстро сказал он.
        Принцесса вскочила так стремительно, что Тирант едва не вырвал из ее головы прикушенную прядь. В комнату действительно вслед за Диафебом вошел император.
        — А, вы здесь,  — сказал он Тиранту.  — Я искал вас, севастократор. Мне сообщили, что вы уже отправились почивать. К несчастью, вынужден потревожить ваше уединение: дело не терпит отлагательств. Прибыл гонец и с ним неутешительные вести, так что наутро следовало бы выступать.
        — Я как раз хотела сообщить севастократору о том, что ему надлежит немедленно одеваться и идти на ваш совет, батюшка,  — сказала Кармезина, приседая.  — Моя верная Эстефания взялась проводить меня в эти покои, дабы никто не мог подумать о нас дурного.
        — Вот как?  — удивился император.  — Но как же вы поняли, что необходимо сейчас же позвать севастократора на совет?
        — Я видела гонца, а у него был весьма встревоженный и печальный вид,  — ответила Кармезина.
        — Вы чрезвычайно мудры, дочь моя, у вас государственный ум,  — улыбнулся император с довольным видом.
        — Ее высочество рассудила, что негоже будет вашему величеству застать севастократора в одной рубахе,  — вставила Эстефания,  — вот почему она и поторопилась предупредить его.
        — Да, это очень разумно, очень,  — повторил император. Он взял под руки свою дочь и Эстефанию и вместе с ними удалился, сказав Тиранту напоследок: — Мы ждем вас в зале советов, севастократор.

        Глава пятая

        В зале советов почти все осталось по-прежнему, если не считать того, что теперь на видном месте там висел щит Тиранта. Тирант вошел и уверенно уселся под этим щитом, а затем оглядел собравшихся и подивился тому, какими они все кажутся ему знакомыми, даже близкими. Но потом он понял: это, должно быть, оттого, что сейчас здесь нет ни герцога Македонского, ни его приспешников.
        Император задерживался и вошел последним. С ним явился какой-то незнакомый человек, очень высокий и худой, с неприятным лицом: у него был хрящеватый нос, а от носа ко рту тянулись тощие складки. И глазки у этого человека постоянно бегали, как будто он совершил какой-то проступок. Тиранту тягостно было смотреть на него, но затем он понял: тот, кто приносит дурные вести, всегда обладает внешностью, подобной этим вестям; и чем хуже весть, тем более отталкивающей будет наружность вестника.
        Императора также сопровождала Кармезина, одетая очень просто, в белое платье из толстой ткани. Принцесса была бледна, однако выглядела спокойной. Она не смотрела на Тиранта и уселась так, чтобы он не мог ее видеть.
        Император заговорил первым:
        — В Византии так повелось, чтобы император, имея дочь-наследницу или же ученую дочь, приглашал ее на важные государственные советы, дабы она имела возможность услышать обо всех событиях из первых уст. И поскольку других детей у меня не осталось, то Кармезина и ее будущий супруг мне наследуют. Поэтому я привел ее на совет и желаю, чтобы дочь моя училась всему, чему только могут научить ее собравшиеся здесь мужи.
        И с этим император уселся, а гонец с неприятной внешностью начал свой рассказ.
        Голос у гонца оказался глухой и ровный, и скоро Тирант уже перестал слышать его, ибо перед затуманенным взором молодого рыцаря непрерывно разворачивались картины, одна печальнее другой, и зрелище это так его захватило, что он даже позабыл о присутствии Кармезины.

* * *

        Четырнадцать тысяч турок незаметно подошли к городу Пелидасу, названному так в честь славного Ахиллеса, сына Пелея и потому именуемого также Пелидом. Нашествие турок происходило ночью, и оттого из города их никто не видел. Они пробрались на большой луг.
        В нынешнем году из-за половодья трава на сенокосных лугах выросла выше человеческого роста, и турки, опытные воины, этим воспользовались. Они залегли посреди травы, так что и после восхода солнца со стен города их никто не видел. Нужно было обладать крыльями птицы, подняться на высоту и начать кружить над лугом, чтобы углядеть в траве четырнадцатитысячное войско.
        Поэтому появление врагов застало жителей Пелидаса врасплох. Внезапно перед городом выросла армия, все в доспехах и верхом на лошадях. Турки во весь опор поскакали к реке, протекающей под стенами города. Они размахивали копьями с длинными бунчуками и вертели над головами сабли; они верещали так, что их слышно было даже в самой глубокой крипте, где покоятся мощи святых угодников, и их тюрбаны покрыли весь луг, точно диковинные тыквы, которые к тому же двигались.
        Тогда герцог Македонский, которому поручено было охранять Пелидас, велел трубить в рога и седлать лошадей. Ему пытались возражать, справедливо указывая на численное превосходство противника, но герцог, будучи человеком несведущим в военных делах и вдобавок спесивцем, не пожелал и слушать. И вместе со всеми своими людьми он выехал из города и помчался навстречу туркам.
        Он приказал перебираться через реку, которая оставалась единственным естественным препятствием между турками и Пелидасом, и все его воины, и пешие, и конные, бросились в воду. Из-за упомянутого половодья река сильно разлилась. И хотя половодье уже пошло на спад, все же вода доходила лошадям до подпруги, а в некоторых местах кони пускались вплавь — такой глубокой стала река.
        Наконец первые византийские конники добрались до противоположного берега. И поскольку берег этот был крутым, то лошади потеряли немало сил, карабкаясь наверх, а враги уже были начеку: стояли в ожидании и били копьями тех, кто пытался взобраться наверх. Многие падали обратно в воду и больше не могли подняться. Раненых уносило течением, и они погибали, захлебываясь в воде.
        А ведь хороший брод имелся в нескольких лигах выше по течению. Что стоило повернуть отряд и добраться, по крайней мере, до этого брода! Но герцог Македонский так спешил схватиться с врагом, что пренебрег этой возможностью.
        И все же греческие рыцари сумели одолеть крутой подъем. Те, кто очутился на суше, тотчас же бросились в битву, отвлекая на себя врага. Благодаря этому оставшиеся воины преодолели обрыв и тоже вступили в сражение.
        Каждый бился отчаянно и отважно, защищая свою землю и свою честь. Это стоило бы увидеть, потому что такое зрелище навсегда запечатлевается в памяти и даже, как говорят, передается потомкам.
        Окруженный двумя-тремя, а то и четырьмя турками в пестрых развевающихся одеяниях, христианский рыцарь в блестящем благородном доспехе наносил удары и отбивал их, и ловко управлял конем, так, чтобы турки не могли заставить всадника покачнуться или потерять равновесие. И головы в тюрбанах катились по ярко-зеленой траве, оставляя широкий кровавый след, ибо сказано в Писании: «И зубы грешников сокрушил».
        Вся трава была в рубиновых каплях, сверкавших, как величайшие драгоценности, ибо это была кровь храбрецов, пролитая на поле сражения.
        Но тут турки увидели, с какой отвагой бьются славные греческие рыцари, и вышли из засады, где их таилось не менее пяти тысяч. Они окружили воинство герцога Македонского, и теперь уже на каждого рыцаря-христианина приходилось по пять, а то и семь турок. Так, один за другим, начали погибать греческие воины, и пало их там великое множество…

        Тут голос рассказчика пресекся, и Тирант, вздрогнув, очнулся от своей задумчивости. Он увидел, что по серому некрасивому лицу гонца, по длинным продольным морщинам медленно сползают слезы. Зрелище это показалось севастократору отвратительным, и он подумал о том, что у молодых и страстных людей слезы округлые и если не льются из глаз обильным потоком, то прыгают, точно живые, и цельными каплями падают на пол. У старых же, слабых и отчаявшихся людей слезы бессильны, и они тянут за собой след, подобно слизняку или улитке, и постепенно расточаются, не добравшись даже до подбородка.
        — Что же герцог Роберт?  — спросил император, озабоченный молчанием гонца.  — Говорите нам все, друг мой, ибо дурная весть рано или поздно найдет для себя крылья и доберется до нашего слуха.
        — Не знаю, каким вы назовете это известие, дурным или хорошим,  — возразил гонец.  — Герцог Македонский спасся. Утомленный тяготами битвы, он тайно бежал с поля боя и вернулся в Пелидас. С ним ушли все, кому удалось уцелеть. Теперь город Пелидас осажден. Хуже того, под стены этого города явились сам Великий Турок и с ним многие его союзники, в том числе некоторые маркизы из Генуи и Ломбардии. И намерения Великого Турка таковы: он хочет взять Пелидас, захватить герцога Македонского и всех оставшихся с ним сеньоров, а затем осадить Константинополь и…  — Гонец осекся, ибо остальные намерения Великого турка представляли собою сплошное кощунство.
        Император понял это и не стал настаивать на продолжении.
        — Сколько припасов осталось в Пелидасе?  — спросил он.
        — Мне было велено сообщить вашему величеству, что герцог Македонский в силах продержаться не более месяца,  — был ответ.
        Тирант понял, что настало для него время также задать кое-какие вопросы и уточнить обстоятельства дела, прежде чем начинать разговор о дальнейших действиях.
        — Скажите, рыцарь,  — обратился севастократор к гонцу, тщательно скрывая свою неприязнь,  — сколько воинов погибло в том сражении?
        Гонец ответил:
        — Согласно подсчетам, мы потеряли убитыми в бою, погибшими при переправе и взятыми в плен одиннадцать тысяч двадцать два человека.
        Стало очень тихо. Тирант смотрел на императора, а тот, совершенно посерев от горя, молча кусал губы. Потом император сказал:
        — Итак, севастократор, прошу вас в самом скором времени выступить с войском на подмогу герцогу Македонскому. Вы должны освободить Пелидас, иначе мы все обречены. Я хочу, чтобы вы собрались в течение пятнадцати дней.
        — Ваше величество!  — горячо возразил Тирант.  — Разве можно ждать целых пятнадцать дней? К этому сроку Пелидас уже падет. Быть может, турки вынудят герцога Македонского дать еще одно безнадежное сражение. Нет, нельзя медлить так долго. Мы выступим тотчас же. Следует оповестить всех наших солдат, ополченцев и наемников, чтобы они явились в казначейство за своей платой и были готовы выйти навстречу врагу уже через шесть дней.
        Император кивнул, а несколько сеньоров, и в том числе сеньор Малвеи, широко улыбались Тиранту. И он понял, что все они весьма довольны его проницательностью, умом и рыцарской отвагой.
        А император сказал:
        — Мы должны возблагодарить Господа за то, что он послал нам такого храброго севастократора, способного спасти Константинополь. Потому что в том случае, если турки возьмут город, их жестокость не будет знать границ, и всех мужчин ожидает мучительная смерть, а всех женщин — позорное рабство. И поэтому я хотел бы во избежание беды отправить мою дочь Кармезину к ее родне в Венгрию, где она находилась бы в безопасности.
        Тирант сперва густо покраснел, когда подумал о том, что император не верит в его победу, а затем страшно побледнел, стоило ему помыслить о том, что Кармезина может очутиться в плену у турок.
        Но тут принцесса вышла перед всем советом и опустилась перед отцом на колени.
        — Дорогой отец!  — воскликнула она, глядя ему прямо в глаза широко раскрытыми, полными влаги глазами.  — Как вы можете говорить такое! Неужели вы намерены подвергать риску самую мою жизнь? Как мне уехать от вас? Разве не родной отец наилучшим образом может позаботиться о дочери? И разве вам — и всем благородным рыцарям, которые здесь собрались,  — неизвестно, что в подобных опасных делах надлежит препоручать себя Господу Богу и больше ни о чем не заботиться, кроме как о достойном исполнении долга? Я вижу свой долг в том, чтобы оставаться рядом с вами, дорогой отец. Нет, лучше мне умереть на родине, подле вас, нежели утопать в роскоши где-нибудь на чужбине, среди чуждых лиц, где я несомненно зачахну в слезах и страданиях.
        Произнося все это, она ни разу даже не посмотрела в сторону Тиранта, и он тоже не смотрел на принцессу, а вместо этого разглядывал карту и пытался представить себе город Пелидас и широкий луг перед ним, где в траве смогло спрятаться четырнадцать тысяч турок вместе с их доспехами и лошадьми.
        — Боже!  — воскликнул император, поднимая с колен свою дочь и целуя ее в щеки и глаза.  — Я самый счастливый отец на свете! Дочь моя предпочитает умереть подле меня, и немила ей мысль о том, чтобы процветать вдали от отчего крова. Нет ничего слаще этих слов, и я рад, что назначил такую великодушную и разумную принцессу моей наследницей.
        Тирант поднялся из-за стола и вежливо поклонился императору, принцессе и всем собравшимся:
        — Я намерен тотчас осмотреть некоторые местности, ибо, будучи севастократором, я обязан знать более достоверно обо всем, что происходит в империи.
        — Ступайте,  — молвил император.  — И станьте моей последней надеждой, Тирант, ибо других у меня не осталось.
        — У НАС не осталось,  — мягко поправила принцесса.
        Тирант поскорее вышел, чтобы сильные чувства его не задушили прежде, чем он покинет зал военных советов.

* * *

        Под покровом темноты Тирант и еще несколько рыцарей выехали из города и отправились осматривать окрестности. Один из спутников Тиранта, паж по прозвищу Сверчок, хорошо знал местность и охотно провожал севастократора по разным рощам и долинам. Он непрерывно что-нибудь рассказывал — например, о споре святого Сильвестра с одним идолом, из которого святой Сильвестр вышел победителем, отчего идол с досады треснул; и о том, как один рыцарь увидел в роднике лицо девы, в которую безумно влюбился, и решил выпить из родника всю воду, вследствие чего переполнился влагой и, захлебнувшись, умер; и еще об ангеле, которого видели в роще плачущим, и когда стали искать на том месте, где его видели, то отыскали заброшенную часовню, посвященную неизвестному святому, и все девы, желающие честного замужества, повадились ходить к этой часовне и там молиться. Еще он показал Тиранту развалины старой мельницы, выстроенной из костей великана, который некогда лютовал в тех краях, пока не убил его герой Ахиллес. И еще он показал колодец, выкопанный одним безумным сеньором, который решил служить дьяволу и, дабы узреть своего
самочинно избранного и страшного господина, попробовал прорыть ход до самого ада, но в конце концов упал в собственный же колодец и сломал себе шею; в колодце же этом никогда не было и никогда не будет воды.
        И много еще других интересных историй рассказывал Тиранту паж Сверчок. На второй день пути они прибыли в плодородную долину, которая называлась Вальбона. Как и было обозначено на карте императора, в этой долине паслось множество лошадей. Она была хорошо защищена от неприятеля, поэтому здесь византийцы и держали большую часть своих коней; турки пока не добрались до Вальбоны, а если доберутся до нее, то, даст Бог, в последнюю очередь.
        Тирант приказал позвать пастухов, и к нему было доставлено пятеро, все дочерна загорелые, так что впору было принять их за мавров, и на редкость угрюмые, что, очевидно, служило у пастухов признаком хорошего воспитания.
        Тирант смотрел на них как будто издали. Однако он понимал, что должен стать для этих людей ближе, и потому заговорил с ними дружески о том, что их беспокоило: о продовольствии, доставляемом из города, о благополучии жеребят, о новой теплой одежде для самих пастухов, а заодно рассказал о собаках, которых видел в Англии.
        — Собаки эти весьма огромны и приучены сгонять в плотную стаю овец,  — говорил Тирант. При выражении «стая овец» двое пастухов быстро блеснули глазами и столь же быстро опустили веки.  — Я сам стал свидетелем презабавного случая, когда молодые рыцари играли в мяч и ради этого рассыпались по всему лугу, а затем решили бежать наперегонки и сильно растянулись по дороге: первыми бежали самые сильные, а последними — самые слабые. И тут поблизости оказались две такие собаки. Они приняли юношей за овец и начали кружить вокруг них, покусывая их за ноги и толкая их боками, пока наконец все молодые люди не сбились в плотную стаю и не остановились. Только тогда собаки успокоились. И, таким образом, по вине собак никто не сумел победить или проиграть в том состязании.
        — Чрезвычайно забавная история!  — воскликнул паж Сверчок, смеясь и хлопая в ладоши.
        Пастухи немного смягчили лица, и Тирант понял, что завоевал их сердца. А он знал, что люди лучше подчиняются такому полководцу, которого они любят, и потому не считал уроном для своей чести установить дружеские отношения с людьми, пусть даже и с простолюдинами.
        Один из пастухов сказал:
        — Ежели ваша милость скажет, так мы все выполним в точности.
        — Мне нужно,  — произнес Тирант,  — чтобы вы отобрали для меня кобыл и, связав их друг с другом, отправили в Константинополь. Ибо эти кобылы примут участие в сражении и, если Бог того захочет, помогут нам его выиграть. И если, перегоняя в Константинополь этих кобыл, вы заметите еще каких-либо кобыл, то и их забирайте и связывайте вместе с остальными.
        Отдав такое распоряжение и увидев все, что ему нужно было увидеть, Тирант развернул коня и направился в сторону столицы. И его спутники поскакали за ними, а паж Сверчок начал умолять Тиранта поведать ему еще что-нибудь о собаках, которых Тирант видел в Англии, и Тирант вспомнил об огромном псе, коим владел принц Уэльский.
        — Этот пес был обучен сражаться, как рыцарь, и вызвал меня на поединок на ристалище при большом скоплении народа. И там была одна девица по имени Прекрасная Агнесса,  — сказал Тирант.  — Она была хороша собой и очень любезна, и это стало причиной, почему я избрал ее на том турнире своей дамой. Говоря по правде, я сделал это ради того, чтобы позлить одного весьма надменного и глупого рыцаря.
        — Но вы были влюблены в эту Агнессу?  — спросил Сверчок.
        — До встречи с одной благородной девицей здесь, в Греции,  — торжественным тоном ответил Тирант,  — я не был влюблен ни в одну женщину, ни в одну девицу, ни в одну вдову и ни в одну монахиню.
        — Но что же пес?  — не отставал Сверчок.
        — Этот пес бросил мне вызов по всем правилам: он укусил меня и стал ждать, что я соглашусь с ним биться. И, видит Бог, я отбросил меч и копье, дабы не иметь перед этим псом никакого преимущества, и сражался с ним лишь тем оружием, которым наделила нас обоих природа, то есть крепостью мышц и зубами.
        — И что же?
        — Я жив,  — коротко ответил Тирант.
        — А пес?
        — Он был побежден.
        — Воистину, я много видел и собак, и людей, и лошадей,  — сказал паж Сверчок,  — но никогда не доводилось мне слышать о таких удивительных собаках, каких вы, ваша милость, повидали в Англии!

* * *

        Огромная армия была готова выступить. Под стенами Константинополя был произведен грандиозный смотр всем войскам. Стены эти высились так внушительно, что казались воистину библейскими, словно были возведены по слову самого Господа. И войска, что шествовали рядом с этими стенами, казались сошедшими со страниц часослова, где тонкие рамки с трудом удерживают внутри миниатюры густую мешанину движущихся воинов. Ныне же как будто гремел с небес глас Божий, и все миниатюры, иллюстрирующие Книги
        Царств, распахнули ворота и выпустили на волю воинов и героев.
        На конях сидели рыцари, полностью вооруженные, в доспехах, готовые отбыть на поле боя в эту самую минуту. Везде колыхались штандарты с вышитыми гербами и девизами, и самым первым везли штандарт самого императора: Вавилонская башня, шитая серебром, на голубом поле, и рука в наручах, держащая меч, воткнутый в эту башню, а девиз, вышитый золотом, гласил: «Удача сопутствует мне».
        И множество владетельных сеньоров выступали под своими знаменами. Тирант был вооружен не полностью; в блестящей кольчуге, похожей на рыбью чешую, в наручах и поножах, в тунике с императорскими знаками, он не участвовал в шествии, шагая в каком-то определенном месте, но разъезжал повсюду и следил за тем, чтобы все развивалось своим чередом, в правильном порядке. И когда шествие уже заканчивалось, севастократор задержался, наблюдая за теми, кто проходил перед императором в последних рядах. Принцесса, стоявшая рядом с отцом, сделала севастократору знак, чтобы он задержался.
        Тирант с охотой остался стоять на месте. Он обтер платком лицо, потому что весь был покрыт потом от множества забот этого великолепного дня, и бросил платок в траву, а затем отъехал чуть в сторону. Ему хотелось предстать перед принцессой безупречным.
        Она вышла к нему одна, без всякого сопровождения. Он смотрел, как она идет. Прежде он никогда не видел ее вот так, издалека; она всегда находилась где-то поблизости, так что в поле его зрения попадали преимущественно ее лицо или руки, а иногда ножки и наполовину открывшаяся грудь.
        Сейчас же он охватывал взором большой кусок пейзажа и заключенную в нем женскую фигурку. Принцесса казалась маленькой и хрупкой. Тирант поднял руку, сгибая ладонь лодочкой, и поднес к глазам, и ему стало казаться, что он держит принцессу на ладони, как куколку.
        И если бы он мог, он усадил бы ее в красивый ларец и повсюду возил с собой. Он дарил бы ей прехорошенькие крошечные платьица и украшения из бисера и жемчужинок, ибо драгоценные камни были бы слишком тяжелыми для нее. И искусные кузнецы ковали бы для нее золотые ниточки.
        «Боже,  — подумал Тирант, чувствуя, что пот снова выступает на его лице,  — теперь я понимаю, отчего иные великаны так стремятся взять себе в жены обычных смертных дев и с такой любовью о них заботятся!»
        И еще несколько минут он ощущал себя великаном, вроде злополучного бедняги по имени Господибожемой, который зачем-то вызвал на поединок непобедимого Тиранта Белого и был им убит. А затем Кармезина подошла к нему вплотную, и Тирант тотчас спешился и склонился перед ней в поклоне.
        — Судя по всему, севастократор, ваш отъезд уже решен,  — сказала принцесса своим мелодичным голосом.
        Тирант поднял голову и встретился с ней глазами:
        — Да.
        — Красивый был смотр.
        — Это был мой первый смотр, ваше высочество, и потому прошу не судить строго.
        — Я же сказала, что это было красивейшее зрелище,  — повторила она с некоторой досадой.
        — Я счастлив, что угодил вам.
        — Вы еще больше угодите мне, когда вернетесь с победой.
        — Вам нужно лишь подождать,  — ответил Тирант.  — Я непременно вернусь с победой.
        Кармезина прикусила губу, а потом сказала:
        — Ведь и Александр Великий был очень молод в пору своей величайшей воинской славы.
        — И Ахиллес тоже,  — добавил Тирант.  — Я вижу доброе предзнаменование в названии города, который нам предстоит освободить.
        — Молодость — это большое достоинство,  — заметила принцесса.
        — Несомненно,  — кивнул Тирант.  — Молодые люди легче умирают.
        Она очень побледнела и пошатнулась, как будто испытала вдруг необоримую боль.
        Тирант испугался:
        — Что с вами?
        — Ничего… Я не хочу говорить о смерти. Поговорим лучше о вас. Есть ли у вас какое-нибудь желание? Сейчас вы можете попросить меня о чем угодно, и вы тотчас все получите, так что ни в чем не будете испытывать недостатка.
        — Есть у меня одно сильное желание,  — медленно произнес Тирант.  — И если бы это желание было исполнено, я не стал бы помышлять больше ни о каких земных благах. Но я не решаюсь высказать его, потому что вы мне откажете. Поэтому прикажите мне говорить, иначе я буду нем, как рыба.
        — Вы бестолковы нынче,  — рассердилась Кармезина.  — Военные приготовления заполнили все ваши мысли, так что вы не в состоянии выражаться ясно! Я ничего не поняла из того, что вы сказали.
        — Я лишь сказал, что не желаю говорить до тех пор, пока вы сами не выскажете пожелание услышать то, что я не хотел бы выражать словами.
        — По-вашему, мы здесь, в Греции, не умеем разобрать, где право, а где лево?  — возмутилась принцесса.  — О, нет, севастократор, вам не сбить меня с толку! Уж я-то понимаю ваш язык не хуже любой француженки, хоть и не была во Франции! Чего вам угодно?
        — Моя богиня — Доблесть, и я молюсь ей об удаче,  — пробормотал Тирант.
        — Что ж, а моя богиня — Любовь, и я молюсь ей о свободе!  — воскликнула принцесса.  — И если бы вы читали Аристотеля, то знали бы, что существуют три вида любви: добродетельная, корыстная и плотская. И те, кто любит добродетельно, довольствуются тем, что обожают предмет своей страсти издалека и ради своей любви стараются стать лучше всех, но никогда своего сердца не открывают. Корыстная любовь начинается с подарков и заканчивается пустым кошельком. А плотская любовь существует ради наслаждения, и для нее ничего лучше нет, чем кровать с надушенными простынями. Лично я нахожу достойными лишь первый и третий вид любви. И потому если вы чего-то от меня хотите, то просите, и я уважу вашу просьбу!
        — Вы совершенны, как феникс, и так же мудры,  — сказал Тирант.
        — Не смейте морочить мне голову!  — закричала принцесса.  — Что вы взяли за моду — нахваливать мою мудрость, тем самым выставляя меня дурочкой? Приказываю вам немедленно открыть ваше желание!
        — В таком случае, моя госпожа,  — объявил Тирант,  — я прошу у вас в подарок рубашку, которая сейчас надета на ваше тело, чтобы я мог взять ее с собой в сражение. И еще я прошу дозволения снять ее с вас собственноручно, дабы не было подмены.
        Кармезина помолчала немного, а потом тихо произнесла:
        — Я с радостью отдам вам не только мою рубашку, но и все мои украшения. Однако будет несправедливым, если вы прикоснетесь к тому, чего никто еще не касался, поэтому во второй вашей просьбе вам отказано.
        С этими словами она повернулась и направилась обратно к городским воротам, а Тирант, выждав время, чтобы унялось сердцебиение, двинулся туда намного позднее.
        Когда он, переодевшись и умывшись, явился в апартаменты принцессы, Эстефания бросилась к нему как к старому другу и принялась болтать. Она хотела развлечь его беседой, но он сторонился этой девицы, поскольку она была дочерью герцога Македонского.
        Наконец Эстефания заметила его холодность по отношению к ней и спросила:
        — Почему вы смотрите на меня как на врага, Тирант Белый? Разве я — враг вам или вашей любви? Кажется, до сих пор я неизменно давала вам понять обратное!
        — После того, что я узнал о вашем отце,  — проговорил Тирант,  — я не могу смотреть вам прямо в глаза.
        — А что такого вы узнали о моем отце?
        — Он стал виной страшного поражения, постигшего нашу армию,  — ответил Тирант,  — и после некоторого раздумья я пришел к выводу, что то была не глупость с его стороны и не излишняя пылкость, но обыкновенное предательство. Он не может забыть о том, что титул севастократора государь отдал не ему, своему ближайшему родственнику, но чужаку, прибывшему из Франции. Вот причина, по которой ваш отец решился на предательство. Он хочет завладеть всей империей, и Великий Турок обещал ему это после смерти императора.
        — Ваши обвинения страшны,  — сказала Эстефания,  — и я не хотела бы, чтобы они оказались справедливыми. Впрочем, в свое оправдание могу привести два обстоятельства. Во-первых, герцог Македонский — не родной мой отец, но отчим, муж моей матери. Так что в моих жилах нет ни капли его дурной крови. Во-вторых, вся моя забота — лишь о любви, моей собственной, когда я влюблена, или же о любви моей госпожи и подруги Кармезины, когда влюблена она, Я ведь девица и прошу вас более не разговаривать со мной так, словно я какой-нибудь воин или, упаси Боже, полководец.
        Тирант устыдился своих слов и, чтобы исправить положение, тотчас поцеловал Эстефанию.
        Кармезина вскоре вышла к нему, держа в руке рубашку, только что снятую с тела и еще теплую. В присутствии Тиранта и придворных дам она несколько раз жарко поцеловала эту рубашку, обтерла ею свою шею и грудь и наконец вручила ее Тиранту.
        Он встал и приложил драгоценный дар к губам, вдыхая слабый запах сладковатого пота и благовоний.
        Он хотел сказать что-то Кармезине, но вместо этого вдруг повернулся и бросился бежать. Кармезина смотрела ему вслед, дыша через рот. Лицо ее пылало.
        — Помогите мне…  — пролепетала она, обращаясь к Эстефании.  — Я…  — Она покачнулась, хватаясь рукой за мраморную колонну, и со слабой улыбкой опустилась на скамью рядом с заботливой подругой.
        Кармезина устроилась так, чтобы голова ее покоилась на коленях Эстефании, и та осторожно пригладила волосы принцессы.
        — Что с вами?  — спросила она, наклоняясь.  — Вам дурно?
        — Эстефания, я счастлива…

* * *

        Отбытие в поход было назначено на раннее утро, сразу после восхода солнца. Штандарты, которые еще вчера выглядели празднично, нынче казались хмурыми и как будто менее яркими, и все оттого, что время для красоты и радости осталось позади и наступало время для ратных трудов и боли. Но, может быть, виной всему было неяркое солнце, не успевшее набраться сил.
        Тирант ехал одним из первых. Многие дивились гербовой котте, которую он надел поверх доспеха. Ибо то была, по правде сказать, отнюдь не гербовая котта, но женская рубаха, очень длинная и из тончайшего полотна.
        Даже император был этим удивлен. Он подозвал к себе Тиранта и спросил его при всех:
        — Помилуйте, севастократор, что за странную кольчугу вы на себя натянули?
        — О, ваше величество,  — широко улыбаясь, отозвался Тирант,  — если бы вы знали о замечательных качествах этой кольчуги, то не задавали бы мне подобного вопроса!
        — В таком случае я очень желал бы знать об этом,  — молвил император.
        — Свойство ее таково, что она приносит удачу,  — кратко сказал Тирант. Ему стоило очень больших усилий не смотреть в сторону Кармезины, которая стояла поблизости от своего отца.
        — Как это интересно!  — воскликнул император.  — Должно быть, это саван какого-нибудь святого мученика. Я слыхал о подобных реликвиях. Так, мы в Греции весьма почитаем преподобного мученика Харитона, который, уже в преклонных летах, был замучен язычниками. И когда он взошел на небо, то навстречу ему вышел сам Иисус Христос. И Господь наш сказал ему так: «Ты, Харитон, отважен и верен, и я намерен наградить тебя. Проси чего хочешь, и я все исполню». И Харитон ответил Господу: «У меня есть горячее желание помогать людям. Сделай так, чтобы там, где хранятся мои реликвии, никогда не было ни в чем недостатка, ни в продовольствии, ни в лекарствах, ни в чем-либо ином». Поэтому каждый город и каждое село так жаждет заполучить какую-либо реликвию святого Харитона, и одна нитка из его одежд ценится на вес золота.
        — Нет, это не саван святого Харитона,  — сказал Тирант.  — Впрочем, теперь, узнав о нем, я желал бы иметь хотя бы часть нитки из его одежд. Я охотно носил бы ее в перекрестии моего меча. Но то, что на мне,  — это рубашка одной девицы, подаренная по моей горячей просьбе. Она — самая достойная и прекрасная девица во всем мире. Такими словами я ни за что не хотел бы обидеть какую-либо из других девиц. Ведь подобно тому, как Солнце и прочие планеты обращаются вокруг Земли, так и для каждого человека весь мир обращается вокруг предмета его любви. Поэтому любая девица является центром вселенной для какого-либо рыцаря; что касается меня, то…
        — Самые достойные подвиги совершаются во имя любви,  — прервал император, избавив Тиранта от необходимости завершать эту речь.
        Тирант поклонился, сказав напоследок:
        — Клянусь, скоро эта кольчуга будет вся запятнана кровью наших врагов!
        Он дал шпоры коню и помчался догонять войска.

        Глава шестая

        В первый день они проделали путь длиной приблизительно в пять лье и расположились на привал в прекрасном месте, которое Тирант присмотрел еще во время первой своей разведывательной поездки с пажом Сверчком. Просторный луг с густой травой, где имелось также много источников воды, подходил для этой цели как нельзя лучше. Здесь были разбиты шатры для герцогов и графов.
        Тирант не спешивался до тех пор, пока на отдых не устроился последний из его солдат. Севастократор без устали объезжал лагерь и, если видел, что где-нибудь вспыхивала ссора из-за того, кому ставить в удобном месте шатер или палатку, севастократор тотчас приближался и улаживал дело.
        Меньше всего Тиранту хотелось, чтобы его люди перессорились между собой в самом начале похода. Поэтому он держался настороже и готов был найти способ уничтожить повод для любого недовольства.
        В конце концов все шатры стояли, как того хотелось их владельцам, и солдаты уже разложили походные костры. Тогда Тирант выставил стражу и отправил сотню человек в караул, дабы те объезжали лагерь на конях. Кроме того, он разослал людей по дорогам: им предстояло разведать, не появился ли вблизи неприятель.
        — Для чего вы делаете это?  — спросил Тиранта один из сеньоров, граф де Сен-Жорди.  — Неприятеля здесь нет еще и в помине; мы не слишком далеко отошли от столицы. Стоит ли утомлять людей свыше меры ради пустой предосторожности?
        Тирант вспыхнул до корней волос и резко ответил:
        — Не беритесь судить о том, чего не понимаете, сеньор! Потому что я видел, что происходит в землях империи, когда производил здесь разведку, а вы не видели. Турки могут оказаться где угодно, такой уж это проклятый народ — не сидится им на месте. И я не хочу, чтобы нас захватили врасплох.
        Граф де Сен-Жорди молча поклонился и отошел.
        А Тирант самолично обошел всех знатных рыцарей и пригласил их к себе на ужин. И, поскольку заботами императора с Тирантом путешествовали трое лучших поваров, то и ужин удался на славу. И даже можно было подумать, что трапезничали они не в походе, а в императорском дворце, такими изысканными оказались яства.
        Роскошный ужин отчасти примирил рыцарей с тем обстоятельством, что Тирант запретил им брать с собой в этот поход пажей и снимать с их помощью доспехи. Севастократору хотелось, чтобы все были готовы к бою в любой момент. Сам Тирант вообще не расставался ни с кольчугой, ни с оружием, разве что на самое короткое время — чтобы переменить рубашку.
        За два часа до восхода солнца Тирант повелел трубить подъем.
        Бессонная ночь почти не сказалась на севастократоре: он был немного бледен, но и только. Глаза его сияли от возбуждения.
        Диафеб выбрался из шатра, широко зевая.
        — Вы с ума сошли, кузен!  — воскликнул он.  — Здесь никто, кажется, не смеет возражать вам, так вы всех устрашили своей энергичной деятельностью, но я-то ваш ближайший родственник и совершенно вас не боюсь. Что это вы делаете, а? Позвольте же нам хорошенько выспаться!
        — Полагаю, во время войны четырех часов для сна вполне довольно,  — холодно возразил Тирант. Ему совсем не понравилось то, что сказал Диафеб.
        — Ну, это как посмотреть,  — не уступал Диафеб.  — Виданое ли дело: мучить солдат непрестанными дозорами, запрещать сеньорам снимать доспехи, а наутро безжалостно поднимать их на ноги ни свет ни заря, точно каких-то колодников? Видит Бог, у вас просто нет сердца!
        — Если вы напряжетесь, брат, то, возможно, припомните, что великий Гай Марий не только выставлял дозоры — он еще и окапывал лагерь рвами и возводил из выброшенной земли ограждение, а сверху утыкивал его кольями,  — произнес Тирант.  — И знайте: я никогда не согласился бы принять титул севастократора и взять на себя все тяготы, связанные с командованием армией, если бы не читал сочинения древних историков, и в первую очередь Тита Ливия.
        — О!  — вымолвил Диафеб, корча физиономию, которая своим безобразием намного превосходила трагическую маску.  — Копать?
        — Всего лишь дозоры,  — напомнил Тирант.
        — Но что вы скажете по поводу вашего же приказа не снимать доспехов?  — продолжал Диафеб.  — Если так будет продолжаться и дальше, то скоро в вашей армии поднимется мятеж!
        — Мы должны быть готовы встретить врага в любое мгновение,  — парировал Тирант.
        — Положим, я не стану бунтовать против вас, кузен, хоть вы и явили себя сущим монстром,  — не унимался Диафеб,  — но многие сеньоры недовольны. Даже ваш превосходный ужин не сумел полностью примирить их с действительностью!
        — К счастью, уже сегодня к вечеру мы увидим противника, так что они убедятся в моей правоте и перестанут роптать,  — сказал Тирант.  — Собирайтесь, кузен, мы выступаем через час.
        В сверкающих доспехах Тирант двинулся по лагерю. Он то гнал коня галопом, спеша поспеть сразу повсюду, то останавливался и подгонял нерадивых громкими приказами. Время от времени он подносил рожок к губам и громко трубил.
        Наконец все поднялись и оседлали коней, и войско выступило в поход.
        Тирант то ехал впереди, то придерживал коня и пропускал мимо себя длинную колонну, чтобы очутиться в арьергарде. И все это время он напряженно осматривался по сторонам. Ему не хотелось упустить ни одной подробности, ни одной детали: все увиденное могло оказаться чрезвычайно важным.
        Они передвигались по старой дороге, отлично вымощенной, хотя и занесенной пылью. Мимо тянулись хорошо возделанные сады. Тиранту грустно было смотреть на них, ибо он догадывался о том, какая судьба может ожидать все эти прекрасные деревья с созревающими плодами, если война докатится до этих краев. А такое было весьма возможно. И ему чудилось, что и деревья опечалены и встревожены.
        Сады закончились. Теперь справа и слева до самого горизонта простирались зеленые полосы лугов и полей. То и дело Тирант видел среди пышной зелени черные пятна — пепелища, следы набегов. У него сжималось сердце при мысли о том, как близко к Константинополю подходили турки и как велика их наглость.
        Раз десять, если не больше, вдали и вблизи виднелись маленькие городки и селения, которые выглядели совершенно беззащитными. И люди в этих городках махали руками и платками проезжающей мимо армии, но в самой армии, как казалось, этого даже не замечали.
        Солнце поднималось все выше, дышать становилось все труднее, но, по счастью, у каждого во фляге имелось довольно воды, так что никто не испытывал страданий от жажды.
        И вдруг Тирант понял, что уже несколько часов кряду не вспоминал Кармезину. Мысль эта была настолько ошеломляющей, что он покачнулся в седле и закрыл глаза, как от сильной боли.
        И он поклялся, что не позволит себе взглянуть на Кармезину до тех пор, пока опасность для нее, столицы и всей империи не минует.
        Охваченный пылким желанием приблизить этот миг, Тирант снова погнал коня вперед и скоро оказался в голове колонны.
        Герцог де Пера приблизился к севастократору. Издалека герцога де Пера можно было бы принять за молодого человека, так ловко сидел он в седле и так хороша была на нем кольчуга; тяжелый доспех он, вопреки приказанию севастократора, вез в сетках, притороченных к седлам других своих лошадей.
        — Весьма неосмотрительно с вашей стороны так разоружиться,  — сказал ему Тирант.
        Герцог де Пера возразил:
        — До Пелидаса еще полдня пути, и готов поклясться, что мы не встретим здесь турок. Я знаю этот коварный народ: они всей силой наваливаются на какой-либо городок и сидят под его стенами, пока ворота не откроются и отчаявшиеся жители не сдадутся на их милость.
        — Да только никакой милости от турок ждать не приходится!  — сквозь зубы проговорил Тирант.
        Герцог де Пера кивнул:
        — Совершенно с вами согласен, да только я хотел сказать нечто иное: пока Пелидас держится, турки все будут там. А вот когда город падет — тогда они и рассыплются по стране, точно стая ос, и начнут жалить все, что попадется им на пути.
        Тирант ощущал в словах герцога де Пера правоту. Было очевидно, что немолодой рыцарь говорит о вещах, ему хорошо известных.
        — Если честно, герцог, я попросту боюсь,  — признался севастократор.
        — Что вы такое говорите?  — Герцог вскинул голову, готовый рассмеяться.
        — Да, боюсь,  — отважно повторил Тирант.  — Если бы я дал обет проделать весь этот путь в одиночестве и нагим, в одной рубашке,  — из любви к даме или ради того, чтобы подтвердить мою смелость,  — в таком случае я бы, конечно, не испугался. Пусть хоть полчища турок стояли бы на моем пути, я бы не колебался ни мгновения! Но сейчас от моих решений зависит участь целой армии, не говоря уж о…
        — О ее высочестве?  — перебил герцог де Пера и улыбнулся весьма неприятно.
        Тирант густо покраснел, но глаз не опустил. Герцог де Пера смотрел на молодого человека с сожалением. В самой глубине души герцога шевелилась зависть, ибо Тирант был очень хорош собой, и даже темные круги под нижними веками не портили его. «Проклятье,  — подумал герцог де Пера, рассматривая Тиранта так, словно созерцал картину или статую,  — это все молодость. Густые ресницы — свидетельство невинности; потом они станут куда реже. Нос длинноват — хоть это хорошо. Молодость, проклятая скоротечная молодость! То, что в старости обернется впалостью щек, сейчас две прехорошенькие ямочки, одна поменьше, другая поглубже. От одних только ямочек растает сердце любой девицы… И как он, с такой-то наружностью, решился командовать армией?»
        Герцог приблизился к севастократору вплотную и коснулся его плеча:
        — Берегитесь, севастократор, ибо вы не знаете всех интриг и тайн нашего двора!
        — Меня уже не раз предупреждали о герцоге Македонском,  — сказал Тирант.  — И все, что я узнал о нем впоследствии, лишь подтвердило изначальные слухи. В деле под Пелидасом он повел себя как человек крайне неосмотрительный, если не сказать хуже.
        — Я тоже не люблю герцога Македонского,  — медленно проговорил герцог де Пера,  — однако совсем не по той причине, которую вы могли бы предположить.
        Тирант насторожился:
        — Разве не довольно того, что он ведет себя как предатель?
        Герцог де Пера покачал головой:
        — Когда герцог Македонский овдовел, он задумал жениться на принцессе, чтобы унаследовать трон империи.  — Герцог де Пера усмехнулся, увидев, какое лицо сделалось у Тиранта.  — Вы не знали?
        Тирант стиснул зубы и промолчал. Это стоило ему немалых усилий.
        — Что ж, я тоже имею виды на принцессу,  — продолжал герцог де Пера спокойным тоном.  — Я никогда не был женат и, смею надеяться, еще могу иметь детей. Кармезина добра и красива, но главное — чрезвычайно разумна. Я всерьез надеялся на супружество с нею. Для меня это было бы наилучшим исходом, да и для нее, полагаю, не слишком дурным. Поэтому-то мы с герцогом Македонским и ненавидим друг друга.
        — Пустое!  — вырвалось у Тиранта.
        — Простите, я вас не понял,  — вежливо произнес герцог де Пера.
        — Она никогда не согласится на брак без любви,  — сказал Тирант.  — Я это точно знаю. Она так благородна, что не захочет предать свое сердце.  — Он стиснул кулаки и замолчал, боясь проговориться окончательно.
        — Я ваш друг,  — заверил его герцог де Пера.  — С моей стороны можете не опасаться удара в спину.
        — Благодарю вас,  — прошептал Тирант.
        Герцог де Пера улыбнулся одними уголками губ:
        — Так мне будет дозволено и впредь не надевать кольчугу, севастократор? Или вы распорядитесь, чтобы я немедленно вам подчинился?
        — Видит Бог, я не хочу, чтобы подчинялись лично мне!  — с горечью произнес Тирант.  — Я думаю лишь об армии его величества и о врагах его величества. Если вы считаете, герцог, что вам не обязательно надевать доспех, как я могу принудить вас? Но допустив послабление для вас, я вынужден буду объявить о моей слабости, и солдаты перестанут меня слушаться. Поэтому прошу вас, подчинитесь — не мне, но необходимости.
        Герцог де Пера внимательно посмотрел на Тиранта и, не сказав больше ни слова, отъехал прочь. Вскоре Тирант уже видел, как тот облачается в доспехи.
        До Пелидаса оставалось не более полутора лье. Солнце садилось, и прохлада вдруг хлынула из-за горизонта, остужая разгоряченные за день лица.
        Тирант вспоминал все, о чем говорилось на совете у императора, и все, что он увидел нарисованным на карте, и думал о своих дальнейших действиях под Пелидасом. Меньше всего на свете ему хотелось бы сейчас повторить ошибки герцога Македонского. Не хватало еще, чтобы Тиранта Белого сочли глупцом или трусом!
        «Следует,  — размышлял Тирант,  — подойти к городу, но не приближаться слишком, чтобы турки не заметили нас раньше времени. В полулье мы остановимся и дождемся темноты. Я прикажу не разбивать лагеря и не спешиваться, но быть готовыми выступить в любой момент. Ведь никогда не следует забывать и о том, что близость неприятеля делает неожиданную стычку весьма возможной. Поэтому на сей раз никто не станет роптать на жестокость командующего. Напротив, все будут превозносить севастократора за предусмотрительность!
        А под покровом ночи мы тайно проберемся мимо турецкого лагеря и проникнем за стены. Таким образом мы доставим осажденным продовольствие, и все они воспрянут духом. А наутро мы откроем ворота, выйдем из Пелидаса и нападем на турок. Мы отбросим их к реке и дадим им последний бой. Те, кто не будет убит, утонут…»
        План этот показался ему наиболее разумным и достойным. Тирант придержал коня, чтобы переговорить с графом де Сен-Жорди и герцогом де Пера — этим двум сеньорам он доверял больше, чем остальным. Диафеб сопровождал кузена повсюду, но держался так молчаливо, что Тирант даже не оборачивался к нему, как будто совершенно о нем позабыл.
        Герцог де Пера и граф де Сен-Жорди приблизились к севастократору и поинтересовались, для чего он их вызвал.
        — Ибо, насколько нам показалось, севастократор и сам в состоянии принимать решения, ни с кем не советуясь,  — добавил герцог де Пера немного язвительно.
        Тирант был так утомлен заботами и трудностями минувшего дня, что даже не обратил внимания на колкость этих слов. Он заговорил сразу о том, что его беспокоило:
        — Я предполагаю войти в город, чтобы помочь осажденным. Но сперва следует разведать обстановку.
        — Разведка никогда не бывала лишней,  — согласился герцог де Пера,  — однако для чего входить в город?
        — Разве мы прибыли сюда не для того, чтобы помочь осажденным?  — удивился Тирант.  — Полагаю, неожиданное прибытие подкрепления может решить дело.
        — Пелидас окружен,  — сказал герцог де Пера.  — Есть только один способ проникнуть за его стены — прорваться с боем. Но это было бы сущим безумием.
        — К тому же в Пелидасе заканчиваются припасы,  — добавил граф де Сен-Жорди.  — Жители не обрадуются лишним ртам!
        Тирант повернулся в его сторону:
        — Да, припасы заканчиваются — поэтому мы и везем с собой эти груженые телеги!
        — Вы намерены незаметно пройти сквозь расположение турок да еще протащить с собой обоз?  — изумился граф де Сен-Жорди.
        — Да,  — сказал Тирант.  — А что вас в этом так смущает?
        — Только то, что это невозможно,  — ответил граф де Сен-Жорди.
        — В таком случае знайте, что я намерен совершить то, чего не совершал прежде ни один полководец и ни один севастократор.
        Граф де Сен-Жорди пожал плечами. Тирант, сильно задетый его неверием, продолжал с жаром:
        — Я все обдумал в ту бессонную ночь, когда, не снимая доспеха, изучал карты, которые дал мне его величество император. Мы дождемся темноты и тогда двинемся к городу как можно тише. Во мраке нам хорошо будет видно, где наибольшее скопление врага, ибо там будет гореть больше всего костров. Но мы подберемся к тем городским воротам, где не будет турок.
        — Да с чего вы взяли, сеньор, будто в Пелидасе найдутся такие ворота?  — осведомился граф де Сен-Жорди.
        — С того, что ни один здравомыслящий неприятель не захочет стоять под воротами, откуда на них валится горящая пакля и льется раскаленное масло. Кроме того, они наверняка избегают разбивать шатры в пределах досягаемости бомбард, установленных на стенах.
        — Я предлагаю,  — раздался спокойный голос герцога де Пера,  — последовать совету севастократора и для начала отправить разведчика. Сообразно тому, какие сведения он нам принесет, и будем действовать.
        Диафеб восхитился трезвомыслием герцога де Пера и сразу же выступил вперед.
        — Отлично!  — воскликнул он.  — Дозвольте мне, кузен, выезжать немедленно!
        — Нет,  — сказал Тирант.  — Такое важное дело я не могу доверить никому, кроме себя самого. К тому же оно сопряжено с большим риском. Я сочту для себя позором, если отправлю на верную смерть кого-либо другого, властительного сеньора, простого рыцаря или же простолюдина. А наемникам я не доверяю. И если мне суждено погибнуть, я умру с честью.
        — Много ли пользы нам будет от мертвого севастократора?  — с жаром возразил Диафеб.
        С легкой усмешкой герцог де Пера качнул головой, давая Диафебу понять, что спорить здесь бесполезно и лучше уступить. И Диафеб, потупившись, замолчал.
        А Тирант преспокойно добавил:
        — К тому же мне известно — и из книг, и по опыту,  — как опасны бывают неправильно понятые сведения. Поэтому будет лучше, если я погляжу на мир собственными глазами.
        Когда Тирант отъехал от расположения своих войск, он увидел, что один рыцарь следует за ним. Тирант придержал коня, чтобы дать тому возможность догнать его. Едва рыцарь поравнялся с Тирантом, севастократор спросил его:
        — Скажите мне, сеньор, кто вы и почему решились поехать со мной? Я, кажется, ясно дал понять, что отправляюсь один.
        — Ах, ваша милость!  — воскликнул тот, снимая шлем.  — Я ведь и прежде служил вам в качестве проводника, так не прогоняйте меня от себя. Я покажу вам самые удобные подходы к городу, так что ни одна турецкая каналья, даже с кошачьими глазами, способными видеть в темноте, вас не углядит.
        — Паж Сверчок!  — удивился Тирант.  — Как ты здесь оказался? Я ведь приказывал всем пажам оставаться в Константинополе.
        — Ах, браните меня, ваша милость, и даже побейте, если вам охота, только не отсылайте прочь! Я взял чужой доспех и незамеченным ехал все это время, держась поблизости от вас, думая быть вам полезным,  — признался Сверчок и скромно опустил глаза.  — Я хочу поскорее стать рыцарем.
        — У тебя есть еще какая-то тайна, которую я не должен знать?  — спросил Тирант нарочито строгим тоном.
        — Никакой…
        — Что ж, я не прогоню тебя,  — сказал Тирант.  — Показывай мне незаметную дорогу.
        Вдвоем они пробрались к городу и увидели неисчислимое множество врагов, клубившихся возле стен. И сколько видел глаз, по полям и лугам горели костры. Однако кольцо осады не было сплошным и плотным, как стена, и Тирант немало подивился этому.
        Он сказал простодушно:
        — Я прежде думал, что если кто осаждает город, то окружает его так, чтобы и мышь не проскочила наружу.
        Паж Сверчок не был ни графом, ни герцогом и потому даже втайне не стал смеяться над неосведомленностью Тиранта, а вместо этого объяснил:
        — Это только кажется, что сквозь расположение турок можно пройти, подобно тому, как мелкий песок проходит сквозь редкое сито. Нет, на самом деле турки повсюду и сторожат каждую дорогу, каждые ворота, каждый проход и лазейку. И если кто-нибудь каким-то чудом и выберется из города, он все равно угодит к ним в руки, ибо враги здесь повсюду, и это настоящее чудо Божьей Матери, мой господин, что нас с вами еще не схватили.
        — Полагаю, этому чуду немало помогло твое умение прятаться,  — возразил Тирант,  — и твое знание местности.
        Паж Сверчок ничего не ответил, и в полумраке даже не было заметно, покраснел ли он от похвалы.
        А Тирант развернул коня и вернулся к своей армии. Он не стал ничего рассказывать ни герцогу де Пера, ни графу де Сен-Жорди, ни другим сеньорам, а просто приказал останавливаться для ночлега и отдыхать — но так, чтобы в любое мгновение быть готовыми к жаркой схватке.
        Люди настолько утомились, что попросту улеглись на землю, не в силах больше пошевелиться, и многие в ту ночь даже не стали разводить костров. Но Тирант не спал и обходил свой лагерь, предлагая угощение всем, кто не спал и мучился от голода.
        На краткий страшный миг севастократора охватило сомнение, и он как будто начал падать в пропасть: не вышло бы так, что он привел всех этих доблестных воинов в ловушку, где они и погибнут. Но затем он отринул все лишние мысли и продолжил объезжать и обходить лагерь, подбадривая и угощая своих людей.
        В конце концов усталость взяла верх. Диафеб сумел уговорить Тиранта поспать хотя бы несколько часов. Он торжественно поклялся, что сам даже век не сомкнет и будет следить за порядком в лагере, пока севастократор отдыхает.
        После этого Тирант предоставил Диафебу и Богу все заботы о наступающей ночи, а сам заснул прямо там, где сморил его сон.

* * *

        Он пробудился вскоре после рассвета и в первые несколько минут не мог понять, где находится и что с ним происходит. Слабый утренний свет сочился сквозь шелк шатра, на боку медного кувшина горел маленький блик.
        «Пелидас,  — вспомнил Тирант.  — Вчера мы подошли к Пелидасу. Турки уже наверняка заметили нас…»
        Он вскочил с постели, сна как не бывало.
        — Диафеб!  — позвал Тирант.  — Сверчок!
        Но ни один из тех, кого он окликал, почему-то не появлялся. Тирант в одной рубахе выбрался из постели.
        В шатре все было навалено в полном беспорядке — оружие, доспехи, сундучок с картами, сложенный походный стол, одеяла и плащи. Возле порога Тирант споткнулся о какой-то сверток. Груда тряпья пошевелилась, села и оказалась Сверчком.
        — А, вот ты где!  — сказал ему Тирант.  — Подай мне умыться и одеться да помоги с доспехом. Не знаю, кто снял с меня доспех и кольчугу, да и допытываться не стану, ибо если мне станет известна истина, я тотчас прикажу повесить виновного! Я уверен, что турки уже выслали своих лазутчиков, чтобы выяснить подробности насчет нашего войска: много ли нас и готовы ли мы к битве.
        Сверчок охотно исполнил все, что ему было приказано, и оделся сам, готовый сопровождать Тиранта куда угодно, хоть в самое адское пекло.
        Для начала Тирант вместе со Сверчком верхом поехал глухими тропами в расположение турецких войск. Севастократор хотел еще раз хорошенько все высмотреть и понять, что и где происходит.
        Сверчок действительно знал эту местность. Но когда Тирант спросил его, кем были его родители и как получилось, что он, Сверчок, прошел всеми здешними тропами и не по одному разу (это было очевидно), Сверчок сильно смутился и отказался отвечать.
        Впрочем, этот юноша оказывал Тиранту такую большую услугу, что севастократор не стал настаивать на ответе, что не преминул бы сделать в любом другом случае.
        Сверчок вывел Тиранта незаметно почти к самому лагерю Великого Турка. Они могли обонять запах мяса, которое варилось в этом лагере, и Сверчок даже чихнул несколько раз, когда дым горящих костров попадал ему в ноздри и «щекотал мозг», по его собственному выражению.
        И когда Тирант из своего укрытия увидел, какое великое множество врагов собралось в лагере, ему сделалось не по себе. Но он не показал виду и предложил Сверчку обойти весь лагерь кругом.
        Они двинулись с того места, где прятались, и, скрываясь в густой роще, подобрались к одному селению. Там вовсю шло сражение. В этом сражении принимала участие лишь малая часть турок, но и столь небольшого числа неприятелей было довольно, чтобы внести смятение в ряды защитников селения и заставить их напрягать все силы для обороны.
        Жители городка в большой спешке возвели земляные насыпи, укрепив таким образом башни и стены своей крепости. Турки же подкатили под стены несколько бомбард и неустанно обстреливали городок. По счастью, ядра застревали в земле и не причиняли крепостным сооружениям большого вреда. Но Тирант видел, что турки лишь забавляются этой осадой, а когда они решат пойти на штурм, то городок не устоит и участь его жителей будет ужасной.
        — Нам нужно торопиться,  — сказал севастократор своему спутнику.  — Я не желаю больше потерять ни одного человека из числа христиан, если с Божьей помощью это будет возможно.
        Он еще раз осмотрел лагерь турок с их шатрами и разгуливающими повсюду всадниками. Они казались праздными, но на самом деле в любое мгновение готовы были схватиться за копье и броситься в бой. Именно такой готовности хотел севастократор добиться от своего войска, но преуспевал в этом пока что гораздо хуже, нежели Великий Турок.
        Обратно к лагерю христиан Сверчок вел Тиранта другой дорогой, за что севастократор был ему благодарен, поскольку по пути они могли осмотреться еще лучше.
        У Тиранта поднялось настроение. Одно дело — слышать о несметных полчищах врага, и совсем другое дело — их увидеть. Трус пугается, когда его взору предстает то, что звучало страшно в рассказах; храбрец же, напротив, чувствует успокоение. И Тирант понял, что действительно является храбрецом. «Это кстати,  — подумал он,  — потому что, будь я трусом, мне пришлось бы потратить немало сил на преодоление собственной трусости, а так я сберегу эти силы и употреблю их в бою с большей пользой».
        Сверчок, глядя на то, как развеселился его господин, и сам воспрял духом. Тирант даже засмеялся.
        — Красивые у Великого Турка шатры,  — сказал Сверчок.  — Внутри цветного шатра свет как на празднике. Пусть снаружи хоть дождь, хоть буря — а в таком шатре как будто светит солнышко и стоит радуга.
        — Должно быть, тебе нечасто приходится бывать внутри подобных шатров, если ты до сих пор дивишься этому!  — заметил Тирант.
        — Иной человек не устает дивиться и тому, что вошло у него в привычку,  — возразил Сверчок.  — К примеру, влюбленный никогда не устает созерцать лицо возлюбленной, хотя и видится с нею ежедневно…
        Тирант нахмурился, потому что боялся сейчас погружаться в мечты о Кармезине.
        — Ты еще молод и весьма глуп, если смеешь рассуждать со мной о таких вещах,  — сказал севастократор.
        Сверчок вдруг схватил его за руку.
        — Да как ты смеешь!..  — вскрикнул Тирант.
        — Ваша милость, тише!  — прошептал Сверчок и указал рукой вперед.
        Тирант поглядел в том направлении и замер. На дороге, внимательно осматриваясь по сторонам, стояли турки — человек пять.
        — Дозор,  — одними губами выговорил Сверчок.
        — Ты знаешь другой путь?  — спросил Тирант еле слышно.
        Сверчок кивнул и свернул в густую чащу. Некоторое время они ехали молча. Ветки рвали на Тиранте одежду и несколько раз цепляли рубашку Кармезины, которую он носил поверх доспеха. И Тиранту казалось, что даже ветки в этом лесу сговорились против него и норовят отобрать у него самое дорогое из имущества.
        Сверчок, склоняясь в седле так низко, что щека его прикасалась к лошадиной шее, уверенно продвигался вперед. Тирант решил во всем положиться на своего проводника. Сверчок уже не раз доказывал ему свою преданность и осведомленность.
        В роще было очень темно, а вся земля была усыпана старыми листьями, которые заглушали шаги — это было весьма кстати. Так оба разведчика миновали турецкий патруль и затем снова выбрались на мощеную дорогу. Тогда они погнали коней галопом и вскоре были уже в лагере.
        Перед палаткой командующего толпились солдаты. Тирант остановил коня и заговорил с ними:
        — Подойдите ко мне поближе, друзья мои! Мы только что ездили в расположение турок и смотрели, что там у них происходит. Многое мы увидели, но далеко не все еще нам известно, поэтому я подумал: неплохо бы порасспросить об этом самих турок. Когда мы возвращались, то видели пятерых в дозоре. Может быть, найдется какой-нибудь храбрец, который захватит их в плен и доставит мне? Я бы дал неплохую награду за каждую говорящую голову!
        В толпе заволновались, и кто-то выкрикнул:
        — А сколько?
        Не раздумывая, Тирант ответил:
        — За живого турка — пятьсот дукатов!
        — А за мертвого?  — не унимался солдат. Уж очень ему хотелось и досаду на турок излить, и заработать на этом добром деле.
        — Поскольку мертвый турок нам будет менее полезен, нежели говорящий,  — сказал Тирант,  — то за него я дам только триста.
        И с этим он отправился к себе в шатер, чтобы умыть лицо и выпить воды. А Сверчок убежал туда еще раньше, чтобы приготовить все для севастократора.
        В шатре все было прибрано и разложено по углам, так что теперь находиться в этом жилище стало чрезвычайно приятно.
        Диафеб встретил кузена с радостью, и видно было, как он соскучился и желает поговорить по душам; но севастократор приветствовал его рассеянно и за обедом плохо ел, так что в конце концов Диафеб забеспокоился:
        — Что это с вами, брат? Я и не упомню случая, чтобы когда-либо вы лишались аппетита, и даже сильная любовь, кажется, не в состоянии была выбить столовый нож из вашей руки!
        Тирант скрипнул зубами, но все же ответил:
        — Мне не хочется есть.
        — Вы дурно себя чувствуете?  — Диафеб перестал жевать и воззрился на Тиранта с настоящей тревогой.  — Вы бледны, кузен, и глаза у вас стали совсем белые, а ведь были голубыми. Дурной признак!
        — Никогда они не были у меня голубыми,  — возразил Тирант.  — Они у меня сероватые с крохотными желтыми точками вокруг зрачка, что является признаком благородства и красоты.
        — Да бросьте вы, они всегда у вас были голубыми.
        — Говорят вам, ничего подобного!  — рассердился Тирант.  — Охота вам дразнить меня!
        Диафеб пожал плечами и, не прибавив больше ни слова, покончил с куропаткой, которая лежала перед ним на тарелке совершенно беспомощная.
        Тирант же, почти не притронувшись к обеду, довольствовался большим бокалом разбавленного вина. И, утолив жажду, вышел.
        Он поднялся на холм посреди лагеря и в который раз внимательно осмотрел городские укрепления. Об этом севастократор имел беседу с некоторыми рыцарями. Многие держались того мнения, что надлежит дать туркам большое сражение и разом покончить с ними, поскольку для несчастных горожан сидеть в осаде совершенно невыносимо.
        Тирант слушал все их рассуждения, но почти ничего не говорил в ответ. Он не хотел попасть впросак каким-нибудь неуместным замечанием. И среди рыцарей и сеньоров, что пришли под стены Пелидаса вместе с Тирантом, укоренилось мнение, что севастократор человек отважный, глубокомысленный и немногословный. С таким военачальником нетрудно будет одержать победу. Кроме того, удивительным казалось им то, как тщательно он одет и чисто умыт, несмотря на тяготы военного похода. И даже женская рубашка вместо гербовой котты, которую Тирант носил поверх доспеха, не вызывала ни у кого насмешливой улыбки.
        Впрочем, Тирант даже не подозревал о том, какое впечатление производит он на людей, так глубоко он был озабочен тем, чтобы снять осаду с Пелидаса и освободить все захваченные турками земли.
        Наконец к нему подбежал один солдат и сообщил, что вернулись охотники и что они привели троих пленных турок. «А четвертый прибыл верхом на копье, и притом не весь, а только в виде одной головы».
        Тирант поблагодарил за доброе известие и поспешил туда, где ожидали его охотники с добычей. Турки выглядели угрюмыми и чумазыми, особенно один, у которого кровь текла из носа. Отрубленная голова глядела с копья стеклянными глазами, ее рот был приоткрыт и изгибался книзу, как бы кривясь в гримасе отвращения.
        — Мы увидели их там, где вы и указали, ваша милость,  — сказал один из охотников, верзила с хитрыми глазами.  — Они бродили там, высматривая, нет ли для них легкой поживы, а заодно и выслеживая христианских рыцарей. Затем они захотели пить и отправились к одному источнику. Мы выждали, чтобы они наполнили свои животы водой — это помешало им быстро бежать, когда мы набросились на них из засады. Но один все-таки пытался удрать, да без толку — арбалетная стрела летит быстрее.
        Севастократор кивнул охотникам и спросил:
        — Итак, по-вашему, сколько денег я вам должен?
        — Помилуйте,  — протянул другой охотник, опуская глаза,  — да разве можно нам брать деньги за то, что сделано по велению сердца? Но коль скоро вы обещали заплатить за пленных, то отвечу прямо: мы должны бы получить с вас тысячу восемьсот дукатов. А получили бы две тысячи, не будь этот негодяй столь расторопным!
        — Хорошо,  — сказал Тирант,  — я выдам две тысячи, как если бы и четвертый остался жив! И еще я приглашаю вас за свой стол и прошу вас оказать мне любезность и отужинать со мной, в обществе графов, герцогов и маркизов!
        — Да уж,  — сказали охотники,  — вы человек необыкновенный, и никогда в империи не бывало столь удивительного севастократора!

* * *

        Пленников допрашивали недолго; они немногое могли добавить к тому, что выяснил Тирант.
        — Пусть скажут, много ли неприятеля подошло под стены Пелидаса,  — требовал севастократор.
        Толмач передавал его вопрос на турецком наречии; пленники переглядывались, угрюмо сверкая глазами, и потом один из них что-то отвечал. Говорил он долго и с жаром, и толмач, внимательно выслушав, передавал севастократору:
        — Болтают, будто их много.
        — Что еще они говорят?  — допытывался Тирант.
        — Только это,  — пожал плечами толмач.
        — Как же так?  — удивился Тирант.  — Они столько всего сказали!
        — Только это.
        — Я прикажу пытать не только их, но и тебя!  — вскипел Тирант.  — Как ты можешь лгать мне с такой наглостью? Или ты предатель и заодно с этими псами?
        — Вы знаете все, что они сказали,  — упрямо повторил толмач.
        Тирант повернулся к герцогу де Пера, и тот посоветовал:
        — Пусть толмач переведет вам все дословно.
        Тирант вдруг понял, что герцог де Пера разбирается в турецком наречии. И еще он понял, что герцог действительно на его стороне, но не хочет сейчас делать ничего такого, что повредило бы севастократору в глазах других людей.
        И толмач перевел:
        — Он говорит: «Нас много-много-много. Нас больше, чем песчинок на дне моря. Нас очень много. Нас так много, что ни один глупый франк не сумеет сосчитать, как нас много. И коль скоро нас так много, то вас по сравнению с нами — немного. О, нас много-много! Тысяча тысяч — вот как нас много!»
        И Тирант махнул рукой:
        — Вижу я, что напрасно отдал две тысячи дукатов.
        А герцог де Пера сказал:
        — Их можно продать и отчасти вернуть потраченные деньги.
        Тирант улыбнулся:
        — Я дарю их вам, потому что мне в этой войне ничего не нужно, кроме отавы; и сражаюсь я не ради богатства, но ради того, чтобы завоевать спокойствие, мир и процветание для Константинополя.
        — Хорошо,  — согласился герцог де Пера. И обратился к пленникам, заговорив с ними по-турецки.

* * *

        К вечеру, когда все в греческой армии отдохнули после ужина, Тирант отдал приказание по войску — вооружаться, надевать доспехи и сделать лошадей.
        — Потому что нам надлежит выступить, едва стемнеет,  — объяснил он.
        После всего, что происходило во время перехода к Пелидасу, и того, что случилось возле самого Пелидаса, ни у кого уже не возникало сомнений в правоте севастократора и в том, что он сумеет разгромить турок наилучшим образом. И потому все охотно ему повиновались и выстроились для марша. За этим войском, по распоряжению Тиранта, следовала еще тысяча человек, и эти люди вели с собой кобыл, которых взяли в Вальбонской долине.
        И вот, приближаясь к туркам, Тирант велел войску остановиться и вывести вперед кобылиц. Пастухи верхом на лошадях погнали кобыл, так что те ворвались в лагерь турок, и поднялась там такая суматоха, какой еще не видывали.
        Перепуганные кобылицы налетали на шатры и срывали их, они бились и топтали пеших воинов, которые бросались им наперерез. Все жеребцы, бывшие с турками, учуяли кобыл и обезумели. Одни брыкались, разбивая черепа подбегавших к ним людей; другие рвались вперед так сильно, что обрывали веревки или выдергивали из земли колья, к которым эти веревки крепились, и вместе с кольями бежали по лагерю.
        Увидев, что вытворяют кони, турецкие воины принялись носиться вокруг, но чем больше они пытались водворить порядок, тем больше нарастал беспорядок. И поскольку дело происходило поздним вечером, разглядеть толком, что творится, оказалось трудно. Многие уже отходили ко сну и теперь выбегали из палаток безоружными.
        — Пора!  — громовым голосом прокричал Тирант и помчался вперед во главе своих войск.
        Как небесный гром, набросились христианские воины на турок и принялись рубить их мечами и колоть копьями. И поскольку турки совершенно не были готовы к нападению, то бесчисленное множество их полегло во время этого первого натиска.
        Проходя сквозь вражеский лагерь, как игла сквозь ткань, Тирант думал: «Теперь их уже не много-много-много, а просто много; а с таким количеством неприятеля мы уже в состоянии справиться».
        Мечом он отсек руку какому-то отчаянному малому, который попытался стащить его с седла, а потом, развернувшись, нанес еще несколько ударов врагам, подобравшимся к нему сзади.
        Паж Сверчок стрелял из арбалета и уложил с десяток нападавших. И Диафеб Мунтальский тоже отличился в этом бою, ловко орудуя копьем и призывая на помощь святого Георгия.
        Разгром был полный. Великий Турок выскочил из своего шатра в одних спущенных штанах. Слуга подвел к нему коня, и едва только Великий Турок вскочил в седло, как слуга этот упал с разможженной головой. Великий Турок ударил коня пятками и помчался прочь, сверкая голой задницей. К несчастью, Тирант этого не видел, иначе он бы очень посмеялся.
        Лишь немногие турки оказались в состоянии сопротивляться, и они сражались доблестно, так что христианским рыцарям пришлось пролить немало крови, прежде чем победа стала полной и окончательной. Часть уцелевших во время резни турок бежала по дороге, направляясь к горам; большинство искало спасения в той самой плодородной долине, по которой недавно проезжал со своей армией севастократор.
        Тирант и не думал останавливать преследование. Он помнил о том, какие неисчислимые беды принесли турки в Византию, поэтому приказал рубить и колоть до тех пор, пока последний из врагов не погибнет или не бежит из Византии. В ярком свете луны мчались по пшеничным полям турки. Как тени, носились лошади без всадников. Волны колосьев и травы колыхались вокруг беглецов, закрывая им обзор, и они ничего не видели, кроме сероватых в лунном свете растений, и мчались вслепую, пока вдруг не вырастала перед ними черная фигура на коне и не вспыхивал над головой меч. Множество темных проплешин зияло на полях там, где остались лежать мертвые тела.
        Никому не давали пощады, даже безоружным и тем, кто хотел сдаться в плен. Тирант нарочно отправил в долину греческих рыцарей, потому что знал — от них ни один враг не дождется милости. И еще потому, что севастократор вполне доверял греческим рыцарям, которых возглавлял герцог де Пера, и не опасался оставлять их без пригляда.
        Сам же севастократор вместе с наемниками преследовал тех врагов, которые избрали своим убежищем горы. Этот путь был гораздо опаснее, а кроме того, существовала вероятность, что наемники, соблазнившись выгодой, захотят оставить турок в живых и обратить пленников в деньги. Поэтому севастократор решил приглядывать за этими солдатами.
        Горная дорога была короче, нежели та, что шла через долину, но зато и труднее. Преследователи карабкались вслед за беглецами в горы, и скоро путь им преградила река, не слишком широкая, однако протекающая по дну очень глубокого ущелья.
        Через реку был переброшен мост. Когда Тирант со своим отрядом приблизился к мосту, часть врагов во главе с Великим Турком уже перебралась на противоположный берег. Прочие оставались еще на том же берегу, что и Тирант.
        Увидев, какая опасность грозит ему со стороны христианского воинства, Великий Турок не задумывался ни на мгновение и тотчас приказал разрушить мост. И это было сделано, так что врага, находившиеся подле Великого Турка, спаслись, те, что были на мосту, упали в пропасть, а прочие очутились в окружении, и десятка два их были зарублены. Остальных Тирант велел пощадить, пренебрегая своим же собственным распоряжением пленных не брать.
        Потому что, когда мост обрушился в пропасть и Великий Турок с хохотом умчался прочь, в сокрывшие его горы, что-то надорвалось в душе Тиранта, и он понял, что не в силах больше увидеть сегодня ни одну смерть.
        Впрочем, и в долине не все турки оказались убитыми, так что в конце концов собралась довольно внушительная колонна пленных. И их Тирант велел привести в город Пелидас.
        Они прошли через разгромленный лагерь турок и в свете факелов увидели множество наваленных горами трупов, сорванные и изрубленные шатры, переломанные телеги и разбросанные костры с опрокинутыми котлами.
        При виде растоптанной еды Тиранта вдруг затошнило, и он поскорее уехал из лагеря.
        В Пелидасе никто не спал; там горели огни, и слышны были громкие голоса. Небо уже посветлело, на горизонте появилась бледно-золотая полоса; ночь миновала незаметно.
        В серых рассветных сумерках со стен Пелидаса люди увидели штандарты императора. Что тут началось! Ворота раскрылись, и навстречу Тиранту повалила радостная толпа. Севастократора и все его войско жители Пелидаса настигли неподалеку от разгромленного турецкого лагеря, и там состоялась радостная встреча.
        Тирант покачивался в седле, а его со всех сторон окружали бледные, заплаканные лица, на которых сияли улыбки. Отовсюду к севастократору тянулись руки. Он не отталкивал их и не останавливал коня, просто ехал сквозь толпу, как будто шел против сильного течения по дну реки.
        Диафеб же поднял к себе в седло красивую девицу и, обняв ее одной рукой, поцеловал. Девица, ласкаясь к нему, призналась:
        — Мы очень перепугались, господин мой!
        — Разве мы так страшны?  — спросил Диафеб. И тут же пригорюнился: — Я, должно быть, страшен — вот и мой брат севастократор так утверждает.
        — Севастократор — ваш брат?  — пуще прежнего испугалась девица.
        — Да, но я-то никакой не полководец и не севастократор, я всего лишь его брат, к тому же двоюродный, так что нет нужды меня бояться,  — заверил Диафеб.  — Ибо я так же прост, как и любой из пейзан, с которыми ты привыкла толковать на самые разные темы.
        Девица глянула на него недоуменно и принялась рассказывать:
        — Ближе к полуночи мы вдруг услыхали из лагеря турок страшные крики. Кругом трубили в рожки, ржали лошади, надрывались люди, и по их голосу понятно было, что их убивают. Но кто убивает и кого — этого мы в темноте не разглядели. И нас охватила великая паника. И тут пришел герцог Македонский, на которого была вся наша надежда…
        — Несчастный трус!  — бросил Диафеб презрительно.  — Ни один пейзанин тебе не расскажет этого, добрая девица, в силу своего невежества; так что послушай теперь человека, читавшего книги: в крови трусов не хватает красной желчи, отчего она не густо-красна, как подобает всякой драгоценной влаге, а имеет желтоватый оттенок. Вот почему трусов называют желтопузыми. И герцог Македонский — из таких. И когда-нибудь мы в этом убедимся, достаточно будет лишь пустить ему кровь, как он того заслуживает.
        Девица немного помолчала, чтобы рыцарь понял, что она с почтением запоминает его слова. А затем вернулась к своему рассказу:
        — …И вот пришел герцог Македонский, в полном доспехе и при оружии, и велел всем нам вооружаться и готовиться, ибо, судя по всему, настал наш смертный час. И близится последняя битва, в которой нас ожидает гибель.
        — И вы поверили?
        — Герцог Македонский был нашей опорой, он возглавлял нашу оборону — как мы могли не поверить ему?  — возразила девица.  — Я тоже вооружилась, смотрите!  — Она показала Диафебу маленький кухонный нож.
        Диафеб тут же расцеловал ее в щеки и глаза.
        Девица сказала со смешком:
        — И каково же было наше удивление, когда крики продолжались, но на город никто не напал, а напротив — явились штандарты императора!
        Она вся затряслась от смеха, а по ее щекам покатились крупные слезы.
        И тут мимо колонны победителей промчался гонец. Он быстро догонял Тиранта, что-то выкрикивая на скаку.
        Тирант остановился. Гонец сказал ему несколько слов, после чего Тирант поднял руку и велел пажу Сверчку трубить общий сбор.
        Войско начало разворачиваться.
        Диафеб опустил девицу на землю.
        — Прощай!  — сказал он ей, давая шпоры коню и настигая Тиранта.
        — Великий Турок закрепился на горе в полутора лье от Пелидаса,  — объявил Тирант, предупреждая вопрос. Усталости и расслабленности, от которой севастократор мерно качался в седле, как не бывало.  — Его нужно выбить оттуда, иначе он предпримет новую попытку осадить город. Мы отправляемся туда.
        — Прямо сейчас?  — поразился Диафеб.
        Герцог де Пера приблизился к братьям и, к немалому удивлению Диафеба, поддержал Тиранта.
        — Севастократор прав,  — сказал герцог де Пера.  — Нельзя давать туркам возможности собраться с духом, оправиться от разгрома и дождаться подкрепления. Действовать надо немедленно.
        Они рассыпались по долине и, перейдя ее, вернулись к горам. Поскольку мост был разрушен, а наводить новый под обстрелом с горы казалось делом немыслимым, Тирант решил осадить Великого Турка и не позволить тому никаких сношений с внешним миром.
        Севастократор разместил свою пехоту у подножия горы, а сам вместе с конницей разбил лагерь неподалеку, в том месте, где Сверчок указал хороший источник воды.
        И там Тирант наконец заснул. Он спал, не снимая доспеха и не разжимая пальцев на рукояти меча,

* * *

        Тем временем Роберт Македонский вместе со своими людьми покинул укрепления Пелидаса, но вовсе не для того, чтобы присоединиться к севастократору в его осаде; нет, для начала он направился прямиком в разгромленный турецкий лагерь.
        Ночью, пока шла резня и повсюду носились взбешенные кони, воины Тиранта не видели всего, что творится в лагере. Но утром, в ярком солнечном свете, глазам герцога Македонского и горожан предстала вся картина в целокупности, и они не знали, чему больше дивиться — обилию трупов или тем сокровищам, что валялись повсюду в грязи.
        Таким образом, в лагере турок горожане собрали множество монет, драгоценных камней, украшений и шелковых одежд. Так к добру обернулась их беда: сперва они страдали от голода и всяческих лишений, но в конце концов стали богатыми.
        Разумеется, герцог Македонский понимал, что воспользовался плодами чужой победы и что среди соратников севастократора найдутся сеньоры, которые потребуют для себя справедливости. И потому этот трус и предатель велел нести всю добычу в город и хорошо ее там спрятать, а возле ворот Пелидаса выставить стражу. Он приказал стражникам ни под каким видом не пропускать в город ни Тиранта, ни его людей. И только после этого с небольшим войском герцог Македонский направился туда, где уже находился севастократор.
        Тиранта разбудил паж Сверчок. Он не позволил это сделать никому другому и даже посмел возражать Диафебу.
        — Потому что спросонок севастократор может оказаться очень сердитым,  — объяснил он этому сеньору, когда тот хотел войти к кузену и потрясти того за плечо.  — И будет лучше, если он случайно обругает или даже ударит меня, нежели вас.
        Диафеб сказал:
        — Для пажа ты удивительно деликатен; однако тебе следовало бы знать, что наш севастократор даже спросонок или находясь в бреду не в состоянии обругать ни мужчину, ни женщину, ни ребенка, ни монаха, потому что он всегда остается истинным рыцарем.
        Выслушав Диафеба, Сверчок просто вошел в шатер и разбудил Тиранта, коснувшись его руки.
        — Прибыл гонец, ваша милость.  — Он протянул руку, чтобы Тирант мог опереться на него и встать.
        Севастократор вышел из шатра, и тотчас дозорный, ожидавший возле входа, доложил ему о каком-то непонятном войске, которое направляется сюда.
        — Кто они?  — спросил Тирант, встряхиваясь и моргая на ярком солнечном свету.
        — Я не сумел их разглядеть как следует,  — признался дозорный.
        — Хорошо, что ты сразу обо всем доложил,  — сказал Тирант.  — Ступай и передай всем приказ вооружаться и быть настороже.
        И фазу в лагере закипела бурная деятельность. Сеньоры и простые солдаты имели возможность убедиться в том, что севастократор не зря отдает свои приказы: в двух третях, а то и в трех четвертях случаев его распоряжения бывают полностью оправданны; что до четверти, то она так мала по сравнению с целым, что ею можно и пренебречь.
        — Как вы думаете, кузен, кто это может быть?  — спросил Диафеб.
        — Вероятнее всего, турки из других захваченных Великим Турком городов,  — ответил Тирант.  — Я этого опасался.
        Он махнул трубачам, приказывая трубить наступление, и армия двинулась из лагеря навстречу противнику.
        Но когда оба отряда сошлись посреди дороги, сеньоры узнали друг друга, и по рядам прокатились радостные крики:
        — Это люди из Пелидаса!
        — Это герцог Македонский со своими воинами!
        — Это наши!
        И Тирант первым приблизился к герцогу Македонскому, чтобы приветствовать его. Он спешился и почтительно поклонился тому, кто выдержал почти месячную осаду и претерпел немало страданий.
        Но герцог Македонский остался в седле и в ответ на вежливый поклон севастократора лишь слегка кивнул головой.
        — Каков злонамеренный каналья!  — прошептал герцог де Пера, обращаясь к Диафебу.  — Да будь я проклят, если просто скажу ему «здравствуй!» — И он нарочно отвернулся, чтобы не смотреть на герцога Македонского.
        Но простые воины и обычные сеньоры радостно приветствовали Тиранта. Каждому хотелось узнать подробности ночной схватки, а больше всего сеньоров из Пелидаса интересовало, каким образом так вышло, что Тирант разбил превосходящие силы турок. Неужели он нашел какой-то хитрый способ побеждать победителей?
        Люди из обоих отрядов смешались, повсюду видны были улыбки, воины хлопали друг друга по спине и смеялись. И казалось, что ни у одного из них нет задней мысли, а уж о страже, которую выставили у ворот Пелидаса, дабы не подпускать к награбленной добыче Тиранта,  — об этом и вовсе никто сейчас не помышлял.
        Слыша про выдумку с кобылами и жеребцами, солдаты весело хохотали и крутили головами. Простые рыцари охотно выказывали глубокое почтение севастократору и целовали его руку.
        И так оба отряда добрались до лагеря Тиранта.
        Тогда Тирант обратился к герцогу Македонскому, надменно глядевшему поверх голов:
        — Если вашей светлости угодно отдохнуть в этом превосходном месте, то я охотно уступлю и прикажу перенести мои шатры куда-нибудь подальше.
        — Нет,  — сказал герцог Македонский,  — мне это не угодно.
        — Может быть, вы хотели бы встать лагерем рядом со мной?  — продолжал Тирант, мысленно молясь о том, чтобы герцог Македонский отказался.  — Мы могли бы объединиться.
        — Нет,  — повторил его враг,  — я не желаю стоять лагерем рядом с вами. Не беспокойтесь обо мне. Я найду превосходное место для стоянки ниже по течению ручья. В конце концов, мы находимся в Византии, здесь моя родина, и я всегда отыщу для себя уютный уголок, в то время как вы — всего лишь пришелец, и для вас найти здесь приют — большое дело. А я почитаю Писание и никогда не изгоняю странников, бездомных, нищих и голодранцев в парчовом платье с чужого плеча.
        И, высказавшись таким образом, он развернул коня.
        Тирант смотрел ему вслед, приподняв бровь, и на лице севастократора появилась странная улыбка.
        — Ну что,  — спросил Диафеб, появляясь рядом, как из-под земли,  — надеюсь, желтопузый отказался?
        — Слава святому Георгию, святому Христофору и святому Харитону!  — сказал Тирант с чувством.  — Впрочем, нужно будет позлить его еще и пригласить на обед. Отправим Сверчка — полагаю, он достаточно хорошо разбирается в обстановке и справится с делом.
        — Мы не можем отправить к герцогу простого пажа,  — напомнил Диафеб.
        — В таком случае, я своими руками посвящу его в рыцари,  — решил Тирант.
        И пока повара, взятые из Константинополя, занимались приготовлением обеда, состоявшего из густого супа и поросенка, запеченного в углях, Тирант призвал к себе пажа Сверчка и обратился к нему с такими словами:
        — Если ты просишь посвящения в рыцарский орден, то сейчас самое время выполнить твою просьбу, потому что ты явил себя человеком храбрым и преданным, и я могу дать тебе желаемое прямо здесь, на поле боя. А посвящение на поле боя отличается от обычного тем, что не требуется ночного бдения при оружии, ибо твое участие в битве засчитывается за такое бдение. И многие другие ритуалы также заменяются сражением, потому что твои руки уже омыты кровью врагов, а это дорогого стоит.
        Сверчок страшно побледнел и слушал молча.
        — Но сначала тебе следует узнать о том, как был основан рыцарский орден,  — продолжал Тирант.  — Случилось это в дни юности города Рима, когда первый царь по имени Ромул выбрал тысячу лучших юношей и сделал их рыцарями, вооружив и возвеличив их. Он наставил их в правилах благородства и чести, и до появления рыцарства не было на земле человека, который осмелился бы оседлать лошадь. Господь, создавая лошадей, имел это в виду, но от Адама и до Ромула никто не решался воспользоваться конем для верховой езды.
        Узнай теперь кое-что о рыцарском оружии и сложи эти знания в своем сердце, да смотри, никогда не извлекай их оттуда! Копье дается рыцарю для того, чтобы он наводил страх на лиходеев. Рыцарский меч может колоть, может рубить, а может служить крестом для молитвы, и потому это самое благородное из всех видов оружия, и оно троякое. Перевязь означает чистоту помыслов, рукоять — символ мира, эфес — символ креста, лошадь есть символ народа, о котором заботится рыцарь, золотые шпоры, которыми рыцарь подгоняет коня, означают способ пробудить в народе достоинство и жажду чести. Помни обо всем этом.
        Сверчок молчал и только быстро моргал глазами.
        Тирант возвысил голос:
        — Но если рыцарь нарушит законы, о которых я говорил, то будет он лишен всякой чести. Сперва его облачат в доспехи очень тщательно, как будто готовя к битве, и выставят на высоком помосте. Тринадцать священников отслужат по нем заупокойную службу, а после этого с него снимут все доспехи и, поставив на колени посреди навозной кучи, сломают его рыцарский меч.
        Видя, что Сверчок вот-вот упадет в обморок, Диафеб вмешался:
        — Рано или поздно такая участь постигнет кое-кого из известных нам вельмож, и тогда спросят тринадцать священников: «Каково имя того, кого мы нынче предаем вечному забвению?» И мы ответим: «Зовется он отныне своим истинным именем — Предатель!» Но никогда ничего подобного не случится с нашим Сверчком, которого мы будем звать его настоящим именем, а не прозвищем.  — И Диафеб ласково обратился к пажу Сверчку: — Каково же твое настоящее имя?
        Сверчок залился слезами и не отвечал.
        Тирант, видя, что паж сам не свой от оказанной ему чести, взял его за плечи и обратил его лицо к своему.
        — Ты не должен бояться,  — сказал севастократор.  — Из всех твоих поступков я заключил, что ты станешь доблестным рыцарем и славой нашего ордена.
        — Сверчок,  — произнес Сверчок.
        — Что?  — не понял Тирант.
        — Это мое настоящее имя.
        А в Греции существовал обычай давать ребенку то имя, которое любо родителям, и многие не смотрели в святцы и не искали своим детям святых покровителей.
        И потому Тирант не позволил себе смутиться, а проделал над Сверчком все то, что надлежит, когда посвящают в рыцари прямо на поле боя: прочитал все молитвы и с определенными словами последовательно вручил ему меч и шпоры, сняв их с себя.
        Осчастливленный Сверчок уселся на коня и отправился со своим первым поручением — пригласить герцога Македонского на обед к Тиранту Белому.
        — Это подвиг, достойный истинного рыцаря,  — напутствовал вконец смущенного юношу Диафеб,  — потому что испытанию подвергнутся твоя учтивость и твое терпение, не говоря уж о твоем умении владеть собой. Теперь ступай и помни, что севастократор ждет тебя за своим столом, и притом с куда большей радостью, нежели герцога Македонского.
        И Сверчок уехал.
        Диафеб проводил его глазами, а затем обернулся к Тиранту и увидел, что его кузен глубоко растроган случившимся.
        — Сдается мне, кузен, что этот Сверчок на самом деле — переодетая девица, которая отправилась на войну, потому что влюблена в кого-то из сеньоров,  — сказал Диафеб.
        Вся кровь отхлынула у Тиранта от лица.
        — Это было бы великим позором для меня и для всего рыцарского ордена,  — прошептал он.  — Но почему же вы не остановили меня, если это так?
        — Потому что я сомневаюсь,  — ответил Диафеб невозмутимо.  — Может быть, у нашего Сверчка совсем другие причины для смущения.
        — Какие, например?
        — Может быть, он вовсе не знатного рода, как представлялся нам вначале.
        — Как такое может быть?  — удивился Тирант.  — Судя по его поведению, он весьма знатного рода.
        — В таком случае, я рад, что все обернулось именно таким образом,  — сказал Диафеб.
        Тем временем Сверчок прибыл к герцогу Македонскому и с глубоким поклоном передал ему приглашение от севастократора разделить с ним трапезу.
        — Мой господин не сомневается в том, что и в вашем лагере обед будет приготовлен наилучшим образом,  — продолжал Сверчок,  — но зато у севастократора вы сможете утолить голод куда скорее, ведь наш обед уже готов. Осталось лишь ополоснуть руки.
        — Да за кого он принимает меня, этот ваш господин?  — воскликнул герцог в досаде.  — За побирушку, каковым он сам является? Вот напасть на мою голову! Я не желаю к нему ехать. Впрочем, если он захочет, может сам у меня перекусить, не то у него живот прилипнет к хребту.
        — Какую же трапезу вы ему предложите?  — спросил Сверчок на латинском языке, который недурно успел выучить, пока прислуживал Тиранту.  — Разве что бычье пойло да курью сечку?
        И с тем он развернул коня и уехал.
        Бывший с герцогом Македонским рыцарь обратился к своему господину:
        — Этот рыцарь вам только что надерзил, а вы и не поняли. Знаете ли вы, что он сказал про бычье пойло да курью сечку?
        — По правде говоря, мне такие слова неизвестны,  — отозвался герцог Македонский.
        — Бычье пойло — это сырая вода, а курья сечка — сорванная руками трава,  — объяснил рыцарь.
        Герцог Македонский так и вспыхнул:
        — Как же я ничего не разобрал в этих дерзостях! До чего надменны чужеземцы, и слуги их таковы же! Если бы я понимал латынь, я ответил бы нахальному посланцу добрым ударом меча по голове.
        — Это было бы справедливо,  — сказал рыцарь герцогу Македонскому.
        Но еще справедливее было то, что к столу у герцога Македонского действительно подавали обед, немногим лучше того, о каком рассуждал рыцарь Сверчок!

* * *

        После превосходного обеда Тирант передохнул и, взяв с собой отряд в двести человек, отправился к городу, который заметил еще прежде. Это был тот самый городок Миралпейщ, о котором Тирант, впервые увидев его на карте, почему-то подумал, что непременно умрет под его стенами.
        Сейчас ничего подобного у Тиранта и в мыслях не было. Он даже не вспомнил о странном чувстве, что сжало ему сердце в тот день на совете у императора.
        Город был занят турками, однако при известии о разгроме под Пелидасом и о резне, учиненной в лагере Великого Турка, все неприятели бежали из Миралпейща.
        Располагался этот городок на берегу реки всего в одной миле от лагеря севастократора, что было весьма удобно. Когда Тирант прибыл туда, там уже оставались одни только греки, а турок и след простыл.
        Тирант остановился перед воротами, разглядывая избитые временем и бомбардами стены; сверху между крупными серыми камнями кладки свисали пучки высохшей травы. Они шевелились на слабом ветерке, и Тиранту вдруг почудилось, будто это усы над сжатыми губами. Много ртов с усами. Одни скалились в ухмылке, другие опустили уголки губ, третьи как будто перекосились от дурного настроения.
        Тирант моргнул, и наваждение исчезло.
        Ворота отворились. Навстречу севастократору из города вышли самые знатные жители с ключами на большой шелковой подушке. Они не выглядели истощенными, но все же радовались тому, что турки наконец убрались и Миралпейщ вновь принадлежит императору.
        Тирант с благодарностью принял ключи и затем вместе со своим отрядом вошел внутрь.
        Городок показался ему скучным, лишенным всяких примечательных черт. Впрочем, здесь имелось немало лавок и целых два зеленных рынка. Осмотрев все вокруг хорошенько, Тирант приказал местным куриалам снабжать продовольствием греческую армию, что осадила Великого Турка на горе.
        — Потому что, если мы не выкурим его оттуда, турки вернутся, и тогда плохо вам придется,  — заключил он свою краткую речь.
        Куриалы, слушая Тиранта, глядели на него почтительно, однако он чувствовал, что о таких вещах, как снабжение продовольствием или появление армии и отход ее от города, им известно куда больше, нежели ему. И это Тиранта успокаивало, потому что избавляло от необходимости тратить лишние слова на объяснения.
        Глава городского совета задал только один вопрос:
        — Намерен ли севастократор платить за хлеб и мясо, которое мы теперь обязаны поставлять?
        Тирант чуть покраснел и ответил, что, естественно, все продукты будут куплены за деньги.
        На обратном пути, когда Миралпейщ превратился уже в подобие миниатюрного букетика зданий, обвязанного вместо ленты крепостной стеной, Диафеб спросил своего кузена:
        — Как долго вы предполагаете осаждать эту гору?
        — Пока проклятый и забывший Бога Великий Турок не попросит о пощаде или не решится дать последний бой!  — ответил Тирант.
        — В таком случае, дело может затянуться,  — предупредил Диафеб.
        — Надеюсь, этого не случится.
        — У вас есть и другие враги, помимо Великого Турка,  — напомнил Диафеб.  — И их тоже не следует выпускать из виду.
        — Вы имеете в виду герцога Македонского?
        — В основном я имел в виду нехватку продовольствия в случае затянувшейся осады и возможность мародерства…
        — Полагаете, кто-то из христианских воинов способен на грабеж, убийство или кражи?  — осведомился Тирант.
        Диафеб молча кивнул. Тирант посмотрел на него странно и сказал:
        — Нет, мародерства и грабежей в моей армии не будет.
        Вернувшись в лагерь, он приказал возвести большую виселицу, сказав при этом, что намерен повесить на ней семерых человек. Это было исполнено, и на холме, на открытом пространстве, так, что видно было и из Миралпейща, и из лагеря, воздвигли помост с перекладиной и подвесили семь веревок.
        Сопровождаемый Диафебом, Сверчком и несколькими простыми воинами, Тирант лично приблизился к виселице и осмотрел ее, а осмотрев, остался доволен. Он щедро заплатил плотникам и отпустил их.
        — Кого вы намерены здесь казнить?  — тихо спросил Диафеб.
        Тирант повернулся к нему и опять глянул на брата очень странно — как бы забавляясь.
        — Эти бедняги уже доставлены,  — ответил он.  — И ожидают своей участи без страха, я надеюсь.
        Горожане и многие из греческой армии рвались поглазеть на казнь, однако по распоряжению севастократора к помосту никого близко не подпускали. Солдаты выстроились таким образом, чтобы все происходящее было видно хоть и хорошо, но издалека.
        Герцог де Пера, который также вышел из своего шатра и поднес ладонь к глазам, щурясь, оставался в недоумении.
        — Что он затеял?  — обратился герцог к своему приятелю, графу де Сен-Жорди.  — У вас глаза помоложе. Что вы видите?
        — Севастократор сидит на лошади и разглядывает помост и виселицу,  — сказал граф де Сен-Жорди.  — Рядом с ним, кажется, его кузен… Палачей двое. Осужденные одеты в саваны, с закутанными головами. Они ничего не видят, идут еле-еле, ноги заплетаются.
        — Немудрено,  — кривя губы, заметил герцог де Пера,  — ведь им предстоит позорная смерть за какие-то позорные дела. А трус никогда не умрет достойно.
        — Странно, что он не допускает к помосту толпу,  — сказал граф.
        — Ничего странного,  — отрезал герцог де Пера. Теперь он был целиком и полностью на стороне севастократора.  — Наверняка у этих осужденных негодяев остались какие-то приятели. Незачем давать им возможность поднять бунт и устроить беспорядки.
        — Полагаете, в этом дело?  — спросил Сен-Жорди.
        Герцог де Пера пожал плечами.
        Первый из преступников закачался в петле, за ним — второй. По толпе прокатились вздохи, послышались вопли и громкий свист. Все перекрыл звук рожка, и затем раздался громкий голос глашатая, который кричал, обращаясь к горожанам:
        — Смотреть и слушать! Смотреть и слушать! Этот преступник и гнусный негодяй был захвачен в тот самый час и миг, когда он хотел обесчестить женщину! И всякий, кто захочет обесчестить женщину, будет повешен по приказу севастократора!
        Глашатай отъехал от прежнего места и повторил возглас, на сей раз направляя свой мощный голос в сторону лагеря.
        И пока он говорил все это, на виселице появился второй казненный. И снова раскачивалось тело, а глашатай объявлял:
        — Сей ничтожный и низкий человек был уличен в мародерстве и в том, что он обдирал с трупов все ценное и складывал к себе в мешок, и даже в том, что, застав кого-то на поле боя не убитым, но только раненым, наносил несчастному последний удар или, того хуже, бросал его умирать! И за это он был повешен. За подобное же преступление будет повешен любой!
        Третий казненный взял продовольствие у местных жителей и отказался платить, что было приравнено к грабежу.
        — Севастократор запрещает брать без платы хлеб, вино, одежду или что-либо другое! И всякий грабитель, чью вину сумеют доказать, будет без жалости и снисхождения повешен!
        — …повешен, повешен!..  — разносилось над полем, улетало за городские стены, металось между палаток военного лагеря.
        — И каждый, кто войдет в церковь, дабы украсть из нее, и каждый, кто затеет ссору, закончившуюся кровопролитием, будет повешен, повешен, повешен!..
        Наконец все семеро были подняты на виселицу. Они были, точно младенцы, спеленуты по рукам и ногам: в саванах из рогожи, со связанными щиколотками и с веревкой поперек живота.
        — Дьявольские плоды растут на этом дереве,  — сказал герцог де Пера, обращаясь к самому себе, ибо его собеседник уже ушел в свой шатер.  — Но когда же севастократор успел произвести расследование столь многих преступлений? Однако надо отдать ему должное: вряд ли теперь в городе или лагере начнутся беспорядки. Во всяком случае, в ближайшие несколько дней.
        Он прошелся взад-вперед, потирая руки, и видно было, что происходящее не на шутку занимает его.
        Когда Тирант вернулся, герцог де Пера подошел к нему и заговорил:
        — Я видел то, что вы сделали.
        — Правда?  — Севастократор чуть улыбнулся.  — И что же вы видели?
        — Скажите,  — настойчиво попросил герцог,  — как вам удалось так быстро отыскать преступников?
        — В преступниках никогда нет недостатка, и разыскать таковых не составляет труда.
        — Неужто они совершили все те преступления, за которые их повесили?
        — Во всяком случае, никаких других преступлений они больше не совершат.
        Тирант перестал улыбаться. Герцог увидел, что севастократор едва держится на ногах от усталости, но это стало заметно лишь теперь, а прежде Тирант выглядел очень веселым и оживленным.
        — Прошу вас, зайдите в мой шатер и освежитесь,  — забеспокоился герцог.  — Как вы себя чувствуете? Я сожалею, что докучал вам вопросами. Хочу угостить вас вином из моих виноградников. Я возил с собой. Такого вы еще не пробовали.
        — Благодарю,  — сказал Тирант.
        Он вошел в шатер герцога и опустился на раскладной стульчик с сиденьем из шкуры леопарда и с ножками из резного черного дерева.
        Герцог велел подать севастократору неразбавленного вина и, пока Тирант утолял жажду, внимательно его рассматривал.
        — Вы должны беречь себя,  — посоветовал ему герцог де Пера.  — В молодые годы мы считаем, будто запасы сил у нас неограничены, однако это прискорбное заблуждение. И молодость, поверьте мне, оставляет человека слишком скоро.
        — Но у меня нет времени для этого,  — ответил Тирант.
        — Кто были эти казненные?  — спросил герцог де Пера.  — Кого вы повесили?
        Тирант долго молчал, прежде чем ответить, и наконец сказал:
        — Обещайте никому не говорить.
        Герцог приложил руку к сердцу.
        — В таком случае, я открою вам правду,  — произнес Тирант.  — Эти бедняги, которые служат теперь устрашением для бунтовщиков,  — просто убитые солдаты, которых я подобрал на поле боя. Я не знаю, кто они.
        — Вы опозорили их,  — не веря услышанному, вымолвил герцог.  — Вы жестоко надругались над телами ни в чем не повинных людей!
        — Если они и согрешили когда-либо при жизни,  — ответил Тирант,  — то теперь все их грехи будут прощены, а то, что я сделал с ними, зачтется им как мученичество. А через три дня я прикажу предать их христианскому погребению.
        — Но что будет с вами?  — не мог успокоиться герцог.  — Что вы делаете со своей душой, севастократор, и что вы делаете с вашим сердцем?
        — Мое сердце остается в неприкосновенности, потому что я не стал брать его с собою на войну, а вместо этого вручил достойнейшей девице; что до моей души — если я и поступил жестоко, то лишь ради императора.
        — Выпейте еще вина,  — предложил герцог. Он во все глаза смотрел на Тиранта и мог только качать головой.

* * *

        После забот чрезмерно долгого дня все так утомились, что прочее Тирант решил предоставить дню следующему и отдал приказание всем отдыхать.
        На рассвете севастократор был уже на ногах и смотрел, как по его распоряжению возводят большой двускатный шатер и водружают наверху крест: здесь предстояло служить мессу, и еще этот же шатер должен был использоваться для собраний. Жить же в нем никому не дозволялось.
        И едва только зазвонил подвешенный под крышей шатра колокол, как Тирант отправился слушать мессу. Диафеб тоже явился, но устроился в шатре так, чтобы севастократор сидел к нему спиной и не мог видеть, как кузен его зевает во весь рот.
        На мессу пришли все знатные сеньоры, за которыми Тирант нарочно послал, дабы они не пропустили ничего важного. Все они расположились в этом шатре, как в настоящей церкви, и были очень признательны севастократору за проявленное внимание.
        Когда же месса закончилась, в том же шатре начался совет, потому что до сеньоров дошли слухи о самых разных вещах. И одни известия были радостными, а другие — волнительными и неприятными.
        Тирант заговорил первым. Он начал с того, что поблагодарил всех сеньоров, которые пришли и согласились помогать ему во всем, что он предпринимает.
        — Не думайте, что я не замечаю ваших забот обо мне,  — начал Тирант, обводя их глазами и улыбаясь каждому.  — Ведь я вижу, как вы трудитесь ради того, чтобы мы одержали победу над ненавистным врагом. И многие из вас одержали также победу над собой и согласились подчиняться мне — не ради меня самого, ибо я не обольщаюсь касательно моих способностей,  — но ради общего дела.
        Они молчали, ожидая, что последует за этим вступлением. Севастократор уже не раз доказывал им, что способен удивить даже тех сеньоров, которые, как казалось, давно утратили способность удивляться.
        Но ничего странного на сей раз Тирант им не сказал.
        — Осажденные нами турки попросили пощады,  — объявил он.  — Сидя на горе без припасов и воды, они испытывают большие неудобства. И пока эти неудобства не превратились в настоящие страдания, они решили сдаться на нашу милость. Я распорядился собрать для них еды и питья, а когда они немного соберутся с силами, их приведут сюда, чтобы затем они были отданы в рабство.
        — Превосходно!  — воскликнул Диафеб.
        Некоторые сеньоры с ним согласились, но большинство сохраняло угрюмый вид, и Тирант насторожился.
        — Что случилось?  — спросил он.  — Происходит нечто, о чем я не знаю?
        Он подумал о виселице и о семи телах, которые там раскачивались, и у него неприятно заныло под ложечкой.
        — Да, севастократор,  — выступил один из сеньоров.  — Нам стало известно, что герцог Македонский обобрал всех мертвецов в том турецком лагере, который мы разгромили. Он взял огромную добычу. И никогда прежде не бывало столь великолепной и богатой добычи, как та, которую он присвоил вместе с жителями Пелидаса.
        Тирант опустил глаза, потому что о герцоге Македонском говорили как о мародере.
        — Пелидас сильно пострадал во время осады,  — произнес наконец севастократор.  — Возможно, герцог Македонский лишь восстановил справедливость, когда позволил жителям взять себе деньги, драгоценности и одежду убитых турок. Ведь те причинили им немалый урон!
        — Мы считаем, что тоже заслуживаем своей части добычи,  — заметил сеньор Малвеи.  — И вы не можете запретить нам потребовать своего.
        Тирант долго молчал, обдумывая услышанное, и в конце концов вынужден был признать, что эти сеньоры правы.
        — Но как нам принудить герцога Македонского поделиться?  — спросил он.  — Я не вижу такого способа.
        — Мы отправим к нему посольство и попробуем договориться по-хорошему,  — сказал граф де Сен-Жорди.

* * *

        — Граф де Сен-Жорди?  — переспросил герцог Македонский с таким видом, словно впервые слышал это имя.  — Но что ему нужно?
        — Он прибыл от севастократора Тиранта Белого и желает поговорить с вашей милостью,  — доложил слуга, низко кланяясь.
        Герцог Македонский восседал в своем шатре и с недовольным видом рассматривал свои ладони: он желал бы не только вымыть, но и надушить их, однако в спешке позабыл в Пелидасе шкатулку с ароматными эссенциями.
        — Что нужно от меня севастократору?  — фыркнул герцог Македонский.  — Меня с души воротит, когда я думаю об этом выскочке! Странно, что другие сеньоры Греческой империи приняли его так хорошо — должно быть, он подкупил их или как-нибудь запугал. Но я достаточно богат, достаточно знатен и не испытываю страха перед иноземцами, так что против меня он в любом случае будет бессилен.
        Граф де Сен-Жорди вошел к герцогу и, стоя на пороге, заговорил так:
        — Полагаю, наше появление вас удивляет?
        — Да,  — отрывисто бросил герцог Македонский.  — Удивляет, и очень сильно. Что вам нужно? Если у вас закончилось продовольствие, то здесь его клянчить бесполезно; впрочем, говорят, что французы большие мастаки жарить лягушек. Поищите на берегу реки, там их много водится.
        — Меня прислали к вам севастократор и все славные графы и маркизы нашего воинства,  — продолжал Сен-Жорди невозмутимо, хотя в душе у него все начало закипать.
        — Так что вам угодно, попрошайка?  — презрительно осведомился герцог.
        — Соблаговолите поделиться трофеями, которые вы взяли под Пелидасом!  — потребовал граф де Сен-Жорди.  — Ведь это мы разбили турок, а потом гнались за ними, чтобы снять осаду с города! Если бы мы не стали преследовать неприятеля, у нас нашлось бы время забрать то, что причитается нам по праву победителя. Но мы не остановились и продолжили битву, а вы воспользовались этим. И если мы пренебрегли деньгами и сокровищами ради общего дела свободы, то уж вы-то не упустили случая!
        — Да,  — не стал отпираться герцог Македонский,  — именно так. Но я не отдам того, что считаю моим, так и передайте этому вашему севастократору. Пусть лучше убирается восвояси, не то я его поймаю, схвачу за шею, суну его голову в реку и заставлю выпить всю воду, что течет по руслу!
        Герцог Македонский не забыл, как его попрекнули «бычьим пойлом», и попробовал отыграться, но граф де Сен-Жорди не понял потаенного смысла этой угрозы и только пожал плечами.
        — Я ведь не герольд, так что не трудитесь тратить на меня свое красноречие. Мы же с вами не первый год знакомы. Что нам севастократор? Этот юноша — чужак в нашей стране; он старается ради императора, и, видит Бог, у него неплохо получается! Но в наших отношениях ему вовек не разобраться. Разговаривая с ним, можете сыпать угрозами или лицемерить, как вам будет угодно; однако со мной этого лучше не делать. Я-то хорошо знаю, чего вы стоите! Каждый раз, как вы принимаетесь лгать или хвастаться, у меня начинают болеть уши!
        Герцог Македонский задумчиво потянул себя за мочку уха и посмотрел на своего собеседника так, словно тот сообщил ему нечто новое.
        — А теперь послушайте меня,  — протянул герцог Македонский,  — мне противно видеть, как вы поете с чужого голоса. Все эти разговоры о справедливом дележе исходят от севастократора. Убирайтесь отсюда, пока я не передумал и не учинил над вами какого-нибудь насилия.
        — Так вы не отдадите трофеи?
        — Нет!  — приподнявшись, выкрикнул герцог Македонский.  — Один раз я уже ответил, но если вам одного раза недостаточно, повторю и во второй. Мне не угодно делиться с вами, и я требую, чтобы вы ушли.
        Граф де Сен-Жорди вышел из шатра без поклона и не прибавив больше ни слова. Он уселся на коня и во весь опор помчался обратно.
        Разумеется, герцог Македонский мог, глядя на его бегство, тешить себя мыслью о том, что граф де Сен-Жорди испугался его угроз, но на самом деле граф впал в такую ярость, что просто не в силах был дольше оставаться на месте или ехать медленно. Он ворвался в лагерь, спрыгнул на землю и бросился в шатер для советов. Там он нашел звонаря и приказал тому звонить в колокол:
        — Звони хорошенько и тяни за веревку изо всех сил, чтобы слышно было на всю округу!
        Звонарь так и поступил. От тяжести поднятого им звона воздух кругом загустел, и Сверчку пришлось разрезать его ножом, чтобы вернуться от ручья к шатру своего господина (ибо он спешил); прочие же сеньоры попросту дождались, пока колокол замолчит.
        Чтобы узнать вести, принесенные графом де Сен-Жорди, явились все, а последним пришел севастократор. Кое-что ему уже рассказал Сверчок, но далеко не все. Тирант уселся на свое обычное место, странно тихий, и уставился в одну точку.
        Видя, что сеньоры готовы слушать, граф де Сен-Жорди наконец дал волю своему гневу и заговорил, да так, что слюна вскипела у него в углах рта:
        — Герцог Македонский оскорбил нас! Мало того что он не желает делиться, так он еще и назвал нас побирушками. Он трус и мародер, из-за которого Пелидас попал в такую тяжелую осаду!.. А теперь он воспользовался плодами нашей победы и, пока мы гнали врага, забрал себе всю добычу. И на наше вполне законное требование отдать нам часть ответил решительным и даже грубым отказом.
        Слова эти вызвали законный гнев сеньоров. Они вскакивали с мест и восклицали в сильном возмущении:
        — Такое злодейство нельзя оставлять безнаказанным! По коням! Вооружимся, ворвемся в его лагерь и проучим его как следует!
        Кругом зашумели, зашевелились, и многие двинулись к выходу из шатра, чтобы скорее вооружиться и сесть на коней.
        — Стойте!  — крикнул вдруг севастократор. Он встал и огляделся по сторонам, как будто только что очнулся от забытья и сильно удивлен увиденным.  — Остановитесь, сеньоры! Не вздумайте седлать коней!
        Греческие властители настолько привыкли слышать его голос на поле боя и во время советов, что невольно замерли на месте и повернулись на оклик.
        Севастократор встал перед ними, загораживая им путь. Шлема на голове Тиранта не было, поэтому все хорошо видели его лицо. От усталости и недосыпания оно как будто светилось, а зрачки, чрезмерно черные, плясали в пустой белизне глаз и больно, до крови, кололи всякого, на ком задерживались.
        — Нет!  — повторил Тирант.  — Умоляю вас, не совершайте ужасной оплошности!
        — Что?  — закричали сеньоры, обступив его и толкая.  — В чем дело? Почему нам нельзя выйти? Мы желаем немедленно ехать к герцогу Македонскому и требовать от него нашей доли!
        — Турки у нас под боком, а мы передеремся?  — крикнул Тирант.  — Какой позор! Нет!
        — Пропустите, мой господин, пропустите меня!  — сердито напирал на него граф де Сен-Жорди.
        И остальные сеньоры также рвались к выходу.
        Не отвечая им больше ни слова, севастократор медленно развел руки в стороны, словно предлагая тем, кто непременно желает выйти, сперва пронзить его мечом, а затем переступить через бездыханное тело. Он смотрел на них так, словно и впрямь уже умер. Губы Тиранта шевельнулись: он хотел сказать «нет», но проглотил собственный голос.
        — Одумайтесь, севастократор, вы требуете от нас смириться с бесчестьем!  — сказал граф де Сен-Жорди уже поспокойнее.
        Все так же безмолвно Тирант покачал головой. Он вздохнул всей грудью и наконец заговорил, громко и скорбно:
        — Как только мы набросимся друг на друга, турки воспользуются этим и нападут на нас. Мы до сих пор окружены врагами! Если мы не видим их ежечасно и ежеминутно, то это еще не означает, что их на самом деле нет. Да и пленники, а их немало,  — они ведь только того и ждут, чтобы нашлась для них возможность взбунтоваться.
        — Молчите,  — обратился к Тиранту герцог де Пера.  — На сей раз вам не переломить нас. И лучше будет, если вы подчинитесь общему желанию.
        — Нет,  — ответил Тирант,  — не стану я вам подчиняться. Мой долг — защитить Византию и сохранить армию императора. Если ради этого понадобится умереть — что ж, по крайней мере, я погибну с честью, а на того из вас, кто меня убьет, ляжет вечный позор.
        — Вы безумны,  — отшатнулся от него граф де Сен-Жорди, но Тирант удержал его, схватив за руку.
        Севастократор поднес его руку к губам и поцеловал, как если бы Сен-Жорди был его господином.
        — Не делайте этого,  — проговорил он глухо.  — Не поднимайте против меня мятеж.
        А затем Тирант вскинул голову и посмотрел на графа, Длинные темные волосы распались на пряди, слипшиеся от пота, и приклеились к лицу франка. На мгновение Сен-Жорди показалось, будто лицо это — неживое, изваянное из мрамора и покрытое глубокими трещинами.
        Графу де Сен-Жорди стало страшно, но он тотчас устыдился своего испуга и с вызовом спросил:
        — Почему вы так не желаете восстановить справедливость?
        А Тирант ему ответил:
        — Что ж, если вы сейчас поднимете бунт, я не стану больше вас останавливать. Ступайте и погубите нас всех ради минутной наживы. Но знайте, что потом, когда оба мы будем мертвы, я призову вас к ответу, и мы станем судиться перед самим Господом Иисусом Христом, и вот тогда — берегитесь!
        Сеньор Малвеи, который стоял неподалеку и слышал весь этот разговор, воскликнул, глядя на Тиранта во все глаза:
        — Что это вы такое говорите?
        Тирант не отозвался, а Диафеб ответил сеньору Малвеи:
        — Можете мне поверить, мой брат поступит ровно так, как обещал.
        Но для большинства из находившихся в шатре немногого стоили подобные угрозы или доводы рассудка, и они продолжали гневно кричать о том, что герцог Македонский поплатится за свою дерзость и отдаст долю добычи тем, кому она принадлежит по закону.
        Так они шумели и угрожали севастократору, и это продолжалось какое-то время.
        Тирант же сказал сеньору Малвеи так, словно они находились в шатре вдвоем и вели дружескую беседу:
        — Я все еще не верю тому, что слышу! Неужели из-за денег вы так ненавидите меня, что желаете убить?
        — Не вас!  — раздался голос одного из сеньоров.  — Не вас, а герцога Македонского!
        — Так это ради золота?  — Тирант быстро повернулся к нему.  — Ради золота мы бились? Ради золота проливали кровь? Боже, помоги мне! Вам, жадные и алчные, я отдам мою часть добычи и все, что имею, но только не уезжайте сейчас из лагеря, не поднимайте оружия на герцога Македонского, не начинайте междоусобной войны на радость нашим врагам! Успокойтесь и разоружитесь, иначе выйдет большая беда.
        Он произнес это с такой силой, что некоторым из стоявших поблизости от севастократора сделалось жарко. И вышло так, что на мгновение воцарилась тишина — все замолчали разом.
        И тут раздался смех.
        Сеньоры повернулись, чтобы посмотреть, кто сейчас вздумал смеяться, и увидели, что это Диафеб. Он хохотал во все горло.
        Тирант ничего не сказал, а герцог де Пера воскликнул:
        — Вы находите здесь нечто забавное?
        — Прошу меня извинить,  — ответил Диафеб, видя, что всеобщее внимание обращено теперь на него,  — но то, что я вдруг припомнил, сильнее меня. Я не смог сдержать смеха, настолько эта история потешна.
        — Время ли сейчас вспоминать потешные истории?  — удивился герцог де Пера.
        — Потешные истории, любезный сеньор,  — они наподобие птиц: летают, где им вздумается, и гадят людям на головы.
        Диафеб утер слезы, выступившие у него на глазах от приступа необузданного веселья, и уставился на герцога де Пера и остальных с широкой улыбкой.
        — Я припомнил один случай, который произошел с герцогом Македонским,  — пояснил он. И, если вы желаете, сейчас я его расскажу.
        Не дожидаясь приглашения, Диафеб принялся говорить, то и дело останавливаясь для того, чтобы захохотать.
        — Однажды герцог Македонский вздумал ухаживать за некоей дамой, а та обладала вздорным характером и была чрезвычайно насмешлива. Но пуще всего ненавидела она скупцов и никогда не упускала случая подшутить над ними. А, как известно, герцог Македонский всегда держится за свое добро и ни за что не согласится, чтобы его вещам либо одежде был причинен какой-то урон. И вот явился он к своей даме, и она усадила его возле окна. А день выдался дождливый. Дама говорит: «Скучно мне сидеть дома, сеньор! Не отправиться ли нам на прогулку, коль скоро день такой чудесный?»
        «Помилуйте, дорогая сеньора,  — отвечает герцог Македонский,  — день нынче очень неподходящий для прогулок!»
        «Нет,  — говорит она,  — мне охота покататься верхом, и если вы меня любите, то не станете перечить!»
        Делать нечего, велели они оседлать коней, и дама помчалась вперед, не разбирая дороги. Герцог Македонский ехал следом, но довольно медленно, потому что старался не забрызгать грязью свой прекрасный новый плащ. И для этого он придерживал полу плаща рукой. Даму эта сильно огорчало, и она придумала вот какую хитрость. Они подъехали к ручью, от дождей разлившемуся и невероятно грязному. Целый поток грязи мчался по долине, увлекая за собой палки, ветки, опавшие листья и разный хлам.
        «Ах, какой прелестный заяц сидит там, на холмике!» — вскричала дама.
        Сколько герцог Македонский ни вглядывался, никакого зайца он не видел, но в конце концов вынужден был уступить даме, которая непременно желала переправиться через ручей. А на середине ручья дама закричала, что у нее кружится голова и что, если любезный герцог сейчас же не поддержит ее, она упадет с седла и захлебнется насмерть в водном потоке. Что тут делать? Герцог Македонский вынужден был выпустить полу плаща и подхватить свою даму — потому как она была женщина отчаянная и вполне могла нарочно свалиться с седла, лишь бы заставить своего спутника искупать дорогой и красивый плащ в грязи. После такого урока герцог Македонский всегда сторонился этой дамы…
        Чем дольше Диафеб рассказывал, тем громче звучал в шатре для советов смех. И в конце концов герцог де Пера сказал:
        — Сдается мне, севастократор прав, и не стоит сейчас вооружаться и ехать к герцогу Македонскому. Рано или поздно каждый получит то, что заслужил, и наша часть добычи от нас не уйдет.
        Севастократор коротко глянул на герцога де Пера, на остальных, сказал: «Благодарю вас» — и вышел.
        Простые рыцари, которые не были допущены на совет, обступили Тиранта и стали его спрашивать, как он намерен поступать. Тирант велел им:
        — Отправьте людей на поле боя. Пусть снимут со всех убитых, какие там найдутся, алжубы и приберегут.
        А эти одежды, алжубы, были весьма хороши в византийском климате, и их носили и турки, и христиане.
        — Для чего нам тряпье, снятое с убитых?  — спросили Тиранта.
        Он ответил устало:
        — На что-нибудь да пригодится.
        И, кто хотел, отправились на поле боя и поживились там теми вещами, которые еще оставались нетронутыми. А Тирант вошел в свой шатер и там остановился прямо у входа, как будто не знал, что ему делать дальше.
        Верный Сверчок помог Тиранту снять доспех и избавиться от кольчуги. Он увидел, что рубашка на севастократоре насквозь мокрая, так что впору предположить, что она упала в воду.
        Тирант переоделся, расчесал волосы, плеснул в лицо воды.
        — Вы, мой господин, ужасно бледны,  — сказал ему Сверчок.  — Как бы вы не захворали от всех этих выкриков, колокольных звонов и прочих волнений.
        Тирант глянул на него рассеянно и ничего не ответил.
        — Для вас молока принесли,  — добавил Сверчок.
        — У меня от молока будет болеть живот,  — отмахнулся Тирант.  — Выпей сам.
        Сверчок начал пить, бессловесно повинуясь приказу, а Тирант смотрел на него и как будто не видел: какие-то незримые картины плавали у него перед глазами.
        На самом деле севастократор пытался прислушиваться к тому, что происходило сейчас в лагере. Он нарочно впустил в себя биение чужого сердца, и сейчас вдруг почувствовал, что это сердце колотится все быстрее.
        Снаружи раздался шум: все закричали разом. Тирант бросился к выходу из шатра, опасаясь застать начало нового бунта. А общий мятеж в лагере ему уже не остановить: ведь пока севастократор уговаривает одного сеньора, десяток других успеет оседлать коней и выехать.
        Однако причина общего беспокойства оказалась, к великому облегчению Тиранта, совершенно иная. Ею стал некий турок, который изо всех сил бежал навстречу грекам и размахивал листом бумаги, насаженным на тростник,  — в знак своих мирных намерений.
        — Что здесь творится?  — тихо спросил Тирант у Диафеба.
        Тот весело хмыкнул:
        — Кажется, Великий Турок желает переговоров.
        С другой стороны к севастократору приблизился герцог де Пера и вполголоса произнес, наклонившись к уху Тиранта:
        — Вы оказались правы, Тирант Белый, когда останавливали нас и не позволяли поднимать оружие на герцога Македонского. Будь я проклят, если еще раз усомнюсь в вас! Хороши бы мы сейчас были, если бы на глазах у этого турка передрались из-за добычи! Он непременно доложил бы об этом своему господину.
        — Известно, сколько турок осталось на горе?  — спросил Тирант, не отвечая на похвалу.
        — Попробуем выяснить это у посланца.
        Ибо в плен сдались далеко не все из тех, кто сидел вместе с Великим Турком на горе, которую осаждала сейчас армия севастократора.
        Когда переговорщик подошел ближе, Тирант увидел человека весьма почтенной наружности, с тщательно расчесанной бородой. Эта борода была идеально ухожена, седые волосы в ней чередовались с каштановыми, и она казалась невесомым сгустком тумана, который турок почтительно носил у себя на груди.
        Лицо его было смуглое, с горбатым носом и глубокими впалыми глазами, а веки его, и верхние и нижние, были почти совершенно черны.
        Этот человек низко поклонился севастократору, ни на миг не переставая при том оглядываться по сторонам. И Тирант мог бы поклясться, что турок не упускал ни единой детали из увиденного. Хитрый глаз был у этого турка!
        — Клянусь спасением моей души,  — шепнул Диафеб Тиранту,  — вот человек, при котором стоило бы держать ухо востро!
        Тирант любезно улыбнулся турку и заговорил с ним:
        — Скажи, понимаешь ли ты мою речь?
        — Мой господин не прислал бы к тебе человека, который не способен тебя понять!  — ответил турок и еще раз поклонился, изгибая спину колесом. Но затем он выпрямился.
        — Это очень хорошо,  — сказал Тирант.  — Я — севастократор Тирант Белый. Назови теперь свое имя, чтобы нам удобнее было беседовать.
        — Меня зовут Абдалла, но, кроме того, меня прозывают также Соломоном, так что ты можешь обращаться ко мне «Абдалла Соломон», и я буду знать, что ты имел в виду меня.
        — Почему же тебя зовут Соломоном?  — удивился Тирант.  — Я слышал, что у вас нет обычая давать человеку несколько имен в честь святых покровителей.
        — Соломоном меня называют за мудрость,  — охотно пояснил турок.
        Тирант про себя подумал, что этот Абдалла Соломон очень хвастлив. А истинный рыцарь всегда скромен, и Тирант никогда не рассказывал о собственных подвигах и, когда мог, препятствовал Диафебу распространять подобные рассказы.
        — Почему твоя одежда вымокла?  — спросил Тирант.  — У тебя печальный вид, а это не годится, ведь ты мой гость.
        — Спасая свои жизни от ваших мечей — ибо вы вероломно напали на наш лагерь ночью, да еще и воспользовались тем, что лошади взбесились,  — спокойно произнес Абдаллла,  — мы сломали мост через реку. Мне пришлось переправляться на утлом плоту, так что я едва не погиб.
        — Надеюсь, ты не погибнешь и при обратной переправе,  — сказал Тирант.
        Абдалла в ответ лишь улыбнулся и вручил Тиранту письмо.
        — Оно вскрыто!  — воскликнул Тирант.  — Здесь была печать Великого Турка, однако она сломана!
        — Да,  — подтвердил Абдалла,  — потому что сперва я побывал вон в тех шатрах.  — И он указал в ту сторону, где находился лагерь герцога Македонского.
        — И что же тот сеньор, у которого ты побывал сперва, прежде чем прийти сюда?  — продолжал спрашивать Тирант.
        — Он взял письмо, долго рассматривал его, затем сломал печать, прочитал с большим вниманием и вернул мне со словами: «Это писано не ко мне, а к севастократору, чьи шатры видны в миле отсюда».
        — Понятно,  — сквозь зубы проговорил Тирант. Но он тотчас взял себя в руки, потому что Абдалла продолжал наблюдать за ним, и один Бог знает, какие мысли таились за его любезными улыбками.
        Севастократор отдал распоряжение, чтобы Абдаллу устроили наилучшим образом и дали ему все, чего он пожелает. А всем сеньорам велел сообщить, чтобы они собрались в большом шатре для советов, и там было при всех прочитано письмо, в котором, коротко говоря, предлагалось заключить перемирие на полгода.
        Это известие многих взволновало, ибо яснее всего говорило о том, что турки признают свое поражение. Многим из собравшихся в том шатре кровь ударила в голову, и каждый уже набирал в грудь воздуха, чтобы излить свои чувства в словах; но тут снаружи затрубили, и послышались громкие, торжественные голоса.
        Тирант сидел во главе собрания на особом высоком кресле и молча наблюдал за происходящим. Он решил, что позволит высказаться каждому и лишь потом заговорит сам. Этого требовала не только его прирожденная скромность, но и обыкновенный здравый смысл: севастократор никому не хотел навязывать собственного мнения. А кроме того, он надеялся увидеть, кто из византийских сеньоров мыслит с ним сходно, а кто различно.
        Когда снаружи зашумели, Тирант насторожился и сжал губы. Многие сеньоры начали оборачиваться и смотреть на занавеси у входа в шатер, ожидая, кто же здесь появится. Тирант поднял руку, призывая всех прервать обсуждение и подождать, пока опять установится порядок.
        Наконец занавес был откинут, и в шатер вступил собственной персоной герцог Македонский в сопровождении небольшой свиты. Но ни у кого не было сомнений, что он прибыл во главе изрядного отряда. Да это было и слышно из-за стенок шатра.
        Тирант тотчас встал и поклонился вошедшему, признавая в нем близкую родню своего господина императора и желая поэтому выказать ему почтение, которого герцог Македонский совершенно не заслуживал.
        В ответ на поклон герцог Македонский небрежно кивнул и уселся на стул, стоявший ближе к выходу, прямо напротив Тиранта,  — это место доселе пустовало.
        — Итак, как я погляжу,  — заговорил герцог Македонский,  — вы начали обсуждать вопросы войны и мира, не удосужившись даже оповестить меня об этом.
        — Прошу прощения,  — возразил Тирант, снова занимая свое место,  — но у вашей светлости была возможность ознакомиться с письмом Великого Турка куда раньше, чем у нас.
        — И в этом не было ни вашей заслуги, ни моей!  — воскликнул герцог Македонский.  — Глупый посланник Абдалла — или как там его кличут — перепутал шатры и принял меня за севастократора. Впрочем, говорят, что у себя на родине этот человек считается прозорливцем, так что, вполне возможно, он увидел лишь то, чему надлежало быть и что не свершилось лишь благодаря случайности.
        Несколько сеньоров при этой дерзости вздрогнули, как от удара, и рванулись с мест, чтобы дать герцогу Македонскому достойный ответ, но Тирант остановил их быстрым жестом.
        — Какое нам дело до видений какого-то турка!  — возмутился севастократор.  — Клянусь этим моим волосом,  — тут он потянул себя за густую темную прядь,  — который не упадет с моей головы без Господней воли! Нечестивые видения нечестивых турок не должны сбываться, иначе в христианских землях наступит хаос, и все наши государи лишатся своих тронов, и повсюду воцарятся эмиры да султаны, чего мы допустить не должны!
        Герцог Македонский густо покраснел, а Диафеб и еще несколько сеньоров расхохотались.
        Дождавшись, чтобы установилась тишина, герцог Македонский заявил:
        — Да, мне известно содержание письма. И я считаю, что нам следует принять предложение Великого Турка. Полгода мира! За это время многое можно успеть. Восстановить разрушенные крепости, набрать новых людей в армию, создать запасы хлеба… А если турки предложат нам продлить мир на год, а то и на десять — то и это предложение, по моему разумению, следует принять. Тут и обсуждать нечего.
        — Кажется,  — мрачным тоном произнес граф де Сен-Жорди,  — герцог Македонский взялся судить о том, в чем он дурно разбирается. Один раз он уже вмешался в дело, которое его не касалось,  — и вся империя едва не погибла…
        — Нет!  — Герцог Македонский сильно хлопнул по столу ладонью.  — Не следует лгать, господин де Сен-Жорди, это дурно сказывается на цвете глаз и зубов, о чем весьма убедительно пишет один арабский мудрец из Гранады… Это дело касается меня, и притом самым кровным образом, ибо из всех вас я — самый близкий родственник императора. И я говорю вам, кого вы сейчас будете слушать. Не чужака и выскочку, который втерся к его величеству в доверие,  — нет, вы послушаете меня и поступите так, как я скажу: вы дадите туркам желанное для них перемирие.
        Тут в шатер вбежал Сверчок, держа в руках какое-то маленькое существо. С громким криком он бросил это существо на стол прямо перед герцогом Македонским, после чего, не дав никому опомниться, выскочил вон — только его и видели.
        Герцог отшатнулся, потому что на столе у него под самым носом извивалась небольшая змейка.
        Диафеб сразу увидел, что змейка эта безобидна. Он протянул руку и схватил ее. Подняв змейку у себя над головой, Диафеб успокоил присутствующих:
        — Не стоит бояться! Это всего лишь уж-желтопузик! Он только выглядит страшным, а на самом деле не ядовит.
        И Диафеб вынес ужа вон, чтобы выпустить в траву, ибо даже змее не хотел причинять ненужного вреда — Тирант ненавидел бессмысленную жестокость по отношению к любой Божьей твари и не похвалил бы брата за дурное обращение с нею.
        Вернувшись в шатер как ни в чем не бывало, Диафеб увидел, что герцог Македонский очень бледен, а Тирант кусает губы, чтобы не рассмеяться. Сеньор Малвеи весело усмехался, да и другие сеньоры тоже пришли в хорошее расположение духа.
        При виде Диафеба все повернулись к нему. Чуть смутившись, он уселся на свое прежнее место. И только тут сообразил, что означала выходка Сверчка и какие слова он сам по своему простодушию произнес, не сразу осознав их потаенный смысл.
        — Боже,  — прошептал он,  — как сложен греческий язык и сколько странных рифм водится в нем! Горе тому франку, который возьмет себе в жены византийскую даму! Ибо, как учит нас житейский опыт, вследствие грехопадения человечества между мужем и женой неизбежны трения; так что же говорить о Византии и Латинских королевствах!
        Сеньор Малвеи изобразил рукой ползущую змею, а герцог де Пера встал и произнес:
        — Только к тем судьба благосклонна, кто смело идет к ней навстречу. Победили мы в одном бою — с Божьей помощью одержим и другие победы. Я считаю, что не следует нам заключать с турками ни мира, ни перемирия.
        Тут поднялся большой шум, и каждый сеньор спешил высказаться. Тирант молча позволял всем поговорить. Диафеб только дивился тому, сколько выдержки оказалось у его брата.
        — Не помню я, кузен, чтобы вы с таким ангельским терпением выслушивали такое количество глупостей!  — прошептал Диафеб на ухо севастократору.  — В былые времена вам и половины глупости хватало, чтобы счесть сеньора дураком и дать ему понять это; что до простолюдинов, то к ним вы были более снисходительны и били их лишь после третьей глупости. Но здесь ерунды хватило бы на десяток порок, если бы речь шла о простолюдинах, и на шестьдесят поворотов спиной к глупцу знатного происхождения!
        Тирант приподнялся и несколько раз покачал плечами взад-вперед, как бы примериваясь — хорошо ли будет это выглядеть, если сейчас он начнет поворачиваться к говорящим спиной — раз, другой, третий… и так еще пятьдесят семь, пока все тридцать вопиющих глупостей не будут им отмечены и отметены. Ибо ровно тридцать глупостей насчитал сейчас Диафеб, на чей чуткий слух Тирант привык полагаться.
        И вдруг Тирант заметил, что гул голосов поутих и все глаза дружно обратились к нему. Севастократор чуть покраснел, но не позволил всеобщему вниманию смутить себя и громко, отчетливо произнес:
        — Выслушав все, что каждый из вас желал мне сказать, с вашего разрешения и с Божьего благословения возьму слово.  — И он поднял свой жезл, который вручил ему император.  — Вот знак моей власти, а я получил его от нашего общего владыки.  — Он направил жезл в сторону выхода, как бы угрожая Великому Турку, который сидел на горе и ждал ответа.  — Мы превосходно сражались и одержали победу — и вот теперь-то враги заговорили с нами любезным языком, а ведь до того они объяснялись с нами только наречием железа и огня, и вместо слов употребляли они грабеж да казни. Я считаю, что никакого перемирия с ними заключать не следует, а напротив — надлежит нам бить их, бить без передышки до тех пор, пока они навсегда не покинут Грецию!
        — Разве не следует нам перевести дух?  — возразил Тиранту один из сеньоров.
        Севастократор мгновенно повернулся к нему
        — А вы можете сообщить мне, чем будут заняты наши враги, покуда мы переводим дух? Я моложе вас, но знаю, что они сделают: за полгода они наводнят наши земли своими людьми.
        — Откуда они возьмут подкрепление?  — снова спросил этот сеньор.
        — Генуэзцы!  — вместо Тиранта ответил Диафеб.  — Вот кто охотно перевезет сюда турок на своих кораблях!
        Тирант кивнул:
        — А когда турки снова соберутся с силами, нам уже никаких сил не хватит, чтобы разделаться с ними. Нет, следует добить их прямо сейчас, и, видит Бог, я дам неприятелю столько сражений, сколько смогу!
        — Нет!  — закричал герцог Македонский, вскакивая и устремляя на Тиранта пылающий взгляд.  — Нет, ты этого не сделаешь, мальчишка!
        — Почему?  — спросил Тирант невозмутимо.
        — Я намерен противиться тебе!  — объявил герцог Македонский.  — И всем другим сеньорам я советую поступить так же.
        — Соблаговолите не нарушать воли императора,  — ледяным тоном произнес Тирант.  — Иначе я буду вынужден заключить вас в колодки, любезный сеньор, а из почтения к вашему происхождению и возрасту мне бы очень этого не хотелось.
        — Но из-за войны я потерял мои земли,  — проговорил герцог Македонский. Он почувствовал, что от гнева у него немеют губы. И еще он чувствовал, что Тирант одерживает верх.
        — Что ж,  — сказал Тирант,  — коли так, то могу вам ответить вот что: доблестному рыцарю более пристала смерть в бою, нежели голодное прозябание. И вот что говорит по этому поводу Тит Ливий, которого непременно должен изучать каждый благородный человек: «Три сокровища есть у человека — честь, состояние и жизнь. И ради чести можно пожертвовать состоянием и жизнью; ради состояния — жизнью, но не честью; а ради спасения жизни не стоит жертвовать ни состоянием, ни тем более честью». Запомните эти слова хорошенько и следуйте сему благому совету, и вы никогда не уроните своего рыцарского достоинства.  — Севастократор еще раз оглядел собравшихся и заключил: — Никакого мира! Слышите вы? Будет война!
        Герцог Македонский резко встал и вышел из шатра. Тирант этого не заметил, но от досады на глазах у герцога блестели жидкие слезы.
        Севастократор вздохнул и вдруг широко улыбнулся:
        — Полагаю, стол уже накрыт. Пригласим же Абдаллу Соломона разделить с нами трапезу после того, как он утолил первоначальный голод и потому не подвергнется риску явить дурные манеры — а такое иногда случается и с самыми воспитанными людьми из-за сильного голода.  — Севастократор вновь обвел взглядом своих соратников.  — Во время обеда и объявим посланнику наше окончательное решение.

        Глава седьмая

        Приближаясь к Константинополю, Диафеб дивился его величию и мощи, и ему казалось, что он не в город входит, а в огромную живую Библию, прямо в те страницы, где описываются стены Иерусалимские. И ему казалось, что на каждом здешнем камне почивает дыхание Господа.
        «Иные крепости царапают небеса своими башнями, а то грызут их зубцами, и таковы те замки, которые стоят в Испании и Франции,  — думал Диафеб.  — Но эта цитадель — заодно с небом, у нее одна плоть с небесной твердью. Следует считать истинным чудом, что здесь живут самые обыкновенные люди, многие из которых и вовсе нехороши…»
        Диафеб возвращался в город по повелению Тиранта, ибо севастократор хотел, чтобы о победах византийского воинства и разногласиях в лагере победителей, а также и о переговорах с турками император узнал не от врага, а от друга. При расставании с Диафебом Тирант снял латную рукавицу и затем стянул с пальца перстень. Он вручил этот перстень кузену как знак своего великого доверия.
        Вместе с отрядом пеших и конных, сопровождающих пленников, Диафеб выступил в Константинополь в ночь того же дня, как завершились переговоры с Абдаллой Соломоном.
        Они проделали весь обратный путь от Пелидаса к Константинополю куда быстрее, чем в первый раз, потому что с ними не было обоза и еще потому что ноги у победителей ходят куда проворней. Поэтому пехотинцы из отряда Диафеба шли ровным, спокойным шагом, а пленным туркам пришлось бежать, чтобы не отставать от них.
        Когда Диафеб подходил к Константинополю, из города на подъездные дороги высыпало множество народу. Всем охота было посмотреть на пленников, которые тащились, связанные друг с другом длинной веревкой, и по распоряжению Тиранта волокли по земле захваченные у Великого Турка знамена.
        Знатные дамы стояли возле окон и с брезгливым испугом рассматривали людей, которые при ином обороте событий сделались бы их господами и повелителями в постели.
        — Странно становится, как поразмыслишь об этом,  — сказала Кармезина своей подруге Эстефании.
        — О чем?  — переспросила Эстефания. Она уже знала, кто из христианских рыцарей возглавляет отряд, и с нетерпением ожидала свидания с Диафебом. По правде говоря, она больше почти ни о чем и не думала, кроме как об этом свидании.
        — О том, чем угрожали нам турки — сделать всех знатных византийских женщин своими наложницами,  — объяснила принцесса Кармезина.
        Эстефания пожала плечами:
        — Этого ведь не произошло и, даст Бог, не произойдет, когда у нас такие славные защитники!
        — Вон тот, видишь?  — не унималась Кармезина, показывая на какого-то пленника с длинными волосатыми руками. Он брел последним, привязанный к общей веревке за шею.  — Например, его руки. Он хватал бы меня за грудь и за бедра, раздвигал бы мои колени и делал бы со мной все, что ему заблагорассудится,  — да от одной только мысли об этом у меня мороз бежит по коже!
        — Стоит ли об этом думать в таком случае,  — рассеянно ответила Эстефания.  — По крайней мере, этот человек закончит свои дни не в вашей постели, а где-нибудь на мельнице, где будет ворочать жернова, или в каменоломнях, добывая белый камень для строительства ваших дворцов.
        — Все равно это ужасно,  — сказала Кармезина и отошла от окна.
        Пленников доставили в надежную тюрьму, а Диафеб вместе с несколькими знатными рыцарями отправился во дворец и предстал перед императором в большом зале, где имелось много чудес, например одна хрустальная собака, которая от малейшего дуновения ветерка раскрывала пасть. Император сидел на троне, но при виде Диафеба приподнялся, желая оказать ему честь.
        — Что ж, гонец, принесший добрые известия,  — улыбаясь, сказал ему император,  — ступай к моему казначею и получи свои наградные деньги!
        Диафеб рассмеялся шутке.
        — Видеть ваше величество довольным — вот самая дорогая плата за добрые известия,  — ответил он.  — И если говорить коротко, то заключаются они вот в чем: севастократор одержал чудесную победу. Он снял осаду с Пелидаса, взял множество пленных и не намерен останавливаться до тех пор, пока последний турок не будет изгнан из Византии.
        — Нам жаль, что его сейчас нет с нами,  — промолвил император, снова усаживаясь и поправляя пурпурные подушки.
        — Севастократор прибудет, как только появится возможность,  — сказал Диафеб.
        Тут в зал вошли императрица, а с ней придворные дамы и принцесса Кармезина. И Кармезина поцеловала Диафеба в щеку, как брата, и шепнула ему, что очень рада его видеть.
        Диафеб тотчас приосанился и перецеловал руки и края рукавов всем дамам, а перед императрицей встал на колени и поцеловал край ее платья. Все дамы остались этим очень довольны, только Эстефания подумала про себя: «До чего же он нахален, этот Диафеб! Прикоснулся губами к моему запястью, чуть отодвинув рукав! А если бы он захотел поцеловать подол моего платья, я приподняла бы юбки, и ему удалось бы дотронуться до моей щиколотки». От этой мысли она задохнулась и едва не упала в обморок.
        Император позвал слуг, подняв левую руку, и приказал, чтобы с Диафеба тут же, в присутствии их величеств, сняли доспехи и облачили в упланд длиной до пят, роскошный и расшитый жемчугами.
        Диафеб ничему не сопротивлялся и даже и не думал возражать; он подчинялся заботам слуг, поднимал и опускал руки, когда они его об этом просили, стоял неподвижно и позволял вращать себя то влево, то вправо. Наконец его переодели и обтерли платком его лицо.
        Двое прислужников собрали все снятое с Диафеба и унесли, а император предложил Диафебу устроиться на скамье, установленной перед троном, что и было исполнено. Все дамы расселись в зале вокруг императора, составляя прекрасную раму для своего повелителя. Диафеб видел, что принцесса Кармезина и Эстефания крепко взялись за руки, словно из страха утонуть, если будут держаться порознь, но при том обе впились в него взглядом. Диафеб знал, что принесет много радости Кармезине, если станет говорить о доблести, подвигах и разумности Тиранта; но знал он также, что если будет он рассказывать все это мягким и ласковым тоном, то доставит счастье Эстефании. И потому он постарался угодить им обеим.
        Таким образом Диафеб рассказал обо всем, что происходило с самого дня их отъезда из Константинополя: о хитрости с кобылами, о смятении в лагере турок, о кровопролитнейшем сражении, о множестве пленных, о бегстве врагов и преследовании их, а еще о том, как Великий Турок был осажден на горе, и о том, как Тирант отверг всякую возможность мира с неприятелем.
        — Турок Абдалла Соломон, уплывая к своему господину на том же утлом суденышке, или, лучше сказать, на плоту,  — продолжал Диафеб,  — был весьма признателен севастократору за сытный обед и за все те любезности, которые он встретил в нашем лагере. Если верить словам лживого турка, то скоро в Византии соберется столько недругов, что сама земля с трудом сможет их выдержать, но мы в это не верим.
        Император, услышав такие слова, сильно побледнел, но Диафеб только усмехнулся:
        — У наших врагов не осталось ничего, кроме пустых угроз.
        Он повернулся и дунул на хрустальную собачку, отчего та с певучим лязгом раскрыла и захлопнула пасть.

        Диафеб утопал в роскоши. Ему прислуживали только придворные дамы императрицы, как он попросил, а не обычные служанки. Правда, Диафеб остался не вполне доволен, ибо, прося о такой чести, он подразумевал самых красивых дам и девиц, а к нему прислали самых знатных, и это оказалось не одно и то же.
        Для брата и посланца севастократора приготовили ванну, полную ароматных лепестков, которые плавали в благоуханной воде; затем волосы Диафеба причесали гребешками искуснейшей работы. Эстефания выпросила себе привилегию накрутить на пальцы локоны Диафеба и предавалась этому занятию так старательно, что скоро вся голова молодого франка оказалась покрыта кудряшками, как у барана.
        Вскоре после этого в покои к Диафебу явился сам император, и до самой полуночи они разговаривали о войне. Император спросил посланника, что он на самом деле думает о сложившейся ситуации. Диафеб ответил:
        — Предстоит еще одно сражение, потому что турки не уйдут без боя. Абдалла предупредил нас об этом, когда уезжал с нашим отказом от перемирия.
        Император вздохнул и заговорил о другом:
        — Пленных пересчитали, и вышло четыре тысячи триста человек. Я хочу передать с вами деньги для Тиранта — по пятнадцать дукатов за каждого пленника. Завтра всю сумму доставят в ваши покои.
        Диафеб поблагодарил императора. Но он знал, что Тирант наверняка раздаст всю свою награду тем сеньорам, которые согласились повиноваться ему и не затевать смуты с герцогом Македонским.
        Вскоре после этого государь оставил Диафеба и позволил ему отдохнуть.
        Однако на рассвете Диафеб уже пробудился. Сперва ему показалось, что какая-то чрезмерно любопытная мышь бегает по его лицу, но затем он понял свою ошибку. Его щекотал солнечный лучик, и этим лучиком кто-то управлял.
        Приподнявшись на постели, Диафеб увидел сидящего на дереве пажа с зеркальцем в руках. Как мог Диафеб не узнать это зеркальце, если Тирант вытащил его из сундука прямо на глазах у своего брата! И по одной только этой примете Диафеб догадался, кем подослан паж.
        Он подошел к окну и высунулся наружу.
        — Ты что здесь делаешь?  — тихо окликнул пажа Диафеб.
        — Меня прислала ее высочество принцесса,  — ответил паж.  — Она желает поговорить с вами, а если вы в чем-то сомневаетесь, то эта вещица должна убедить вас куда быстрее, чем я.
        И с тем паж, двигаясь проворно, как обезьянка, слез с дерева и убежал.
        Диафеб оделся и отправился в покои принцессы. Он мог только мечтать о том, чтобы и Эстефания находилась там. Впрочем, он знал, что Эстефания — девица расторопная и своего не упустит.
        Так и вышло. Едва Диафеб ступил в покои принцессы, как Эстефания схватила его за руку и, путаясь в длинных шторах, закрывавших вход, притянула к себе и стала целовать в губы. А затем оттолкнула и ввела в комнаты.
        Принцесса стояла у окна, но, заслышав у себя за спиной шаги, быстро обернулась и так и просияла улыбкой. Она протянула к Диафебу руки, привлекла его к себе и поцеловала в лоб.
        — Дорогой брат!  — воскликнула она обрадованно.  — Есть ли у вас весточка для меня?
        — Кажется,  — сказал Диафеб,  — все новости я уже рассказал вчера вашему батюшке и всем дамам, которые при этом присутствовали.
        — Как!  — огорчилась Кармезина.  — И ни одного известия вы не приберегли для меня? Ваш кузен — хуже любого турка в таком случае! Он захватил в плен четыре тысячи триста человек, так что ему еще одна душа, которая томится, им плененная! Ужасное высокомерие… Должно быть, он и думать обо мне забыл. Еще бы, столько забот! На его плечах — целая армия, и вся страна, и полчища неприятелей…
        Диафеб подумал о том, что принцесса рассуждает удивительно здраво для женщины. Ведь невозможно мечтать о возлюбленной и в то же самое время планировать сражение или скакать в атаку! Он собирался было сказать ей об этом и похвалить ее ум, по силе и организованности почти равный мужскому, но тут Кармезина добавила:
        — Хотела бы я находиться рядом с ним в бою и не тревожиться о том, что он мог меня позабыть!
        Диафеб помолчал, подбирая слова, а затем осторожно ответил:
        — Что ж, если бы он сейчас слышал вас, то, наверное, сознание бы потерял от избытка радости! Потому что на самом деле он ни о чем не говорит, кроме как о вас, и, скача в атаку на врага, выкрикивает ваше имя, а замышляя какую-нибудь воинскую хитрость, думает только о ваших прелестях. Если бы вы видели, как он страдает! По ночам он не может заснуть и, облачившись в доспехи, объезжает весь лагерь, и дождь бьет ему в лицо, а ветер хлещет его по спине. И что же он делает, когда наконец удается уговорить его отойти ко сну? Он ложится на голую землю, покрывается одеялом и остаток ночи опять говорит о вас! И мы засыпаем под эти речи, как в детстве засыпали под колыбельную няни или матушки, и ваше имя ласкает нас во сне, а утром бросает нас в бой, и таким образом оно звучит для нас то нежно, то грозно!
        Кармезина то вся заливалась краской, от груди и до самых бровей, то опускала голову и кусала губы, то вдруг вскидывалась и смотрела Диафебу прямо в глаза.
        А Эстефания встретилась с Диафебом взглядом и увидела смех в глубине его зрачков. Это был добрый смех — и немного похотливый; от него становилось тепло, как будто Диафеб усадил ее на колени, угостил вином и прижал к себе, положив на спину широкую ладонь. И Эстефания подумала, представив себе все это: «Отчего считается, будто девица ищет в возлюбленном подобие своего отца? В жизни не слыхала большей глупости! Ибо возлюбленный — это целая вселенная, а для дитяти вселенной является мать. Итак, Диафеб будет моей матерью и моей вселенной, и сейчас я должна помочь ему завершить начатое дело».
        И Эстефания заговорила, обращаясь к Кармезине:
        — Не пойму, принцесса, почему вы медлите. Будь я на вашем месте, я давно бы уже показала Тиранту все то, что у меня под рубашкой, а затем взяла бы его в мужья! Или у вас имеется какой-то другой жених на примете? Я-то хорошо знаю цену тем, кто вас сватает! Герцог де Пера когда-то был пригож, но за него не вам бы выходить, а старшей сестре вашей матушки! Что до моего отчима, герцога Македонского, то худшей партии представить себе невозможно. Захотите поразвлечься — он будет храпеть, захотите поговорить с ним — начнет зевать. А Тирант и знатен, и красив, и отважен, а главное — умирает от любви к вам.
        Принцесса тихо рассмеялась, и с кончиков ее пальцев посыпались бледные светящиеся искры.
        И пока Кармезина была поглощена своим смехом, Диафеб склонил голову набок и спросил Эстефанию:
        — Ну а теперь скажите мне, Эстефания Македонская, будете ли вы храпеть в то время, как мне захочется поразвлечься, и начнете ли зевать, если я с вами заговорю?
        — К чему эти вопросы?  — осведомилась Эстефания.
        — Мне надо знать, каков ваш обычай,  — пояснил Диафеб.  — Ведь, если принцесса соблаговолит взять в мужья Тиранта, его ближайший родич вынужден будет подыскивать себе супругу среди придворных дам. Иначе нам с братом придется расстаться, а я бы этого не хотел.
        — В таком случае, узнайте обо мне все самое худшее,  — прошептала Эстефания. И закрыла лицо руками.
        Диафеб с любовью смотрел на нее. От теплоты этого взгляда ладони у Эстефании нагрелись, и она отняла их от лица.
        Диафеб улыбнулся:
        — Что бы вы ни сказали, я все приму.
        — Что угодно?  — прошептала она.
        Он только кивнул.
        — Я завиваю локоны на лбу и оттого имею обыкновение спать с особыми валиками в волосах,  — сказала Эстефания и залилась слезами.
        Диафеб на это ответил так:
        — Если вам будет угодно, то продолжайте спать с валиками в волосах. Ибо для того занятия, которое я намерен предлагать вам каждую ночь, за исключением святой пятницы, забота о прическе помехой быть не в силах. И умоляю вас теперь, поцелуйте меня в знак согласия.
        — Не стану я целовать вас без дозволения принцессы!  — возмутилась Эстефания.  — Что за непристойность вы мне предлагаете!
        Тогда Диафеб опустился перед принцессой на колени и сложил руки ладонь к ладони, как будто находился перед изваянием какой-нибудь святой.
        — О великая, прекрасная, милосердная Кармезина!  — вскричал Диафеб.  — Заклинаю вас, взгляните из горних миров в дольний, на несчастного грешника, который умоляет вас о милости! Дозвольте Эстефании поцеловать меня, ведь, если мы вступим в честное супружество, ей придется делать это очень часто,  — а как она сможет узнать, понравится ли ей это, если не поцелует меня сейчас?
        — Ах, лицемер!  — возмутилась Кармезина.  — Да разве она не целовала тебя, когда ты вошел?
        — То был украденный поцелуй,  — ответил Диафеб, потрясая сложенными ладонями,  — и целовались мы украдкой. А известно, что если украсть кислое яблоко, то оно на вкус покажется сладким. Эстефании же надлежит познать вкус дозволенного поцелуя, а это совсем не то же самое, что жаться друг к другу у всех на глазах, в церкви или во время какой-нибудь торжественной процессии, и делать вид, будто все это происходит из-за давки.
        — Нет!  — воскликнула принцесса Кармезина.  — Я не могу разрешить в своих покоях подобное неприличие.
        — Непреклонное сердце!  — сказал Диафеб.
        А Эстефания добавила:
        — Суровое сердце!
        — Колючее сердце!  — сказал Диафеб.
        А Эстефания:
        — Черствое и обкусанное, как корка в суме у нищего.
        А Диафеб:
        — Крохотное и ядовитое, как осиное жало!
        А Эстефания:
        — Жестокое, как убийца девственниц.
        А Диафеб:
        — Подобное камню.
        А Эстефания:
        — Подобное жернову, надетому на шею.
        Тут принцесса рассердилась:
        — Не будет вам никаких поцелуев и никакого счастья, покуда я несчастлива,  — а я буду несчастлива до тех самых пор, пока Тирант не вернется ко мне и не сядет здесь.  — Она указала пальцем на свои колени.  — И когда я прижму его голову к своей груди — вот тогда я перестану быть суровой, и жестокой, и колючей, и ядовитой, и подобной камню, жернову и убийце девственниц.
        — Какая у вашего высочества восхитительная память!  — воскликнул Диафеб, поднимаясь с колен.
        Кармезина наконец улыбнулась, но видно было, что делает она это через силу.
        — Можете не сомневаться, коварный и сладострастный брат мой Диафеб, я запомнила все ваши оскорбления, до последнего словечка, и, когда настанет время, уж не спущу вам ни одного! И сколько ни просите — не поколебать вам целомудрия, которое живет в моей душе! Мои глаза не желают видеть картин, от которых распалится мое тело. Так что придется вам подождать.

* * *

        На другой день после этого разочарования Диафебу с его людьми предстояло покинуть Константинополь, чтобы вернуться к Тиранту, однако неожиданное происшествие задержало его в столице.
        Пять больших кораблей показались на море. Развернув паруса, они приближались к гавани столицы. Император опасался, что это его враги генуэзцы, и потому он отложил отъезд Диафеба.
        Диафеб со своими людьми отправился к порту. В тревожном ожидании минуло несколько часов, прежде чем Диафеб разглядел знамена.
        — Слава Богу и всем святым!  — воскликнул он и немедленно отправил к императору гонца — доложить о том, что на подмогу Византии прибыли союзники и друзья, рыцари святого Иоанна с Родоса. Ибо он узнал белые кресты, нашитые на их плащи.
        — Вы уверены в том, что это не враги, переодетые друзьями?  — спросил у Диафеба один из греческих рыцарей.
        Тот изумился:
        — Как такое возможно? Ведь для того и созданы человеком различные символы, значки и гербы, которые носятся на видном месте, на щите и на знамени, чтобы легко можно было отличить друга от врага! Носить чужие знаки противно божеским и человеческим установлениям, не говоря уж о том, что это противно самой природе! И потому уверяю вас, сеньор: если бы кто-то помимо рыцарей святого Иоанна нашил на свою одежду эти белые кресты, то был бы тотчас спален огнем божественной справедливости. Да и, кроме того, сами подумайте: откуда бы наши враги взяли столько белых крестов?
        Выслушав эти доводы, греческий рыцарь удивился мудрости Диафеба и тотчас согласился с ним.
        Когда корабли причалили и иоанниты ступили на византийскую землю, их встретил гром длинных медных труб, и трубы эти ревели так, словно были приложены к губам архангелов и надрывались от их мощного дыхания.
        Кругом стояли горожане, и в толпе чередовались дорогие одежды и жалкие лохмотья; в минуты сильной радости или сильной скорби жители столицы смешивались в единую толпу. Все они размахивали рукавами и платками и кричали приветствия. А впереди всех стояли рыцари в блестящих доспехах и простые воины в хороших кольчугах, и все это сверкало под византийским солнцем.
        Сквозь пеструю сияющую толпу медленно двигались рыцари в простых темных плащах с белыми крестами, и эта простота выглядела на фоне пестроты еще более изысканной. Целый дождь цветов и лент сыпался на рыцарей-иоаннитов, но ни один цветок, ни одна лента не сумели расцветить их одежд; даже под этим карнавальным ливнем иоанниты оставались чисты и суровы.
        Широкая длинная улица рассекала великий город надвое; она поднималась от порта прямо к императорским дворцам. По ней и текло шествие, а на обочинах, на крышах, в окнах — повсюду стояли люди и выкрикивали приветствия; ни одного слова нельзя было разобрать, но все вместе они сливались в радостный гул. Звук архангельских труб летел по улице, как живое существо, и, если бы хоть один человек поднял голову и взглянул наверх, он заметил бы, как в вышине незримо переливаются перья расправленных крыльев.
        Император встретил приора ордена Святого Иоанна в тронном зале и обнял его как старого друга.
        — Я тотчас прикажу устроить в вашу честь великолепный пир!  — сказал император.  — Это заставит вас забыть тяготы пути, который вы предприняли из любви ко мне.
        — Мы привыкли к лишениям,  — ответил приор, с благодарностью наклоняя голову,  — и прибыли сюда не ради отдыха и пиршеств, но желая оказать помощь Тиранту Белому, который бьется сейчас против наших общих врагов турок. И потому ваше величество окажет нам большую услугу, сообщив о том, где сейчас находится этот рыцарь.
        — Здесь его родственник и ближайший соратник, сеньор по имени Диафеб,  — произнес император.  — Вы познакомитесь с ним за пиршественным столом, и он расскажет вам о своем брате куда больше, чем я.

        Глава восьмая

        Печальная река Трансимено бежала сквозь клубящуюся серую мглу. Туман и дым смешались над ее водами, наползая в долину с холма, на котором стоял городок Алакрион. Пологий этот холм удерживал два кольца стен и сотню домов. Серый цвет главенствовал здесь над остальными: строительный камень и трава словно выцвели под солнцем, да и само небо утратило яркость синевы и приобрело блекло-фиолетовый оттенок.
        Долина была затянута дымом. Горели дома, стреляли бомбарды. Безмолвные воды утекали вдаль по долине и, достигнув конусовидной горы, исчезали, и казалось, будто Трансимено сливается возле горизонта с одной из подземных рек, Стиксом или Ахероном. И если проплыть по Трансимено вверх по течению, от Алакриона до горы на горизонте, то встретишь покой и забвение.
        Отряд иоаннитов и византийцы Диафеба приблизились к Трансимено на пятый день после прибытия кораблей с Родоса. Выстрелы со стен Алакриона были здесь почти не слышны, такой властной оказалась тишина, исходящая от речных вод. Воины в черных орденских плащах и с неподвижными флажками на копьях застыли у подножия холма, глядя на то, как беззвучно идет бой.
        Турки засели в Алакрионе; отряд христианских рыцарей пытался штурмовать стены, с которых по ним палили из бомбард.
        Несколько лестниц, покачнувшись в небе, пали на стену и тотчас отяготились человеческими фигурками. Под воротами разложили огонь. С левой стороны участок стены обвалился, явив провалом толпу воинов, готовых обороняться. Десяток храбрецов устремился к провалу, и там закипела схватка.
        Тем временем со стен продолжали стрелять и метать в осаждающих камни.
        — Туда!  — воскликнул Диафеб.  — Ударим разом и возьмем этот город во славу Божью!
        Они пришпорили коней и помчались в сторону Алакриона.
        Внезапное появление подкрепления решило дело. Турки отступили в глубину города, но сражаться на улицах побоялись. Жители Алакриона набрасывались на своих мучителей и разили их везде, где находили, а женщины к тому же бросали им на головы тяжелые предметы и обливали кипятком и нечистотами.
        Спешившись, Диафеб с мечом в руке побежал по городу. Несколько раз ему приходилось вступать в поединки, но они долго не длились.
        — Тирант!  — кричал Диафеб.  — Гдe Тирант Белый? Где севастократор?
        Но никто не мог указать ему, где находится его брат.
        Возле ворот еще кипел бой. Иоанниты бились с турками, сражая одного за другим. Тем некуда было отступать, и они погибали, желая перед смертью лишь одного — забрать с собой на тот свет как можно больше христиан. Трупы громоздились возле ворот, окованных металлом, но выбитых и валяющихся вместе с искалеченными петлями. И мертвецы падали на эти створы, как воины древности на собственные щиты.
        В развевающихся плащах иоанниты метались по улицам и перед воротами, настигая врагов. Рыцари ордена выглядели ангелами, и ни один грешник не мог ускользнуть от их карающей руки; сами же они представлялись неуязвимыми. Однако это было не так, и несколько их уже пали, а на белых крестах проступили красные сердца.
        Опускались сумерки, и в темноте быстрее бежали воды Трансимено. Казалось, они сгустились от пролитой крови, и преисподняя — там, за горой,  — призывала к себе эту кровь.
        Зажглись факелы. Преследование врагов продолжалось и в темноте. Любой турок, что подавал еще признаки жизни, был в ту ночь безжалостно заколот кинжалом, а если где-нибудь находили христианского воина, тяжело раненного или даже при смерти, его доставляли в церковь, и там братья иоанниты перевязывали его раны и ухаживали за ним.
        С факелом в руке Диафеб остановился возле глубокого рва под стеной Алакриона. Сломанная лестница валялась рядом, под ней — двое убитых. В большой воронке лежало несколько камней, сброшенных со стены утром. А в глубине рва кто-то вдруг пошевелился и тихо застонал.
        Диафеб направил туда факел так стремительно, что пламя зашумело, и из мрака выступило лицо Тиранта — точнее, половина этого лица, ибо вторая была залита чернотой.
        — Сюда!  — закричал Диафеб.
        Но вокруг все были заняты — кто преследовал врагов, кто собирал добычу, так что Диафебу пришлось хватать за руку первого попавшегося солдата и приводить его в чувство пощечиной.
        — Помоги мне!  — сказал Диафеб.
        Вместе они спустились в ров, отбросили в сторону несколько камней, отодвинули мертвеца с переломанными ногами, и перед ними явился севастократор. Одним из первых он бросился на штурм и был сражен снарядом, попавшим ему в голову.
        Диафеб подхватил его под мышки, а солдат взял за ноги, и они вытащили Тиранта наверх. Там они уложили его на плащ и отнесли в город.
        Когда приор иоаннитов узнал о том, что севастократор находится в церкви с остальными ранеными, он поспешил туда.
        Тирант, уже умытый, в одной рубашке, лежал на простом покрывале, расстеленном поверх соломы прямо на полу, потому что при таком ранении прохлада и жесткое ложе лучше всего. Орденский лекарь осторожно осматривал рану на его голове, едва прикасаясь к ней пальцами.
        Тирант увидел Диафеба и с ним приора и попытался улыбнуться, но у него плохо получилось.
        Приор сел рядом с Тирантом, а Диафеб опустился на колени у него в ногах.
        — Вы пришли вовремя,  — произнес Тирант с большим трудом. Из-за боли в голове он почти не мог говорить.  — Я рад.
        Приор кивнул и ушел, не желая обременять раненого, а Диафеб долго еще оставался на прежнем месте. Ему все казалось, что, если он оставит Тиранта, тот попросту умрет. Тирант вдруг широко раскрыл глаза и сказал Диафебу:
        — Идите спать.
        Тот пошатнулся и понял, что действительно спал, сидя на полу и склонившись к ногам брата.
        Тирант опять опустил веки и задремал. В полусне он слегка похрапывал.
        Через час целебный отвар из бараньих голов, сваренных в крепком вине, был готов, и лекари наложили на голову севастократора повязку.
        Наутро Тиранта перенесли в роскошные покои, которые прежде занимал знатный турок. За ночь в этих покоях все было прибрано и подготовлено таким образом, чтобы там мог жить военачальник христиан. Посреди комнаты находилась большая кровать, так что Тирант имел возможность постоянно принимать у себя своих командиров и отдавать им распоряжения.
        Тирант остался очень доволен тем, как для него все устроили. Благодаря заботам лекарей рана на его голове постепенно заживала и с каждым днем беспокоила его все меньше.
        Все свободное время Диафеб проводил с севастократором, и они беседовали о Кармезине. Тирант желал знать все, что говорила или делала принцесса, как она смотрела, какой у нее был голос. И Диафеб по десять раз повторял одно и то же, но Тирант не уставал слушать.
        — И она сказала, что не будет счастлива до тех самых пор, пока не прижмет вас к сердцу,  — заключил рассказ Диафеб.
        — Я рад, что получил эту рану,  — признался Тирант.  — По крайней мере теперь у меня появилось хотя бы немного времени для того, чтобы помечтать.
        — Император велел передать вам деньги,  — сказал Диафеб.  — По пятнадцать дукатов за каждого пленника.
        Тирант махнул рукой:
        — Раздайте их моим людям от лица его величества и поблагодарите за верную службу.
        — А себе вы ничего не хотите оставить?  — уточнил Диафеб.
        — Им прок, мне честь.  — Тирант закрыл глаза.  — Я никогда не буду нуждаться в деньгах, потому что живу не ради денег. А деньги, как всякая подлая вещь, льнут к тому, кто ими пренебрегает.
        Он помолчал немного, затем брови его сошлись над переносицей — он мучительно вспоминал что-то. И наконец вспомнил:
        — Сверчок. Где он?
        — Я поищу его,  — обещал Диафеб.
        Сверчок отыскался среди раненых. Стрела угодила ему в ногу, поэтому он и не мог ходить, и даже не имел возможности явиться к своему господину и ухаживать за ним, хотя и видел, как Тиранта принесли в церковь и как севастократор едва не умер. Сверчок смотрел на это издалека и заливался слезами.
        — Почему же ты даже не подал голоса?  — укорил его Диафеб.
        — Если бы я дал о себе знать,  — ответил Сверчок,  — то часть лекарей принялась бы заботиться обо мне, а я не хотел отвлекать их от севастократора.
        — Мой брат беспокоился о тебе,  — сказал Диафеб.
        — Я скоро встану на ноги и буду служить ему, как прежде,  — обещал Сверчок.
        Он действительно быстро шел на поправку, и Диафеб с радостью сообщил об этом своему кузену.
        В Алакрион стекались люди из всех близлежащих городков и деревень, где еще оставались турки. Каждому хотелось сражаться против ненавистного врага под знаменами севастократора.
        Война приостановилась и как будто набирала новое дыхание.
        Турок тоже становилось все больше. Подкрепление, которого ждали враги, наконец прибыло.

* * *

        Тирант поднялся с постели на десятый день после ранения. Он приказал верному Сверчку подать ему кольчугу и облачить себя в доспехи, затем вооружился и сел на коня. Сверчок последовал за ним. Он еще прихрамывал, но верхом уже ездил без всяких затруднений.
        Сопровождаемый одним лишь Сверчком, Тирант выехал из городских ворот и остановился, разглядывая долину с вершины холма. Он не верил собственным глазам: вся земля по ту сторону реки Трансимено была черна от турок, и множество турецких шатров покрыло ее, точно россыпь прыщей. Везде бродили лошади, одни расседланные, другие под седлом.
        — Они не уйдут без хорошего боя.  — Тирант оглянулся на своего спутника.  — Что ж, придется дать им то, чего они так хотят, и утолить их жажду раз и навсегда, чтобы отныне они приохотились пить из других источников!
        Юноша ответил:
        — Сдается мне, сейчас многие хотели бы оказаться в тысяче лиг отсюда! Слишком уж много врагов собралось в этой долине.
        — Я не стану удерживать подле себя трусов, ни уговорами, ни деньгами,  — сказал Тирант.  — Если Богу будет угодно, я погибну и со мной — вся Византийская империя; но если Бог захочет иного — мы одержим победу и малыми силами.
        Сверчок был прав: многие в воинстве Тиранта смутились, завидев людское море, что набирало силу на противоположном берегу Трансимено и готовилось затопить всю долину.
        — Пропали мы!  — шептались солдаты.  — Для чего он так долго медлил? Надо было уходить из Алакриона, пока еще была возможность.
        — Нет,  — возражали более храбрые,  — мы не должны бросать севастократора. Разве он когда-либо бросал нас? Разве во время сражения он не готов был закрыть собой любого из нас? Он раздал нам всю свою добычу. Он щедр, молод и отважен. Бог на его стороне.
        Армия христиан была так велика, что не могла разместиться в Алакрионе; по этой причине Тирант поставил свои шатры на холме, ниже городка, и там закрепился. Затем он с небольшим отрядом отправился выше по течению, к тому самому черному конусу горы, где, как почудилось в первый день приору иоаннитов, начинался вход в потусторонний мир.
        И чем ближе подъезжал Тирант к зловещему силуэту горы, тем менее зловещей она становилась и наконец превратилась в обычную скалу, каких много, а на вершине ее находился замок. Тирант обогнул скалу и увидел, что река Трансимено делает здесь излучину и между рекой и замком раскинулся луг с отличной сочной травой. Там же имелся и старинный широкий каменный мост. Было очевидно, что проехать по этому мосту мог лишь тот, кто состоял в большой дружбе с владельцем замка.
        Скала и замок, река и мост — ничего потустороннего здесь не было и в помине; зато Алакрион отсюда выглядел таинственным и жутким местом.
        — Должно быть, так устроен неизведанный мир для человека,  — сказал себе Тирант,  — то, что далеко, напоминает ему загробное царство, полное печальных теней, а то, что близко, перестает страшить и становится обитаемым.
        Он остановился перед воротами замка и протрубил в рожок.
        Ворота тотчас раскрылись, впуская рыцарей, ибо владелец замка признал в них христиан.
        Тирант был удивлен тем, как хорошо устроена оборона этого замка, какие здесь отличные решетки и подъемные мосты, как крепки ворота и как хорошо оборудована подъездная дорога, которая простреливалась со стен и из бойниц трех башен.
        Владельцем замка оказался совсем молодой человек чуть младше Тиранта, светловолосый, широкоскулый, со слегка раскосыми светлыми глазами. Казалось, он был чрезвычайно рад гостям.
        — Мой отец — один из военачальников в вашей армии, севастократор,  — объяснил молодой человек.  — Мое имя Ипполит, а отец мой — сеньор Малвеи. И этот замок, где вы сейчас находитесь, называется Малвея.
        Тирант так обрадовался, что обнял Ипполита и прижал к себе.
        — Чего только не делали турки, чтобы сманить нас с отцом на свою сторону!  — смеясь, рассказывал Ипполит.  — Ведь этот замок позволяет нам распоряжаться всеми переправами по каменному мосту, который вы уже видели. К нам засылали посольства, сулили подарки и разные блага, но мы с отцом не так глупы, чтобы позабыть Бога и императора и переметнуться на сторону врагов Византии и веры. Нет уж! Пока отец мой сражался в вашей армии, я удерживал замок, а если выдавалась возможность — устраивал набеги на города, захваченные турками. Видит Бог, от меня они не видели ничего, кроме неприятностей!
        И Тирант сразу ощутил большую душевную расположенность к этому Ипполиту де Малвеи.
        Севастократор сжал его руку и сказал горячо:
        — И если будет на то Божья воля, то ничего, кроме неприятностей, они от нас с вами и не увидят!

* * *

        Несколько дней тянулось кажущееся бездействие; обе армии готовились к решающему столкновению. Среди византийцев и иоаннитов многие не понимали, чего ожидает севастократор и почему он медлит.
        — Не лучше ли покончить с врагом одним ударом, и чем раньше, тем лучше?  — спросил Тиранта приор.
        На это Тирант ответил — со странной рассеянностью, как будто прислушивался не к собеседнику, а к кому-то незримому или к кому-то весьма отдаленному:
        — Нет, еще не время… Я скажу, когда будет пора.
        На третью ночь, когда Тиранту казалось, будто он заснул, к нему в палатку вошел Сверчок. И Тиранта удивило, каким бледным стало загорелое лицо Сверчка: он как будто долго находился там, куда не проникает ни один солнечный луч.
        — Что с тобой?  — спросил его Тирант.  — Ты как будто огорчен чем-то.
        — Я не открыл вам всего,  — ответил Сверчок.  — Вы были добры ко мне, и посвятили меня в рыцари собственной рукой, и позволили служить вам, и за все время не сказали мне ни одного резкого слова; я же всегда скрывал от вас правду. Вот что меня огорчает.
        — Какую же правду ты от меня скрывал?  — еще больше удивился Тирант.
        — А ту, что по рождению я — турок и не благородного происхождения. Детские годы я провел в скитаниях, побираясь, воруя и обманывая. Это продолжалось довольно долго, а потом я придумал, как мне достичь процветания. Потому что нет ничего проще, чем обмануть франка: ведь такие, как вы, простодушны, будто дети.
        — Но чего же ты хотел?  — спросил Тирант, сам дивясь собственному спокойствию.
        — Сперва я хотел только сытной еды и красивой одежды, но теперь я хочу быть подле вас и вам служить.
        — Оба твоих желания исполнились,  — сказал Тирант.  — Безразлично, какими путями ты пришел к истине,  — главное, что теперь ты у цели.
        — Идемте,  — Сверчок странно блеснул глазами. И Тирант увидел, что глаза у Сверчка совершенно изменились, сделались большими и яркими, какими никогда прежде не были.
        Сверчок взял своего господина за руку и вывел из шатра. И Тирант вышел, безоружный, босой, доверчиво ступая вслед за юношей, который его обманывал и сам в этом признался.
        Он вышел и не узнал места, где находился. В лунном свете все казалось плоским и неестественным, как будто нарисованным на стенке сундука или вытканным на гобелене. Замок на скале — черный росчерк на фоне неба, река внизу — застывшая полоса холода, мертвая змея среди мертвого поля. А склон холма, где стояли Тирант и Сверчок, был покрыт трупами. Вперемешку лежали турецкие воины и христианские, и только одно место было совершенно свободным — там даже трава не помялась.
        — Что это?  — спросил Тирант.
        — Это сражение, которое произойдет здесь завтра,  — ответил Сверчок.
        — А почему трава не примята там, ниже моего шатра?
        — Это место приготовлено для меня,  — сказал Сверчок.
        Он отошел от Тиранта, сделал несколько шагов, лег в траву — и исчез. И все мертвецы на склоне холма пропали, а Тирант открыл глаза и увидел, что настало утро, он лежит в своей палатке и Сверчок склоняется над ним, держа в руках кувшин и блюдо для умывания.
        Тирант уставился на него:
        — Ты здесь?
        — Где же мне быть, мой господин?  — изумился Сверчок.  — Я прислал бы к вам пажа, но знаю, что ваша милость привыкли ко мне, а спросонок видеть незнакомое лицо — хуже нет.
        — Скажи,  — продолжал Тирант,  — это правда, что ты по рождению турок?
        От удивления Сверчок едва не выронил кувшин:
        — Что такое говорит ваша милость! Должно быть, это последствия ранения…
        — Отвечай,  — настаивал Тирант, не сводя с него глаз.
        — Как я могу сказать, что мой господин говорит неправду?  — Сверчок чуть не плакал.  — Это было бы неслыханной дерзостью! Но и признать себя турком я тоже не в силах…
        — И разве ты не показывал мне склон холма, покрытый мертвыми телами?
        Сверчок не ответил. Он отвел взгляд и просто стоял молча и ждал, пока Тирант соблаговолит умыться и вытереться чистым полотенцем. Затем он подал Тиранту кольчугу и доспехи.
        Тирант вышел к своим военачальникам и объявил приору, что готов нынче дать сражение. В середине дня к Тиранту прибыл паж от Ипполита де Малвеи с известием о том, что «все готово», и это еще больше укрепило Тиранта в изначальном решении. Он убеждался в своей правоте с каждой минутой все сильнее. А Сверчок избегал с ним встреч и где-то прятался. Впрочем, Тирант не справлялся о нем.
        Ближе к вечеру он велел своим людям построиться и, перейдя по каменному мосту, напасть на лагерь турок.
        Те успели навести собственную переправу, но их мост был деревянным и построенным на скорую руку. Поэтому турки были очень рады тому, что христиане перебрались на их берег и там вступили в бой.
        Сражение продолжалось до самой темноты, а когда солнце опустилось к горизонту, Тирант приказал отступать. По каменному мосту христиане перебежали обратно к холму и закрепились в своем лагере, однако турки преследовали их. Они проскакали к своей деревянной переправе, перебрались на берег христиан и там неожиданно атаковали последние из отрядов, что поднимались к лагерю на холм.
        Тирант оставался среди тех, кто подвергался наибольшей опасности. Он мчался туда, где стычки были самыми ожесточенными, без страха врубался в толпу врагов и наносил удары налево и направо. Наконец христиане отошли под укрытие своего лагеря, а турки остались осаждать их.
        На короткое время наступила передышка. Тирант подошел к насыпи, ограждавшей его лагерь, и глянул вниз, на склон холма. Было полнолуние, и картина, представшая его взору, оказалась в точности такой, как во вчерашнем видении: везде лежали тела погибших, а бегающие над ними тени и плоский лунный свет придавали всему неестественный вид — словно открылось окно в потусторонний мир.
        Замок Малвеи стоял на границе неба и земли и казался черной молнией, что застыла, упав с неба и наполовину вонзившись в землю. И странно было представлять себе улыбчивое лицо Ипполита де Малвеи, с его светлыми глазами и широкими скулами. Как может обитать в подобном замке подобный юноша? Но потом Тиранту пришло в голову, что некоторые люди служат орудием роковой судьбы, сами о том не ведая и потому не утрачивая душевного равновесия.
        И тут Тирант вспомнил о Сверчке, который вчера показывал ему будущее. Севастократор начал искать то пустое место на поле боя, где не была даже примята трава. Но сколько он ни всматривался, ничего не видел. Везде только тела и разбросанные, сломанные доспехи.
        Тирант обернулся. Никого рядом. Потом появилась чья-то тень.
        — Сверчок!  — позвал Тирант.
        — Это я,  — раздался голос Диафеба.
        — Пора,  — сказал Тирант.  — Ночь настала.

* * *

        Герцог Македонский понял, что все кончено, в тот самый час, когда смотрел на избиение христианских воинов у подножия холма. Сам он со своим отрядом успел подняться первым, и потому никто из его подданных не пострадал; но иоанниты, сдерживавшие натиск врагов, и лучшие из византийцев Тиранта погибали один за другим.
        — Что ж,  — сказал себе герцог Македонский,  — пусть падут франки, но останется Византия, и пусть у империи появится наконец истинный севастократор, которому этот титул достанется по праву, а не благодаря случайности.
        Он призвал к себе пажа, который приходился ему дальним родственником, и отправил того с поручением в Константинополь.
        — Пока они заняты своим сражением, скачи что есть сил,  — велел ему герцог Македонский,  — не останавливайся, чтобы обернуться назад, и не пей никакой воды, кроме той, что у тебя во фляге, чтобы не терять времени.
        И паж вскочил на коня и помчался во весь опор.

* * *

        Турки в эту ночь не сомкнули глаз. Они собрались у подножия холма, уверенные в том, что с рассветом покончат с севстократором и захватят в плен всех христиан, что явились к Алакриону себе на беду. Однако памятуя о том, как Тирант в прошлый раз вырезал весь лагерь Великого Турка, враги не сходили с коней и не разоружались, чтобы их не застали врасплох.
        Тьма и тишина стояли на берегах Трансимено, но каким-то образом турки чувствовали, как вокруг нарастает тревога. Словно темные силы собирались втайне и готовились напасть на них, и неизвестным оставалось только одно — откуда ожидать удара. Турки тоже видели погибших на склоне холма, и черные тени, проносившиеся над неподвижными телами, пугали их.
        А потом на реке появилось зарево. Оно возникло точно в том месте, где находился лагерь турок и где они возвели деревянную переправу.
        Тотчас же сломалось безмолвное ожидание; ночь взорвалась. С отчаянными воплями турки погнали коней к своему лагерю, полагая, что христиане каким-то образом подобрались к нему незаметно и учинили там такой же разгром, как это было под Миралпейщем. Кругом все пылало, по водам Трансимено бежали багровые полосы. Небо исчезло, отступив в запредельные дали,  — как бы отпрянув от языков пламени.
        Добравшись до своего деревянного моста, турки во весь опор помчались к себе в лагерь. Мост действительно горел. Огонь пожирал деревянный настил прямо за спиной скачущих, и многие, крича, направляли коней в воду в попытке спастись от пожара.
        Те, кто остался на берегу христиан, вынуждены были развернуться и вступить в бой с преследователями, которые выскочили из самой глубокой тьмы ночи,  — яркие черные силуэты на фоне пляшущего пламени.

* * *

        Ипполит де Малвеи и Тирант Белый смотрели на это сражение со стены замка. И снова Тиранту казалось весьма странным, что замок, издали подобный сгустку небесной ярости, на самом деле оказался обжитым и хорошо обставленным: в комнатах имелись камины, отменная мебель, много красивой посуды и несколько мягких постелей, не говоря уже о гобеленах и сундуках с вещами.
        Было очевидно, что здесь живут спокойные, уверенные в себе люди. И всякий, кто оказывался внутри замка Малвеи, ощущал это на себе.
        Ипполит сказал:
        — Я хотел бы вступить в вашу армию, сеньор, потому что бездействовать в замке Малвеи будет теперь невыносимым.
        — Для нас оказалось большой удачей встретить вас здесь,  — возразил Тирант.
        — Мой отец велел мне удерживать замок до тех пор, пока в этом остается необходимость,  — отозвался Ипполит.  — Но теперь эта необходимость отпала, а охранять каменный мост под силу и командиру моего гарнизона.
        — Ваша правда,  — согласился Тирант.

* * *

        Вот что произошло той ночью.
        Тирант оставил Диафеба в лагере христиан на холме под стенами Алакриона, где многие сеньоры, подобно герцогу Македонскому, поддались панике, и наказал двоюродному брату следить за тем, чтобы никто из войска не разоружался, не бежал прочь и не слишком отчаивался.
        — Но не выдавай им всего, потому что в любом войске может найтись соглядатай наших врагов, и тогда все наши приготовления пойдут прахом,  — предупредил его Тирант.
        И Диафеб с сотней иоаннитов неустанно объезжал лагерь, угрожая или упрашивая, а иным суля хорошее денежное вознаграждение, лишь бы только все оставались в лагере и не трогались с места.
        Сам Тирант, взяв с собой лишь одного орденского брата, тайно покинул лагерь и поехал по ночному берегу в сторону замка Малвеи. Тишина и прохлада казались ему странными после битвы, и лицо Тиранта постепенно отдавало весь свой жар ночи, подобно тому, как остывают под вечерним ветерком нагретые за день камни.
        Иоаннит не задал ни одного вопроса; подобно тому, как в его одежде существовали лишь черные и белые цвета, такая же священная простота царила и в его душе: для этого человека в мире имелись лишь враги и друзья, лишь ложь и истина, лишь трусость и храбрость, лишь заблуждения и вера. И Тирант был для него олицетворением белого цвета, о большем он не заботился и не спрашивал.
        Тем временем Тирант приблизился к замку. Они с орденским братом остановились возле ворот. Тирант не подал голоса, но, подобрав с земли камушки, сильно постучал одним о другой — это был условный сигнал.
        Маленькая дверца сбоку от ворот тихо раскрылась. Следовало соблюдать большую осторожность, потому что воды предательски разносят звуки на большое расстояние, а в лагере турок могли найтись внимательные уши.
        Ипполит приготовил все, о чем они еще прежде условились с Тирантом: лохани с оливковым маслом и смоляным варом, связки сухих дров и промасленных тряпок. Все это было сложено на плоту.
        С обоих концов плот был привязан к рыбачьей лодочке.
        — Где моряки?  — тихо спросил Тирант.
        Ему представили двух малых, весьма крепких и ловких на вид. Один все время сжимал руки и глядел себе под ноги, а второй не сводил с Тиранта изумленных глаз, как будто перед ним вдруг предстал какой-нибудь святой или ангел.
        — Вам понятно, что вы должны делать?  — обратился к ним Тирант.
        Оба кивнули, и тот, что глядел себе под ноги, буркнул: — Да.
        — Смотрите же, управляйте плотом хорошенько. Там, где река делает излучину, тяните за веревки таким образом, чтобы плот не застрял. А когда доберетесь до деревянной переправы, поджигайте плот и гребите прочь. Я хочу, чтобы вы оба остались целы и могли потом прийти ко мне за наградой.
        — Мы это не ради награды,  — сказал тот, что глядел себе под ноги.
        — Никто из нас не сражается ради денег,  — ответил ему Тирант,  — а все же в земной жизни деньги не помешают.
        Он отошел от моряков, уверенный в том, что они сделают все правильно, и поднялся на стену, желая наблюдать за развитием событий.
        И вскоре река понесла вниз по течению лодочку и плот. Лишь несколько раз Тирант улавливал, как нарушается мерный плеск волн — это происходило тогда, когда плот разворачивался или когда моряки действовали не вполне согласованно. Но тьма скрывала все, даже звуки.
        А затем начался пожар.

* * *

        Турки бежали, опасаясь, что византийцы вот-вот набросятся на них и ударят им в спину, воспользовавшись паникой в их лагере. Рассвет был уже близок, и в сером призрачном свете видно было, как скачут во весь опор, спасаясь, враги. Раненых, тех, кто потерял лошадей или каким-то другим образом лишился возможности передвигаться быстро, турки безжалостно побросали, и ни один человек не приходил другому на помощь.
        Тирант вернулся в свой лагерь вместе с Ипполитом и застал сеньоров радостными. Все уже сидели в седлах, готовые скакать в лагерь турок и грабить там. Диафеб обратился к своему кузену:
        — Полагаю, нужно отправить кого-нибудь в Константинополь и рассказать о нашей победе.
        — Хорошо,  — сказал Тирант.
        — А вам, кузен, надо бы отдохнуть.
        — Мне нужно выставить посты,  — возразил Тирант.  — Я не верю, что все турки до единого обратились в бегство. Среди них много людей и отважных, и коварных, и упрямых; кто-нибудь из них мог собрать отряд и, пользуясь нашей беспечностью, проникнуть к нам с оружием.
        — Я займусь этим,  — обещал Диафеб.  — А вы ступайте сейчас же в шатер! Вы еще не вполне окрепли после ранения.
        — Для нас хуже потерять одного нашего человека, чем убить сотню врагов,  — пробормотал Тирант, чувствуя, что Диафеб во всем прав, и все же не желая соглашаться с ним.  — Я должен сам проследить, чтобы выставили дозоры да хорошенько несли службу. Не то солдаты могут соблазниться добычей и оставить пост, а турки…
        — Да идите же!  — с досадой воскликнул Диафеб.  — Я и сеньор Малвеи об этом позаботимся.
        Он сделал знак Ипполиту, и тот почти силой увел Тиранта з шатер, где устроил на ночлег и сам улегся у входа, чтобы Тирант не смог сбежать.
        Впрочем, последняя предосторожность оказалась излишней: едва Тирант опустился на свое ложе, как тотчас заснул.
        Он пробудился через несколько часов после рассвета. Рядом стоял Ипполит и держал в руке кувшин — точь-в-точь как вчера это делал Сверчок.
        — Кто вы?  — спросил Тирант.
        — Ипполит де Малвеи,  — ответил молодой рыцарь.
        — Почему вы прислуживаете мне?
        — Предоставьте сегодня эту честь моему сыну,  — вмешался сеньор Малвеи.  — Ибо благодаря вашему уму и выдержке вчера была одержана великая победа.
        Тирант умылся и позволил себя одеть, но делал все это с крайне рассеянным видом, как будто пытался вспомнить о чем-то, что все время от него ускользало.
        Наконец Тирант вышел из шатра и увидел Диафеба. Лицо Тиранта сразу прояснилось.
        — Вы нашли Сверчка?  — спросил его Тирант.
        — Нет,  — сказал Диафеб.

* * *

        Оруженосец герцога Роберта Македонского был его младшим родичем. Звали его Алби. Он умел плакать черными слезами; за это герцог Македонский и выбрал его, чтобы он передал императору и всей столице дурную весть.
        День и ночь погонял коня молодой человек, торопясь в Константинополь со своей ложью о Тиранте. Пока он скакал, он не думал ни о чем. Ни одной мысли не появлялось в его голове, ни одной картины не видели глаза, как будто не по земле, но по некоему срединному миру ехал он, окруженный безмолвными духами злобы поднебесной. Потому что этот оруженосец, как и многие в роду герцога Македонского, всегда замечал, что воздух вокруг него кишит ненавистью, а такие, как Тирант или Диафеб, об этом задумывались редко.
        На второй день Алби прибыл к Константинополю и возле самых ворот соскочил с лошади и дальше побежал, на ходу разрывая на себе одежду и трепля волосы на своей голове. Когда он входил в город, то был похож на человека, который едва успел вырваться из ада.
        Черные слезы текли по его лицу, и ладони, которыми он утирался, тоже стали черны, как будто он извозил их в саже.
        Жители города обступили его и начали расспрашивать. Но он только качал головой, плакал и повторял:
        — Проводите меня к тому страдальцу, который до сих пор именует себя императором! Проводите меня к нему!
        Он шел по широкой Срединной улице, которая вела через весь город к императорскому дворцу, а за ним валила встревоженная толпа. Но оруженосец герцога Македонского не произнес больше ни слова.
        Страх истекал из его подошв и разливался по мостовой. Постепенно город погружался в сероватую мглу; в каждом сердце забилась тревога. И хотя оруженосец молчал, все вокруг уже каким-то образом знали, с чем он прибыл в столицу. При виде его женщины начинали дрожать и плакать, а юные девушки убегали к себе в комнаты и торопились остричь волосы, чтобы хоть как-то обезобразить себя и стать менее привлекательными для завоевателей. Можно было подумать, что враги уже занимают город, такое отчаяние всех охватило.
        Император захотел увидеть вестника немедленно. Тот вбежал, полагая, что великая скорбь сама по себе дозволяет ему различные вольности, даже и в присутствии царственной особы.
        — Несчастный!  — закричал Алби и бросился на пол возле ног императора.  — Несчастный! Вижу тебя, и все внутренности мои разрываются от боли!
        Выкрикивая это и многое другое, он корчился, как от невыносимых мук, дергал волосы и бил себя по лицу.
        Император долго смотрел на него, а потом проговорил:
        — Судя по некоторым приметам, ты принес дурную весть, мальчик. Друг мой,  — тут он наклонился над оруженосцем, который съежился и затих,  — довольно терзаний. Просто скажи мне все как есть.
        — Все кончено,  — с трудом выговорил оруженосец герцога Македонского.  — Все для вас кончено, император без империи, все потеряно…
        Он поднялся на коленях и, заломив руки, запустил пальцы себе в волосы, трепля их еще больше.
        — Что случилось?  — повторил свой вопрос император.  — Скажи мне все как есть и больше не мучай ни меня, ни себя. Где севастократор?
        — Севастократор,  — прошептал Алби, расширяя глаза. Ни зрачка, ни белка не было в этих глазах, одна сплошная чернота, которая не отражала света. Недаром он был родичем герцога Македонского!  — Севастократор погубил всех нас. Господь не захотел сотворить слова, которыми можно описать случившееся! Все погибли, а кто еще жив — осажден турками, и не осталось у них ни лошадей, ни припасов. Что ждет их? Огонь и железо, смерть и рабство. Дьявол ходит по нашему лагерю между палатками и смеется, и многие сошли с ума, слушая этот красный смех.
        Большой дворцовый зал вдруг наполнился тьмой, и императору стало тесно, как будто его заперли в подземной тюрьме и заложили камнями окно. Он взялся руками за горло, помогая себе дышать, и рухнул на трон.
        А оруженосец Алби сказал негромко, но так властно, что голос его разошелся по всему залу и убил всякие сомнения:
        — Все это случилось потому, что вы, государь, пренебрегли давним обычаем и назначили севастократором какого-то иноземца и в чужие руки отдали судьбу своей державы. Тирант — никто, человек без титула, без достояния и без будущего. Он не стоит на земле, но висит над бездной и, не имея крыльев, скоро упадет туда.
        — Где он?  — глухо спросил император.
        — Сбежал, как презренный трус, и никто не знает теперь, где его искать,  — ответил оруженосец и поднялся на ноги. Он пристально посмотрел на императора, а затем опустил голову и уткнулся подбородком себе в грудь.
        — Все кончено,  — прошептал император.  — Все кончено.

        Глава девятая

        Заскучавшая Вдова сказала принцессе:
        — Не будет большого греха, дитя мое, если вы не позволите проклятым туркам прикоснуться к вашему телу и умрете прежде, чем это произойдет.
        И она вручила Кармезине маленький флакончик, очень искусно сделанный и украшенный эмалями.
        Кармезина сомкнула пальцы на подарке кормилицы и ответила:
        — Спасибо.
        Она ходила из зала в зал, по коридорам и аллеям сада, опустив голову и свесив руки в длинных рукавах; пряди ее волос в беспорядке падали на спину и плечи, и она не убирала их. Иногда она подносила к глазам свои руки и внимательно рассматривала их, как бы удивляясь тому, что тело все еще служит ей, когда ему нужно было бы давно рассыпаться в прах.
        Эстефания предавалась горю более обыденным и привычным способом: заперлась в спальне и плакала день-деньской, но принцесса казалась помешанной.
        Куда бы она ни взглянула, везде ей виделось имя Тиранта. Повсюду чудилось ей его лицо. Она вспоминала его в храме во время мессы, стоящим на коленях со сложенными руками, вспоминала на пиршестве у ее отца, когда он вдруг побледнел и вышел из-за стола, сраженный внезапным недугом, и в тот миг, когда он поцеловал ее ладонь, и тогда, возле городской стены, когда он уходил сражаться с врагами империи…
        — У него широкий лоб,  — подумала (или сказала вслух?) принцесса.  — И прямые черные прядки.  — Она начертила их в воздухе кончиком пальца.  — А нос смешной, длинный. Я бы хотела поцеловать его нос.
        Вспоминая Тиранта, она ничего не говорила о его глазах, потому что слишком любила их. Кармезина боялась снова встретиться с ними взглядом, потому что заметить в них признаки лживости означало для нее верную смерть, смерть истинную и окончательную.
        И ей казалось, что ее ладонь все еще ощущает тепло его дыхания.

* * *

        Ипполит примчался в Константинополь на закате. Он проскакал по улицам к дворцу, где его, ни о чем не спрашивая, схватили, повалили на землю и связали. Юный сеньор Малвеи хотел было возмутиться, но его только ударили по лицу и приказали молчать. И так, связанным, осыпая проклятиями и колотушками, потащили через весь дворец в тронный зал.
        Ипполит озирался по сторонам, и ему казалось, что он очутился в каком-то незнакомом месте, похожем на ад. Женщины с расцарапанными лицами шарахались в стороны при виде Ипполита, а мужчины в разорванной одежде смотрели на него так угрюмо, словно только о том и думали, как бы предать пленника мучительной смерти.
        Какая-то девица остановилась и проводила Ипполита взглядом, а затем вдруг подбежала к нему, впилась в его волосы на виске и полоснула ногтями, срывая лоскут кожи с его скулы. Потекла кровь. Ипполит толкнул девицу плечом, а она закричала, как будто ее режут, закрыла лицо рукавами и рухнула на стоявший поблизости сундук.
        — Что случилось?  — спросил Ипполит у своего стражника.
        Кровь текла по лицу Ипполита, капала на его одежду и на пол. И никто ничего не желал ему объяснять.
        Подведя незадачливого вестника к дверям императорских покоев, один из стражей остался сторожить его, а второй вошел в комнаты. До Ипполита донесся слабый голос:
        — Свершилось?
        — Нет еще, государь,  — послышался ответ стражника.  — Здесь один из изменников. Что нам делать с ним?
        — Я не изменник!  — закричал что было силы Ипполит.  — Почему меня так называют?
        Стражник, бывший с ним, сильно ударил Ипполита по щеке:
        — Молчи! Ты был с этим предателем, с Тирантом! Как ты уцелел, когда все прочие погибли? Бежал вместе со своим господином?
        — Я не понимаю, о чем здесь идет речь.  — Ипполит закусил губу.  — Похоже, многие во дворце сошли с ума. Это меня пугает.
        Стражник не ответил.
        Император сказал:
        — Пусть предатель убирается из дворца и из моей империи. Я все еще государь и, покуда жив, не желаю видеть здесь никого, кто является ко мне от имени Тиранта Белого.
        Ипполит рванулся с места и закричал:
        — Дайте мне поговорить с императором!
        Принцесса услышала крики и вошла в покои отца:
        — Нужно выслушать его, отец.
        Ей хотелось еще раз увидеть Тиранта перед неизбежной гибелью. И пусть это даже будет не сам Тирант и даже не его изображение, а лишь отражение, что сохранилось в глазах изменника,  — лживое отражение лживого лица, живущее в глубине чужих зрачков…
        Император приказал, чтобы Ипполита ввели в его спальню, и связанного рыцаря бросили посреди комнаты на пол, направив на него острия пик.
        Принцесса уселась на постели и разложила вокруг себя широкие черные юбки, а ее отец император встал рядом и сильно сжал руку дочери. Императрица тоже вышла из своих покоев и притаилась в глубине комнаты.
        Она видела, что пленник молод и, должно быть, хорош собой; жестокое обращение, которому он подвергся, оставило глубокую кровоточащую царапину на его скуле, и при виде этой юной крови у государыни судорогой свело сердце.
        Она была моложе мужа не менее чем на двадцать лет; ей минуло тридцать пять, и она находилась в последнем расцвете женской красоты, на грани увядания. Ни один мужчина давно уже не смотрел на нее с вожделением, и происходило это потому, что она была супругой императора, и ни один рыцарь не решался избрать ее своей дамой и ухаживать за нею.
        Но Ипполит не знал о том, что вторая женщина в этих покоях — сама императрица, поэтому он окинул ее быстрым взором и мгновенно оценил пышность ее груди и горячую полноту талии и бедер. И таково уж свойство молодости, особенно той, что воплощается в мужчине, что Ипполит, связанный и избитый, все-таки не утратил способности интересоваться женщинами.
        Он встретился с императрицей взглядом и чуть заметно улыбнулся ей. И вдруг она ощутила, как странный, давно забытый покой нисходит в ее душу, и улыбнулась в ответ.
        — Мне жаль видеть ваше величество в такой печали,  — сказал Ипполит, поворачиваясь к императору.  — Я не знаю причины столь ужасного состояния и только смею надеяться, что мое известие развеселит вас.
        — Как ты смеешь говорить со мной о веселье?  — тихо спросил император.  — Ты, изменник, бежавший вместе со своим господином с поля боя!
        — Клянусь моей рукой.  — Ипполит передернул плечами, потому что руки у него были связаны за спиной,  — на моей памяти никто не бежал с поля боя, ни окаянные турки, которые сражались как звери и во множестве погибли, пав с честью, ни тем более христианские рыцари. А мой господин и друг Тирант и по сей час остается на поле боя… Он прислал меня рассказать о великой победе, которую одержал под Алакрионом. И я готов отказаться от спасения моей души, если Тирант не сжег мост через Трансимено, и не утопил тысячи турок в реке, и не обратил оставшихся в бегство!
        Император вдруг закатил глаза и опустился на кровать. Дыхание с хрипом вырвалось из его груди. Принцесса закричала:
        — Позовите лекаря! Государю дурно, нужно пустить кровь!
        А императрица обратила пылающее гневом лицо к стражнику и приказала:
        — Развяжите же этого рыцаря! Вы ведь видите, что он говорит правду!
        И с Ипполита сняли веревки, а второй стражник побежал разыскивать лекаря.

* * *

        — …А я говорю: «Убери от меня свои руки, грязное животное!» — со смехом рассказывал Ипполит, вернувшись в лагерь под Алакрионом.
        Тирант, Диафеб и некоторые другие рыцари, и в их числе отец Ипполита сеньор Малвеи, слушали рассказ и не знали, плакать им или смеяться.
        — А что стражник?  — спросил Диафеб с любопытством.
        — Выпучил на меня свои глупые глазищи и спрашивает: «Разве ты не желаешь, чтобы тебя освободили?» Я говорю: «Нет уж, благодарю покорно! Вы меня связали и причинили мне немало неудобств, но теперь я требую, чтобы мне возместили ущерб. Так что пусть веревку снимает с меня эта прекрасная дама, которая за меня заступилась!»
        — Боже!  — Тирант улыбался от уха до уха.  — Императрица!
        — Да я ведь не знал, что это императрица!  — оправдывался Ипполит.
        — За кого же вы ее приняли в таком случае?
        — За прислужницу.
        — Вот глупости!  — Диафеб покачал головой.  — Что бы стала делать прислужница в спальне императора?
        — Да я не об этом думал,  — признался Ипполит. И прибавил: — Я про себя так рассчитал, что императрица должна быть старая. Ибо мужчины подобны вину, а женщины — пиву, и если мужчина с годами становится лучше, то женщина только портится. Увядает ее красота, а вместе с красотой она теряет и рассудительность, и доброту.
        — Похоже, сын мой,  — вмешался сеньор Малвеи,  — в мое отсутствие тебя кто-то научил дурному. Что за мысли у тебя в голове?
        — Это глупые и случайные мысли, отец,  — сказал Ипполит.  — В общем, я подумал, что императрица должна быть стара и страшна, а та дама была молода и красива.
        Тирант поднял бровь. Он помнил, что государыня ему не понравилась. У нее холодные, вялые, влажные руки, и она любит поговорить о болезнях.
        — Когда она прикоснулась ко мне,  — промолвил Ипполит мечтательно,  — прохлада ее ладоней уничтожила всю мою боль. У нее такая нежная кожа! И она заговорила со мной о том, как меня покалечили, пока били по пути в королевскую опочивальню, а потом приложила к моей царапине душистый платок.
        — А что принцесса?  — спросил Диафеб. Он знал, что Тирант не решится заговорить о Кармезине, и нарочно перевел разговор на другую тему.
        — Кармезина? Она была занята отцом,  — отозвался Ипполит равнодушным тоном.  — Потому что император, истерзанный страданиями и внезапными известиями, вдруг потерял сознание. Пока лекарь пользовал его, императрица и я — мы вместе находились рядом и не упустили ничего из происходящего. Мы смотрели, как он наполняет кровью государя блюдо, как перетягивает его руку, а затем укладывает в постель. Принцесса сама принесла отцу теплое покрывало и укутала его. А потом сидела рядом и держала его за руку, пока он не заснул.
        — Она воплощенная доброта,  — сказал Тирант.
        — Императрица?  — переспросил Ипполит.  — Да. Я никогда не видел, чтобы в одной женщине было столько заботливости и нежности.
        Диафеб знал, что его кузен говорил о Кармезине, но не стал объяснять этого Ипполиту. А молодой рыцарь прибавил:
        — Ее высочество Кармезина тотчас приказала от имени императора схватить оруженосца герцога Македонского, заковать его в железо и бросить в тюрьму — за все те несчастья, которые он принес своим ложным известием. Это было исполнено тотчас, а в городе стали бить в колокола и трубить в трубы, и на всех перекрестках кричали о великой победе под Алакрионом.
        — Странный он все-таки, этот герцог Роберт,  — заметил Тирант.  — Впрочем, коль скоро вред устранен и ложь обличена и исправлена, то об этом происшествии можно позабыть.
        И Тирант действительно выбросил это происшествие из головы.
        Главной заботой севастократора стали переговоры с турками. Враги признали себя побежденными и прислали уже знакомого Тиранту Абдаллу Соломона для обсуждения условий сдачи.
        Абдалла начал с главного: окруженные турки умирали от голода и умоляли, прежде чем севастократор окончательно решит их судьбу, прислать им немного продовольствия. Это было исполнено немедля; затем Тирант вынужден был проглотить поистине необъятную благодарственную речь.
        Несколько раз Тирант открывал рот, чтобы заговорить о деле, но Абдалла Соломон хорошо знал свое ремесло: он не позволял франку вставить ни слова.
        — А в благодарность за то, что ты так добр и милосерден, я дам тебе несколько советов,  — сказал Абдалла.
        И он начал говорить об обязанностях хорошего государя и правителя и о том, что нужно заботиться о подданных, быть милостивым к побежденным врагам и жестоким по отношению к врагам незамиренным. Пока Абдалла Соломон говорил, две мастерицы в Алакрионе успели выткать большой гобелен, на котором был изображен единорог рядом с девой в синем платье, а перед единорогом стоял сарацин в белых одеждах и с мечом в руке. Но когда Абдалла Соломон наконец замолчал, вытканный единорог вдруг опустил голову и пронзил рогом сарацина, и это засвидетельствовали три монахини из монастыря Святой Клары, один священник местной церкви и две соседки, из которых одна торговала молоком, а вторая была вдовой резчика по кости.
        Тирант и сам не понял, отчего испытал такое большое облегчение; он приписал это состояние благотворному воздействию речей Абдаллы Соломона и потому сказал:
        — Вот мои условия. Я хочу, чтобы вы принесли сюда все свое оружие, и оборонительное, и наступательное, и все седла, и всю сбрую. Затем приведите сюда лошадей. Все это вы оставите мне и уйдете свободно, но пешком и безоружными.
        — На нас могут напасть в пределах Греческой империи,  — заметил Абдалла Соломон,  — и мы будем бессильны отразить атаку.
        — Могу дать тебе слово,  — откликнулся Тирант,  — что ни я, ни мои люди на вас не нападут. Но если это сделает кто-то другой, я не в силах буду остановить его. Слишком много врагов вы успели нажить себе в империи.
        На это Абдалла Соломон ответил:
        — Упаси тебя Всевышний от случайности, которая оставит тебя нагим и беззащитным в руках герцога Македонского, Тирант!
        — Ступай, ты знаешь мое условие,  — был ответ Тиранта.  — Иначе мы перебьем вас всех без всякой пощады.
        Но Абдалла Соломон медлил. Наконец он спросил:
        — Ты действительно позволишь нам уйти?
        — Да,  — сказал Тирант.
        — Почему?
        — Разве ты не рассуждал тут битый час о благородстве?
        — Да,  — подтвердил Абдалла,  — но одно дело слушать о благородстве, и совсем другое — поступать с благородным неразумием.
        — Поверь мне,  — заявил Тирант,  — я благоразумнее, чем враг рода человеческого, и у тебя будет возможность убедиться в этом.
        Абдалла хитро улыбнулся, а Тирант сказал ему:
        — Сейчас ты думаешь, что я поступаю неумно, открывая свой лагерь для турок, к тому же вооруженных. Но этого не будет. Вы положите свое оружие на телеги, и эти телеги привезут сюда десять человек, не более. И так же вы поступите с лошадьми.
        Абдалла опустил глаза:
        — Аллах велик!
        — Не стану сейчас спорить с тобой о вере,  — молвил Тирант.  — Впрочем, знай, что христианам я доверяю больше, чем вам, туркам. Поэтому я также хочу, чтобы те рыцари-христиане, которые сражались на вашей стороне за плату, явились на этот луг. Но пусть христиане придут после вас и принесут свое оружие сами, каждый — свое.
        — Ты не боишься, что эти предатели-христиане нападут на тебя?  — спросил Абдалла Соломон с разочарованным видом.
        Тирант нахмурился:
        — Довольно болтовни. Ступай же!
        И Абдалла ушел, смущенный.

* * *

        Оружие привезли на телегах, а верховых лошадей пригнали, связанных между собой по десятку. Тирант сидел на коне и смотрел, как перед ним на лугу вырастает целая гора доспехов, мечей, копий и арбалетов. Диафеб весело улыбался, наблюдая за этой чудесной картиной.
        А Ипполит вдруг спросил:
        — Есть одна вещь, севастократор, которую я не могу понять.
        Тирант чуть повернулся к нему и посмотрел на юношу со слабой улыбкой:
        — Спрашивай о чем хочешь.
        — Вы приказали туркам, чтобы те привезли оружие, но не являлись все разом, а поручили это дело десятку воинов.
        — Это разумно,  — вмешался Диафеб,  — потому что, если бы разом всем туркам был открыт доступ в наш лагерь, они получили бы возможность напасть на нас прямо здесь.
        — Да,  — согласился Ипполит,  — но я не понимаю другого: почему такой же приказ не был отдан и для генуэзцев и других христиан, которые за деньги бились на стороне турок.
        — Они привезут свое оружие сами,  — был ответ.  — Я сделал это из уважения к их истинной вере.
        И когда турки бросили свое оружие и ушли, Тирант даже не пошевелился, чтобы задержать их. Севастократор перестал улыбаться и сделался очень мрачным.
        Вскоре показались наемники. Они хотели бы бросить своих нанимателей и сбежать, но турки сами воспрепятствовали такому предательству, потому что опасались, как бы Тирант не передумал и не истребил их всех до последнего человека.
        Поэтому генуэзцы и ломбардцы предстали перед Тирантом и, не глядя на своих собратьев-христиан, начали разоружаться.
        Затем им передали приказ выстроиться, и, когда это было исполнено, Тирант тронул коня и медленно подъехал к ним. Он не смотрел на этих людей, просто двигался вдоль строя. Лицо севастократора было очень печальным, как будто ему только что сказали о том, что любовь его погибла.
        Добравшись до конца строя, Тирант развернул коня и закричал своим людям:
        — Хватайте этих изменников и связывайте их, как скот, всех вместе за шею!
        Генуэзцы и ломбардцы хотели было бежать, но их настигали, валили на землю и крутили им руки. А Тирант смотрел на все это не моргая, и глаза его становились все более светлыми, пока наконец не выцвели до мертвенной белизны.
        Один из пленников, граф Бурженский, имевший густую черную бороду и багровый румянец на скулах, вырвался и подбежал к Тиранту.
        — Ты лжец, севастократор!  — закричал граф Бурженский.  — Ты обещал отпустить всех пленников, когда они разоружатся!
        Тирант молчал.
        — Ты предатель!  — кричал граф Бурженский.
        Один из солдат схватил графа за волосы и приставил меч к его горлу, но Тирант сделал знак не причинять пленнику никакого вреда, и солдат опустил меч.
        — Пусть он говорит все, что хочет высказать,  — произнес Тирант Белый тихо и таким тоном, будто они с этим солдатом давние сердечные друзья.  — Я не смею запрещать ему это.
        — Ты на стороне турок, предатель!  — яростно выплюнул граф Бурженский.
        — Почему?  — спросил Тирант, склоняясь к нему с седла.
        — Потому что их ты отпустил, а нас связал! Ведь мы одной веры! Как ты мог так поступить с нами?
        — Я отпустил турок, потому что они наши природные враги, и они были созданы нашими врагами, и в самой их натуре воевать против нас,  — ответил Тирант.  — Бессмысленно наказывать волка за то, что он желает съесть овцу, и, когда стадо находится под надежной защитой, нет нужды охотиться на волков, разве что для удовольствия. Но собаку, которая повадилась грызть овец, следует уничтожить, ибо изначальная природа в ней извратилась и она не подлежит исправлению. Вы — изменники, а это совсем не то же самое, что природные враги.
        Тирант помолчал немного, прислушиваясь к своей душе и пытаясь определить, достаточно ли глубоко погребено на ее дне желание отомстить за несправедливое оскорбление. Наконец он решил, что сумеет держать себя в руках и не отдаст приказа, который так и плясал на кончике его языка.
        — Вы будете доставлены в Константинополь и предстанете перед императором. Он решит вашу участь, и, если он решит продать вас в рабство на рынках Магриба, вам придется принять это.
        И он приказал отвести пленников в особый шатер, накормить и стеречь хорошенько.

* * *

        Вечером того дня Диафеб подошел к своему кузену и тихо спросил его:
        — Сколько у нас осталось продовольствия?
        — Дня на полтора,  — ответил Тирант. Он ежедневно производил расчеты, боясь ошибиться.
        — После того как герцог Македонский озаботился оболгать нас,  — начал Диафеб,  — может случиться задержка с новыми поставками из столицы. Разбитой армии не нужен провиант.
        Тирант ничего не ответил.
        Диафеб продолжал:
        — Может быть, стоило все-таки отпустить наемников? Содержать их слишком обременительно для нас.
        Тирант молчал.
        Диафеб сказал:
        — Или, во всяком случае, не следует кормить их досыта.
        — Нет,  — ответил Тирант.  — Я не хочу показывать им мою слабость. Незачем кому-либо знать об этом.
        Пусть все думают, будто у меня в армии всего вдосталь, а сам я никогда не испытываю ни в чем недостатка, и менее всего — в собственной храбрости.
        — Вот уж в чем никто не усомнится, так это в вашей храбрости!  — засмеялся Диафеб.
        Но Тирант покачал головой, ничего, впрочем, на сей счет не объясняя.
        — Что вы будете делать, если продовольствие закончится, а корабли из столицы так и не придут?  — безжалостно просил Диафеб.
        — Корабли придут,  — сказал Тирант.
        — А если нет?
        — Я не должен допускать и тени сомнения в том, что корабли придут.
        — Но вдруг наши воины начнут мародерствовать и грабить местных жителей?  — не унимался Диафеб.  — Как вы тогда поступите? Они приведут в свое оправдание муки голода.
        Тирант посмотрел на кузена с удивлением.
        — Разве вы осудите голодного за то, что он взял еду?  — спросил Диафеб.
        — Конечно,  — ответил Тирант.
        — И что вы с ним сделаете? Или вы опять построите виселицу, чтобы вздернуть на ней мертвецов?
        — Мне придется наказать не мертвого, а живого,  — Тирант вздрогнул.  — Видит Бог, я этого не желаю!
        — Но если…  — начал опять Диафеб.
        Тирант прервал его:
        — Если вы хоть немного любите меня, кузен, то замолчите, замолчите сейчас же! Припасов хватит еще на полтора дня, даже если кормить пленников царскими обедами… Поэтому замолчите!
        Корабли пришли через два дня. Диафеб ворвался в палатку к Тиранту с радостным известием и разбудил севастократора, который заснул только под утро. Не было рядом Сверчка, чтобы сообщить об этом и поберечь сон командующего, поэтому Диафеб растолкал кузена.
        На реке Трансимено стояли галеры, и на берег уже начали сносить бочки и мешки.
        Тирант повернулся к Диафебу:
        — Один раз вы уже оказывали мне подобную услугу и неплохо справились, так что попрошу вас сделать это для меня еще раз.
        — Передать вам поцелуй Кармезины?  — ухмыльнулся Диафеб.
        Лицо Тиранта дернулось, как от сильной боли, однако он сдержался:
        — Нет, мне нужно, чтобы вы доставили пленных к императору и передали на его справедливый суд.
        — Хорошо,  — кивнул Диафеб.
        Пленники выходили из шатра, где их содержали, и направлялись к галерам. Все они были связаны или закованы и находились под охраной. И тем не менее лица у многих были довольные, как будто им предстояла всего лишь безобидная прогулка.
        — Стойте!  — крикнул Тирант.
        Шествие остановилось на самом берегу. Командующий быстрым шагом подошел к пленникам и приказал им:
        — Раздевайтесь!
        Те переглянулись, улыбки сошли с их лиц, однако пленники даже не шевельнулись.
        — Я велел вам раздеться!  — повторил севастократор. Он обменялся быстрым взглядом с одним из капитанов, а тот ответил широкой ухмылкой. Граф Бурженский, внимательно наблюдавший за севастократором, понял, что тот добьется своего любой ценой, и первым протянул руки стражу, прося, чтобы его развязали. Освободив руки, он потер кисти, а затем снял сюрко и штаны и остался в одной рубахе. Под верхней одеждой у него обнаружились спрятанные драгоценности и деньги — все то богатство, что он нажил во время войны, грабя местных жителей и получая плату от турок.
        Затем его опять связали и в одной рубахе поместили на галеру. Та же участь постигла и других баронов-изменников. Простых солдат Тирант разрешил не трогать и позволил им оставить себе одежду.
        Таким образом севастократор отобрал у пленников всякую надежду выкупиться из плена, и теперь их судьба целиком и полностью находилась во власти императора. Всю добычу Тирант приказал разделить между своими людьми. А обнаружено было немало: некоторые знатные пленники имели при себе денег и драгоценностей на сумму никак не менее десяти тысяч дукатов.

        Глава десятая

        Галеры прибыли в порт и были разгружены; оттуда пленников доставили в столицу. Их сопровождал большой отряд греческих пехотинцев, а командовал этим отрядом, как и в прошлый раз, Диафеб. Тирант остался с войсками, ни на день не желая бросать свое дело — истребление врага и освобождение греческих городов и сел.
        Под громкую музыку входил Диафеб в столицу. Отовсюду звучали трубы и барабаны, и каждая кость в теле отзывалась на эти призывы собственной мелодией, а сердце стучало, отбивая оглушительный ритм.
        Сейчас, глядя на длинную колонну пленников, на улыбающееся лицо Диафеба Мунтальского, роскошно разодетого, верхом на прекрасной белой кобыле, жители Константинополя не могли поверить, что поддались злому обману герцога Македонского. Как только они поверили черным слезам и жалобным стонам?
        Впрочем, так уж устроены были жители столицы, что никогда подолгу не раскаивались, даже в совершенных злодействах,  — так что уж говорить о заблуждениях и ошибках! Сейчас все высыпали на улицы, забрались на крыши домов, подошли к окнам. Каждый теснился ближе к победителям, желая лучше рассмотреть и солдат севастократора, и их хмурые трофеи.
        На солдат сыпались лепестки цветов, пленников же осыпали градом оскорблений и забрасывали тухлятиной. В воздухе висел густой запах, и Диафеб не уставал дивиться силе зла. Подумать только, как глубоко испорчен земной мир! Ведь если судить по тому, что добро всегда одерживает верх, то следовало бы предположить и нечто подобное касательно мира запахов. А именно: благовония должны главенствовать над смрадом. Но по грехам человеческим выходит так, что, если хотя бы капля смрада подмешивается к благовониям, то и пахнуть будет отвратительно; но одна капля благовоний, добавленная к смрадной жидкости, ничем не поможет, и мерзость останется мерзостью.
        Печальная мысль эта настолько поразила Диафеба, что он даже перестал улыбаться. Впрочем, длилась его задумчивость недолго, и скоро он опять расцвел улыбками всех цветов и оттенков.
        — Доставим пленников в башню, под надежные запоры, но сперва проведем мимо окон дворца, чтобы император мог ими полюбоваться,  — сказал Диафеб капитану солдат и попутно смахнул с волос какие-то очистки: не все горожане отличались меткостью при метании снарядов.
        Император действительно стоял в раскрытом окне и смотрел на колонну пленников. Государь был бледен после перенесенного потрясения, но держался довольно бодро. Несомненно, многих из предателей он узнал и сурово нахмурился.
        А рядом с императором Диафеб заметил Кармезину и Эстефанию Македонскую. Обе девицы обнимались и во все глаза смотрели вниз. Диафеб помахал им рукой, полагая, что имеет на это право: ведь Кармезина несколько раз давала ему понять, что относится к нему как к брату.
        «Не к тому брату, родному, который погиб, потому что никто мне его не заменит; а как если бы у меня был еще один брат»,  — объясняла принцесса.
        Когда пленники были помещены под надлежащий надзор, Диафеб переоделся и явился ко двору.
        Император принял его милостиво. Диафеб перецеловал руки всем присутствовавшим при аудиенции дамам, а затем попросил государя отпустить его на свободу. «Ибо тот, кто стережет, сам пребывает в плену».
        — Расскажите мне сперва об этих пленниках,  — потребовал император.
        — Не сомневаюсь, ваше величество, что многие из них вам знакомы,  — ответил Диафеб.  — Это христианские рыцари, которые сражались на стороне турок. Тирант захватил их и вверил праведному суду императора, потому что их преступление нельзя оставлять безнаказанным. Могу еще прибавить, что люди эти опасны: они мстительны и мечтают вернуть себе утраченную честь. Боюсь, влияние турок сказалось на них дурным образом.
        — Хорошо,  — произнес император.  — Сколько денег вы желали бы получить за каждого из них?
        — Ваше величество, мой господин и кузен севастократор уже получил с них достаточную плату,  — ответил Диафеб,  — и больше он не взял бы ни гроша, даже если бы его попросили.
        И император отпустил Диафеба, позволив тому больше не заботиться о пленниках.
        Очень довольный, молодой человек спустился в сад и устроился там под деревом. Он вдыхал ароматный воздух и смотрел, как медленно кружатся лепестки розовых цветов: один порыв ветра сорвал их с куста, а другой подбросил в воздух и заставил гам задержаться.
        Затем в воздухе промелькнуло сияние, и скоро перед Диафебом предстала принцесса. В руке она держала переливающееся птичье перо, которым задумчиво водила себе под подбородком.
        — Я рада вас видеть,  — заговорила принцесса.
        Диафеб смотрел на нее во все глаза. А Кармезина преспокойно уселась рядом и скрестила под платьем ножки.
        — Я должен поцеловать вас,  — сообщил ей Диафеб.
        — Вот как?  — удивилась она.
        — К несчастью,  — пояснил он.
        — К несчастью?
        — Увы, это мой долг, принцесса Колючее Сердце.
        — Можете поцеловать меня прямо в сердце,  — сказала Кармезина.  — Его колючки, надеюсь, искусают ваш нос и расцарапают вам подбородок.
        — Я не испытываю страха,  — отозвался Диафеб,  — ибо не первый год уже ношу рыцарский меч, а вы, принцесса,  — женщина и к тому же безоружны.
        — Вот как?  — И Кармезина потянула в стороны вырез своего платья, так что перед Диафебом предстала вся ее грудь, обнаженная ниже сосков.  — Прошу.
        Он привстал и осторожно прикоснулся губами к нежной коже между грудями. Затем помедлил, повернул лицо и приложил к тому же месту ухо.
        — У вас вовсе нет сердца,  — проговорил он удивленно.
        Кармезина засмеялась.
        — Вы не там слушаете,  — ответила она.  — Сердце левее. У нас, женщин, оно закрыто грудью. Нет, не прикасайтесь! Я боюсь, что вы подслушаете лишнего.
        — Длинные и острые колючки так изъязвили меня,  — сказал Диафеб, выпрямляясь,  — что я уж ничего не услышал. Да вы едва не прокололи мне ухо!
        — Весьма сожалею, что не сделала этого,  — заметила Кармезина.
        — Одну часть поручения я исполнил,  — откликнулся Диафеб.  — Осталась вторая.
        — Жду с нетерпением.  — И она поправила платье.
        — Итак, мой брат, Тирант Белый, присылает вам добрые пожелания.
        — Много?
        — Если бы эти пожелания были водой, то Срединное море показалось бы по сравнению с ними маленьким прудом, где разводят карпов. А если бы эти пожелания были камнем, то любая гора, включая и гору Олимп, была бы по сравнению с ними прыщом на теле земли.
        — Прыщом? Как поэтично!
        — Увы, я не нашел никаких других сравнений, ведь я не поэт.
        — Это жаль,  — молвила Кармезина.  — Но что же мне теперь делать? Вы взвалили на мои плечи целую гору и нагрузили меня необъятным морем. Нет у меня зубов, чтобы разгрызть столько камня, да и желудок мой, боюсь, не вместит в себя столько воды. Как же отомстить мне злокозненному Тиранту?  — Она призадумалась немного, а потом сказала: — Передайте, что я шлю ему в ответ вдвое больше добрых пожеланий, а сверху — еще одно, совсем маленькое, размером всего лишь с константинопольскую цитадель. По сравнению со Срединным морем это сущая мелочь, не так ли?

* * *

        Диафеб получил через пажа приглашение явиться на большую рыночную площадь столицы, и сделать это не позднее, чем через несколько минут после того, как замолчат колокола. «И еще, господин мой, государь приказал вам одеться как можно роскошнее»,  — заключил паж.
        — В таком случае, ты поможешь мне одеться,  — сказал Диафеб.
        Вместе они поднялись в покои, отведенные бретонцам, и нашли в сундуках Тиранта великолепный наряд из шаперии, а это была такая ткань, на которую нашивались многочисленные бляшки, и каждая блистала гербами, эмблемами, девизами и полными смысла узорами.
        Паж затянул все завязки и ремешки на одеяниях Диафеба, и едва они покончили с этим занятием, как начали звонить колокола и все вокруг неожиданно залило розовым светом. Так случается иногда на заре, если день предстоит ветреный, и душа отзывается легким волнением: тот, кто молод, желает непременно подняться на скалу повыше и подставить лицо задорному ветру, а кто постарше — с радостью смотрит на это из окна.
        Диафеб Мунтальский двинулся через сад, окружающий императорские дворцы, на улицу и по каменной мостовой зашагал к большому рынку. Свет и звон окружали его со всех сторон. Диафеб сверкал одеждами и красотой; всякая бляшка и всякая кудряшка блистали совершенством и были вне всяких похвал.
        Диафеб прибыл на площадь с последним ударом колокола. Посреди нее был установлен большой помост, и каждая пядь этого помоста была устлана драгоценными тканями с золотым шитьем, а в самом центре стоял императорский трон.
        Государь находился там и внимательно смотрел вниз, на площадь. Дамы и императрица уже заняли места слева от императора на специальных скамейках с бархатными сиденьями. Кармезина стояла по правую руку от отца. На ней было красное платье, а волосы ее свободно рассыпались по плечам и спине.
        Вторую скамью заняли сеньоры, которым император доверял, и Диафеб Мунтальский тоже нашел себе место среди них. И еще там находились городские старейшины.
        Стражники привели на площадь пленников, которым велено было сесть на землю. Они повиновались; только граф Бурженский отказался. Он вскочил и бросился к помосту, потрясая кулаками и крича:
        — Как вы можете требовать этого от меня? Не довольно ли и того, что меня захватил в плен какой-то бретонец, ваш севастократор, жалкий трус и предатель? Я — граф Бурженский и не стану подчиняться! Никогда я не сяду на землю, подобно простолюдину или турку!
        Жгучая борода графа Бурженского так и тряслась на подбородке. Внезапно малиновая краснота разлилась по его лицу, да так ярко, что даже сквозь густой черный волос стали пробиваться красные лучики. И в единое мгновение граф Бурженский вспыхнул и сгорел, так что от него осталась одна только горстка пепла.
        Император встал и произнес:
        — Теперь слушайте меня, рыцари, забывшие свои клятвы и пренебрегшие своим званием. Отныне никто из вас больше не посмеет надеть золотые шпоры и взять в руки благородное оружие. И как бы ни обернулась впоследствии ваша судьба, ни один из вас никогда не назовет себя рыцарем!
        И колокола снова начали бить, на сей раз — размеренно и печально, как если бы кто-нибудь умер.
        А император сказал:
        — Все связи ваши со знатными семьями, из которых вы произошли, я моей властью объявляю прерванными. Сострадание переполняет мое сердце, но оно же требует справедливости.
        В этот момент из-за скамей вышли двенадцать рыцарей в туниках до пят, с низко опущенными капюшонами. Император простер к ним руки, и перед всеми его также облачили подобным образом.
        Они сошли с помоста и окружили пленных, сидящих на земле.
        И император стал вопрошать, попеременно указывая на каждого из захваченных Тирантом изменников:
        — Кто сей?
        — Человек, предавший веру Христову,  — звучал глухой ответ.
        — Каким именем мы назовем его?
        — У него нет имени.
        — Что мы начертаем на его могиле?
        — У него нет могилы.
        — Где его пристанище?
        — У него нет никакого пристанища, кроме собственного тела.
        — На какое слово отзовется его душа?
        — Для его души есть лишь одно слово: «предатель»!
        И так они последовательно обошли всех пленников, и над каждым был возглашен этот приговор.
        Затем их, изнемогающих от печали, увели, и колокол звонил погребально.
        Император откинул капюшон на спину, но тунику не снял и в таком виде уселся обратно на трон. Лицо его просветлело и повеселело, ибо самая страшная часть церемонии осталась позади и предстояли сущие пустяки. Государь распорядился:
        — А теперь приведите сюда этого Алби, оруженосца Роберта Македонского!
        Дурного вестника притащили за веревку, которая болталась у него на шее. Вид он имел чрезвычайно жалкий, потому что в тюрьме его почти не кормили, зато колотушками угощали ежедневно.
        Лохмотья свисали с его тела, и в этом тряпье трудно было узнать некогда роскошное одеяние. Оно все было измазано черными слезами, только теперь слезы эти были не лживыми, а самыми искренними, ибо исторгались из глаз сожалениями о собственной судьбе.
        Руки и ноги Алби по приказанию императора были закованы в железо, но за время своего заключения оруженосец так исхудал, что кандалы начали ерзать по его запястьям и щиколоткам и совершенно их изъязвили.
        — Что ж,  — сказал император,  — коль скоро злокозненный человек этот из ненависти к нам посеял в столице великую скорбь, надлежит его казнить, а в знак того, что он утратил всякое достоинство, следует повесить его вниз головой.
        Услышав приговор, Алби закричал тонким сорванным голосом, и Диафеб вдруг представил себе, как день за днем, заключенный в крохотной каменной камере, кричит Алби и умоляет простить его и выпустить.
        Один из стражников дернул осужденного за веревку, чтобы увести. Но Алби упал на бок и схватился скованными руками за веревку, так что стражнику пришлось волочить его по земле.
        Тогда Диафеб встал и повернулся лицом к императору:
        — Ваше величество, я прошу подарить мне жизнь этого ничтожного человека.
        Император очень помрачнел и сдвинул брови:
        — Из-за его грязной лжи я едва не заболел.
        И Кармезина поглядела на Диафеба с укоризной, потому что воочию видела, как ее отец лишился чувств от великой скорби, посеянной оруженосцем Алби.
        Диафеб изящно опустился на колени:
        — Если ваше величество казнит сейчас этого оруженосца, то злые языки станут возводить хулу на севастократора, а этого нельзя допустить.
        — Севастократор? Но при чем здесь он?
        — Клевеща, Алби оговорил севастократора — вот и скажут, будто Тирант Белый захотел отомстить какому-то оруженосцу за два недобрых слова.
        — Встаньте, Диафеб Мунтальский,  — строго промолвил император.  — Я не намерен исполнять вашу просьбу, потому что вздорные речи этого оруженосца в свое время весьма нам досадили. Он будет казнен, и притом именно так, как я приказал.  — И он поджал губы, давая понять, что разговор окончен.
        Алби лежал на земле и смотрел стеклянными глазами на Диафеба.
        Стражники еще медлили уводить пленника, ожидая, что приговор может перемениться.
        И тогда зашумело платье Кармезины. Принцесса вышла вперед и бросилась на колени перед отцом.
        — Я тоже присоединяюсь к просьбе моего брата Диафеба,  — проговорила она. И взяла Диафеба за руку, показывая, что они — близкие друзья.
        Император выпрямился на троне:
        — Вы огорчаете меня, любезная дочь! Виданное ли дело, чтобы отменялись мои приговоры? Уж не желаете ли вы принудить меня изменить решение?
        Кармезина молчала и только целовала неподвижную руку отца.
        — Я не узнаю ваше величество,  — шепнула она.  — Обычно мой батюшка не бывает столь жесток.
        — Я всегда бываю жесток, когда этого требуют обстоятельства,  — отозвался император.  — Не тратьте больше моего времени, принцесса, и не искушайте судьбу. Если вы еще раз повторите вашу просьбу, я распоряжусь, чтобы этому вздорному Алби отсекли руки и ноги, прежде чем повесить его вниз головой. И прекратим на том. Вздорные речи этого оруженосца сильно не пришлись мне по душе!
        И он махнул рукой, приказывая увести оруженосца с глаз долой.

* * *

        По приказанию императора, за городскими стенами, там, где обычно проходили рыцарские смотры и турниры, возвели для оруженосца Алби специальную виселицу и помост, и толпа уже собралась, чтобы полюбоваться на казнь.
        Горожане шумно выражали восторг по поводу предстоящего зрелища. Особенно лютовали юные девушки, которые успели отрезать себе волосы, дабы не быть слишком привлекательными для турок,  — ведь после появления Алби никто не сомневался в том, что гибель Константинополя близка!
        Несчастного Алби, заплеванного и избитого, осыпали проклятьями и оскорблениями. А он только качался в руках стражников и водил вокруг себя глазами. И первая прозрачная слеза — после тысячи черных слез — прочертила на его грязном лице дорожку, пока еще совсем незаметную.
        Во вторых рядах собрались горожане, которые немножко жалели Алби. Слишком уж ничтожным он выглядел. Эти зрители сходились на том, что подобная жестокая казнь — не для слабых и трусливых, и уж всяко не для тощих телом. Вот если бы на месте Алби был могучий воин со скверным, неукротимым нравом, вроде графа Бурженского! Этот сумел бы быть достойным такой расправы. Но граф Бурженский сгорел от собственной ярости, к несчастью.
        Палач намеревался отрубить Алби правую руку — ту, которой он держал меч и копье,  — и вырезать его лживый язык, а затем уж подвесить за ноги. Топор держали так, чтобы осужденный его пока не видел, иначе — и этого опасались все — оруженосец может умереть раньше времени, от страха.
        Конский топот и звук рожка заставили людей обернуться. К месту казни мчался Диафеб Мунтальский, и каждая бляшка на его одежде сверкала и переливалась, так что издали он казался огненным всадником.
        — Остановитесь!  — закричал Диафеб, опуская рожок.  — Остановитесь по приказу императора!
        И он вытянул вперед руку, держа кулак сжатым. На указательном пальце Диафеба сверкало кольцо, в котором начальник стражи сразу признал императорский перстень.
        — Остановитесь!
        Начальник стражи взялся за стремя Диафебовой лошади.
        — Это кольцо государя,  — сказал он.  — Его величество отменяет свой приговор?
        — Да.  — Диафеб чуть задыхался, однако отвечал отчетливо и громко.
        — Как же нам, в таком случае, следует поступить с этим Алби?  — снова спросил начальник стражи.
        — Отдайте его мне,  — произнес Диафеб.  — В последний момент его величество смягчился и исполнил мою просьбу. Он отдает жизнь этого ничтожного Алби в мои руки.
        — Да свершится воля императора!  — провозгласил начальник стражи и отошел от Диафеба.
        Он приказал снять с Алби цепи, но веревку оставил и бросил оруженосца под ноги коня, на котором восседал Диафеб.
        — Забирайте же его, сеньор рыцарь, и прощайте!
        Диафеб подобрал конец веревки и медленно поехал прочь, а Алби, спотыкаясь, пошел за ним следом.
        Так двинулись они вдоль городских стен, но в Константинополь входить не стали, и ворота скоро остались позади.
        Когда они скрылись из глаз разочарованной толпы, Диафеб остановился. Алби задрал к нему голову. Лицо оруженосца почти совершенно очистилось от грязи, а прозрачные слезы все текли и текли из его глаз.
        — Вот тебе деньги.  — Диафеб вручил ему кошелек.  — Ступай. Поблизости есть монастырь Святого Франциска, о чем мне достоверно известно, хоть я и чужестранец в этой земле. Отдай им деньги и стань нищим, если хочешь, а если это тебе не по душе — сохрани деньги для себя. Прощай же.
        Он развернул коня и поскакал прочь. А Алби сунул кошелек е рукав и побрел дальше — к монастырю. И больше никто никогда не видел оруженосца Алби.

* * *

        — Принесли?  — спросила принцесса, бросаясь к Диафебу, едва только он вошел в ее покои.
        Диафеб молча снял с пальца кольцо и вручил ей.
        Из-за сильной жары Кармезина была сейчас одета лишь в рубашку и юбку из белого дамаста; ее волосы свободно падали на спину и даже не были расчесаны. Увидев, как рассматривает ее Диафеб, она чуть улыбнулась и склонила голову набок.
        — Думаете своими разглядываниями смутить меня?  — проговорила она.  — Знаете, что я вам скажу? Я считаю вас своим братом, вот что! Вы не заставите меня покраснеть, даже если я предстану перед вами совершенно раздетой. А теперь — ждите; я должна навестить императора.
        И она выскользнула из комнаты. Император лег отдыхать. После удара, который он перенес от сильных волнений, чувствительность его рук уменьшилась, поэтому Кармезине и удалось незаметно снять кольцо с его пальца,  — а проделала она это, пока целовала его руку,  — и теперь принцесса собиралась так же незаметно вернуть кольцо на место.
        Диафеб, оставленный в одиночестве, развлекался в покоях принцессы тем, что вертелся перед зеркалом и принимал различные позы, то задирая плечи, то подбочениваясь.
        И тут в покои вошла Эстефания.
        Диафеб немедленно бросился к ней, чтобы обнять, но она отстранилась.
        — Что это вы отстраняетесь от меня?  — удивился Диафеб.
        — А почему бы и нет? Мне не хочется обнимать вас,  — ответила Эстефания насмешливо. Такое у нее нынче было настроение.
        — Это напрасно,  — сказал Диафеб.
        — Почему же?
        — Потому что если бы будете жестоки, то я предам огласке все мои мольбы и все ваши отказы, и все истинные дамы и рыцари вас осудят.
        — Что мне с того? Сегодня я желаю быть жестокой, и вам не уговорить меня на иное.
        — Все равно это напрасно.
        — Почему?
        — Приведу понятный вам пример. Положим, всякий рыцарь должен тренироваться. И если он не будет всякий день размахивать мечом, то и в бою оплошает.
        — Это мне понятно.
        — Так и вы, прекрасная Эстефания, должны тренировать ваши руки для объятий и ласк, чтобы в настоящем деле не дать маху.
        — Хорошо,  — сказала Эстефания и принялась сгибать и разгибать руки в локтях, сжимать и разжимать пальцы, а также сцеплять их в замок над головой.  — Смотрите, мои руки готовы для любой работы!
        — Никогда я не видывал рук, более приспособленных для ласки!  — восхитился Диафеб.  — Не желаете ли теперь показать мне свое умение?
        — Пожалуй,  — сказала Эстефания и обняла его.
        В этот момент в покои принцессы вошел постельничий императора.
        Эстефания тотчас выпустила Диафеба из объятий и с досадой уселась на кровать. А постельничий обратился к ним как ни в чем не бывало:
        — Хорошо, что я застал вас здесь, Диафеб Мунтальский, потому что император просит вас явиться к нему.
        Диафеб чуть побледнел, боясь, что стала известна их проделка с кольцом. Однако спокойным тоном ответил, что немедленно придет, если государь этого хочет.
        Эстефания же сказала, что подождет в покоях принцессы, пока Диафеб не освободится.
        Диафеб отправился вслед за постельничим и нашел императора лежащим на кровати, ибо минувший день утомил его. Кольцо было на пальце императора, и, судя по всему, император даже не думал об этом кольце. Завидев Диафеба, он приветливо произнес:
        — Я попросил вас прийти, потому что хочу отправить вас в казначейство. Возьмите там деньги за пленных. Подсчитайте их количество и оцените каждого по справедливости.
        Диафеб глубоко вздохнул:
        — Умоляю вас, ваше величество, поручите это дело капитану моих солдат! Ибо я, к моему великому стыду, чрезвычайно слаб в подсчетах. Мне не хотелось бы обнаруживать это при моих людях. Если они прознают о том, что я не умею считать, они совершенно перестанут со мной считаться.
        — Это разумный довод,  — согласился император.  — Что ж, так мы и поступим. Ваш капитан заберет из казначейства необходимую сумму, которую затем севастократор употребит на нужды армии. Завтра утром вы уезжаете из столицы. Мне приятно видеть вас, сеньор, однако все ваши дела в Константинополе закончены, а я не хотел бы оставлять Тиранта без вашей помощи.
        Диафеб еще раз поклонился императору и вернулся в покои принцессы. Эстефания бросилась к нему и прижала обе руки к его груди:
        — Что сказал государь?
        — Приказал мне завтра же уезжать.
        — Я знала, что так все и будет!  — И Эстефания залилась слезами.
        Диафеб взялся перецеловывать каждую слезинку, но в конце концов их стало так много, что он едва не захлебнулся, и тогда он поцеловал ее в губы — трижды, в честь Пресвятой Троицы. А затем отодвинул от себя на длину вытянутой руки и стал любоваться ею.
        Эстефания была не так хороша, как принцесса Кармезина, зато, по мнению Диафеба, сильно выигрывала в другом, ибо обладала мягкими чертами, круглыми плечами и очень ласковыми губами. А такие качества Диафеб ценил в женщине превыше красоты.
        — Если бы я не страшилась позора,  — прошептала Эстефания,  — то отправилась бы с вами в лагерь и переносила бы там все тяготы военного похода!
        — В этом нет необходимости,  — сказал Диафеб.  — Ведь я ношу вас в моем сердце, как если бы вы, прекрасная дама, были хорошеньким жучком и обитали в коробочке. И таким образом вы уже побывали во множестве сражений и участвовали в опасных переправах, а однажды даже сожгли мост.
        — Сожгла мост?
        — Да, и вместе с этим мостом, моя госпожа, вы сожгли великое множество самых свирепых на свете турок, и ни одного из них вы не убоялись.
        — Как я погляжу, не слишком-то безопасное место — эта ваша коробочка для жучков,  — заметила Эстефания.
        — Напротив, любовь моя, это весьма безопасное место. И пока в него не попала турецкая стрела, можете обитать там без страха.
        — А если турецкая стрела пронзит его, я умру?  — спросила Эстефания, и ее глаза опять наполнились слезами.
        Диафеб солнечно улыбнулся ей:
        — Это уж как вам будет угодно, моя сеньора, потому что немало найдется других достойных рыцарей, готовых носить вас в своем сердце. И если вы захотите умереть вместе со мной, то умрете, а если не захотите, то не умрете.
        — Я умру,  — повторила Эстефания.
        Тут занавеси покоя раздвинулись, и перед беседующими предстал сам император. Казалось, он был очень удивлен тем, что застал в комнатах своей дочери Эстефанию и Диафеба, да еще занятых разговором.
        — Странно мне видеть, что вы еще не заняты сборами в дорогу,  — сказал император Диафебу.  — Ведь, насколько мне известно, завтра на рассвете вы покидаете Константинополь.
        — Мой господин,  — ответил Диафеб с поклоном и ничуть не смутившись,  — я только что побывал у себя в апартаментах, так что все необходимое уже собрано и я готов выехать хоть сейчас.
        — В таком случае я прошу вас пойти со мной и осмотреть лошадей, которых я намерен дать вам для армии,  — сказал император.
        Диафеб вышел вместе с государем, и они направились к конюшням, а Эстефания побежала к себе в комнаты.

* * *

        Когда Диафеб подошел к конюшням, то увидел возле стены прислоненные щиты, общим числом сорок. На этих щитах были изображены те самые знатные рыцари, которые переметнулись на сторону врагов и были публично лишены рыцарской чести. По приказанию императора их нарисовали перевернутыми вниз головой, чтобы всякий, кто взглянет на эти щиты, сразу понял: вот предатели и презренные трусы! А чтобы избежать ошибки, каждый щит был подписан.
        Художник постарался и выполнил свою работу как можно лучше, для чего он долго рассматривал лица пленников и проводил в башне очень много времени. Волосы всех подвешенных вниз головой свисали по направлению к земле, так что, если такой щит перевернуть. то казалось, будто волосы стоят дыбом.
        И только у графа Бурженского волосы были приглажены. Диафеб обратил внимание на эту особенность и спросил императора, для чего так сделано. Император не знал, как ответить, и призвал художника, а тот, прибежав и упав на колени, признался, что изобразил графа Бурженского, как и всех, с торчащими дыбом волосами, но поскольку граф сей обладал нравом неукротимым и во всех своих желаниях был непреклонен, то и волосы его на картине пригладились сами собой.
        — В таком случае этот щит следует сжечь и пепел от него закопать там же, где и пепел от тела графа Бурженского,  — приказал император.  — Ибо этот человек, как я погляжу, проявляет своеволие даже после своей смерти!
        Затем он отпустил Диафеба, наказав тому собираться в дорогу хорошенько и ничего не забыть.
        Диафеб тотчас вернулся к Эстефании.
        Та сидела в кресле. Поглядев на Диафеба, она спросила:
        — Скажите, сеньор рыцарь, хотели бы вы засунуть обе свои руки мне под юбки?
        — Это мое заветное желание,  — искренне ответил Диафеб.
        — Ну а запустить горсти мне за вырез платья?  — продолжала Эстефания.
        — И это было бы весьма для меня желательно.
        — В таком случае я дозволяю вам овладеть мною сверху,  — объявила дама.
        Диафеб не заставил себя ждать и тотчас принялся хозяйничать у Эстефании за вырезом. Он обнаружил там две круглые груди с твердыми сосками, а спустившись чуть ниже, вдруг замер: какой-то листок находился у Эстефании под одеждой.
        Диафебу доводилось слышать о том, что некоторые дамы носят самые важные для себя письма прямо на теле, под одеждой, дабы никогда с ними не расставаться, а еще из страха, как бы кто-нибудь посторонний их не нашел.
        — Что с вами?  — спросила Эстефания как ни в чем не бывало.  — Вы переменились в лице!
        — Ничего особенного,  — ответил Диафеб, вытаскивая листок.  — Что это такое, моя госпожа?
        — Хотите прочесть?
        — Возможно.
        — Вы уже завладели этим листком, так не останавливайтесь на половине пути,  — сказала Эстефания,  — иначе я буду считать вас трусливым рыцарем.
        Диафеб развернул письмо и начал читать. Он так волновался, что не сразу понял содержание письма. А это было не письмо, а брачное обязательство, в котором Эстефания Македонская давала торжественную клятву сделать Диафеба Мунтальского своим мужем и господином и отдать ему свое тело «без всякого обмана и хитрости», а в приданое принести герцогство Македонское, которым сейчас управляет ее отчим. «Но скоро он лишится этого титула».
        — Вы отдадите мне герцогство Македонское?  — пробормотал Диафеб, совершенно сбитый с толку этими женскими уловками и запомнивший только последнюю фразу из всего прочитанного.
        — Да, и сверх того я вручаю вам самое себя, а ведь я стою еще дороже,  — сказала Эстефания.
        — В этом не может быть сомнений, моя госпожа,  — отозвался Диафеб.
        Она обвила его шею рукой и шепнула ему на ухо:
        — Вы рассмотрели подпись?
        Он поднес письмо к глазам и только тут понял, что Эстефания написала свое имя кровью.
        Диафеб поцеловал кривенькую строчку, а потом повернул голову и поцеловал мягкие губы Эстефании бесчисленное количество раз — в честь сонма всех светлых ангелов.

        Глава одиннадцатая

        Краткий сон севастократора был прерван, когда в шатер вошел оруженосец и доложил о приближении какого-то турка.
        Тирант открыл глаза. Несколько мгновений оруженосец еще мог видеть в них отражение феникса — ибо севастократору виделась во сне именно эта птица. Затем взгляд Тиранта стал ясным и спокойным и всякие потусторонние тени, окружавшие спящего, исчезли.
        — Что случилось?  — переспросил он.
        — Человек на том берегу реки. Привязал полотенце к тростниковой палке и машет.
        Тирант встал, ему подали плащ. На берегу Трансимено действительно выплясывал какой-то человек, одетый роскошно и причудливо: до пояса он был обнажен и разрисован черными и красными узорами, а ниже пояса на нем имелась очень широкая красная юбка, вытканная цветами.
        — Перевезите его сюда,  — приказал Тирант.
        Скоро диковинный турок уже стоял перед севастократором и водил глазами из стороны в сторону, как будто имел дурные намерения. Глаза у него были черные и выпученные, а волосы на висках длинные, заплетенные в косицы; прочие же волосы на его голове были острижены.
        — Говори,  — повелел Тирант.
        Турок пал к его ногам, как если бы признавал в нем высшее существо, затем вскочил и прокричал что-то на своем наречии, да так быстро, что даже соплеменные ему толмачи не сразу поняли, в чем суть. Турок же так и стрелял в них глазами и даже приплясывал на месте от нетерпения. Наконец выяснили, что Великий Турок желает встретиться с Тирантом лично в его лагере, дабы обсудить с ним некоторые важные вещи.
        И еще Великий Турок просит допустить в лагерь христиан свиту из восьми человек.
        Тирант с охотой согласился выполнить все эти просьбы, и посланец отбыл.
        Тотчас же Тирант приказал своим поварам приготовить лучшие турецкие блюда, и они взялись стряпать кускус с мясом и всякими овощами. Потому что Тирант желал оказать любезность своему врагу.
        На следующий день прибыл Великий Турок; с ним были двое трубачей в очень длинных белых одеждах и с трубами больше человеческого роста. Эти трубы громко и гнусаво гудели на весь лагерь и на всю округу, так что их слышно было даже в замке Малвеи.
        Воины Великого Турка, числом восемь, облачились в доспехи, сделанные таким образом, что человек, в них заключенный, представлялся уже не потомком Адама, но неким странным чудовищем, с шипастыми крыльями на плечах, с жуткой рожей на груди и звериной мордой на месте лица. Доспехи эти были начищены и блестели так, что слепили глаза.
        Сам Великий Турок был одет в дорогую тунику, расшитую золотом и жемчугом. Несмотря на тяготы войны, он выглядел вполне здоровым и бодрым, только под глазами у него набрякли тяжелые мешки.
        Тирант встречал его лично, окруженный своими друзьями. Великий Турок оглядел севастократора, зацепил взглядом женскую рубашку, которую тот носил поверх доспеха, но ничего не сказал, только подумал о том, что севастократор выглядит куда менее богатым и уверенным в себе, нежели он, Великий Турок. И несмотря на молодость, Тирант кажется человеком уставшим, так что справиться с ним не составит большого труда.
        Но все эти мысли Великий Турок придержал при себе. Он приветствовал Тиранта и начал осматриваться в его лагере. Между тем Тирант любезно пригласил гостя в свой шатер, куда вскоре подали угощение.
        Весь день они только тем и занимались, что вкушали различные яства, пили сладкие напитки или лежали в шатре и смотрели, как ветер колышет шелковый полог. Когда наступила ночь, они заснули. Тирант приказал своим людям внимательно следить за каждым из прибывших турок, но делать это по возможности втайне, чтобы не обидеть их недоверием.
        — Но ведь вы им действительно не доверяете!  — поморщился Диафеб.  — Зачем же притворяться? Это наши враги, кузен, и скоро мы сойдемся на поле боя для убийства. Да они и сами все это знают.
        — Я не желаю нарушать правил вежливости,  — ответил Тирант.  — А кроме того, вовсе не хочу, чтобы Великий Турок вообразил, будто я его боюсь.
        Диафеб пожал плечами, но сделал все в точности как просил Тирант.
        Однако Великий Турок всю ночь храпел в шатре севастократора. Он лежал, широко раскинув руки, как спят только те люди, которые ничего не опасаются. И маленький невесомый сон с длинной бородой сидел на его груди до самого рассвета.
        На рассвете сон ушел, а Великий Турок перевернулся набок и вскоре пробудился.
        После обильного завтрака он обтер ладонью бороду и спросил:
        — Отчего, севастократор, ваши люди в лагере всегда вооружены и многие из них не сходят с коней?
        — Они это сделали для того, чтобы оказать вам честь,  — ответил севастократор.  — Ради гостей принято наряжаться, а мы считаем, что доспехи — самая красивая одежда из всей, которая когда-либо создавалась людьми.
        Великий Турок оттопырил щеку, пощелкал по ней языком — как если бы язык просился высунуться сквозь плоть наружу — и наконец сказал:
        — Если бы и мы всегда были вооружены и начеку, ты не разгромил бы наш лагерь так легко. А теперь слушай, Тирант Белый: я желаю твоей смерти. Это желание родилось во мне, когда ты напал на нас ночью, а наутро, когда я увидел, как по реке плывут тела убитых, оно возросло многократно!
        — Все люди когда-нибудь да умирают,  — ответил Тирант.  — Уж не знаю, какая кончина мне назначена, однако не хвалитесь, будто вам это известно, сеньор Великий Турок.
        — На твоем лице ясно написаны все признаки ранней смерти,  — заявил Великий Турок,  — и ты не доживешь до моих лет. А когда я убью тебя, все станут говорить, что ты был жесток и неудачлив.
        — Довольно!  — воскликнул Тирант.  — Браниться, да еще в моем шатре, я не желаю. Полагаю, с вами этот приступ брюзгливости случился оттого, что вы выпили и съели лишнего.
        — Я хочу вызвать тебя на поединок,  — сказал Великий Турок.  — Потому что не в моих намерениях оставлять тебя живым.
        — Что ж,  — ответил на это Тирант,  — поступим так. Вы сообщили мне все, что собирались, и теперь можете возвращаться в свой лагерь. А я посоветуюсь с другими баронами и отправлю вам письмо, в котором предложу условия для поединка.
        — Это мне подходит,  — согласился Великий Турок.

* * *

        После отбытия утомительного гостя Тирант собрал баронов в шатре для советов и рассказал им обо всем.
        Первым заговорил герцог Македонский. Глядя на его рослую, нескладную фигуру, Тирант думал: «Странно, что война, позор и поражения никак не отразились на его наружности. Он не похудел, и даже морщин на лице не прибавилось… Впрочем, должно быть, это проистекает оттого, что герцог Роберт не имеет совести, которая точила бы его по ночам при мысли обо всем дурном, что он совершил. А может быть, дело в том, что он и без того выглядит отталкивающе».
        И, устыдившись своих мыслей, Тирант крепко сжал губы и нахмурился.
        А герцог Македонский сказал:
        — Прежде чем отвечать на вызов, следует выяснить вот что: кто та дама, которая дала севастократору свою рубашку, чтобы он носил ее поверх доспехов?
        — Сеньор,  — ответил Тирант,  — не понимаю, отчего это может быть важно, ведь речь идет о военных делах.
        Герцог Македонский усмехнулся:
        — Нам известно, что Великий Турок имеет в числе своих жен непревзойденную красавицу, дочь Великого Хана. У ее отца в подчинении шесть королей! И владения его более обширны, нежели Франция и Испания вместе взятые. И достоинства этой дамы он будет отстаивать в предстоящем поединке. А кто та дама, которую намерен прославить наш севастократор? Потому что если она уступает даме Великого Турка, то и поражение севастократора неизбежно.
        Тирант сильно покраснел, однако выдавать свою любовь к принцессе не посмел, чтобы никак не повредить ей. И ответил:
        — У себя на родине я любил одну вдову и хотел взять ее в супруги, но судьба нас разлучила. При расставании она дала мне эту рубашку, чтобы она защищала меня во время сражений.
        — Это не годится,  — искренне огорчился герцог де Пера.  — Ибо, как бы ни была ваша вдова хороша собой или добродетельна, она в любом случае не идет ни в какое сравнение с дамой Великого Турка. Вот если бы вашей дамой была принцесса!..
        — Нет,  — сказал Тирант твердо и посмотрел герцогу в глаза.  — И я не хочу, чтобы государь заподозрил меня в дурных мыслях по отношению к принцессе, так что оставим этот разговор.
        — Напрасно,  — возразил сеньор Малвеи и встал, чтобы его речь звучала более убедительно.  — Севастократору следует избрать Кармезину дамой своего сердца и сразиться ради нее. Вот верный ключ к победе! Никто не превосходит Кармезину ни знатностью, ни красотой. Что из того, что наш севастократор — чужеземец и не имеет никаких владений и титулов в Византии? У себя на родине он, вероятно, считается человеком знатным; а если и нет — таковым сделает его любовь.
        Диафеб то краснел, то бледнел, слушая подобные суждения о его кузене. Он не знал, сердиться ему или, напротив, испытывать благодарность к герцогу де Пера и сеньору Малвеи. Ведь они говорили от чистого сердца и желали Тиранту добра!
        Тирант, казалось, знал, какие мысли гнетут Диафеба, и быстро остановил его жестом, приказывая не вмешиваться в спор.
        А граф де Сен-Жорди усмехнулся и сказал так:
        — Любовь не может оскорбить. И даже в том случае, если простолюдин полюбит знатную даму, в его любви мы не усматриваем ничего зазорного, и даме она будет приятна. Принцесса — само совершенство, так что смелей объявляйте ее своей дамой и сразите ради нее Великого Турка. Я верю: если вы победите, сражаясь в честь принцессы Кармезины, то обретете вечное спасение на небесах. И ни для вас, ни для нее не будет позора даже в том случае, если ваши руки побывают под ее юбками.
        Тирант хлопнул в ладоши, требуя таким образом повышенного внимания, и приказал писарю записать все эти речи.
        Затем заговорил сам Тирант. Он выглядел на удивление спокойным, и голос его звучал так, словно он рассуждал об отвлеченных предметах.
        — Принять вызов на поединок для меня невозможно. Кто же будет судить подобный поединок? Если судью назначить из христиан — турки усомнятся в его правомочности, а если из турок — я и сам ни на грош не поверю в его честность. Далее. Где бы мы стали сражаться? На каком берегу? Если на турецком — то в случае моей победы не ждет ли меня смерть от рук многочисленных врагов? Если же на нашем — то сходная участь постигнет Великого Турка, потому что я не смогу удержать вас от желания расправиться с ним.
        — Это верно!  — сказал Диафеб очень громко.
        — Поэтому я предложу ему битву, в которой сражаться будут оба наши войска. И пусть он найдет меня на поле боя, я с радостью дам ему то удовлетворение, которого он добивается.
        — Что?..  — выкрикнул герцог Македонский. Он вытянул шею так, что все жилы на ней напряглись, и стало видно, какая желтая у него на шее кожа.  — Сражение? Да разве мало было у нас сражений, и всегда мы несли большие потери!
        Приор иоаннитов посмотрел на герцога Македонского и шевельнул губами, как будто собирался прервать его, однако сдержался и промолчал.
        А герцог Македонский продолжал:
        — Вы только гляньте на этого иностранца! Ему-то и его прихвостням терять нечего, потому что, если все мы будем уничтожены в этой битве, он всегда сможет уйти. Для него-то всегда сыщется какая-нибудь шайка разбойников, которыми он сможет командовать. Но мы в другом положении, ведь вся наша жизнь связана с греческой землей, и здесь у нас останутся жены и дочери.
        Тирант вдруг ощутил сильную боль в животе, так тягостны были ему эти глупые и лживые обвинения. Но говорить он ничего не стал и просто начал мысленно молить Бога о том, чтобы герцог Македонский замолчал.
        А герцог Роберт все говорил и говорил:
        — И вот теперь вы вручаете свою судьбу чужеземцу. А что вы знаете о нем? О чем он целый день разговаривал с Великим Турком в своем шатре? Не о том ли, как предать нас? Спросите лучше, сколько денег посулил ему Великий Турок за это предательство!  — Тут герцог Македонский повернулся к Тиранту и прибавил: — Раскройте пошире свои белые глаза, севастократор, и поймите же наконец: нам отлично известны все ваши так называемые «доблестные» деяния. Не осталась для нас тайной и та причина, по которой вы покинули свою родину и не можете туда вернуться. Разве вы не совершили множество бесчестных дел во Франции? А теперь вы скрылись в Греческой империи и полагаете, будто здесь никто ничего о вас не разузнает.
        Приор иоаннитов, слышавший все это, был так поражен, что не мог произнести ни слова в защиту Тиранта. А Диафеб сжимал и разжимал кулаки, но молчал, повинуясь приказанию брата, потому что тот боялся вызвать смуту.
        Наконец Тирант легонько вздохнул, обвел глазами всех собравшихся и, видя, что те внутренне так и кипят, произнес:
        — Писец! Запиши все то, что сейчас говорилось, добавь также, что через десять дней мы дадим Великому Турку большую битву. Затем запечатай письмо и пусть его доставят императору. Я не хочу, чтобы от государя утаилось хотя бы слово из сказанного сегодня, потому что впоследствии все это может послужить нам к чести или к бесчестию.
        Севастократор дождался, чтобы все бароны вышли из шатра, и только после этого повернулся к Диафебу
        — Помогите мне встать, кузен,  — попросил он.
        — Вы больны?  — встревожился тот.
        Тирант покачал головой:
        — От вздора, который нес тут герцог Македонский, у меня разболелся живот. Я не хочу, чтобы кто-либо видел, как меня ведут под руки.

* * *

        Император получил послание от Тиранта и прочитал его сперва в одиночестве, запершись, а затем прочитал письмо своей супруге императрице, а также принцессе Кармезине.
        Принцесса слушала очень внимательно, но без тени волнения или смущения, и только несколько раз прикладывала палец к губам как бы в задумчивости. Император пристально посмотрел на свою дочь и сказал:
        — Слыхал я, Кармезина, как болтают, будто Тирант — ваш возлюбленный.
        Принцесса повернула голову и улыбнулась:
        — Стоит ли вашему величеству слушать всякий вздор! Мало ли, что про меня болтают. До меня вот доходили слухи о том, будто я — не настоящая женщина, из плоти и крови, способная к любви и деторождению, но феникс, и проживу пятьсот лет, а затем сгорю на костре из собственных перьев.
        И она прочертила в воздухе пять длинных светящихся линий, исходивших от пяти пальцев ее левой руки.
        — Я люблю Тиранта не больше, чем любого из наших доблестных рыцарей,  — продолжала Кармезина.  — Он для меня как брат. У меня и в мыслях нет принадлежать ему! Но если он победит Великого Турка, то я скажу: слава Богу! От ваших предположений касательно меня, дорогой отец, груди мои сделались холоднее льда.
        И она снова улыбнулась, а император позволил ей выйти и идти к себе в покои отдыхать. Принцесса поднялась и удалилась спокойной походкой, но едва только император перестал смотреть на нее, как она схватилась за грудь и глубоко вздохнула. Грудь ее действительно была холоднее снега, но вовсе не из-за обидной вздорности предположений касательно нее и Тиранта, а из-за их справедливости.
        Вбежав в свои покои, принцесса бросилась на кровать и долго плакала, воображая себе Тиранта. И так, в слезах, она заснула.
        Она увидела реку, совершенно черную и покрытую волнами, несмотря на совершенное безветрие. Далеко впереди виднелся замок на скале; луна была еле-еле различима на небе, и густые облака то и дело закрывали ее.
        Приглядевшись, принцесса поняла, что вовсе не волны заставляют речные воды горбиться — по реке плыли трупы. Сотни, тысячи убитых отдыхали теперь в плавных струях, и течение ласкало их руки, разглаживало волосы. Кровь тянулась за пальцами рук и ног, как кисея.
        Неожиданно принцесса почувствовала, что рядом с ней стоит какой-то человек. Заранее улыбаясь, Кармезина повернулась, думая увидеть сейчас Тиранта; но тот, кто находился рядом, был вовсе не Тирантом, Черты этого незнакомца расплывались, и Кармезине подумалось, что она, должно быть, лишается зрения.
        — Кто ты?  — спросила она немыми губами.
        Она боялась, что он не расслышит или не поймет, но он хорошо все понял и ободряюще кивнул ей и взял ее за руку.
        — Я Сверчок,  — сказал он.  — Я служу севастократору.
        Кармезина вскрикнула от радости, и тут яркий свет ударил ее по глазам, так что она сморщилась от боли. А когда пришла в себя, то обнаружила, что лежит в постели и рядом с ней стоит Эстефания.
        — Проснитесь, принцесса!  — воскликнула Эстефания.  — Проснитесь и выслушайте, какой чудесный сон я нынче видела.
        Кармезина села в постели и надулась. Ведь Эстефании удалось досмотреть свой сон до конца и понять его, а принцессу разбудили прежде, чем она смогла встретиться с Тирантом.
        Не замечая настроения своей госпожи и подруги, Эстефания уселась рядом, сложила руки на коленях и заговорила:
        — Привиделся мне Диафеб на берегу реки Трансимено. И будто бы он говорит: «Ах, Эстефания, жизнь моя! Если бы только вы с принцессой могли сюда приехать,  — как бы счастливы мы были с моим братом! Ради вашей близости мы уж непременно выиграем битву с турками, которая нам предстоит не позднее, чем через пять дней».
        — Что?  — переспросила принцесса.
        — Ведь Тирант прислал государю письмо, где говорит о своем намерении дать большое сражение Великому Турку,  — напомнила Эстефания.  — Стало быть, об этой битве и толковал мне Диафеб в сновидении.
        — Да,  — рассеянно отозвалась принцесса и стала собирать рассыпанные по плечам волосы в большой узел на затылке, а затем со вздохом опустила руку, и волосы опять упали ей на спину.
        — Слушаете ли вы меня, принцесса?  — сказала Эстефания, сама не своя от волнения.  — Государь собирается ехать в армию, потому что его сильно обеспокоили разногласия между греческими баронами, а особенно между Тирантом и герцогом Македонским, моим отчимом. Император боится, как бы они не убили друг друга. А еще страшится он бунта против севастократора со стороны менее знатных баронов.
        — Нет!  — вскрикнула Кармезина.  — Что вы такое говорите? Как может подняться бунт против севастократора, если он всегда был добр и щедр со всеми своими людьми?
        — Желание перемен — один из самых обычных людских грехов,  — ответила Эстефания.  — Оттого с такой охотой люди приняли нового севастократора — и оттого же с еще большей охотой примут они новейшего, а прежнего предадут проклятию.  — И, видя, что Кармезина готова впасть в отчаяние, Эстефания добавила: — Но император этого не допустит.
        — Довольно разговоров,  — сказала Кармезина,  — подай мне одеться.
        Эстефания помогла принцессе одеться и, когда та была уже готова выйти, спросила:
        — Что у вас теперь на уме?
        — Я хочу уничтожить нашу с Тирантом разлуку,  — ответила Кармезина таким решительным и гневным тоном, словно находилась на поле боя.  — Коль скоро он не может приехать сейчас ко мне, я отправлюсь к нему. Я хочу подвергаться всем тем опасностям, которым подвергается сейчас он; и если нам суждено погибнуть, то я хочу быть рядом с ним в день и час моей смерти, чтобы он держал меня за руку, а я бы держала его.
        — Я уверена, что до этого не дойдет,  — сказала Эстефания.  — Ведь едва только завидев нас, они сразу же почувствуют, как их силы удваиваются и утраиваются, и они непременно одержат верх над Великим Турком.
        Разговаривая об этом, обе девицы покинули покои принцессы и направились к императору.
        В комнатах государя царил полумрак; сам император полулежал на постели, подложив под спину подушки, и собирался с силами, чтобы встать и принять услуги всех тех прислужников, что ждали наготове.
        Кармезина отослала слуг, объявив, что сама подаст отцу умыться и одеться. А затем, вместо того чтобы взяться за кувшин с водой и широкое медное блюдо, она уселась на кровать и наклонилась над отцом низко-низко, заглядывая ему в глаза.
        — Что вы задумали?  — спросил император.
        Кармезина была так хороша, что иногда его это пугало, и ему думалось, что подобная красота ненадолго задержится на земле.
        Принцесса улыбнулась и самым нежным своим голосом проговорила:
        — Девицы, особенно знатные, всегда боятся долгих разговоров о войне. И потому, государь, умоляю вас, не рассуждайте со мной обо всех этих военных действиях, отступлениях, наступлениях, штурмах и битвах, а также о пропитании для войска и лошадей! Потому что я испытываю большой страх перед войнами и от подобных бесед на меня находит оцепенение
        — Хорошо,  — сказал император, жмурясь, потому что принцесса гладила его подбородок.  — Я ни слова не стану говорить вам о битвах.
        — Этим вы окажете мне большую услугу,  — заметила Кармезина.  — Потому что, как я слышала, вы намерены отлучиться из столицы.
        — Да,  — Император чуть сдвинул брови и отстранился от ласковых рук дочери.  — К чему вы клоните?
        — К тому, что вы не должны никуда ездить без меня,  — ответила она.  — Что будет, если вы вдруг заболеете, как это случилось недавно? Кто сумеет в таком случае ухаживать за вами прилежнее, чем это сделаю я? А я смогла бы сидеть возле вашей постели, предупреждая каждое ваше желание, потому что знаю вас лучше, чем кто бы то ни было.
        — Помилуйте, принцесса, я ведь еще не заболел,  — возразил император.
        — Я говорю о том, что могло бы случиться…
        Император закрыл глаза. Он понял вдруг, что сил возражать дочери у него не осталось.
        А нежный, воркующий голос Кармезины настойчиво вливался в его уши с плоскими желтоватыми мочками:
        — Вы же знаете законы природы, государь. Согласно этим законам, тот, кто родился раньше, раньше и покидает здешний мир. Стало быть, вы умрете раньше меня…
        — Хотел бы я на это надеяться,  — пробормотал император, не открывая глаз.
        — А коль скоро это так, то именно мне и предстоит унаследовать империю,  — нашептывала Кармезина, обдавая ухо и шею отца теплым дыханием.  — И для того чтобы разумно управлять ею, я должна хорошенько понять, что такое война; а кроме того, мне необходимо научиться побеждать страх.
        Император открыл глаза и встретился со взглядом дочери. В противоположность нежному голосу взгляд этот был холодным и испытующим.
        — Дитя мое,  — император выговорил эти слова с трудом, а следующие стоили ему еще больших усилий, так что казалось, будто он не шевелит губами и языком, но идет против сильного течения,  — дитя мое, девицам вовсе не прилично идти на войну. Никогда такого не было слыхано, разве что во времена амазонок, но в таком случае вам пришлось бы выжечь себе левую грудь. А вы еще слишком молоды для такой операции над собой, да и Церковь не одобрила бы подобного надругательства.
        Принцесса опустила глаза, но по тому, как выпрямилась линия ее ресниц, император укрепился в изначальной уверенности: Кармезина от своего не отступится.
        — Но я ведь не намерена вступать в сражения… Да и сами рассуждения об этом заставляют меня обливаться ледяным потом!  — сказала Кармезина.
        — Там, куда я намерен отправиться, нет безопасности,  — проговорил император.  — И юной особе из императорского дома незачем прогуливаться среди врагов нашего отечества лишь для того, чтобы стать бесстрашной. Вы достаточно бесстрашны и без таких испытаний, так что не следует искушать судьбу.
        Кармезина залилась слезами.
        — Для меня расстаться с вами — в тысячу раз ужаснее, нежели очутиться среди врагов!  — воскликнула она между всхлипываниями.  — И вы жестокосердны, если отказываете мне в выполнении моего дочернего долга, а также и долга будущей правительницы. А кроме того, мне было видение, в котором явился мне покойный брат и сказал: «Если ты, Кармезина, сейчас расстанешься со своим отцом, то больше не увидишь его живым вовек». Поэтому я решила ехать с вами.
        — Вы видели вашего брата?  — с волнением произнес император.
        Кармезина покраснела, но в темноте опочивальни этого не было видно.
        — Да, государь.
        — Каков он был в вашем видении?
        — Прекрасен, но бледен и печален,  — ответила она.
        Император тяжело вздохнул.
        Она обвила руками его шею:
        — Неужто и вам охота разлучиться со мной и, быть может, никогда более не увидеть меня в этом мире?
        Он сдался:
        — В таком случае собирайтесь, да поспешите, потому что я выезжаю в самом скором времени и на сборы я даю вам полтора дня.
        Принцесса захлопала в ладоши и расцеловала отца в глаза и в переносицу, а затем выбежала из опочивальни.

* * *

        В тот же час оружейники по всей столице получили работу, и притом по самой дорогой цене, потому что им предстояло очень быстро создать семь пар наручей да семь пар латных рукавиц, а еще семь шлемов без забрала и на одном из шлемов укрепить маленькую золотую корону. И еще многое нужно было изготовить из самых легких металлов, чтобы шесть девиц из числа придворных дам и сама принцесса могли облачиться сообразно тому месту, куда они направлялись.
        И вот в назначенное время к войску императора присоединился отряд, возглавляемый принцессой. Сама Кармезина ехала впереди всех на белой лошадке; золотая корона с драгоценными камнями сверкала на голове принцессы, венчая шлем, похожий на колокольчик. Длинные волосы ниспадали из-под шлема на плечи, подобно кольчужному вороту, который в обычных случаях защищает шею.
        Кираса и прочие доспехи принцессы были украшены черными и золотыми узорами, так что металл сделался похож на драгоценную ткань. Длинная красная юбка закрывала корпус лошади, и при порывах ветра можно было рассмотреть ножки принцессы в белых сапожках, вдетые в стремена.
        Сходным образом, но только без короны и чуть менее богато, были снаряжены и шесть сопровождавших ее девиц. Коннетаблем войска принцесса назначила Эстефанию. Еще одна девица исполняла обязанности герольдмейстера. Крепкая дама с пикой в руке получила титул главного альгвасила. За нею на рослом жеребце ехала пригожая девица с широкими, как у мужчины, плечами; ее именовали знаменосцем. На штандарте, который она несла, красовались вышитый золотом цветок, который в Византии среди простонародья назывался «любовь-стоит-любви», и девиз Кармезины — «Только не для меня». И даже почтенная нянька принцессы — Заскучавшая Вдова обрела теперь воинскую должность и сделалась королевским оруженосцем.
        Вслед за этими семью роскошно одетыми девицами и дамами ехало еще пятьдесят, одетых в обычные платья из тяжелого бархата с меховой оторочкой. Их принадлежность к войску принцессы была отмечена лишь кожаными кирасами, надетыми вместо лифа. Искусно выделанные медные бляхи с различными изображениями — охотящейся цапли, совы, зайца с прижатыми углами — составляли на этих кирасах затейливые узоры.
        Все это сверкало и переливалось под солнцем, так что казалось, будто перламутровая раковина раскрыла створки и добровольно явила миру несколько ярких жемчужин.
        Вот такое воинство присоединилось к отряду императора и вместе с ним направилось прямо к реке Трансимено, туда, где Тирант вел сражения с Великим Турком.
        Путешествие длилось больше двух дней. Сперва оно проходило по краям мирным, никак не затронутым войной. Принцесса и ее спутницы улыбались друг другу и всему миру, переглядывались и переговаривались на разные незначительные темы, которые со стороны могли показаться очень значительными, если не знать, о чем думала каждая из них. А думали они о том, что скоро увидят своих возлюбленных и смогут оказать им какую-нибудь великую милость — например, подарить лоскут ткани, вырезанный из нижней рубахи, или ленточку.
        Эта игра тайных мыслей и явных слов как бы щекотала девиц изнутри, отчего они делались румяными.
        Император был хмур и погружен в раздумья о захваченных турками землях и о том, как много еще предстоит сделать севастократору. Но поскольку император ехал во главе всего своего войска, то лица его никто не видел и, таким образом, никто не знал, насколько измучен заботами государь.
        Через день начались земли, покусанные войной, хотя и не совершенно выжженные: то тут, то там встречались вытоптанные поля или сгоревшие дома, а иногда на обочине показывались оборванные люди. Заметив армию, они спешили скрыться.
        При виде какого-нибудь городка или селения принцесса и ее дамы принимались трубить в рога и бить в маленькие барабанчики, которые младшие придворные дамы крепили к поясам; подобным способом они оповещали местных жителей о своем приближении.
        Тогда ворота раскрывались и навстречу императору и принцессе выходили горожане. Они низко кланялись и целовали государю туфлю, и если он видел, что городок пострадал от набегов (а таковых становилось все больше и больше по мере продвижения навстречу Великому Турку), то приказывал выдать городскому совету сотню золотых дукатов.
        Принцесса же раздавала милостыню от себя и вкладывала в протянутые к ней руки монеты без счета.
        Так они двигались по дорогам империи. Они многое видели и складывали увиденное в сердце, пока наконец Кармезина не почувствовала, что сердце ее переполнено.
        — Мое средоточие пылает от боли,  — сказала она верной Эстефании,  — и я хочу только одного: увидеть Тиранта. Потому что знаю наверняка: меня исцелит лишь взгляд на него, и ничто иное. Клянусь не поднимать взора, покуда его не встречу!
        С этими словами она опустила веки и завязала себе глаза длинным шарфом, а Эстефания взяла ее лошадь под уздцы и повела за собой.
        Это было проделано вовремя, потому что император и его спутники уже приближались к местам недавних сражений. За минувшие дни тела умерших успели убрать, и там, где они были погребены, почва вздулась и вся пошла пузырями. Вся трава вокруг была вытоптана и выжжена, а черные пятна от кострищ зияли язвами, ибо в том месте, где находился турецкий лагерь, огонь проел землю почти до самой ее сердцевины.
        — Каким печальным может быть поле битвы,  — произнес, император,  — даже если на нем была одержана победа!
        Кармезина услышала эти слова, и слезы потекли из-под ее повязки по щекам.
        Затем они поехали по берегу реки Трансимено, и вскоре впереди вырос замок Малвеи. Императору он показался поднявшимся из недр земных наростом: как будто некий герой, спасаясь от врагов, бросил у себя за спиной волшебный камень, и камень этот обернулся неприступной скалой. Эстефании же почудилось, будто она видит впереди застывшего великана. Но большинство думало, что скала Малвеи упала с неба и этим объясняется то обстоятельство, что турки до сих пор не смогли взять замок.
        — Приободритесь, сеньора!  — обратилась Эстефания к принцессе.  — Мы добрались до замка Малвеи; скоро мы будем в лагере севастократора.
        — Где?  — вскрикнула принцесса и сорвала с глаз повязку.
        Она так долго не видела вокруг себя ничего, что в первое мгновение ей показалось, будто она только что родилась на свет — таким все было новым, первозданным. Каждую мелочь, каждый оттенок цвета, каждый солнечный блик она различала с особенной остротой. Такое случается лишь с теми, кто внезапно прозрел благодаря чуду.
        Принцесса видела до самого горизонта равнину и молчаливую реку с темно-синими водами; черный замок Малвеи тянулся к небесам всеми своими башнями, и сурово взирали на него небеса. Мир, представший перед Кармезиной, был огромен и наполнен самыми разными вещами. И только Тиранта не было сейчас в этом мире.
        Отраженный в слезах принцессы, мир задрожал и вдруг обрушился, пролился из глаз, на мгновение перестав существовать.
        — Где он?  — спросила Кармезина.
        — Мы приближаемся к лагерю севастократора, принцесса,  — ответила Эстефания.  — Вот я и подумала: лучше бы вам заранее снять повязку, не то Бог знает что о вас могут подумать! Решат, что с вами приключилась какая-нибудь глазная болезнь, а это было бы постыдно.
        — Я больна от любви,  — сказала Кармезина.  — Но вы правы, верный друг, об этом лучше не знать посторонним людям.
        И она приказала своему перламутровому воинству трубить в рога и стучать в барабанчики.

* * *

        Лагерь Тиранта оказался почти пуст: императора и его свиту встретили лишь пажи, которым севастократор приказал оставаться на месте, да еще несколько десятков раненых, не способных сесть на коней. Государь и Кармезина бок о бок поехали через лагерь, с интересом и волнением осматриваясь по сторонам. Они видели костры и палатки, загон для лошадей и то место, где содержались раненые.
        Сопровождавший их паж объяснил:
        — Севастократор со всей конницей отбыл нынче в ночь.
        — Отведите меня в его палатку,  — приказала Кармезина, и это было исполнено.
        Опираясь на руку Эстефании, Кармезина ступила в шатер, сшитый из светлого и яркого шелка, и, сама того не зная, повторила слова пажа Сверчка:
        — Как здесь ясно и светло! Кто это придумал шить шатры из подобной ткани? Входишь сюда и как будто попадаешь в другой мир. Если снаружи пасмурно и идет дождь, здесь все весело и пестро; а если снаружи светит солнце, то здесь словно внутри витража!
        И она уселась посреди шатра прямо на постель Тиранта.
        Одеяло оказалось еще теплым, а подушка хранила в себе все вздохи и шепоты, так что Кармезина, прижавшись к ней ухом, отчетливо расслышала собственное имя. И от этого кровь быстрее побежала по ее жилам, а щеки вспыхнули.
        Она поскорее села прямо и стала рассматривать вещи Тиранта, бывшие в шатре. Большой сундук стоял открытым; там лежали рубахи, сюрко и прочие предметы одежды, перечислять которые было бы излишним.
        — Счастливые,  — сказала Кармезина, обращаясь к ним,  — вы прикасаетесь к его телу, когда захотите, и можете обнимать его и прижиматься к нему; вы разделяете с ним опасности и досуг, вы впитываете в себя каждый его вдох. И даже когда вы просто лежите в сундуке, вы все равно принадлежите ему и никому другому. Как я завидую вам!
        Она встала и прошлась по шатру.
        — У франков, я знаю, есть такой обычай,  — продолжала она,  — что влюбленный рыцарь принимает ванну в той же воде, в какой мылась его возлюбленная. Я же хочу дышать тем же воздухом, что остался после него; ведь узнать об этом он никак не сможет, так что моя честь останется незапятнанной!
        И она принялась втягивать в себя воздух, то носом, то ртом, отчего грудь ее волновалась, ноздри расширялись, а глаза опять наполнились слезами, и в конце концов Кармезина выбежала из шатра так поспешно, как будто некий незримый волк кусал ее за пятки.
        Голова у нее кружилась, так что Эстефании пришлось подхватить свою царственную подругу за талию и обнять, ожидая, пока она придет в себя.
        Император между тем отправил пажа к сеньору Малвеи.
        — К счастью, владелец замка сейчас находится там,  — объяснил государь дочери.  — Полагаю, он скоро прибудет и объяснит нам все происходящее.
        Действительно, господин Малвеи вскорости примчался в лагерь. С первого же взгляда этот сеньор сердечно располагал к себе — довольно было посмотреть на его широкоскулое круглое лицо, чтобы проникнуться к нему полным доверием.
        Он прискакал верхом из своего замка и тотчас стал упрашивать императора, его дочь и всех дам перейти в Малвеи, поскольку только там они будут в полной безопасности.
        — Неужели севастократор не сумеет оградить нас от беды?  — спросила Кармезина, вскинув голову.  — Мне-то казалось, что этот доблестный рыцарь своими великими подвигами выстроил вокруг меня каменную стену.
        — И это истинная правда,  — отозвался сеньор Малвеи,  — о чем мне хорошо известно: ведь и я сам сражался в его войске, а сейчас под его началом находится мой единственный сын Ипполит, и мы оба считаем это за великую честь. Вынужден сознаться, ваше величество,  — тут сеньор Малвеи поклонился императору,  — я солгал: на самом деле мне лишь хотелось, чтобы ваше величество и ее высочество вошли под мой кров и освятили своим пребыванием мой замок. А для этого я схватился за первый же подходящий предлог.
        — Что ж,  — сказал император с улыбкой,  — прощаю вам вашу ложь и принимаю ваше приглашение.
        И с этим государь велел всей своей свите садиться на лошадей, и принцесса с жемчужным воинством последовала его примеру.
        Сперва ей не хотелось покидать лагерь, но сеньор Малвеи недаром имел сына одних лет с Тирантом. Он приблизился к принцессе и тихо проговорил так, что слышала его она одна:
        — С крыши самой высокой из башен моего замка хорошо видно то место, куда сейчас направился севастократор.
        — Я отправилась на поле брани для того, чтобы научиться преодолевать страх!  — воскликнула принцесса.  — Будучи наследницей империи, я не должна пугаться ни разговоров о войне, ни самой войны. И к тому же мне предстоит командовать битвами, так что посмотреть на битву будет для меня весьма полезно. Что ж, покоряюсь необходимости — и еду. Мое место — на крыше вашей самой высокой башни!
        И она уселась в седло, а солнце обласкало корону на ее шлеме, и разноцветные искры брызнули на лицо сеньора Малвеи.

* * *

        Тирант был человеком севера и тьмы; такое случается с теми, кто появился на Божий свет на грани суток, в тот самый миг, когда колокол только что отзвучал и в воздухе дрожит воспоминание о полуночном звоне.
        Ночь была самым старинным другом Тиранта; он помнил ее с самого раннего младенчества и никогда не страшился. Его Ангел имел полупрозрачные дымчатые крылья, очень легкие и прохладные. Благодаря этому Тирант без особенного труда различал, где злое, а где доброе, ведь он знал, что злое не всегда таится в темноте, а доброе не всегда является на свет.
        И что бы ни происходило вокруг, Тирант всегда мог с точностью определить то мгновение, когда наступала полночь.
        В материнских недрах спасительной темноты рыцари в доспехах, полностью вооруженные, сели на коней. Каждый имел при себе запасы еды и овса на один день.
        По приказанию севастократора все рыцари были одеты как можно богаче. На многих шлемах сверкали обручи, осыпанные драгоценными камнями; самоцветы были вделаны и в кирасы, и в рукояти мечей; золотые пластины облепляли перевязи, пояса, конские попоны; упряжь также обзавелась множеством блях. Тирант внимательно следил за тем, чтобы каждый из его рыцарей немногим отличался от сундука с женскими украшениями. А если кому-то не хватало самоцветов или же этот рыцарь попросту жадничал, то севастократор щедрой рукой отдавал ему свои собственные сокровища.
        Для этой цели он разломал несколько роскошных цепей и ожерелий, не говоря уж о множестве самоцветов, хранившихся у него в ларце.
        — Наш севастократор щедр, но глуп,  — сказал один из рыцарей, глядя, как Тирант без вопросов и раздумий одаряет всех изумрудами и рубинами.  — Разве он не знает, что у всех этих сеньоров имеются собственные украшения? Они просто жалеют надевать в бой дорогие вещи и вынуждают севастократора опустошать шкатулки с драгоценностями.
        Но Тирант с полным безразличием расставался с камнями и золотом.
        — Мне довольно той рубашки, которую я ношу поверх доспеха,  — сказал он.  — Но все вы должны выглядеть так, чтобы при одном взгляде на вас у турок заболели глаза.
        Ночь наполнилась движением, дыханием, ожиданием. Вселенная Тиранта стала тесной, и теперь он мог управлять ею. Дрожащий звездный свет едва осмеливался касаться головы и плеч севастократора, когда он дал знак своему алмазному воинству выступить в поход.
        Вперед были высланы разведчики, которые прошли по берегу реки, хватая всех пастухов и лазутчиков; ни один человек не ушел свободно, и таким образом турки в своем лагере на противоположном берегу Трансимено не смогли узнать о том, что Тирант переходит мост.
        На фоне темного неба замок Малвеи казался провалом в саму черноту; но чернота эта была дружественной и потому ни в ком не вызывала страха. По каменному мосту переходили по четверо в ряд. Копыта лошадей были обмотаны тряпками, так что предательская водная гладь не смогла разнести весть о том, что войско движется через полночь.
        Тирант переправился одним из первых и ждал, пока соберутся все остальные. Это заняло некоторое время; звезды двинулись в свой обычный путь, и вдруг над горизонтом показалась огромная луна. Ее рога были обращены остриями вверх, так что на мгновение могло показаться, будто из-под земли выбирается гигантская корова. Но затем эти рога взмыли в небо и засияли среди звезд. Стало светлее. Теперь Тирант хорошо различал своих всадников; они были серы и одинаковы, как и подобает ночным теням. Только солнце выявит все различия между ними — и те, которые льстят людям, и те, которые необходимы им для спасения души.
        Спустя два часа после начала похода люди Тиранта собрались на «турецком» берегу Трансимено и двинулись вверх по течению. Так они прошли с полмили, после чего обогнули турецкий лагерь на холме и выбрались в долину, называемую Терновой.
        В этой долине, на виду у противника, христианские рыцари выстроились и стали ждать рассвета.
        За полчаса до того, как начало светать, из Малвеи к Тиранту прибыл гонец и секретно сообщил севастократору о прибытии государя, его дочери, нескольких десятков рыцарей и придворных дам. Тирант выслушал его с глубоким волнением, а затем приказал молчать об известии.
        — Я боюсь, что некоторые из моих рыцарей, узнав о прибытии своих дам или родственников, захотят немедленно навестить их и оставят ради этого меня,  — объяснил севастократор.
        И посланец обещал молчать. Тирант предложил ему вернуться в замок Малвеи, однако он предпочел вооружиться и встать в строй — такое сильное впечатление произвели на него усыпанные драгоценностями, безмолвно и неподвижно сидящие на конях рыцари.
        Тирант призвал к себе Диафеба и показал ему на скалу, что видна была приблизительно в миле от неприятельского лагеря:
        — Видите, кузен?
        — Разумеется, вижу!  — ответил Диафеб.  — Хоть я и не такой филин, как вы, но все же в состоянии различить у себя перед носом здоровенный камень, да еще в ярком лунном свете!
        — Хорошо,  — кивнул Тирант.  — Я хочу, чтобы вы взяли четыреста человек и отправились туда. Сделайте это прежде, чем турки заметят нас из своего лагеря.
        — Ладно,  — ответил Диафеб.  — Я сделаю все, как вы желаете.
        — Смотрите же, брат, не обманите меня.
        'Гут Диафеб обиделся:
        — Что-то не припомню я такого случая, чтобы мне доводилось вас обманывать!
        Тирант сжал его руку:
        — Ваше дело будет самое трудное, потому что вам придется сидеть в засаде и ждать моего знака.
        — Я понял, понял.
        — И вы ни за что на свете не должны будете выходить из засады, Диафеб Мунтальский. Никакие блага мира не заставят вас покинуть укрытие. И даже если вы увидите, что сражение проиграно и я бегу, как последний трус, поджав хвост, вместе с моим алмазным воинством,  — даже в этом случае вы будете сидеть за скалой и не давать о себе знать.
        Диафеб на сей раз не сказал «хорошо», а молча уставился на Тиранта.
        Тот сильнее стиснул его пальцы.
        — Обещайте, что сделаете как я прошу.
        — Обещаю,  — выговорил наконец Диафеб.
        — Поклянитесь, что не сдвинетесь с места до моего приказа!
        — Клянусь!
        — Чем клянетесь?
        — Проклятье, брат, не вынуждайте меня святотатствовать! Клянусь моими ушами, вот этими, которые наслушались и лжи, и правды, но так и не научились отличать одну сестрицу от другой!
        — А.  — Тирант выпустил его руку.  — В таком случае я вам верю.
        Диафеб собрал отряд, и все они поскакали к скале, которую указал им севастократор.
        Тем временем лунные рога начали блекнуть и закатываться за край неба. Золотисто-розовый свет залил долину, и благодарно вспыхнули драгоценные камни на доспехах, шлемах и оружии рыцарей; каждая золотая пластинка ожила и заиграла.
        Тирант приказал рыцарям выстроиться в линию перед неприятельским лагерем.
        Турки уже заметили противника. Они вовсе не желали, чтобы их застали врасплох, как это случилось в первый раз, когда Тирант ворвался в их лагерь ночью и перебил большую часть врагов спящими. Поэтому с тех самых пор турки не снимали доспехов и следили за тем, чтобы в лагере всегда имелись оседланные лошади.
        Из лагеря начали выскакивать всадники. Потрясая над головами оружием, они что-то кричали угрожающее. Подлетев к христианскому воинству на довольно близкое расстояние, эти удальцы некоторое время мчались вдоль строя рыцарей, а затем возвращались обратно к своим.
        Тирант ждал, а юное солнце играло с драгоценными камнями.

* * *

        Между тем турки, изрядно превосходившие численностью христиан, выстроились для сражения. Все они радовались тому, что севастократор наконец-то явил себя. В ожидании решительной битвы турки провели семнадцать дней и теперь счастливы были дать выход накопившейся ярости.
        Первыми Великий Турок поставил пехотинцев с копьями и высокими, в человеческий рост, щитами. За этими щитами укрывались лучники и арбалетчики. Вторую линию составили всадники — то были те христианские рыцари, которые за деньги нанялись в войско Великого Турка. Все они вырядились в богатые доспехи, а на их шлемах развевались изрядные плюмажи. Люди эти были алчными и сражались ради выгоды. Последними, скрываясь за спинами первых двух рядов, стояли турки. У многих имелись пищали, и они возлагали на свое оружие очень большие надежды.
        От турецкого лагеря к Тиранту Белому помчался гонец — роскошно одетый мальчик, павший всем телом на шею лошади. Он бил коня босыми пятками и громко кричал на скаку.
        Тирант смотрел, как он летит навстречу закованным в броню христианским рыцарям, и ему чудилось, будто он видит перед собой не всадника на лошади, но изящное дикое животное.
        Резко остановив коня, мальчик закричал на сносном греческом языке:
        — Мой господин говорит: скоро вы отведаете горечь его копья!
        Тирант молчал.
        Мальчик продолжал:
        — Мой господин благодарит севастократора за то, что он принял вызов на поединок! Мой господин убьет севастократора и захватит Константинополь!
        — Сегодня прольется кровь,  — проговорил Тирант.
        Мальчик засмеялся, развернул коня и поскакал прочь.
        Тирант проводил его глазами и сказал очень тихо:
        — Не прощу.
        Он казался странно печальным, что совершенно не подобало рыцарю перед началом битвы. Несколько секунд Тирант медлил, опустив глаза, а затем выпрямился в седле и повернулся к безмолвным всадникам.
        — За минувшее время враг наш не стал ни смелее, ни искуснее,  — громко произнес севастократор. От звука его голоса ярче вспыхнуло золото, и вдруг начало казаться, будто облаченный в простую белизну Тирант одет роскошнее самого богатого из своих рыцарей.  — Верьте мне,  — просто добавил он.
        И дал сигнал, сохраняя порядок, отходить к скале, за которой скрывался Диафеб.
        Рыцари обратили к неприятелю спины и быстро поскакали прочь.
        Что тут началось! Турки увидели, как бежит христианское воинство, и ликование захлестнуло их выше головы, так что несколько человек попросту задохнулись от счастья и умерли прямо на месте. Прочие же помчались в погоню.
        Пуще всего их подстегивало желание поскорее сорвать с чванливых греческих баронов их сверкающие ожерелья, выковырять из их доспехов драгоценные камни, завладеть упряжью с чудесными золотыми пластинками. Одна только мысль о том, какую богатую добычу можно будет взять у христиан, заставляла турок позабыть о всякой осторожности. У каждого из них теперь было лишь одно желание: гнаться, преследовать.
        И они побежали вслед за византийцами. Жалкие пехотинцы сразу же отстали от конников; те со смехом обогнали торопящихся лучников и щитоносцев и устремились вперед.
        — Проклятье на этих наемников!  — воскликнул один из турецких щитоносцев, останавливаясь и швыряя на землю тяжелый щит.  — Что же это происходит? Мало того, что они получают плату от Великого Турка; так они теперь еще и всю добычу соберут раньше, чем мы подоспеем. Так не годится!
        И многие вокруг него были совершенно согласны, так что лучники, щитоносцы и арбалетчики побросали свое оружие, которое мешало им бежать быстрее.
        Несколько всадников, видя, что доспехи не позволяют их лошадям скакать быстрее и что более расторопные их уже обошли, посрывали с себя кирасы и шлемы. Были и такие, что расстались с копьями.
        Погоня заставила турецкое войско смешаться и растянуться на всю Терновую долину.
        Обойдя скалу, за которой скрывался с отрядом Диафеб, Тирант дал знак своему алмазному воинству остановиться и развернуться лицом к вражеской коннице.
        Наемники и конные турки совершенно не ожидали, что получат отпор. В первое мгновение они растерялись, а христианские рыцари врубились в их ряды и принялись бить и колоть налево и направо. Опомнившись, враги стали обороняться, кто как мог, потому что многие по пути избавились от оружия и щитов. Так что герцог де Пера без особенного труда уничтожил не менее десяти врагов, оказавшихся беспомощными и беззащитными.
        Граф де Сен-Жорди мчался сквозь вражеский строй, как нож сквозь масло. Дело в том, что город Сен-Жорди, которым некогда владел граф, был расположен неподалеку и сейчас находился в руках турок; мысль об этом приводила графа в ярость. Повсюду, где он проезжал, оставались горы убитых врагов.
        Герцог Македонский также принимал участие в сражении. Он, правда, счел ниже своего достоинства последовать приказанию севастократора и оснастить доспехи богатыми украшениями. «Этот мальчишка, этот выскочка хочет похвалиться неправедно нажитым богатством,  — сказал своим людям герцог Роберт Македонский.  — Что ж, пускай. Что до меня, то я нахожу его затею глупой. Когда турки увидят все эти рубины и бриллианты, они непременно возжелают завладеть ими и будут биться с отчаянной яростью диких зверей, которых терзает голод. А это весьма опасно для нас, И я не понимаю, как самозваный севастократор не видит этой опасности! А если видит — то он преступник вдвойне, ибо подвергает большому риску все греческое воинство».
        Роберт Македонский присоединился к Тиранту в последний момент. Тирант принял его с большим почтением и указал ему место на левом фланге; но герцог Македонский лишь скорчил гримасу и ответил, что не намерен подчиняться глупым приказам. Битва как раз была на руку герцогу для того, чтобы ловчее расправиться с Тирантом.
        В горячке боя Тирант несколько раз ловил на себе полный ненависти взгляд герцога Македонского. Севастократор без труда догадался о тайном умысле герцога Роберта, но предпочел все же принять предложение помощи. «Рискую жизнью я один,  — подумал он,  — что до общего дела, то здесь каждый христианский воин на счету».
        Заметив, что один из наемных рыцарей, с золотой рыбой на гребне нашлемника, наносит греческим баронам большой ущерб, Тирант подхватил копье и помчался прямо на него. Могучий наемник увидел севастократора и развернул к нему коня. Они столкнулись с такой силой, что рухнули на землю оба, и кони их повалились тоже.
        Тирант, хватаясь рукой за седло своего упавшего коня, поднялся на ноги и вытащил из ножен меч. Он увидел, что его противник сделал то же самое.
        На миг Тиранту почудилось, что он находится на турнире и что шумящая вокруг толпа — это зрители, сеньоры и дамы, и где-то среди них есть та единственная, ради которой он и сражается. И стоило ему подумать о ней, как сердце его сжалось.
        «Нет,  — сказал себе Тирант (мысль эта пронеслась в его голове за долю мгновения, ибо не была облечена в слова и являла собою нечто вроде вздоха),  — если дама сердца избрана искусственно, то ее присутствие действует благотворно и заставляет рыцаря биться отважнее и красивее, ради тщеславия. Но если речь идет об истинной любви, ее следует накрепко запереть в глубине сердца, потому что она может отвлечь во время битвы».
        И он забыл о Кармезине, бросившись в бой очертя голову. Севастократор бился с удвоенной силой, как бретонский рыцарь и как византийский барон. Но противник его был весьма силен.
        На соперников кругом напирали, так что Тирант все время отвлекался и наносил удары то влево, то вправо; его противник был принужден делать то же самое. Они обменялись четырьмя ударами, а потом наплыв сражающихся разлучил их, ко взаимному неудовольствию.
        Ипполит пришел на помощь Тиранту. Кругом бегало множество коней, потерявших седоков. Молодой рыцарь из Малвеи поймал одного из них и подвел к севастократору, а затем отражал все вражеские атаки, пока Тирант садился в седло.
        В такой тесноте длинный меч и рыцарское копье были бесполезны, поэтому Тирант бился небольшой секирой, которую носил на плече и которая крепилась к его доспеху тонкой цепочкой.
        Тирант сражался, не опасаясь за собственную жизнь и даже не сожалея о том, что ни разу еще не прикоснулся губами к губам Кармезины. И вдруг некто приблизился к нему со спины и нанес удар мечом, попав под затыльное прикрытие. Клинок вошел в шею сзади, не слишком, впрочем, глубоко, потому что враг почти сразу отскочил назад и скрылся среди сражающихся.
        Тирант покачнулся в седле; от боли у него почернело в глазах, и несколько секунд его окутывала тьма, но затем в этой тьме он различил лицо и понял, что видит Сверчка. А Сверчок моргнул и исчез.
        Тирант очнулся; забытье длилось не долее мгновения, хотя севастократор готов был поклясться в том, что отсутствовал не менее пяти минут.
        Он повернул голову и увидел, как герцог Македонский, вне себя от ярости, удаляется от него.
        — Предатель!  — прошептал Тирант. Он ощутил головокружение и вместе с тем радость, едва ли не благодарность за то, что покушение на его жизнь уже состоялось и больше не нужно об этом заботиться.
        А герцог Македонский перехватил меч обеими руками и стал сражаться с турками как ни в чем не бывало. Он даже не смотрел на Тиранта.
        Несколько знатных турецких баронов мчались к севастократору, желая покончить с ним; на эту задачу им указал Великий Турок.
        — Если мы обезглавим армию греков, то они уже никогда не оправятся,  — сказал своим рыцарям Великий Турок.  — Пока жив Тирант, у нас мало надежды победить.
        Но такой густой была толпа вокруг Тиранта, что лишь один из троих сумел пробиться к севастократору; еще один пал от руки герцога де Пера, а второй столкнулся с герцогом Македонским, и тот вынужден был принять бой.
        Герцог Македонский выставил щит, намереваясь удержать удар вражеского копья. Однако турецкий барон был сильно раздосадован тем, что ему помешали напасть на Тиранта. Он ударил герцога Македонского с такой силой, что разнес в щепы его щит, а копье вонзилось в грудь герцога и вышло из спины.
        Нанизанный на этот кол, герцог Македонский упал лицом в гриву своего коня, и конь вынес его из битвы. Чуть позднее Роберт Македонский умер, и это стало концом всех его злодеяний.
        А Тирант схватился со знатным турком и искусно отразил несколько его ударов. Но второй турок — тот, что убил герцога Македонского,  — подоспел на подмогу своему собрату, и они насели на севастократора вдвоем. И когда один поразил Тиранта в плечо, второй ударил копьем его коня.
        Тирант рухнул на землю и опять потерял сознание. На сей раз забытье длилось почти минуту и было совершенно черным, без видений. Тирант пошевелился. Встать он не смог — упавший конь придавил его к земле. А враги готовились уже нанести сраженному последний удар и покончить с худшим врагом Великого Турка.
        Один из турок уже сходил с коня, чтобы наклониться над простертым на земле Тирантом и перерезать ему горло. Этот турецкий барон уже занес ногу над ленчиком седла, но подоспевший вовремя граф де Сен-Жорди пронзил ему бедро насквозь.
        — Давайте руку, мой господин,  — услышал Тирант. Он повернулся на голос и увидел, что рядом с ним стоит Сверчок.
        Тирант ухватился за протянутую ему руку — она была теплой и крепкой — и, прилагая огромные усилия, все-таки выбрался на свободу. Он хотел поблагодарить Сверчка и попросить его больше никуда не отлучаться, но юноша уже исчез.
        Тирант едва успел отразить направленный на него удар турецкого меча — удар, который в противном случае стал бы смертельным. Севастократор выбил меч из руки своего врага и выпрямился, расставив ноги пошире. В голове у него гудело, кровь бежала из раны на затылке и из раны в плече, а еще у него ломило кости, потому что при падении он сильно ушибся.
        Несколько турок нашли свою смерть от руки Тиранта, но потом один из них ударил его копьем и пронзил ему щеку, выбив два зуба. Тирант наклонился, уходя из-под удара, а когда выпрямился, то увидел перед собой Ипполита верхом на коне.
        Ипполит покинул седло и подвел коня к севастократору.
        — Садитесь,  — сказал молодой рыцарь из Малвеи.
        Тирант выплюнул сгусток крови и покачал головой:
        — Вас убьют, если вы будете сражаться пешим.
        — Садитесь,  — повторил Ипполит.
        — Что я скажу вашему отцу?
        — Берегите свою жизнь, сеньор!  — ответил Ипполит.  — А если меня убьют, я сочту, что смерть моя была необходима.
        И Тирант не стал больше спорить. Он позволил Ипполиту подержать ему стремя и с помощью этого верного рыцаря опять сел в седло.
        Все это время Диафеб стоял за скалой и проклинал своего брата, потому что видел все: и как турки добежали до христиан, и как те обернулись навстречу врагу и вступили в битву, и как враги то одолевали Тиранта, то отступались от него.
        — Я знаю, чего он желает!  — говорил Диафеб.  — Этот тщеславный негодяй желает победить врагов без нашей помощи! У него на уме одна только его собственная дама — ему и дела нет до того, что у других рыцарей тоже могут быть дамы, перед которыми эти рыцари желают выглядеть как можно более достойными и отважными!
        По лицу Диафеба бежали слезы, он кусал губы и изо всех сил вонзал ногти себе в ладони.
        — Посмотрите только, какой севастократор у нас великий герой!  — бормотал он.  — Теперь у него пробита щека — и как только проклятый турок не вонзил свое проклятое копье прямо ему в мозг! О, севастократор плюется кровью! Как это доблестно! Должно быть, его дама будет счастлива!..
        Товарищи Диафеба тоже не могли спокойно смотреть на происходящее и роптали у него за спиной.
        А Диафеб продолжал:
        — Теперь его замысел передо мной как на ладони! Всю славу он замыслил присвоить себе, а делиться с нами он не намерен. Смотрите, скоро сядет солнце, но от севастократора так и не последовало сигнала для нас вступать в битву. Ну так вот что я вам скажу. Уж конечно, трудно забыть ту прекрасную картину, которую нам показали турки и севастократор: все эти летящие головы в шлемах, все эти падающие и ржущие от боли лошади, все эти драгоценности, залитые кровью и втоптанные в грязь, все эти сходящиеся в поединках тяжелые рыцари и бьющие по ногам пехотинцы. Но охота и нам стать частью этой картины! Ибо сейчас я себя чувствую так, словно все греческое воинство — это вышитые мастерицами фигуры, а мы — отвергнутые за ненадобностью картоны.
        И рассудив таким образом, Диафеб закричал:
        — Богом клянусь, я отберу у брата мою долю славы!
        И кинулся в бой, а вслед за ним в битву вступили и остальные четыреста рыцарей.
        Великий Турок увидел, что к христианам подоспело подкрепление. В горячке боя он не успел понять, как много рыцарей пришло на помощь Тиранту, и ему почудилось, будто греческих баронов прибыло на поле битвы не менее тысячи человек.
        И тогда турки показали Тиранту спину и бросились бежать, унося с собой знамена. Христиане пустились в погоню. Они догоняли врагов и убивали их ударами в спину; но спасающихся турок было так много, что в конце концов победители утомились их истреблять.
        А турки добрались до города Сен-Жорди и, кто уцелел, засели там.

        Глава двенадцатая

        Долгий день заканчивался; солнце утратило свою пламенную победоносность и медленно краснело. К тому времени севастократор едва держался в седле — одному Богу ведомо, как он еще не рухнул на землю от усталости. Он глянул на небо и увидел, что приближается закат.
        Он вздохнул полной грудью, и вдруг боль, доселе дремавшая в его теле, ожила — вся разом. Она принесла с собой черноту, и для Тиранта наступила ночь.
        Когда он открыл глаза, над ним был полог шатра, еле-еле подсвеченный слабым сиянием полуночных светил. Ему показалось, что сквозь колеблющийся полог он различает звезды с их незримой музыкой: в необозримой дали, затерянные в глубинах богозданного неба.
        — Где Ипполит?  — прошептал Тирант.
        В ответ он услышал совершенно не то, на что рассчитывал, потому что тьма в шатре ожила и забормотала:
        — Севастократор очнулся!
        — Слава Богу!
        — Кузен, вы слышите меня?
        — Где Ипполит?  — громче повторил Тирант. Он помнил, как в разгар битвы Ипполит отдал ему своего коня, и теперь желал знать, что случилось с юным сеньором Малвеи.
        — Я здесь,  — проговорил голос Ипполита.
        Тирант поднял руку, нащупал его волосы, пробежался пальцами по лбу Ипполита; затем рука упала на покрывало.
        — Вы целы?
        — Да, мой господин, я совершенно цел и невредим.
        — А Сверчок?  — спросил Тирант.
        Никто ему не ответил, и Тирант погрузился в сон.
        Когда он пробудился, шатер был уже заполнен светом. Рядом с постелью севастократора лежал Диафеб. Он так и заснул на том месте, где сидел, вслушиваясь в дыхание двоюродного брата. И пока Диафеб спал, Тирант, опершись на локоть, смотрел на него — на его кудряшки, рассыпавшиеся по смятому покрывалу, на богатырские плечи, на гладкий лоб: никакая забота не угнетала Диафеба.
        Затем Тирант опять улегся на свою постель и закрыл глаза в ожидании, пока придут слуги и принесут ему умывание и завтрак.

* * *

        В ту ночь, несмотря на все заботы врачей, умерло много раненых — по одному этому уже можно было судить о том, какой жестокой оказалась случившаяся накануне битва. Здоровье севастократора также тревожило людей, но, ко всеобщей радости, он оказался способен встать на ноги и даже сесть в седло.
        И когда он вышел из шатра, к нему бросались люди и целовали ему руки. Но Тирант шел, опустив глаза, и выглядел печальным, а на Диафеба он даже посмотреть не захотел, так что сеньор Мунтальский шел за плечом своего двоюродного брата и растерянно моргал — гримаса, ему совершенно не свойственная.
        Город Сен-Жорди, где укрылись спасшиеся турки, был невелик, но очень хорошо укреплен. Он стоял на небольшом холме, окруженный двойным кольцом стен. Речка, протекавшая под холмом, представляла собой еще одно естественное препятствие; с двух других сторон были прокопаны арыки, питавшиеся из этой реки.
        Тирант видел на серых стенах городка турецких воинов, разодетых в белое и зеленое, размахивающих мечами и сверкающих зубами: охота им было подразнить христианских воинов.
        Севастократор велел своим людям готовиться к штурму.
        Собрали и принесли лестницы. По счастью, накануне турки так устали после сражения и бегства, что не стали хорошенько готовиться к обороне, поэтому ни котлов с кипящим маслом, ни бомбард у них при себе не было. Но, выспавшись и передохнув, турки оказывали штурмующим яростный отпор и без кипящего масла и бомбард.
        Первые храбрецы уже поднялись до середины лестниц, когда на головы их обрушились камни. Лучники пускали стрелу за стрелой, и многие стрелы находили цель. Две лестницы из трех опрокинулись, и несколько человек, бывших наверху, переломали себе ноги.
        Попытка выбить ворота тоже не удалась, поскольку изготовить хороший таран христиане не успели и били в окованные железом дубовые створки простым бревном.
        И потому пока войско Тиранта безуспешно пыталось прорваться в город, граф де Сен-Жорди сел на коня и поехал объезжать городок кругом, так что в конце концов очутился на противоположной стороне. Там имелись еще одни ворота, ведущие в еврейский квартал. Граф де Сен-Жорди остановился прямо перед ними и затрубил в свой рог, надеясь, что кто-нибудь из евреев узнает его.
        Так и произошло, и скоро на стене показался один человек. Он присел на корточки и вытянул шею, рассматривая всадника, стоявшего под стеной. Граф де Сен-Жорди снял шлем, чтобы его могли узнать, и позвал:
        — Кто здесь? Назовись!
        — Меня зовут Иаков,  — ответил человек на стене.  — Неужели это вы, мой господин?
        — Да,  — сказал граф де Сен-Жорди.
        — Ох!  — вскричал Иаков, вскакивая на ноги и делая такое движение, словно собирался прыгнуть со стены прямо на землю, к ногам графской лошади. В последний миг, впрочем, он удержался от столь опрометчивого шага.  — Ох, мой господин, это вы!
        — Кто сдал мой город туркам?  — спросил граф де Сен-Жорди.
        — Тот сеньор, которого ваша милость оставили здесь управляющим,  — ответил еврей, не скрывая слез.  — Как прослышал он о том, что Великий Турок всех побеждает, так сразу же поехал к нему на поклон и передал ему ключи от города, а всех нас лишил свободы.
        — Ну так знай, что я вернулся и вместе со мной вернулась и ваша свобода!  — сказал граф де Сен-Жорди.  — Открой мне ворота!
        — Я все сделаю,  — заверил Иаков. Он широко улыбнулся и скрылся из виду.
        А граф де Сен-Жорди двинулся обратно и скоро предстал перед Тирантом. Севастократор, с горящим красным шрамом на щеке, в сломанном шлеме без подбородника, повернулся на голос графа. Дернул углом рта — вместо улыбки.
        — Остановите штурм,  — сказал граф де Сен-Жорди.
        Севастократор на мгновение прикрыл глаза. Лицо его было запыленным, и граф де Сен-Жорди вдруг увидел Тиранта мертвым — смертельно усталым, с черными веками и провалившимся ртом. Видение длилось лишь миг, но этого оказалось довольно, чтобы графа де Сен-Жорди передернуло. Он поскорее взял севастократора за руку и дружески сжал ее.
        — Сражаться больше не нужно, потому что город взят. Мы войдем в него через ворота еврейского квартала.
        Глаза Тиранта ожили, и страшный образ рассеялся.
        — Евреи впустят нас?
        — Да, потому что я всегда жил с ними в большой дружбе.
        — Что же турки — не подозревают об этом?
        — Вот именно,  — засмеялся граф де Сен-Жорди.  — Поспешим.
        И Тирант приказал трубить, а затем поднял свое копье с флажком, показывая направление маневра. И скоро город был затоплен христианским воинством. В каждом доме, на каждой улице шло сражение, и мостовая сделалась скользкой, как рыбья чешуя, столько пролито было на ней крови. От запаха железа ныли зубы и чесались губы.
        Тирант не сходил с коня. Он неподвижно стоял посреди рыночной площади и просто смотрел на то, что происходит вокруг. Севастократор был странно безучастен. Он оживился только один раз — когда граф де Сен-Жорди, весь забрызганный кровью, покрытый пылью, с потеками пота через все лицо, предстал перед ним с каким-то богатым турком. Турок был оглушен ударом по голове и едва соображал, что творится. Граф тащил его за руки, связав их в запястьях поясом.
        Швырнув турка под ноги севастократору, граф де Сен-Жорди выкрикнул:
        — Вот он, который мнил себя хозяином моего города!
        Тирант смотрел на корчившегося турка и не произносил ни слова.
        Тогда граф де Сен-Жорди приблизился к севастократору вплотную и сказал:
        — Отсеките его лживую голову! Я хочу, чтобы окончательная победа в этой схватке была закреплена вашей рукой.
        — Убить пленного?  — переспросил Тирант, едва двигая губами.  — Нет.
        — Хорошо,  — преспокойно молвил граф де Сен-Жорди. Он схватил турка за волосы и сам перерезал ему горло, а затем, оттолкнув ногой тело, засмеялся.
        — Государь здесь,  — сказал вдруг Тирант.
        — Что?  — Граф де Сен-Жорди замер с окровавленным мечом в руке.
        — Император, принцесса и несколько десятков рыцарей прибыли в замок Малвеи,  — пояснил Тирант.  — Гонец сообщил мне об этом за несколько минут перед началом битвы. Простите, что я не успел оповестить всех о столь важном и радостном событии.
        При мысли о том, что, если бы не нетерпение и опрометчивость Диафеба, он мог бы вручить императору его империю, полностью освобожденную от турецкого владычества, Тирант скрипнул зубами.
        Граф де Сен-Жорди пожал плечами:
        — Вы самый удивительный человек из всех, кого я когда-либо встречал, Тирант Белый.
        Тирант не ответил. Граф взял его за руку:
        — Сеньор севастократор, в этом городе турки собрали множество съестных припасов на случай долгой осады. Я узнал это от него,  — он кивнул на мертвеца.
        — Распорядитесь,  — сказал севастократор.
        — О празднестве?  — быстро уточнил граф де Сен-Жорди, поскольку успел усвоить: приказания севастократора следует исполнять в точности.  — Мяса, хлеба и вина здесь столько, что достанет устроить большое пиршество и пригласить на него всех жителей города, включая и обитателей еврейского квартала, для которых можно поставить отдельный стол, дабы ни нам, ни им не оскверниться.
        — Нет,  — сказал Тирант.  — Раздайте припасы людям.
        — Но пиршество?..  — повторил граф де Сен-Жорди.
        Он не хотел верить собственным ушам. Ему, как и многим в Византии, уже известна была страсть Тиранта к пышным празднествам с музыкой, танцами и представлениями.
        — Что?  — спросил Тирант после короткой паузы, как если бы его отвлекли от раздумий каким-то вопросом, давным-давно уже решенным и непонятно для чего воскрешенным.
        — Я считаю, что такую чудесную победу следует отпраздновать,  — настойчиво произнес граф де Сен- Жорди.
        Тирант молча покачал головой и только повторил:
        — Распорядитесь припасами разумно и раздайте тем, кто нуждается. Не забудьте и своих евреев — многие из них лишь кажутся богатыми.
        Он тронул коня и отправился к раскрытым настежь воротам, чтобы покинуть город и уединиться в шатре.
        Но едва севастократор оказался на равнине за воротами, как войско встретило его громовым приветствием. Тирант дожидался, пока смолкнут триумфальные клики, и ничего не говорил. Он выглядел таким печальным, что в конце концов люди замолчали, недоумевая: что такое случилось с севастократором, который только что одержал столь великую победу!
        Тогда Тирант сказал:
        — Если бы Диафеб выполнил мой приказ и оставался в укрытии до моего сигнала выступать, то сейчас Великий Турок был бы уже убит, а все его войско истреблено, и империя была бы свободна.
        Он тронул коня и скоро скрылся в своем шатре.

* * *

        Император, принцесса Кармезина и все дамы пребывали в крайнем беспокойстве, потому что с самой высокой башни замка Малвеи они видели лишь начало битвы, а именно: как Тирант выступил из лагеря со всем своим алмазным воинством. И жемчужное воинство попросту не находило себе места от тревога за славных христианских рыцарей.
        Наконец принцесса явилась к сеньору Малвеи и слезно попросила его отправить кого-либо из верных людей для разведки.
        — Прошел почти целый день, после того как Тирант переправился на «турецкий» берег Трансимено, а известий от него нет до сих пор,  — добавила Кармезина, отводя глаза,  — А ведь я — наследница империи, и мне надлежит вникать во все тонкости управления страной, в том числе и в военные приготовления.
        — И вот вы дали мне добрый совет, ваше высочество, как и подобает мудрой правительнице!  — воскликнул сеньор Малвеи.  — Я тотчас пошлю человека за мост, чтобы он осмотрелся на месте и собрал для нас самые достоверные сведения.
        — Такая предусмотрительность делает вам честь,  — сказала принцесса и удалилась.
        И еще целых полдня миновали в тайных волнениях и тайной надежде; за час до заката посланец вернулся с радостным известием: Тирант победил! Великий Турок, правда, ушел от севастократора и скрылся в городке под названием Бельпуч, но другой городок, Сен-Жорди, что в четырех милях от Бельпуча, освобожден!
        Принцесса слушала вестника, стоя рядом с отцом, а Эстефания находилась там же и сидела в глубине комнаты на маленькой скамеечке. Она не решалась спросить о Диафебе, и тревога за судьбу возлюбленного совершенно изглодала ее сердце. Ведь до сих пор Диафеб всегда заботился о том, чтобы сообщить императору о победах своего двоюродного брата! Тем самым сеньор Мунтальский делал приятное императору и приносил большую пользу Тиранту. А сейчас от Диафеба не последовало ни письмеца, ни весточки. Должно быть, он мертв или тяжело ранен.
        И оттого Эстефания не находила себе места. Она тихо ерзала на своей скамеечке, однако задать прямой вопрос не решалась, чтобы не выдать собственных чувств.
        Кармезина же спросила ровным тоном:
        — Как будущая правительница я, естественно, интересуюсь нашими потерями. Что известно о севастократоре? Жив ли он?
        — К несчастью, мне удалось узнать лишь то, что турки бежали,  — ответил человек сеньора Малвеи.  — Я выяснил это благодаря тому, что лагерь их брошен и многие вещи остались валяться прямо в шатрах — их никто не потрудился забрать.
        Кармезина подняла палец (палец этот совершенно не дрожал, равно как и голос принцессы, и Эстефания от души позавидовала самообладанию подруги).
        — Молчите!  — приказала Кармезина.  — Сейчас я попробую сама сделать выводы, основываясь на услышанном, а вы, отец,  — она повернулась к императору,  — скажете мне, не слишком ли я уклонилась от истины. Ведь ваш опыт позволяет вам судить о подобных вещах!
        — Разумеется,  — кивнул император.  — Я весьма доволен вашими успехами, принцесса, и полагаю, что из вас получится толковая правительница. Говорите же!
        — Коль скоро шатры турок брошены и вещи в них нетронуты, стало быть, турки бежали сломя голову, а христианские воины их преследовали и преследуют до сих пор,  — сказала Кармезина.  — И ни один из наших рыцарей не вернулся потому, что все они заняты этим преследованием.
        — Я того же мнения,  — заявил император и хлопнул себя ладонями по коленям.  — А еще я считаю, что нам следует сесть на коней и хорошенько осмотреться в турецком лагере. Там мы соберем добычу, а может быть, и отыщем какие-нибудь важные письма, из которых узнаем о дальнейших планах наших врагов. И если турки ждут подкрепления, то нам следует выяснить это как можно раньше.
        Кармезина низко поклонилась отцу.
        Скоро император со свитой, рыцарями из Малвеи и самим сеньором Малвеи уже сидели в седлах. Кармезина облачилась в свои доспехи и тоже уселась верхом, потому что не имела намерения уклоняться от опасностей войны.
        И все вместе они выехали из ворот замка и направились к турецкому лагерю, где все выглядело пустынным и разоренным.
        Вдруг Кармезина приметила какое-то движение возле реки и пустила коня в галоп, желая выяснить, что же там такое творится. Никто не успел остановить принцессу.
        Некто верткий и черный, похожий на ящерку, скользил по берегу. Он то оступался и падал в реку, то вскакивал и опять бежал. Несколько раз он нырял в кусты и трясся там, не то от страха, не то от холода, а после снова выскакивал — очевидно, полагая, что это убежище недостаточно надежно.
        Наконец Кармезина разглядела, кто там такой: то был арапчонок лет десяти или одиннадцати, почти совершенно голый, с блестящим черным телом и густыми волосами, которые торчали над головой так, что голова эта зрительно увеличивалась ровно в два раза по сравнению с ее настоящим размером. Глаза арапчонка были вытаращены, рот разинут, а язык высунут.
        — Эй!  — крикнула Кармезина, погоняя коня.
        Арапчонок молча пригнулся к земле и побежал прочь, петляя между шатрами. Затем он исчез, но Кармезина уже увидела, где поколебался полог, и, спрыгнув с коня, вбежала в тот же шатер.
        Арапчонок зарылся в груды покрывал и еще одно натянул на голову и так замер, полагая, что в подобном положении его не заметят. Однако Кармезина отбросила ногой покрывала и схватила арапчонка за волосы.
        Как он ни отбивался, она храбро вытащила его наружу и показала своему отцу и другим рыцарям.
        — Смотрите!  — воскликнула принцесса.  — Разве я не отважная рыцарша? Вот какого врага я пленила! Теперь мне будет чем похвалиться перед севастократором, ведь я первая ворвалась в лагерь врага и захватила там пленника!
        Арапчонка связали и конец веревки прикрутили к седлу одного из рыцарей, наказав тому доставить пленника принцессы в замок и там хорошенько умыть и прилично одеть, а после и накормить как можно лучше, потому что у него все ребра торчали наружу.
        Император смотрел на свою воительницу-дочь с нескрываемым удовольствием — так она была хороша и вся раскраснелась от собственной смелости.

* * *

        Несколько раз Диафеб заходил в шатер севастократора, поскольку тревожился о его здоровье, но Тирант либо притворялся спящим, либо погружался в задумчивость и едва разговаривал со своим братом, так что в конце концов Диафеб впал в глубочайшую печаль и места себе не находил от грусти. Сейчас он готов был проклинать себя за невоздержанность и за то, что вступил в битву раньше времени. Но потом он вспоминал, как наблюдал за ходом сражения, как видел усилия и кровь своего брата, и сердце в нем закипало. Диафеб понимал: повторись все сначала, он бы опять не устоял.
        Так он сидел и рассматривал собственные руки, как будто силился в запутанных линиях ладоней прочитать ответ на все неразрешимые вопросы, когда его нашел некий человек в простой одежде. Человек этот поклонился и спросил, не Диафеба ли Мунтальского видит перед собой.
        — А хоть бы и Диафеба Мунтальского,  — ответил Диафеб сердито,  — тебе что до этого?
        — Мне — ровным счетом ничего,  — ответил человек,  — однако госпожа Эстефания Македонская просила передать вам вот это послание. И еще могу добавить,  — сказал этот человек, видя, как встрепенулся и покраснел Диафеб,  — что госпожа Эстефания все время горько плачет, полагая, что ваша милость погибли.
        — Боже!  — вскричал Диафеб, выдергивая письмо из пальцев посланца.  — Где же ты был, каналья? Почему медлил? Я тебя на куски изрежу! Прохлаждался, небось, у какой-нибудь пригожей вдовушки-горожаночки и щупал за задницу ее дочку, пока я тут с ума схожу от горя!
        Он развернул письмо, покрутил его перед глазами, привыкая к греческим буковкам, и наконец утвердил в правильном положении. От тряски часть букв перепуталась и сплелась хвостиками и крючками, так что прочитать их Диафеб не сумел, но некоторые слова, особенно написанные по-латыни, он разобрал и вынес из письма главное: сеньора Эстефания не осушает глаз, ибо полагает его умершим, и желает умереть вслед за ним.
        Не сказав больше ни слова, Диафеб сжал письмо в кулаке и побежал к своему брату.
        — Сеньор!  — закричал он, врываясь к Тиранту.  — Смотрите, какое послание доставили мне от Эстефании! Она любит меня, она печалится, полагая, что меня убили! Смотрите, смотрите!..
        Он был так рад узнать о великой любви Эстефании, что совершенно позабыл об их ссоре с Тирантом. Искренность этого порыва заставила и Тиранта отпустить на волю свою печаль и взять письмо в руки.
        Он встряхнул листок, чтобы буквы пришли в порядок, и благодаря этому прочел в послании герцогини Македонской побольше, чем его двоюродный брат.
        (Ибо после смерти Роберта Македонского титул и герцогство перешли к его падчерице Эстефании.)
        Увы! Подобно тому, как все солдаты разными средствами выполняют одну и ту же задачу — колят, рубят, прорываются, убивают, забрасывают камнями, пускают стрелы и держат щиты, иначе говоря, убивают противника,  — буквы в письме Эстефании, складываясь в многоразличные слова, служили одной-единственной цели: выразить ее бесконечную любовь к Диафебу. И ни о чем более они не сообщали.
        — Где посланец?  — спросил севастократор, опуская руку с письмом.
        Диафеб осторожно отобрал у него письмо:
        — Я позову его.
        Человек императора явился вскоре и встал на колени перед ложем Тиранта.
        — Мне жаль видеть вашу милость в таком печальном состоянии,  — выговорил он, целуя руку Тиранта.  — Все турки дрожат при одном только звуке вашего имени. Говорят, что в Византии появился франк, который не проиграл ни одного сражения.
        — Да,  — сказал Тирант рассеянно.  — Что император?
        — Бесконечно счастлив.
        — А ее высочество принцесса?
        — Она тревожится за жизнь вашей милости.
        Тирант отвернулся и некоторое время молчал, пытаясь совладать с волнением. А тот человек добавил:
        — Каких только подвигов не совершила прекрасная Кармезина! Не далее как вчера, облачившись в доспехи, она смело вошла в лагерь турок и пленила там одного из врагов. Клянусь спасением души, она схватила его за волосы и притащила к нам, а мы связали его руки и доставили в замок Малвеи, так что ваша милость сможет увидеть его при первой же возможности.
        — Да?  — сказал Тирант.  — Боже, это ведь было опасно!
        — На войне нет безопасных мест,  — ответил слуга.  — Пленник Кармезины находится под особой охраной. Полагаю, принцесса собирается подарить его вашей милости.
        — Такой дар трудно переоценить,  — сказал Тирант.
        И приказал Диафебу немедленно седлать коня и отправляться в замок Малвеи.
        — Я хочу, чтобы император, его достойнейшая дочь и все остальные узнали о случившемся из ваших собственных уст,  — добавил Тирант Белый,  — и берегитесь, если я узнаю, что вы солгали! Потому что ваши уши, брат, находятся в полном моем распоряжении, и я имею право отрезать их, когда мне заблагорассудится!
        — Мои уши?  — поразился Диафеб и воззрился на брата с искренним недоумением.  — Вы намерены отрезать мои уши?
        — Возможно,  — сказал Тирант.
        — И полагаете, будто я не стану сопротивляться этому?
        — Может быть, и станете.
        — Но я ведь имею законное право отстаивать мои уши,  — продолжал Диафеб со вполне понятной горячностью,  — поскольку они составляют часть моей прекрасной наружности и я закладываю за них некоторые из моих локонов.
        — С недавних пор ваши уши — в полной моей власти,  — произнес Тирант твердо.  — Когда я приказывал вам сидеть в засаде, вы поклялись ими, а потом нарушили клятву.
        Диафеб пригорюнился, вынужденный признать правоту кузена.
        — Ступайте же,  — велел ему Тирант.  — Мое самое горячее желание — спасти императора и его дочь от боли неведения, в котором они пребывают.
        — И Эстефанию,  — присовокупил Диафеб.
        — Это уж как вам угодно,  — сказал Тирант.

* * *

        О прибытии Диафеба стало известно, едва лишь он спрыгнул с коня. Не переменив одежды, сеньор Мунтальский сразу проследовал к императору, и вскорости туда же явились все дамы во главе с принцессой, которая вела с собой пленного арапчонка, разодетого в хорошенький кафтан красного цвета и пышные белые штаны; арапчонок был бос; принцесса держала золотую цепочку, которая крепилась к поясу пленника. Желая подчеркнуть свою принадлежность к воинской касте, принцесса оставила себе свой шлем с золотой короной; вся прочая одежда на ней была обыкновенной, пристойной для девицы из императорского дома.
        Диафеб поцеловал руку императора, а затем перецеловал всех девиц без исключения, и последней он поцеловал Эстефанию. Герцогиня Македонская слишком настрадалась из-за предположения о том, что Диафеб, возможно, погиб, поэтому не могла больше скрывать своей страсти. Она держалась из последних сил и то и дело принималась плакать. Тогда Кармезина поднимала руку, как бы для того, чтобы поправить шлем, но на самом деле — дабы закрывать своим рукавом от посторонних взоров лицо Эстефании.
        Когда Диафеб завершил повествование, Кармезина спросила:
        — Опасны ли раны севастократора? Ибо из вашего рассказа явствует, что он получил несколько тяжелых увечий и совершенно изуродован!
        — О нет, моя госпожа, если он и изуродован ударом копья в щеку, то самую малость! Что значит какой-то шрам через всю левую щеку по сравнению с той красотой, которая у него еще осталась?  — горячо возразил Диафеб.  — К тому же, если севастократор отпустит бороду, шрам этот будет совершенно скрыт.
        — Боже,  — прошептала принцесса.  — Но пусть он даже и останется со шрамом, это не беда, лишь бы он жил…
        — Полагаю, севастократор не подвергается сейчас большой опасности,  — заверил ее Диафеб.
        И вдруг самообладание оставило Кармезину и она залилась слезами. Эстефания подхватила ее в объятия, и так обе рыдали на плече друг у друга.
        А император вздохнул и сказал:
        — Война — неподходящее занятие для девиц.
        Некоторое время государь обсуждал с Диафебом важные подробности и спрашивал, велики ли потери с той и с другой стороны, каков был путь отступления турок, какие города уже взяты Тирантом, а какие еще находятся под властью захватчиков — и тому подобное.
        Наконец Диафеб раскашлялся, хватаясь за грудь, и, поскольку все это время он потихоньку грыз себе губы, пустил изо рта несколько кровавых пузырей.
        — Что с вами, сеньор?  — испугался император.
        — Боюсь, я… не вполне здоров,  — ответил Диафеб сипло.  — В сражении… вражеская стрела… впрочем, большой опасности нет, но…
        — Вы должны немедленно лечь в постель!  — воскликнул император.  — Я обязан заботиться о моих храбрых рыцарях как о собственных детях. Мой возраст и сан дают мне право говорить таким образом…
        — О, если бы я был вашим сыном!..  — прохрипел Диафеб.
        — Вы побледнели!  — сказала принцесса.  — Брат мой Диафеб… Боже, как вы бледны!
        — Да, он должен отправиться в постель,  — заговорили, перебивая друг друга, все дамы. Они были очень обеспокоены состоянием сеньора Мунтальского.
        — Как ваш полководец я беру на себя командование!  — Кармезина встала и дернула арапчонка за цепочку, чтобы и он поднимался тоже (все это время он сидел на полу у ног своей хозяйки и ковырял в носу).  — Эстефания! Вы должны подать Диафебу руку, чтобы он оперся на вас, вы ведь теперь герцогиня Македонская и к тому же главный коннетабль моего войска, так что и сил у вас должно быть больше, чем у кого бы то ни было! А я займусь теплыми грелками и питьем для больного, потому что, как всякая принцесса, владею искусством врачевания.
        Отдав такие распоряжения, Кармезина решительно двинулась к выходу, а Диафеб обнял Эстефанию за талию и побрел за нею следом. Арапчонок бежал, как собачка, и корчил рожицы. Ему понравилось жить у принцессы, потому что она его баловала, закармливала сладостями и вовсе не наказывала за мелкие шалости (а прежде ему частенько приходилось иметь дело с хозяйским кнутом).

* * *

        Таким образом Диафеб был водворен в постель и благодаря болезни, истинной или мнимой, оставлен в замке Малвеи. Никто не заговаривал о необходимости для него возвращаться к Тиранту, туда, где все еще шли сражения или, точнее сказать, небольшие стычки с турками. Дамы ухаживали за Диафебом как за родным братом, и он ни в чем не знал недостатка, кроме любви Эстефании: та, страдая от желания, которое почитала за греховное, избегала встреч с больным Диафебом. Зато Кармезина навещала его по десять раз на дню и всегда рассказывала что-нибудь новенькое о герцогине Македонской, своей подруге.
        — Эстефания,  — сказала, например, Кармезина,  — выложила цветными камушками ваш портрет, только мой арапчонок его разрушил, думая, что это не камушки, а леденцы.
        И еще она сказала:
        — Эстефания сделала четки, и в них столько бусин, сколько раз вы ее поцеловали, и когда она закончила делать эти четки, то нашла их чересчур короткими.
        И еще Кармезина рассказала:
        — Всякую ночь Эстефания натирает свое тело благовонными маслами и думает, что это вы прикасаетесь к ней ладонями.
        А еще она поведала о том, что Эстефания хотела отрезать свои прекрасные волосы и сплести из них веревку. дабы Диафеб мог с помощью этой веревки взобраться на стену осаждаемого города и таким образом снискать себе великую славу.
        Слушая все это, Диафеб распалялся все больше, и скоро постель его начала пылать, как будто он лежал не на простынях, а на раскаленных углях. И один край покрывала действительно немножко обуглился.

* * *

        В середине третьего дня болезни Диафеба в замок Малвеи явился Ипполит — сын владельца. Он соскочил с коня и бросился к своему отцу, который был счастлив прижать отпрыска к груди и найти его после перенесенных испытаний возмужавшим, но ничуть не пострадавшим.
        — Меня прислал Тирант Белый с важным поручением,  — сказал Ипполит, посмеиваясь.  — Должно быть, дело действительно важное, потому что у севастократора был такой вид, будто он вот-вот помрет, когда он рассуждал об этом.
        — Как вы можете говорить о подобных вещах столь легкомысленно!  — одернул Ипполита отец.
        — Не знаю,  — признался юноша.  — Но все, что связано с любовью, представляется мне чрезвычайно забавным. Это все равно как видеть Геркулеса за прялкой! Севастократор совершает немыслимые подвиги, он рубит врага и отражает удары, и громоздит вокруг себя горы трупов; он пересаживается с одного коня на другого, потому что враги все время пытаются убить его… И вдруг такой человек краснеет, отводит глаза и принимается лгать самым детским и невинным образом!
        — Дитя мое, вы не должны выражаться об особе севастократора так фамильярно!
        — Я люблю его,  — просто сказал Ипполит.  — Мы все его любим, кроме герцога Македонского, который, благодарение Богу, уже мертв. И полагаю, что любовь позволяет мне быть искренним, не так ли?
        — Какое поручение дал вам севастократор?  — спросил отец, стараясь сурово нахмурить брови, но против собственной воли расплываясь в улыбке.
        — Очень странное. Я должен испросить у принцессы Кармезины охранную грамоту для Тиранта Белого. Иначе он не приедет в замок Малвеи.
        — Охранную грамоту?  — изумился сеньор Малвеи.  — Но какое же преступление совершил севастократор, если ему потребовалась охранная грамота?
        — Понятия не имею!  — хитро ответил Ипполит.  — Но что бы он ни делал, он все делает с особым умыслом. И даже когда он выглядит глупым, подобно всем влюбленным, он не перестает быть все тем же хитрым и рассудительным Тирантом. Так что мне остается лишь отправляться к принцессе и выпрашивать у нее искомое.
        — В таком случае выполните свое поручение как можно лучше,  — приказал отец.
        — Так я и поступлю.  — И Ипполит ушел.
        Принцесса Кармезина приняла его тотчас, надеясь узнать что-либо новое о Тиранте. Однако она не стала сразу заговаривать с Ипполитом о том, что ее интересовало, и сперва помучила себя и собеседника разными посторонними разговорами. Наконец она повернула голову, уставилась в окно на пустое небо и равнодушным тоном осведомилась:
        — А как здоровье севастократора?
        — Лучше, ваше высочество. Было совсем худо,  — сказал Ипполит, втайне забавляясь,  — но теперь он пошел на поправку. Он много спал и во сне бредил. Говорил о багрянце, о каком-то зареве и пожарах…
        — О багрянце?  — переспросила Кармезина.
        — Да, о чем-то багровом,  — подтвердил Ипполит.  — Мы все молились о нем.
        — Что ж, я рада, что ему лучше.  — Кармезина поправила свои красные юбки.  — Каковы его планы? Не намерен ли он явиться к своему государю и доложить обо всем лично — вместо того чтобы присылать сюда посланцев, которые и двух слов-то связать не могут, да к тому же больны и страдают от горячки!
        — Кто это болен?  — удивился Ипполит.
        — Посланец Тиранта!  — ответила Кармезина.  — Вот кто! Негодный Диафеб Мунтальский, которого я, впрочем, с некоторых пор называю своим братом!
        — Когда мы расставались,  — сказал Ипполит,  — Диафеб был совершенно здоров.
        — Ну а теперь он болен,  — отрезала принцесса.  — Что ж, если ваш драгоценный севастократор так глуп и труслив, что не осмеливается и шагу ступить без охранной грамоты и совершенно помешался на этой чепухе, я, пожалуй, напишу для него несколько строк. А то он так и отсидится в своем боевом лагере и не удостоит нас визитом.
        Она подошла к столу, где быстро начертала несколько строк. И там было написано, что лишь трусы прячутся за листком бумаги и лишь глупцы требуют странных документов, смысл которых им самим непонятен. «И если вам угодно, то вот мои собственные слова: благодаря этой грамоте вы имеете право входить в любые помещения и выходить из любых помещений и перемещаться по всей империи по собственной воле».
        — Теперь, надеюсь, севастократор совладает со своими недугами и навестит нас.
        И принцесса вручила бумагу Ипполиту, а тот сунул письмо в рукав. Принцесса подставила ему щеку и позволила себя поцеловать, что и было проделано с истинно братским добросердечием.

* * *

        Едва лишь охранная грамота очутилась в руках Тиранта, как он сразу же просветлел лицом и сделался опять прежним, каким был до того, как глупость Диафеба и раны состарили его.
        Ипполит с интересом наблюдал за севастократором.
        — Неужели одна-единственная бумага способна сотворить такое чудо?  — сказал наконец молодой рыцарь из Малвеи.  — Еще вчера вы были грустны и никого не хотели видеть, и даже отказывались навестить моего отца, не говоря уж об его императорском величестве. А сегодня к вам, похоже, вернулись все те силы, что вы растратили на дорогах империи!
        Тирант улыбнулся.
        — Распорядитесь, чтобы для нас оседлали лучших коней,  — только и произнес он.  — Мы едем в Малвеи, и чем скорее, тем лучше.
        По пути в замок Тирант постоянно подгонял коня и в конце концов обогнал Ипполита, совсем не заботясь о том, что пристойнее было бы приехать вдвоем, держась бок о бок, нежели скакать друг за дружкой, словно состязаясь..
        Севастократор вихрем влетел в Малвеи, спустился с коня и стремительным шагом прошел в покои, которые, как ему указали, занимала принцесса.
        Кармезина находилась там со своей нянькой Заскучавшей Вдовой и несколькими другими дамами, в том числе и с Эстефанией, герцогиней Македонской. Тирант так топотал на лестнице, пока поднимался, так грохотал в соседних залах, что не услышать его приближение было бы мудрено.
        — Что бы это такое могло быть?  — спросила Эстефания, откладывая рукоделие.  — Уж не враги ли пытаются завладеть замком?
        — Нет,  — отвечала принцесса.  — Я была, можно сказать, в настоящей битве и даже ворвалась первой в неприятельский лагерь, где захватила пленника, так что мне не в диковину звуки сражения. И я всегда отличу их от всяких других звуков. То, что мы сейчас слышим, заставляет меня предполагать худшее.
        — Худшее?  — удивилась Эстефания.  — Но что может быть хуже врагов в том месте, которое ты до сих пор считал вполне безопасным?
        — Возможно, из зверинца вырвался единорог,  — предположила принцесса.
        — В таком случае здесь имеется довольно девственниц, чтобы укротить его,  — заметила на то Заскучавшая Вдова.
        — Но это не тот единорог, которого мы вышиваем на гобеленах,  — странный кроткий зверь, похожий на белого коня, но с витым рогом на лбу,  — пояснила Кармезина.  — А ужасный толстый зверь с короткими ногами, покрытый кожистыми складками. У него тяжелый рог на носу, и этим рогом он подкапывает деревья и убивает добычу.
        — Это, скорее, носорог, нежели единорог, таково мое мнение,  — вставила Эстефания.
        Занавес в дверном проеме отлетел в сторону, и перед дамами предстал Тирант Белый.
        Кармезина быстро поднялась, но осталась стоять на месте, хотя, видит Бог, больше всего на свете ей хотелось бы броситься к нему навстречу и обвить его шею руками.
        Он стал суше, похудел. Византийское солнце сделало загорелым его бледное лицо, а в глаза добавило синевы.
        Губы Кармезины шевельнулись, но даже Эстефания, внимательно наблюдавшая за подругой, не сумела рассмотреть то слово, которое произнесла про себя принцесса.
        А Тирант вдруг скорчил обиженную гримасу и громко закричал — так громко, что во всем замке его, наверное, было слыхать:
        — Я требую, чтобы со мной поступали согласно охранной грамоте! Слышите? Вы дали мне охранную грамоту, так выполняйте ее условия! Принцессе не пристало нарушать договор, коль скоро она сама подписала охранную грамоту!
        Он кричал еще некоторое время, повторяя слова «охранная грамота» на все лады, так что в конце концов у всех зазвенело в ушах.
        — Довольно!  — прервала его Кармезина.  — Что это вы тут кричите? Чем вы так недовольны, севастократор, что позволяете себе повышать голос?
        — Охранная…  — начал было Тирант, но Кармезина подняла руку, приказывая ему замолчать.
        — Там говорится, что вы вольны перемещаться по империи, как вам вздумается,  — сказала принцесса.  — Что ж, никто и не чинит вам препятствий. Если вы возжелаете покинуть нас в сей же миг, я не стану падать вам в ноги и умолять о продолжении вашего визита.
        — Нет,  — возразил Тирант,  — вы удерживаете меня насильно.  — Он выдернул из рукава листок, подписанный Кармезиной, и тряхнул им в воздухе.  — Вы заключили меня в крепкие оковы, вы заперли меня в тюрьме, ваше высочество! Таким образом, вы — лгунья, потому что нарушаете собственные обещания.
        Принцесса вспыхнула и, подбежав к Тиранту, вырвала из его руки охранную грамоту.
        — Ну так оставайтесь же в тюрьме, если вам так охота, жестокий человек!  — воскликнула она, разрывая листок на тысячу клочков.  — Я сделала ошибку, написав все это!
        И она прихлопнула обрывки туфелькой, а Тирант смотрел на нее с обожанием.
        — Хотите вы сейчас пообедать?  — преспокойно осведомилась принцесса, когда с охранной грамотой было покончено.
        — Да,  — ответил Тирант.
        — В таком случае предложите руку герцогине Македонской и проводите нас в обеденный зал,  — велела Кармезина.
        — А где же Диафеб?  — удивился Тирант.
        Тут Эстефания залилась слезами и сказала, что Диафеб чрезвычайно болен и даже не может вставать с постели, как бы ему того ни хотелось. А Кармезина строго спросила, неужели сеньор севастократор настолько невежлив, что не желает подать руки герцогине Македонской.
        Тирант опустил глаза и покорился, а Эстефания повисла на его локте и принялась щекотать его ухо губами: она как будто нашептывала ему что-то, но на самом деле ничего связного не произносила, а просто дула ему в шею.
        За обеденным столом Тиранта окружили всеобщим вниманием. Император, сеньор Малвеи, прибывший через полчаса после Тиранта Ипполит — все они пребывали в полном забвении. Дамы смотрели только на севастократора, наперебой подкладывали ему на тарелку лучшие куски и говорили с ним все хором.
        — Сеньор севастократор, нам даже боязно сидеть рядом с вами.
        — Говорят, вы убили голыми руками двух свирепых турков, просто подбросив их в воздух!
        — Это ведь правда, что вы снесли головы девяносто четырем врагам, а еще сто одиннадцать разрубили на части?
        — Я разрубил девяносто четырех турок на сто одиннадцать частей,  — сказал Тирант, жуя.
        Это возымело волшебный эффект: дамы немного попритихли, и только одна прошептала в благоговейной тишине:
        — Он ест от того кусочка, что подложила ему я!
        Тотчас на эту даму напустились другие, обвиняя бедняжку в самозванстве.
        — Вы, кажется, желаете приписать себе мои заслуги?  — язвительно спросила одна из дам.  — Это был тот кусочек, что выбрала я!
        — Я съем все куски,  — заверил их Тирант.
        И он набивал живот, не желая никого обидеть.
        — Я хочу служить в вашем войске, севастократор!  — сказала дама, сидевшая напротив Тиранта.  — Возьмите меня, я стала бы носить щит и служить вам покровом, если бы вам вздумалось пострелять из лука.
        — И мне дайте должность!  — взмолилась другая дама.  — Я бы могла надевать на вас доспехи. Мы, женщины, обладаем ловкими, проворными пальцами. Я бы сумела завязывать все эти завязочки и тесемочки куда лучше, чем любой паж.
        — А я согласна сделаться конюхом,  — молвила третья дама.
        — Я претендую на звание копьеносца!  — воскликнула еще одна.  — Возьмите нас с подругой; мы вдвоем носили бы за вами рыцарское копье!
        — Я хочу быть барабанщиком!
        — А я — носить штандарт!
        — Я стала бы вести переговоры с врагами.
        — А я умею карабкаться по лестницам и берусь взять штурмом первый же город, который встретится нам на пути.
        — Что ж, а я могла бы стрелять из бомбарды.
        — Для того чтобы стрелять из бомбарды, много ума не требуется,  — язвительно заметила одна из дам-соперниц.  — Лично я намерена следить за тем, чтобы на оружии севастократора не появилось ни пятнышка ржавчины.
        — Прачка,  — прошептала обиженная ею дама.
        Тирант расправился наконец с горой еды, что громоздилась на его тарелке, и обратился к принцессе:
        — А это правда, сеньора, что вы взяли в плен свирепого турка?
        — Ой!  — воскликнула Кармезина, краснея.  — Я совсем забыла о моем пленнике! Приведите его.
        По ее приказанию в зал доставили арапчонка, который сразу же бросился к Кармезине и поцеловал ей руку, как его учили. Она сунула ему большой кусок ветчины и запустила пальцы в его торчащие волосы.
        — Вот,  — объявила Кармезина с торжеством.  — Теперь что вы скажете?
        — Скажу, что подобная отвага — редкость не только для женщины, но и для мужчины,  — ответил Тирант.  — И я восхищен вашими подвигами, принцесса.  — Он посмотрел на арапчонка, который, быстро поглощая угощение, успевал строить забавные рожицы, и добавил: — В этом черном ребенке с цепочкой вокруг талии я вижу себя, как в зеркале: я такой же пленник, и вы точно так же водите меня на привязи.
        — Когда настанет время, оба получите свободу,  — обещала Кармезина.
        Мальчишка уселся на полу и сунул голову ей под юбки. Кармезина сердито оттолкнула его ногой. Он засмеялся, отползая от своей госпожи по гладкому полу. Эстефания погрозила ему пальцем, а арапчонок тотчас высунул язык на устрашающую длину.
        — Посмотрите,  — обратилась к Тиранту Кармезина,  — этот маленький негодник вовсе не тяготится своей неволей.
        — Полагаю, ваше высочество добры к нему,  — сказал Тирант.
        — Не вижу повода быть злой с ним.
        — Вы кормите его из своих рук.
        — А почему бы и нет?
        — И одеваете по своему вкусу.
        — Разумеется, коль скоро он принадлежит мне по военному праву.
        — А когда он плачет по ночам, берете его в свою постель.
        — И такое случается, ведь он, бедняжка, иной раз рыдает так безутешно!
        — Все тяготы плена я разделяю с арапом,  — сказал Тирант,  — и ни одной его привилегии не имею.
        — Что ж, такова ваша несчастливая судьба,  — ответила на это принцесса.
        — Вот и я так думаю,  — подхватил Тирант.  — И, будучи не в силах терпеть боль, не раз мечтал о том, чтобы навсегда положить конец моим страданиям.
        Тут Кармезина вспомнила о том, как Тирант хотел заколоть себя кинжалом, и побледнела.
        — Возможно,  — произнесла она,  — мы с сеньорой Эстефанией, моим главным коннетаблем, нашли бы способ договориться с этой болью.
        — Как можно договориться с болью?  — Тирант пожал плечами.  — Она не ведет переговоров и знает лишь один язык — тот, которым разговаривает страдание.
        Эстефания вмешалась:
        — Принцесса недаром дала мне звание коннетабля, севастократор, я умею вести любые переговоры. И клянусь, что нынче же ночью сумею найти выход из безвыходной ситуации. Так и передайте вашему кузену, сеньору Мунтальскому.
        Тирант замер, не вполне уверенный в том, что услышал.
        А сидевшая рядом дама произнесла:
        — Сеньор Мунтальский тяжело болен. Впрочем, вчера он вставал с постели и даже гулял по двору. Я видела его в окно.
        Другая дама сказала:
        — Сеньора герцогиня Македонская чрезвычайно знатна, поэтому она и получила звание коннетабля. Что ж, это справедливо; а я желала бы сделаться трубачом в огромном войске севастократора — и сочла бы это лучшей долей, нежели быть коннетаблем в маленьком войске принцессы.
        — А я не вижу разницы,  — возразила третья дама,  — ведь оба эти войска ведут победоносные битвы.
        Тирант встретился взглядом с принцессой. Ее зеленые глаза расширились, зрачки чуть подрагивали, и в них Тирант явственно различил ответ на все свои вопросы. И ответ этот был — «да».
        «Боже,  — подумал он,  — это слово горит в воздухе, и тем не менее ни одна из дам этого не замечает! И император кушает с таким видом, будто до его ушей даже не доходит вся эта болтовня! Но Ипполит — он молод, он мог бы догадаться…»
        Однако по виду Ипполита никак нельзя было сказать, чтобы он дал себе труд вникать в смысл разговора Тиранта с принцессой.
        Тирант медленно проговорил:
        — Поскольку Диафеб — главный мой стратег, то мы оба явимся для переговоров, во всем полагаясь на мудрость принцессы и ее коннетабля.
        Принцесса хлопнула в ладоши и молвила:
        — Хорошо!
        Она улыбалась, но глаза ее оставались тревожными.
        А Эстефания произнесла громко:
        — Какая удивительная рубашка украшает ваши доспехи, севастократор! Сдается мне, когда-то она была нарядной, а сейчас запачкана и вся в прорехах.
        — Битва — странный портной, моя госпожа,  — отозвался Тирант, благодарный за то, что Эстефания так ловко сменила тему разговора.  — Она украсила мою рубашку изящными прорезями, которые сейчас в такой моде.
        — А что сталось с благовониями, которые пропитывали ее тонкое полотно?  — спросила Эстефания, лукаво улыбаясь.
        — Я купил у заезжего торговца благовония куда лучше, нежели прежние,  — сказал Тирант.  — Прежде от нее тянуло запахом лилий, а теперь она благоухает сталью, дымом и кровью.
        — Этот букет гораздо тоньше,  — согласилась Эстефания.
        А Ипполит смотрел на них со своего конца стола и думал: «Самые скучные люди на свете — это влюбленные. И как им не надоест без конца болтать одни и те же глупости?»

* * *

        После трапезы все отправились отдыхать и расположились на берегу реки, вблизи бывшего лагеря турок. Некоторые дамы и рыцари ездили в этот лагерь и возвращались оттуда очень веселыми.
        Кармезина не отходила от своего отца императора и всячески заботилась о нем, то подавая ему питье, то обмахивая его лицо платком. Севастократор находился неподалеку. Император расспрашивал его о ходе военных действий, о том, что, по мнению севастократора, замышляют турки, и о том, какие меры против врага намерен севастократор предпринять в ближайшее время.
        Кармезина внимательно слушала, но не произносила ни слова и избегала смотреть на Тиранта.
        А Тирант, рассказав государю обо всем, что видел и понял из увиденного, заключил свою повесть так:
        — По моему глубочайшему убеждению, вашему величеству и всем дамам следует вернуться в Константинополь, потому что здесь небезопасно. Будет гораздо больше пользы, если император останется в своей столице. А если туркам по какой-нибудь несчастливой случайности удастся захватить в плен принцессу или герцогиню Македонскую, то нам придется вести переговоры об их освобождении и ради этого расстаться с несколькими городами, которые мы с таким трудом отвоевали!
        — Это справедливо,  — сказал император, отчего все внутри у Кармезины похолодело.  — Полагаю, вы правы, севастократор, и завтра же днем мы отправимся в обратный путь, к столице.
        — Но как же мое обучение?  — еле слышно произнесла Кармезина.
        — Сдается мне, дитя мое, вы достаточно многому обучились,  — ответил император.  — Недаром мудрецы говорят, что умному человеку довольно провести на войне десять дней, чтобы узнать все, что требуется знать о данном предмете.
        А Тирант не стал указывать ей на опасности, но объяснил так:
        — Мы взяли некоторое количество пленных, которых не можем оставить при армии. Я хотел бы передать их ордену иоаннитов и поскорее отправить на Родос, где им найдут хорошее применение. Оставаясь при армии, они мешают нашим продвижениям и потребляют слишком много лишнего продовольствия.
        — Разумно,  — нехотя согласилась Кармезина.
        — Я рад, дочь моя, что вы начали мыслить стратегически,  — похвалил ее отец.
        Кармезина вспыхнула. Она перевела взгляд на Тиранта:
        — Вы ледяной человек, севастократор. Есть ли для вас что-нибудь на свете более ценное, нежели доводы вашего драгоценного рассудка?
        — Способность рассуждать заложена в человека Господом,  — ответил Тирант.  — И пренебрегать этим даром не стоит.
        — Рассудок в силах охладить пылающий мозг, но не в его силах совладать с истерзанным сердцем,  — сказала Кармезина.
        Тирант глянул на нее и тихо отозвался:
        — У меня болит вот здесь,  — и показал себе под горло.
        — Вы должны пить подогретое вино с пряностями!  — всполошился император.
        Кармезина поднялась и объявила, что намерена показать Тиранту то место, где захватила в плен арапчонка. Тирант с благодарностью принял предложение и подал ей руку.
        Они отошли всего на несколько шагов. Кармезина принялась показывать пальцем во все стороны, чтобы издалека можно было подумать, будто она знакомит Тиранта с какими-то подробностями той истории, а сама проговорила:
        — Впервые слышу о том, чтобы влюбленный давал такой дурной совет! Для чего вы присоветовали государю уехать?
        — Здесь опасно,  — просто сказал Тирант.
        Она схватила его за руку:
        — Я притворюсь больной! Слягу с лихорадкой — я умею так делать… Мой отец из любви ко мне задержится на несколько дней.
        — Нет,  — ответил Тирант.
        — Вы чудовище.
        — Вы тоже.
        Они замолчали, сверля друг друга глазами, и с каждым мгновением принцесса становилась все яростнее, а Тирант все печальнее. Потом она нарушила безмолвие:
        — Вернемся. Нехорошо оставлять государя одного.
        — Ладно,  — согласился он.
        И они вернулись — с опущенным головами, как дети, которым отказали в невинной сладости.

* * *

        Ближе к полуночи Эстефания выскользнула из кровати, на которой лежала рядом с принцессой. Она зажгла свечу и осторожно выбралась в соседнюю комнату, где спали другие дамы. От крошечного огонька в комнате стало тепло, как будто в воздухе разлилось золото. Все дамы мирно почивали, причем та, которая мечтала быть армейским трубачом, довольно громко храпела.
        Эстефания миновала их и подошла к выходу. В какой-то миг ей почудилось, будто она видит сквозь дверь, так явственно предстали перед нею те двое, что ожидали, согласно договору, на ступеньках.
        Несколько минут она любовалась ими, оставаясь невидимой: их лицами, родственно сходными меж собою, их темными волосами и светлыми глазами, а потом она увидела, как Диафеб накручивает локон на палец, и сердце Эстефании дрогнуло. Она не выдержала и тихо отворила дверь.
        Двоюродные братья действительно ожидали на пороге, и выглядели они точь-в-точь так, как представлялось Эстефании. На ногах у них были толстые шерстяные чулки, которые делали шаг неслышным, и оттого они выглядели немного смешными. Но это только ниже колен; все, что размещалось выше колен, было достойно самых отменных похвал.
        Эстефания сделала им знак войти, задула свечу и, взяв Диафеба за руку, пошла впереди, а Тирант крался следом. Храпящая дама на время затихла, и по какому-то странному сонному капризу ей вздумалось испустить, после нескольких минут полной тишины, особенно громкий звук, так что Диафеб высоко подпрыгнул, а Тирант оступился и едва не упал.
        Эстефания погрозила им пальцем, а затем отодвинула занавес, и перед гостями предстала кровать, на которой сидела Кармезина.
        Ради такой ночи Кармезина надела юбку из зеленого дамаста с прорезями на подоле; ее лиф был украшен круглыми жемчужинами; на шее блистало ожерелье в виде золотых листьев, а голову покрывала очаровательная шапочка в виде цветка.
        Тирант стоял на пороге и смотрел на нее во все глаза, словно не веря увиденному, а Кармезина встала и протянула к нему руки.
        — Доброй ночи, севастократор,  — проговорила она еле слышно, и тут первая жемчужина, оторвавшись от ее лифа, беззвучно упала на каменные плиты пола и растворилась.
        Тирант сделал несколько шагов навстречу принцессе и остановился в нерешительности. Он как будто пытался вспомнить, как следует поступать в подобных случаях. Несколько раз он делал короткое движение, как бы намереваясь опуститься на колени возле ног принцессы и поцеловать край ее платья, но затем что-то как будто останавливало его. Взгляд его метался, задевая то волосы принцессы, то ее туго зашнурованный лиф, то дамастовую юбку с прорезями, сквозь которые проглядывала нижняя юбка из белого полотна.
        Глаза Кармезины медленно наполнялись влагой, и тут вторая жемчужина спрыгнула с ее лифа и покатилась вниз, по складкам юбки, точно слеза.
        Тирант следил за ней, не отрываясь, и можно было бы поклясться, что от одного только вида этой жемчужины он обезумел. А Кармезина тем временем принялась теребить третью жемчужину и, оторвав, сунула ее себе в рот и проглотила.
        — Что вы делаете?  — прошептал Тирант.
        Кармезина в ответ пролепетала таким голосом, словно не вполне понимала, где находится и перед кем стоит:
        — Глотаю…
        От этой непристойности у Тиранта закружилась голова и все поплыло перед глазами, потому что он только о том и думал, как бы уговорить Кармезину «проглотить семечку» (наедине с собой он был достаточно честен, чтобы назвать свои намерения их собственными именами!). Своим ответом Кармезина ясно дала ему понять, что и сама об этом мечтает.
        Он подхватил ее на руки и в самозабвении принялся носить по всей комнате, а она обвила его шею руками и прижалась щекой к его плечу. И он, наклоняясь, отрывал зубами одну жемчужину за другой и все их выплевывал, так что они раскатились по всему покою.
        Кармезине было так тепло на руках у Тиранта, что она ни за что не хотела с ним расставаться. Кажется, век бы вот так они ходили!
        — Отпустите меня!  — говорила Кармезина, пока он целовал ее шею и подбородок.  — Да отпустите же меня, негодник! Что это вы задумали? Почему вы носите меня на руках, словно я дитя? Это станет ущербом для моей чести…
        Наконец Тирант осторожно опустил ее на кровать и сел рядом. Кармезина повернула голову и стала на него смотреть, пока Тиранта не начала бить крупная дрожь. Тогда принцесса коснулась его виска прохладными пальцами и произнесла:
        — Подайте мне часослов. Я вам почитаю, чтобы вы успокоились.
        Взяв книгу, она раскрыла ее на первой попавшейся странице, и первым словом, которое бросилось ей в глаза, было слово «любовь». Так что Кармезина прочитала это слово и закрыла книгу, объявив, что узнала от Бога все необходимое и теперь читать больше не намерена.
        Тирант держал ее за руку и не знал, что ему делать. Она же улыбнулась и принялась распускать шнуровку лифа, который поддерживал ее грудь, так что платье изящно облегало фигуру, не упуская ни одного из соблазнительных изгибов и ни одной округлости.
        — Смотрите!  — весело воскликнула принцесса и засмеялась.
        Последняя жемчужинка, оторванная от платья, каким-то чудом нашла себе приют между грудей.
        Тирант тихо вскрикнул и прижался лицом к этому сокровищу, а Кармезина осторожно положила ладонь ему на затылок.
        — Тише,  — прошептала принцесса. Ей показалось, что Тирант сейчас закричит.
        И тут рядом с ними на ту же просторную кровать повалились Диафеб и Эстефания. Натиск сеньора Мунтальского оказался таким сокрушительным, что Тирант и Кармезина на мгновение прервали свои ласки и, обнявшись, вдвоем уставились на происходящее.
        Волосы Эстефании свесились до самого пола; одной рукой она вцепилась в край кровати, другой подтащила ко рту покрывало и впилась в него зубами, чтобы не разразиться пронзительными воплями.
        — Сеньор, мне больно!  — пробормотала она, когда Диафеб, смеясь сквозь зубы, навалился на нее. Глаза Диафеба были слепы и сияли бездумным, звериным счастьем.  — Сеньор, вы убиваете меня!
        Тирант наклонился к ней и взял ее за руку.
        — Сестрица Эстефания, тише,  — шепнул он.  — Здесь у стен есть уши!
        А Кармезина смотрела и смотрела, и ее губы наливались кровью, делаясь все краснее. Она облизала их и ощутила вкус железа во рту.
        — Дивно устроен мир,  — заметила Кармезина.  — Железо исторгает кровь, и пахнут они одинаково, и одинаковы они на вкус.
        — Кровью пахнет смерть,  — сказал Тирант,  — но кровью пахнет и любовь.
        Он осторожно коснулся колена Кармезины и откинул ее юбку повыше, так что открылось белое бедро. Но Кармезина оттолкнула его руку.
        — Что это вы себе позволяете?  — строго спросила Тиранта Кармезина, в то время как Эстефания, обратив к подруге обезумевшее лицо, изо всех сил грызла покрывала и простыни, чтобы не выдать себя криком.  — Для чего вы полезли ко мне под юбки?
        — Поискать насекомых,  — ответил Тирант.  — Они любят забираться в укромные места и…
        Тут оба захохотали, упав друг другу в объятия и даже позабыв на миг о своем обоюдном желании, предаться которому не отваживались до заключения законного брака.
        А Диафеб поднялся над Эстефанией, как убийца над жертвой, и растерянно, как ребенок, смотрел на кровавое пятно, что растекалось по ее рубашке.
        — Что вы наделали!  — рыдала Эстефания.  — Как вы искупите эту кровь, сеньор?
        Она задыхалась и готова была убить Диафеба первым же ножом, какой попадет к ней в руки.
        Понимая это, он тихонько отошел и устроился в самом отдаленном и темном углу, где скорбно забулькал кувшином с водой. И выпил Диафеб всю воду, приготовленную для утреннего умывания.
        А Тирант и Кармезина, разомкнув свои объятия, окружили Эстефанию и принялись утешать ее.
        — Что обо мне скажут!  — вздыхала она.
        — О вас никто ничего дурного не скажет,  — заверил ее Тирант.  — Ведь вы, сестрица, сделали лишь то, что было любезно вашему мужу, а тайные браки так же святы перед Господом, как и явные.
        А Кармезина гладила ее по влажным волосам и говорила:
        — Как я завидую вам, сестрица! То, чего боятся все девственницы, у вас уже позади, а мне еще предстоит испытать все это.
        Эстефания подняла на нее полные тяжелых слез глаза:
        — Это ужасно!
        — Опишите!  — попросила Кармезина.
        — Как будто в твое естество вонзилось тяжелое горячее бревно!  — сказала Эстефания и поглядела в темноту, туда, где обретался Диафеб.  — Не знаю, смогу ли я теперь смотреть на сеньора Мунтальского без отвращения.
        — У него есть ваше письмо, в котором вы обещаете ему выйти за него замуж,  — напомнил Тирант, целуя Эстефанию в щеку.
        Эстефания разрыдалась и заявила, что ненавидит всех, включая и принцессу. Она зарылась лицом в подушки и проплакала до рассвета. Кармезина целовала ее плечи и руки, а Тирант гладил ее ноги и особенно мизинчики, потому что полагал, будто все самое лучшее у женщины заключено в мизинчиках на руках и ногах. Ибо это самый бескорыстный палец, на котором редко носят кольца, и он не участвует ни в одном из жестов: ни в крестном знамении, ни в каком-либо непристойном жесте, ни в указывании на что-либо, ни в скрещении пальцев при лжи или при упоминании нечистого.
        Оба они были так заняты, лаская Эстефанию, что позабыли о снедавшем их желании и только с первым лучом зари спохватились — да было уже поздно.
        — Уходите!  — словно очнувшись от забытья, приказала принцесса.  — Смотрите, в комнате теперь все видно без свечи. Скоро утро, а я не хочу, чтобы кого-либо из вас застали в этой комнате.
        И двоюродные братья поспешно ушли.
        Принцесса сняла платье и стала искать в сундуках другое, для себя и Эстефании. Герцогиня Македонская, сорвав с себя окровавленную рубашку и бросив ее на пол, сидела обнаженная на кровати и мутным взглядом следила за Кармезиной. Казалось, Эстефания ничего вокруг не видит и не замечает, а единственное ее желание — забраться в постель, натянуть на голову одеяло и спрятаться от всего белого света.
        Кармезина вынула из сундука два платья, красное и белое, и выпрямилась, прижимая их к груди.
        — Эстефания, дорогая подруга!  — воскликнула она.  — Вот мы с вами и побывали на самой кровопролитной из всех войн!

        Глава тринадцатая

        Время есть субстанция, обладающая коварством, и Тирант получил возможность утвердиться в этом мнении сразу же после того, как принцесса выставила его из своих покоев.
        Наступило утро того дня, когда императору с придворными дамами и всей свитой предстояло отправиться в обратный путь — в Константинополь. Тирант сам подал такой совет государю. Он ни секунды не колебался, ибо считал это решение единственно верным.
        Император сразу же согласился со своим командующим и начал деятельно готовиться к отъезду.
        И время принялось за свои хитрые проказы. Сперва оно растянулось до бесконечности. Казалось, процедурам умывания, одевания и причесывания не будет конца. Диафеб ходил взад-вперед с глупым видом и прошелся таким образом перед глазами Тиранта восемьдесят два раза. Тирант хотел сказать ему что-нибудь, но тут время оборвалось: объявили, что начинается месса.
        Несколько мгновений Тирант провел в безвременьи, как бы зависнув между «только что» и «сразу же» — в пустоте, которая могла бы длиться бесконечно.
        Внешне этого не было заметно, ибо для постороннего взгляда было очевидно, что севастократор завершил свой туалет, провел ладонями себя по бокам, потрогал шрам на щеке и отправился к мессе.
        Кармезина с Эстефанией уже находились в часовне. Эстефания, с распухшим от слез лицом и отрешенным взглядом, молилась, не слушая пения. Кармезина просто стояла возле колонны и смотрела в пустоту. Тиранту показалось, что принцесса плывет над бездной, которой представлялся в эти минуты каменный пол часовни. Свет падал сквозь цветные окна таким образом, что все платье принцессы вдруг предстало взору не как обычные тканые одежды, принятые у людей, но как драгоценные пестрые перья.
        Парящей, в оперении,  — Фениксом стояла Кармезина, и Тирант в недоумении соединил свои ладони для молитвы, не понимая, как эти руки осмеливались ласкать сокровенное Феникса и прикасаться к тому, что доселе оставалось неприкосновенным.
        При одном только воспоминании об этом у него запылали ладони, и он покрепче притиснул палец к пальцу, чтобы пламя не вырвалось наружу и не выдало его тайных мыслей.
        И время помчалось сломя голову, торопя разлуку.
        Тирант не понял, как и когда завершилась месса; но еще миг — и все они сидели верхом на конях и собирались выехать из замка.
        Севастократор провожал государя со свитой так долго, что императору дважды пришлось повторить:
        — Вам пора возвращаться в Малвеи, сеньор, иначе ваши люди сочтут, что вы вознамерились их бросить.
        — Что?  — сказал Тирант.
        Император спросил:
        — Хорошо ли вы себя чувствуете?
        — А,  — сказал Тирант.  — Да, вполне.
        — Вы достаточно оказали нам чести, сопровождая нас так далеко,  — произнес император.  — Прошу вас, возвращайтесь.
        — Да,  — согласился Тирант, который и не думал поворачивать.
        — Вы слышите меня, севастократор? Сдается мне, вы не вполне здоровы.
        — Да, я возвращаюсь,  — повторил Тирант.
        И он действительно повернул коня, хотя провожал императора и принцессу всего лишь миг. Но когда этот миг прошел, боль, не поспевавшая за Тирантом, настигла его и оказалась настолько сильной, что он потерял сознание и упал с коня.
        Государь увидел это и поскакал к севастократору, чтобы узнать, что с ним происходит. Ударившись о землю, Тирант сразу же пришел в себя. Он поднялся на ноги и принялся гладить коня, тихонько разговаривая с ним и как бы его жалея.
        — Что с вами?  — спросил, подъезжая, император.  — Мне еще утром показалось, что вы нездоровы. У вас открылись раны? Вам следовало бы находиться в покое, а не скакать с нами почти до самой столицы!
        — Нет, это конь,  — ответил Тирант, поглаживая морду верного друга. Конь взирал на хозяина крайне удивленно и тянулся губами в поисках угощения.  — Мне показалось, что у него что-то болит,  — объяснил Тирант.  — Я наклонился посмотреть, не случилось ли с ним и впрямь какой-нибудь беды, и тут порвался стремянный ремень.  — Говоря так, севастократор закрыл собой упомянутый ремень, чтобы его ложь не слишком бросалась в глаза.  — Но, к счастью, ничего страшного не приключилось.
        — Хорошо,  — сказал император.  — А то я боялся, уж не хвораете ли вы сильнее, чем показывали нам и лекарям.
        И государь поскакал догонять свою свиту.
        Тирант постоял немного в неподвижности, перевел дух, а затем уселся в седло и двинулся к замку Малвеи.
        И постепенно время вошло в обычное русло и потекло своим привычным порядком.

* * *

        Город Бельпуч, где закрепились турки, располагался в самых низовьях реки Трансимено, в дельте, совсем недалеко от моря. Тирант, одетый в простую куртку, верхом на зауряднейшей лошади, отправился туда; однако не в сам город, а чуть севернее, так, чтобы выйти к морю незаметной тропой и поглядеть, что же там делается.
        Эту разведку севастократор предпринял вместе с Ипполитом, который вырос в здешних краях и хорошо знал окрестности. По настоянию Тиранта Ипполит тоже оделся как можно более просто, хотя и побогаче, чем Тирант. Так их никто бы не заподозрил в обмане, и уж конечно никому и в голову бы не пришло, что один из этих юношей в простых одеждах — сам непобедимый севастократор. Скорее Тирант походил на слугу Ипполита. Юный сеньор Малвеи не переставал удивляться тому, какой Тирант хитрец.
        Они обошли Бельпуч с востока и выбрались на берег моря.
        Сам город, расположенный на высоком холме, был хорошо виден с побережья: серые стены, сбегающие к морю, гроздья домов и башен и пестрые предместья, разбросанные по склонам и спускающиеся на равнину.
        Море было значительно темнее неба. Ветер дул с такой силой, словно задался целью вырвать волосы из любой непокрытой головы. Огромные волны разбивались о скалы, наполовину погруженные в воду.
        Эти волны на самом деле были такими большими, что Тирант не сразу разглядел корабли, плавающие на некотором отдалении от берега. Потому что корабли эти казались меньше волн и как будто были куда менее значительны.
        Напрягая зрение, Тирант насчитал по меньшей мере семь кораблей.
        — Кто это, как вы полагаете?  — обратился он к Ипполиту и указал на корабли пальцем.
        Молодой человек нахмурился:
        — Генуэзцы, кто же еще… Не могут войти в порт из-за дурной погоды. Эта буря нам на руку, ведь они наверняка привезли продовольствие для Великого Турка в Бельпуче.
        — Я хочу больше знать об этих кораблях,  — сказал Тирант.  — Немедленно едем в Бельпуч!

* * *

        Они без труда проникли в город. Тирант, намеренно коверкая слова, объяснил страже у ворот, что они с другом — ломбардцы, и этому объяснению легко поверили. Как и рассчитывал Тирант, стражникам даже в голову не пришло, что двое простых рыцарей могут оказаться злейшими врагами Великого Турка и всех остальных турок.
        Ипполит немного знал по-турецки, преимущественно бранные слова, и теперь с удовольствием пользовался своими познаниями. А Тирант молчал и только оглядывался по сторонам.
        Городок карабкался по холму и расползался по нему до самой подошвы, где высились городские стены. Замок с флагом Великого Турка находился в восточной части Бельпуча, в самом высоком месте; он был обнесен дополнительными стенами, но ни рва, ни стальных решеток здесь не имелось.
        Дома горожан лепились к скальным стенам там, где камень выходил на поверхность, или же создавали своего рода ущелья, почти смыкаясь крышами над головой. Это служило к благу, потому что небеса здесь были очень жаркими.
        Тирант и его спутник спускались к морю, ведя за собой лошадей. Дома здесь были меньше и почти без окон, а грязь под ногами — гуще, чем наверху. Разок Ипполит остановился, вступив в перебранку с голопузым турком, который торчал без дела посреди улицы и осыпал насмешками глупых франков.
        — Пойдем.  — Тирант тронул Ипполита за локоть.
        — Он говорит, что от нас воняет,  — сказал Ипполит гневно.
        — От него самого воняет,  — заметил Тирант.  — Пойдем.
        — Он говорит, что от него не воняет,  — упирался Ипполит.  — Клянусь, я снесу его башку вместе с этой мерзкой ухмылкой!
        — Нам нужно попасть в порт,  — напомнил Тирант.
        — Ладно,  — покорился Ипполит,  — я убью его потом.
        И они ушли. Турок еще долго кричал им вслед всякие обидные вещи и смеялся.

        В порту свистел ветер, а грохот моря то становился оглушительным, то вдруг стихал, когда на пути его вставала какая-нибудь преграда. Генуэзские корабли были видны отсюда так отчетливо, точно кто-то нарисовал их на небе возле горизонта. Они покачивались вместе с водной гладью и казались совершенно неподвижными.
        — Зерно,  — проговорил Тирант, рассматривая суда.  — Хлеб для наших врагов. И, возможно, подкрепление.
        — Может быть, шторм продлится достаточно долго, чтобы подкрепление съело на этих кораблях всю провизию,  — замечтался Ипполит.  — Тогда им придется повернуть назад за новой порцией продовольствия.
        — Вряд ли такое произойдет,  — сказал Тирант.
        Он прошел по серому песку, наступая на сгнившие водоросли, выброшенные на берег, свернул в узкое ущелье между складами и обнаружил небольшой кабачок, возле которого на корточках сидел человек.
        Заметив незнакомцев, человек этот принял угрожающий вид, но затем лень взяла верх над осмотрительностью, и лицо его опять расплылось в сонном выражении.
        — Привет тебе,  — заговорил с ним Тирант.
        Человек глянул на него и никак не отозвался.
        Тирант кивнул на кабачок:
        — Хороша там выпивка?
        — Выпивка? Ты, должно быть, с луны свалился!  — пробормотал человек.
        — Точно,  — подтвердил Тирант.  — Мы с приятелем недавно приехали.
        — Ты кто?
        — Ломбардец,  — сказал Тирант.
        — Вот как,  — протянул человек,  — а меня звать Галансо. Я хорват.
        — Хорошо платят тебе турки?  — спросил Тирант.
        — Плохо,  — отрезал хорват.
        Видя, что Тирант не уходит, Галансо покачался на корточках и спросил:
        — Что тебе нужно, франк?
        — Да ничего особенного,  — ответил Тирант.  — Ты видал там корабли?
        — Генуэзские корабли из Кафы,  — уточнил Галансо.
        — Семь кораблей из Кафы, верно?  — продолжал Тирант.
        Галансо погрозил в сторону моря кулаком:
        — Пшеница, ячмень. И все это болтается там. Семь кораблей, говоришь? Глупый косоглазый франк! Не умеешь ты считать!
        — Я всю жизнь хожу по земле, а не по волнам, откуда же мне уметь считать?  — ответил Тирант.
        По лицу хорвата пробежала тень одобрения.
        — Ладно, садись рядом,  — пригласил он, и Тирант тотчас уселся возле него на землю. Хорват взял его за локоть и принудил поднять руку, так что кистью Тирант указывал теперь на море.  — Там двадцать три генуэзских галиота, понял?
        Тирант быстро повернул к нему голову. Галансо улыбался, отчего складки на его загорелом лице сделались глубокими и черными.
        — Они здесь уже давно — все то время, что длится шторм,  — сказал Галансо.  — Я сам моряк.
        — Это очевидно,  — поддакнул Тирант.
        — Моряк, и не всегда служил туркам. Было время, имелись и у меня собственные галеры. Да я одиннадцать лет грабил их у побережья!  — Глаза Галансо сверкнули и загорелись лукавым огнем.  — Ты меня понял, франк,  — добавил он.
        — Да.
        — Вот если бы греки не были так трусливы,  — продолжал хорват задумчиво,  — они бы знаешь как поступили? Они бы взяли весь свой флот, сколько там у них наберется, и разгрузили бы свои галеры так, чтобы идти налегке. Ведь корабли из Кафы загружены под завязку: они везут не только зерно, но и турок, и притом за каждого перевезенного турка капитаны получают по два с половиной дуката. Да генуэзцы скорее дадут изрубить себя в куски, чем расстанутся с подобным грузом.
        — А лошади?  — спросил Тирант.
        Галансо расхохотался.
        — Да уж, и лошади!  — выкрикнул он.  — Трюмы забиты лошадьми! По три дуката за лошадь, понял? Они поэтому и не могут подойти к берегу, что процарапают брюхом первую же скалу и затонут. Шли бы налегке — проскочили бы поверху, а так…
        Он махнул рукой и снова заговорил о том, что непрестанно вертелось в его голове:
        — Одиннадцать лет я потрошил такие жирные галиоты…  — Он вздохнул с неподдельной печалью.  — Греки — дураки. Не видят добычу, которая плавает у них под самым носом. Боятся, что турок слишком много. Да и морские сражения — это ведь совсем не то, что сухопутные, тут многое от удачи зависит. А вот подошли бы к ним на легких галерах… Те-то тяжелые, идут глубоко, двигаются медленно. Если дело обернется туго, всегда можно удрать. Тут главное — выдержать их первый натиск, точно тебе говорю. Они сперва мечут камни и стреляют из луков, а как все камни и стрелы у них закончатся, так можно и штурмовать корабль. В рукопашной турок легко одолеть, лишь бы только не растеряться и не побояться того, что их так много.
        Хорват вздохнул от всей своей утробы.
        — Да ты хоть знаешь, кто там плывет, на этих галиотах? Великий Карамань и с ним его дочь. Что скажешь?
        — Правда?  — поразился Тирант.  — А откуда тебе это известно?
        — Стоит только взглянуть на его корабль, и сразу поймешь.
        — А как отличить корабль Великого Караманя?
        — По парусам,  — объяснил хорват.  — У него красные паруса, и на них изображен герб. А реи на его корабле все обиты шелком; что до кормовой башни, то она обтянута парчой. Великий Карамань сделал это из любви к своей дочери — ведь она никогда прежде не бывала на море.
        — Но для чего он взял с собой дочь?  — продолжал расспросы Тирант.
        — Для чего, для чего…  — Галансо искривил рот и приподнял верхнюю губу, а глаза скосил к носу.  — Для чего нужна дочь? Отдать ее в жены Великому Турку!
        — Так Великий Турок уже женат на дочери Великого Караманя!  — воскликнул Тирант.
        Ему припомнился спор, случившийся в шатре для совещаний, когда византийские сеньоры советовали севастократору объявить своей дамой сердца принцессу Кармезину. Мол, дама сердца севастократора должна быть более знатной, чем дама сердца Великого Турка, иначе вовек не выиграть Тиранту сражения.
        — Великий Турок?  — ухмыльнулся хорват.  — Вот уж нет! Он женат на дочери Великого Хана. Она действительно очень знатна, хотя и не знаю, красива ли. Ты же франк и не догадался, что Великий Турок может взять себе еще одну жену, если захочет. Так что Великий Карамань везет ему новую невесту.
        — Да,  — сказал Тирант, поразмыслив,  — двух дам сердца у нас быть не может. Стало быть, если у Великого Турка появится вторая дама сердца, равная по знатности первой, то победить его будет для христианского рыцаря делом невозможным.
        — Мы во всем превосходим вас, франков!  — заявил хорват Галансо.
        — Но, возможно, дочь Великого Караманя уродлива,  — предположил Ипполит, хватаясь за последнюю надежду.  — В таком случае она не может считаться достойной дамой сердца, и…
        — Дурак!  — закричал Галансо, подпрыгивая на корточках.  — Она-то уродлива? Да я ее видел как-то раз, и туника на ней была украшена самоцветами громадной ценности. Да на них можно было бы купить целый город, если не два!
        — Да,  — уронил Тирант,  — разумеется, это говорит в ее пользу.
        Хорват прищурился:
        — А разве нет? Разве на уродку станут надевать столь роскошные украшения?
        — Убедил,  — признал Тирант.
        — Уж теперь-то Великий Турок разделается с греками,  — сказал Галансо.  — Потому что нет у греков такого пирата, как я, способного с малым флотом потопить большой флот. На суше-то они побеждают… Ты слыхал, франк, что у греков появился какой-то пришлый француз, которого они сделали севастократором?
        — Что-то похожее слыхал,  — подтвердил Тирант.  — Пришлый француз, говоришь?
        — Точно.  — Галансо поскреб пятерней за ухом.  — Чертов француз из Бретани. Хитрый, как дьявол! Не иначе, бывший пират, вроде меня, только из сухопутных. Ты о нем еще услышишь, помяни мое слово. Одно только имя говорит о его делах!
        — А какое у него имя?  — спросил Тирант.
        — Самое подлое, что ни на есть!  — убежденно ответил Галансо.  — Зовут его Тираном, а ведь «тиран» означает «узурпатор добра», иначе — «вор». И точно тебе говорю, он вор из воров, их хваленый севастократор.
        Ипполит стоял чуть в стороне, однако внимательно слушал весь разговор. Заслышав о том, какой поклеп возводят на Тиранта, он стиснул зубы и побледнел, и один Бог знает, каких сил ему стоило промолчать и не покарать дерзкого моряка на месте.
        Но сам Тирант только весело рассмеялся:
        — Что же он украл, этот Тиран?
        — Украл? Вот послушай.  — Хорват схватил Тиранта за руку и придвинулся к нему поближе.  — Он прислал Великому Турку письмо, в котором вызывал его на бой.
        — Так принято у рыцарей-франков,  — заметил Тирант.
        — А знаешь, что он написал в том письме?  — продолжал Галансо.
        — Не знаю,  — ответил Тирант.
        — В том письме проклятый француз похвалялся тем, что влюблен-де в принцессу Кармезину, императорскую дочку. И когда он выиграет все сражения, то первое, что он сделает,  — это войдет в покои к принцессе, раздвинет ей ноги и обесчестит ее, как захочет, а потом на ее глазах убьет ее отца! Каково имя, таковы и поступки. А Тиран — самый подлый и гнусный человек из всех рожденных женщиной.
        — Клянусь водами крещения,  — проговорил Тирант,  — ты совершенно прав. Мы, ломбардцы, ненавидим французов. Отвратительный народ! Что до Тирана, то хуже него не было на земле человека. Он ведь только и высматривает, где что плохо лежит, чтобы это украсть. Кто знает — быть может, он и впрямь раздвинет нога императорской дочери! С него всякое станется.
        — Да поможет тебе Всевышний, ты — хороший человек!  — сказал хорват, обнимая Тиранта.  — Сразу отличаешь доброе от злого. Что до меня, то будь я по-прежнему капитаном, как когда-то, и попадись этот Тиран мне в руки, я бы не раздумывая вздернул его на рее, вот так-то.
        Тирант засмеялся и, высвободившись из жилистых объятий хорвата, встал.
        — Ну, спасибо тебе за беседу,  — проговорил он.  — И да хранит тебя Всевышний, Галансо.

* * *

        На большом совете, собранном в пиршественном зале замка Малвеи, севастократор сказал:
        — Сеньоры, нам предстоит еще одно сражение, прежде чем мы изгоним турок из Бельпуча. В море сейчас находятся генуэзские корабли, и наша задача — не позволить им войти в гавань и доставить Великому Турку подкрепление и припасы.
        Герцоги и графы заволновались, начали переговариваться и шуметь, а некоторые даже вскочили. Но севастократор был уже не тот старательный юноша, которого легко было смутить и сбить с толку. И герцог де Пера, ставший искренним другом Тиранта, первым призвал остальных к молчанию.
        — Во всех тех случаях, когда севастократор настаивал на своем, мы имели возможность убедиться в его правоте,  — напомнил баронам герцог де Пера.  — Выслушаем его и сейчас.
        Тирант чуть поклонился герцогу де Пера и продолжил:
        — Против нас — двадцать три генуэзских галиота, сеньоры, и все они везут людей, зерно и большие богатства, пожертвованные неверными ради борьбы с христианами.
        — Двадцать три?  — переспросил граф де Сен-Жорди.  — А сколько кораблей у нас?
        — Как мне докладывали, у нас их двенадцать.
        Все кругом затихли, и даже Диафеб, сеньор Мунтальский, опустил глаза. Один только Ипполит смотрел на севастократора и еле заметно улыбался: он-то знал, что у Тиранта на уме.
        — Невозможно!  — произнес после паузы граф де Сен-Жорди.  — Мне уже доводилось встречаться с турками на море, и я вам говорю, что это невозможно. Судов у них в два раза больше, чем у нас, да и корабли генуэзцев куда крупнее, а по числу солдат они превосходят нас более чем втрое. Как же мы победим? Нужно отступить, вот самое разумное решение.
        — Если мы сейчас позволим туркам получить подкрепление, война слишком затянется,  — возразил Тирант.  — Это недопустимо.
        — Вы предлагаете дать им морское сражение?  — изумился граф.  — Но ведь это верная гибель для нас!
        — Необязательно,  — ответил севастократор.  — Мы можем разгрузить наши галеры и идти налегке — это позволит нам маневрировать, а если сражение вдруг обернется не в нашу пользу, то мы всегда успеем уйти от тяжелых галиотов. Что до морских битв с турками, то здесь главное продержаться и выстоять под их первым натиском. Когда у них заканчиваются запасы камней и стрел, они утрачивают и большую часть своего мужества, так что можно будет взять их корабли приступом. Что скажете?
        Византийские бароны молчали, пораженные познаниями Тиранта. Наконец герцог де Пера произнес:
        — Я полагал, будто все на свете повидал и знаю все породы людей, какие только возможны. Но вы, севастократор, принадлежите к какому-то совершенно неведомому роду людей, и я просто теряюсь, не зная, что и ответить.

        В нескольких лигах к востоку от Бельпуча имелась удобная гавань, и вот там-то собрался весь византийский флот — двенадцать легких галер. По распоряжению Тиранта на воду были спущены все корабельные шлюпки. По всем окрестным рыбачьим деревням разъезжали люди севастократора и забирали лодки, а если кто-либо из рыбаков не желал расставаться со своей лодкой, то ему предлагали идти на службу к севастократору вместе с лодкой. И никто не посмел отказаться.
        Из Малвеи и из военного лагеря, где в отсутствие Тиранта распоряжался граф де Сен-Жорди, на повозках доставили бомбарды. Две тысячи арбалетчиков занимали места на палубах. Севастократор сам следил за погрузкой. Его видели сразу повсюду: и на берегу, и возле сходен, и рядом с повозками. Ради предстоящего морского боя он оделся очень просто, и вместо тяжелого доспеха на нем была только кольчуга, а голову покрывал шлем без подбородника, поэтому некоторые солдаты не узнавали севастократора и обращались к нему запросто. Тирант не тратил время на то, чтобы указывать им на ошибку, и отвечал на все вопросы. Он быстро решал, кому на какой корабль идти и где что размещать. Два судна были полностью отданы рыцарям-иоаннитам, и там распоряжался приор, но остальные десять оставались заботой Тиранта.
        Ипполит только дивился тому, как ловко севастократор справляется с делом. А Тиранта охватило вдохновение, и ему казалось, будто какая-то благая сила свыше распоряжается им и его решениями.
        Закат погас, и тысячи звезд пронзили небо, когда в море показались турецкие галиоты, а впереди медленно и важно плыл самый большой галиот с красными парусами — судно Великого Караманя.
        Тирант стоял у самой воды, расставив ноги и подбоченясь. Резкие порывы ветра били его по лицу сильнее, чем могла бы ударить ладонь. «Девятнадцать… двадцать… двадцать три… Хорват не ошибся».
        Он обернулся и глянул на берег. Песок был истоптан, трава измята. При спешной разгрузке несколько повозок опрокинулось или накренилось. Десяток людей растерянно смотрели на корабли.
        Тирант махнул им рукой, указывая на последнюю галеру. Сходни уже втаскивали на борт, все было готово к отплытию.
        Рыбачьи лодки сгрудились на мелководье. Тирант побежал к ним. Десятки угрюмых лиц уставились на севастократора.
        Он сказал:
        — Вам нравится турецкое владычество?
        — Нам не понравится, когда наши жены станут вдовами,  — послышался чей-то голос.
        Тирант закричал:
        — Ну да, вам больше нравится видеть их турецкими наложницами! Слушайте меня! Ты, желтоусый! Слушать!  — Сразу несколько мужчин с усами пшеничного цвета воззрились на севастократора с одинаковым выражением страха и недовольства.  — Я говорил о вас с одним хорватом, так он считает всех греков трусами и дураками… Вы что, хотите, чтобы я с ним согласился? Когда на корме моей галеры трижды мигнет фонарь, зажигайте свои фонари, выходите в море и гребите изо всех сил! Не бойтесь ничего!
        — А фонарь на галере вашей милости — это сигнал?  — спросил один из рыбаков.
        — Да,  — сказал Тирант,  — это сигнал. Не пропустите его! Вам не придется сражаться. Вы просто должны выйти в море и зажечь фонари.
        — Ну ясно,  — заворчали рыбаки.
        Тирант повернулся к ним спиной и зашагал к своей галере.

* * *

        Великий Карамань вложил в рот своей дочери горсть сладостей и, взяв ее за руку, вывел на палубу.
        — Смотри, моя розочка,  — сказал Великий Карамань,  — эти глупые византийцы все-таки вывели свои скорлупки. Выбирай себе любую, и я подарю ее тебе, когда уничтожу всех франков.
        — Но они еще живы,  — возразила дочь Великого Караманя.
        Он махнул рукой и тихо засмеялся.
        — Если на золотой браслет заберется жук, то он не сможет помешать мне подарить тебе этот браслет. Я просто прихлопну жука и отдам золото тому, кто мне дорог.  — Он поцеловал свою дочь в висок поверх тонкого покрывала и добавил: — Любой из этих кораблей будет твоим, если хочешь.
        — Вон тот,  — сказала девушка, показывая на галеру Тиранта. Дочь Великого Караманя выбрала эту галеру потому, что та была самой большой и чуть побогаче украшена, чем остальные.
        — Хорошо,  — заявил Великий Карамань.  — Теперь возвращайся в свою комнату, садись на шелковые подушки, кушай сладости и жди, пока я прихлопну жука и преподнесу тебе подарок.
        Уже темнело, и Великий Карамань различал на фоне более светлого неба черные силуэты византийских галер. Вот зажегся фонарь на корме одной из них, и по морю пробежала, дробясь, ярко-желтая дорожка. Налетевшая волна разбила световую полосу, и она рассыпалась на мириады искр.
        Вслед за тем зажегся еще один фонарь, и еще… Теперь, по контрасту с огнями, стало очевидно, что ночь надвинулась и укрыла море.
        Великий Карамань рассчитывал навалиться на византийцев прежде, чем те сумеют выйти в море и дать отпор; прижать их к берегу и уничтожить с ходу — таково было его изначальное намерение. Но он немного задержался, и тьма настигла его.
        Великий Карамань был человеком полудня, как и большинство людей; но француз из Бретани любил ночь и доверялся ей, как собственной кормилице. Скоро на корме Тирантовой галеры трижды вспыхнул и погас фонарь, и тогда все рыбачьи лодки, одна за другой, стали выходить в море и зажигать фонари.
        Эти фонари, по распоряжению Тиранта, были очень большими, но горели тускло, чтобы не освещать слишком большого пространства вокруг себя.
        Поэтому турки увидели то, что должны были увидеть: море, покрытое подвижными пятнами света. Не веря собственным глазам, Великий Карамань пересчитывал фонари, и вышло у него семьдесят четыре.
        — Откуда у них такой огромный флот? Не иначе, как к ним подошла подмога из Сицилии и с Родоса! Это все иоанниты, их союзники-рыцари!  — воскликнул он.  — Когда они заметили, что мы плывем к Константинополю, то собрали и тайно выслали целую армаду на помощь проклятому Тиранту. Ну и хитрецы же они! Нам не выстоять!
        И турецкий флот рассыпался. Одни захотели повернуть к берегам Турции, другие просто бросились наутек, спасаясь в том направлении, где море было свободно. А галиот Великого Караманя двинулся к Кипру, намереваясь обойти остров и высадиться в Александрии.
        Таким образом Тиранту удалось раздробить силы противника. Правда, части кораблей все-таки удалось уйти от преследователей — не могли ведь двенадцать галер гнаться за неприятелем сразу во всех направлениях!  — однако десять галиотов все-таки вынуждены были вступить в бой с византийскими галерами, причем силы в этом сражении благодаря хитрости Тиранта оказались почти равны.
        Когда враги сблизились, они обменялись выстрелами из бомбард, а затем сошлись борт к борту, и закипела рукопашная схватка. Ипполит де Малвеи сразу вышел из боя и с палубы своего корабля стал наблюдать за происходящим. Он сразу заметил, что два галиота пришвартовались к одной галере, где командовал приор Святого Иоанна. Казалось, галера вот-вот будет захвачена, потому что турки навалились на иоаннитов подобно тому, как собаки набрасываются на кабана,  — на каждом рыцаре висело по меньшей мере три противника, и все с острыми зубами.
        Ипполит тотчас пришел на помощь. Для начала он проник на турецкий галиот. Там почти не оставалось людей для того, чтобы защищать корабль от внезапного нападения, так что Ипполит захватил галиот практически без труда. Всех, кто сопротивлялся, а также всех убитых и раненых турок и генуэзцев, которых он находил на палубе, Ипполит попросту выбрасывал в море. А затем, распределив своих людей по двум кораблям, собственному и захваченному, Ипполит атаковал второй галиот.
        Увидев, какая опасность грозит их судну, турки оставили иоаннитов и бросились отражать новую атаку. Скоро с ними было покончено, а Ипполит и приор Святого Иоанна получили в свое распоряжение два галиота с припасами и лошадьми.
        Они настигли еще троих генуэзцев и потопили их.
        Другие галеры старались ни в чем не уступать этим двум. Рассвет занимался в дыму от выстрелов бомбард, а на палубах стало скользко от крови. Море бросало на берег щепки от разбитых кораблей, горсть, за ней еще одну, и еще, и еще…
        А Тирант гнался за галиотом с красными парусами. И хотя галера была намного меньше генуэзского корабля, Великий Карамань, видя неотступность этой погони, начал испытывать страх.
        Настало утро, но преследование не прекращалось. В полдень корабли сблизились настолько, что Тирант приказал дать залп, и две бомбарды, имевшиеся у него на борту, выстрелили, но оказалось, что с этим приказом Тирант поторопился: снаряды лишь пропахали воду.
        После этой неудачи франка Великий Карамань как будто очнулся от странного оцепенения и ожил. Он развернулся бортом к галере Тиранта, и по его приказанию турки обрушили на корабль севастократора настоящий град камней. Под этим шквалом булыжников по палубе невозможно стало ходить. Если камень попадал в человека, то валил с ног, а то и дробил кости.
        — Держаться!  — кричал Тирант, укрываясь за щитом.  — Держаться! Держаться, во имя Господа!
        Они даже не могли подобраться к своим баллистам, чтобы ответить туркам. Тирант стискивал зубы так, что челюсти ныли и десны кровоточили, и в мыслях цеплялся за единственную фразу, горевшую в сплошной черноте: «Тут главное — выдержать их первый натиск. Как все камни и стрелы у них закончатся, так можно штурмовать корабль…»
        «О Галансо,  — думал Тирант,  — лучше бы тебе не ошибиться…» Бледной предательской змеей выползала другая фраза хорвата: «А если дело обернется к поражению, то легкая галера всегда успеет бежать…»
        «Нет!  — в мыслях кричал Тирант.  — Я не стану отступать, лучше пойду ко дну…»
        И вдруг, как по волшебству, град камней прекратился.
        Тирант выскочил на палубу первым, без прикрытия, и взмахнул рукой:
        — Бросайте крючья!
        Полетели крюки на веревках. Галера прицепилась к галиоту так, что они сплелись в объятиях, и один корабль не мог двинуться, не увлекая за собой второй.
        Люди Тиранта бросились на турок, и завязалась битва сразу на обеих палубах. У христиан было то преимущество, что они все облачились в кольчуги и носили шлемы. Моряки забрались на мачты и оттуда метали в противника дротики и длинные копейные наконечники, снятые с турнирных копий.
        С турецкой палубы в христиан летели комья извести, которые могут выжечь глаза, если попадут в цель. За борт сыпались обломки щитов и стрелы, так что сами волны казались израненными.
        Вместе со своими людьми Тирант бился против турок и генуэзцев, как обычный солдат, и много раз приходил на помощь своим и вовремя останавливал смертоносный удар. Бой кипел в такой тесноте, что некоторые падали за борт просто потому, что их толкнули.
        Перед Тирантом вдруг выскочил чернобородый турок в позолоченной кирасе. Кираса эта была напялена на голую волосатую грудь турка и оказалась настолько мала, что почти не защищала его, а выглядела скорее как украшение. Наверное, она досталась ему как добыча, и он надевал ее из тщеславия. Тирант без труда нашел уязвимое место и поразил противника. Но в тот самый миг, когда толстый турок упал, откуда-то прилетела стрела и впилась Тиранту в ногу.
        Он обломил древко, оставив в ране наконечник, и прижался спиной к мачте, потому что выходить из сражения не собирался. Рядом с раненым севастократором тотчас появился солдат, который прикрыл его бок щитом. Они стали биться вместе, но потом этот солдат был тяжело ранен в голову и, не выпуская щита, опустился на палубу.
        Великий Карамань непременно желал захватить корабль Тиранта и потому посылал людей в атаку. Несколько генуэзцев даже вскарабкались на кормовую башню галеры, но оттуда их сразу сбросили.
        Спустя некоторое время стало очевидно, что Тиранта не одолеть. И хотя галера получила повреждения, а многие люди севастократора и сам он были ранены, у Великого Караманя почти не оставалось воинов, способных сражаться. Пятнадцать генуэзских моряков тайком взяли шлюпку и уплыли с галиота, сочтя его обреченным. Они все спаслись, потому что у Тиранта не было возможности преследовать их, а до Кипра оставалось совсем немного — следовало лишь чуть-чуть приблизиться к горизонту, чтобы увидеть белую кромку побережья.
        Дезертирство генуэзцев стало последней каплей. Великий Карамань понял, что проиграл. Он вошел в комнату своей дочери, где та сидела на шелковых подушках и облизывала сладкие губы.
        — Дитя мое,  — сказал ей Великий Карамань,  — ты должна покориться судьбе. Я проиграл, и если ты останешься в живых, то превратишься в жалкую рабыню. Белоглазый франк будет насиловать тебя, как захочет, а его тощая глупая жена станет бить тебя из ревности и принудит отмывать за ней нечистоты.
        Дочь Великого Караманя молча выслушала отца и, когда он приковал ее цепями к сундуку с драгоценностями, не промолвила ни слова. Слезы катились из ее глаз.
        Он поцеловал ее в раскрашенную переносицу и в красную ладонь, а затем столкнул в воду вместе с тяжелым сундуком. Несколько мгновений он видел, как расширенные глаза дочери смотрят на него из-под воды, а затем все исчезло.
        Великий Карамань вошел в ее комнату, лег на пропахшую тяжелыми благовониями шелковую постель и накрылся с головой расшитым покрывалом.
        Между тем турки и генуэзцы начали сдаваться один за другим. Они опускались на колени и складывали руки. Нескольких все же убили, и тогда севастократор закричал:
        — Связывайте их! Не убивайте!
        Пленных собралось, впрочем, немного, так что охранять их Тирант оставил всего троих.
        Опираясь на руку солдата, севастократор перешел на корабль Великого Караманя. Шелковая обивка вся была изодрана и прожжена огнем и известью, она свисала клочьями с рей, как лишайник с ветвей в дикой чаще. На корабле густо воняло потом и душистыми маслами, так что каждый порыв ветра воспринимался как благо.
        Тирант осмотрелся, но не увидел поблизости ни одного врага, если не считать нескольких чернокожих рабов, которые, роскошно одетые и перепуганные, жались к палубной надстройке и таращились на раненого франка как на некое чудовище, вынырнувшее из морских пучин.
        Тирант вошел в палубную надстройку и увидел, что на постели под шелковым покрывалом кто-то лежит. Думая, что это и есть красивая дочь Великого Караманя, Тирант проговорил:
        — Не бойся.
        И сдернул покрывало.
        Но перед ним предстала не юная девушка, а сам Великий Карамань, одышливый и тучный. Он воззрился на Тиранта, и глаза у Великого Караманя были как маслины, только что вынутые из масла,  — блестящие, черные и ничего не выражающие. Несколько мгновений он шлепал широкими губами, а потом затих.
        Сильно хромая, Тирант отошел от него и прижался спиной к дверному проему.
        — Где она?  — спросил Тирант.
        Великий Карамань ответил, еле шевеля губами:
        — Тебе не видать моей дочери, франк.
        — Где она?  — повторил Тирант. Усталость наваливалась на него, и он держался из последних сил. Он подумал: «Если эта туша еще раз ответит уклончиво, я просто разрублю его на куски, а потом лягу спать».
        Но Великий Карамань как будто прочитал мысли франка, потому что на сей раз высказался вполне определенно:
        — Я бросил ее в море. Ее и все богатства, которые вез.
        — Зачем?  — спросил Тирант.
        — Ни дочери моей, ни ее богатств тебе не видать, проклятый франк.
        — Ты убил ее,  — сказал Тирант и вдруг громко всхлипнул, не столько от жалости к девице, которую никогда не видел, сколько от утомления и боли.
        — Лучше обручить дочь со смертью, чем увидеть ее бесчестье…
        — Не было бы никакого бесчестья…  — выговорил Тирант, но затем он просто замолчал, не в силах продолжать. Он повернулся к солдату, который его сопровождал, и жестом приказал связать пленника.
        — Оставим его здесь?  — спросил солдат, скручивая локти Великого Караманя.
        Тирант безмолвно кивнул. Дрожа от отвращения, он выбрался из комнаты и некоторое время жадно втягивал ноздрями воздух. Солдат вышел к нему и протянул руку:
        — Идемте, севастократор, вам нужно лечь.
        Тирант доковылял до своей каюты, рухнул на кровать и пробормотал:
        — Пусть доложат о потерях.
        Пришел лекарь, весь в крови.
        — Ты смердишь, как мясная лавка,  — сказал ему Тирант.
        — Вы и сами хороши, севастократор,  — буркнул лекарь. Он вытащил из-за пояса щипцы.  — Готовы? Держитесь за край кровати. Можете кричать, это облегчает боль.
        И с тем он раздвинул края раны, чтобы выдернуть стрелу.
        Потери действительно оказались велики — почти все на корабле Тиранта были ранены и больше половины моряков погибло.

        Глава четырнадцатая

        Флот севастократора остался в гавани восточнее Бельпуча. Город этот, не получив ни припасов, ни подкрепления, готовился к осаде в глубокой печали. Диафеб перешел из старого лагеря в новый, намереваясь двинуться на Бельпуч и выкурить оттуда Великого Турка.
        А Тирант вместе с захваченным галиотом и знатным пленником отправился к Константинополь, дабы лично передать Великого Караманя в руки императора и рассказать обо всем, что случилось на море.
        Тотчас Тирант стал готовиться к отплытию, а в столицу сломя голову поскакал гонец, дабы предупредить государя о том, что над генуэзским флотом одержана великая победа и что сам победитель желает поведать обо всем в подробностях.
        Услышав об этом, император хлопнул в ладоши и отправил слугу за плотниками, которым приказал соорудить длинные деревянные мостки, уходящие в воду на тридцать шагов. «И накройте их бархатом»,  — добавил он.
        Кармезина явилась к императору очень недовольная.
        — Государь, почему вы не поставили меня в известность о том, что севастократор опять покрыл себя славой?  — обратилась она к отцу, а затем возвела глаза к небу: — Похоже, я — самая несчастная из всех девиц императорского дома! Когда речь идет о делах неважных, меня выводят за руку и ставят перед всеми на помост, а когда происходит нечто действительно существенное для империи, обо мне забывают! Ведь я — всего лишь девица, а мужчины так заняты!
        — Дитя мое,  — император привлек ее к себе и поцеловал в щеку,  — Тирант Белый опять разбил турок, на сей раз на море, и я даже не подозреваю о том, каким образом ему это удалось!
        — Ну вот, скоро он приедет и все нам расскажет,  — сказала Кармезина.  — Полагаю, это будет увлекательное повествование. Его следовало бы записать.
        — Разумеется,  — кивнул император.
        — И вы будете день и ночь проводить с ним в совещаниях,  — добавила Кармезина.  — Что в сложившейся ситуации вполне естественно.
        — Я рад, дочь моя, что вы это одобряете.
        — Конечно одобряю!  — воскликнула Кармезина.  — Ведь это очень разумно, и вам следует хорошенько узнать мысли друг друга,
        — Так поступают все правители и все полководцы.
        — И я тоже намерена так поступать,  — сказала Кармезина и удалилась, оставив отца гадать касательно скрытого смысла последней фразы.

* * *

        Когда галера севастократора и вместе с нею галиот, захваченный им у генуэзцев, показались в гавани Золотой Рог, огромная толпа народу, собравшегося в порту, разразилась приветственными криками. Император и Кармезина находились на специально сооруженном помосте, высоко над толпой, так что простонародье осталось далеко внизу, и никто не мог коснуться императорских одежд, даже по случайности, зато всем хорошо было видно происходящее на помосте.
        Кармезина в ярко-багровом платье с меховой оторочкой по вороту и рукавам стояла рядом с отцом. Маленькая корона горела алмазами в ее волосах, а лицо разрумянилось от морского ветра. И ей казалось, будто она находится не на помосте в порту, а на палубе боевого корабля, который под всеми парусами несется навстречу смертельному врагу. От этих мыслей ей становилось весело, так что она с трудом сдерживала смех.
        Ее волосы были тщательно заплетены в косы, а косы помещены в специальные шелковые чехольчики, перевитые жемчужными нитями. Кисти рук она прятала в пышных складках своего платья.
        Ей казалось, что галера никогда не доберется до помоста, так медленно двигались корабли по гавани. Вся вода в гавани была пестра от цветов, и галера осторожно раздвигала их носом. Наконец вода всколыхнулась, помост дрогнул, раздался почти неслышный глухой звук: корабль причалил. Тирант вышел первым, опираясь на обломанное древко копья. Он еле двигался, так болела рана у него на ноге: за время плавания она воспалилась, и с каждым часом севастократору становилось все хуже. Лихорадка усиливалась, и он шел из последних сил.
        Великого Караманя, разодетого в лучшие шелка из всех, что сыскались на галиоте, вели вслед за севастократором на длинной цепи. Чернокожие рабы, которых Тирант нашел на том же галиоте, бежали следом: их Тирант намеревался подарить принцессе, ибо уже имел случай убедиться в том, что эти негры хорошо вышколены и умеют забавлять своих господ забавными рожицами, а также ловко подают напитки и очищают фрукты.
        Увидев помост, устланный роскошным бархатом, Тирант на миг замешкался, но затем ступил на него. Пленники шествовали следом. Тирант не оборачивался — а если бы обернулся, то увидел бы, как десятки людей прыгнули в воду, держа в зубах ножи, как стремительно начали они кромсать драгоценный бархат, причем каждый норовил отхватить кусок побольше, нимало не заботясь о том, что при этом режет руки соседей.
        Вся эта возня происходила у севастократора за спиной. А он видел только помост и на нем императора, своего господина, и принцессу. А расстояние, которое ему предстояло пройти, казалось непомерно большим, поэтому Тирант прикрыл глаза ресницами, чтобы не бояться. Он погрузился в темноту — она всегда была его другом — и теперь просто шел, не заботясь о длине пути.
        И наконец путь этот закончился. Тирант поднялся на помост. Вслед за ним чернокожие втащили и Великого Караманя. Негров этих очень забавляло то обстоятельство, что они ведут на цепи своего бывшего хозяина, поэтому они постоянно приплясывали и подталкивали друг друга подвижными плечами.
        Тирант опустился перед императором на колени и поцеловал его руку, а затем поцеловал и руку принцессы. Опираясь на свой посох, севастократор встал, повернулся к пленнику и тихо сказал Великому Караманю:
        — Ты должен приветствовать государя как подобает.
        — Я плюю на тебя и твоего государя!  — вскричал Великий Карамань.  — У меня самого цари целуют ноги, и я никогда не преклонюсь ни перед кем.
        — В таком случае, сукин сын, придется тебе сделать то, чего ты прежде никогда не делал,  — произнес севастократор. Он говорил негромко, но вполне отчетливо, так что Великий Карамань отлично его понял. И, по скольку пленник продолжал упорствовать, Тирант ударил его своим посохом по шее и принудил опуститься на колени.
        Толпа разразилась воплями, а Тирант грустно смотрел на принцессу, и перед глазами у него все расплывалось.

* * *

        Он очнулся и обнаружил себя лежащим в постели. Севастократору отвели покои прямо в императорском дворце, на первом этаже, почти под самыми апартаментами принцессы Кармезины. Этого Тирант пока не знал; однако он сразу понял, что находится в комнатах, где прежде никогда еще не бывал. Рядом с ним сидела девушка с миской на коленях и лоскутом тонкого полотна в руке. Она как раз смачивала лоскут в прохладной воде, чтобы приложить ко лбу севастократора, когда встретилась с ним глазами.
        — Где Великий Карамань?  — спросил Тирант шепотом.
        — Государь приказал посадить его в железную клетку и охранять как следует,  — ответила служанка.
        — Я упал?  — спросил Тирант, кусая нижнюю губу от досады, что весь Константинополь видел его слабость.
        — Нет, ваша милость. Вы остались на ногах, но государь сразу заметил, что вы теряете сознание. И потому он усадил вас на сиденье, а затем приказал нести вместе с этим сиденьем во дворец,  — объяснила служанка.  — Принцесса поддерживала вас за одну руку, а император — за другую, так что со стороны никто бы даже не догадался о вашем состоянии.
        Тирант перевел дух.
        — Я служу ее высочеству Кармезине,  — добавила служанка, лукаво улыбаясь.  — Что мне доложить моей госпоже?
        — Что севастократор счастлив,  — ответил Тирант, откидываясь на подушки и закрывая глаза.
        Явились лекари и долго терзали его, сперва переменяя повязку, затем чем-то смазывая рану и вновь перебинтовывая ее. Под конец, как будто прежних мучительств им было мало, они заставили его выпить какую-то горькую жидкость и заверили, что это снимет жар.
        — После подобного лечения самая смерть покажется мне избавлением и я встречу ее словами благодарности,  — сказал Тирант.
        — К севастократору вернулась способность шутить,  — кисло произнес один из докторов.  — Это верный признак скорого выздоровления.
        И они ушли, оставив его в одиночестве.
        Тирант хотел было встать с постели и пробраться в покои к принцессе, поскольку догадывался о том, что она где-то рядом; но стоило ему шевельнуться, как в комнату вернулся один из лекарей — он забыл какой-то свой инструмент. Мельком глянув на севастократора, лекарь заметил:
        — Вам следует лежать в постели, если вы действительно желаете выздороветь, Иначе воспаление поднимется по ноге выше и поразит детородные органы.
        После такого предупреждения Тирант замер и некоторое время боялся пошевелить не только ногой, но и рукой.
        Он не знал, долго ли пребывал в этой застывшей мертвенной неподвижности; должно быть, немало, потому что все тело у него затекло. Он уже начал раздумывать над тем, не двинуться ли ему хотя быть чуть-чуть, просто чтобы кровь не загустела и не превратилась в опасную для жизни субстанцию (когда такое случается, человек умирает и лежит в гробу с отвратительным багровым лицом). И тут дверь отворилась снова.
        Тирант в испуге глянул в дверной проем — уж не явились ли вновь его мучители. Но в комнату вошла Кармезина.
        Не говоря ни слова, она подбежала к постели севастократора и обхватила его руками. А затем ловко забралась к нему в постель и натянула одеяло так, чтобы накрыть их обоих с головой.
        — Нравится ли вам мой шатер, севастократор?  — спросила она шепотом.
        Он коснулся пальцем ее виска и подивился прохладе ее кожи.
        — Это лучший боевой шатер из всех,  — ответил Тирант тоже шепотом.  — Я бы возил его по всем военным лагерям, потому что ни одна вражеская стрела не в силах пробить его полог.
        — Я же говорила вам, что стала настоящим военачальником!  — воскликнула Кармезина и тут же прижала ладонь к губам.  — Некоторые военные операции надлежит проводить под покровом ночной тьмы.
        — Чистая правда, моя госпожа,  — подтвердил Тирант и отыскал губами ее подбородок.
        Принцессе стало щекотно, подбородок ее запрыгал под поцелуями Тиранта — так весело она засмеялась.
        — Я готова благословлять этого турка, который уложил вас в постель,  — сказала она наконец.
        — Я предпочел бы прийти к вам на собственных ногах, а не лежать перед вами, как бревно,  — ответил Тирант.
        — Нет ничего сладостней, чем раненый мужчина,  — отозвалась Кармезина.  — Вы, мужчины, когда страдаете, то подобны детям, и над вами приятно смеяться, вас можно мучить и терзать, зная, что легко убежать от увечного и избежать возмездия…
        Тирант неожиданно схватил ее, и она ощутила крепость его рук. Ей даже почудилось, что ее заковали в железный обруч. Она попыталась вырваться, но обнаружила, что не может и пошевелиться.
        — Нет уж, прекрасная дама!  — возмутился севастократор.  — Может быть, я и увечный, но возмездия вы все же не избежите…
        И он поцеловал ее в губы.
        В этот миг в комнату вошла императрица. Кармезина услышала ее шаги и выскользнула из постели Тиранта. К счастью, императрица этого не видела, так что принцесса попросту сделала вид, будто выпрямляется, после того как наклонялась.
        — А, матушка, это вы!  — как ни в чем не бывало произнесла Кармезина.  — Я пришла навестить его милость. Говорили, будто он совсем плох.  — В пальцах принцессы появился влажный лоскут, и она показала его матери: — Я хотела обтереть пот со лба севастократора, но случайно уронила этот лоскут.
        — Испарина часто выступает на коже вследствие жара и лихорадки,  — сказала императрица, усаживаясь рядом с Тирантом.  — Я хорошо знаю, о чем говорю, и прекрасно разбираюсь в разного рода лихорадках, в том числе и гнилых. Вы, севастократор, этого наверняка не знаете, но рождение детей у женщины всегда сопровождается своего рода болезнью. Ведь женщины были прокляты Господом!
        — Не говорите так,  — отозвался Тирант, глядя в потолок.  — Ведь хорошо известно, что женщина создана из чистой материи — из кости, в то время как мужчина слеплен из глины. И поэтому если мужчина и женщина оба вымоют руки, а потом вновь опустят руки в чистую воду, то после женщины вода останется незамутненной, а после мужчины она замутится, потому что все мужчины суть глина и прах.
        — Как красиво вы рассуждаете!  — воскликнула императрица.  — Но все-таки женщины обречены на болезнь, вот почему они так хорошо умеют ходить за больными. Когда я рожала моего сына, ныне покойного,  — тут она всхлипнула, однако быстро взяла себя в руки,  — роды были очень тяжелыми. Я страдала двое суток, и один Бог знает, чего я натерпелась! Я кричала, пока хватало сил, а потом выбилась из сил и замолчала. А ведь крик облегчает боль, и об этом написан целый трактат… Лихорадка была у меня после этого еще почти месяц, и все опасались за мою жизнь…
        — Должно быть, моя госпожа, вы очень страдали,  — сказал Тирант.
        — Не описать словами как!  — подхватила императрица.  — Но это ничто по сравнению с тем, как мучился государь, когда у него появился нарыв за левым ухом. Этот нарыв был огромным, как кулак, и внутри него имелось такое количество гноя, что при вскрытии пришлось несколько раз переменять тазы — все они наполнились гноем.
        — Да,  — сказал Тирант.
        Императрица продолжала:
        — С другой стороны, внешние воспаления не так опасны, как внутренние, потому что нарыв всегда можно вскрыть ножом. И хоть это и болезненно, но быстро проходит. Когда же начинают гнить какие-нибудь органы в животе или в груди у человека, то помочь ему невозможно, и лихорадка сжигает его день и ночь, и он плюется кровью и слизью, и ему больно мочиться, как будто все внутри у него набито колотым стеклом, а глаза у него краснеют, и он слепнет и в конце концов отходит в мир иной, изнемогая от скорби, в вони и нечистотах, всеми оставленный.
        — Да, это ужасно,  — сказал Тирант.
        — С другой стороны, на войне можно получить рану, которая хоть и имеет вид внешнего повреждения, но перекидывается постепенно и на внутренние органы,  — говорила императрица.
        Тирант незаметно погрузился в сон и не слышал, как Кармезина вышла из комнаты. А государыня все говорила и говорила, и видит Бог, давно уже Тирант не спал так сладко, как под звуки ее убаюкивающего голоса.
        И во сне к нему медленно приходило исцеление.

* * *

        Едва к Тиранту вернулась способность вставать с постели, стоять на собственных ногах без дополнительной опоры и даже ходить, он тотчас воспользовался этим преимуществом и вошел в спальню к принцессе.
        Кармезина в это время была занята с гребнями и украшениями для прически. Тирант вошел в тот момент, когда она собрала волосы в пучок и подняла их, открыв затылок и тонкую шею. При виде этого сокровища Тирант тихо вскрикнул, а принцесса выпустила из горсти волосы и обернулась к нему.
        — Что это вы себе позволяете, севастократор?  — воскликнула принцесса.  — По какому праву вы сюда вошли?
        Тирант смотрел на нее улыбаясь и молчал. А она положила на стол свой хорошенький гребешок из черепашьего панциря и, приблизившись к Тиранту, строго сказала:
        — Если вас здесь застанут, то могут заподозрить в низких намерениях. Это-то вы понимаете?
        Не отвечая, он поднял ее на руки и закружил по комнате, приостанавливаясь лишь для того, чтобы наклониться над ней и поцеловать ее веки, рот или соски. Кармезина обхватила его за шею и прижалась к нему, радуясь тому, какая крепкая у него грудь и какие сильные плечи.
        — Вы несносный человек,  — объявила Кармезина.  — Врываетесь в спальню к принцессе и хватаете ее, как вам вздумается, а после таскаетесь с нею, как медведь с добычей.
        Она сказала это потому, что Тирант тихонько смеялся, не разжимая губ, и это напомнило ей медвежье рычание.
        Тут он остановился и посмотрел на нее с такой любовью, что у нее остановилось сердце.
        — Вы и вправду так меня любите?  — вырвалось у нее.
        Он молча улыбнулся и провел кончиком носа по ее переносице, а когда она зажмурилась, снова поцеловал ее.
        — Императрица!
        Тирант с принцессой на руках быстро повернулся на голос. В спальню вбежала одна из приближенных девиц Кармезины — очевидно, сочувствуя любви своей госпожи, она стерегла комнату снаружи, следя за тем, чтобы туда никто не вошел и не помешал влюбленным.
        Теперь эта девушка выглядела испуганной.
        — Ее величество идет сюда, чтобы прочесть молитвы.
        Тирант осторожно отнес Кармезину к ее туалетному столику и оставил там. Затем огляделся по сторонам в растерянности: спальня принцессы была такова, что спрятаться там было решительно негде: ни портьер, ни больших сундуков.
        Он колебался, впрочем, недолго и без лишних раздумий бросился на пол в углу комнаты, а принцесса схватила в охапку приготовленные для одевания платья, юбки и плащи и навалила их кучей на Тиранта. Затем она преспокойно уселась сверху и принялась водить черепаховым гребнем по волосам.
        Вошла императрица. Она была полностью одета и причесана и, казалось, испытала неприятное удивление, застав дочь неприбранной.
        — Вам следовало бы поторопиться, дитя мое,  — сказала императрица,  — потому что ваш отец ждет вас. Он желает прослушать утренние молитвы вместе с вами.
        — Эти ужасные волосы, матушка!  — промолвила Кармезина, заставляя гребень запутаться в густых прядях.  — Должно быть, мне снились тревожные сны, от которых все мои волосы перепутались, и вот теперь приходится разбирать их, чтобы не вырвать все из головы при неосторожном причесывании.
        — Ничто не приводит мысли в порядок так хорошо, как тщательно причесанные волосы,  — согласилась императрица.  — Не стану вас торопить — сделайте все хорошенько.
        И она уселась рядом с дочерью, расположившись на самой голове скрытого под одеждой Тиранта. И когда он представлял, что именно сейчас находится прямехонько над его левым глазом и левой ноздрей, ему делалось дурно.
        — Император еще не разговаривал с вами о том празднике, который он собирается задать в столице в честь победы над Великим Караманем?  — осведомилась императрица и чуть поерзала, устраиваясь поудобнее (ибо голова Тиранта имела шарообразную форму и, следовательно, оставалась малопригодной для сидения).
        — Нет,  — ответила принцесса, выпутывая свой гребень из очередной беды.  — А что это будет за праздник?
        — Грандиозный!  — сказала императрица.  — Начнется с торжественного пиршества в честь всех знатных и прекрасных дам столицы. Столы будут накрыты на большой городской площади, и они послужат естественной преградой для ристалища. И пока дамы и немолодые сеньоры будут пировать, все юные и доблестные рыцари сойдутся на ристалище в благородных поединках. На других площадях установят статуи и фигуры. Думаю, уже сейчас мастера трудятся, изготавливая фонтаны, которые будут изливать вино и сладкую воду для всех желающих.
        — Должно быть, получится великолепно,  — заметила принцесса.
        Она потихоньку запустила руку в ворох одежд, нашла волосы Тиранта и стала перебирать их, пропуская между пальцами.
        — Надеюсь, севастократор оправился достаточно, чтобы принять участие в ристаниях,  — проговорила императрица.
        — Это не мне судить, матушка,  — отозвалась принцесса.  — Как бы я смогла судить об этом, коль скоро я не лекарь? Да и самого севастократора я не видела уже давно.
        — Уверяют, будто он уже начал вставать на ноги и даже ходить без посторонней помощи,  — сказала императрица.
        — Я рада слышать это,  — преспокойным тоном молвила Кармезина. А сама тайком накручивала волосы Тиранта на пальцы и злодейски путала их, чтобы затем разглаживать и причесывать.
        Императрица посмотрела на дочь. Кармезина замерла, не вынимая руки из груды одежд, и с самым невинным выражением лица улыбнулась.
        — Я уже почти совершенно готова, матушка,  — сказала принцесса.  — Осталось лишь надеть верхнюю одежду и закрепить прическу.
        Императрица грузно поднялась.
        — Не буду мешать вам. Поторопитесь, государь уже ждет.
        И с этим мать принцессы вышла из ее спальни.
        Тирант не видел того, что происходит, и не все понимал из услышанного, поэтому и после ухода императрицы он продолжал некоторое время лежать в неподвижности. Он боялся и дохнуть под тяжелыми бархатными одеждами, хотя меховая оторочка и причиняла ему множество страданий.
        А принцессу начали одевать и шнуровать, и тяжесть, что придавила Тиранта, постепенно облегчалась. Сперва его избавили от лифа, потом от блио, затем от верхних юбок и наконец от обширного плаща. Под плащом и обнаружился севастократор, изрядно помятый и чрезвычайно красный. Волосы его торчали дыбом.
        Он сел на полу и встряхнулся, точно зверь, перенесший трепку.
        — Боже праведный!  — вскричала Кармезина.  — В каком это вы виде, севастократор! Как вам не стыдно!  — Она бросила ему гребешок.  — Приведите себя в порядок, иначе я не стану и глядеть на вас.
        Он принялся покорно приглаживать тот вихрь, что устроила на его голове принцесса. Тем временем придворные девицы закрепили прическу Кармезины множеством заколок и укрепили в ее волосах драгоценные камни.
        — Мне пора уходить,  — сказал Тирант, приближаясь к ней.
        — Да,  — отозвалась Кармезина. Она не сводила с него взгляда и улыбалась через силу.  — Вам пора уходить. Но мы ведь увидимся на мессе?
        — Да,  — сказал он.  — Мы увидимся.
        — Вы сможете принять участие в ристаниях?
        — Я счел бы для себя величайшим позором, если бы уклонился от этого.
        — Но вы одержите победу?
        — Если не будет никого другого, кому эта победа понадобится больше, нежели мне.
        — Кто же может оказаться этим «другим»?  — удивилась Кармезина.
        — Человек, который должен заслужить прощение своей возлюбленной, восхитив и удивив ее.
        — Как!  — воскликнула Кармезина.  — Разве это не вы?
        — Разве я должен заслужить ваше прощение?
        — А разве вы не провинились передо мной?
        — Если вы так утверждаете, то провинился.
        Он подошел к принцессе совсем близко и уже потянулся к ней руками, чтобы обнять, но она вскрикнула:
        — Не прикасайтесь! Вы испортите прическу!
        И тотчас две девицы из числа приближенных Кармезины схватили Тиранта за руки, чтобы он не вздумал дотронуться до волос принцессы. Так что ему ничего не оставалось, как тянуться к ней губами и лишь слегка касаться ее щек или подбородка,  — потому что девицы висели на нем и не позволяли ему придвинуться к Кармезине вплотную.
        Наконец Кармезина сказала:
        — Что ж, прощайте, севастократор.
        И он, видя, что она вот-вот уйдет, а он лишен даже простого утешения поцеловать ее на прощание, исхитрился и ногой приподнял ее юбку, а затем всунул колено ей между бедер и коснулся того, к чему никто еще не прикасался. Кармезина вздрогнула всем телом, и казалось, что она вот-вот потеряет сознание; однако она все же устояла и просто выбежала из спальни.
        А Тирант, поддерживаемый девицами, отправился к себе, вниз, где и прилег на постель — на правах больного.
        Затем девицы вышли и оставили его в одиночестве.
        Тирант тотчас снял штаны и положил их рядом с собой на подушку, заговорив с ними таким образом:
        — Счастливые вы, мои штаны, особенно же ты, моя правая штанина! Ты побывала там, где мне быть пока запрещено, и видела то, о чем мне остается лишь гадать. Если бы ты могла говорить, то рассказала бы мне обо всем, что повидала под юбками принцессы. Но коль скоро ты безмолвствуешь, то мне остается лишь завидовать тебе…
        Он поразмыслил немного и вскричал:
        — Нет! Зависть — чувство недостойное; а окажу-ка я лучше моей штанине все те почести, которых она достойна!
        И скоро правая штанина сверху донизу была расшита жемчугами и бриллиантами.

* * *

        Последующие пять дней Тирант не видел Кармезины; принцесса же иногда наблюдала за ним из окна или сквозь какую-нибудь щель в портьерах.
        Празднества начались через пять дней после достопамятного свидания. Специально ради торжества на огромной рыночной площади были установлены накрытые столы; как и говорила императрица, они отгораживали от всего остального мира прямоугольник, предназначенный для благородных рыцарских поединков.
        Стены домов, окружающих площадь, были затянуты атласом с узором из лилий, так что эта часть города превратилась в своего рода огромный дворцовый зал. Император, его супруга и дочь сидели во главе стола, и все дамы заняли места по левую руку от императора, а все сеньоры — по правую.
        Для того чтобы еще больше украсить пиршество, были выставлены двадцать четыре поставца, где держали драгоценные реликвии, церковное золото, чаши с золотыми монетами из казны императора, золотые кубки, блюда, солонки, самоцветы и прочие сокровища. Каждый из этих поставцов охранялся тремя рыцарями, облаченными в длинные парчовые туники. В руках у этих рыцарей имелись тяжелые серебряные трости.
        Гости подходили к поставцам и любовались прекрасными и дорогими вещами, однако прикасаться к ним избегали. По приказу императора в поставцах находилась только золотая посуда, потому что все серебро выставили на столы и приглашенные ели только с серебра.
        Привели также Великого Караманя, чтобы он принял участие в пиршестве,  — ведь праздник затевался отчасти и в его честь! Великий Карамань был одет в богатые шелковые одежды белого цвета, которые красиво оттеняли его смуглую кожу; на его шее красовался тяжелый золотой ошейник, от которого тянулась цепь. Те негры, что прежде находились у него в услужении, привели его, держа за эту цепь.
        Увидев пленника, дамы стали притворно пугаться, а рыцари приветствовали его кликами. Император же махнул рукой и приказал подать для Великого Караманя отдельное угощение. И он ел, сидя на земле, как и подобает в его положении.
        Принцесса тоже взяла на праздник своего личного пленника — мальчишку-арапчонка; в отличие от Великого Караманя этот постреленок был совершенно счастлив, ибо сидел под столом, у ног своей госпожи, и поедал все те вкусные вещи, которые она потихоньку ему совала.
        Сперва ничего не происходило: император желал, чтобы гости для начала немного утолили голод и любопытство и имели время осмотреться и задать все вопросы, какие у них появились.
        Когда же костей на тарелках стало больше, чем мяса, посреди ристалища воздвигли помост и установили на нем большой трон, который накрыли роскошной тигриной шкурой. Затем появились восемь женщин в прекрасных и таинственных одеждах, причем одна была в белом платье с обнаженными руками, а все прочие держали в руках плети.
        Император поднялся со своего места и обратился к женщинам громким голосом, так, чтобы все его слышали:
        — Кто вы такие?
        — Мы пришли судить ваш турнир и воздавать каждому по заслугам,  — отвечала та, что была в белом платье.
        — Назовитесь!  — потребовал император.
        — Я — Сивилла,  — ответила женщина в белом платье.  — Мне открыто прошлое и будущее, я исполнена мудрости и никогда не ошибаюсь. Поэтому мои приговоры всегда справедливы.
        — Для кого приготовлен этот великолепный трон?  — опять спросил император.
        — Это мой трон,  — ответила Сивилла.  — Он вознесен над твоим, потому что и добродетели мои гораздо значительнее твоих. Ведь ты — всего лишь император Византии, в то время как я — Сивилла, воплощенная премудрость, которой открыты замыслы Господа. Но тот рыцарь, что окажется победителем в турнире, займет мой трон, и я с радостью уступлю ему мое место. Ибо мужество превосходит мудрость, и человеческое сердце, обиталище любви и отваги, гораздо важнее разума. Будь иначе, Господь поместил бы в центре человека не сердце, а голову и мозг. Но подобно тому, как полководец прячет самое ценное посреди воинов и не выставляет его при атаке вперед, сердце спрятано в средоточии тела и не выдается наружу.
        — Кто же эти женщины с орудиями пытки?  — продолжал спрашивать император.
        — Это великие жены, принявшие страдание от любви,  — отвечала Сивилла.  — Королева Гиневьера, королева Изольда, королева Пенелопа, а также Брисеида, Дидона, Федра и Ариадна. Все они любили и были обмануты, кроме Пенелопы; но ей пришлось многое претерпеть ради своей любви.
        — Для чего у них плети?
        — Для того, чтобы карать,  — ответила Сивилла очень сурово.  — Каждый рыцарь, который на этом турнире будет выбит из седла и упадет на землю, попадет к ним в руки. И уж будьте уверены, они сумеют снять с него доспехи и высечь его в назидание всем неверным рыцарям и в утешение всем опечаленным женам. Ибо рыцарь, который верен своей даме, не может потерпеть поражение.
        — Никогда в жизни я не слыхал ничего подобного!  — воскликнул император.  — Все это справедливо и обещает поучительное зрелище!
        Он уселся на свое место, а Сивилла прошествовала к своему. И все женщины с плетьми устроились на помосте у ног своей госпожи.
        Затем на ристалище вышли участники сражения, разодетые в роскошные доспехи. Все они представали перед императором, императрицей и принцессой и низко им кланялись, и каждый называл свое имя. Самым последним явился севастократор, и его вид показался наиболее удивительным из всех.
        Тирант облачился в свой лучший доспех, однако правая его штанина была оставлена без поножей. Она сверкала драгоценными каменьями и благодаря такому убору выглядела не как человеческая конечность, а как некая волшебная колонна, которая внезапно обрела способность двигаться и отчасти сгибаться в колене.
        Никто не понимал тайного смысла подобного убора, кроме принцессы, но Кармезина даже не покраснела, когда встретилась с Тирантом глазами. Напротив, принцесса слегка улыбнулась севастократору и протянула ему руку для поцелуя, произнеся ясным и твердым голосом:
        — Я надеюсь, что вы победите на этом ристалище так же, как победили на поле боя, севастократор.
        Государь, тайком наблюдавший за своей дочерью, пришел к выводу, что совесть ее совершенно чиста, равно как и совесть севастократора. Потому что Тирант смотрел на Кармезину чуть печально, а так выглядят мужчины, не получившие от возлюбленных драгоценного дара, которого добиваются. Кармезина же держалась победоносно, как девственница, неизменно побеждающая.
        Среди придворных дам только Эстефания предавалась грусти, поскольку Диафеб отказался приехать на турнир, прислав ей письмо, в котором объяснял причину своего решения. Он должен был оставаться в Бельпуче и сторожить там Великого Турка, то есть продолжать осаду. И, пока долг принуждал его находиться вдали от милой сердцу подруги, он заклинал Эстефанию Македонскую не забывать о своих чувствах и клятвах.
        «Ибо, вернувшись, первое, что я сделаю,  — это превращу наш тайный брак в явный»,  — писал он в заключении.
        Но Эстефания не могла не печалиться. Она совсем позабыла те времена, когда была счастлива в объятиях Диафеба, тогда как Кармезина печалилась из-за отсутствия Тиранта. Теперь герцогиня Македонская завидовала Кармезине и даже не хотела встречаться с ней глазами.
        Когда все рыцари прошли перед государем и получили от него разрешение сражаться, внезапно явился еще один участник. В полном боевом облачении он въехал на украшенную городскую площадь и остановился, позволяя всем любоваться собой и дивиться его необыкновенному виду. Половина его платья была из алой парчи, другая половина — из фиолетового дамаста. Вышивка поверх дамаста изображала колосья, причем все зерна были жемчужными, а стебли — золотыми.
        Узнать этого рыцаря не представлялось возможным, потому что лицо его было скрыто забралом, а говорил он измененным голосом. Единственным, что могло хотя бы косвенно указать на разгадку, был его меч, очень простой, совсем без украшений и, вне всяких сомнений, не раз побывавший в бою. Судя по этому мечу, рыцарь явился на турнир прямо с дороги.
        У него имелся при себе щит с изображением рыцаря, которого ведет на цепи девица, и девизом «В плену у любви». Подобный девиз говорил многое и в то же время умалчивал о главном: об именах. А без называния имен самое откровенное и сердечное признание не имеет ни ценности, ни цены, потому что сходные чувства могут испытывать разные люди. И сказать «Любовь», но не сказать, кто любит,  — все равно что показать сундук для приданого, красивый, но пустой.
        Император пожелал знать, кто таков этот незнакомец, но тот ответил лишь одно:
        — Я рыцарь, который ищет приключений.
        Первым вышел против безымянного рыцаря герцог Синопольский.
        С этим сеньором Тирант впервые встретился незадолго до празднества — прежде герцог Синопольский находился в своих владениях, не имея возможности отлучиться оттуда из-за множества турок, что осаждали его замки. Но когда севастократор начал одерживать одну победу за другой, турки оставили Синополь, и герцог смог вернуться ко двору.
        Это был красивый, любезный сеньор старше Тиранта лет на десять. У него были густые каштановые волосы и черные брови, почти совершенно сросшиеся на переносице. Севастократор и герцог Синопольский сразу ощутили взаимную симпатию и договорились вместе с герцогом де Пера, что станут защитниками ристалища — иными словами, им предстояло принимать вызов от любого, кто пожелает с ними сразиться.
        Герцог Синопольский был в наряде из золотой парчи на голубом фоне, и многие дамы залюбовались им, когда он надевал шлем и брал копье. Безымянный рыцарь спокойно ожидал его на краю поля.
        Подали сигнал, и противники помчались навстречу друг другу. Первым ударом неизвестный рыцарь разбил щит герцога Синопольского, но щит с девизом «В плену у любви» устоял.
        Императору принесли новое кушанье, и он дал знак обоим рыцарям продолжать сражение. Снова протрубили трубы, и соперники сошлись в единоборстве. На сей раз они, по взаимной договоренности, обменялись ударами мечей, наполнив площадь сверканием и звоном.
        Когда сражающиеся немного утомились, а взоры зрителей отчасти насытились чудесным зрелищем, государь махнул платком. Слуги тотчас внесли на площадь десятки блюд, на которых лежали запеченные в перьях птицы — лебеди и утки. Слуги держали блюда на головах, так что издалека могло показаться, будто все эти птицы сами собою плывут по воздуху, желая поскорее быть съеденными.
        Противники на ристалище вновь разъехались и сошлись со страшным грохотом, ибо на сей раз неизвестный рыцарь могучим ударом выбил герцога Синопольского из седла. Герцог рухнул на землю и остался недвижим, а рыцарь поднял вверх победоносное копье и совершил круг по всему ристалищу. Он остановился перед троном Сивиллы, который теперь должен был по праву принадлежать ему — победителю; но Сивилла отказалась уступать свое место незнакомцу.
        — Может так статься, что вы победили по случайности,  — произнесла Сивилла.  — Будь на моем месте Фортуна, она бы уже встала к вам навстречу и охотно бы вас поцеловала. Но я — Сивилла, и моя мудрость говорит мне о том, что случай бывает и добр, и немилостив, но всегда слеп. Чтобы занять мой трон, вы должны доказать мне, что достойны!
        Тем временем к герцогу Синопольскому подбежали оруженосцы. Герцог лежал так неподвижно и в такой неловкой позе, что кое-кому показалось, будто он убит. По счастью, он был лишь оглушен и скоро со стоном пришел в себя.
        Оруженосцы подняли его под руки и подвели к Сивилле.
        — Что ж,  — сурово произнесла Сивилла,  — вот и побежденный! И с вами, сеньор, поступят так, как положено поступать с побежденными, и клянусь, что мы не отступим ни на шаг от обещанного!
        Она сделала знак остальным женщинам, и те разоблачили герцога Синопольского. Он остался стоять в одной рубахе и штанах, и дамы, сильно пострадавшие от любви, наказали его ударами плети.
        Затем герцог Синопольский удалился, а его место на ристалище занял герцог де Пера.
        — Уж не знаю,  — сказал он Тиранту,  — кто этот нахал, который так ловко обошелся с герцогом Синопольским, но постараюсь узнать это! Надеюсь, Сивилла и ее прекрасные костоломши сумеют сорвать шлем с его головы и доспехи с его тела, а потом наградят его доброй поркой!
        — Для этого вам придется выбить его из седла,  — заметил Тирант.  — Может быть, лучше мне попробовать?
        — Хотите опозорить меня прежде, чем это сделает незнакомец?  — спросил герцог де Пера.
        Тирант пожал плечами:
        — Вы же знаете, что я никого не хочу опозорить, кроме Великого Караманя; но и с ним ничего дурного бы не случилось, если бы он не убил собственную дочь.
        Герцог де Пера сжал плечо Тиранта и протянул руку оруженосцу, чтобы тот закрепил на ней латную рукавицу.
        Затем он выехал против незнакомого рыцаря. Тот ожидал совершенно спокойно. На приветствие герцога де Пера неизвестный ответил учтиво, хотя и измененным голосом. Они разъехались и начали съезжаться.
        Все зрители перестали жевать, а двое или трое пирующих задержали во рту изрядный глоток вина — таким волнующим было это зрелище. Кони постепенно набирали скорость, копья утверждались в горизонтальном положении, ноги с золотыми шпорами прирастали к стременам. Послышался оглушительный треск: оба копья раскололись, и герцог де Пера вылетел из седла. Взметнулся широкий серый плащ, отороченный собольим мехом, блеснули в воздухе золотые шпоры, взмахнули перья шлема — и вот уже парчовый, латный великан повержен во прах.
        А незнакомый рыцарь сидит в седле, сжимая обломок своего копья.
        Видя, что герцог де Пера не двигается, он бросил на землю обломок и двинулся вдоль ристалища по кругу.
        Император встал. В полной тишине слышно было, как кашляет кто-то из поперхнувшихся сеньоров. Император произнес:
        — Кто же вы, сеньор? Вы победили двух герцогов, одного за другим, а я не упомню, чтобы подобное происходило на каком-либо турнире. Назовитесь!
        — Мое имя — Опечаленный Любовью,  — сказал незнакомец глухим голосом и наотрез отказался поднять забрало, объяснив, что дозволит сделать это либо Сивилле, либо той девице, которая держит его в плену.
        Герцога де Пера оттащили к трону Сивиллы и там высекли плетьми, без всякой жалости и снисхождения. Кармезина, зная, что когда-то герцог де Пера надеялся жениться на ней, не захотела причинять ему еще горшую боль и на время наказания побежденного закрыла лицо платком. Но на самом деле она подглядывала и тайком улыбалась, потому что в продолжение порки герцог де Пера корчил, по ее мнению, преуморительные рожи.
        А император сказал, подавая свой кубок слуге, дабы тот наполнил сосуд вином:
        — Вот это рыцарь! Погодите, он еще и севастократора заставит принять порку.
        Принцесса бросила платок на землю и отрезала:
        — Вот уж никогда!
        Император поднял бровь, но промолчал, не став спорить с дочерью. А императрица проговорила:
        — Не опасно ли для севастократора сражаться с таким сильным противником? Когда я виделась с сеньором Тирантом в последний раз, он был очень болен и его нога все еще имела покрасневший и воспаленный вид. Я предлагала лекарю срезать на этой ноге все волосы, потому что волос лишает кожу силы. И когда некоторым мужчинам требуется дополнительный источник силы, они сбрасывают лишние волосы с головы,  — это ли не доказательство того, как премудро устроены Господом вся природа и человеческое тело!  — Тут государыня повернулась к принцессе и добавила: — Отправьте какую-нибудь соблазнительную девицу из числа своих приближенных. Пусть та спросит у рыцаря, как его зовут. Потому что сдается мне, это кто-то из иоаннитов… а может быть, Ипполит де Малвеи? Хотелось бы выяснить в точности.
        Принцесса обернулась к одной из своих девушек и показала пальцем на незнакомца. Та встала и тотчас направилась к нему, держа в руке яблоко.
        — Моя госпожа присылает вам это угощение, сеньор,  — сказала девица.
        Рыцарь взял яблоко и завязал его шарфом, а шарф прикрепил к доспеху.
        — Я благодарю вашу госпожу,  — ответил он.  — И непременно съем залог ее милости, как только одержу третью победу и по праву займу трон Сивиллы.
        — Остерегайтесь, как бы это яблоко не проглотил кто-нибудь другой,  — молвила девица.  — Потому что этот другой — самый лучший рыцарь на свете, и сейчас он намерен выступить против вас.
        — Я не боюсь,  — ответил незнакомец.
        — Назовите ваше имя,  — потребовала девица.
        — Почему я должен назвать вам мое имя, если уже отказался сделать это?
        — В обмен на яблоко,  — пояснила девица.
        — Самое дорогое дается самой дорогой ценой,  — сказал рыцарь.  — И чем выше цена, тем ближе вашему сердцу купленное. Моя родина — запад, а мой зверь — горностай.
        Девица ничего не поняла из этих слов, но в точности передала их Кармезине; та задумалась и в конце концов рассудила так:
        — Это франк.
        — Полагаю, один из рыцарей святого Иоанна,  — сказала императрица.  — Что ж, это многое объясняет.
        — Что именно?  — осведомилась принцесса.
        — Его скрытность,  — сказала императрица.  — Рыцарям Святого Иоанна запрещено участвовать в турнирах и прочих развлечениях. Они ведут почти монашескую жизнь, за тем исключением, что берут в руки оружие и выходят в бой. Но против христиан они никогда не поднимают оружия.
        — Как много вам известно, матушка!  — воскликнула принцесса.
        Их разговор оборвали трубы. Тирант вышел на ристалище и встал напротив соперника.
        — Надеюсь увидеть вас побежденным,  — сказал ему севастократор.  — И знайте, что одержать верх над таким прекрасным соперником я сочту великой честью.
        Рыцарь молча наклонил голову, и они разъехались, а затем помчались друг на друга. Тирант увидел, как незнакомый рыцарь поднимает копье острием вверх, и тоже отвел копье, не пожелав нападать на противника, который отказывается от атаки.
        Они проскакали мимо друг друга и остановились. Тирант подозвал к себе герольда и попросил передать незнакомому рыцарю, что сильно оскорблен его поведением.
        — Спросите его, почему он отказывается от поединка со мной? Не потому ли, что я ношу титул севастократора? В таком случае пусть титул его не смущает! Мы вышли на ристалище не ради титулов, но ради доблести, так что незачем проявлять ненужную вежливость.
        Услышав это послание, незнакомец ответил:
        — Положим, я сделал это из вежливости. Но, если он будет настаивать, я поступлю с ним как с остальными! И вряд ли севастократору это понравится.
        Тирант вскипел. Командуя армией, он подолгу обдумывал каждое решение, но на турнире в подобной осмотрительности не было никакой нужды; здесь Тирант чувствовал себя как рыба в воде, потому что на турнирах прошла вся его ранняя юность и половина детства.
        — Что ж,  — медленно произнес он,  — подобная вежливость довольно оскорбительна.
        По распоряжению севастократора им подали самые толстые копья, какие только нашлись. Противники снова погнали коней, сближаясь, но незнакомый рыцарь опять в последний момент уклонился от боя и поднял копье. Это сбило севастократора с толку, и он промахнулся.
        — Вот хитрец этот незнакомый рыцарь!  — сказал император, которого происходящее задело за живое.  — Неужели он полагает, будто сможет долго дурачить нас?  — И государь подозвал к себе нескольких рыцарей, наказав им: — Как только его поединок с севастократором закончится, хватайте лошадь незнакомого рыцаря под уздцы и не позволяйте ему уехать.
        Так они и поступили и скоро привели безымянного к императору. Он сидел в седле спокойно и не чинил препятствий тем, кто его пленил.
        Император сказал:
        — Что ж, сеньор, вы победили всех, за исключением севастократора, с которым отказались сражаться. Наверное, у вас были на то свои причины! Хотя, если бы вы опустили свое копье, как полагается, севастократор сумел бы отомстить вам за поражение и позор двух герцогов.
        — Возможно,  — глухо отозвался незнакомец.
        Принцесса улыбнулась ему, а император вдруг крикнул своим людям:
        — А ну, снимите-ка с него шлем! Довольно он нас тут дурачил!
        И рыцарь не успел и руки поднять, как с него уже стащили шлем.
        Перед императором, его супругой и всеми дамами и сеньорами явилось лицо Диафеба. Он улыбался чуть смущенно, но без всякого страха, как улыбается, напроказив, любимое младшее дитя в семье.
        — Та-ак!..  — протянул император.  — Так вот кто морочит нам голову!
        — Простите, государь,  — сказал Диафеб с ложной покорностью.
        Эстефания во все глаза смотрела на своего возлюбленного. Его образ вдруг затуманился, расплылся, и Эстефания потеряла сознание. Она упала на руки принцессе, очень бледная и бездыханная.
        Кармезина испуганно похлопала ее по щекам и попыталась влить в ее онемевшие губы немного вина. Наконец Эстефания пришла в себя.
        Император обернулся к девицам, потому что они очень шумели, и спросил, что произошло и отчего Эстефания вдруг упала.
        — У меня слишком узкое платье, государь,  — пробормотала герцогиня Македонская.
        А Диафеб горделиво тряхнул смятыми локонами и прямиком направился к трону Сивиллы. И уж там его приветили: усадили на трон, принялись расчесывать ему волосы, обтирать лицо и носить угощение. Диафеб восседал с самым важным видом и принимал все почести так, словно сызмальства привык к подобному обращению.
        Тирант не знал, плакать или смеяться. Выходка кузена оказалась для него полной неожиданностью. Тирант всегда считал, что Диафеб, при всей его склонности к озорным проделкам, не способен на подобный подвиг. Тем более что герцоги действительно были довольно серьезными противниками.
        Когда все зрители достаточно насладились триумфом Диафеба, а герцогиня Македонская, распустив на платье шнуровку, утешилась сладким угощением, принесли факелы. Скоро начало темнеть, и состязания продолжились при свете пламени. Несколько пар рыцарей сражались пешими, и разнообразие ударов, которыми они обменивались, было так велико, что каждый поединок мог бы считаться особенным произведением искусства.
        Принцесса высказала эту мысль своей матери, и императрица велела принести листок бумаги и уголек, чтобы сделать первые наброски, потому что дамы решили запечатлеть увиденное на большом вышитом гобелене, который потом следовало снабдить пояснительными записями и повесить в тронном зале.
        После этих поединков пришла пора ужина, и все участники турнира, включая и выпоротых герцогов, охотно отдали дань трапезе, а певцы и жонглеры услаждали их зрение и слух всякими представлениями. Многие из этих представлений оказались по-настоящему смешными, например битва обезьянок, во время которой зверьки бросались друг в друга шапочками, или беседа человека, стоящего на ногах, с человеком, стоящим на голове; каждый из говорящих никак не мог сообразить, откуда доносится голос второго. Тирант хохотал до слез, а Диафеб на своем троне пытался сохранять величественный вид, но в конце концов прыснул и так подавился косточкой, что королева Гиневьера и королева Изольда едва сумели его спасти, в то время как королева Пенелопа изо всех сил стучала ему кулаком между лопаток.
        — А вы заметили,  — сказала принцесса своим дамам,  — что у севастократора очень странный наряд?
        Все дружно признали, что Тирант действительно избрал себе весьма необычный костюм. Виданное ли дело, чтобы одна штанина была обычной, а другая — вся расшитой драгоценностями?
        — Давайте принудим его переменить одежду!  — предложила Эстефания, которая совершенно оправилась от своего волнения и теперь была так же готова к шуткам и розыгрышам, как и ее возлюбленный.
        Она кое-что пошептала на ухо придворным дамам принцессы, и те дружно рассмеялись. А Кармезина ни о чем не спрашивала. Она то любовалась Тирантом, который сидел на другом конце стола, ел, пил и хохотал, блестя зубами, то поглядывала на свою счастливую подругу, то рассматривала Диафеба на Сивиллином троне.
        Бот к Тиранту подошла девица с большим кувшином для умывания и тазом.
        — Простите меня, сеньор,  — произнесла она,  — но скоро начнутся танцы, и моя госпожа хотела бы танцевать с вами, однако она боится за свое платье.
        — Если бы я мог, я разорвал бы платье на вашей госпоже, девица,  — ответил Тирант,  — и посмотрел бы на то, что она прячет под этими шелками! Но, к несчастью, я не смею сделать это на глазах у императора.
        — Вы довольно смелы в выражениях!  — сказала девица.
        — А что еще мне остается?  — Тирант с деланной печалью пожал плечами.  — Я самый неудачливый рыцарь из всех рожденных женщиной! В поединке с лучшим из противников мне было отказано — Диафеб Мунтальский уклонился от боя со мной и сделал это не из трусости, а из обидной вежливости. Моя госпожа не позволяет мне заглянуть к ней под юбки и только смеется надо мной. Вот и получается, что из мужского и рыцарского сословия я перехожу в третье — монашеское; и вся моя сила теперь только в словах.
        — Моя госпожа хочет, чтобы вы помыли руки,  — сказала девица.  — Потому что она видела, как вы кушали мясо и обмакивали его в красный соус с пряностями, а ведь на принцессе очень богатое платье.
        — Клянусь купелью, в которую я вошел новорожденным язычником и из которой вышел христианином!  — воскликнул Тирант.  — Да ведь платье на принцессе красное, так что не будет ей большого ущерба от моих рук в красном соусе!
        — Ах!  — вскричала девица, делая вид, будто теряет сознание. Она падала так ловко, что всю воду из кувшина выплеснула прямо на штаны Тиранта.
        Увидев, что произошло, девица изобразила настоящий ужас и стала причитать:
        — Боже, помоги мне! Что я натворила! Ваши прекрасные штаны, севастократор! Они теперь совершенно мокры, как если бы вы, простите мою дерзость, внезапно обмочились!
        — Ужасно,  — подтвердил Тирант, поднимаясь из-за стола и стоя в луже воды.
        — А какие у вас интересные штаны,  — продолжала девица, постепенно оправляясь от испуга.  — Это теперь во Франции такая мода — чтобы одна штанина была расшита, а другая нет? Или в какой-то другой стране?
        — Это моя личная мода,  — сказал Тирант.  — Да, жаль, что теперь они вымокли, мои прекрасные штаны, но ничего не поделаешь. Если принцесса хочет танцевать со мной, придется ей делать это с мокроштанным кавалером, потому что я переменять их не намерен. Побеждал я на суше, победил и на море, так стоит ли бояться простой пресной воды?
        И остаток вечера он танцевал с принцессой, которой пришлось смириться с тем, как выглядит ее кавалер.
        Она прошептала ему на ухо:
        — Мне-то вы можете рассказать, для чего оделись так причудливо?
        — Конечно,  — ответил он так же тихо.  — Помните, как я просунул ногу между ваших бедер?
        Она чуть покраснела, но при свете факелов это не бросалось в глаза.
        — Скоро случится нечто такое, после чего вы сможете расшить обе штанины…
        От этих слов у Тиранта закружилась голова, и он едва сумел закончить танец.

        Глава пятнадцатая

        Поздно ночью в покои Тиранта проникли две тени, в ночных одеяниях, но закутанные в плащи. Одна тень сказала другой:
        — Я ведь говорила вам, что он еще не спит.
        Тирант сел в постели и произнес:
        — Да, не сплю. Садитесь сюда, любезные дамы, и потолкуйте со мной о чем-нибудь веселом, потому что мне сегодня очень грустно.
        — Положим, дама здесь только одна,  — раздался голос Диафеба.
        Вместе с Эстефанией, смеясь, они запрыгнули в огромную кровать севастократора. Тирант уселся, подтянув колени к подбородку, а его кузен с подругой принялись обниматься, тискать друг друга, целоваться и хохотать.
        Наконец Тирант сказал:
        — Разве вы не можете заниматься такими делами не в моей постели?
        Эстефания на миг оторвалась от Диафеба и с сияющим лицом уставилась на Тиранта:
        — А чем плоха ваша постель? В памятную веселую ночь в Малвеи мы, помнится, делили кровать на четверых, а та кровать была поменьше этой.
        — Мне грустно,  — сказал Тирант, хватая Диафеба за руку.
        — Кто же виноват в том, что вам грустно?  — осведомился Диафеб. Его кудри благоухали так сильно, что Тирант вдруг чихнул.  — Уж во всяком случае, не я! Я-то сделал все, чтобы вы повеселились на славу!
        — И я тоже,  — добавила Эстефания, хотя никаких заслуг, кроме падения в обморок, за нею во время последнего турнира не числилось.
        Тирант глубоко вздохнул:
        — Принцесса насмехается надо мной. И я начинаю думать, что кто-то оклеветал меня перед нею.
        — Вы самый странный человек из всех, кто был крещен водой и Духом,  — сказал Диафеб.  — С чего бы она стала над вами насмехаться? И как кто-то мог оклеветать вас? Да вы безупречный рыцарь, с головы до ног, и если кто-нибудь захотел бы вас очернить, ему пришлось бы сочинять нечто неправдоподобное.
        — Греки очень горды,  — отозвался Тирант.  — Для них ничего не значат наши титулы, которые мы привезли из Бретани. В Византии я считаюсь севастократором лишь по милости государя, а земель в этой стране у меня нет. Поэтому любой клеветник из числа здешних с легкостью выставит меня голодранцем, которому от женщины только одно и нужно — ее приданое.
        Диафеб понял, что обвинения, которыми осыпал Тиранта покойный герцог Роберт Македонский, оказались более живучи, нежели сам герцог Македонский, и сильно разъели душу Тиранта своим жгучим ядом.
        — Вы полагаете, принцесса может поверить такой глупости?  — спросил Диафеб.  — Она совершенна, как феникс.
        — Да, и еще она глупа и легковерна, как все женщины,  — с горечью прибавил Тирант.
        Эстефания тотчас наградила его тумаком:
        — Попридержите-ка язык, братец! Слишком вы стали язвительны.
        — Это от несчастливой любви,  — Тирант снова вздохнул.  — Сегодня она повелела облить меня водой, чтобы посмотреть, не избавлюсь ли я от штанов, которые мне дороги не из-за драгоценных камней, а как память о счастливом мгновении. Она даже посулила мне нечто, но вот настала ночь — и дверь в ее спальню заперта, и ни одной весточки от принцессы я так и не получил.
        — Я кое-что могу для вас устроить,  — произнесла Эстефания,  — но при одном условии.
        — Я отдам вам все, даже мою кровь,  — сказал Тирант.  — Говорите.
        — Вы должны испросить у императора разрешение на нашу свадьбу,  — выговорила Эстефания.  — Вот мое условие!
        — Клянусь, что сделаю это,  — обещал Тирант.  — Теперь говорите, какое я получу от вас вознаграждение.
        Эстефания обхватила его за шею, крепко притянула к себе и зашептала ему на ухо. Диафеб сидел рядом и таинственно улыбался, хотя в свой план Эстефания его не посвящала и он понятия не имел, о чем они с Тирантом шепчутся.
        Под конец Эстефания взяла Тиранта за руку:
        — И еще поклянитесь, что во всем будете меня слушаться.
        — Клянусь,  — сказал он, счастливый и покорный, как ребенок.
        — И не станете сопротивляться.
        — Клянусь.
        — И сделаете все, как я скажу, не задавая вопросов.
        — Клянусь.
        — И я не буду вынуждена краснеть за моего названого братца, ведь в противном случае мне придется наложить на себя руки!
        Тирант молчал. Эстефания тряхнула его за плечо:
        — Вы будете безмолвны и послушны, а в нужный момент — отважны и решительны.
        Он уставился на нее, приоткрыв рот, точно глупец.
        — Клянитесь же!  — повторила она грозно.
        И он полушепотом отозвался:
        — Клянусь…

* * *

        Второй день турнира прошел в поединках между группами рыцарей и в единоборствах. Тирант несколько раз выходил победителем, но выглядел он бледным и сражался неохотно. Поэтому его ни разу не увенчали славой. В четвертый раз он даже упал с коня, однако не навзничь и не ничком, но лишь коснувшись земли левой рукой. И Сивилла, которая исполняла на этом турнире роль судьи, приговорила Тиранта к обнажению провинившейся руки, так что с нее сняли наручи и оторвали рукав.
        Потом севастократор больше не сражался и при первой же возможности ушел к себе. Он забрался под покрывала, потому что его всего трясло. Он не мог сказать, отчего это с ним случилось — от страха перед тем, что обещала Эстефания, или от болезни, которая в неурочный час зачем-то к нему вернулась.
        Несчастным и лязгающим зубами Эстефания и обнаружила его, когда стемнело. Она гневно уставилась на севастократора.
        — Я не верю собственным глазам!  — вскричала Эстефания.  — И это — победитель турок на суше и на море?
        — Вероятно,  — пробормотал Тирант.
        — Советую вам вспомнить об этом,  — грозным тоном приказала Эстефания.  — Потому что сейчас самое лучшее время для подобных воспоминаний.
        — Хорошо.
        Она уселась рядом с ним на постель и положила ладонь на его пылающий лоб.
        — Вспомнили?  — осведомилась она после небольшой паузы.
        — Да…  — не совсем уверенно ответил он.
        — Хорошо. Теперь вставайте и идите со мной. Только не надевайте обувь, чтобы не шуметь.
        Тирант набросил плащ и вместе с Эстефанией выбрался из своих покоев. Она провела его наверх и, таясь за портьерами, вошла в апартаменты принцессы.
        Кармезина купалась в ванне, но услышала шаги и подала голос.
        — Это я, ваша дорогая Эстефания,  — отозвалась герцогиня Македонская,  — Я помогу вам вытереться после купания и умащу вас благовониями, чтобы ваша кожа была гладкой и хорошо пахла,  — ведь Тиранту это понравится!
        Тирант так и обмер, когда Эстефания произнесла его имя, да еще так запросто.
        Кармезина в ванне плеснула водой и сказала:
        — Меньше всего я сейчас думаю о Тиранте. Мне он надоел. Ходит со своей бретонской физиономией и глядит так, словно у него болит нога или нарвало под мышкой. Спросишь его, бывало: «Отчего вы так печальны, севастократор?» А он отвечает: «Вам хорошо известна причина моей грусти, коль скоро вы и есть эта самая причина».
        — И что же тут скверного?  — спросила Эстефания (а сама тем временем сделала Тиранту знак забираться в большой сундук с одеждой, который был установлен в соседней, гардеробной, комнате рядом с ванной).  — По-моему, он чрезвычайно изящно выразил свои чувства к вам.
        Тирант проскользнул за спиной Эстефании в гардеробную и залез в этот сундук. Там было довольно много всякой нижней одежды и простынь для обтирания, но оставалось еще место и для человека. Поэтому севастократор без труда устроился поверх тонких полотен и вытянул ноги. Он не стал закрывать крышку, нарочно оставив небольшую щелку,  — чтобы подсматривать за Кармезиной, а также и для того, чтобы иметь доступ к воздуху.
        Насчет последнего его предупредила Эстефания.
        «Смотрите,  — поучала она Тиранта шепотом, пока они поднимались,  — не вздумайте перепугаться и захлопнуть крышку сундука. Не слишком-то приятно будет обнаружить ваш разлагающийся труп в сундуке с тонким нижним бельем. А это произойдет, если вы задохнетесь».
        Лежа в сундуке, Тирант пока что не видел Кармезину, зато хорошо слышал ее голос, равно как и голос Эстефании.
        — Любовь заставляет Тиранта страдать,  — говорила верная Эстефания.  — Она — причина всех его недугов.
        — Ну да, очень мне приятно ощущать себя нарывом под мышкой,  — возразила принцесса.  — У меня всякое чувство к нему пропадает, когда я думаю о том, как он ко мне относится.
        Принцесса снова плеснула водой. Ванна, в которой она купалась, была привезена во дворец из полуразрушенной виллы, одной из многих возведенных в языческие времена жившими здесь богачами. Это была большая мраморная лохань, снаружи украшенная барельефом в виде морских полубогинь с завивающимися пухлыми рыбьими хвостами, но с женскими телами, немного грубыми. Они резвились среди кудрявых волн и трубили в раковины, а еще среди них плавало несколько подобных им существ с мужскими телами.
        Когда принцесса говорила о любви Тиранта, Эстефания встретилась взглядом с одной из полубогинь и внезапно поняла, что той все известно. Эстефания поскорее закрыла ей рот своей коленкой, но полубогиня укусила ее, и Эстефания отошла, едва не плача.
        Между тем Кармезина выбралась из ванны и направилась в гардеробную, оставляя мокрые следы.
        Опомнившись, Эстефания быстро проскочила в гардеробную первой и вынула из сундука льняную простыню, чтобы закутать принцессу. Когда она подняла крышку, перед ней предстал Тирант, лежащий на боку, вытянувшись и прижав руки к груди. Вид у него был несчастный.
        Эстефания покачала головой и поскорее прикрыла севастократора.
        — Как вы хороши, моя госпожа!  — воскликнула Эстефания, поворачиваясь к обнаженной принцессе. Она набросила простыню на плечи Кармезины, но не стала заворачивать, а вместо этого принялась водить пальцами по телу своей царственной подруги.  — Если бы здесь находился Тирант,  — приговаривала при этом Эстефания (а принцесса медленно краснела),  — он бы сказал: «Вот то, ради чего я отказался бы от своего места в раю!» Здравствуйте, волосы сеньоры принцессы! Не скучно ли вам оттого, что лишь гребешок ласкает ваши прядки, проникая между волос? Не хотелось бы вам, чтобы чьи-нибудь сильные руки пропускали вас между пальцами? Молчите, глупые волосы! Не отвечаете вы на мой вопрос! Хорошо же…
        Тут Эстефания поцеловала висок Кармезины и продолжила:
        — Здравствуйте, глазки сеньоры принцессы, здравствуйте, ресницы и брови, и вы, виски, и ты, таинственный лоб, хранилище никому не доступных мыслей! Если бы вас поцеловал Тирант, вы бы улыбались, но я — всего лишь бедная Эстефания и не могу вызвать у вас ничего, кроме скуки. А кто это здесь? Алебастровые груди! Вот чему завидует бедная Эстефания — у меня грудь куда меньше и не такая округлая.
        — Довольно,  — принцесса оттолкнула подругу,  — я хочу спать. Что это на вас нашло?
        — Я думала о Диафебе, о той веселой ночи в замке Малвеи и о любви,  — ответила Эстефания, лукаво улыбаясь.
        — Ну так и ступайте к Диафебу,  — отозвалась Кармезина.  — Ступайте и оставьте свою Кармезину замерзать в одиночестве. Скоро вы станете его супругой не только перед Богом, но и перед людьми, и тогда мне придется искать себе другую подругу, чтобы делить с ней постель.
        — Возможно, вы найдете себе в постель такую подругу, у которой растет борода, если только не следить за гладкостью кожи,  — возразила Эстефания.
        — Ничего не желаю слышать о бородатых подругах!  — воскликнула Кармезина.  — Вы сегодня невыносимы!
        Она бросила влажную простыню на пол и, повернувшись к сундуку спиной, убежала в спальню. Эстефания последовала за ней.
        Некоторое время Тирант лежал в сундуке неподвижный и не знал, что ему делать. Тысячи мыслей одновременно проносились в его голове. То ему казалось, что нужно выбраться на волю и идти вслед за принцессой в ее спальню, иначе он навсегда покроет себя позором как трус, убоявшийся девицы. То он думал о том, что в темноте непременно налетит на какой-нибудь предмет и тем самым выдаст себя. То он представлял себе обнаженную Кармезину, и его кидало в дрожь и испарину, потому что он не мог даже помыслить о том, чтобы прикоснуться к подобной святыне. Но в следующий же миг он понимал, что без осквернения девственной святыни он погибнет, и притом в самом скором времени.
        Так миновала вечность, но затем крышка сундука откинулась, и к Тиранту хлынул свежий воздух. Он не решался шевельнуться и даже дышал очень тихо, только болезненно расширял ноздри.
        — Вы здесь?  — донесся до него еле слышный шепот Эстефании.
        — Да.
        — Вылезайте, только тихо.
        Тирант выбрался наружу и сразу же нащупал теплую руку Эстефании. Ночь была всегдашним союзником севастократора; но в апартаментах принцессы погасили все свечи, и не оставалось ни малейшего источника света — ни свечи, ни звезды, ни единого лучика, который проникал бы в окно. И потому даже Тирант в этой кромешной тьме растерялся.
        — Я проведу вас,  — сказала Эстефания.  — Она почти спит. Не бойтесь и во всем слушайтесь меня.
        Они проделали часть пути к спальне, но, очутившись возле ванны и вдохнув запах влажного тела Кармезины, Тирант вдруг ослабел. Колени у него подогнулись, он покрылся холодным потом и весь затрясся.
        — Вы дрожите?  — строго вопросила Эстефания.
        — Похоже на то,  — виноватым тоном ответил Тирант.
        Она быстро ощупала ладонью его лоб и грудь. Грудь ходила ходуном, лоб был мокрый.
        — Какая мерзость!  — Эстефания отдернула руку.  — И в таком виде вы намерены предстать перед моей госпожой? Мне стыдно называть вас братом.
        И она отошла, бросив Тиранта одного в полной темноте.
        — Эстефания!  — шепотом позвал он.
        Никакого ответа.
        Он огляделся по сторонам в слабой надежде увидеть хоть что-то, однако тщетно: мрак, в который были погружены комнаты Кармезины, оказался совершенным. Как будто густой черный бархат опустился на глаза и отнял зрение.
        — Эстефания!  — чуть громче окликнул герцогиню Тирант.
        Молчание. Он знал, что она стоит где-то неподалеку и нарочно не желает отзываться. Паника охватила Тиранта. Что будет, если она действительно ушла и оставила его здесь одного? Как ему быть, если сюда придут слуги? Что подумают люди, застав севастократора в одном исподнем, прячущимся в апартаментах принцессы?
        Он сделал несколько неуверенных шагов и застыл на месте. Тирант не сомневался в том, что здесь полным-полно всяких кувшинов, тазов, табуретов и прочих вещей, которые при падении страшно шумят. Как не сомневался и в другом: еще одно-два неосторожных движения — и какой-нибудь из этих предметов непременно рухнет на каменный пол, и тогда позора не избежать.
        Поэтому он опять замер. Холодный пот струился по его спине, руки прыгали так, что он не мог даже толком обтереть лицо. Вдруг стрельнула боль в раненой ноге, и тотчас заломило виски.
        — Эстефания!  — с жалобным стоном опять позвал Тирант.
        Спустя некоторое время голос Эстефании произнес:
        — Вы пришли в себя?
        Она стояла совсем близко и наверняка слышала каждый его судорожный вздох. Разумеется, это было проявлением полного бессердечия с ее стороны. Но сейчас Тирант был так счастлив ее услышать, что даже не подумал о том, как жестоко она с ним обошлась.
        — Я постараюсь взять себя в руки, сестрица Эстефания, только не бросайте меня.
        Она обтерла его с ног до головы простыней, пахнущей благовониями принцессы.
        — Идемте же,  — строго приказала Эстефания и взяла Тиранта за руку. Они миновали несколько опасных углов, счастливо избежали встреч со всеми медными кувшинами и тазами и наконец вошли в спальню.
        — Эстефания,  — сонно позвала принцесса.
        Эстефания прошептала в самое ухо Тиранта:
        — Ложитесь рядом с ней. От вас теперь пахнет нашими с ней благовониями, так что она не сразу поймет подмену. Я буду сидеть у нее в головах и гладить ее виски и лоб, а если она проснется, заговорю с ней. Дождитесь, чтобы она погрузилась в крепкий сон, и тогда овладевайте ее телом. Мы с ней спим вместе уже пять лет, и я знаю о ней больше, чем она сама. Все то, что она отрицает днем, просыпается по ночам и требует удовлетворения. И она видит вас во сне,  — добавила Эстефания, когда услышала, как Тирант задохнулся.  — В этих снах вы делаете с нею то, что сегодня сделаете наяву.
        Она чуть подтолкнула Тиранта, и он, пошатнувшись, упал на постель рядом с Кармезиной. Принцесса пробормотала:
        — Какая вы неловкая, Эстефания… Вы меня разбудили.
        И снова тихонечко засопела.
        Тирант просунул руку под одеяло и нашел ее грудь. Эти маленькие округлые груди хорошо были ему знакомы. Ощущение радости и тепла захлестнуло его. Он положил голову ей на плечо, вдохнул запах ее волос.
        «Здравствуйте, волосы сеньоры принцессы,  — вспомнил он приговорки Эстефании.  — Как жаль, что Тирант не может пропустить вас между пальцами…»
        Он осторожно забрал в горсть густую прядь. Тут принцесса повернула голову, так что вышло, будто Тирант дернул ее за волосы.
        — Эстефания!  — возмущенно вскрикнула принцесса.  — Да что с вами?
        — Ничего,  — прошептала Эстефания. Она действительно находилась рядом, в головах постели, и в любой миг готова была прийти на помощь Тиранту.  — Простите… Я нечаянно прижала локтем ваши волосы.
        И с этим Эстефания больно ущипнула Тиранта.
        Принцесса зевнула с такой сладостью, что все тело ее выгнулось и затрепетало.
        Тирант передвинул ладонь с груди пониже и положил ее на живот Кармезины. Это был самый шелковистый животик из возможных, чуть-чуть округленький, а ниже пупка пальцы Тиранта с восторгом нащупали тонкие волоски. Эти волоски представляли собой едва заметную тропинку, следуя по которой можно было добраться до самого лакомого местечка.
        Принцесса опять пошевелилась во сне. Тирант тотчас отнял руку и застыл, а потом возобновил ласки. И так он развлекался до тех пор, пока сон Кармезины не стал глубоким и спокойным.
        Эстефания тоже поняла это, потому что шепнула быстро и страстно:
        — Она спит!
        Тирант вздрогнул. Эстефания хотела погладить его по лицу, чтобы он успокоился, но в темноте случайно ткнула его пальцем прямо в глаз, так что Тирант с трудом удержался от вскрика.
        Он накрыл ладонью колено Кармезины и чуть надавил, раздвигая ее ноги. Должно быть, принцессе снилось что-то приятное, потому что она охотно подчинилась, и Тирант без труда проник туда, где было и сладко, и горячо. А потом уж никакая сила не смогла бы его остановить, даже если бы ему отрубили голову.
        Наполовину разбуженная этим вторжением, принцесса вскрикнула:
        — Эстефания! Да что это вы делаете? С ума вы сошли?
        — Я здесь, здесь,  — пролепетала Эстефания и погладила лоб и волосы принцессы.
        — Кто здесь?  — закричала Кармезина, ощутив тяжесть мужского тела и влажную боль между ног.  — Помогите!
        Тирант освободил ее и лег, вытянувшись, рядом. Она вслепую несколько раз ударила его, продолжая звать на помощь.
        — Тише, тише,  — шептал он, но Кармезина не слышала его, да он и сам себя не слышал.
        Эстефания быстро зажала принцессе рот, в спешке поцарапав ей щеку.
        — Да замолчите вы!  — сказала Эстефания.  — Вас весь дворец услышит — то-то вы осрамитесь! И с чего это вы так всполошились? Что такого ужасного с вами произошло?
        А Тирант наконец немного пришел в себя и, хотя голова у него и кружилась, поцеловал принцессу в уголок рта и приложил лоб к ее плечу. Кармезина опустила ладонь на его затылок и узнала по прикосновению волосы и шею севастократора. И еще она ощутила, что он плачет.
        — Тише,  — сказала Кармезина возлюбленному.  — Эстефания права. Если мы будем шуметь, переполошим весь дворец, а ведь поблизости спит моя матушка, да и нянька Заскучавшая Вдова — в соседней комнате. Вы ведь не хотите меня опозорить?
        — Нет…  — сказал Тирант.
        Они обнялись и прижались друг к другу.
        И тут с порога прозвучал голос няньки:
        — Что с вами, дитя мое, Кармезина? Опять дурные сны?
        Тирант с беззвучным стоном скатился с кровати на пол и забрался под полог, а Заскучавшая Вдова уверенным шагом прошла через темную спальню, как делала это тысячи раз, и уселась рядом с Кармезиной. И Тирант, если бы захотел, мог бы укусить зловредную няньку за ногу, так близко она находилась.
        — Вы кричали,  — говорила между тем Заскучавшая Вдова.  — И всё спрашивали: «кто здесь? кто здесь?» — должно быть, какое-то страшное видение!
        — Нет, ничего,  — сказала Кармезина, больше всего на свете боясь, что Тиранта обнаружат под ее кроватью и, хуже того, заметят, что сама она больше не девица.  — Ступайте, нянюшка, я теперь буду спать.
        Но Заскучавшая Вдова все не уходила. Она хорошо знала свою Кармезину и по голосу слышала, что воспитанница ее что-то скрывает. И поскольку кое-какие подозрения у няньки имелись, она решила на сей раз докопаться до истины.
        — Мне хотелось бы удостовериться в том, что все у вас в порядке,  — сказала Заскучавшая Вдова. И стала поправлять покрывала, чтобы плотнее закутать принцессу.
        Она суетилась и приговаривала какие-то успокоительные слова о том, что всех-де ночных призраков она сейчас разгонит, чтобы никто не мешал почивать ее девочке; и от этих слов принцессу бросало то в жар, то в холод, потому что она готова была отдать все на свете за то, чтобы избавиться от докучливой нянькиной опеки.
        — Да уйдите же наконец!  — закричала принцесса, потеряв терпение.
        Тут в дверь застучали и начали спрашивать, в чем дело и почему принцесса так шумит.
        — Убирайтесь, убирайтесь все, дайте мне заснуть!  — возмущенно крикнула Кармезина и села в кровати.
        — Что такое? Что там творится? Почему в спальне ее высочества такой шум?  — донесся голос императрицы.
        Тут поднялась невообразимая суета. Кармезина рухнула в постель и безвольно уставилась в полог.
        — Принесите свечи!  — распоряжалась императрица.  — И откройте в конце концов эту дверь! Кто ее запер?
        Заскучавшая Вдова подбежала к двери спальни, чтобы отпереть ее и впустить императрицу и служанок, а Эстефания между тем наклонилась и схватила за волосы Тиранта, который ни жив ни мертв хоронился под кроватью.
        — Выбирайтесь!  — прошипела сквозь зубы герцогиня Македонская.  — Живо!
        Он встал на четвереньки. Раненая нога не на шутку разнылась, и теперь Тирант едва мог ковылять, а Эстефания безжалостно тащила его за собой в гардеробную. Едва только оба они скрылись там, как на пороге заплясали маленькие оранжевые огни: служанки прибежали со свечами, а Заскучавшая Вдова наконец-то совладала с засовом. Спальня Кармезины наполнилась встревоженными женщинами.
        Императрица была в просторных ночных одеяниях, Заскучавшая Вдова, как выяснилось,  — в колпаке и широченных красных шароварах, снятых с какого-то турка, не иначе; большинство служанок щеголяло в коротких рубашках, а четыре или пять их оказались совершенно голыми. Все они забегали но комнате, выискивая возможного злодея, который прячется в спальне ее высочества.
        Императрица подбежала к дочери и посветила ей в лицо.
        — У вас щека исцарапана!  — испугалась императрица.  — И отчего вы кричали, дитя мое?
        — Здесь была крыса,  — сказала Кармезина.  — Я спала, а мерзкая тварь пробежала по моему лицу! Как, по-вашему, матушка, разве не должна я была вскрикнуть, чтобы прогнать ее? И что было бы, если бы я криком не отогнала ее? Она могла бы, чего доброго, укусить меня за нос или съесть мои глаза!
        — Избави нас от этого Боже!  — Императрица обняла принцессу и прижала ее к груди.
        Между тем Эстефания втолкнула Тиранта в гардеробную, а оттуда увлекла в туалетную, где имелось небольшое окошко для доступа свежего воздуха.
        — Внизу есть крыша,  — сказала Эстефания.  — Полезайте на нее и переждите переполох, а потом как-нибудь спускайтесь вниз и уходите. И постарайтесь сделать так, чтобы вас не заметила дворцовая стража, не то пойдут разговоры о том, что севастократор гуляет по крышам, точно заблудившийся кот.
        — Если бы я был котом!  — вздохнул Тирант.
        — Посмотрите в гардеробной!  — распоряжалась Заскучавшая Вдова.
        — Быстрей!  — прошипела Эстефания и вытолкнула Тиранта в окно. Она услышала грохот, треск и затем какой-то странный приглушенный шум. Но, боясь привлечь к окну лишнее внимание, герцогиня поскорее затворила раму и вышла из туалетной.
        Это было проделано вовремя, потому что как раз в этот самый миг в гардеробную входили служанки и несли с собой свечи.
        — Слава Богу, свет!  — воскликнула Эстефания как ни в чем не бывало.  — Нашли вы что-нибудь?
        — Принцесса жалуется на большую крысу,  — объяснила одна из служанок, широко зевая.  — Но мы здесь все осмотрели и никакой крысы не обнаружили.
        — Ни следа большой крысы!  — подхватила вторая служанка.
        — Хватит болтать!  — оборвала их Заскучавшая Вдова.  — Нужно проверить сундуки!
        И она бросила на Эстефанию победоносный взгляд, потому что была почти уверена в том, что герцогиня Македонская прячет любовника принцессы в сундуке.
        Однако сундук оказался необитаем — по крайней мере, никого, кто дышит воздухом и питается человеческой пищей, там не обнаружили.
        Эстефания грустила и сокрушалась и всем рассказывала о том, как они с принцессой ненавидят крыс, как они, бывало, обнявшись, шептались на кровати о том, как боятся всяких ночных грызунов, и особенно крыс, тем более больших крыс. И как было бы нежелательно, если бы какая-нибудь из этих ужасных больших крыс вдруг прыгнула на кровать и даже, страшно подумать, оцарапала бы кому-нибудь из них щеку или губу.
        Затем Эстефания схватилась за живот и объявила, что ей опять стало дурно от одних только разговоров о крысах, так что если она сейчас же не облегчится, то испортит одежду и пол в гардеробной. И с этим она скрылась в туалетной комнате.
        Оставшись в одиночестве, она открыла окно и выглянула наружу. В неярком свете молодого месяца Эстефания почти ничего не видела, а потому позвала:
        — Тирант!..
        — Я здесь,  — отозвался он.
        Она высунулась до середины туловища и наконец разглядела его. Тирант сидел на крыше, на самом краю, и с тоской смотрел вниз, в сад.
        — Что вы здесь сидите?  — спросила Эстефания.  — Вы должны были уже спуститься.
        — Тут высоко,  — сказал Тирант.  — А у меня болит нога.
        — Я ненавижу больных мужчин, вы это знаете?  — с вызовом осведомилась Эстефания.
        — Эту рану я получил в бою с турками,  — ответил Тирант.  — И даже турки не обращались со мной так жестоко, как вы, сестрица Эстефания.
        — Мне, как и вам, дороже всего честь принцессы,  — сказала Эстефания и закрыла окно.
        Когда герцогиня Македонская вернулась в спальню Кармезины, то застала там не только государыню, но и самого императора. Он строго вопрошал дочь о том, что случилось и отчего она так кричала.
        Угасшим голосом Кармезина повторила историю о гигантской крысе, которая была теперь размером с кошку, а нанесенная ею царапина оказалась соизмерима с боевым ранением.
        — Клянусь Распятием!  — вскричал император, хватая меч.  — Как только я отыщу эту крысу, я разрублю ее на кусочки!
        Он приказал принести факелы и носить за ним свет везде, куда он ни заглянет. И так, сопровождаемый слугами с огнем, вооруженный, император обошел все комнаты и заглянул повсюду, не только в сундуки, но и под кровать Кармезины. Он даже проткнул мечом портьеру со словами:
        — Где бы ни пряталась ты, огромная крыса, я найду тебя и тогда берегись!
        — Ах, мой господин, что же вы такое говорите,  — сказала императрица.  — Обращаетесь с речами к крысе, как будто она наделена разумом и в состоянии понять ваши угрозы.
        — Если эта крыса в состоянии оцарапать мою дочь, то и угрозы мои каким-нибудь образом будут ей ясны,  — ответил император.
        Но сколько он ни ходил, сколько ни размахивал мечом, никаких следов любовника дочери не обнаружил. И в конце концов все ушли из спальни. Служанки и государыня отправились к себе почивать, а император и стражники решили обойти весь дворец и покончить с проклятой крысой раз и навсегда.

        Глава шестнадцатая

        Мелькание факелов и громкие голоса наполнили дворец. Ипполит де Малвеи, который прибыл в Константинополь к последнему дню турнира, был разбужен переполохом и спросонок вообразил, что турки ворвались в столицу. Он вооружился и выскочил в одной рубахе в сад, где сразу же наткнулся на императора, который был снаряжен приблизительно таким же образом.
        — Ваше величество!  — воскликнул Ипполит де Малвеи.  — Прошу прощения за мой внешний вид, однако я счел, что случилась какая-то беда.
        — Нет никакой беды,  — проворчал император.  — Я благодарен вам за храбрость и за всегдашнюю готовность сражаться, хоть бы и в исподнем, не имея никакой брони, кроме доблести. Ибо достоинство воина — не в оборонительном оружии, но в наступательном.
        Видя, что император скорее раздражен, нежели встревожен, Ипполит опустил меч и уже спокойнее спросил:
        — А что случилось и отчего поднялась такая суматоха?
        — Глупые девицы испугались какой-то крысы в спальне,  — ответил император.  — Не стоит вам туда идти. Возвращайтесь лучше к себе.
        Ипполит поклонился и сказал, что именно так он и поступит, однако затем, дождавшись, чтобы император и стражники скрылись, решил все-таки оглядеться вокруг. Он обошел несколько дворцов поменьше и наконец приблизился к воротам, что вели в сад, окружавший личные апартаменты императорской семьи.
        Входить туда Ипполит не решился, тем более что обычно эти ворота стояли по ночам закрытыми. Однако внезапно до его слуха донесся тихий, тонкий плач.
        Ипполит прислушался и решил, что это рыдает какая-то девица. «Должно быть, ее обманул любовник, а может, ей отчего-то досадно,  — подумал он.  — До чего же противный, писклявый голос! И внешность наверняка под стать. Не стану я ради нее карабкаться по решетке или выламывать ворота. Вот еще!.. Если любовник обманул ее, стало быть, поделом. Пусть себе плачет, а я пойду».
        И с этим он повернул назад. Крики во дворце стихли, факелы погасли, переполох улегся.
        Ипполит вернулся к тому дворцу, где были отведены комнаты ему самому и другим сеньорам, которые ненадолго прибыли в столицу из войска, осаждавшего Бельпуч.
        — Кто здесь?  — спросила ночная тьма голосом Диафеба Мунтальского.
        — Ипполит де Малвеи,  — ответил Ипполит.  — А вы?.. Диафеб, мой господин, не так ли?
        — Да, это я.
        — Идемте спать,  — сказал Ипполит.  — Суета уже стихла, да и повод к ней был пустячный — какая-то крыса, которая напугала принцессу, а вслед за нею всполошила и всех девиц в императорском дворце.
        — Похоже, то была весьма крупная крыса,  — мрачным тоном произнес Диафеб.  — Потому что моего брата севастократора нет в его спальне, и я подозреваю, что он пробрался туда, где император не желал бы его видеть.
        — О!  — сказал Ипполит, почему-то подумав об императрице.
        — Да,  — продолжал Диафеб,  — но вы принесли мне успокоительные известия. Если император не обнаружил Тиранта там, где моему брату быть не следовало, стало быть, и тревожиться не о чем. Ибо я был полон решимости убить государя, если бы Тиранта схватили! Хорошо, что ничего этого не случилось.
        — В таком случае нам действительно стоит вернуться к себе,  — сказал Ипполит с облегчением.
        — Не совсем,  — ответил Диафеб.
        — Прошу извинить мою недогадливость, мой господин,  — произнес Ипполит де Малвеи,  — но до сих пор я полагал, что некоторые вещи могут быть обозначены лишь как «да» или «нет» и не имеют промежуточного положения. К примеру, человек или голоден, или сыт; он или спит, или бодрствует; он или идет в какое-то место, или не идет туда. Но вы открыли мне глаза на то, что можно «не совсем» отправиться в спальню и улечься в свою постель.
        — Кто это научил вас выражаться подобным образом?  — прищурился Диафеб.  — Должно быть, какой-нибудь хитроумный еврейский торговец, не иначе… Нет, я хочу сказать, что опасность не вполне миновала, ибо Тиранта нет в его кровати. Он где-то в другом месте.
        — Ну, возможно, он с дамой,  — сказал Ипполит, подумав.  — Я постоял у ворот, ведущих в сад, и отчетливо слышал, как там плачет и жалуется какая-то женщина. Голос у нее был тонкий и препротивный, поэтому я не стал ломиться в сад, чтобы ее утешить.
        — Зачем же вы сейчас мне об этом рассказываете?  — удивился Диафеб.
        — Это было единственное живое существо из всех мною встреченных, если не считать императора,  — объяснил Ипполит.  — И единственное, которое показалось мне странным.
        — Ради Бога, пойдемте туда!  — вскричал Диафеб.  — Как вы могли оставить даму без помощи и утешения? А если она уже умерла? Скверный из вас получился рыцарь!
        Они приблизились вдвоем к воротам и прислушались. Сперва из сада не доносилось ни звука, но затем женщина опять всхлипнула и пробормотала что-то совсем жалостливое.
        — Давайте выбьем ворота,  — предложил Диафеб.  — Сейчас ночь, нас никто не видит, а утром никто не дознается, что это сделали мы.
        Они взялись за руки и разбежались, чтобы хорошенько ударить плечом в ворота; однако ворота оказались почему-то не запертыми, так что оба кавалера дружно влетели в сад и рухнули на дорожке.
        Первым опомнился Ипполит. Он решил заговорить с плачущей дамой и сказал, обращаясь в темноту:
        — Кто вы, дама? Богом заклинаю, ответьте мне, нужна ли вам помощь, а если нужна, то какая?
        Некоторое время темнота лишь тихо, настороженно дышала, а затем листья розового куста зашевелились сами собой и приглушенный голос отозвался:
        — Когда-то я была крещеной христианкой, но ныне по грехам моим брожу неприкаянной… Я незримый дух, оплакивающий грехи моего тела… О, сколько злых демонов терзают меня из-за всего того дурного, что я содеяла при земной жизни!
        И призрак разразился потоком слез, а потом прибавил, видя, что сеньоры не уходят:
        — Берегитесь! Как бы эти демоны не перекинулись на вас! Они очень не любят, если люди выказывают мне сострадание, и начинают терзать и их, ибо не живет человек совершенно без греха!
        Ипполит испугался этих слов и собрался уже было уйти, а Диафеб осенил себя крестным знамением и начал читать первую главу Евангелия от Иоанна, которая обладает особой бесогонной силой:
        — В начале было Слово… Изыди, несчастный дух!.. И Слово было у Бога… Оставьте нас, злые демоны!..
        Дух притих в своих кустах, а Диафеб прибавил, обращаясь к Ипполиту:
        — Знаете, сеньор, что я думаю? Я думаю, что мы не напрасно пришли в этот сад. Нам следует взять святой воды и несколько распятий и выяснить наконец, в чем здесь дело.
        — К чему ходить за распятием, если у меня при себе меч, а в перекрестье меча имеется святая реликвия и сам мой меч есть крест?  — возразил Ипполит. С этим он вынул меч из ножен, повернул его рукоятью вперед и сказал:
        — Истинно и праведно верую в заповеди святой Матери-Церкви и в этой святой вере желаю жить и умереть!
        От страха перед призраком и особенно перед демонами у Ипполита подгибались колени, но все же он приблизился к розовому кусту.
        И тут розовый куст сиплым шепотом окликнул его по имени:
        — Ипполит де Малвеи!
        Ипполит едва не выронил меч, однако овладел собственным страхом и ответил:
        — Тебе не запугать меня, дух!
        — Подойдите ближе, сеньор Ипполит,  — жалобно сказал куст.  — Это я, Тирант.
        — Нет!  — выкрикнул Ипполит.  — Изыди, злой дух!
        — Какой же вы, оказывается, трус!  — взорвался розовый куст.  — Да будь я хоть покойником, отчего вы так боитесь подойти?
        Тут Диафеб узнал голос своего брата, подбежал ближе и воскликнул:
        — Это вы! Что же с вами случилось, брат? Какая беда забросила вас в эту розовую темницу, полную шипов?
        — Сдается мне, вы родом из Бретани,  — сказал Тирант, сидя посреди куста.
        — Сдается мне, вы тоже, бедный призрак.
        — Помогите мне выбраться отсюда,  — взмолился Тирант.
        Ипполит и Диафеб вытащили его из куста на дорожку и уложили там, чтобы при лунном свете бегло осмотреть и понять, тяжело ли он пострадал.
        Тирант молчал все то время, пока они волокли его, держа под мышки, и Ипполит про себя восхищался выдержкой севастократора, а Диафеб сразу понял, что его брат попросту потерял от боли сознание. Он опустил Тиранта на землю и легонько постучал его по щекам.
        — Очнитесь, иначе нам всем тут придет конец!  — говорил Диафеб.
        Тирант застонал сквозь зубы и открыл глаза.
        — Дайте мне умереть,  — сказал он.
        — Ну вот еще!  — возмутился Диафеб.  — Будь вы ранены в грудь или будь у вас разворочен живот ударом тяжелого копья, тогда бы я еще понял вашу мольбу, но у вас всего-навсего сломана нога.
        — Разве это не старая рана воспалилась?  — спросил Тирант очень тихим голосом.
        — Нет, старая — вот она, от стрелы,  — Диафеб прикоснулся к бедру севастократора,  — а это еще одна, ниже. Тут кость сломана и все мышцы порваны, так что кость торчит наружу.
        — Ох!  — вскрикнул Тирант.  — Никогда в жизни мне не было так больно!
        — Ну, еще бы,  — утешительным тоном проговорил Диафеб.  — Но с Божьей помощью все заживет.
        А Ипполит сказал:
        — Я никогда не встречал еще человека такого хитрого, как вы, сеньор Тирант. Как это вы догадались плакать женским голосом? Никому из тех, кто вас мог услышать, и в голову бы не пришло, что это севастократор!
        Диафеб обернулся к Ипполиту:
        — Приведите сюда лошадь с хорошим нравом, чтобы не слишком резво скакала, и принесите какой-нибудь теплый плащ — закутать больную ногу его милости. А я побуду с ним пока здесь.
        Ипполит быстро ушел, радуясь тому, что может выручить из беды такого хитрого и храброго сеньора, каким был Тирант.
        Оставшись с братом наедине, Диафеб спросил:
        — В самом деле, Тирант, отчего вы изменили голос? Неужели и впрямь хотели обмануть того, кто может вас услышать? Благоразумнее было бы в таком случае промолчать.
        — Я плакал, потому что мне больно,  — признался Тирант,  — а голос у меня был такой потому… потому что мне очень больно!
        И он замолчал, недовольный тем, какой оборот принимает их беседа.
        Между тем Ипполит вернулся со смирной лошадкой и накидкой из собольего меха. Севастократора, невзирая на его протесты и стоны, взгромоздили в седло.
        — О вашей ране так или иначе станет известно,  — заявил Диафеб.  — И император захочет знать, каким образом вы пострадали. Так что поезжайте сейчас в замок Бельэстар, да так, чтобы стража у ворот об этом знала, а мы потом скажем, что лошадь вас сбросила и вы по несчастью сильно повредили ногу. Вы, Ипполит, отправляйтесь с сеньором Тирантом. Проводите его с полмили, а потом возвращайтесь с печальным известием о внезапной болезни севастократора и просите во дворце лучших лекарей, чтобы спасти его.
        Диафеб набросил на колени Тиранта плащ, чтобы скрыть рану. И Тирант, морщась и едва удерживаясь в седле, вместе с Ипполитом поехал к городским воротам.
        Стражи, разумеется, сразу узнали севастократора и поинтересовались, куда он направляется в такой поздний час. Тот ответил, стараясь сделать так, чтобы голос у него не дрожал, что едет в замок Бельэстар посмотреть лошадей.
        — Нам скоро возвращаться к Бельпучу, где засел Великий Турок,  — объяснил севастократор,  — а в Бельэстар недавно доставили новых лошадей для императорских войск; я должен их проведать и проследить за тем, чтобы все было готово к отъезду.
        Вся Византия уже знала об обыкновении севастократора разъезжать по ночам и целыми сутками не сходить с коня и не снимать доспехов; поэтому никого особенно не удивила эта ночная поездка к лошадям.
        Они отъехали от Константинополя на несколько шагов, когда Тирант зашатался в седле и, чтобы не упасть, схватился за гриву лошади.
        — Сядьте прямо, мой господин,  — взмолился Ипполит,  — нас еще видят со стен города.
        — Чума на ваши стены,  — простонал Тирант,  — почему они такие высокие! И как это стражники видят нас в темноте?
        — Есть такие люди, для которых ночная тьма не помеха,  — возразил Ипполит.  — Разве вы не из их числа?
        — А разве таких людей много?
        — Больше, чем хотелось бы. Ради нашей безопасности и ради безопасности принцессы вы должны терпеть.
        Последний довод убедил Тиранта лучше, чем все остальные, и он, покачиваясь и постанывая сквозь зубы, проехал еще с полмили, прежде чем остановиться.
        Остановился и Ипполит. Тирант упал лицом на шею своей терпеливой лошадки и закричал:
        — Скорей, Ипполит! Скачите во весь опор, приведите ко мне лекарей, каких найдете, и не задерживайтесь ни на мгновение, потому что я умираю.
        Ипполит помог ему сойти с лошади и приготовил для него ложе из седла И конской попоны, а когда севастократор улегся, закутал собольей накидкой.
        — Да благословит вас Господь Бог,  — сказал Ипполит,  — терпите, ваша милость, а я скоро вернусь.
        И он ускакал, оставив Тиранта в таком глухом одиночестве, какого тот не испытывал никогда за всю жизнь.

* * *

        Утро приближалось; Тирант, лежащий на земле, весь был покрыт росой. От утренних капель серебрились и седло, на котором покоилась голова севастократора, и трава, и соболья накидка.
        Лекарь ехал в повозке, а нетерпеливый Ипполит то вырывался вперед, то возвращался к своему спутнику и упрашивал его двигаться быстрее.
        — Может так статься, что мы вообще не застанем севастократора в живых!
        Лекарь, вырванный из объятий сладкого сна и брошенный волей судьбы и императора на ночную дорогу, испытывал определенное неудовольствие и ничего так на свете не желал, как вновь очутиться в своей постели. Но по ряду обстоятельств это было пока невозможно.
        — Скорей!  — умолял Ипполит.  — Он страдает от невыносимой боли.
        Они увидели ту самую лошадку, что доставила Тиранта к месту его «падения»: животное преспокойно паслось возле спящего хозяина. Заслышав стук копыт и грохот колес, лошадка подняла голову и с легким интересом уставилась на вновь прибывших.
        Ипполит спешился и бросился к неподвижно лежащему Тиранту:
        — Вы живы, ваша милость?
        Тирант заснул лишь час назад, так донимала его боль. Он не сразу очнулся, но, когда Ипполит неловко задел его ногу, вдруг разразился громкими воплями и стонами, так что юный рыцарь из Малвеи даже отпрыгнул в сторону — от неожиданности и страха.
        — Чума на ваши кости, Ипполит! Разве вы не видите, что причиняете мне сильные страдания?
        Ипполит, смущенный, отошел в сторону и только пробормотал в свое оправдание:
        — Я доставил лекаря.
        Лекарь выбрался из повозки. Первое существо, с которым он встретился взглядом, была оклеветанная лошадь. Она рассматривала лекаря большими внимательными глазами, и никакой вины в них не было заметно.
        Лекарь хмыкнул:
        — Именно эта лошадь сбросила севастократора?
        — Да,  — коротко ответил Ипполит. И, видя, что лекарь сильно сомневается в его словах, прибавил: — Даже с самыми спокойными животными случаются необъяснимые приступы гнева. И все это оттого, что человек грешен и потому утратил первозданную власть над другими живыми существами, какую имел Адам в раю.
        — Стало быть, сильно нагрешил наш севастократор, если такая смирная лошадка против него взбунтовалась,  — только и молвил на это лекарь, опускаясь возле Тиранта на колени и сдергивая с него соболью накидку.
        Сломанная нога выглядела ужасно и казалась не человечьей конечностью, а каким-то жутким недоразумением, одним из тех, какими полнится ад.
        — Держите его голову и плечи, сеньор,  — приказал лекарь Ипполиту.  — Я должен привязать к сломанной ноге прямые палки, чтобы при перевозке не случилось худшего. А худшее может быть в том случае, если сломанные кости в ране совсем разболтаются, проткнут мясо и жилы, разорвут мышцы, и нога совсем отвалится.
        Выслушав такое наставление, Ипполит схватил Тиранта за руки и сильно сжал их. Лекарь тем временем начал привязывать к раненой ноге специально приготовленные палки. Тирант рычал и отбивался с такой силой, какую трудно было предположить в раненом, и при этом осыпал проклятиями и Ипполита, и лекаря. Однако ни тот, ни другой не обращали на это внимания.
        Наконец работа лекаря была закончена, и Тиранта перенесли в повозку. Севастократор больше не кричал и не стонал, но тихонько цедил сквозь зубы какой-то тонкий, ни с чем не сообразный звук.
        — Тише,  — прошептал некто, бывший в повозке.
        Тирант так удивился, что проглотил свой жалкий полустон и некоторое время безмолвствовал. Тот, второй, что находился в повозке, носил капюшон, почти полностью скрывавший его лицо, если не считать подбородка. Подбородок этот был юношеский, округлый, с маленькой мягкой ямочкой, так что Тиранту вдруг показалось, что перед ним женщина.
        Но скоро он убедился в своей ошибке: голос человека в капюшоне принадлежал мужчине, хоть и очень молодому.
        — Любовь меня погубила,  — сказал ему Тирант.  — Смотри и запоминай: тот, кто живет во грехах, сам творит собственную смерть. Если бы я не поддался соблазну и не забрался в постель к той, которая не стала еще моей супругой, мне не пришлось бы прыгать с крыши, я не сломал бы ногу и не страдал бы так ужасно.
        — Любовь продлила твою жизнь,  — возразил неизвестный.
        — Как это?  — удивился Тирант.
        — Возможно, ты должен был умереть раньше…  — сказал незнакомец.  — Намного раньше. Только любовь охраняла тебя все это время, потому что любовь благословенна Господом.
        — Но я люблю мою госпожу земной и грешной любовью!  — сказал Тирант горячо.  — Теперь я понял это, и одному Богу известно, как сильно я раскаиваюсь.
        — Бог не запрещает тебе телесную любовь,  — ответил незнакомец.  — И в ней нет ничего дурного, ведь ты любишь одну женщину, а не многих, и женщина эта совершенна. Но отныне тебе стоит поторопиться, потому что любая отсрочка подходит к концу.
        Повозку сильно тряхнуло, боль в сломанной ноге отозвалась настоящим взрывом темно-красных искр, и Тирант на миг погрузился в море извивающихся огоньков; а когда он оправился и смог смотреть на мир не моргая, незнакомца уже не было. И Тирант сразу забыл об этом.
        Его везли в столицу, а он слушал свою боль, которая гуляла по всему телу, как ей хотелось. Но дольше и охотней всего она задерживалась в боку и в ноге, а висков и груди лишь изредка касалась своим железным пальцем.

* * *

        Государь явился навестить больного севастократора тем же днем, после мессы. Тирант встретил его прямым молчаливым взором, но даже не пошевелился на постели.
        — Мне говорили, будто вы упали с коня,  — сказал император, усаживаясь рядом в кресла.
        — Да,  — подтвердил Тирант.
        — Как это могло случиться?  — спросил император с большой печалью.
        — Я отправился в Бельэстар — посмотреть, хорошо ли содержатся лошади, присланные для армии, а заодно и распорядиться о том, чтобы их готовили к походу,  — ответил Тирант.
        — Почему же вы поехали туда ночью?
        — Потому что днем я был слишком занят празднествами,  — объяснил севастократор.  — Мне не хотелось портить удовольствие, поэтому все дела я перенес на то время суток, когда все люди спят.
        — Поистине, вы необычный человек!  — воскликнул император.  — То, что все делают тайком, вы делаете явно, а то, чему принято отдавать время прилюдно, да еще так, чтобы это заметили все сеньоры и начальники, вы делаете под покровом ночи, тайно.
        — Это оттого, что я сражаюсь не ради похвалы, а ради победы и славы Византии,  — ответил Тирант.
        — Разве, став победителем, вы не пожелали бы никаких благ для себя лично?
        — Если настанет такой день, я буду знать, о каких благах для себя лично молить ваше величество,  — сказал Тирант.  — Но пока этот желанный день от меня далек, так что я лучше промолчу.
        — Я перебил вас,  — извинился император.  — Однако продолжайте ваш рассказ. Как же получилось, что вы упали, да еще так неудачно? Мой лекарь говорит, что, судя по виду вашей лошади, она не то что опытного наездника — и ребенка не могла бы скинуть, такой спокойный и мирный у нее нрав.
        — Лошадь моя оступилась, попав ногой в выбоину на дороге,  — был ответ Тиранта.  — Вот и вся причина. Она действительно славная кобылка и не причинила бы вреда по собственной воле. Так что я хотел бы, чтобы о ней позаботились должным образом и ни в коем случае не обижали ее.
        — Разумеется,  — вздохнул император.  — А у нас тоже были волнения. В спальне принцессы обнаружилась огромная крыса!
        — Крыса?  — удивился Тирант.
        — Да, и она оцарапала ее высочеству лицо.
        — Надеюсь, эту мерзкую тварь поймали?
        — Нет,  — сказал император,  — хоть мы и разыскивали ее повсюду, но она сбежала. Вероятно, выпрыгнула в окно.
        — Меня глубоко печалит эта история,  — заметил Тирант.
        — Я хотел бы немного развеять вашу печаль,  — ответил император.  — Может быть, у вас есть какие-то просьбы ко мне?
        — Только одна,  — отозвался Тирант, припомнив, какое обещание он дал Эстефании.
        — Говорите! Если это в моих силах, я исполню.
        — Я хотел просить ваше величество о дозволении вступить в брак.
        Император поднял бровь и вопросительно уставился на Тиранта:
        — Брак?
        — Да, мой кузен Диафеб влюблен в герцогиню Эстефанию Македонскую, и она отвечает ему взаимностью. И поскольку ваше величество выступает в роли отца Эстефании — ведь настоящего отца, равно как и отчима, она лишилась…
        Тирант замолчал, не зная, как закончить. Особенно сбивало его с толку выражение лица императора — тот вдруг нахмурился и помрачнел.
        — Хорошо,  — произнес наконец император.  — Я даю мое согласие на этот союз, хоть ваш кузен и голодранец, без роду-племени.
        — Я не могу допустить, чтобы о моем кузене говорили подобным образом,  — возразил Тирант.  — Хоть у него и нет земель в Византийской империи, в Бретани он владеет немалыми угодьями, он носит титул сеньора Мунтальского, а род наш восходит по материнской линии к королю Утеру Пендрагону!
        — Хорошо, хорошо,  — прервал его император, не скрывая досады.  — Я ведь уже сказал, что не возражаю против этого супружества, не так ли? Более того, я хочу, чтобы свадьба состоялась немедленно, потому что завтра сеньор Диафеб должен отбыть к армии и продолжить осаду Бельпуча.
        — Я всецело разделяю желание вашего величества,  — сказал Тирант.  — И более того, я намерен присоединиться к моему кузену в этой осаде.
        — Но это безумие! Вы не в состоянии встать с постели!
        — Меня могут носить на носилках,  — упрямо сказал Тирант.  — Я должен находиться с солдатами, иначе не миновать беды.
        — Под Бельпучем находятся граф де Сен-Жорди, герцог де Пера; туда же отправится сеньор Диафеб — если он женится на Эстефании, то в приданое за женой получит титул герцога Македонского; имея при армии сразу трех столь знатных сеньоров, можно не беспокоиться за исход событий.
        Тирант только покачал головой, а император, не желая продолжать этот разговор, встал и молча вышел.

* * *

        Эстефания и Диафеб ворвались к Тиранту вскоре после того, как государь покинул комнату больного. Эстефания слева, а Диафеб справа кинулись к кровати, схватили Тиранта за руки и стали целовать. Эстефания запросто забралась к нему в постель и обняла за шею, прижавшись щекой к его скуле и глазу и едва его не задушив. А Диафеб просто поднес к губам руку брата и глубоко вздохнул.
        — Как себя чувствует ее высочество?  — тихо спросил Тирант.
        — Когда она узнала о том, что вы спрыгнули с крыши, она чуть не лишилась рассудка от страха,  — сказал Диафеб.  — Все плакала и повторяла, что погиб тот, в ком вся ее надежда. Она не верила, что можно спрыгнуть с такой высоты и остаться в живых.
        — А мне приходилось делать вид, будто она сама не знает, что говорит в сонном забытьи и для чего-то все спрашивает, не поймали ли ту злополучную крысу,  — добавила Эстефания.  — Под утро лекари даже боялись, что у нее начнется лихорадка, так она рыдала и убивалась.
        — Боже!  — сказал Тирант.  — Из-за меня одни несчастья. Лучше бы мне и в самом деле умереть в назначенный мне час и не пользоваться отсрочкой.
        — Какой отсрочкой?  — испугалась Эстефания.
        Диафеб взглянул на свою невесту поверх головы брата:
        — Идемте, не будем его тревожить.  — И одними губами прошептал так, что его поняла только Эстефания: — Он бредит.

* * *

        Дабы не откладывать отъезд Диафеба к Бельпучу, император повелел сыграть свадьбу на следующий же день, так что спешно были приготовлены угощения, а жонглеров и музыкантов пригласили всех, кого только сумели разыскать в столице за столь краткое время.
        После мессы и благословения новобрачных император приказал принести сундуки, в которых находилось приданое невесты, и перед всеми предстали горы золотых дукатов, а также украшения, драгоценности и прекрасные одежды, которые отец оставил в наследство Эстефании. Каждую достойную вещь вынимали из сундука и расправляли перед собравшимися, так что показ приданого занял долгое время. Но никому не было скучно, потому что не бывает скучно в присутствии красивых женщин, знатных мужей и дорогих одежд.
        Затем из самого последнего сундука, который был меньше остальных, но куда богаче украшен, извлекли тунику с изображением герба герцога Македонского, а также стяги с тем же гербом и корону из чистого серебра. Стяги развернули и вознесли над головами. Эти стяги оказались очень большими и роскошными и заняли много места в мироздании.
        Тунику с гербом Македонской сеньории надели на Диафеба, после чего увенчали его короной, и никогда еще такая прекрасная корона не находила себе пристанище на столь тугих и чудных кудрях, какие покрывали голову Диафеба Мунтальского.
        Молодая супруга Эстефания смотрела на своего избранника с восхищением. Ее любовь была так велика, что герцогиня готова была простить Диафебу все те выходки, которыми тот смущал ее в минувшее время и еще смутит во времена настающие.
        Вторую серебряную корону, поменьше, возложили на голову Эстефании, и так они предстали перед народом.
        Под звуки труб новобрачные и все остальные вышли из храма и поехали верхом по всему Константинополю, а стяги развевались у них над головами. Они постарались ехать так, чтобы не миновать ни одной площади и побывать на всех больших улицах столицы. А когда они совершили все это, то выбрались за городские стены на просторный луг к Святому источнику, который истек здесь в незапамятные времена, когда Богоматерь явилась одному воину и заплакала на этом самом месте.
        В водах этого источника освятили стяги Македонского герцогства, а затем окропили головы герцога и герцогини, и весь луг наполнился благоуханием.
        После благословений начались состязания, и триста рыцарей развлекались тем, что сражались за дам (которых было всего сто пятьдесят). Они отбивали друг у друга этих дам или уводили их силой, а то и воровали. В таких забавах они провели несколько часов. А Диафеб и Эстефания просто наблюдали за происходящим и держались за руки.
        Раз или два Диафеб вспоминал своего брата, который томился сейчас в комнатах, заточенный в тюрьму своей боли надежнее, чем если бы его удерживали стальные оковы. Но скоро образ бедного Тиранта совершенно рассыпался и покинул мысли Диафеба. И последнее, что подумал о нем Диафеб, было: «Не следует брать на свое брачное ложе родственников, хотя бы и самых дорогих и близких».
        Тирант присутствовал в церкви, куда его принесли на специальных креслах, а затем и на свадебном пиршестве. Все самые красивые и знатные дамы ухаживали за севастократором и кормили его наивкуснейшими кушаньями; но он скоро удалился к себе в покои, терзаемый не столько болью в ноге, сколько печальным видом принцессы.
        А новобрачных проводили в комнаты, которые отныне были отведены герцогу и герцогине Македонским, и оставили там наедине. Однако никто из гостей и не думал даровать им совершенный покой: всем было любопытно, как они поведут себя на брачном ложе.
        Дамы и девицы спорили о Диафебе. Одни дамы говорили:
        — Сеньор Диафеб Мунтальский — чрезвычайно учтивый кавалер, и потому его натиск на супругу будет деликатным. Может быть, она вскрикнет раз или два, но не более.
        Другие возражали:
        — Нам доводилось видеть, как сеньор Диафеб скачет в битву: он приподнимает верхнюю губу и скалится, наподобие собаки, готовой вцепиться волку в горло. А ведь известно, что в битве, страдании и любви мужчина ведет себя одинаково; стало быть, и в постели с молодой женой сеньор Диафеб непременно поднимет верхнюю губу и оскалится. И потому нам следует ожидать громких пронзительных криков сеньоры Эстефании.
        Третьи дамы кое о чем догадывались и помалкивали, улыбаясь таинственно.
        А Эстефания, оставшись в спальне с Диафебом, обвила его шею руками и с улыбкой прошептала:
        — В первый раз мы с вами будем спать вместе, ни от кого не таясь.
        Она сняла с себя всю одежду. Диафеб тоже поскорее разоблачился и схватил жену в объятия. Они со смехом повалились в постель и предались удовольствиям. И совершенно забыли о том, что сегодня их первая брачная ночь.
        К счастью, одна из придворных девиц, услужавших принцессе, успела принести в спальню нескольких котят. И вот, когда Диафеб и Эстефания соединились в законном соитии, котята проснулись и стали разыскивать кошку-мать. При этом они громко пищали.
        — Пресвятая Дева!  — воскликнул Диафеб, заслышав эти звуки.  — До чего же противные твари! Как ужасно они верещат!
        — Ах!  — сказала Эстефания.  — Да благословят небеса ту догадливую девицу! Она сообразила, что от счастья я потеряю голову и забуду о необходимых предосторожностях, но котята мне напомнили мой долг.
        И тут она принялась кричать и жаловаться на все лады, проклиная мужскую мощь и нетерпение Диафеба и сожалея о своей погибающей девственности.
        Она кричала так громко, что несколько подслушивающих дам объявили о своем полном разочаровании в куртуазных достоинствах Диафеба; а другие дамы стали кусать себе губы и переглядываться. Император же хохотал, как ребенок, и в конце концов, удостоив одну из девиц крепкого щипка за бочок, удалился к себе в спальню.
        Кармезина не принимала участия в общем веселье. Весь день она держалась с неприступным величием и рано заперлась у себя, объявив, что не желает оскорблять свое целомудрие выслушиванием глупых шуток и скабрезных подробностей.
        А Тирант лежал у себя в покоях, в обществе своей несносной больной ноги, и молча плакал.

        Глава семнадцатая

        Диафеб, герцог Македонский, отбыл к осажденному Бельпучу на второй день после свадьбы, лишь коротко простившись с Тирантом. Эстефания была безутешна, но вместе с тем то и дело с многозначительным видом прикасалась ладонью к своему животу и затихала, как бы прислушиваясь. Герцогиня не могла быть теперь подругой принцессы и спать с ней в одной постели, поэтому Кармезина чувствовала себя особенно одинокой. После отъезда Диафеба, Ипполита и других рыцарей Кармезина совершенно замкнулась в себе. Она разговаривала только со своим отцом императором и выходила из покоев только ради посещения церкви.
        Тирант истерзал себя неведением, но ни разу не решился задавать лекарям никаких вопросов, кроме вопроса о состоянии своей ноги. Он чувствовал себя бесполезным и мечтал только о том, чтобы поскорее уехать к войскам.
        С каждым днем ему все труднее было дышать и он все с меньшей охотой открывал глаза, чтобы видеть дневной свет, так что лекари начали всерьез опасаться за его жизнь.
        А Кармезина только тем и занималась, что читала книги, наполняя свои мысли благочестивыми образами. Входя к ней в комнату, император то и дело заставал свою дочь плачущей, но, когда он спрашивал Кармезину о причине ее слез, та неизменно отвечала, что ее растрогало житие какой-нибудь святой девственной мученицы.
        За Тирантом был такой хороший уход, что у принцессы не было оснований беспокоиться о его здоровье и уж тем более не находилось причин навещать его. Несколько раз, впрочем, она присылала служанку справиться о состоянии севастократора, но ответы получала неизменные: «Нога заживает, севастократор идет на поправку».
        От таких-то дел принцесса стала чахнуть, и в конце концов одна служанка, не спросясь, привела к своей госпоже какую-то женщину, закутанную во все черное, так что только темные глаза блестели из-под капюшона да морщинистый подбородок выдавался вперед, как у ведьмы.
        Принцесса отложила книгу, которую изучала весьма прилежно, и воззрилась на служанку с ее странной спутницей. Те низко поклонились, после чего служанка сказала:
        — Вот это Рахиль, одна хорошая старая еврейка, которая, может быть, не верует в Господа Христа, зато знает все о мужчинах и женщинах и о том, как вернуть им радость жизни.
        — Я не стану говорить с ведьмой!  — воскликнула принцесса.  — Убери ее отсюда, да поскорее, не то пожалеешь!
        — Рахиль вовсе не ведьма,  — возразила служанка,  — она всего лишь старая женщина, которая слишком многое повидала и теперь знает…
        — Вот это-то мне и не нравится, что она что-то там «знает»!  — перебила принцесса.  — Я уже сказала тебе, что не желаю иметь никаких дел ни с заклятьями, ни с ведунами, и если от Господа мне суждено умереть молодой, то я приму эту кончину со словами благодарности на устах. И если моя любовь убьет меня, стало быть, я не достойна была и малой толики счастья. Кто я такая, чтобы роптать на судьбу и требовать от Господа иной участи?
        Она помолчала, рассматривая старуху, которая глядела на принцессу весело и в то же время с состраданием. Потом Кармезина сказала:
        — А ты, Рахиль, и вправду много знаешь о мужчинах, женщинах и радости жизни?
        — Да,  — подтвердила старуха низким, почти мужским голосом.  — Я знаю об этом все, потому что очень долго оставалась молодой и любила многих мужчин, а они любили меня, видит Бог, все они любили меня до беспамятства. И потому я могу дать тебе хороший совет.
        — Какой?
        — Я могу говорить с тобой совершенно свободно?  — уточнила старуха.  — И ты не сочтешь меня ведьмой?
        — Но ведь ты же никакая не ведьма,  — нерешительно ответила принцесса.
        И она невольно посмотрела на дверь своей опочивальни, так что служанка сразу догадалась о том, что на уме у госпожи. Девушка присела в поклоне и сказала:
        — Государь сейчас находится у императрицы. Они разговаривают о болезнях, которые мучают ее величество уже многие годы, так что если его величество захочет посетить свою дочь, то сможет сделать это нескоро.
        — Ты предусмотрительна!  — похвалила служанку Кармезина.
        А старуха сказала:
        — Ты боишься зайти к Тиранту, потому что тебя пугают его болезнь и то, каким он, быть может, теперь стал. И ты думаешь, что он умирает. Поэтому тебя страшат все разговоры о нем. Каждое утро ты просыпаешься и ждешь известия о его смерти.
        — Да,  — сказала Кармезина, видя, что отрицать что-либо бессмысленно.
        — Спроси о нем у лекаря,  — посоветовала старуха.  — Подстереги этого лекаря в одном из темных дворцовых переходов, приставь нож к его горлу и задай ему все те вопросы, которые истерзали тебя. Потребуй правдивых ответов. Тебе станет легче. А потом твоя служанка снова призовет меня, ты расскажешь обо всем старой Рахили, а я уж придумаю, как помочь делу.
        И с тем старуха ушла, оставив после себя слабый запах корицы.

* * *

        Когда Диафеб подъезжал к Бельпучу, он увидел на поле под стенами города сотни убитых. Сражение произошло совсем недавно, потому ни турки, ни христиане не успели похоронить погибших. Подобраться ближе, чтобы посмотреть, насколько велики потери, Диафеб не мог — на стенах Бельпуча находились арбалетчики, готовые снять стрелой любого, кто приблизится на опасное расстояние. И герцогу Македонскому оставалось лишь застыть под своими штандартами и безмолвно созерцать поле боя.
        Скорбь сжала его сердце, и он подумал: «Если бы здесь был Тирант, ничего бы этого не случилось».
        Ипполит, очень бледный, приблизился к Диафебу и прошептал:
        — Что здесь произошло?
        — Нас разбили, ничего более,  — резко ответил Диафеб.
        — Но почему вы считаете, что это непременно было поражением?
        — Будь это победой, Бельпуч был бы уже в наших руках.
        Ипполит отвернулся и уставился на мертвецов. Солнечный свет перебирался с одного мертвого тела на другое, как бы ощупывая каждое и пытаясь отыскать хоть в каком-то огонек жизни, который можно было бы раздуть. Тщетно — все лежали неподвижно.
        Все одежды были так густо залиты кровью и перепачканы глиной, что различить издалека христиан и турок казалось делом немыслимым. Диафеб поднял голову к небу и несколько мгновений смотрел в бездонную синюю глубину, а потом его внутренний взор как бы сам собою опрокинулся в бездны его сердца, и там, на самом дне, он отыскал искорку веры.
        — Господи!  — прошептал Диафеб.  — Сколько же погибло наших?
        Он не столько услышал, сколько почувствовал вздох Ипполита; повернувшись в ту сторону, куда смотрел его юный спутник, Диафеб увидел нечто странное: все тела, простертые на поле битвы, пришли в движение, как будто мертвецы ожили и захотели встать, чтобы рассказать о себе.
        Но они лишь перевернулись и снова застыли, только одни теперь лежали на спине, а другие ничком. И по этой примете Диафеб понял, кто из погибших был одной с ним веры,  — это были те, кто пожелал обратиться лицом вверх, чтобы герцог Македонский мог их узнать. И таковых оказалось большинство.
        — У меня сейчас сердце лопнет,  — сказал, заикаясь, Диафеб,  — едемте скорей! Мы должны узнать в лагере, что случилось.
        Вновь прибывших встретил герцог де Пера, который в отсутствие севастократора командовал войсками. Теперь ему предстояло разделить эту ответственность с герцогом Македонским. Оба герцога обнялись, выражая радость от встречи, а затем Диафеб обратился к герцогу де Пера:
        — Под стенами города мы видели множество погибших христиан. Расскажите, как это произошло!
        Герцог де Пера помрачнел:
        — Это вышло по случайности.
        — Хороша случайность!  — нахмурился Диафеб.  — Мы насчитали больше ста мертвых тел.
        Ему показалось, что герцог де Пера слишком легкомысленно относится к беде.
        — Но как вам удалось разглядеть все в таких подробностях?  — удивился герцог де Пера.  — Ведь к стенам Бельпуча ни при каких условиях не подойти вплотную, а отличить христиан от турок издалека невозможно, настолько все они перемазаны кровью и глиной!
        — Христиане лежат лицом вверх,  — сказал Диафеб.  — И будут так лежать в ожидании достойного погребения, доколе мы не возьмем город. А все турки перевернуты лицом вниз, в землю, которую они так хотели завоевать. Взгляните на них сами и поймете. А теперь ваш черед рассказывать. Да смотрите, чтобы вам как-нибудь случайно не солгать! Что здесь произошло?
        Герцог де Пера с грустным лицом поведал, что за день до того из города выехал небольшой отряд турок. Они стали носиться взад-вперед, размахивать оружием и выкликать обидные слова. И граф де Сен-Жорди принял вызов: вместе со своими людьми он вышел из лагеря и набросился на турок. Те обратились в бегство, а граф погнался за ними. И тут из-за прикрытия выскочили огромные полчища врагов. Они окружили графа и убили его и весь его отряд.
        Выслушав эту историю, Диафеб долго молчал, потому что боролся со слезами и обидой, а затем разжевал комок, что застрял под языком, и сказал:
        — Все это случилось потому, что здесь нет моего брата, севастократора! Тирант Белый никогда не допустил бы подобной оплошности. Но вы-то, герцог де Пера! Вы ведь все зубы на этой войне потеряли — и все-таки позволили графу де Сен-Жорди ввязаться в такое безрассудное сражение! Разве вы не знали, что турки часто отступают только для виду, а потом, заманив противника в ловушку, его истребляют? Да разве мы и сами так не поступали? Знаете, что я думаю?  — добавил он.  — Я думаю, что доблесть не богатством и знатностью приобретается, а мужеством и изобретательностью. И отныне византийцам нечего кичиться перед нами, бретонцами, своим знатным родом и землями! Потому что если вы и дальше будете воевать подобным образом, то останется у вас одна только знатность, а всех своих земель вы лишитесь.
        Герцог де Пера кусал губы и смотрел на Диафеба с ненавистью. А сильнее всего грызло сердце герцога де Пера сознание того, что Диафеб совершенно прав. Только высказал он свою правоту слишком прямолинейно, мало заботясь о последствиях, и тем самым ухитрился в первые же часы нажить себе врага.

* * *

        Закончив менять повязку на ноге севастократора, лекарь возвращался к себе в комнаты. Он не слишком был доволен ходом лечения. Вроде бы все делалось правильно: мази изготавливались из наилучшего целебного сырья и накладывались щедро, повязки были в меру тугими и из хорошего полотна. Специальный слуга следил за тем, чтобы Тирант хорошо кушал. Но севастократор не поправлялся. Напротив, выглядел с каждым днем все хуже.
        Лекарь старался не думать о том, что будет, когда Тирант умрет. А этот день виделся лекарю не за горами.
        И потому, возвращаясь от севастократора, лекарь пребывал в скверном расположении духа.
        И вдруг перед ним явилась черная тень в развевающемся плаще, а в руке она держала большой зазубренный нож, какими часто пользуются турецкие солдаты.
        — Остановись!  — приказала эта тень громким, звонким голосом.
        Лекарь замер ни жив ни мертв и уставился в капюшон, который, как ему почудилось, был совершенно пуст. «Уж не сама ли Госпожа Смерть явилась в императорский дворец?  — смятенно подумал бедный лекарь.  — Наверняка сейчас спросит меня о том, где находится севастократор, чтобы затем войти к нему в комнату, когда он совершенно беспомощен, и отрубить ему голову».
        Потому что в темноте нож показался лекарю не чем иным, как лезвием острой косы.
        Не сводя глаз со страшного видения, лекарь прижался спиной к стене, а Госпожа Смерть и впрямь спросила его о Тиранте:
        — Где находится севастократор?
        — Он… там,  — показал лекарь.
        Смерть поглядела в ту сторону, куда он махнул, а затем зловеще усмехнулась:
        — Хорошо, ты верный человек и не лжешь. Надеюсь, не станешь лгать и впредь. Говори: в каком он состоянии? Сильно ли болен? Есть ли надежда на исцеление? И как выглядит его нога? Так ли ужасно, как об этом говорят люди?
        Лекарь молчал, выбирая, с какого вопроса начать свои ответы, и молясь про себя Господу Богу, чтобы Смерть была удовлетворена услышанным. Наконец он рассудил так: коль скоро собеседует с ним сама Смерть, то ей будет приятно узнать о том, что севастократор вот-вот испустит последнее дыхание. И тогда она смилостивится и отпустит его с миром.
        Поэтому лекарь проговорил, тщательно взвешивая на языке каждое слово:
        — Нога севастократора сломана ниже колена, причем таким образом, что наружу вышла и кость, и находящийся внутри нее мозг, мясо вокруг разорвано, и рана выглядит ужасно. По человеческой немощи севастократор призвал к себе лекарей, ибо не хотел расставаться с белым светом и уходить в ночную тьму,  — это ведь в природе людей!
        — Если Господь призовет севастократора,  — сказала принцесса из-под своего черного капюшона,  — то уж точно не в вечную тьму, но в райские сады, ради блаженства.
        — В таком случае тебе, госпожа, легче будет принять то, что я открою,  — охотно согласился лекарь (он решил во всем поддакивать гостье, которую так боялся).  — Я полагаю, что дни севастократора сочтены. Печать гибели уже лежит на его лице. Ты смело можешь мне поверить, потому что я повидал немало и выздоравливающих, и умирающих! А Тирант Белый из Бретани выглядит так, словно лишь по недоразумению спит не в гробу, а в обычной постели.
        — Ступай,  — глухо произнесла принцесса и опустила руку с ножом.
        Лекарь бросился бежать, а принцесса, не помня себя от горя, на подгибающихся ногах отправилась к себе. Она хваталась за стены, чтобы не упасть, и несколько раз останавливалась и студила лоб о холодные камни возле оконных проемов. Наконец она добралась до своих комнат и прямо на пороге упала, потеряв сознание.
        Так ее и обнаружили служанки. Они перенесли принцессу на постель, натерли ей виски уксусом и напоили ее разведенным вином с пряностями. Тогда Кармезина открыла глаза и попросила, чтобы к ней позвали старую Рахиль.
        Еврейку вскорости доставили во дворец. На сей раз она шла гораздо более смело и держала спину прямой, потому что считалась гостьей самой принцессы.
        Увидев бледную Кармезину, Рахиль ахнула и бросилась к ней с такой заботой, точно принцесса была ее родной дочерью.
        — Вижу, что дело плохо!  — закричала Рахиль, целуя платье принцессы.  — Будь иначе, лежала бы ты сейчас на этой кровати пышная, как пирог на блюде, и грудь твоя расширялась бы от дыхания. А ты скорчилась здесь крохотная, как иссохший червяк, и грудка у тебя ввалилась, а щеки почернели от теней. В твои годы такое не годится.
        — Он умирает,  — пробормотала принцесса. Губы ее отказывались произносить эти слова, но все-таки она принудила себя сделать это.  — О Рахиль, он умирает!
        Она схватила старуху за шею, прижалась к ней и заплакала. Рахиль осторожно пригладила роскошные волосы Кармезины сморщенной рукой.
        — Не плачь,  — утешала она.  — Кто сказал тебе, что он при смерти? Лекарь? Разве можно ему доверять! Лекарь — мужчина, а мужчины все глупы. Только женщина знает, что делать, чтобы мужчина не умер, а встал на ноги.
        — Нет, нет, он умирает из-за любви ко мне,  — плакала Кармезина.  — Любовь заставила его не щадить себя во время сражений. Одному Господу известно, сколько шрамов выросло на его теле за минувший год! А потом он выпрыгнул из моего окна и переломал себе кости. Я не смею войти к нему и посмотреть ему в лицо, потому что, если он увидит меня, он спросит, не отказываюсь ли я от своего обещания выйти за него замуж. А я даже не помню, давала ли я такое обещание!
        — Если любовь истинная, то никого погубить она не может, кроме лжецов и предателей,  — сказала Рахиль. Уж поверь мне, ведь я любила истинной любовью ровно одиннадцать раз! Дай мне охранную грамоту и служанку, чтобы все объяснила, и я пойду к императору, потому что знаю, как заставить Тиранта снова полюбить жизнь.
        Принцесса написала на листке несколько прерывистых слов, но затем рука ее бессильно упала: Кармезина вспомнила, как давала охранную грамоту Тиранту по его просьбе и как дурачился Тирант, размахивая этим листком. Силы принцессы иссякли, и она снова потеряла сознание.
        Императора тревожило состояние дочери не меньше, нежели смертельная болезнь севастократора. Более того, государь определенно улавливал связь между этими двумя недугами. И потому, когда к нему привели старую еврейку, которая знала, как поднять севастократора из любезной ему могилы, царственный отец воспрял духом. Он приказал, чтобы Рахили принесли хорошее угощение и красивые одежды, какие она выберет, а затем приказал ей говорить.
        Жуя беззубым ртом лучшие сладости из императорской кухни, старуха сказала:
        — Прикажи, чтобы не менее десятка воинов, гремя щитами и мечами, побежали по коридорам мимо комнат сеньора Тиранта. И пусть несколько из них вбегут к нему как бы по ошибке. А когда севастократор спросит их, что случилось и отчего такая суматоха, пусть ответят: мол, турки подошли к самым воротам Константинополя и все вокруг вооружаются, готовясь умереть в последнем бою. И вот тогда севастократор потребует, чтобы и ему подали меч и копье и усадили на коня. С этого-то и начнется его исцеление.
        — Ты дьявольски умна,  — сказал император.
        Старуха подняла бесцветную бровь:
        — Дьявольски? Старая женщина не всегда дьявол. Но умна я — это точно.
        — А что, если Тирант не спросит воинов о причине шума и беготни?  — медленно произнес император.  — Что, если он даже и спросит, но, выслушав ответ, попросту закроет глаза?
        — Это означает, что скоро он закроет их навеки,  — ответила старуха.  — Это означает также, что твоя дочь умрет, потому что она любит Тиранта Белого больше самой жизни, а такое совершенство, как принцесса Кармезина, любит один раз и до конца дней своих. И вдовий монастырь — не для нее, равно как и второе замужество.
        Старуха поднялась и отодвинула от себя тарелку со сладостями:
        — Прощай, государь.

* * *

        Солдаты удивленно глядели на старую женщину, которую крепко держал за локоть капитан дворцовой стражи.
        — Кого это вы поймали, сеньор?  — стали смеяться они.  — Хороша добыча! Вряд ли она сильно отбивалась!
        — Государь велел нам охранять эту женщину от любых обид,  — оборвал насмешников капитан.  — Потому что она придумала, как нам спасти севастократора. А сейчас делайте то, что она прикажет.
        И солдаты, вне себя от изумления, выслушали распоряжения Рахили и повиновались ей. Они принялись шуметь и греметь во дворе. Они оседлали лошадей и стали скакать под окнами севастократора взад и вперед, выкликая имена своих товарищей как бы в сильном страхе. А несколько человек, вооружившись, начали с грохотом бегать по коридорам как можно ближе к комнатам Тиранта.
        Тирант сперва морщился, слыша весь этот гвалт, но затем ему сделалось любопытно, и наконец его охватила тревога. Он приподнялся в постели, опираясь на локоть, и только тут заметил, что в комнате находится какая-то странная старуха с серыми волосами и большим носом. Темные глаза старой женщины внимательно следили за севастократором.
        — Кто ты?  — спросил он сердито.  — Зачем ты сюда пришла?
        Она не успела ответить, потому что в комнату вбежало несколько вооруженных солдат. Они тяжело дышали и выглядели очень взволнованными. Тирант хотел задать им вопросы, но те с возбужденными криками стремительно покинули спальню севастократора.
        — Что происходит?  — спросил Тирант у Рахили, а та взяла его голову в ладони и проговорила:
        — Перестань бояться смерти, сеньор севастократор, вставай с постели и вооружайся: твои враги подошли к самым воротам столицы!
        Тирант содрогнулся всем телом:
        — Турки здесь?
        — У самых ворот,  — подтвердила Рахиль.
        — Этого не может быть,  — медленно произнес Тирант.
        Ладони Рахили сжали его виски крепче, не позволяя ему качать головой.
        — Встань-ка с постели да погляди сам, если ты такой недоверчивый!  — сказала Рахиль.  — Они ближе, чем ты думаешь.
        Тирант схватил ее за руку и стиснул:
        — Голубушка, попроси, чтобы мне принесли одежду да полотенец побольше! И пусть оседлают ту лошадку — они знают, смирную. Мне нужно выйти, иначе все пропало…
        Рахиль засмеялась и выбежала из комнаты.
        Скоро к севастократору явились слуги и лекари, и поднялась суета: кто-то вливал в рот Тиранту укрепляющие капли, чтобы сердце не стучало так сильно и чтобы в боку не кололо; кто-то туго обматывал его ногу множеством полотенец, дабы она не слишком страдала; кто-то натягивал на него рубаху, и войлочный гобиссон, и кольчугу. Затем, держа севастократора под руки, его вывели на двор, под ослепительное византийское солнце, и, жмурящегося, почти ослепшего, усадили на коня.
        Лошадка, участница бельэстеровского заговора, казалось, узнала Тиранта и обрадовалась ему. Она весело побежала к воротам, а большой отряд вооруженных всадников поскакал вслед за севастократором. Но никаких турок у ворот не оказалось, и Тирант остановился.
        Перед ним расстилалась равнина, чуть дальше горизонт плавно плыл холмами. Темные пятна рощ и лесов сменялись желтыми пятнами полей; впереди сверкало залитое золотом море.
        Тирант оглянулся на город, на его стены, возведенные по приказанию самого Господа, и вдруг до самого сердца его дошли слова о том, что посягнуть на Константинополь означает пролить кровь самого Иисуса Христа. А рядом с Тирантом улыбались греческие воины, смуглые от загара, светлоглазые и светловолосые.
        — Что происходит?  — спросил Тирант.  — Где турки?
        Капитан подъехал к нему ближе, и Тирант увидел, что за спиной у капитана сидит, раскинув ноги, старая Рахиль.
        — Разве и без турок жизнь нехороша, сеньор?  — спросил капитан.
        — Вы солгали?  — не веря собственным ушам, переспросил Тирант.
        — Точно!  — захохотал капитан.  — Так ведь не я солгал, а эта старая еврейка, потому что ни я, ни один из ваших солдат не сумел бы так ловко сказать неправду вам прямо в глаза! Уж мы-то знаем вам цену, сеньор севастократор!
        Тирант только головой качал. Он всей грудью вдыхал свежий воздух, свободный от вони старых повязок и надоевших ароматических масел. А старуха прижалась щекой к спине капитана и принялась хихикать.
        — Что ж,  — сказал наконец Тирант,  — все вы меня провели ради моего же блага. Как мне наградить вас?
        Все весело молчали, глядя на него, а капитан сказал:
        — Мы уже получили свою награду, севастократор.

        Глава восемнадцатая

        Осада Бельпуча шла своим чередом, скучная и томительная. Турки сидели в городе, ожидая, пока к ним по морю придет подкрепление. Установить полную блокаду, прервав сообщение турок с гаванью, не представлялось возможным: у Византии для этого не хватало кораблей.
        Иоанниты должны были скоро возвращаться на Родос: срок их службы у императора закончился, и приор только ожидал попутного ветра, чтобы поднять паруса.
        Но хуже всего было для христиан то обстоятельство, что оба предводителя их войска, герцог де Пера и герцог Диафеб Македонский, сильно не ладили, так что даже преимущества, которые имелись у византийцев, они не могли обратить себе на пользу.
        Чуть в стороне от города Бельпуч протекала река — один из притоков реки Трансимено. Много лет назад эта речка огибала холм и подходила к самым стенам Бельпуча, но затем русло изменилось, и поток оказался ближе к тому месту, где сейчас находился лагерь христиан.
        Христиане сразу смекнули, как следует использовать это водное изобилие. Когда турки делали вылазки из крепости Бельпуча — а подолгу сидеть за стенами и не высовываться наружу было не в их характере,  — христиане перво-наперво набирали полные ведра и бочки этой воды и разливали ее повсюду. А поскольку почва там была глинистая и всю траву вытоптали лошадьми или выжгли, то становилось очень скользко. Турецкие кони не могли бежать в атаку, а воины скользили и падали, как будто кто-то подрубал у них ноги.
        Поэтому турки решили отвести поток обратно в старое русло, чтобы у христиан не стало доступа к этой воде. Они собрали большой отряд, вооружили его мотыгами и пиками и под покровом темноты выбрались из города. Проделав часть пути незаметно для христиан, они добрались до пересохшего русла. Чтобы оно вновь наполнилось водой, следовало срыть часть близлежащего холма.
        А турецкая конница, прикрывавшая этот пеший отряд, спряталась в роще в полумиле оттуда.
        С восходом солнца турки принялись копать.
        В лагере герцогов де Пера и Македонского это заметили. Было решено тотчас вооружиться и сесть на коней, чтобы помешать врагам исполнить их намерение. Христиане выехали из лагеря и во весь опор помчались на врага. Бросив мотыги, турки похватали свои пики и начали отбиваться от нападающих. Так продолжалось какое-то время, после чего турки решили не настаивать больше на своем. Они начали срывать с себя доспехи, чтобы ловчее было удирать, и пустились в бегство.
        Со стороны могло бы показаться, что бегут они беспорядочно и помышляют только о том, чтобы как-нибудь спасти свою шкуру, но на самом деле они устремились к развалинам одной старой крепости, которая стояла среди лугов никем не занятая и совершенно заброшенная. Крепость эта представляла собой гору серых руин, и только одна стена у нее частично уцелела.
        Христианская конница гналась за неприятелем неотступно. Чтобы попасть на другой берег полноводной реки — нового русла, следовало преодолеть брод, такой глубокий, что местами приходилось не идти по нему, а плыть. Эта переправа задержала конников, и, когда те выбрались на берег, турки успели уже добежать до древней крепости и скрыться за сохранившейся стеной.
        Герцог Македонский придержал коня и, разглядывая развалины, сказал:
        — Сеньоры, я полагаю, разумнее нам было бы остановиться. Эта крепость сильно мне не по душе.
        Герцог де Пера тотчас возразил:
        — Чем же она вам не по душе, сеньор Диафеб? Это просто гора развалин, и мы легко выкурим турок оттуда!
        — Господь с вами, сеньор герцог!  — сказал Диафеб горячо.  — Я всего лишь год с ними сражаюсь, и то знаю, что они горазды на всякие хитрости.
        — А я сражаюсь с ними всю жизнь,  — язвительно отвечал герцог де Пера,  — и лучше вашего знаю, как они трусливы. Вы ведь и сами видели, что при первой же неудаче они обращаются в бегство.
        — Согласно их воззрениям, такое бегство — не позор,  — сказал Диафеб, из последних сил пытаясь уладить дело миром.  — Ведь они только о том и помышляют, чтобы заманить нас в какую-нибудь ловушку.
        — Сдается мне, вы еще трусливее, чем самый подлый и трусливый турок!  — воскликнул герцог де Пера, нетерпеливо дергая поводья своей лошади.  — Вперед, вперед! Выбьем их из этих руин! Они даже не смогут закрепиться там как следует.
        — Пока мы переходили брод, мы потеряли много времени,  — урезонивал его Диафеб.  — А потом так бешено скакали вслед за врагом, пытаясь наверстать упущенное, что оставили позади всю нашу пехоту. Поглядите-ка на ту рощу, в полумиле от крепости. Кто помешал туркам спрятать там свою конницу? Как хотите, сеньор герцог,  — заключил Диафеб Мунтальский,  — но я не желаю штурмовать эти камни, чтобы бесславно сложить здесь голову неизвестно ради чего.
        И он уже повернул коня, чтобы уехать.
        Герцог де Пера ядовитым тоном произнес ему в спину:
        — Я давно уже понял, что для брегонца сражаться ради свободы и славы Византии означает «сложить голову неизвестно ради чего». Езжайте себе прочь! Греческие бароны и без вас решат свое дело с турками. Ведь Греция — наша родина, и каждый камень для нас здесь — святыня. Ну а вы и святынь-то не знаете!
        Диафеб сильно втянул воздух ноздрями, молясь про себя только о том, чтобы не зарубить ему герцога де Пера на глазах у всего христианского воинства.
        А герцог де Пера, как на грех, продолжал:
        — Проявите же благоразумие, любезный сеньор Диафеб, и бегите отсюда! Положим, вы опрометчиво решили принять участие в наших жестоких битвах,  — ну так исправьте эту ошибку и ныряйте поскорее под юбку к своей жене.
        Диафеб скрипнул зубами. «Я не должен отвечать на оскорбление,  — думал он отчаянно.  — Если я сейчас раскрою рот, то скажу что-нибудь лишнее, и закончится тем, что мы передеремся между собой на радость врагу!.. Нужно сказать что-нибудь примирительное…»
        И тут он услышал собственный голос:
        — Молчали бы, старый дурак! Весь седой, а так ничему и не научились! И графу де Сен-Жорди позволили погибнуть так глупо. По-вашему, в Византии переизбыток баронов, чтобы так разбрасываться христианскими жизнями? Самого Господа бы стошнило слушать ваши речи! Предупреждаю: если меня убьют раньше, чем вас, дух мой, покинув тело, будет в ярости преследовать вас по всей земле, куда бы вы ни скрылись!
        Тут несколько баронов бросились к обоим предводителям и растащили их в разные стороны. Некоторое время они удерживали спорщиков за руки; затем герцога де Пера отпустили, а Диафеба — нет, потому что он был весь красный и дышал так тяжело, словно только что вышел из трудного поединка.
        Герцог де Пера сказал громко:
        — Кто намерен идти на врага — следуйте за мной! А кто струсил — оставайтесь.
        И первым помчался в сторону крепости. Большинство поддалось порыву и поскакало вслед за ним, в том числе и Диафеб, герцог Македонский, которому совершенно не хотелось прослыть трусом.
        Они добрались до развалин, где турки встретили их градом стрел. Некоторые лошади были ранены и сбросили седоков или упали вместе с ними. Остальные рыцари устремились к пролому в старой стене, откуда навстречу им выбежали с пиками наперевес турецкие пехотинцы.
        Диафеб наносил удар за ударом, рубя с седла кишащую внизу турецкую пехоту. Перерубая пики, рассекая сухожилия и снося с плеч головы, герцог Македонский уже начал без всякой неприязни думать о герцоге де Пера и о его стремлении ввязаться в битву с врагом во что бы то ни стало.
        Тут он заметил самого герцога де Пера, закованного в мощную броню. Его осаждали, точно крепость, сразу пять турецких пехотинцев: двое пытались совладать с огромным рыцарским конем, один тянул герцога за ногу, намереваясь сбросить его на землю, а еще двое норовили ударить его пиками.
        С громким криком Диафеб устремился на помощь своему сопернику и одним махом вывел из строя сразу двух турок: одному он разбил голову, а другому разрезал спину почти до самых ребер.
        Турки с воем откатились, оставляя за собой широкий кровавый след, а Диафеб стал биться бок о бок с герцогом де Пера, и они даже успели обменяться быстрыми взглядами. Герцог де Пера улыбнулся Диафебу, и тот подумал, что редко можно встретить человека более обаятельного, нежели герцог де Пера.
        И тут из рощицы выскочила турецкая конница, которая скрывалась там все это время. Между тем многие из христиан уже спешились, потому что сражаться верхом среди развалин, да еще возле одной весьма коварной лощинки, было неудобно.
        Турецкие конники окружили небольшой отряд и начали истреблять его. Теперь на каждого христианского воина приходилось по три-четыре турка, из которых по меньшей мере двое было на конях. И скоро греческие бароны начали погибать один за другим.
        Диафеб занес меч над очередным противником, когда ощутил вдруг, как его хватают сзади за шею и резко толкают вперед, чтобы сбросить с седла. Он изо всех сил вцепился в луку седла, но было уже поздно: весь мир перед глазами Диафеба перевернулся, и он упал, сильно ударившись при этом о камень.
        Кровь хлынула у него из носа и из большой ссадины на лбу. Несколько секунд герцог Македонский просто лежал в неподвижности; затем он попытался сжать пальцы на рукояти своего меча, но рука схватила пустоту.
        Он перекатился по земле, уходя от удара копьем, и вскочил на ноги. Кругом мелькали, как призраки, конные турки. Куда ни глянешь — везде темные лица и сверкающие зубы, а небо полно чужих вымпелов. Диафеб увернулся от сабли, ярко блеснувшей у него над головой, нырнул под чье-то копье, повис на чьей-то пике, пытаясь вырвать ее из руки врага, но затем получил еще один удар, в бок, и повалился на землю.
        Над ним загнусавил турецкий сигнальный рог, и турки нехотя опустили оружие. Оставшиеся в живых христиане сбились в кучу, как овцы. Диафеб, оглушенный, растерянный, почувствовал, как веревкой ему стягивают запястья. Несколько минут ничего не происходило, а потом его сильно потянуло за веревку, и он поневоле поднялся на ноги и побежал, а куда — того он и сам не знал, потому что видел лишь скачущую землю под неверными, заплетающимися ногами.

* * *

        Весть о разгроме и пленении обоих герцогов достигла Константинополя через день. Тирант к тому времени уже вставал с постели и ежедневно садился на коня, желая поправиться как можно скорее и принять участие хотя бы в окончании войны.
        Он старался пореже вспоминать о принцессе и даже не осмеливался спрашивать о ней. Кармезина не приходила к нему и не присылала подарков; очевидно, она не желает ничего о нем слышать. Мысль эта была горькой, но Тирант успел свыкнуться даже с нею — как привык он и к постоянной боли в ноге, в боку и под сердцем.
        Боль воспринималась им скорее как своеобразное благо, поскольку отвлекала от любовной неудачи. И, не щадя себя, севастократор упражнялся с мечом и копьем, потому что торопился восстановить силы. Он как раз собирался выехать из дворца, когда столкнулся со всадником, имевшим ужасный вид: тот был весь перемазан глиной и покрыт бурыми пятнами крови, одежда на нем была изорвана, доспехи изрублены и почти все сорваны, за исключением наручей; шлема на нем не было, только войлочная шляпа, криво сидевшая на голове.
        Человек такого обличья, да еще покрытый пылью с головы до ног, мог быть допущен в императорские сады лишь при том условии, что он являлся вестником. Так что у Тиранта, едва он завидел беднягу, сердце так и рухнуло в живот, где, судорожно стукнув четыре раза, замерло как бы в ожидании смерти.
        Севастократор схватил лошадь вестника за узду и понудил остановиться.
        — Что случилось?  — спросил Тирант, сам не зная, как у него достало сил произнести какие-то слова.  — Говори!
        — Разгром,  — сказал всадник, глядя на севастократора пустыми глазами: ничего в них не отражалось, ни солнца, ни страха.  — И оба герцога…  — Он упал щекой на гриву коня и заплакал.
        Тирант отпустил узду чужой лошади и медленно двинулся по дорожкам сада. Он не знал, как ему поступить, и чувствовал большую неловкость, потому что спешиться самостоятельно не мог из-за больной ноги, а въезжать в императорский дворец верхом не осмеливался. И только об этом он и думал.
        Потом он увидел слугу, который иногда приносил ему умыться или поесть. Слуга этот был очень бледен. Тирант подозвал его жестом.
        Слуга подбежал и остановился в шаге от севастократора, как будто споткнувшись. «У него веснушки,  — подумал Тирант.  — Он рябой. Я прежде не замечал».
        Вслух он сказал:
        — Государь знает?
        — Государь?  — переспросил слуга, дрожа.
        — Оба герцога убиты,  — сказал Тирант.  — Мой брат и герцог де Пера. Государь знает об этом?
        Слуга молчал. Тирант слышал, как постукивают его зубы, и нарочно надвинулся на слугу так, чтобы нависать над ним.
        — Чего ты боишься?  — спросил севастократор шепотом.
        Слуга повернулся и бросился бежать. Тирант проехал еще немного и возле самого входа во дворец неловко сполз с седла. Как ни старался он быть осторожнее, боль вошла, точно копье, в его пятку и вышла через затылок. И даже когда она уже улеглась, возмущенное сердце все еще гудело и сжималось.
        Сильно хромая, Тирант прошел по залам дворца и вдруг очутился в той самой комнате, где принцесса принимала его при их первой встрече. Все так же смотрели со стен искусно нарисованные великие любовники — Эней и Дидона, Флуар и Бланшефлор, Тристан и Изольда. Нежные изречения исходили из их уст, помещенные на вьющиеся ленты, а вокруг них безмятежно раскрывались диковинные цветы.
        «Здесь началась и закончилась жизнь,  — подумал Тирант,  — но они, пребывающие в вечности, никогда не изменятся…» И он понял, что отдал бы сейчас все на свете, лишь бы войти к этим нарисованным людям, в их пестрые луга, к их единорогам, фениксам, охотничьим птицам. И пусть единороги убегут от мужчины, фениксы опалят грешника огнем, а охотничьи птицы станут клевать чужаку руки, пусть любовники смотрят на одиночку с презрением — он вытерпит все, лишь бы очутиться в их волшебном двухмерном мире.
        И тут в зал вошла Кармезина.
        На ней было черное платье, неубранные волосы в беспорядке падали на ее плечи и спину. Она шла, закрыв лицо руками и тихо причитая. Очевидно, жестокая весть уже проникла во дворец и пронзила сердце принцессы.
        А у Тиранта недоставало сил, чтобы повернуться и уйти, прежде чем она заметит его. Он оперся рукой о стену в том месте, где были нарисованы Флуар и Бланшефлор, и ему показалось, что рыцарь Флуар незаметно сжал его запястье, не позволяя ему упасть.
        Кармезина же шла, шатаясь, прямо на него — и вдруг почувствовала, что наткнулась на какое-то незримое препятствие. Она с тихим вскриком отвела ладони от заплаканных глаз и совсем близко увидела лицо Тиранта. Оба они растерялись и мгновение просто смотрели друг на друга; затем Кармезина коснулась его щеки кончиками пальцев и молча опустилась к его ногам.
        Не в силах видеть ее склоненной перед собой, Тирант тоже бросился на колени. Раненая нога так и возопила, и у Тиранта разом просветлело в голове.
        — Кармезина!  — тихо сказал он.  — Боже мой, это вы.
        Он протянул к принцессе руки и прижал ее к своей груди так крепко, как только осмелился. А она поцеловала его тысячу раз, никак не меньше, торопясь наверстать упущенное.
        — Вы живы,  — твердила она,  — я не погубила вас!
        — Вы спасли меня,  — сказал он, осторожно отводя спутанные пряди от ее лица. Зеленые слезы блестели на черных ресницах Кармезины. Он увидел, какой тонкой стала кожа под ее глазами и на висках, и от жалости у него защемило в груди.  — Что вы с собой сделали!  — воскликнул он.
        — А вы?  — прошептала она.
        — Я всего лишь сломал ногу.
        — Девственница вас погубила, а женщина спасла…
        Тирант взял ее за подбородок и тихо сказал:
        — Но здесь нет девственницы…
        И поцеловал в дрожащие губы.
        И в этот момент громом прозвучал голос императора:
        — Вы уже слышали ужасную новость?
        Любовники разомкнули объятия и повернулись к государю.
        — Я как раз направлялся к вашему величеству,  — сказал Тирант, непристойно счастливый, оттого что вновь возникла необходимость лгать,  — когда больная нога подвела меня столь коварно… По счастью, ее высочество находилась поблизости.
        — Я всего лишь пыталась помочь его милости подняться,  — сказала принцесса.  — Он оперся о мою руку, но я была так неловка, что мы оба упали.
        — Что ж, дитя, теперь вы можете отойти от севастократора,  — произнес отец принцессы.  — Я сам подам ему руку — все-таки я мужчина, а не девица, и моя рука намного крепче.
        Тирант благодарно взял руку императора и кое-как встал. На миг он прижался щекой к плечу нарисованного Флуара, а затем, обретя таким образом дополнительные силы, заговорил о самом горьком:
        — Итак, мой брат Диафеб мертв, равно как и герцог де Пера.
        — Мертв?  — удивился император.  — Я так не думаю.
        И в третий раз за полчаса сердце Тиранта бухнуло, точно колобашка в пустой бочке.
        — Что?  — вырвалось у него.
        — Вестник подробно доложил мне обо всем, что произошло у стен Бельпуча,  — сказал император.  — Событие печальнейшее, особенно если учесть, что более ста рыцарей с золотыми шпорами попали в плен. Нам придется вносить огромный выкуп. Разумеется, турки уже дознались, что завладели сразу двумя герцогами, и это будет стоить нам нескольких городов.
        — Диафеб жив,  — повторил Тирант, чувствуя, как весь покрывается испариной.  — Ваше высочество…  — Он повернулся к принцессе.  — Можно мне… кресло…
        Он рухнул в кресло как подкошенный, несмотря на то что император и его дочь продолжали стоять.
        Государь повернулся к Кармезине:
        — Я думаю, дочь моя, что вам лучше побыть сейчас с Эстефанией. Герцогиня Македонская безутешна, а вы — ее лучшая подруга, и ваш долг, несомненно, в том, чтобы принести ей хотя бы малое облегчение.
        Кармезина поцеловала руку отцу и быстро вышла, не оглядываясь.
        Император подошел к Тиранту и положил руку ему на плечо. Тирант на миг поднял голову и встретился с ним глазами.
        — Она любит меня?  — спросил Тирант.  — Хотя бы немного?
        — Она любит вас больше жизни,  — сказал император.  — Почему вы не просите ее руки?
        — Я боюсь,  — просто сказал он.
        — Не бойтесь. Я объявлю ей о грядущем бракосочетании и прикажу изготовить свадебное платье,  — проговорил император.  — Пора заканчивать эту историю. Как вы намерены воевать теперь, когда мы лишились сразу нескольких герцогов, потеряли часть армии и…
        — Да,  — сказал Тирант.  — Думаю, следует взять Бельпуч с воды. Подойти сразу по реке и по морю. Иначе турки будут сидеть там до Страшного Суда, кормясь тем, что привозят им генуэзцы.
        — У нас нет кораблей, чтобы отогнать генуэзцев из гавани,  — возразил император.  — Иоанниты уже готовы отплыть на Родос.
        — Я попрошу их задержаться и оказать нам еще одну услугу.
        — Приор вам откажет.
        — Может быть, и нет. Он человек суровый, но хорошо блюдет выгоду своего ордена.
        — Что вы намерены ему пообещать?
        — Бельпуч. Пусть лучше там стоят иоанниты, чем турки.
        Император поджал губы:
        — Вы еще не женились на моей дочери, а уже распоряжаетесь моими землями.
        — Вы предпочли бы, чтобы там распоряжался Великий Турок?  — отозвался Тирант усталым голосом.
        Император снял руку с его плеча и рассмеялся:
        — Теперь я узнаю вас, Тирант Белый! А то я уж думал, что от прежнего рыцаря осталась одна только тень, с которой и дел-то никаких иметь не стоит.
        — Стоит,  — сказал Тирант.  — Даже если от меня останется всего лишь тень, это будет тень бретонского рыцаря, а мы, северяне, таковы, что и тени иной раз бывает довольно.

* * *

        Приор ордена иоаннитов был приятно удивлен, когда Тирант предстал перед ним, зеленовато-бледный, но в общем и целом довольно бодрый.
        — Мне говорили, будто вы при смерти, севастократор,  — сказал приор, помогая Тиранту сесть в кресло и лично подавая ему чашу с подогретым вином.
        — Одно время это действительно обстояло так,  — согласился Тирант,  — но сейчас мне значительно лучше.
        И он заговорил об осаде Бельпуча и о том, что в случае удачного штурма этот город со всеми его доходами может быть передан под управление ордена иоаннитов. «Ибо пристойнее ему оставаться под властью христиан, пусть даже и не византийского происхождения, нежели под рукой Великого Турка».
        Приор нахмурился и начал спрашивать себя, нет ли здесь какого-либо подвоха. Он задавал севастократору разные ничего не значащие вопросы — о погоде, о здоровье императрицы, о предполагаемой беременности герцогини Македонской,  — а сам тем временем лихорадочно соображал: не сделался ли Тирант византийцем не только по титулу, но и по духу (а известно на Западе, что византийцы весьма коварны).
        Но Тирант как будто читал его мысли, потому что прервал рассказ о самочувствии Эстефании (беременна ли она на самом деле, он не знал) и сказал так:
        — Вероятно, вы подозреваете меня в каком-то лукавом умысле, мой господин. Напрасно! Все, чего я хочу, это покончить с мусульманским господством в Византии, и если ради этого придется поступиться Бельпучем, я охотно это сделаю.
        — Да,  — медленно проговорил приор,  — но как на такое решение посмотрит император? Греки чрезвычайно горды. Вряд ли им понравится, что чужеземец так легко распоряжается в их стране. К тому же любые титулы, которые вы имеете во Франции, здесь мало что значат.
        — Государь позволил мне просить руки его дочери,  — сказал Тирант, вздыхая,  — и даже распорядился о свадебном платье для нее. Скоро я буду называться цезарем, а это звание очень много значит в Греции.
        Приор даже расширил глаза, заслышав подобную новость, и не знал, чему дивиться больше: печали, с которой говорил об этом Тирант, или скромности, с какой он принимал на себя титул цезаря. Но одно было очевидно: севастократор отнюдь не бросался словами, когда говорил о возможности передать Бельпуч ордену иоаннитов.
        Приор подумал также о том, что попутного ветра для отплытия на Родос ждать еще по меньшей мере десять дней, как утверждают опытные моряки. Глупо было бы провести эти десять дней в бездействии, когда впереди забрезжила столь выгодная возможность.
        И в конце концов приор иоаннитов кивнул Тиранту:
        — Я согласен задержаться на неделю.

* * *

        Погрузка на корабли началась в тот же день.
        Тирант спешил. Мысль о Диафебе билась в его висках. Разумеется, Тирант не имел сколько-нибудь отчетливого понятия об истинных условиях турецкого плена, но одно только представление о том, что Диафеб, быть может, закован в кандалы и брошен в какой-нибудь гнилой подвал, приводило его брата в бешенство.
        Сам Тирант неизменно был справедлив со своими пленниками: никогда не унижал их без надобности и уж тем более не наказывал голодом или болью; однако он все же слишком хорошо помнил, как поступили с Великим Караманем. Кто знает, быть может, Великий Турок считает правильным отомстить владыке Византии, издеваясь над его герцогами!
        Каждая минута, проведенная Диафебом в плену, прибавляла Тиранту седых волос.
        Севастократор не покидал константинопольского порта в заливе Золотой Рог. Тирант опирался на трость, доходившую ему до подмышки, чтобы не слишком утруждать больную ногу. Быстрым хромым шагом он перемещался от корабля к кораблю, везде задавал вопросы, распекал, указывал; он повелевал бочками и ящиками, распоряжался пиками, кирасами, арбалетами, властвовал над мечами, шлемами и высокими щитами и, несомненно, являлся верховным господином съестных припасов.
        Казалось, все эти необходимые для войны блага излетают из его руки, как из рога изобилия. Грузчики надрывались, торопясь в точности исполнить повеления севастократора.
        На погрузке трудились преимущественно пленные турки и генуэзцы, поэтому их не щадили. Когда кто-нибудь падал от перенапряжения, его попросту оттаскивали в тень, давали ему бутыль с водой и оставляли переводить дух.
        Тирант как раз проходил мимо одного из таких обессилевших, когда пленник вдруг громко свистнул ему в спину и захохотал.
        Севастократор сразу остановился и повернулся в его сторону. А пленник совершенно очнулся от своей усталости — быть может, отчасти притворной,  — уселся на корточки и приветственно помахал ему рукой:
        — Эй, глупый франк! Где это ты испортил свою красивую ногу? Ох, помню, как ты гордился своими ляжками! Теперь уж не покрасуешься — останешься кособоким!  — И он покачался из стороны в сторону, как утка, сидя на корточках.
        — Галансо!  — узнал нахала Тирант.  — Хорватский пират! Как это тебя угораздило попасть в плен?
        — Все из-за турок, чума их забери,  — сказал хорват.
        Один из византийских солдат недоуменно глянул на пленника, который так весело и непринужденно болтал с севастократором, но Тирант только усмехнулся, и солдат прошел мимо.
        — Расскажи,  — обратился Тирант к Галансо,  — что с тобой случилось.
        — Ты же сам видишь, франк, что со мной случилось,  — ответил хорват.  — В тот самый день, как мы с тобой встретились, я подстрелил птицу себе на обед, а когда ободрал с нее перья, то увидел, что у нее женская грудь. «Беда, Галансо!  — сказал я себе.  — Будет твоя жизнь совсем дурной, если теперь тебе попадаются такие птицы». И точно — месяца не прошло, как я уже валялся в гнилой тюрьме с железом на ногах. Вон, посмотри!  — Он дрыгнул ногой, показывая следы от кандалов.  — Если бы не эта погрузка, так бы и сдох там, не видя солнечного света, потому что выкуп за меня вносить некому.
        — Я сам внесу за тебя выкуп,  — сказал Тирант.  — Вставай. Ты мне нужен.  — Он протянул хорвату руку и помог ему подняться с земли.  — Сколько за тебя просят?
        — Десять золотых дукатов.  — Галансо заботливо отряхнул свои пыльные штаны.
        — Не дорого ли за такого оборванца?
        — Я ведь капитан,  — сказал Галансо,  — и хорошо умею потрошить жирные генуэзские галиоты.
        — Что ж,  — сказал Тирант,  — справедливо. Поможешь мне взять Бельпуч с воды — получишь десять золотых дукатов за свою свободу и еще тысячу сверх того от меня.
        — Вот это дело!  — обрадовался хорват.  — А кто ты такой, а?

        Глава девятнадцатая

        Плаванье по реке было похоже на прощание, так быстро, с такой печалью пробегали окутанные туманом рассветные берега. Баржа, наполовину закрытая ветвями деревьев, представлялась ладьей Харона. Серовато-зеленый горб плыл вниз по течению, а внутри этого горба копошились вооруженные люди.
        Следом за головной баржей шли еще и еще — всего полтора десятка. Это были основные силы, которые двигались к Бельпучу на помощь сухопутным войскам, измотанным долгой осадой.
        Тирант сидел на низком складном стуле, вытянув больную ногу так, чтобы она удобно помещалась на специальной подушечке. Севастократор не спал несколько дней; сон не шел к нему.
        Перед отплытием он почти не виделся с Кармезиной, только раз или два мельком. «Скоро,  — сказал он ей при расставании,  — теперь уже скоро…» Он видел россыпь слез, окружавших ее образ, точно шитые жемчугом ризы. Уходя, она взмахнула рукавом, и весь этот жемчуг растаял.
        А когда она удалилась, к Тиранту подступил герцог Синопольский, которому, в отсутствие герцогов Македонского и де Пера, было поручено командовать сухопутными войсками.
        — Отчего вы хотите непременно плыть на баржах, севастократор?  — спросил герцог Синопольский.
        Непонятно было, какое у него настроение, потому что из-за сросшихся на переносице бровей герцог Синопольский всегда выглядел нахмуренным и суровым. Тем не менее это был весьма любезный сеньор, и Тиранту он нравился.
        Севастократор дружески сжал его руку:
        — Я мог бы сказать вам, что мне легче сидеть на барже, нежели скакать верхом на лошади, сеньор, но вряд ли вас удовлетворит такое объяснение.
        — Да уж,  — молвил герцог Синопольский,  — оно меня совершенно не удовлетворяет. Я немного успел узнать вас: вы из тех, кто избирает для себя все самое опасное.
        — Потому что я не могу доверить это никому, кроме самого себя,  — сказал Тирант.
        Герцог Синопольский сощурил глаза, внимательно рассматривая своего собеседника.
        — Я мало с вами знаком,  — медленно проговорил герцог Синопольский,  — и сожалею о том, что прежде нам не доводилось воевать бок о бок. Поэтому я даже не знаю, как мне следует истолковать ваши слова.
        — Их не нужно истолковывать,  — ответил Тирант.  — Я просил вас командовать штурмом с берега, только и всего. Если вы любите императора и меня, то сделаете это.
        — Отправляясь в путь на баржах, вы вверяете свою жизнь пирату,  — сказал герцог Синопольский.  — Мы захватили его в плен, когда он дрался против нас с оружием в руках. Он сам признавался в том, что прежде промышлял разбоем. И такого человека вы ставите во главе своей речной флотилии!
        — У меня нет на примете никого лучше,  — Тирант вздохнул.  — Я не хочу ни оправдываться перед вами, мой господин, ни тем более похваляться своими мнимыми достоинствами, но Галансо не станет слушать никого, кроме меня. Поэтому я и плыву с ним. Иоанниты войдут в гавань и вступят в бой с генуэзцами, которые подвозят туркам продовольствие и охраняют Бельпуч от нападений с моря. Вы должны начать штурм со стороны пересохшего русла, а мы подойдем по Трансимено и атакуем главные ворота.
        Они обнялись в знак того, что между ними установлено полное взаимопонимание, и расстались.
        Река тихо плескала о низкие борта баржи. Несколько человек отталкивались от речного дна длинными шестами. Под кормой вода журчала и пела. Туман местами расступался, являя зелень кустов или провалы пустого луга; затем белые клубы смыкались и мир снова терялся из виду.
        Тирант не видел, как они миновали замок Малвеи. Должно быть, это произошло в тот краткий миг, когда севастократор наконец все-таки заснул. Однако он пробудился еще до рассвета и снова стал смотреть на берега.
        Пират Галансо стоял на корме и внимательно осматривал свою плоскодонную флотилию. При мысли о том, что колченогий франк обещал ему свободу и деньги, хорвату хотелось хохотать. Вот уж не думал он, что будет обязан всем этим тому самому «Тирану», которого так поносил, да еще прямо в глаза! В первую минуту, узнав, с кем имеет дело, Галансо обомлел от испуга, но Тирант лишь посмеялся над его страхами.
        «Помнится, ты что-то говорил о том, что пришлый бретонец намерен раздвинуть ноги императорской дочери,  — напомнил Тирант.  — И к тому же называл его вором».
        «Ну, этого я не помню,  — хмурился Галансо, отводя глаза и с тоской гадая, как повернет дело Тирант.  — Мало ли что болтали в порту…»
        «Ты верно все напророчил,  — сказал Тирант,  — и я действительно украл девственность принцессы, так что в твоих словах не было никакой клеветы».
        Галансо понял, что на него не сердятся, и сразу приободрился.
        «Стало быть, коль скоро я не солгал насчет колен императорской дочери, ты и поручаешь мне командовать своей речной флотилией?» — осведомился он, по привычке обращаясь к севастократору на «ты».
        «Колени императорской дочери мало общего имеют с речной флотилией,  — ответил Тирант.  — Но полагаю, тебе доводилось подбираться к крепостям с реки и набрасываться на их ворота, когда неприятель меньше всего этого ожидает».
        «Мне доводилось делать почти все, на что способен человек, умеющий держать в руках весла, веревки и железное оружие»,  — сказал Галансо.
        К удивлению тех, кто плохо знал Тиранта, севастократору и командиру его речного флота ничего не пришлось менять в своих отношениях. Тирант, не колеблясь, вложил в руки Галансо свою жизнь, а тот даже не задумался над этим весьма странным обстоятельством.
        — Эй, франк!  — окликнул капитан Тиранта. И когда севастократор повернулся к нему, Галансо показал на темную громаду, медленно выраставшую впереди из тумана: — Смотри, это Бельпуч.

* * *

        Баржи остановились в полумиле от города. Следовало дождаться рассвета и начала военных действий с суши.
        Тирант сидел на своем складном стуле, терпеливый, как зверь в засаде, и сам дивился собственному терпению. Ни одна мысль не приходила ему больше в голову, и когда он смотрел на Галансо, неподвижно застывшего на корме баржи, то понимал: у хорвата тоже нет сейчас никаких мыслей. Он просто ждет и весь поглощен этим ожиданием.
        Солнце поднималось, разрушая одиночество и тишину. На барже просыпались люди, и вот уже все переменилось: вместо безмолвия — негромкие голоса, приглушенное бряканье доспехов и оружия. И только севастократор молча смотрел на происходящее и по-прежнему не двигался.
        Наконец донесся долгожданный гром — с моря выстрелили из бомбард. Иоанниты вошли в гавань и сразу же завязали бой с генуэзскими кораблями. Те отстреливались, затем попытались уйти, и иоанниты на галерах стали их догонять. Несколько галиотов, захваченных в прошлый раз, также вступили в сражение. Сойдясь с противником борт в борт и скрепив корабли крюками, иоанниты схватились с турками и генуэзцами на обеих палубах.
        Одновременно с этим герцог Синопольский бросился в атаку на стены Бельпуча. Десятки лестниц выросли сразу на серых камнях, и солдаты полезли наверх, торопясь за славой и обещанной наградой в тысячу дукатов.
        Турки сгрудились на стене, отбиваясь от герцога Синопольского. Сверху на христиан полилась горячая вода, посыпались горящие стрелы и камни. Несколько камней, пущенных из катапульты, пролетело мимо головы самого герцога, однако он даже не поморщился. Таран ударил в ворота несколько раз, затем «черепаха» из щитов, поднятых над головами штурмующих, рассыпалась, люди разбежались, бросив таран лежать: бревно уткнулось в непоколебимые створки ворот, точно щенок в сосок мертвой суки, не способной дать неразумному молока.
        Тирант встретился глазами с Галансо.
        — Пора!  — одними губами произнес севастократор.
        Баржи тронулись с места и полетели — как показалось Тиранту,  — стремительные, точно птицы, что несутся над самой водной гладью, высматривая в глубине рыбу.
        Вторые ворота Бельпуча подходили к самой реке. Опасность для штурмующих заключалась здесь в том, что рукав Трансимено был довольно узким и мелким, поэтому баржи могли подплывать лишь цепочкой, одна за другой. Поэтому первая баржа остановилась возле самых ворот, а прочие причалили где придется. Воины соскочили с барж на берег и кинулись к воротам.
        Здесь почти не оказалось защитников — до такой степени турки были заняты тем, что происходило на море и у первых ворот. Несколько ударов тараном, два выстрела из бомбард — и ворота вылетели вон, открыв Тиранту и его пиратам проход в город. Баржи опустели; Галансо и его люди ворвались в Бельпуч.
        Турки поздно поняли происходящее. Оставив герцога Синопольского, они помчались навстречу новому врагу. На улицах начались короткие яростные схватки.
        Тирант по-прежнему восседал на своем стуле. Он смотрел, как над Бельпучем вырастают столбы дыма, белые и черные. Казалось, из преисподней тянутся сквозь город гигантские пальцы: кто-то протыкал Бельпуч насквозь, как листок бумаги, и грозил самому небу.
        В горле у Тиранта пересохло, и он подумал: «Неужели теперь терпение станет моей главной добродетелью?» Больше всего на свете ему хотелось бы сейчас выпить воды, сесть на коня и броситься в бой. Но он продолжал сидеть неподвижно. Баржа была пуста, ветер иногда касался листьев, которыми укрывались ночью солдаты, но ветер этот был слишком мимолетным гостем, чтобы Тирант успел заговорить с ним.
        Он уже видел, что Бельпуч пал. Турки, сражавшиеся на улицах, еще не были в этом уверены, но город уже сдался победителям, и Тирант ощущал дыхание близкой победы.
        В этот момент он понял, что рядом кто-то есть.
        Он повернулся и увидел Сверчка.
        Паренек стоял, чуть склонив голову, и посматривал на своего господина с улыбкой. В руке он держал большую чашу.
        — Ты принес мне воды?  — спросил Тирант.
        — Да, ваша милость.
        — Спасибо,
        Тирант выпил воды, и ему стало намного легче.
        — Гдe ты был все это время, Сверчок?
        — Высматривал для вас лучшие дороги, как и всегда,  — сказал Сверчок.
        — Принеси мне плащ,  — попросил Тирант.  — Мне холодно.
        Сверчок подал ему плащ и помог закутать ногу.
        — Плохо заживает,  — сказал Тирант.
        — Нет,  — возразил Сверчок,  — нога заживает хорошо.  — Он поцеловал севастократору руку, прибавив с озабоченным видом: — Пойду посмотрю, что там происходит.  — И ушел.
        Тирант подождал немного, затем позвал:
        — Сверчок!
        — Ваша милость!  — раздался голос одного из слуг. Это был не Сверчок, поэтому севастократор даже не посмотрел в его сторону.  — Ваша милость, я привел вам коня, как вы и велели.
        — Я велел привести мне коня?  — удивился Тирант. Тем не менее он с помощью этого слуги уселся верхом и въехал в город.
        Кругом дымились дома, и несколько раз пришлось выбирать другую дорогу, потому что лошадь пугалась трупов, загромождавших улицы. Слуга шел рядом и время от времени брал лошадь под уздцы.
        Наконец они миновали узкие переулки и очутились на главной площади города. Цитадель хорошо была видна отсюда; турецкие флаги еще висели над башней, но огонь и дым почти совершенно их съели. В порту еще шел бой. Один галиот затонул, второй плевался выстрелами, но было очевидно, что иоанниты одерживают верх — их стяги затопили небо над гаванью и трубы гремели не переставая.
        Тирант направился к башням цитадели. Люди узнавали севастократора и бежали рядом с его лошадью.
        Ворота крепости стояли распахнутыми, и десятки мертвецов лежали рядом; по ним уже проехались на лошадях, и у многих копытами были изуродованы руки и лица. Тирант ворвался в крепость, выхватывая на скаку меч. Он видел впереди врагов. Несколько конных турок отбивались от наседавших христиан. То были знатные турки, богато одетые, отлично вооруженные, но главное — отважные и очень умелые.
        Тирант с ходу ввязался в поединок и некоторое время обменивался ударами с очень красивым юношей, своим ровесником. Юноша улыбался. Поединок опьянял его, заставлял чувствовать себя живым. А Тирант наносил удар за ударом и ощущал себя кем-то вроде ремесленника, старого мастера, умеющего выполнять работу лучше, чем это делает молодой подмастерье.
        Он угадывал каждое намерение своего противника. Он знал, как отвечать на его выпады. И знал, когда следует нанести последний удар.
        Тиранту не хотелось уродовать это юное лицо, поэтому он убил врага выпадом в сердце. И, проехав мимо, вошел в крепость.
        Бой почти закончился. Десяток турецких солдат стояли на коленях посреди крепостного двора, а из подземелий выводили пленников, и в одном из них Тирант узнал своего брата.
        Герцог Диафеб не сразу увидел Тиранта. Некоторое время он просто стоял, слепо моргая и озираясь по сторонам. Его тугие кудри слиплись, а лицо стало белым, как у червяка, и отекло. В довершение всего Диафеб был облачен в лохмотья, а его запястья были изуродованы кандалами.
        Тирант тронул коня и приблизился к нему. Диафеб поднял голову, встречаясь с братом глазами.
        — Скажите,  — заговорил с ним Тирант,  — это правда, что герцогиня Македонская беременна? Меня все спрашивают, а я не знаю, что ответить.

* * *

        Обратный путь Тирант решил проделать посуху и, распрощавшись с Галансо, двинулся вместе с освобожденными пленниками и отрядом герцога Синопольского к Константинополю.
        Севастократор наотрез отказался ехать в экипаже, хотя Диафеб и напоминал ему о славном Ланселоте Озерном, которого также называли Рыцарем Телеги.
        — После этого ехать в телеге для рыцаря не так уж и зазорно,  — говорил Диафеб.
        — Удивляюсь вам, брат,  — сказал Тирант,  — вы едва спаслись из турецкого плена и все-таки ухитряетесь давать мне советы! Ведь это я должен вам советовать, потому что, если бы не я, сидеть вам сейчас в тюрьме.
        — Зато я женат на моей возлюбленной Эстефании,  — возражал Диафеб.  — А вы до сих пор ожидаете своего счастья с Кармезиной.
        — Нас обвенчают, едва мы вернемся в Константинополь,  — ответил Тирант.
        Они пререкались еще какое-то время, а потом Диафеб просто заплакал и сказал, что никогда в жизни не бывал так унижен и перепуган.
        — В этом я могу признаться только вам,  — добавил он.
        — Что ж,  — сказал Тирант,  — я испытал все это, когда сломал себе ногу, так что хорошо понимаю ваши чувства. Но с Божьей помощью скоро мы оба оправимся от своих недугов и уж тогда заживем счастливо.
        Он помолчал, оглядываясь по сторонам, а затем указал на городские стены и башни, появившиеся на горизонте:
        — Что это там? Кажется, Алакрион?
        Диафеб всмотрелся повнимательнее и покачал головой:
        — Нет, мой господин, это Миралпейщ.

* * *

        Заночевать решили в Миралпейще, а назавтра продолжить путь и войти в Константинополь отдохнувшими. Пленникам требовалось привести себя в порядок и как следует оправиться, дабы не испугать дам своим жутким видом. Да и императору нужно было подготовить триумфальную встречу для победителей Великого Турка.
        Правда, сам Великий Турок все-таки ускользнул и не попал в плен; в последний миг он уплыл на единственном из уцелевших галиотов. Тирант подозревал, что он заключил союз с иоаннитами, которые попросту позволили ему уйти; но доказать это было невозможно. Главное — Византия освободилась от всякого турецкого присутствия. Должно быть, Великий Турок поклялся всеми святыми именами, что никогда больше сюда не вернется. Тирант не мог представить себе другого условия, при котором приор иоаннитов решился бы выпустить столь важную персону.
        Миралпейщ оказался приветливым городом с удобными домами и очень уютными комнатами. Севастократора встретили пением труб; пока он с другими знатными сеньорами ехал по улицам, из окон бросали ленты и цветы, и он прошел не по мостовой, а по лучшему бархату, что сыскался в здешних лавках.
        Тиранта и его брата разместили в доме главы городского совета, а герцога Синопольского и герцога де Пера — в домах других членов городского совета, которых еще называли консулами. Все сеньоры получили наилучшие постели с мягкими покрывалами, и дочери хозяев подавали им умывание, а сыновья прислуживали за столом.
        Тирант с Диафебом проговорили до утра; каждый откровенно рассказывал другому обо всем, что случилось, а второй то хвалил, то выказывал порицание, и все это говорилось без утайки и каких-либо уловок.
        С наступлением рассвета они оба все-таки заснули, и обоим снился тот день, когда они впервые увидели Константинополь — сверкающее облако, из которого вырастали огромные серые стены, сложенные, казалось, руками самих гигантов, детей Земли.
        Затем Диафеб услышал громкий стон. Он подумал, что стонут земные недра, место заточения гигантов, и стал думать о них, об огромных юношах, закованных в кандалы и брошенных на вонючую солому, среди отходов и нечистот, обреченных питаться тухлой рыбой и пить болотную воду. Его сердце разорвалось от сострадания к ним, и он открыл глаза.
        Тирант сказал:
        — Слава Богу, брат, вы проснулись! Я уж думал, что не сумею вас добудиться!
        — Что случилось?  — спросил Диафеб, избавляясь от остатков сонного мечтания.
        — В боку болит,  — сказал Тирант.  — Очень болит, невыносимо… Попросите лекаря прийти.
        Пришел лекарь, пустил кровь, но это не принесло никакого облегчения. Севастократор подчинялся, как дитя или раб, любому распоряжению врачей, но смотрел все время им за спину и иногда шевелил губами, словно разговаривал с кем-то. А потом вдруг громко рассмеялся, перебивая ученую речь сразу нескольких лекарей.
        — Севастократор находит мои рассуждения смешными?  — оскорбился один из них.
        Второй молча уставился на Тиранта.
        Севастократор проговорил:
        — Миралпейщ. Отчего я должен был умереть в Миралпейще? Это смешно.
        — Кто говорит о смерти?  — еще более обиделся лекарь.
        — Я!  — сказал Тирант, становясь серьезным и приподнимаясь на постели.  — Я говорю о смерти. Я должен был умереть в Миралпейще. Я понял это, едва лишь увидел название на карте… и это глупо.
        — У вас всего лишь заболел бок, мой господин,  — наклонился к нему второй лекарь.  — Подобные болезни случаются от дурного питания…
        — Дурное питание?  — Тирант засмеялся и тут же сморщился, хватаясь за бок.  — Мое дыхание смердит, и я не думаю, что когда-нибудь встану с постели. Я умираю.  — Он помолчал немного, а затем криво улыбнулся и прибавил: — Но нога заживает хорошо.

* * *

        К Тиранту привели духовника, самого лучшего, какого только могли отыскать; это был брат из ордена святого Франциска, очень добродетельный и спокойный, а с ним пришел еще брат Алби, бывший когда-то оруженосцем у герцога Роберта Македонского (тот самый, что умел плакать черными слезами). Этот брат Алби прятался в самом темном углу, боясь, чтобы севастократор его не увидел, и там молился о душе Тиранта, упрашивая Господа так: «Спаси севастократора, как его брат спас меня!»
        Тирант исповедался во всех грехах и получил отпущение, а затем для него принесли Тело Христово, и Тирант до самого вечера оставался с монахами и беседовал с ними.
        Диафеб, изгнанный из комнат Тиранта монахами, неприкаянно бродил по городу или ездил верхом по его окрестностям и потому первым заметил всадников, приближающихся к Миралпейщу; впереди всех, сидя на коне по-мужски, мчалась женщина в ярко-багряном платье, похожая на летящую птицу в драгоценном оперенье.
        За ней с трудом поспевал эскорт, сплошь мужчины — воины из гарнизона константинопольской цитадели. И по тому, что Эстефании не было рядом с Кармезиной, Диафеб понял, что слухи верны — герцогиня действительно в тягости.
        Принцесса издалека заметила Диафеба и направила коня прямо к нему. Герцог Македонский во все глаза смотрел на Кармезину. Ее драгоценное платье из багряного атласа с горностаевым мехом на подоле и шитьем из жемчуга было покрыто пылью.
        Диафеб спешился и, когда принцесса поравнялась с ним, протянул к ней руки, помогая ей сойти с коня. На миг Кармезина прильнула к Диафебу всем телом.
        — Здравствуйте, сестрица,  — прошептал он ей на ухо, приглаживая ее волосы.
        Она резко отстранилась:
        — Что с ним?
        — Он болен,  — ответил Диафеб, рассматривая Кармезину и как будто не узнавая знакомые черты: овал лица сделался более узким, глаза пылали невыносимой зеленью, а стиснутые губы превратились в две черные нитки.
        — Он давно был болен,  — отозвалась она нетерпеливо, почти гневно,  — что у него болит?
        — Бок,  — коротко сказал Диафеб.  — Странно, он столько шутил насчет своего нездорового желудка, где поселился морской ветер…  — Он покачал головой, сожалея о брате.
        Кармезина залилась слезами. Ее лицо при этом совершенно не исказилось, слезы просто текли и текли, привычной дорогой, из глаз по щекам, на грудь, где и находили себе успокоение.
        При виде плачущей принцессы Диафеб испугался. Он обнял ее поскорее и начал поглаживать по плечам:
        — Он поправится. С ним самые лучшие лекари. Он увидит вас в этом прекрасном платье и сразу же поправится.
        — Это свадебное платье,  — сказала принцесса.  — Нравится оно вам?
        — Оно — верх совершенства!  — искренне восхитился Диафеб.  — Но мне жаль, что вы так испачкали его в пути.
        Она не ответила. Внезапно слезы иссякли, и сухими глазами она уставилась на нечто, показавшееся на дороге, ведущей из Миралпейща. Диафеб проследил за ее взглядом и тоже заметил двух францисканцев.
        Кармезина вскочила в седло и помчалась к ним. Диафеб, как мог, гнался за нею, но все же не поспевал так скоро, и, когда он подъехал, принцесса уже преградила монахам путь.
        — Что вы делали в городе?  — спрашивала она.
        Те молча смотрели на нее из-под капюшонов.
        — Зачем вы ходили в город?  — повторяла принцесса вне себя от гнева. Она выхватила нож и, наклонившись вперед, приставила его к горлу старшего из монахов.  — Что вы делали там? Клянусь, я убью тебя, если ты не ответишь!
        — Мы отпускали грехи севастократору,  — ответил младший из двоих, потому что старший даже не дрогнул под ножом.
        Принцесса убрала кинжал и выпрямилась в седле.
        — Он действительно умирает?  — спросила она ровным, спокойным тоном.
        Так же спокойно, как равный равной, старший францисканец ответил:
        — Все в руках Божьих, но я думаю — да, севастократор умирает.
        — Благодарю за то, что не солгал,  — произнесла принцесса и вдруг откинулась в седле навзничь. Она едва не упала, и только Диафеб вовремя успел подхватить ее, когда у Кармезины хлынула горлом кровь.

* * *

        Постепенно вокруг все больше темнело. Кто-то выпивал свет по капле, не торопясь, но и не останавливаясь. Люди, погруженные в серую полутьму, становились все более плоскими. Их плоть растворялась в надвигающемся мраке, и даже складки на их одеждах перестали колыхаться и сделались как бы нарисованными.
        Тирант смотрел на них и видел длинные ленты, исходящие из их ртов. Но все слова, что были написаны на этих лентах, говорили лишь о неинтересном и неблагородном: о цвете желтой желчи и черной желчи, о засорении желудка, о дурном запахе, о печальных ожиданиях. Не было ни влюбленных, ни цветов, ни единорогов, ни чудесных птиц.
        Мир становился меньше с каждым вздохом. Окраины мира уже утонули в темноте, лишь вокруг самого Тиранта еще слабо теплился свет. Иногда в круг этого света попадало лицо Диафеба, иногда — кого-то из солдат или лекарей. Одинаково безразличные плоские пятна, не имеющие большого смысла.
        Тирант наблюдал угасание дня без интереса. Неожиданно ему вспомнился тот первый багряный миг, когда в черной комнате вспыхнули факелы и перед ним выступило лицо Кармезины. Миг, с которого началась его жизнь.
        Сейчас она заканчивалась — в бледной пустоте… и вдруг все мгновенно изменилось.
        Кто-то свыше узнал о его тайном и страстном желании войти в двухмерное пространство, где обитают единороги, фениксы и влюбленные.
        Тирант увидел феникса.
        Птица в ярко-багряном оперении стояла перед ним. Золото пробегало по перьям, и каждый кончик пера был увенчан крупной овальной жемчужиной невероятного розового цвета. Тонкая золотая корона венчала гордую голову с изумрудными глазами. Дева, обернутая драгоценными перьями, проступала сквозь образ птицы — но лишь на миг, чтобы тотчас превратиться опять в чудесное крылатое создание. Пламя поднималось у нее из-под ног, и Тирант вдруг понял, что форма этих ножек ему хорошо знакома — он не раз прикасался к ним губами.
        Она смотрела на него неотрывно, и теперь уже вся вселенная погрузилась в густую черноту, и только в единственной точке, там, где находился феникс, горело ослепительное пламя.
        Тирант потянулся к великолепной волшебной птице. И феникс вновь предстал девой, и эта дева была для Тиранта ближе и роднее, чем Ангел-Хранитель. Все частицы их естества смешались в единую общность. Он ощутил прикосновение ее рук и губ, а затем пламя охватило обоих и Тирант и Кармезина исчезли в пылающей сердцевине костра.
        И после этого наступила тьма.

        От автора

        Дорогой Читатель!
        Роман, который Вы сейчас держите в руках, я представляю на Ваш суд не без трепета. Если отвлечься от «сопутствующих обстоятельств», которые сопровождали появление этой книги на свет, то перед Вами — «еще один рыцарский роман Хаецкой о любви».
        Но «обстоятельства» настолько своеобразны, что не сказать о них ни слова попросту невозможно.
        Сразу оговорюсь: прежде я никогда не делала ничего подобного. То есть не писала «адаптаций» средневековых книг для современного читателя. У меня имелись личные причины взяться за такую работу, и сейчас я очень этому рада, хотя поначалу пришлось нелегко.
        Вообще традиция «адаптаций» существует давно и имеет довольно почтенную репутацию. Можно вспомнить, к примеру, очень недурные пересказы легенд Артуровского цикла или, скажем, переложение того же «Беовульфа». Это имеет определенный смысл, ибо очевидно, что редкий из современных школьников по доброй воле осилит «Песнь о Роланде» или «Песнь о моем Сиде». По крайней мере, с пересказа можно начать.
        Но во всех указанных случаях речь шла об эпосе, о произведениях, не имеющих определенного автора. И даже легенды о короле Артуре, изложенные каким-либо конкретным сочинителем (Кретьеном де Труа или Томасом Мэлори, предположим), все-таки основаны на безымянном предании.
        «Тирант Белый» отличается от них прежде всего тем, что представляет собой сочинение определенного человека — каталонского автора конца пятнадцатого века, Жуанота Мартуреля. «Тирант» — его детище, плод его личного воображения.
        Книга эта впервые была издана в 1490 году, а на русском языке появилась лишь в 2005-м. Это восемьсот страниц убористого текста, настолько своеобразного, что даже такой любитель средневековщины (того, что мой сын любезно называет «мезозойской литературой»), как Ваша покорная слуга, продралась сквозь первые двести страниц с большим трудом.
        Очень помешал восприятию романа рекламный слоган данного издания: мол, «Тирант» — это практически каталонская «Смерть Артура». Сравнение с Мэлори для «Тиранта Белого», с моей точки зрения, было просто убийственно. «Смерть Артура» — любимейшая книга с середины семидесятых. Там все знакомо, обжито, все тропинки хожены-перехожены, все герои дороги сердцу. Главки у Мэлори короткие, диалоги выразительные и очень лаконичные, много приключений, чудес и битв.
        «Тирант» абсолютно другой. Чудес там практически нет, все битвы описаны либо деловито («выступили», «атаковали», «таким-то способом обошли слева или справа», «взяли столько-то пленных и продали их за столько-то золотых дукатов»), либо предельно куртуазно (с детальным описанием каждого костюма, каждого копья, каждой ленточки на шлеме). Если у Мэлори в одном лишь месте (о ужас!) упоминаются деньги, то в «Тиранте» каждая драгоценность снабжена едва ли не биркой из магазина: роскошный фонтан, сделан из золота, украшен жемчугом, обошелся в такую-то сумму. Разумеется, после Мэлори все это поначалу коробит.
        Диалоги у Мартуреля при первом прочтении устрашают. Ибо каждая реплика — это глава на две-три страницы. Главы так и называются: «О том, что сказала Принцесса», «О том, что ответил Принцессе Тирант»… Собственно информативная часть такой коммуникации сводится к одной-двум фразам, но поди эти фразы разыщи в длинных текстах, изливающихся из уст героев обильным потоком.
        Мартурель цитирует огромное количество разных авторов, от Аристотеля до каких-то своих современников, теоретиков рыцарской куртуазии. Читатель тонет в потоках нравоучений — и захлебнется, если не научится находить в них определенную прелесть.
        Словом, чтение этой книги, да еще при постоянном мысленном сопоставлении с Мэлори, оказалось для меня задачей весьма трудной. Я даже предполагала передать книгу в ключе юмористическом, если не получится ничего другого.
        И вдруг, приблизительно на сто восьмидесятой странице, «Тирант» открылся для меня по-настоящему. Это ощущение сопоставимо, наверное, с тем, какое бывает при первых успехах в изучении чужого языка: только что текст был для тебя полностью непонятен — и вдруг он как бы проступил на бумаге, проявился.
        Я увидела Тиранта. Того живого человека, которого придумал Мартурель. Со всеми его чудачествами и странными выходками, с его подвигами, любовью, с его отвагой и ранней смертью. Я увидела, как он относится к другим людям, каким он бывает — забавным, остроумным, вспыльчивым, добрым, легковерным.
        Традиционное разделение персонажей на «героев» и «трикстеров» (в другой терминологии на «файтеров» и «воров») в «Тиранте» нарушено. Обычно автор представляет нам пару центральных персонажей: Трагический Герой (положим, Роланд) и Спутник Героя (положим, Оливье). Рядом с королем Артуром мы увидим неудачливого и насмешливого сэра Кэя, рядом с Дон Жуаном — Лепорелло, а рядом с Дон Кихотом — Санчо Пансу.
        Тирант — сам себе Дон Кихот и сам себе Санчо Панса. Он способен взять штурмом город и попасть в дурацкую ситуацию, очутившись в сундуке в спальне возлюбленной. Он может героически пойти в атаку, а может глупо сломать ногу, выпав из окна.
        Из моих любимых литературных персонажей столь гармоническим сочетанием «высокого» и «низкого» является только Конан-варвар, создание Роберта Говарда.
        И вот, после того как сам Тирант предстал таким живым и полнокровным, многословие диалогов и обильное цитирование моралистов в романе отступили для меня на задний план, превратились в некий фон, на котором все явственнее виднелись образы, созданные Мартурелем, придуманные им ситуации, трогательные или остроумные.
        Еще одной особенностью романа является его эротическая составляющая. Тайные страсти, супружеские измены и секретные поцелуйчики персонажей Мэлори выглядят невинными детскими шалостями по сравнению с тем, что вытворяют в спальнях герои Мартуреля.
        Интересно, кстати, о чем думал каноник, когда разбирал библиотеку Дон Кихота и, отправив в топку почти все книги несчастного идальго, все-таки пощадил «Тиранта Белого»? Мол, это книга хорошая, там герой умирает, исповедавшись, причастившись и составив завещание. Ну да, конечно, начинается книга с нудных рассуждений об истинной сущности рыцарства, а завершается многословными молитвами Тиранта, которые тот произносит перед смертью, взирая на Тело Господне. А вот что в середине?
        А в середине — ярчайшая картина плотской любви, изобретательной и сильной. Спрашивается, не «клубничку» ли каноник оставил для себя, чтобы потом полакомиться?
        Потому что экранизация книги делает упор как раз на эту самую «клубничку». И надо сказать, что создатели фильма имели все основания так поступить. В тексте Мартуреля есть множество весьма откровенных описаний. Интересно также, что при сопоставлении с чем-то похожим в «Декамероне» эротические сцены «Тиранта» выглядят на удивление целомудренными. Я думаю, дело здесь в том, что, в противоположность многим персонажам «Декамерона», герои Мартуреля по-рыцарски чисты и целостны, неиспорчены — не-буржуазны.
        Еще одно обстоятельство, которое помогло мне преодолеть изначальное неприятие романа, заключается в том, что книга Мартуреля написана в жанре «альтернативной истории». Она практически принадлежит к классическому жанру фантастики. Ибо в ней рассказано о том, как бретонские рыцари, придя на помощь к императору Византии, изгнали турок с территории империи. Не будет никакого Стамбула, навек останется Константинополь. И (предположительно) не было никакого завоевания Константинополя франками в 1204 году. Возможно, это была своего рода попытка «извиниться» за тот роковой крестовый поход.
        Некоторые сюжетные линии «Тиранта Белого» отдаленно напоминают замечательный роман Гарри Тертлдава «Пропавший легион», написанный в жанре «альтернативной истории»: Византия, отряд рыцарей с Дальнего Запада, командир этого отряда и дочь императора любят друг друга тайно и страстно; при этом дочь весьма умна и присутствует на совещаниях в императорском зале советов…
        Интересно также, что Тирант носит византийский титул севастократора. В русском переводе оригинального романа Мартуреля этот титул передан как «маршал» (что подробно оговорено в примечаниях). Я решила употребить «севастократора»: во-первых, это позволяет текст, во-вторых, это придает больше византийского колорита, а в-третьих, сближает Тиранта с персонажами Тертлдава, что облегчало задачу лично для меня.
        У меня не было времени для подробного анализа текста. Задача состояла в другом: для предпринятой «адаптации» следовало сделать роман Мартуреля частью моей эмоциональной жизни. Иными словами — нужно было найти в книге нечто очень близкое для себя и полюбить его.
        Итак, что же я в конце концов сотворила?
        Я написала «роман поверх романа». Свою книгу на основе сюжета чужой книги. Что, в общем и целом, не слишком сильно противоречит традиции, которая существовала в ту эпоху, когда творил Мартурель, да и позднее. (На кого бы покорректнее сослаться? На Уильяма нашего Шекспира? Или на Пушкина с его «Рославлевым»?..)
        Я не ставила целью «опримитивить» текст, превратить его в легкоусвояемое чтиво. Мне хотелось прежде всего передать мое собственное отношение к «Тиранту» и, по возможности, заразить им читателя.
        Свою задачу я видела прежде всего в том, чтобы превратить Тиранта в еще одного персонажа-рыцаря, прочно введенного в наш интеллектуальный, а главное — эмоциональный обиход. Всякий мало-мальски интересующийся Средневековьем человек имеет какое-то личное отношение к королю Артуру или к сэру Ланселоту. Мне бы хотелось, чтобы точно так же, лично, относились и к Тиранту.
        А если после моей книжки кто-нибудь разыщет и одолеет оригинальный труд Мартуреля, я сочту, что моя задача выполнена на все сто процентов.

    Ваш Автор

 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к