Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.


Библиотека / История / Филипс Кристи: " Письмо Россетти " - читать онлайн

Сохранить .
Письмо Россетти Кристи Филипс

        Молодая ученая из Гарварда Клер Донован приезжает на конференцию в Венецию, чтобы прояснить один из самых загадочных моментов в истории этого города. Известно, что Алессандра Россетти, знаменитая куртизанка XVII века, написала секретное письмо, в котором предупреждала Венецианский совет о существовании испанского заговора против республики. Клер считает Алессандру героиней, однако высокомерный профессор из Кембриджа Эндрю Кент разбивает ее теорию в пух и прах, доказывая, что куртизанка входила в число заговорщиков…

        Кристи Филипс

        Письмо Россетти

        Филипс К. Ф 51Письмо Россетти: роман / Кристи Филипс;
        - ; СПб.: Домино, 2009. - 576 с.
        Перевод с английского: Наталья В. Рейн
        Составитель А. Жикаренцев
        Оформление E. Платоновой и С. Шикина
        Оригинал-макет подготовлен Издательским домом “Домино”
        Оригинальноеназвание: Christi Phillips, “THE ROSSETTI LETTER”, 2007
        ISBN 978-5-699-35577-8

        Аннотация

        Молодая ученая из Гарварда Клер Донован приезжает на конференцию в Венецию, чтобы прояснить один из самых загадочных моментов в истории этого города. Известно, что Алессандра Россетти, знаменитая куртизанка XVII века, написала секретное письмо, в котором предупреждала Венецианский совет о существовании испанского заговора против республики. Клер считает Алессандру героиней, однако высокомерный профессор из Кембриджа Эндрю Кент разбивает ее теорию в пух и прах, доказывая, что куртизанка входила в число заговорщиков…

        Читать превосходный роман Филипс - все равно что вкушать роскошный обед в Венеции, этом чувственном городе, описанном автором с такой любовью. Вы будете наслаждаться каждым моментом.
    Guardian

        Страстный и напряженный роман Кристи Филипс заставляет вас почувствовать неодолимое желание прыгнуть в первый же самолет до Венеции, держа в руках эту книгу.
    Woman's World

        Посвящается Брайану

        Весь этот город посвящен Венере.
    Альфонсо де ла Куэва, маркиз Бедмар, посол Испании в Венеции, 1608-1618

        Две одинокие женщины в незнакомом городе - вот это я называю приключением.
    И.М. Фостер. Комната с видом

        СПИСОК ИСТОРИЧЕСКИХ ПЕРСОНАЖЕЙ

        (В ПОРЯДКЕ ИХ ПОЯВЛЕНИЯ)

        Алессандра Россетти, молодая куртизанка
        Нико, слуга Алессандры
        Бартоломео Каттона, венецианский банкир
        Ла Селестия, урожденная Фаустина Эмилиана Золта, самая знаменитая куртизанка Венеции
        Таддео да Понте, молодой шпион, работает на Бату Вратсу
        Артуро Санчес, испанский авантюрист, сотрудник испанского посольства
        Жак Пьер, французский купец
        Никола Рено, французский купец
        Альфонсо дела Куэва, маркиз Бедмар, посол Испании в Венеции
        Бьянка, домоправительница Алессандры
        Мукиб, гондольер Ла Селестии
        Габриэль, любовник Ла Селестии
        Дарио Контарини, венецианский сенатор
        Паоло Кальери, гондольер маркизаБедмара
        Ипполито Моро, ризничий церкви Санта Альвизе, он же шпион
        Бату Вратса, венецианский наемный убийца и шпион
        Джироламо Сильвио, венецианский сенатор
        Луис Салазар, испанский шпион
        Антонио Перес, виконт Утрилло-Наваррский, наемный убийца в услужении герцога Оссуны
        Пьеро де Пьери, венецианский адмирал
        Джованни Бембо, дож Венеции
        Джованна и ЛоренцоДонателло, кузина и кузен Алессандры
        ПОВЕШЕННЫЙ

        3 марта 1618 года
        В лунном свете руки ее казались неестественно бледными. На секунду Алессандра забыла о пронизывающем ветре, который вздымал ледяные брызги с поверхности лагуны, и разглядывала свои руки, точно они принадлежали кому-то другому: побелевшие костяшки пальцев, бледно-голубые вены, слабо просвечивающие сквозь молочно-белую кожу. По мере того как они приближались к мосту Сан-Бьяджо, она волновалась все больше, но только сейчас осознала, как судорожно цепляются пальцы за борт гондолы. “Успокойся, - сказала она себе и ослабила хватку. - Ты должна сохранять хладнокровие”. И, откинувшись на подушки сиденья, она приняла расслабленную позу, хотя успокоения при этом не почувствовала, лишь ощущала, как грубая ткань костюма покалывает кожу на спине. Но решила не обращать на это внимания. “Стоит Нико увидеть, как я нервничаю, и он тут же начнет настаивать на возвращении домой”.
        Но вот ее слуга ловко развернул гондолу и направил по каналу Арсенале. Позади осталась лагуна, где они плыли, держась поближе к берегу, после того как оставили свой дом в южной части города. Канал был узкий, движения почти никакого, кругом царили тишина и тьма. Лишь изредка проскальзывала мимо одинокая гондола да отблески факела танцевали на черной воде. В домах по обе стороны окна были закрыты ставнями. Такими они простоят до утра, пока не начнут возвращаться загулявшие обитатели. А теперь они или на площадях, или в маленьких тавернах, или в роскошных дворцах, что тянутся вдоль Большого канала, - ведь до конца карнавала осталось еще три дня. Праздник продолжался уже несколько недель, пирушки и попойки достигли своего апогея, как в сказке о заколдованной принцессе, которая без отдыха танцевала дни и ночи напролет. А когда настанет утро среды, зыбкое, затянутое серебристой туманной дымкой, вся Венеция надолго впадет в спячку, совсем как в сказке, точно околдованная.
        Они свернули в канал Сан-Мартино, затем в узкую протоку, что тянулась к западу, к пьяццетте Леончини. Маленькие волны лениво лизали каменную кладку, испещренную густым блестящим мхом. Алессандра протянула руку, провела пальцами по мокрому камню. Такими близкими казались ей здания, таким знакомым сыроватым запахом тянуло от них, и она вдыхала этот воздух почти с благоговением. Ночные прогулки по Венеции всегда возбуждали ее, но сегодня к чувству радостного предвкушения примешивался еще и страх. Алессандра пыталась не думать о том, что ждет ее впереди, в конце путешествия, а он должен наступить скоро, уже очень скоро.
        Она уже слышала в отдалении музыку. Затем донесся невнятный крик - страсти страха, или то был просто смех?… Звук эхом раскатился от каменных стен и резко стих, и теперь было слышно лишь ритмичное поскрипывание весел в уключинах да слабый плеск волн. А вскоре возникли и приметы праздника, что шел в центре города, - прямо к ним неспешно плыла гондола с красным фонарем на корме. В ней сидели двое мужчин в бархатных камзолах и масках языческих богов, а рядом с ними - две элегантные куртизанки, прически их были украшены перьями, отчего дамы напоминали экзотических птиц. В розоватых отблесках фонаря были видны рубинового цвета губы и стройные шейки, густо обвитые сверкающими ожерельями. Гондола неспешно проплыла мимо, фантастические создания, сидевшие в ней, обернулись и оглядели Алессандру со сдержанным любопытством, затем одна из женщин облизнула ярко накрашенные губы острым язычком и махнула рукой, приглашая присоединиться.
        На миг Алессандра ощутила себя зрителем некоего странного представления. Затем их гондола нырнула под мост, и ее с Нико на миг поглотила тьма. А когда они выплыли по другую сторону моста, кругом уже вовсю бушевал праздник - свет, музыка, смех, яркая палитра цветов и необычных костюмов. Оживленная, разнаряженная публика валом валила по калле [[1] Калле - маленькая улица в Венеции.] Каноника к площади. Нико остановил гондолу и обменялся безмолвными взглядами с Алессандрой, прежде чем она ступила на мостки и торопливо зашагала прочь.
        Площадь была ярко освещена факелами, кругом гремела музыка, царило веселье, но Алессандра чувствовала себя чужой на этом празднике, а при мысли о том, что ждало ее в темном дворе Дворца дожей, в сердце вселялся какой-то животный страх. Потому как именно здесь находилась bocca di leone, “львиная пасть”, одно из специальных окошечек, придуманных правительством Венецианской республики, для сбора жалоб и разоблачительных писем. В прорезь этой бронзовой головы попадали обвинения в кражах, убийствах, неуплате налогов - последнее, по мнению Большого совета, правящей верхушки республики, состоявшей из двух тысяч представителей знати, являлось одним из тягчайших преступлений. До недавнего времени Алессандра и представить не могла, что когда-нибудь приблизится к этому месту. За гротескной, широко разверстой bocca di leone таились все ужасы, которые скрывали в себе дворец, тюрьма дожей и сама республика. И для того чтобы привести в движение этот неумолимый механизм наказания, требовалось недюжинное мужество.
        Проталкиваясь через праздничные толпы, Алессандра ни на минуту не забывала о письме, которое лежало в маленькой сумочке, притороченной к поясу. Она скрепила его личной печатью и подписью, ибо Большой совет никогда не рассматривал анонимных посланий - чтобы не допустить использование “львиной пасти” для сведения личных счетов. Скоро маркиз и его приспешники узнают, кто раскрыл их преступные планы, и тогда жизнь ее будет в опасности. Но разве могла, разве имела она право поступить по-другому? Ведь республике грозит беда. И это ее гражданский долг - опустить письмо в “львиную пасть”, запустить в действие колеса правосудия. Если она струсит, отступит, передумает или ей помешают… то риску подвергнется не только ее жизнь, но и жизни многих других людей.
        Алессандра собрала все остатки храбрости и двинулась к Порта-делла-Карта, парадным воротам Дворца дожей. А потом резко остановилась, потрясенная неожиданным зрелищем.
        Между двумя мраморными колоннами, у нижних ступеней при входе во дворец, вырисовывалась на фоне темного, беззвездного неба фигура повешенного. Ноги у него были сломаны, все лицо залито кровью, тело сплошь в синяках и едва прикрыто грязными лохмотьями. И несмотря на то что висел он прямо над игровыми столами, расставленными между колоннами, никто из участников костюмированного празднества, похоже, не обращал на него внимания.
        Подул ветер, и висельник начал медленно вращаться на веревке, плотно обхватившей шею. Свет от костра внизу оживил его широко раскрытые безжизненные глаза, в уголках губ заиграли тени, и гримаса смерти превратилась в подобие ухмылки. Алессандра стояла точно громом пораженная, казалось, казненный вдруг волшебным образом ожил. Он как будто говорил с ней, предупреждал еле слышным хриплым шепотом: “Ты могла бы болтаться на этой веревке, если бы не принесла письмо… но от него зависит судьба твоего возлюбленного…”
        “Дьявол меня попутал, - подумала Алессандра, - ни за что не связалась бы с этим письмом, если бы не человек, которого люблю…” Она снова взглянула на висельника и поняла, что жизнь давно покинула это тело. Это всего лишь труп, болтающийся на веревке. Не больше и не меньше, и нет в том ничего особенного… Хотя, конечно, зрелище не из приятных. Впрочем, ей доводилось видеть тут повешенных и прежде, и она прекрасно знала: говорить они не могут. Алессандра тряхнула головой, точно хотела избавиться от назойливого нашептывания висельника, и отвернулась. Чем скорей сделает она свое дело и уйдет отсюда, тем лучше.
        А что касается того, кого она любила… Он-то ведь ее не любит, верно? Однако шаг она замедлила. “Дьявол попутал”, - подумала она и прошла через арку ворот в темный и тихий двор.

        ГЛАВА 1

        - К тысяча шестьсот восемнадцатому году закат Венецианской империи стал уже очевиден, - сказала Клер Донован и сунула карточку библиотечного каталога в самый низ стопки, подавив желание начать ею обмахиваться.
        В лекционном зале исторического общества города Харриот жара и духота стояли просто удручающие. С высоты подиума Клер видела, что и ее слушатели страдают от жаркой не по сезону погоды. Обмахиваются программками и листками с записями, отирают пот со лба носовыми платками.
        - И хотя республика была еще сильна и могущественна, ее окружали враги: Османская империя, Франция и, пожалуй, самый грозный из врагов, Испания. В ту пору Испания была самой процветающей и могущественной из стран западного мира и оказывала давление на Италию. Сама же Италия совсем не походила тогда на единую страну, которую мы знаем сегодня. Она была поделена на области, часто противоборствующие, многие из них находились под контролем Испании, и правили там испанские наместники или губернаторы. Лишь Венецианская республика сохраняла свою независимость, славилась не только красотами, но и несметными богатствами, а потому являлась еще большим искушением для тех, кто намеревался ее завоевать. Герцог Оссуна положил глаз на Венецию в тысяча шестьсот шестнадцатом году, вскоре после того, как стал наместником в Милане. Но он понимал: в одиночестве ему с республикой не справиться. И он прибегнул к помощи испанского посла в Венеции, маркиза Бедмара…
        Клер умолкла, капельки пота стекали по шее за воротник. Господи, ну и жарища! Усугублялось все это и тем, что на первую свою лекцию она вышла в непривычном наряде: вместо любимой майки и брюк цвета хаки надела блузку, юбку и блейзер. А длинные рыжеватые волосы, которые обычно спадали на спину, заплела в аккуратную косичку - казалось бы, так должно быть прохладнее. Она покосилась на записи о заговоре Испании против Венеции в 1618 году и попыталась собраться с мыслями.
        - Маркиз Бедмар… - начала она, а затем снова умолкла, услышав в зале тихое, но вполне отчетливое перешептывание.
        Вслед за тем раздался скрип складного металлического стула, шуршание одежды, с трудом сдерживаемое покашливание. “Нет, - подумала Клер, - это они не нарочно, и не так уж все это и мешает. Не обращай внимания и сосредоточься”. И она, сделав над собой немалое усилие, вновь всмотрелась в конспекты. Слова и образы соединились, и она представила себе Венецию семнадцатого века и Алессандру Россетти, которая с трепетом направлялась к bocca di leone. Но в следующую секунду картина эта померкла, и она увидела, что стоит перед небольшой группой почти незнакомых ей людей, почувствовала, как ей жарко и душно, и внезапно удивилась тому, что она вообще здесь делает.
        Нет, это никуда не годится. Если уж она не в состоянии прочесть занимательную лекцию членам исторического общества, как же собирается она тогда защищать докторскую диссертацию перед оппонентом, знаменитым своим ехидством Клавдием Хиллардом, и остальными членами гарвардского комитета, которые будут пожирать ее подозрительными и неодобрительными взглядами?…
        Она отпила глоток воды из пластикового стаканчика, что стоял на краю трибуны, и подняла глаза на аудиторию. Элрой Дуган крепко спал, но остальные вроде бы смотрели с интересом. Почти все женщины, почти всем далеко за семьдесят, но в глазах читается внимание и одобрение. Может, ее лекция вовсе не столь уж и безнадежна, как ей показалось?
        Клер улыбнулась всем этим лицам, смахнула пот со лба.
        - Маркиз Бедмар, посол Испании в Венеции… - начала она, но голос тотчас прервался.
        Странно. Строки в конспекте расплывались, сливались в мутное пятно. А уши словно кто-то заткнул ватой. Ноги дрожали и подгибались в коленях, голова кружилась. Она ухватилась за край трибуны, чтобы не упасть.
        В переднем ряду миссис Бренфорд Биддл, директор исторического общества, подалась вперед, с тревогой присматриваясь к лектору.
        - Венеция… - снова начала Клер и удивилась, внезапно заметив, с каким выражением смотрит на нее миссис Биддл.

***

        - Мисс Донован?
        Голос был женский. Почему она не в силах ответить?
        - Мисс Донован, пожалуйста, покажите язык.
        Странная просьба, хотя ничего особенного в этом нет, так что Клер повиновалась.
        Она не только слышала, она чувствовала, как кто-то подходит к ней. И только теперь поняла, что лежит на полу и что это не очень-то удобно. Почему она лежит на полу? И почему должна кому-то показывать язык?
        - Почему она высунула язык? - спросила миссис Биддл.
        Даже в этом состоянии Клер была уверена: говорила именно миссис Биддл. То был голос женщины, привыкшей всегда настаивать на своем.
        - Боюсь, как бы не проглотила, - ответил первый женский голос. - Такое случается, когда люди теряют сознание.
        “Так я потеряла сознание?” Клер сразу открыла глаза. Рядом с ней на коленях стояла секретарь исторического общества Адела Креншо, нежно похлопывая ее по правой руке. Остальные члены общества столпились у нее за спиной, образовав полукруг.
        - Неужели? - заметила миссис Биддл с недоверием.
        - Я прошла интернет-курс оказания первой помощи. - Адела вновь взглянула на Клер и увидела, что та очнулась. - А, вот и слава богу.
        - Я что, упала в обморок? - спросила Клер.
        Адела ласково улыбалась ей. Но ответила не она, а миссис Биддл, стоявшая рядом.
        - Да, вы хлопнулись в обморок. Вырубились и плюх на пол, точно вязанка дров. Слава богу, я еще вовремя подоспела вас подхватить. Не зря, видно, провела свою юность среди диких арабских… скакунов.
        “Или племен?” - подумала Клер.
        - Иначе была бы ни на что не годной хилой старушенцией. И оказалась бы на полу под вами со сломанной берцовой костью. Ладно, представление окончено, расходитесь. Она в полном порядке. Можете угоститься в приемной чаем со льдом и печеньем.
        Члены общества послушно потянулись к дверям, Адела и миссис Биддл помогли Клер подняться на ноги.
        - Забавную историю можно напечатать в следующем информационном бюллетене, - заметила миссис Биддл, - Что скажешь, Адела?
        - Да уж. До сих пор в обморок у нас еще никто из лекторов не падал, - ответила Адела.
        Уже не впервые Клер подумала о недостатках проживания в городке, насчитывающем от силы около тысячи обитателей. Хотя ей нравилось здесь все - и природа, и близость к воде, заливу Кейп-Код, и то, что в библиотеку и на почту можно ходить просто пешком. И даже наличие Центрального универмага (именно Центрального, хотя никакого другого магазина тут не было и в помине) тоже нравилось. Однако вести какую бы то ни было личную жизнь в Харриоте, населенном стариками и старухами, было просто невозможно. Клер была просто уверена: о том, что она упала в обморок, весь город узнает еще до того, как выйдет информационный бюллетень исторического общества.
        - Даже Джошуа Дирботтом, - продолжала меж тем разглагольствовать миссис Биддл, - которому стукнуло девяносто три, прочел лекцию о битве в заливе Баззардз без запинки и не думал себе падать в обморок. А вы у нас такая молоденькая. Уж минут двадцать хотя бы продержаться могли. Ну ничего, все будет хорошо.
        Если оценивать уровень смущения и неловкости по десятибалльной шкале, подумала Клер, ее показатели колеблются где-то в пределах девятки.
        Миссис Биддл окинула ее испытующим взглядом.
        - Вы беременны?
        А вот теперь точно десятка.
        - Нет.
        - Но должна же быть какая-то причина.
        - Наверное, просто перегрелась.
        Они уже направились в вестибюль, как вдруг Адела весело воскликнула:
        - Ой, чуть не забыла! Ведь мы хотели показать вам кое-что.
        И Клер послушно потащилась за пожилыми дамами к офису исторического общества.
        - Ты случайно не помнишь, Битси, куда я ее положила? - спросила Адела у миссис Биддл, и Клер внезапно позавидовала той фамильярной простоте, с какой секретарь обращалась к столь грозной даме.
        - Положила что? - спросила миссис Биддл.
        - Распечатку той статьи, что я нашла в Интернете. Ну, о Венеции. - Адела пошарила в стопке бумаг на столе. - А, вот она. - И с этими словами протянула две странички Клер. - По моему мнению, очень близко к теме вашей лекции.
        “Конференция в Венеции, новые аспекты истории” - гласил заголовок. Сама статья представляла собой выдержку из издания “Интернэшнл геральд трибьюн” и объявляла о том, что вскоре состоится пятидневная конференция, которую устраивал исторический факультет университета Ка-Фоскари, куда должны были съехаться все ведущие историки Европы.
        - Взгляните на вторую страничку, дорогая.
        Клер взяла вторую страницу. Адела любезно подчеркнула абзац, на который стоило обратить особое внимание.
        - “Главным событием конференции, безусловно, станет участие профессора истории Андреа Кент из Тринити-колледжа, Кембридж. Предметом двух лекций станут ключевые аспекты книги "Испанский заговор 1618 года", над которой сейчас работает профессор”.
        - О боже! - ахнула Клер.
        Она ощутила сильнейшее желание присесть, ноги подкосились, удержало ее лишь то, что в комнате был всего один стул и на нем уже сидела Адела.
        - Может, и вам тоже стоит поехать и прочесть отрывки из вашей книги, - заметила Адела.
        Даже если она и сможет слетать в Венецию, вряд ли ей предложат там прочесть лекцию. Ведь у нее нет профессорского звания, она даже еще не получила ученую степень. Но больше всего беспокоило Клер другое. Что, если книга Андреа Кент выйдет в свет раньше, чем сама она закончит диссертацию? Все, что связано с так называемым Испанским заговором, настолько малоизвестно и туманно, что Клер искренне считала свою диссертацию явлением уникальным. Только успешная защита позволит ей претендовать на должность преподавателя. Да, появление этой книги совсем некстати, она может испортить ей всю дальнейшую жизнь.
        - А еще какая-нибудь информация по этой конференции есть? - спросила Клер.
        - К сожалению, нет, - ответила Адела. - Да и вообще, наткнулась я на эту заметку случайно, искала совсем другое.
        - Догадываюсь, что ты там искала, - ворчливо заметила миссис Биддл.
        - А что тут такого? По Интернету я не раз знакомилась с очень симпатичными джентльменами. Если честно, у меня назначено свидание в это воскресенье.
        - Пять свиданий за три недели! - продолжала возмущаться миссис Биддл. - Ты просто сексуально озабоченная! И это в восемьдесят лет!
        - Ничего подобного! - запротестовала Адела. - Мне семьдесят девять.

        ГЛАВА 2

        Клер стояла на овальном островке зелени, точно посередине большой четырехсотфутовой площадки, от которой отходили беговые дорожки, перед зданием академии Форсайта - одной из самых престижных частных школ, которая находилась в западной части города Харриот, у самой бухты. Стояла и смотрела на воду, по которой быстро и изящно, точно фигуристы на льду, скользили лодки с разноцветными парусами.
        Она ждала свою ближайшую подругу и партнершу по утренним пробежкам, Мередит Барнс. Помимо всего прочего, Мередит являлась помощником декана в академии Форсайта. Познакомились они четырнадцать лет тому назад, когда Клер еще училась в Колумбийском университете и жила в общежитии. Однажды дверь в ее комнату распахнулась и через порог переступила Мередит. Остановилась на миг, как это делали шикарные звезды из фильмов 1930-х, когда им нужно было снять перчатки и шляпку, перед тем как перейти непосредственно к делу. А потом вдруг заявила, что “слышала о ней” и хочет взглянуть на единственного на свете человека, который посещал все лекции знаменитого Макналти, преподавателя древней истории. Мередит училась на философском факультете, слыла маоисткой (нынешний ее дружок придерживался самых радикальных взглядов) и называла себя “заядлым теоретиком”. Вскоре Клер поняла, что это означает: Мередит могла часами говорить на любую тему. Они немедленно подружились и до сих пор оставались подругами.
        Высокая и гибкая Мередит выглядела чрезвычайно гламурно и соблазнительно, даже сейчас, когда шагала к Клер в стареньких мешковатых шортах и серой спортивной футболке с девизом на груди: “Вперед, лисы Форсайта!”
        - Прости, что опоздала, - сказала Мередит, отбросила назад гладкие темные волосы и связала их в конский хвост резинкой. - Пришлось забежать домой переодеться, а на пути обратно столкнулась с Кони Шервуд. Пришлось с ней потрепаться, все-таки жена моего босса. Знаешь, она просто невыносима! Вечно собирает разные сплетни, но понятия не имеет, как сделать их интересными.
        - Что ж, в таком случае тебе не придется расстраиваться, если она вдруг начнет сплетничать о тебе.
        - Нет, послушай, как тебе это понравится! Она говорит: “Слыхали, Дейдра Фрай стреляла в своего бывшего мужа в Бэк-Бее [[2] Бэк-Бей - престижный аристократический район Бостона.], прямо на поле для гольфа, возле одиннадцатой лунки?”
        - Интересный способ повысить гандикап [[3] Гандикапом в игре в гольф называется рейтинг игрока.]!
        - Представь себе совершенно невероятную сцену. Полиция, “скорая помощь”, поле для гольфа закрывается на несколько часов.
        - Но зачем ей понадобилось стрелять в своего бывшего мужа?
        - Я задала ей именно этот вопрос. А Конни просто пожала плечами и говорит: “Не знаю. По-моему, каждой женщине хочется время от времени пристрелить своего бывшего мужа”.
        - Не лишено смысла. Но почему именно на поле для гольфа в Бэк-Бее? И почему именно возле одиннадцатой лунки?
        - Я тоже спросила ее об этом. Но ей нечего было добавить. Она просто выдохлась. Знаешь, я дитя двадцатого века. И если уж речь заходит о сплетне, пусть даже самой невероятной, хочется разобраться в поступках людей с чисто психологической стороны. Что толку молоть языком, если не можешь как-то обосновать это?
        - А кстати, кто она вообще такая, эта Дейдра Фрай? - спросила Клер.
        Сама должность Мередит, помощника декана, предполагала общение с весьма широким кругом лиц, куда входили коллеги, опекуны, именитые (читай - щедрые) спонсоры, сотни выпускников школы, а также четыреста нынешних учеников и их родители - зачастую неродные.
        - Она мать одного ученика из новеньких, - ответила Мередит. Они вышли на дорожку и затрусили по ней. - Богачка, известная модница. Всякий раз, как вижу ее, одета в какой-нибудь потрясающий туалет от знаменитого кутюрье. Очевидно, владельцы клуба и поля для гольфа не слишком обрадовались, увидев, что она пришлепала на поле в паре туфелек от Маноло Бланикс на высоченных и острых шпильках. Явилась убивать своего бывшего и понаделала целую кучу дырок в газоне.
        - Ну а бывший ее кто?
        - Какой-то крупный банкир из Бостона, занимался инвестициями. Богаче самого Господа Бога.
        Клер рассказала подруге о происшествии в историческом обществе.
        - Просто не понимаю, как это случилось. Стояла, говорила, а потом вдруг вижу, что лежу на полу и на меня с ужасом взирают почтенные члены исторического общества. Что, если всякий раз, читая лекцию, я буду грохаться в обморок? Или во время устного экзамена?
        - Да, согласна, начало не слишком удачное. Но уверена, в следующий раз все пройдет гораздо лучше.
        - Потому что хуже просто быть не может.
        - Не переживай. И вообще, не смей вешать носа! Лучше скажи, если не считать столь драматичного финала, как они отреагировали на твою лекцию?
        - Без восторга, и это еще мягко сказано. Знаешь, что меня просто убивает? Я вижу Испанский заговор как цельную увлекательную историю, но как только начинаю говорить, все рассыпается на мелкие бессмысленные фрагменты. Позже, просматривая записи и конспекты, я поняла, что просто приводила факты, даты и цитировала комментарии. Удивительно, как они вообще все не заснули.
        - Но разве не из этого должна состоять диссертация? Не из фактов, дат и комментариев?
        - Наверное, но мне хотелось бы, чтоб рассказ получился живой, занимательный. Впрочем, это еще не самая плохая новость. Еще один историк пишет книгу об Испанском заговоре. Профессорша из Кембриджа, ни больше ни меньше.
        - Кембриджа?
        - Из Кембриджа в Англии, а не в Бостоне. Тринити-колледж.
        Клер умолкла на секунду, наклонилась завязать шнурок на кроссовке, и Мередит в это время топталась на месте.
        - Сама знаешь, как мало в колледжах мест для историков. И я думала, если моя диссертация действительно окажется хорошей и оригинальной, я могу рассчитывать на получение места преподавателя. А если книга на ту же тему выйдет раньше, этому не бывать, вот и все. Сегодня утром ездила в Гарвард, встречалась там с Хиллардом. И он сказал, что единственный путь к успеху - это написать нечто сногсшибательно оригинальное. Но стоит только выйти этой книжонке - и моя диссертация будет оригинальна, как весенняя грязь.
        - А когда выходит книга?
        - Не знаю.
        - Может, все же успеешь закончить до выхода.
        - Именно это и сказал Хиллард. Скоро профессорша собирается выступить на конференции в Венеции, и он посоветовал мне слетать туда и попробовать раскопать что-то интересное. Нечто сногсшибательное и все такое. В этом есть соревновательный дух, так он сказал. Хотя и не был уверен, как мне лучше поступить - подружиться с этой дамочкой или утопить ее в канале.
        - Не знаю. Но насчет поездки в Венецию он, пожалуй, прав.
        - К сожалению, не могу себе этого позволить.
        - Ну а о гранте что-нибудь слышно?
        - Если и дадут, то не раньше августа. А деньги можно получить только в сентябре.
        - Но должен же быть какой-то выход. - Мередит остановилась у фонтана в конце беговой дорожки, наклонилась, попила воды, потом выпрямилась. - Знаешь, я считаю это несправедливым. Ну, сама подумай, целых два года горбатишься над этой диссертацией про Венецию, а сама там ни разу не бывала. Уже не говоря о том… - тут она наклонилась и сделала еще несколько глотков, - что мужчины в Венеции - сплошь итальянцы!
        - Что ты говоришь!
        Клер снова побежала по дорожке, Мередит двинулась за ней.
        - Целыми толпами там ходят, просто роскошные мужики! Ты должна видеть это, иначе ни за что не поверишь.
        - Уже верю.
        - И все равно ты никогда не поймешь, что такое мужчины-итальянцы, пока не увидишь собственными глазами. Разве я не рассказывала тебе о двух неделях, которые провела в Риме?
        - Рассказывала. Но ведь то было сто лет назад.
        - Не думаю, что ситуация с тех пор сильно изменилась. Они самые замечательные ухажеры и любовники в мире. Читала “Науку любви” Овидия? Этот итальянец практически написал учебник по соблазнению. Они дают тебе возможность почувствовать себя настоящей женщиной.
        - Я и без того чувствую себя женщиной.
        - Ну, тогда богиней.
        - Ой, будет тебе, перестань!
        - Я не шучу. Как думаешь, почему у каждого мужчины, с которым я с тех пор встречалась, в конце имени буква “о”?
        Это было правдой. Клер вспомнила: в прошлом у Мередит были Риккардо, Пьетро, потом еще Энрико.
        - Хотя, - продолжала меж тем Мередит, - стоит пересадить их на американскую почву, наблюдается заметное ухудшение. Возможно, им просто противопоказаны долгие перелеты. Но в Италии… они все изумительны. Наверное, все дело в том, как они на тебя смотрят. Американские мужчины считают, что привлекают женщин, держась отстраненно и холодно, и очень сильно заблуждаются, вот что я тебе скажу. Если б американцы знали то, что итальянским мужчинам знакомо от рождения, все бы мы только и делали, что занимались сексом. Что, кстати, напомнило мне…
        - Знаешь, не хочу про это говорить.
        - У тебя нет любовника… сколько? Вот уже года два?
        - Ничего подобного. Парочка за это время была.
        - Что-то не припоминаю.
        - Прекрасно ты все помнишь.
        Клер и самой понадобилась минута-другая, чтобы припомнить.
        - Был один парень, носил совершенно отвратительные оранжевые штаны. - Она, сосредоточенно хмурясь, пыталась вспомнить, как его звали, и не смогла. - Ну, ездил еще на джипе-“чероки”. И потом, не забывай, мальчик из джунглей.
        - Тот, который провел полгода в джунглях Венесуэлы, питаясь исключительно крысами и змеями?
        - Он не сам выбирал себе такое меню. Вынужденные обстоятельства. Служил в каком-то специальном армейском подразделении.
        - Не кажется ли тебе, что теперь самое время, а, Клер?
        Симпатичный мужчина улыбнулся и приветливо махнул им рукой. Он тоже бежал трусцой, только в обратном направлении. Мередит улыбнулась и махнула в ответ.
        - Время для чего? - спросила Клер.
        - Прекрасно ты все поняла. Начать встречаться с кем-нибудь снова. Ты только посмотри на себя! Ты же настоящая красавица! Видела, как пожирал тебя глазами тот тип? Никогда в жизни лучше не выглядела, а живешь как какая-то монашка.
        - Ничего подобного.
        - Два свидания за два года?
        - Ладно, признаю. Моя сексуальная жизнь была не слишком впечатляюща с… с…
        Они уже пробежали четырехсотметровую отметку по четвертому разу и остановились. Клер нагнулась, положила ладони на колени, пытаясь отдышаться.
        - Ну, что же ты замолчала? Говори, - поторопила Мередит.
        - Говорить что?
        - “С того момента, как муж бросил меня в день похорон моей матери…” - Она сделала несколько глубоких вдохов и выдохов, затем продолжила: - Послушай, Клер, я ведь вовсе не хочу тебя обидеть. Просто считаю: если б ты произнесла это вслух, тебе сразу бы полегчало. Как только начинаешь тосковать по Майклу, сразу вспомни это и скажи вслух. Только тогда можно начать двигаться дальше.
        - В данный момент у меня есть более важное дело, - заявила Клер. - Зайти в скобяную лавку и…
        - Если не хочешь говорить об этом…
        - Да у меня раковина на кухне опять протекает, надо заменить один сегмент изогнутой такой трубы.
        - Изогнутый сегмент? Это его техническое название?
        - А как сказать иначе?
        - С каких это пор ты принялась следить за порядком в доме?
        - С тех самых пор, как водопроводчик стал драть по семьдесят пять долларов в час.
        На солнце надвинулось облако, теперь тень падала на большую часть беговой дорожки. С океана потянуло ветерком, по вспотевшей коже Клер пробежали мурашки. Она подняла брошенный на траву свитер, натянула через голову. И зашагала следом за Мередит через лужайку. В голове вертелся один вопрос: чувствует она себя женщиной или нет? В данный момент она была усталой, спокойной и вспотевшей, а вот настоящей женщиной - это вряд ли. И вообще, что это значит - чувствовать себя настоящей женщиной? Это понятие относилось к далекому прошлому, о нем остались довольно смутные воспоминания.

        ГЛАВА 3

        Клер выбралась из-под кухонной раковины и с трудом распрямилась. Уже почти совсем стемнело, небо затягивали лохматые серые облака. Просвечивающая сквозь них луна отбрасывала бледное сияние на кафельные плитки, несколько грязных тарелок и оборванные в некоторых местах обои. Все предметы в этом доме не скрывали своего солидного возраста. Ну ничего, вот закончит она диссертацию - и займется ремонтом, а также миллионом других накопившихся дел.
        Когда мать Клер, Эмили, купила этот дом, дочь соглашалась с ней в том, что в этом коттедже есть своеобразное очарование. Но, прожив здесь два года, нашла кучу недостатков, от которых порой просто тошнило. Например, здесь не было ни единого действительно прямого угла, а потому она старалась к этим углам не слишком присматриваться. Даже если хотелось, запрещала это себе. Клер перевезла в дом свои вещи, не тронув материнских, и в результате получилось уютное - если не сказать беспорядочное - нагромождение мебели, всяких мелочей и безделушек. И еще она просто утопала в книгах.
        Все эти вещицы помогали заполнить дом, опустевший после смерти Эмили. Матери было всего пятьдесят четыре, когда ей поставили страшный диагноз - рак яичников. В то время Клер училась в Колумбийском университете в Нью-Йорке и ушла в академический отпуск, приглядывать за матерью после первой операции. Но болезнь не отступала, даже, напротив, прогрессировала, и вместо трех месяцев пришлось отложить учебу на два года. Два года беготни по больницам, операций, химиотерапии; два года она наблюдала за тем, как мать слабела, худела и страдала от страшных болей. Два года Клер и ее муж Майкл проводили ночи раздельно. Все это время Клер носила любимый свитер Майкла, коричневый в рыжеватую полоску, спала в нем на крошечном диванчике, в гостевой комнате при палате мамы, ей казалось, он хранит такой знакомый запах мужа.
        Бывший муж, напомнила себе Клер. Большую часть времени она не позволяла себе расслабляться и разводить сантименты. Но иногда при виде молодой парочки, держащейся за руки или толкающей перед собой коляску с младенцем, ощущала острую боль потери.
        Они полюбили друг друга шесть лет тому назад, в ту пору, когда были аспирантами; Клер специализировалась по европейской истории, Майкл - по истории Древнего мира, греческой и римской. Сейчас при одном воспоминании об обстоятельствах их знакомства она досадливо морщилась. Ведь подобное поведение вовсе не было для нее характерно: чтобы привлечь внимание парня, она “случайно” уронила ему на ногу целую гору книг. Клер не только никогда не поступала так прежде, она отчетливо помнила, что подумала, впервые увидев Майкла: “Слишком хорош собой, чтоб можно было доверять”. Но тут начался бурный роман, и она перестала прислушиваться к внутреннему голосу, а меньше чем через год последовала свадьба. Они прожили в браке три года. Какой другой мужчина, кроме Майкла, мог понять и оценить ее интерес к прошлому, ее желание часами просиживать, уткнувшись в книжки? Старые, загадочные и непонятные книжки. Майкл был первым мужчиной, не считавшим ее синим чулком, его интересы лежали в еще более отдаленных и загадочных сферах. Но всего того, что их объединяло, оказалось недостаточно, чтобы сохранить брак, вместе
перенести трудности, связанные с болезнью матери. И брак распался.
        Через три месяца после похорон Эмили Клер перевелась из Колумбийского университета в Гарвард. И возобновила работу над диссертацией. Вскоре жизнь превратилась в сплошную рутину: раз или два в месяц она ездила в университет и просиживала весь день в библиотеке, но по большей части работала дома, оборудовав из гостевой комнаты маленький кабинет. В ту пору она редко снимала любимую фланелевую пижаму, могла проходить в ней весь день. Выходила из кабинета, только чтобы сделать себе чашку кофе и сэндвич, а позже не могла припомнить, ела ли что-нибудь вообще. Диссертация настолько поглощала ее мысли и чувства, что однажды для нее стало шоком осознание того, что на дворе уже двадцать первый век.
        В высказываниях Мередит имелся смысл: да, она, Клер, действительно ведет монашеский образ жизни, замкнулась в себе, ничего, кроме работы, не видит и не слышит. Так размышляла Клер, отправившись к холодильнику поискать что-нибудь пригодное на обед. Но все потому, что ей крайне важно закончить эту диссертацию как можно скорей. Из-за болезни матери она потеряла целых два года, за это время ее однокурсники успели получить ученые степени и устроиться на работу. Майкл уже занимал престижную должность - старшего преподавателя классической литературы в Колумбийском университете.
        Соорудив сэндвич с авокадо и помидорами, Клер вернулась в кабинет и уселась за стол. Покосилась на книжную полку, что находилась под рукой, - там стояла справочная литература и два тома по истории заговора, оба напечатаны в конце семнадцатого века. За исключением авторов отдельных научно-исторических статей, вышедших в Италии и Испании, историю Испанского заговора никто всерьез не исследовал на протяжении вот уже нескольких столетий. До недавнего времени, с оттенком горечи подумала Клер. Но как быть, если Андреа Кент опубликует свою книгу раньше, чем сама она закончит диссертацию? Впрочем, тот факт, что кто-то еще решил написать книгу на эту тему, ее ничуть не удивлял. Ведь Испанский заговор являлся одним из самых интригующих эпизодов истории Венеции, где было все - и интриги, и шпионаж, и убийства.
        В 1617 году герцог Оссуна, испанский наместник, правивший Неаполем, и маркиз Бедмар, посол Испании в Венеции, объединили усилия и выработали план по свержению венецианского сената, с тем чтобы поставить Венецианскую республику в зависимость от Испании. Операцию они планировали провести в 1618 году, в праздник Вознесения, когда вся Венеция будет поглощена знаменательным ритуалом - обрядом обручения дожа с морем. Заговорщики собирались отдать на разграбление весь город, один из них передал под начало Бедмара банду солдат, которые должны были “поотрубать руки и ноги тем сенаторам, что окажут сопротивление”. А тех, кто не станет сопротивляться, собирались держать в качестве заложников. Все награбленное добро и деньги должно было быть поделено между заговорщиками и теми, кто материально субсидировал заговор, а также их приспешниками, в том числе французскими корсарами, английскими капитанами и испанцем Антонио Пересом, наместником Наварры, наемным убийцей, находившимся в услужении у герцога Оссуны.
        Известный своим безрассудством и полной нравственной распущенностью, Оссуна начал проводить враждебную Венеции политику сразу, как только занял пост наместника в Неаполе в 1616 году. Он построил целую эскадру галер, которые нападали на венецианские корабли в Средиземном море и Адриатике, но этого ему казалось недостаточно. Вскоре он положил глаз на саму Венецию и нашел в испанском после преданного и понимающего союзника.
        Вообще маркиз Бедмар был личностью весьма неординарной и интригующей, в каждом из источников Клер обнаруживала все новые, зачастую противоречащие уже сложившемуся образу черты характера. Его доклады королю Испании были отмечены острой наблюдательностью и язвительным остроумием; с одной стороны, он описывал Венецию как “весьма культурное, не лишенное шарма и блеска общество”, с другой - называл “самым грозным и опасным противником самому духу Испании”. Подобно Оссуне, он был буквально помешан на идее свержения Венецианской республики. По безжалостности с ним мог сравниться разве что его заклятый враг - венецианский сенатор Джироламо Сильвио, столь же твердо вознамерившийся отвести испанскую угрозу от Венеции.
        Но особенно заинтересовала Клер еще одна личность, мелькавшая лишь в примечаниях и ссылках почти всех хроникальных описаний заговора. Алессандра Россетти, молодая куртизанка, пославшая Большому совету тайное письмо, в котором предупреждала о готовящемся перевороте. Известный под названием “письмо Россетти”, документ этот упоминался в большинстве материалов о заговоре, но никогда не публиковался, да и роль во всем этом самой Алессандры оставалась неясной. Никто ни разу не высказал даже предположения о том, как куртизанке удалось узнать о заговоре; кроме “письма Россетти”, никаких документов, связанных с этой женщиной, очевидно, не сохранилось.
        Клер тоже не удалось отыскать никаких документальных подтверждений реального существования Алессандры Россетти и написанного ею письма, однако она верила: где-то они все же существуют. Вероятней всего - в Национальной библиотеке Марчиана, которую она до сих пор не удосужилась посетить. Клер считала, что историки прошлого проглядели эти документы и свидетельства, наверное, просто потому, что те не показались им важными. Они много писали об Оссуне, маркизе Бедмаре и Сильвио, но полностью проигнорировали жизнь Алессандры и ее роль в истории. А некоторые из них даже имели наглость утверждать, что письмо Россетти - чистой воды выдумка и что даже если бы оно и существовало, Испанский заговор раскрыли бы и без него. Клер была категорически не согласна с подобными утверждениями. Едва узнав о молоденькой куртизанке, она почему-то прониклась к ней интересом и дала полную волю своему воображению. Кто была эта женщина? Каким образом оказалась в гуще происходившего? Ни один из историков еще не удосужился взглянуть на заговор с точки зрения Алессандры, поместить ее в самый центр событий, воздать ей должное за
то, что она помогла сохранить независимость Венецианской республики. Сама Клер считала Алессандру итальянской Жанной д'Арк и в глубине души лелеяла надежду, что благодаря ее диссертации куртизанка займет более значительное место в истории.
        “Если только Андреа Кент меня не опередит”, - размышляла она, стряхивая с колен крошки сэндвича. Эта ученая дама из Кембриджа особенно тревожила ее, ведь существовала вероятность, что и она напишет о заговоре с точки зрения Алессандры и превратит ее, Клер, диссертацию в никому не нужную писанину. Одна надежда, что у этой Андреа Кент тоже возникнут сложности в поисках информации об Алессандре Россетти.
        Два года упорных исследований и поисков почти ничего не дали, до сих пор собранные Клер о куртизанке сведения были чрезвычайно скудны, изобиловали пробелами и темными пятнами и содержали больше вопросов, чем ответов. Вообще-то даже самые знаменитые венецианцы тех времен не оставили после себя подробных записей, документов или зафиксированных кем-либо подробностей личной жизни, и женщин среди них было гораздо больше, чем мужчин. Но Клер изучила завещания, налоговые декларации, целые пачки личных писем тех времен и все же умудрилась составить из разрозненных фрагментов некое подобие биографии.
        Она достала свои записи и вновь начала их просматривать.

        “Алессандра Россетти, родилась в 1599 г., умерла в?
        Дочь Фьяметты Бальби из знатной семьи и Сальваторе Россетти, гражданина Венеции. Точные даты рождения Ф.Б. и С.Р. неизвестны. Ф. Бальби скончалась около 1608(?) г., причины смерти неизвестны. Сальваторе Россетти был купцом, возил товары с Востока и погиб в 1616 г. вместе со старшим братом Алессандры Якопо (род. в 1597 г.) во время кораблекрушения неподалеку от Крита”.

        После гибели отца и старшего брата Алессандра осталась совсем одна, и было ей тогда всего семнадцать. Единственным достойным выходом в подобной ситуации для гражданки Венеции из обеспеченной купеческой семьи тех времен было замужество или же уход в монастырь. Однако Алессандра отказалась и от того и от другого. Тайна того, почему она не вышла замуж, объяснялась просто: вместе с отцом и братом море отобрало у нее все семейное состояние, и она осталась без приданого. Что же касается монастыря, то венецианские девушки редко выбирали себе такую судьбу по собственной воле. И Клер была совершенно уверена, что Алессандра вступила в близкие отношения с мужчиной по имени Лоренцо Либерти, партнером отца по бизнесу и управляющим остатками состояния семьи Россетти. Клер обнаружила письмо Либерти, где тот писал, что Алессандра его просто “околдовала” - не только своей красотой, но и незаурядным умом. Связь их длилась около года, потом Либерти заразился холерой и умер.
        Вскоре после его смерти Алессандра стала куртизанкой. Считалось, что она была одной из самых популярных куртизанок Венеции. Но слава ее оказалась недолговечной: примерно через год, в марте 1618-го, Алессандра написала письмо с разоблачением Испанского заговора против республики.
        А потом вдруг загадочно исчезла.
        “Письмо Россетти” являлось последним из известных документов, связанных с Алессандрой Россетти. И каких-либо других свидетельств о дальнейшей ее судьбе Клер обнаружить не удалось. Что же произошло со знаменитой куртизанкой? Возможно, именно это письмо подвергло ее опасности? А может, она погибла во время чудовищной резни, которая сопутствовала разоблачению заговорщиков? Но если она все же умудрилась выжить, почему не нашлось ни единого упоминания о дальнейшей судьбе этой женщины после марта 1618 года?
        Клер положила записи на стол и вздохнула. Порой ей казалось, что ответов на вопросы не найти ни за что и никогда. В особенности на тот, что тревожил и занимал ее больше всего. Как Алессандра узнала об Испанском заговоре? И что произошло с ней после того, как заговор был раскрыт?

        КОЛЕСО ФОРТУНЫ

        18 апреля 1617 года
        Колокола церкви Сан Сальвадор звонили вовсю, когда гондола выплыла из узкого протока Сан-Джованни-Кризостомо и оказалась в Большом канале. Алессандра высунулась из-под фельце (так назывался большой черный балдахин, покрывающий среднюю часть лодки) и взглянула на низко нависшие облака. Апрель, а можно подумать, что еще зима. Тучи начали собираться над городом еще ночью, все небо было затянуто сплошной темно-серой пеленой, и она ожидала, что налицо вот-вот упадут первые капли дождя. Но вместо этого кожу овеял порыв холодного весеннего ветра, в котором ощущался солоноватый привкус моря да острый специфический запах рыбы с рынка, что находился на другом берегу.
        Гондольер ловко вел суденышко среди серых вод, увернулся от баржи, груженной фруктами, при этом их оросило целым фонтаном брызг из-под кормы. “Опять этот сон”, - подумала Алессандра и зябко поежилась.
        Один и тот же сон, за последний год она видела его слишком часто. Тот самый сон, что заставлял ее просыпаться с криком и в холодном поту, грубо и без всяких на то причин рявкать на добрую, преданную Бьянку. Сон, который оставлял в душе пустоту, сон, который, как она опасалась, будет преследовать ее вечно. Проснувшись, она на секунду забывала, о чем он был, этот сон, но сразу же вспоминала: отец и Якопо погружаются в глубокие и холодные воды моря, в мрачную тьму, и она видит только их лица, бледные, как простыня, широко распахнутые пустые глаза, рты, открытые в беззвучном удивленном крике.
        “О Господь, защити преданных тебе моряков от бурь и штормов…” Это заклинание дож повторял всякий раз во время “обручения с морем”, давно устоявшейся венецианской церемонии. И Алессандра, сколько себя помнила, не уставала с гордостью любоваться тем, как “Буцентавр” пересекает лагуну и выходит в Адриатику. Этот красно-золотой корабль был расписан и изукрашен, точно китайский дракон, на носу на золоченом троне восседал сам дож в окружении шести самых приближенных советников в красных плащах, тут же находились военачальники и целая сотня лучших гребцов. А потом дож бросал золотое кольцо в море и произносил слова, столь дорогие сердцу каждого венецианца: “… Спаси и сохрани всех преданных тебе моряков, убереги их от внезапного кораблекрушения и злобных происков хитрых и подлых врагов”. Эти слова Алессандра знала наизусть и повторяла их следом за дожем.
        Каким же наивным ребенком была она тогда, верила, что золотые колечки, брошенные в воду, и все эти молитвы помогут сохранить семью. При одной только мысли об этом на глазах Алессандры закипали горькие слезы. Вот и теперь. Она сердито смахнула их тыльной стороной руки. Сегодня не до этого. Ее вызвал и ждет банкир отца. Наконец-то она сможет стать законной его правопреемницей. Кораблекрушение, погубившее Сальваторе и Якопо Россетти, оставило ее практически нищенкой - отец Алессандры вложил все, чем владел, в это последнее свое путешествие. На протяжении последнего года управляющий отцовским состоянием Лоренцо Либерти собрал по крохам все, что осталось, и вложил в дело. Теперь, когда Лоренцо умер, ей предстояло управлять наследством. И банкир, без сомнения, хотел посоветовать, как лучше это делать.
        Она вышла из гондолы у ступеней Риальто. Утро на рынках - самое деловое время, на улицах, прилегающих к Эрберии и маленькой церкви Сан Джакомо, было людно и царила суета. Она медленно шла через толпы покупателей с корзинами спаржи из Сант-Эразмуса, артишоками из Сицилии, многие несли плетеные мешки, в которых шевелились еще живые крабы и угри. Последний раз она была здесь, когда ей исполнилось пятнадцать, и тогда шагала, держась за отцовскую руку. Вообще-то хорошо воспитанной и благородной девушке не полагалось ходить по рынкам без сопровождения. “Впрочем, ко мне это не относится”, - с горечью подумала Алессандра, ведь весь последний год она была любовницей Лоренцо.
        Она развернула письмо от банкира. Наверху было напечатано:

        “Банк Каттоны в Риальто, что на канале Размышлений”

        Ниже шел текст записки:

        “Синьорина Россетти,
        мы должны увидеться по делу чрезвычайной важности, касающемуся ваших же интересов.
        Остаюсь покорным вашим слугой
        Бартоломео Каттона”.

        Она остановила молодого человека, толкавшего перед собой тележку с хлебом, и спросила, как пройти к банку.
        - Пойдете прямо, потом, после ювелирных мастерских, свернете влево, - объяснил он и взмахом руки указал куда-то в сторону Руга-дельи-Специале.
        Перед тем как отправиться дальше, он еще раз окинул ее пристальным взглядом.
        Алессандра догадалась, чем вызван этот интерес, неуверенность паренька, смущенный его вид. Бедняга никак не поймет, кто она такая. Незамужние девушки носят вуаль. На Алессандре ее нет. Не носила она и жемчужного ожерелья, этого традиционного украшения замужних женщин. И была слишком скромно одета. Не девица, не матрона, не пойми кто.
        Впрочем, к совету его она прислушалась и вскоре, миновав шумную суету рынков, вышла на тихую, мощенную булыжником улицу, по обе стороны которой тянулись лавки. Банк Каттоны не произвел на нее ожидаемого впечатления. Скрипучая дверь открывалась в крохотную приемную, где сидел молодой человек с перепачканными чернилами пальцами и безнадежно унылым выражением лица. Алессандра показала ему письмо, писец поднялся и проводил посетительницу в кабинет банкира - тесное помещение без окон с полками, на которых стояли целые ряды кожаных папок с выбитыми на корешках позолоченными именами и фамилиями.
        Бартоломео Каттона сидел за столом, занимавшим большую часть комнаты, и, щурясь, рассматривал через полукружья очков большой лист бумаги с выведенными на нем цифрами. Он рассеянно поднял глаза на входящих, при этом кончик гусиного пера, которым он царапал по бумаге, задел пламя одной из свечей в настольном канделябре и тотчас вспыхнул. Банкир сердито буркнул что-то и загасил перо пальцами, в воздух поднялась тоненькая струйка вонючего белого дыма.
        - Садитесь, садитесь, - произнес он, отмахиваясь от дыма, и указал на единственное свободное кресло в кабинете. - Так вы, стало быть, дочь Россетти? Совсем уже взрослая девушка, насколько я вижу.
        - Да, - ответила Алессандра.
        И тут же спохватилась - и без того было очевидно, кто она такая.
        - Это просто ужасно, что случилось с вашим отцом, просто ужасно, - пробормотал банкир. - Сколько раз я предупреждал его, чтобы не выходил в море без страховки, да, предупреждал, но ему, конечно, было видней… - Он снял очки и с хмурой гримасой потер переносицу толстого носа, затем снова надел очки, взглянул на девушку, и тонкогубый рот его расплылся в улыбке. - Но таких, как он, теперь много, а все из-за высоких цен на перевозки и прочих затрат, поэтому и рискуют, как рисковал ваш отец. В надежде, что судно благополучно минует корабли всех этих разбойников, турок, португальцев и англичан. Знавали мы и лучшие времена, - продолжил он и заправил седую прядь, выбившуюся из-под шелковой шапочки, - когда без длинного списка страховых гарантий никто с пирса и ногой ступить не мог. И тем не менее помню случаи, когда люди выходили в море, вообще никем и ничем не подстрахованные, сами, казалось, навлекали на себя беду, но при этом умудрялись сколотить целое состояние! Если б он тогда прислушался к моему совету, дорогая, ваше нынешнее положение было бы не столь бедственным. Нет, он был глух и слеп!
        Алессандра подумала, что синьор Каттона ни за что бы не осмелился так оскорблять отца, если б тот был жив. Да и с Лоренцо наверняка говорил бы иначе. Она попыталась скрыть неудовольствие фамильярностью банкира.
        - Мой отец и брат погибли во время этого плавания, - заметила она. - И никакие деньги не смогли бы возместить мне этой потери.
        Банкир, должно быть, уловил в ее голосе с трудом сдерживаемый гнев, и толстые его щеки покраснели.
        - Да, конечно, - закивал он и закашлялся. - Вы уж извините.
        - Синьор Каттона, думаю, теперь самое время объяснить, для чего вы меня пригласили.
        - Ах, ну да. Но прежде всего позвольте выразить глубочайшие соболезнования по поводу кончины синьора Либерти.
        “Говорит так, точно перед ним вдова Либерти, а не я, - подумала Алессандра. - Интересно, знал он о наших взаимоотношениях или нет?”
        - Я так понял, он умер от холеры?
        Он снова поднял на нее усталые и равнодушные глаза.
        - Да.
        Банкир подался вперед и тихо спросил:
        - А заразился он здесь, в Венеции?
        - Нет, он был во Флоренции, когда заболел.
        - Понятно. - Банкир откинулся на спинку кресла, на лице его читалось облегчение. - Как уберечься, никому не ведомо. Вы, конечно, еще слишком молоды, но те, кто выжил, никогда не забудут эпидемии семьдесят пятого года. - Каттона зябко передернул плечами, затем, делая над собой явное усилие, решил вернуться к делам насущным. - Вам было известно, что управляющий отцовским состоянием синьор Либерти неоднократно снимал деньги с его счета?
        - Да, конечно. Снимал и вкладывал их. Делал инвестиции от моего имени.
        - Понятно. Ну а прибыль размещал в другом банке?
        - Нет. Она должна была поступать сюда.
        - Синьорина Россетти, мне крайне прискорбно сообщать вам эту новость. Синьор Либерти неоднократно снимал деньги, но никуда их не вкладывал. А потому, боюсь, на вашем счету осталось очень мало.
        Сердце у нее екнуло.
        - Насколько мало?
        Каттона развернулся в кресле. Только сейчас она заметила, как хитроумно устроено было его кресло - к ножкам крепились колесики, и банкир мог свободно разъезжать вдоль полок с кожаными папками. Доехав до дальней стенки, он снял с полки папку с ее именем на корешке. Перенес ее на стол, открыл, перелистал несколько страниц, провел указательным пальцем вдоль колонки цифр, затем вдруг остановился и поднял глаза на Алессандру.
        - Двадцать восемь дукатов четырнадцать сольдо три пикколо, - мрачно произнес он.
        - Но это невозможно!…
        На двадцать восемь дукатов ей самой и двух месяцев не протянуть, не говоря уже о Бьянке и Нико.
        Он перевернул папку, подвинул к ней.
        - Посчитано все правильно.
        Алессандра тупо смотрела на ряды цифр, обозначавших изъятия со счета, одно за другим, и возле каждой записи была подпись Лоренцо.
        - Просто не верится, - пробормотала она.
        - Уверяю вас, моя бухгалтерская практика отвечает наивысшим стандартам, - обиженно заметил Каттона. - Раз в три месяца все мои записи проверяет банк Джиро…
        - Нет, вам я, безусловно, верю, - торопливо вставила Алессандра. - Просто не понимаю, как это синьор Либерти мог сотворить такое.
        Она еще раз с отвращением взглянула на последнюю графу. Но может, Лоренцо обманывал ее не сознательно, может, это произошло случайно, по ошибке, вследствие помутнения разума, в результате болезни, повлекшей за собой и смерть? Наверное, она так никогда этого и не узнает.
        - У вас есть какие-либо другие средства, синьорина Россетти?
        - Нет.
        - Вы задумывались над тем, как будете жить дальше?
        - Не было времени подумать.
        - Знаю, отец оставил вам прекрасный дом в Кастелло, неподалеку от лагуны. Возможно, стоит продать этот дом и вырученные деньги потратить на вступление в Сан Себастьяно?
        Алессандра взирала на него, раскрыв рот. Ее просто потрясло это предложение, сама мысль о том, что единственным выходом для нее является принятие монашеского сана в Сан Себастьяно, венецианском монастыре, основанном поэтессой и куртизанкой Вероникой Франко в качестве приюта для падших женщин. Очевидно, Каттона все же знал о ее отношениях с Лоренцо либо догадывался, ибо подобное предложение носило оскорбительный характер. Нет ничего хуже для женщины, чем числиться бывшей любовницей, подумала Алессандра. Очевидно, этим и продиктовано столь неуважительное отношение к ней банкира.
        - Если хотите, могу помочь найти покупателя, - заметил Каттона. - Вообще-то я и сам не прочь приобрести этот дом…
        “Так вот оно что, - подумала Алессандра. - Мало того что я не вызываю у него ни малейшего уважения, он еще хочет поживиться за счет моего несчастья”.
        - Вообразили, что сумеете запугать меня до такой степени, что я соглашусь продать вам дом? - спросила она. - И уж несомненно, рассчитываете заплатить за него куда меньше истинной стоимости?
        - Я дам хорошую цену, можете мне поверить.
        - Да меня тошнит при одной только мысли о том, что вы будете мирно почивать в моем доме, заперев меня в монастыре! - Алессандра резко поднялась из кресла. - Будьте любезны, мои деньги!
        - Что?
        - Выдайте мне мои деньги. Я снимаю их со счета.
        Банкир погрузился в молчание. Какое-то время разглядывал разложенные на столе бумаги, возможно, пытался подобрать какой-то другой, более действенный подход. Но затем поднял глаза на Алессандру и понял: эта девушка не уступит.
        - Что ж, прекрасно, - сказал он. - Сколько?
        - Все.
        Она отстегнула кошелек от пояса и положила его на стол.
        - Мы, знаете ли, держим депозиты не здесь, - злобно заметил банкир и отмахнулся от кошелька, - а в специальных помещениях дворца Камерленги, здании государственного казначейства. Ну, знаете такой высокий белый дом, что справа от моста Риальто. Вот, отнесете этот чек, - с этими словами он вынул из ящика стола клочок бумаги, что-то написал на нем, - и они выдадут вам деньги.
        Он окинул чек неодобрительным взглядом, протянул ей.
        - Желаю удачи, синьорина Россетти, - добавил банкир, но Алессандра сразу уловила неискренность в этом его пожелании.

        Чиновник из дворца Камерленги закончил отсчитывать четырнадцать сольдо, затем отпер самый большой из трех сундучков, что стояли перед ним на столе. Покосился на чек от Каттоны, затем перевел взгляд на Алессандру.
        - Двадцать восемь дукатов, правильно?
        - Да, - ответила Алессандра убитым голосом.
        “Двадцать восемь дукатов… Как мы будем жить на эти двадцать восемь дукатов?” Она тихо всхлипнула, вытерла ладонью заплаканное лицо. Сегодня, наверное, худший день в ее жизни. Если не считать того дня, когда около года тому назад она узнала о гибели отца и брата. Сообщил ей эту страшную весть Лоренцо. А потом упал на колени и признался ей в искренней и страстной любви. Уверял, что уже давно испытывает к ней самые пылкие чувства. Умолял, чтобы она, Алессандра, позволила ему как-то помочь ей, защитить ее. Обещал, что будет заботиться о ней. И она ему поверила. Стало быть, он все это время обманывал?
        Нет, решила Алессандра, этого просто не может быть. Лоренцо любил ее, она это знала, чувствовала, много раз сожалела о том, что не может ответить ему столь же пылкой и преданной любовью. То, что произошло с деньгами, должно быть, какая-то ошибка или просто несчастливое стечение обстоятельств. Только вряд ли это облегчит нынешнее ее положение, если даже она узнает правду.
        - Вот, прошу, двадцать восемь дукатов, - громко произнес чиновник, и по выражению его лица Алессандра поняла, что он уже произносил эти слова раза два, если не больше, а она просто не слышала.
        Алессандра начала собирать со стола сложенные аккуратными столбиками золотые монеты, как вдруг перед зданием казначейства послышался какой-то шум, и оба они обернулись на него.
        Стражники широко распахнули двойные двери, и шум с улицы эхом разнесся по просторному залу с мраморными полами. Перед зданием собралась огромная толпа, ее крики и возгласы достигли слуха тех, кто находился внутри. Алессандра пыталась расслышать, о чем именно кричали собравшиеся, но крики сливались в сплошной неразборчивый гул.
        Чиновник поднялся и не сводил глаз с двери. Все остальные служащие - тоже. Даже их начальники и те повернулись к двери, и на лицах всех присутствующих застыло напряженное ожидание. Но чего именно они ждали?
        Через несколько секунд любопытство девушки было вознаграждено. Четыре носильщика внесли во дворец Камерленги открытый паланкин. А в нем на шелковых и бархатных подушках небрежно раскинулась женщина - самая красивая из всех, которых только доводилось видеть Алессандре. Двери начали затворяться, и крики толпы стали еще громче.
        - Ла Селестия! - теперь уже отчетливо различила Алессандра.
        Ла Селестия. Даже она, Алессандра, была наслышана об этой знаменитой венецианской куртизанке, самой прекрасной и соблазнительной женщине в городе - и репутация эта была заслуженной. Так подумала Алессандра, не сводя с красавицы глаз. Лицо в форме сердечка в обрамлении целой гривы блестящих темных кудрей, что спадали на плечи и почти полностью обнаженные пышные груди, выступающие из-за низкого выреза платья. Глаза огромные, с густыми ресницами, загадочные, как у кошки, кожа белая и сияющая, словно луна. Куртизанку окружала целая свита слуг и поклонников, прокладывавших путь носилкам. Судя по возбужденным крикам толпы, доносившимся с улицы, появление Ла Селестии произвело настоящий фурор. Но женщину, похоже, ничуть это не смущало. Пока стражники закрывали двери, она улыбалась и махала рукой людям на улице, продолжавшим выкрикивать ее имя, и по всему было видно: ей нравилось, что она привлекает такое внимание, она чувствовала себя королевой в окружении обожающих ее придворных.
        Управляющий бросился ей навстречу и приветствовал самым почтительным образом. Следом за носилками в зал, болтая и смеясь, вошли поклонники Ла Селестии, с дюжину молодых людей, судя по всему, из знати, двое из них опрометью бросились к носилкам подать куртизанке руку. После секундного колебания она оперлась на руку стройного блондина. Избранник насмешливо подмигнул сопернику, затем помог госпоже своего сердца сойти с носилок.
        Алессандра взяла кошелек и направилась к выходу. Она пробиралась через толпу свиты, когда один из молодых людей, тот, чью помощь только что отвергла куртизанка, вдруг схватил ее за руку. Очевидно, решил хоть чем-то восполнить урон, нанесенный самолюбию. На нем была модная темно-синяя туника до колен, поверх наброшен плащ, на лице сияла самоуверенная улыбка.
        - Как прикажете понимать? - усмехнувшись, воскликнул он, обращаясь к одному из своих друзей. - Молодая девица, одна и без вуали?
        - Да, весьма странно, - откликнулся друг. Одет он был победнее, держался гораздо скромнее, однако охотно подхватил насмешливый тон. - Как думаешь, девица или матрона?
        - Замужем я или нет, не вашего ума дело, - сердито заметила Алессандра.
        - А язык у этой дамочки что у шлюхи, - поморщился модник в синем.
        - Тогда, значит, матрона. Девицы - они куда скромней и приветливей.
        - А вы оба грубияны, - отрезала Алессандра. - Были бы хорошо воспитаны, позволили бы мне пройти.
        Тут к ним обернулась Ла Селестия.
        - Вы, двое! Опять затеяли какую-то свару? - спросила она. На губах ее играла улыбка, но смотрела она строго. - Неужели никогда не видели девушку в трауре? Оставьте ее в покое, - с упреком заметила она молодым людям.
        - Спасибо вам, - сказала Алессандра и двинулась к дверям.
        - Минутку! - окликнула ее Ла Селестия.
        Алессандра обернулась. Куртизанка подошла к ней; впрочем, она как будто не шагала, а плыла по воздуху. И стала рассматривать девушку, слегка склонив голову набок.
        - Скажите, я могла вас где-то видеть?
        - Нет, - ответила Алессандра.
        Она бы наверняка запомнила эту красавицу, если б встречала ее прежде.
        - Стало быть, обозналась, - бросила Ла Селестия и отвернулась.
        Стражи распахнули перед Алессандрой двери, она вышла на улицу. Толпа разошлась, но несколько зевак все же остались дожидаться, вытягивали шеи, старались увидеть куртизанку в зале. Алессандра прошла мимо быстрым шагом, крепко сжимая в руках кошелек. Теперь ее занимали только мысли о будущем.

        СМЕРТЬ

        22 апреля 1617 года
        Аллея Невыполненных Обещаний являла собой узкий темный проулок, постоянно погруженный в тень и заваленный отбросами; тянулся он параллельно набережной, между полуразвалившимися складами, в портовой части города под названием Каннареджо. Стояла глубокая ночь, и в свете луны в темный проход в конце аллеи скользнула фигура мальчишки. Типичный уличный оборванец с мелкими чертами лица, покрасневшими глазами и маленьким заостренным носом, который, точно у грызуна, шевелился и принюхивался в моменты неуверенности. На вид пареньку было лет восемь-девять, не больше, но на самом деле исполнилось двенадцать, так, во всяком случае, уверяли его монахини из Санта Мария деи Мираколи, чьими скудными благодеяниями он и существовал.
        Звали мальчишку Таддео Понте, и он был шпионом.
        Услышав приближающиеся шаги, он еще сильнее, всем телом, вжался в тень. По тротуару бок о бок шагали трое мужчин, вот они поднялись на изогнутый мостик над узким каналом Панада. Лунный свет поблескивал на рукоятках их шпаг, отбрасывал скользящие светлые блики на черную воду внизу. Двое из них были французскими корсарами - пиратами с Варварского побережья. А третий - испанским авантюристом, наемным убийцей. Таддео еще в таверне определил, что это не обычные заезжие купцы, частенько навещающие крохотную таверну Агостино. Корсары - люди особые, почти что военные. А этот испанец… он ничуть не походил на мелкого жулика, кои здесь водились во множестве. Высокий, стройный, с ледяным взглядом и серебряной серьгой в виде обруча, что свисала с левого уха. Таддео удалось достаточно близко подобраться к этому испанцу, и он хорошо разглядел рукоять его шпаги. На ней красовалась лисица - фирменный знак толедской стали и одновременно - эмблема лучших рапир в мире. “Проследишь, куда они пойдут, и сразу возвращайся”, - сказал ему Агостино. Но Таддео был уверен: следя за этими людьми, он может обнаружить нечто
такое, чем заслужит щедрое вознаграждение от Бату Вратсы.
        Он поплотней запахнул на себе коротенький плащ, стремясь защититься от ночной сырости, и поднял глаза на затянутую туманной пеленой луну. Потом выждал, пока мужчины не скроются в темноте по ту сторону моста, осторожно вышел из своего укрытия и затрусил следом. Двигался он бесшумно, точно призрак. Перед тем как Агостино дал ему работу в таверне, он был связным, проводил заблудившихся, измученных людей по задворкам и темным проулкам Венеции. По выложенным камнем или плитами дорожкам и настилам он двигался уверенно и бесшумно, точно бродячий кот, и распугивал крыс - те разбегались, показывая ему свои потайные тропы.
        Он осторожно приблизился к небольшому строению и увидел, как мужчины отперли тяжелую дверь и вошли в помещение склада, что находился на канале Кабриотти. Мальчишка обогнул помещение и бросился к каналу - мимо проплыла гондола, затем свернула и скрылась за широкими арочными дверьми склада, специально предназначенными для лодок.
        Таддео, вжавшись в стену, осторожно передвигался вдоль каменной кладки, что тянулась до самого входа. Добравшись до него, он встал на четвереньки и пополз вдоль задней стены склада. В мигающем свете факела он увидел просторное помещение, где было полно деревянных ящиков, бочек, лежали свернутые кольцами толстые веревки и канаты. В воздухе пахло отсыревшим деревом и гниющей пенькой.
        Корсары и испанец стояли в центре этого большого помещения и следили за тем, как гондольер привязывает лодку. Свет лампы на гондоле отражался от воды, на потолке и стенах склада танцевали змеистые желтоватые отблески. Но вот из лодки вышел мужчина, и Таддео спрятался за одним из ящиков. Одет приезжий был в испанском стиле и выглядел очень импозантно в черном бархатном камзоле, расшитом серебряной нитью, и в коротком, подбитом мехом плаще, накинутом на плечи. И шпага была при нем - как и у остальных. А широкую грудь украшала массивная золотая цепь, с которой свисал крупный медальон.
        Испанец отвесил ему поклон.
        - Ваше превосходительство. - Затем обернулся к корсарам. - Имею честь представить вам своего господина, маркиза Бедмара, посла Испании в Венеции. - Затем он поднял глаза на хозяина. - Прошу знакомиться, капитаны Жак Пьер и Никола Рено.
        - Ваше превосходительство, - в унисон пробормотали корсары и отвесили низкие поклоны.
        Испанский посол? Острый кончик носа Таддео задергался, уши напряглись и, казалось, зашевелились - так всегда бывало, когда он испытывал прилив возбуждения в предвкушении чего-то важного или просто чего-то пугался. За два года работы “глазами и ушами” государства ему еще ни разу не доводилось шпионить за столь знатной персоной. Обычно его клиентами были мелкие купцы, местные торговцы да шлюхи из таверны. Таддео даже захотелось бежать отсюда сломя голову - у него возникло предчувствие, что добром вся эта история не кончится. Но потом он вспомнил о Бату Вратсе и понял: выбора у него нет, надо продолжать слежку.
        Друг сирот, бродяг и отверженных, так представился Бату, знакомясь с Таддео, и буквально пригвоздил его к полу холодным и неподвижным, как у рептилий, взглядом. Ни один человек на свете не смел называть Бату своим другом, просто все делали то, о чем он просил. “А Бату обязательно попросил бы об этом. Как тогда я буду смотреть в его бледные холодные глаза? Соврать не получится”. Таддео потер кончик носа и снова навострил ушки.
        - Вы согласны на наши условия? - спросил Бедмар.
        В аккуратно подстриженной заостренной бородке серебрились несколько седых прядей, однако при этом маркиз обладал живостью и уверенностью человека молодого и бодрого.
        Французские корсары обменялись настороженными взглядами. Пьер заговорил первым:
        - Мы, разумеется, должны ознакомить с ними наших людей. Как я уже говорил, мсье Санчесу…
        Пьер, Рено, Санчес - запоминал Таддео. Пьер был худощав и темноволос, с ястребиным носом и тонкими нервными пальцами. Рено светловолосый, лицо красное, мясистое.
        - Уверен, вся команда “Камараты” пойдет за мной. Меньше уверенности внушают люди капитана Рено, - закончил Пьер.
        - Но мы предлагаем куда более щедрую плату, нежели ту, что вы получаете от Венеции.
        - Дело не только в деньгах. Они хотят быть уверены, что их не поведут на бойню.
        - Да этот город слаб и не привык к битвам! - воскликнул Бедмар. - Силы республики разбросаны бог знает где. Уверен, ваши люди не испугаются кучки арсеналотти.
        Арсеналотти? Так называли кораблестроителей венецианского Арсенала, которые по совместительству являлись еще и охранниками дожа в случае грозящей тому опасности.
        - И потом, усердие и храбрость непременно будут вознаграждены, - заметил посол. - Только подумайте об этом, все сокровища Венеции! Не думаю, что они… - Тут он понизил голос до шепота.
        Они говорят о нападении на Венецию! Он должен немедленно сообщить об этом Агостино… и Бату тоже. Таддео уперся ладонями в пол, вытянул шею, продолжая прислушиваться. Внезапно откуда-то вынырнула большая толстая крыса, пробежала прямо по его рукам. Мальчишка отпрянул, задел спиной ящик.
        - Что это? - резко спросил Бедмар.
        Таддео окаменел от страха.
        - Обыскать помещение! - приказал посол.
        Трое с топотом разбежались по разным направлениям.
        Таддео быстро отскочил от ящика и пополз к двери, что выходила на канал. Он находился в нескольких дюймах от нее, когда мясистая лапа ухватила его за шиворот и рывком поставила на ноги. Затем Рено взял мальчишку за запястья и поволок в центр помещения, где уже ждали остальные.
        - Всего лишь какой-то оборванец, - сказал Рено и подтолкнул Таддео к собравшимся.
        - Он из таверны, мальчишка на побегушках, - сказал Санчес.
        В голосе его звучали нотки подозрительности, того и гляди разоблачит его как шпиона.
        Таддео невинно округлил глаза.
        - Да, господа хорошие, - пробормотал он и отвесил неловкий поклон, поскольку руки Рено так и не отпустил. - Хозяин послал меня за вами вернуть деньги. Потому как вы переплатили за вино, которое имели удовольствие откушать в его скромном заведении.
        - Чушь какая-то, - пробормотал Санчес. - Какой, скажите на милость, хозяин таверны станет возвращать клиентам серебро?
        - Да нет, господа, честное слово, монеты у меня в башмаке. Сейчас достану, если вы меня отпустите.
        И он покосился на Рено.
        Бедмар кивнул, и корсар разжал руки. Таддео понимал: сейчас лучшие его союзники - внезапность и скорость. Он запустил пальцы в ботинок, затем резко распрямился и всадил короткий кинжал в правую руку Рено. Капитан взревел от боли и неожиданности, точно разъяренный бык. Все остальные замерли от удивления и не успели выхватить шпаги, а Таддео резко метнулся в сторону и пустился наутек.
        Черт бы побрал эту луну, думал он, мчась, словно ветер, по темным и узким улочкам Каннареджо. Из переулка Кудрявых Женщин - на улицу Семи Девственниц, затем по темным вонючим проходам между мясными лавками и рынком, откуда на миг пахнуло прогорклым жиром. Мысли роились в голове во время этого сумасшедшего бега: “Должен сказать Агостино… должен сказать Бату. Держись в тени, черт бы побрал эту луну!…”
        Он пробежал по мосту Арривоза, затем вихрем промчался по калле Вольто. И вдруг увидел впереди Санчеса, тот тоже заметил его и рванул навстречу. Таддео развернулся, бросился назад и увидел посла - тот преграждал ему дорогу. Таддео даже не успел остановиться, врезался в посла, холодный золотой медальон стукнул его по щеке. Бедмар ухватил его за плечо стальными пальцами, потом наклонился и заглянул в глаза. На губах его играла загадочная улыбка. Тут подоспел и Санчес.
        - Сто раз должен был подумать, прежде чем распускать язык в таверне, - упрекнул его Бедмар. - Этот помоечный крысеныш мог подслушать и передать кому-то еще. А ты привел его ко мне!
        - Простите, ваше превосходительство. Этого больше не случится.
        Санчес выхватил шпагу и указал на Таддео.
        “Сейчас они меня убьют”, - подумал мальчик. И колени у него подогнулись от страха. А сердце колотилось в груди мелко и часто, точно у кролика.
        - В том нет нужды, - сказал посол и убрал свою шпагу в ножны.
        Таддео едва не лишился чувств от радости.
        - Ваше превосходительство, - забормотал он, - вы человек чести и великого сострадания…
        В лунном свете сверкнула сталь, тело пронзила невыразимая боль. Кинжал Бедмара рассек ему горло, на миг Таддео ощутил холод стали и жар хлынувшей крови одновременно. Он пытался крикнуть, не мог, захлебывался и давился. Все случилось в точности так же, как в преследовавшем его ночном кошмаре - он загнан в угол, он в отчаянии и не в силах выдавить и звука. Он сжимал горло пальцами, они тут же стали липкими и скользкими от крови, в лунном свете она казалась черной. Таддео смотрел на посла умоляющими глазами, рот открыт, хватает воздух, но в легкие он не проходит. Бедмар смотрел мимо него, точно Таддео не было здесь вовсе. “Но я ведь еще жив… или мне показалось?…” Те же мысли роились в голове: “Успеть сказать Агостино… успеть сказать Бату… они хотят напасть на Венецию…”
        Бедмар отпустил его, и Таддео рухнул на землю. Он слышал удаляющиеся шаги двоих мужчин, стук каблуков по булыжной мостовой становился все тише и замер где-то вдали. Он с трудом осознавал, что жизнь выходит из него по капле, вместе с кровью. Теплой кровью, что заливала холодные камни. “Должен сказать… должен… что?” Он уже не помнил. Таддео поднял глаза к небу. Луна, как бешеная, раскачивалась на небе, звезды водили хоровод и постепенно становились все тусклей. А вскоре и совсем погасли.

        ИМПЕРАТРИЦА

        26 апреля 1617 года
        Стоя перед мольбертом, Алессандра аккуратно очертила края распускающегося бутона розы, добавила еще несколько штрихов к своему наброску углем. С персикового дерева, в тени которого она расположилась, свисал на ветке маленький снежно-белый цветок. Она подняла глаза - все ветви дерева были густо усыпаны цветами и эффектно вырисовывались на фоне голубого неба. Потом она обвела взглядом сад. Кругом все в цвету, новые ростки и бутоны отчаянно стремятся пробиться к солнцу. Словом, чудесный выдался день, по-настоящему весенний, теплый, даже жаркий. А ветерок, дующий с лагуны, нес приятную прохладу.
        - Госпожа!
        Из задней двери дома выскочила Бьянка, ее служанка и повариха. И устремилась по зеленой тропинке к своей хозяйке с такой быстротой, какую позволяли ее пышные формы и солидный возраст. На бегу она размахивала конвертом.
        - Из Падуи!
        Алессандра нетерпеливо выхватила у нее письмо.

        “Дражайшая моя Алессандра!
        Отец рассказал мне о том, в какое положение ты попала и что просишь о помощи. Знаю, чем он ответил на твою просьбу. Сожалею, что он смог предложить так мало - в настоящее время все мысли его заняты двумя до сих пор незамужними дочерьми и их приданым. Что же касается его предложения тебе уйти в монастырь, надеюсь, ты со временем поймешь и простишь его. Для мужчины, у которого есть жена и три дочери, он слишком слабо разбирается в движениях женского сердца и души. Есть у меня несколько подруг, которые приняли постриг и живут в монастырях, а потому точно знаю: ты там счастлива не будешь.
        Есть другая возможность, я уже обсудила ее с мужем. Мы оба будем страшно рады, если ты приедешь и поживешь с нами в Падуе, пока не надоест. Подозреваю, что первым твоим импульсом будет ответ "нет", но, прошу, не спеши, обдумай хорошенько это предложение.
        Любящая тебя кузина
        Джованна”.

        - Ну что? - нетерпеливо спросила Бьянка, когда Алессандра, дочитав письмо, положила его на каменную скамью.
        - Они ничем не могут помочь, - ответила девушка. - Правда, приглашают приехать и жить у них в Падуе.
        - В Падуе… - без всякого энтузиазма повторила Бьянка.
        - Я не заставляю тебя ехать со мной.
        - Так значит, собираетесь бросить меня, госпожа?
        - Да нет. Просто подумала, если тебе туда не хочется…
        - В Падую так в Падую, значит, так тому и быть, - философски рассудила Бьянка. - Я свою госпожу ни за что не оставлю.
        - Спасибо тебе, Бьянка.
        Бьянка и ее муж Нико прожили с семьей Россетти много лет, с тех самых пор, как умерла мать Алессандры. Оба тяжело переживали смерть ее отца и брата, остались с ней даже после того, как она стала любовницей Лоренцо. Супруги были люди тихие, даже замкнутые, никогда никого не осуждали и не сплетничали и, несмотря на годы - Нико уже исполнилось пятьдесят, - усердные и преданные работники, всегда проявляющие заботу о молодой хозяйке.
        - Подумайте обо всем хорошенько, - сказала Бьянка. - А я пойду готовить ужин.
        Предложение кузина сделала от чистого сердца, Алессандра понимала это, но и помыслить не могла о том, чтобы покинуть Венецию или свой родной дом. Здесь прошли лучшие годы ее жизни, здесь она рисовала, читала, училась вместе с братом Якопо. Все, что было дорого ее сердцу, находилось здесь, в этом доме с садом и видом на лагуну. Отсюда любовалась она кораблями, приплывавшими из Маламокко и швартующимися в порту, в доках, что находились неподалеку от Дворца дожей, могла часами смотреть на воды лагуны, меняющиеся в разные времена года, но всегда прекрасные. Хотя, несмотря на этот завораживающий вид, Алессандра предпочитала ему сад, место, где можно сидеть и чувствовать, как солнце ласково греет кожу, вдыхать солоноватый запах моря, а вместе с ним - и сладчайший аромат роз и смородины, кусты которой вместе с огородными растениями насадила трудолюбивая Бьянка.
        И тем не менее все, в том числе и Джованна, считали, что оставаться в этом доме одной ей не стоит. Она превратилась в сплошное недоразумение - одинокая женщина, незамужняя, но и не вдова. И не девственница с приданым. Ни в какие ворота не лезет. Алессандра вспомнила популярное изречение: “Aut maritus, aut maris”. Если нет мужа, который мог бы наставлять и защищать ее, тогда выход один - монастырские стены.
        В Венеции это изречение постоянно воплощалось в жизнь. Сотни венецианских девушек уходили в монастырь. Лишь немногие оставляли мирскую жизнь охотно, и религиозные убеждения тут были ни при чем. Слишком часто в Венеции все сводилось к деньгам. Для выдачи дочери замуж семья аристократов должна была собрать приданое в размере двадцати тысяч дукатов: лишь немногие семьи были в состоянии выдать всех дочерей, обычно денег хватало только на одну. И девушки поплоше - больные или хромые, некрасивые, упрямые или неуправляемые - вынуждены были идти в монастырь. Это тоже стоило денег - ибо даже монастыри требовали приданого, - но размеры его были куда скромней, всего лишь тысяча дукатов. Эти религиозные заведения помогли спасти немало аристократических семей Венеции от полного разорения.
        В пятидесяти монастырях, разбросанных по городу и берегам лагуны, находилось несколько тысяч женщин, чьи имена значились в Золотой книге [[4] Золотая книга - в Венецианской республике список тех патрицианских родов, члены которых имели исключительное право участия в делах правления; составлена в 1297 г. при уничтожении дожем Пьетро Гардениго Большого совета, после чего пополнялась новыми родами лишь в 1379, 1646, 1684-1699 и 1769 гг. По вступлении в Венецию французской революционной армии Золотая книга была 4 июня 1797 г. сожжена у подножия Древа свободы, при радостных криках народа.], этом “справочнике” венецианской аристократии. Всю свою жизнь они были обречены провести за монастырскими стенами, отделенные от общества, вынуждаемые пастырями размышлять о благости и преимуществах своей девственности.
        Существование их было незавидным, Алессандра это прекрасно понимала. У большинства этих женщин никогда не было истинного стремления и призвания к монастырской жизни, и церковные свои обязанности они выполняли без энтузиазма. Они проводили время за вышивкой, сплетнями, охотно общались с навещавшими их подругами и членами семьи. Для этих встреч было отведено специальное место - приемная. Посетителей туда пускали, а вот общаться с монахинями они могли только через зарешеченные окна. Так что радостей и развлечений в жизни этих бедняжек было не много. Неудивительно, что, пытаясь хоть как-то разнообразить унылую жизнь, многие из девушек отчаянно флиртовали и влюблялись, а уж шашни со священниками стали делом настолько распространенным, что патриарх Приул назвал монастыри Венеции борделями и предал их анафеме. Но у кого бы поднялась рука винить сестер, ведь они были обречены вести такую унылую и скучную жизнь!
        Что же касается Алессандры, она просто не перенесла бы монастырского существования. Она не принадлежала к сословию нобилей, к тому же денег на вступление в монастырь у нее не было. Так что участь ее там ждала самая печальная, ей предстояло выполнять самую тяжелую и грязную физическую работу, от которой отказывались более привилегированные монашенки. Думая о том, что остаток жизни она должна провести в стенах монастыря, прислуживать женщинам менее образованным, существовать без книг, без музыки и свободы, она содрогалась. Возможно, двигала ею и гордыня, но Алессандре монастырь казался тюрьмой, где ей предстояло отбыть пожизненный срок. Лучше бы она родилась мужчиной: стала бы выходить в море, как старший брат Якопо, продолжать дело отца, а не целовать холодные плиты монастырского пола, отбивая бесчисленные поклоны.
        Но если не монастырь, тогда что? Алессандра откинулась на спинку скамьи. Лучи солнца ласково грели лицо, навевая дремоту. Надо что-то делать с деньгами - на эту мизерную сумму и до августа не продержаться. Она уже начала экономить: заставила Бьянку переделать зимние платья на летние, уволила Зуана, своего гондольера. Отныне Нико будет исполнять его обязанности. Возможно, стоит послать его на барахолку, продать ненужные вещи. Но что можно продать? Раскрашенные сундуки, гобелены, лютню, сделанную в Вероне? При одной только мысли об этом заныло сердце - ведь все эти вещи принадлежали когда-то не только ей, но и маме, отцу, Якопо. Но выхода нет, иначе ее ждет голодная смерть. Она представила, как живет с Бьянкой и Нико в доме, который постепенно пустеет, до тех пор, пока в нем не останется ничего. И что тогда? Что дальше? На этот вопрос ответа у нее не было.

        Она проснулась от писка и верещания маленькой обезьянки, и еще показалось - кто-то на нее смотрит. Алессандра открыла глаза и ахнула от изумления. Над ней возвышался чернокожий гигант, темный цвет кожи лишь подчеркивался фоном - ярко-голубым небом. У него было длинное мрачное лицо, одет он был в костюм гондольера: полосатый камзол и ярко-красные облегающие штаны.
        - Синьорина, - сказал он и почтительно поклонился. Голос низкий, с каким-то странным акцентом. - Моя хозяйка желает с вами переговорить.
        Алессандра выпрямилась на скамье. И только тут в поле ее зрения попала Ла Селестия, облаченная в роскошные золотые одеяния. Она была столь ослепительна, что казалось, в сад заглянуло второе солнце. И еще вся она буквально утопала в драгоценностях, словно бросая дерзкий вызов законам о скромности. На лоб спускалось с полдюжины нитей жемчуга, в ушах сверкали огромные бриллианты, корсаж платья был расшит рубинами и изумрудами. За спиной у куртизанки маячила молодая красавица служанка, рядом стоял мальчик и держал на поводке маленькую обезьянку. На обезьянке была пурпурная шелковая накидка, на голове красовалась крохотная шапочка с кистями. При виде Алессандры обезьянка запрыгала и заверещала, затем вскочила на плечо мальчику. Алессандре хотелось себя ущипнуть - уж не сон ли все это? Если сон, то самый странный из всех, что доводилось видеть.
        - Очаровательно, - протянула Ла Селестия и оглядела сад, лагуну, четырехэтажный дом с высокими стрельчатыми окнами. Потом приблизилась к Алессандре и начала изучать ее лицо, пристально и с одобрением. - Да, так я и думала. Ты очень хороша собой, когда не плачешь. - Она взглянула на небо и сощурилась. - Может, пройдем в дом? Солнечные лучи… они просто убийственны для цвета моего лица.
        Алессандра поднялась со скамьи.
        - Да, конечно.
        Ее так и распирало от любопытства, но задавать вопросы сейчас было бы невежливо. И она провела Ла Селестию по ступеням наверх, на второй этаж, где находилась гостиная. В комнате царил приятный полумрак и было прохладно - плотно задернутые толстые шторы из Дамаска не пропускали жарких лучей солнца. Куртизанка наметанным взглядом оглядела мебель, стены в деревянных панелях.
        - Немного простовато для столь выгодно расположенного дома, но если чуточку переделать, будет просто шикарно, - заметила она. - Я знаю очень талантливых художников и декораторов, которые помогут решить эту проблему.
        - Спасибо, но…
        - И нет Петрарки? - удивленно воскликнула Ла Селестия, оглядывая полки с книгами возле камина. Ее пальчик пробежал по рядам корешков: Вергилий, Аристотель, Овидий, Боккаччо, Данте. - Всегда надо иметь под рукой маленький томик Петрарки. Самые изысканные дамы постоянно носят с собой его стихи. - Она обернулась к служанке. - Изабелла?
        Изабелла присела в реверансе и подала госпоже сборник стихотворений Петрарки в изящном переплете.
        - Вот видишь? У меня всегда при себе. - Ла Селестия снова обернулась к полкам с книгами. - И ты прочла все это?
        - Да.
        - И на латинском и греческом?
        - Да.
        - Гм… - Выражение ее лица было трудно определить. - Есть такое понятие - избыток образования. - Затем она заметила лютню в углу. - Играешь?
        - Да.
        - Танцуешь и поешь?
        - Да, немного… - честно призналась девушка.
        Ла Селестия шагнула к лучшему креслу в комнате, расправила пышные юбки, уселась. Потом кивнула Изабелле, и девушка бесшумно выскользнула из комнаты, очевидно, спустилась вниз и стала ждать свою хозяйку вместе с гондольером и мальчиком с обезьянкой.
        - А вот над манерами следует поработать, негоже так принимать гостей, - продолжила куртизанка. - Неужели ты не собираешься предложить мне выпить чего-нибудь освежающего?
        - Да, конечно, простите. Просто я растерялась… и не понимаю, зачем вы здесь.
        - Как это зачем? Естественно, обсудить ваши планы на будущее. Что ты собираешься делать теперь, после смерти синьора Лоренцо?
        - Так вы знаете о Лоренцо? - удивленно воскликнула Алессандра.
        - Я знаю почти все, что происходит в Венеции, вплоть до мелочей. - По всей видимости, куртизанке нравилось удивлять ее, на губах заиграла самодовольная улыбка, - Я все-таки вспомнила, где видела тебя. На комедии, и в театре ты была вместе с Лоренцо. Мало кто из мужчин тогда удержался, чтоб не взглянуть тебе вслед, а ты, похоже, и вовсе не замечала, какой эффект произвела. Как и в тот день, когда мы встретились во дворце Камерленги, - Выражение ее лица сразу стало серьезным. - Слышала, что ты осталась без средств к существованию. Хотя, конечно, Лоренцо должен был оставить тебе что-то. Ну, там драгоценности, лошадей, землю, скот, верно?
        - Нет… Хотя да. Золотые сережки, и еще он уплатил налоги за дом.
        Алессандра предпочла умолчать о том, что налоги эти Лоренцо платил из ее денег. Тон куртизанки, этой ослепительной женщины, просто обезоруживал.
        - И это все? - удивилась Ла Селестия.
        - Да.
        - И тебе ничего не удалось отложить на черный день?
        Алессандра отрицательно помотала головой.
        - А мне говорили, ты умна. Как же так получилось? Наверное, с головой ушла в книги и не замечала, что творится кругом. И о будущем тоже не думала.
        - Откуда мне было знать, что Лоренцо вдруг умрет?
        Ла Селестия громко расхохоталась.
        - Но он ведь мужчина, девочка моя! А мужчины то и дело умирают. В этом они поднаторели, то на войну отправятся, то еще куда-нибудь, где не сносить головы. Судьба женщины - это терять мужчин, тем или иным способом. Печально, но тем не менее ты должна признать, это правда. Ты сделала ошибку, целиком положившись на мужчину, который обещал тебя опекать.
        - Но разве вы сами не… - робко начала Алессандра.
        - Считаешь, что я живу в противоречии со своими же советами и взглядами? Так вот, ошибаешься. Я не на одного мужчину полагаюсь, сразу на многих. И тогда, если один из них и умрет, последствия не так страшны. Советую учесть это на будущее.
        Будущее? Какое еще будущее, подумала Алессандра. Тем временем Ла Селестия терпеливо ждала, пока до девушки, что называется, дойдет.
        - Так вы что же… предлагаете?… - Алессандра нахмурилась, свела тонкие брови. - Вы предлагаете мне стать куртизанкой?
        - Да, признаю. Я пришла сюда с этим единственным намерением. Но меня беспокоит полное отсутствие у тебя опыта в этом деле. Смекалки и хватки. До сих пор ты очень плохо продавала себя.
        - Продавала себя? - воскликнула Алессандра и почувствовала, что залилась краской.
        - Тебе могут не понравиться эти слова. Но знай: разница между содержанкой и куртизанкой не столь уж велика. И измеряется, пожалуй, лишь денежным выражением. Ты отдала мужчине самое ценное, что у тебя было, девственность, и что получила взамен? Пару сережек и какие-то там налоги? - Ла Селестия усмехнулась. - Хоть одна жемчужинка в этих серьгах есть?
        - Нет, - честно призналась Алессандра.
        - Да, печально, - вздохнула куртизанка. - С таким хорошеньким личиком девственность можно было продать и подороже. И неоднократно. - Она удрученно покачала головой. - Однако прочь сожаления! Я всегда говорю: выгоды они не приносят. Так что ты будешь делать? Насколько я понимаю, монастырская жизнь не слишком тебя привлекает?
        - Нет.
        - Ну а выгодные женихи на горизонте имеются?
        - Нет.
        - И ты еще колеблешься!
        - Вас послушать, так быть куртизанкой - это легко и приятно. Но я слышала, этих женщин частенько избивают, хуже того, даже портят им лица, режут ножом. Одна французская болезнь [[5] В конце XV века в Венеции, как и на всем евразийском континенте, распространился сифилис, названный итальянцами французской болезнью (а во Франции - неаполитанской болезнью).] чего стоит!
        - Да, все верно, эти опасности существуют. Но жизнь вообще полна опасностей, и неважно, куртизанка ты или нет. Всегда есть способы избежать несчастий. Я сама тебя научу. И ты должна понимать, насколько выгодно мое предложение. Большинство женщин дорого заплатили бы за эти мои секреты.
        - Но почему вы предлагаете это мне?
        - Пройдет не так уж много времени, и ты узнаешь, что даже самые красивые женщины имеют печальное свойство стареть.
        Тень пробежала по лицу Ла Селестии, и на какую-то долю секунды Алессандра увидела перед собой совсем не ту женщину. За сверкающим фасадом скрывалась другая, печальная, умудренная опытом. Очевидно, Ла Селестия гораздо старше, чем кажется. Лучик солнца, прорвавшийся сквозь щель в шторах, высветил морщинки в уголках глаз, глубокие тени шли от уголков губ к подбородку.
        - Придет время, и мужчины уже не столь охотно станут плясать под мою дудку, - продолжала меж тем Ла Селестия. - Но мне бы не хотелось повторять ошибки других куртизанок. Вместо того чтобы закрывать глаза на будущее, я планирую его. И плату я с тебя возьму умеренную. За обучение, за представление знатнейшим и богатейшим мужчинам города - двадцать пять процентов от твоего заработка.
        - Дороговато.
        - Неужели? А знаешь, как поставила вопрос передо мной моя мать? Сказала: “Ты можешь стать куртизанкой - не проституткой, а именно куртизанкой, это большая разница. И будешь жить в богатстве и роскоши, о которых и представления не имеешь. Не хочешь - ступай продавать свечи на ступенях у церкви и тогда будешь вечно прозябать в грязи и нищете”. У тебя, как и у меня тогда, выбор невелик.
        - Возможно, но…
        - Скажи, почему ты стала любовницей Лоренцо, вместо того чтобы уйти в монастырь? Должно быть, потому, что понимала - в приличном обществе тебя не примут, шансов удачно выйти замуж практически нет.
        - Мне нужна свобода.
        - Вот именно. “Свобода - самое ценное, чем владеет куртизанка. Даже бесчестие ничто по сравнению с этой привилегией”. Так сказал Франческо Пона. Человек, привыкший к настоящей свободе, уже не в силах от нее отказаться. И поверь мне: в нищете никакой свободы нет.
        - И все же мне кажется, у меня не столь ограниченный выбор.
        - Вот как? Лично я вижу только три варианта. Ты можешь уйти в монастырь, можешь стать куртизанкой. Или присоединиться к дешевым шлюхам, которые собираются на мосту Сисек [[6] Ponte delle Tette (мост Сисек) находится в старинном квартале куртизанок в Венеции.] и задешево продают себя. Если хватит ума, приходи ко мне в среду в полдень. - Ла Селестия поднялась и направилась к двери. - Скажи, ты его любила?
        - Кого? Лоренцо? - Алессандре было стыдно признаваться в том, что она никогда не любила этого человека. И вообще ей казалось, она никого еще не любила. - Не знаю.
        Куртизанка окинула ее внимательным взглядом.
        - Вот и хорошо. Так даже лучше, что не любила. Ты уж мне поверь.

        ГЛАВА 4

        Клер толкнула тяжелую застекленную дверь и вошла в центральный коридор академии Форсайта. Утром ей позвонила Мередит и сказала, что они должны встретиться сегодня в школе ровно в час дня. Она прошла по коридору, свернула направо и оказалась у дверей в кабинеты, в одном из которых работала Мередит. Она не понимала, зачем так срочно понадобилась подруге.
        - Хорошо, что ты пришла первой, - сказала Мередит при виде Клер.
        Кабинет у нее был очень уютный, в нем царила почти домашняя атмосфера. От пола до потолка тянулись книжные полки, везде были расставлены настольные лампы с абажурами, два стула с высокими резными спинками придвинуты к антикварному столу красного дерева.
        - Первой? - удивилась Клер.
        - К нам должен присоединиться еще один человек.
        - Кто?
        - Позволь объяснить все с самого начала.
        - Хорошо.
        - На следующей неделе состоится свадьба отца одной нашей ученицы. Это его второй брак, сама понимаешь. Медовый месяц молодожены собираются провести на юге Франции. Дочка же планировала провести лето с матерью, но… мама ее приболела. Вообще-то она сейчас в больнице. И вот он позвонил мне сегодня утром и спросил, не могла бы я порекомендовать кого-нибудь, лучше всего из преподавательского состава, кто согласился бы сопровождать его дочь в Париж, на неделю. Тогда молодожены смогли бы насладиться медовым месяцем, затем приехать в Париж, забрать дочь и провести еще неделю всей семьей перед возвращением домой. Но через неделю у нас начинает работать летняя школа, и сама я поехать не смогу.
        - Так ты предлагаешь мне отвезти девочку в Париж?
        - Нет. В Венецию! Даты путешествия и конференции полностью совпадают. Я уже переговорила с ним, и он согласился, с одним только условием: Гвендолин должна быть в Париже вовремя, чтобы они могли забрать ее и ехать дальше. И еще… мне показалось, он сильно угнетен. Очевидно, эта его новая жена вовсе не в восторге от того, что должна провести остаток медового месяца с падчерицей.
        - Ну а куда я ее дену, когда придется посещать конференцию?
        - Возьмешь с собой. Она уже не ребенок, ей четырнадцать. Скажешь, чтобы сидела смирно и держала рот на замке и что за это по окончании обещаешь сводить ее куда-нибудь развлечься.
        - Я не знаю, как следует развлекать подростков, - угрюмо возразила Клер.
        - Ты что, вообще не любишь детей?
        - Я не говорила, что не люблю их. Просто не доводилось проводить время в компании тинейджеров с тех пор… С тех пор, когда сама была тинейджером.
        - А я только и знаю, что тусоваться с тинейджерами, и должна тебе сказать, они ненамного отличаются от нас. Да большинство из них вообще симпатяги. Совершенно нормальные люди. Тут самое главное помнить о том, что отец Гвендолин очень богат и готов платить за все. Возможно, он даже оплатит расходы по конференции, да и тебе чего-нибудь подкинет в виде премиальных.
        - Шутишь, что ли…
        - Я серьезно. - Мередит улыбалась, смешно приподняв брови домиком, однако при этом нервно постукивала кончиком карандаша по столу, что выдавало некоторое волнение.
        - Ты что-то недоговариваешь, верно? - догадалась Клер.
        - Тебе нужно молчать об одном инциденте. Не упоминать о нем и словом в присутствии Гвендолин. Несколько дней назад ее отец поранил ногу… несчастный случай во время игры в гольф.
        - Кто-то переехал ему ногу тележкой с клюшками?
        - Нет. Пулевое ранение.
        - Так это тот самый парень, в которого стреляла бывшая жена?
        - Да.
        - Стало быть, ранила его мать этой самой девочки?
        - Да.
        - Но ведь ты только что сказала, что она нормальная, совершенно нормальная! Ничего себе нормальная, мамаша, которая палит в людей!
        - Да тише ты, он будет здесь с минуты на минуту. Короче, ты должна делать вид, что ничего об этом не знаешь.
        - Ты ведь говорила, что мать ее заболела, находится в больнице.
        - Так и есть. Лежит в психиатрическом отделении в “Масс-Дженерал” [[7] Госпиталь в Бостоне.]. - В ответ на укоризненный взгляд Клер Мередит лишь пожала плечами. - Временное умопомешательство - это болезнь. По крайней мере, такой позиции придерживается ее адвокат.
        - Это у тебя, должно быть, временное умопомешательство. Вообразила, что я соглашусь стать компаньонкой дочери умалишенной!
        - Так ты отказываешься?
        - Отказываюсь.
        - Тогда возьмешь деньги на поездку у меня в долг.
        - Нет, я не могу их принять.
        Как раз накануне ночью Клер пыталась подсчитать, во сколько обойдется ей поездка в Венецию с учетом авиаперелета, гостиницы, еды и небольшой суммы на непредвиденные расходы. Выходило чуть больше трех тысяч долларов. Даже самые высокопоставленные преподаватели в школах типа Форсайта, помощники декана, к примеру, получали намного меньше. Деньги, о которых говорила Мередит, это все ее накопления.
        - Не возьму, потому что не знаю, когда смогу отдать, - сказала Клер. - Что, если вообще не смогу отдать? Это разрушит нашу дружбу. А наша дружба мне куда дороже любой поездки, в том числе и в Венецию.
        - Не уверена.
        - О чем это ты?
        - Ты меня беспокоишь, вот что. Вот уже два года практически не выходишь из дома. Ну, за исключением тех вечеров, что мы проводим вместе. И потом… только не обижайся, ладно? Одета ты черт знает как. Лично я вижу тебя только в свитерах да этих совершенно идиотских пижамах.
        - Почему это мои пижамы идиотские?
        - Да потому, что ты бродишь в них по дому целыми днями, не снимая.
        - Это удобно. К тому же можно сэкономить на стирке.
        - Ладно, как ты одеваешься, не самое главное. Я хотела сказать… Может, у меня нет мужа и детей и какого-нибудь суперкрутого и постоянного любовника, но мои отношения с мужчинами одним ужином в ресторане не ограничиваются.
        - Для меня сейчас самое главное - это закончить диссертацию.
        - Послушай, Клер. Ты знаешь, что я люблю тебя. И считаю просто замечательным, что ты так увлечена семнадцатым веком и размышлениями о том, какие тогда жили люди и как поступали. Что думали, что ели, какими вилками пользовались во время…
        - Вот ты упомянула о вилках. Это очень занимательно. О вилках вне Италии в начале семнадцатого века и слыхом не слыхивали. Все приезжавшие в Венецию дивились этим предметам, им они казались странными и необычными.
        - Ну вот видишь? Об этом я и говорю.
        - О чем говоришь?
        - Ты знаешь о вещах, которым исполнилось несколько сотен лет, но зачастую понятия не имеешь, какой сегодня день и какое число. Тебе просто необходимо вырваться наконец из дома и поехать в Венецию. Сама говорила, что твой консультант неоднократно подчеркивал: надо разузнать как можно больше об этой книге. Если не узнаешь, рискуешь потерять все, над чем работала столько лет.
        Клер вздохнула. Конечно, Мередит, как всегда, права.
        - Так отец этой девочки готов оплатить все? - спросила она.
        - Абсолютно все, - кивнула Мередит.
        В этот момент Клер поняла, как отчаянно хочется ей побывать в Венеции. Всего через неделю она может оказаться в салоне летящего туда самолета. А рядом будет сидеть какая-то девчонка. Ну и что с того? Только там она сможет выяснить, что понаписала эта профессорша из Кембриджа, мало того, целую неделю просидеть в Библиотеке Марчиана, знакомясь с документами, проводя сравнения и исследования. Неделя - не так уж и много, но все лучше, чем ничего. Она сможет сверить свои записи из разных источников с оригиналами документов, и, что самое главное, возможно, дневники Алессандры Россетти находятся там.
        - Я ведь уже говорила тебе на днях, итальянские мужчины… - Мередит умолкла, услышав за дверью неуверенный мужской голос.
        - Можно войти?
        Мередит поднялась из-за стола, а в дверях появился Эдвард Фрай. Клер окинула его беглым оценивающим и одобрительным взглядом. Высокий, среднего телосложения, спортивный. Ему лет сорок пять, подумала она, а загорел, наверное, на поле для гольфа. И еще, когда улыбается, в уголках глаз появляются симпатичные морщинки. Одет он был просто - в джинсы и хлопковый спортивный свитер. Но самой примечательной деталью внешности был гипс на левой ноге, а также тросточка, на которую он опирался, и Клер вспомнила, почему вдруг понадобилась ее помощь. Должно быть, этот мужчина сделал нечто ужасное, раз привел в такую ярость бывшую жену. Ее удивляло, что Эдвард Фрай оказался столь приятным с виду человеком, и Клер поняла: решение принято окончательно и бесповоротно. Она согласна лететь в Венецию в качестве компаньонки его дочери.
        Вот только не будет ли у нее проблем с девочкой?…

        СИЛА

        21 мая 1617 года
        - Ну, давай еще раз, через всю комнату, - велела Ла Селестия.
        Алессандра подобрала юбки и сделала неуверенный шаг в новеньких туфлях на высокой платформе, столь популярных у венецианских модниц.
        - Да не дергай ты так юбки, это выглядит неестественно! Руки держи свободно, грациозно, вот так. - Ла Селестия показала, как именно. - Начни сначала.
        Сначала? Алессандра устало вздохнула. Куртизанка оказалась настоящим тираном, даже в сравнении с синьором Лигорио, ее учителем латинского.
        - Давай шевелись, - приказала Ла Селестия. - И всякий раз, когда готова сдаться, помни, что ждет тебя в монастыре.
        Алессандра отбежала в дальний угол комнаты. Ла Селестия оказалась в другом, противоположном. Спальня у куртизанки была просторней, чем многие известные Алессандре салоны; раза в два больше по площади, чем самая большая комната в доме Россетти. Прошло вот уже три недели, как девушка переехала к ней в дом, но не уставала дивиться царившей тут роскоши. Настоящий дворец. Не было и дня, чтобы она не находила какой-нибудь новой детали, предмета искреннего удивления и восхищения. Потолки разрисованы облачками и ангелочками или же сценами из мифологии; полы искусно выложены мозаикой и покрыты роскошными коврами. Была здесь и camera d'oro - “золотая комната”, - стены которой покрывало сусальное золото, и днем, при солнечном свете, здесь все сияло и переливалось, точно в волшебном царстве. На стенах гобелены, зеркала в резных рамах и портреты хозяйки дома - Алессандра насчитала как минимум восемь. На верхнем этаже располагалась роскошная ванная комната, посреди на золоченых ножках стояла сама ванна огромных размеров, где куртизанка ежедневно совершала омовения, причем в воду щедро добавляли ароматические
травы, а два раза в неделю ванну наполняли молоком.
        Весь дом был озарен солнечным светом, живыми цветами, а по утрам по нему разносилось нежное пение дочерей Ла Селестии, Катерины и Елены, они брали уроки музыки. На крыше была устроена специальная площадка, и по ней гордо разгуливал павлин; в комнатах в золоченых клетках сидели зяблики, длиннохвостые попугаи и жаворонки, наполняя воздух заливистыми трелями. У любимой обезьянки Ла Селестии - звали ее Одомо - имелась своя собственная маленькая комнатка, где стояла кровать под балдахином и красивые стульчики с резными спинками. В доме было множество слуг, они возникали и исчезали, быстрые и бесшумные, как призраки, всегда готовые исполнить любое пожелание.
        Если б Алессандра не знала, кто такая Ла Селестия, можно было подумать, что в этом дворце живет принцесса.
        Алессандра вновь двинулась по комнате, стараясь копировать грациозную и плавную походку куртизанки. Ну почему она не знает, куда девать руки, не может найти им места, все время только о них и думает? Чем больше она старалась, тем хуже был результат. Руки болтались по бокам, точно плети. И еще это платье Ла Селестии, одно из тех, что вроде бы пришлось ей по размеру, но такое узкое, что в нем просто нечем было дышать. Она подняла руку, хотела почесать спину, на миг забыла о ногах и тут же споткнулась и растянулась на полу.
        - Пресвятая Дева Мария! - укоризненно воскликнула Ла Селестия.
        - Это все платье, - смущенно пробормотала Алессандра. - К чему было так туго затягивать? Прямо весь дух вышел вон!
        - Да не дух я старалась выбить вон, а стянуть груди, чтобы не торчали, как вымя у коровы. И исправить плебейскую походку. Не много будет от тебя проку, если не научишься ходить, как подобает настоящей даме.
        - Если у меня так много недостатков, даже грудь никуда не годится, что, черт возьми, я здесь делаю?
        - Настоящими красавицами не рождаются, ими становятся. И нет на свете женщины, которая не стала бы краше от капельки румян или более модного наряда.
        Алессандра потерла ноющую лодыжку. Капелька румян? Определенно в ее случае этого недостаточно. В комнате рядом со спальней Ла Селестии находилась гардеробная, битком забитая лосьонами, пудрами, маслами, притирками и прочими волшебными средствами, с назначением которых ей еще предстояло познакомиться.
        Ла Селестия призвала служанок, и они под наблюдением госпожи начали колдовать над Алессандрой, да так успешно, что она с трудом узнала себя в зеркале. Несколько раз волосы ей густо смазывали особой вытяжкой из трав, от чего они высветлились и приобрели золотистый оттенок. Ее искупали в ванне с лепестками роз, потом отполировали и покрыли лаком ногти, выбрили ноги и подмышки, долго втирали в кожу и волосы ароматические масла, выщипали брови, придав им более эффектную форму. Словом, носились с ней как с писаной торбой, и результат превзошел все ожидания.
        - Ну, готова повторить еще раз?
        - Такое впечатление, будто вы хотите сделать из меня совсем другую женщину.
        - Именно. Чтобы стать успешной куртизанкой, надо быть не просто женщиной. Надо стать богиней.
        - И это все? - с сарказмом спросила Алессандра.
        - Как по-твоему, мужчины считают меня просто одной из женщин?
        - Нет, но вы… это вы. Вы Ла Селестия. Вы не такая, как все остальные женщины.
        - А как, думаешь, я этого достигла? С помощью простого везения? Счастливого случая? Считаешь, я с самого рождения получила этот счастливый билет?
        Куртизанка опустилась в одно из кресел возле мраморного камина и жестом подозвала к себе Алессандру. Та скинула неудобную обувь, подобрала юбки, подошла и уселась рядом.
        - То, что я расскажу тебе, знают немногие, - начала Ла Селестия. - И повторять не хотелось бы. Ясно тебе?
        - Да.
        Алессандра уже давно поняла, что за ангельской внешностью Ла Селестии кроется расчетливый острый ум и стальная воля. И возражать ей было бы просто глупо.
        - Вот и славно. - Ла Селестия улыбнулась, но теплоты в улыбке почти не было. - Родилась я в Тревизо, не в Венеции. И мамаша моя была проституткой. А отец - французским солдатом, кстати, на матери он так и не женился. А как мы жили… мерзко, можно сказать. На гроши, в грязи и нищете. И ничего подобного у нас не было.
        Она жестом указала на роскошно обставленную комнату, многочисленные резные и позолоченные сундуки, огромную кровать под балдахином, застланную белоснежным шелковым бельем с золотой вышивкой.
        - Мать моя была женщиной необразованной, а вот ума и хитрости ей было не занимать. Ко времени, когда мне исполнилось пять, она поняла, что у нее растет дочь-красавица, и использовала все доступные средства для подготовки меня к другой, богатой и роскошной жизни. Она проследила за тем, чтобы я научилась читать, играть на музыкальных инструментах, петь, чтобы манеры у меня были безупречные. Когда мне исполнилось четырнадцать, мы приехали в Венецию. С одной-единственной целью: начать строить мою карьеру куртизанки. Отец давно куда-то пропал, но мама сумела накопить денег на дорогу, жилье и пропитание, правда, хватало их всего на две недели. Только две недели! Если б ее план не сработал, мы бы оказались на улице. Нищие, жалкие и совершенно одинокие, потому как в этом городе никого не знали. Несмотря на то что денег было в обрез, комнату мы сняли в дорогой гостинице на Большом канале, неподалеку от Риальто. Поблизости от тех мест, где имели привычку собираться самые богатые и влиятельные в Венеции мужчины. И вот наутро после приезда мама ушла куда-то, пропала на несколько часов, а потом вернулась с
голубым шелковым платьем. Такого красивого платья я еще в жизни не видела! Оказывается, она пошла и заложила где-то единственное свое украшение, чтоб купить мне этот наряд. Она помогла мне его надеть, расчесала и смазала ароматическими маслами волосы и велела встать у окна, выходящего на канал. Через некоторое время подплыла гондола. Остановилась прямо под окном. В ней сидел молодой красавец, разодетый как принц. - На губах Ла Селестии мелькнула улыбка. - Я даже помню, в чем он был. Роскошный красный камзол, на голове берет, и с него свисает длинное красное перо. “О блистательная красавица! Богиня! - воскликнул он. - Сердце мое пылает от любви к тебе! Такой ослепительной красоты я еще не видел! Откуда ты? Давно ли в этом городе? Наверное, спустилась с небес, потому что похожа на ангела, а не живую женщину! Поговори со мной, мой ангел! Если не можешь говорить, дай знак, и я навечно буду принадлежать тебе и только тебе, ибо твоя красота несравненна!” Ну и так далее, в том же духе. Людям вокруг стало любопытно, что же за красавицу он узрел. Неужели она действительно так хороша, что сразила этого молодца
наповал? К окнам нашей гостиницы подплывало все больше гондол, и вскоре на меня смотрела целая толпа мужчин, самых разных. Они кричали, просили, чтоб я вышла на балкон показать себя, доставить им такую радость. Но я вместо этого отошла от окна и спросила маму, что же мне делать. И тут она меня удивила. Я увидела, как затряслись ее плечи, как покатились слезы по щекам. Она смеялась и плакала одновременно. Я спросила: “Мама, почему ты смеешься? Почему плачешь?”
        И она ответила: “ Плачу от радости, потому что теперь точно знаю, все у нас будет хорошо, нам не придется бродить по улицам и нищенствовать. А смеюсь потому, что, вознося эти хвалы тебе, парень превратился просто в лирического поэта. Так разошелся, наговорил куда больше положенного на те деньги, что я ему заплатила”.
        Глаза Алессандры удивленно расширились.
        - Так она его наняла?…
        Ла Селестия звонко расхохоталась.
        - Видишь ли, моя мамочка предусмотрела все до мелочей. Не хотела рисковать. Как бы там ни было, но этот юный красавец приплывал еще раз, уже совершенно бесплатно. Впрочем, неважно, вскоре он стал одним из многих. Каждый день после этого все мужчины Венеции приезжали поглазеть на необыкновенную красотку, недавно появившуюся в городе. Но только поглазеть, ничего больше, поскольку, как я уже говорила, мама моя была женщиной умной и расчетливой. Играла на их любопытстве, как умелый музыкант - на струнах своего инструмента. Сегодня мужчины могли увидеть якобы случайно обнажившуюся ручку красавицы, назавтра - лодыжку, сверкнувшую из-под полы; волосы, волнами спадающие на спину, или мое лицо в профиль. Я была хорошенькой девушкой, отрицать не буду, а соединение тайны с разыгравшимся воображением этих мужчин дало необыкновенно мощный эффект. Вскоре по всей Венеции пошли слухи, что я - самая красивая девушка в городе. И еще - что я девственница, просто обреченная стать “честной куртизанкой”, и тут началось такое, что даже мама не переставала удивляться. Важные господа посылали своих слуг с подарками -
просто завалили нас цветами, фруктами, драгоценностями, роскошными нарядами. Поэты слагали про меня сонеты, художники чуть ли не на коленях умоляли, чтобы я позволила написать им свой портрет. Однажды один из моих поклонников прочел целую поэму, где называл меня Ла Селестией. В ней он писал, что я прекрасна и недоступна, как небеса, и имя это так и прилипло ко мне. Отныне я уже не была девушкой по имени Фаустина Эмилиана Золта из маленького городка Тревизо, нет, звали меня только Ла Селестия. Даже мама начала называть меня так, потому как сразу смекнула, какие выгоды сулит это превращение из провинциальной простушки в богиню. Новое имя лишь прибавило мне таинственности, мужчины просто с ума сходили от страсти. Частенько прямо в гондолах под окнами разгорались драки. И вот когда все это безумие достигло своего апогея, мама начала вести торги. Она продавала мою девственность шесть раз. Просто удивительно, каких результатов можно достичь с помощью гуммиарабика, розовой воды и овечьей крови. А самое главное, с помощью слепой веры глупых мужчин.
        Глаза куртизанки сверкали иронией, когда она взглянула на Алессандру из-под густых длинных ресниц.
        - Смысл всего этого рассказа сводится к следующему. Для того чтобы стать воистину великой куртизанкой, главное - это не красота, обаяние и даже не сексуальность. Главное - это желание и фантазия. Если мужчине нужно просто удовлетворить похоть, его может устроить любая уличная проститутка. Можно задаться вопросом: почему мужчина, презрительно швыряющий несколько сольдо дешевой шлюхе из таверны, готов осыпать меня роскошными драгоценностями? Чего в действительности хочет мужчина - и очень редко находит, - так это женщину, которая сможет полностью завладеть его сердцем, мыслями и душой. И, что не менее важно, женщину, которая льстит его тщеславию. Статус мужчины, сумевшего завоевать женщину, что была предметом вожделения других мужчин, сразу неизмеримо возрастает в глазах многих.
        - Но разве мне по силам такая задача?
        - Я тебе помогу. Как в свое время мама помогла мне. Знаешь, до сегодняшнего дня я избегала часто появляться на публике - это помогало сохранить иллюзию моей божественности и недоступности. Но теперь надо подумать, как лучше представить тебя.
        - Тоже собираетесь выставить меня у окна?
        - Нет. Мы попробуем что-нибудь новенькое. Неожиданное и необычное. А пока что тебе надо учиться и учиться.

        Потайная комната для подглядывания была придумана и украшена так же искусно, как сундучки, в которых хранила свои драгоценности Ла Селестия. Вся от стен до потолка обита красным шелком и надежно замаскирована - практически то был небольшой альков между спальней великой куртизанки и холлом. Алессандра приникла к глазку и увидела спальню, где Ла Селестия должна была вскоре принять своего любовника. Картина, представшая перед ней, призывала к соблазну. В дальних углах были расставлены слабо мерцающие свечи, единственным другим источником света был камин, в котором играло пламя. Оно отбрасывало манящие тени на пушистый ковер перед камином, где стоял маленький столик. На нем ваза с фруктами, графин с вином и два высоких бокала. А роскошная широкая, соблазнительная кровать Ла Селестии тонула в полумраке, и на шелковом белье игриво переливались и танцевали розоватые отблески пламени.
        - Тебе нравилось предаваться любовным утехам с синьором Либерти? - чуть раньше тем же днем спросила Алессандру Ла Селестия.
        - Ну, не знаю, наверное, - неуверенно и смущенно ответила девушка. И тут же устыдилась. Если уж решила стать куртизанкой, смущение следует преодолеть, - Не так уж и ужасно.
        Ла Селестия расхохоталась.
        - Не так ужасно? Да, такой ответ не слишком обнадеживает. Однако, подозреваю, он близок к правде. Любовные игры с Лоренцо… были лишены вдохновения.
        - Так вы и Лоренцо… - изумилась Алессандра.
        - Я очень популярна в этом городе, - с лукавой улыбкой ответила Ла Селестия и пожала плечами. - Проблема в том, что тебе уже восемнадцать, слишком стара, чтоб сойти за девственницу. Да и я, наверное, не одна, кто знает о ваших с ним отношениях. И преувеличивать твою непорочность не стоит, все равно никто не поверит. Так что выход один - постоянно совершенствовать искусство любви. И поскольку я уверена, что ничему выдающемуся Лоренцо научить тебя не смог, то займусь этим сама.
        - А вы у кого учились? У других куртизанок?
        - Мама показала мне несколько штучек, ну а в остальном… всему училась сама. И как видишь, весьма преуспела в своей профессии. Я наделена природной жаждой любви, которую не так-то просто удовлетворить. Кстати, для куртизанки это качество вовсе не обязательно, просто оно делает жизнь приятнее. - Она испытующе взглянула на Алессандру. - Ты когда-нибудь испытывала удовольствие с Лоренцо?
        - Иногда. Не всегда.
        - Что ж, неудивительно. Не думаю, что он слишком заботился о том, чтобы доставить женщине удовольствие. К счастью, не все мужчины таковы. Как раз сегодня вечером я встречаюсь с нынешним своим фаворитом. Он молод, полон сил и совершенно потрясающий в постели… сама увидишь.
        - Сама увижу?
        На лице Алессандры отразилось такое смятение, даже ужас, что Ла Селестия не выдержала и расхохоталась.
        - Да нет, с нами в спальне тебя не будет, - сказала она и отвела девушку в замаскированный альков для наблюдений. - Он не узнает, что ты здесь, - обещала куртизанка. - Сегодня вечером будешь сидеть здесь, наблюдать и учиться.
        Алессандра разгладила ночную рубашку на бедрах и опустилась на колени на обитую бархатом скамеечку, что стояла под глазком. Сегодня на все ее расспросы, что такого она еще может узнать помимо того, чем она занималась с Лоренцо, Ла Селестия загадочно улыбнулась и ответила:
        - То, что увидишь сегодня, покажется тебе необычным. Но ты должна знать, что и такое возможно. В любовных утехах возможно все, лишь бы доставить человеку удовольствие. И твоя жизнь куртизанки будет полна радостей и удовольствий, надо только захотеть.
        И вот в спальню вошли Ла Селестия и ее любовник, оба в длинных халатах, наверное, только что из ванной. Они не произносили ни слова, просто стояли друг перед другом на ковре у камина. Потом Ла Селестия подняла на него глаза, нежно улыбнулась, и мужчина протянул руки и сбросил с нее халат на пол.
        Обнаженной куртизанка казалась еще прекрасней, чем в одеждах. Заостренные на концах соски - точно бутоны роз, волны темных волос, спадающих на плечи, да маленький черный треугольник меж бедер - вот и все краски, которыми было расцвечено ее мраморно-белое тело. И все формы столь соблазнительны: полные высокие груди, нежный изгиб живота, а ягодицы такие круглые и упругие, что сравнить их можно было с двумя аккуратными половинками разрезанного пополам шара. Неудивительно, что мужчины так стремились обладать этим прекрасным телом.
        Ее любовник - Ла Селестия называла его Габриэль - был на голову выше куртизанки, он наклонился поцеловать ее, и густые золотистые кудри упали ему на плечи. Ла Селестия развязала пояс его халата, потом скинула с плеч, и он тоже упал на пол. Алессандра тихо ахнула от восхищения. Она никогда не видела мужчин со столь совершенным телом, ну разве что на картинах, изображающих Адониса или Геркулеса. Если Ла Селестия сплошь состояла из плавно изогнутых и округлых линий, то тело Габриэля было очерчено твердо и четко, видна была каждая мышца. Впалый живот, длинные стройные ноги, широкая грудь. А золотистый цвет кожи так приятно контрастировал с ослепительной белизной Л а Селестии.
        Но вот любовники отступили на полшага, и Алессандра увидела, что Габриэль уже возбудился. И от внимания Ла Селестии это тоже не укрылось. Она наклонилась и начала поглаживать его член, который показался Алессандре просто огромным. Затем куртизанка опустилась на колени перед любовником.
        Что это она делает? Алессандра недоумевала. На секунду ей показалось, что Ла Селестия покосилась в сторону глазка и подмигнула ей с самым заговорщицким видом. А потом вдруг взяла пенис Габриэля в рот. Алессандра просто глазам своим не верила. Она никогда не проделывала таких штучек с Лоренцо, она вообще не знала, что любовники могут заниматься подобным. Но действия куртизанки, похоже, ничуть не удивили Габриэля, и еще было ясно, что он испытывает истинное наслаждение. Он бережно опустил ладони на голову Ла Селестии, а та продолжала ласкать его языком, губами и руками. Габриэль запрокинул голову и зажмурился от удовольствия.
        Наконец Ла Селестия подняла на него глаза, а затем встала. Габриэль провел рукой по ее округлостям, затем наклонился и начал целовать груди, покусывая соски. А потом тоже опустился на колени, и вот уже во второй раз Алессандра изумилась, наблюдая за тем, как он зарылся головой между ее ног.
        Реакция на эти ласки была у Ла Селестии еще более бурной, чем у любовника. Она застонала от наслаждения, опустила руки ему на голову и нежно теребила кудри, а его руки ласкали все ее тело, двигались непрестанно, пальцы страстно сдавливали пышные груди, пробегали по губам. Потом Габриэль рывком приподнял куртизанку за бедра и уткнулся лицом в самое сокровенное ее местечко. Ла Селестия снова застонала, на этот раз громче. Тогда любовник обнял ее за спину одной рукой, другой ухватил за ягодицы и заставил лечь перед ним, продолжая целовать и лизать самые чувствительные местечки. Куртизанка извивалась на полу, ноги согнуты в коленях, спина выгнута, обе руки вцепились Габриэлю в волосы, прижимая, вдавливая в себя его голову. И этот необычный поцелуй все длился и длился. При этом она хриплым голосом выкрикивала непристойности. Если б Алессандра не видела всей этой сцены с самого начала, ей бы наверняка показалось, что Ла Селестия страдает от невыносимой боли, потому как крики ее становились все громче и пронзительней. И вот с последним продолжительным стоном куртизанка вдруг села, вновь прижала голову
любовника к укромному местечку и начала раскачиваться из стороны в сторону, словно ее били конвульсии, а затем неподвижно растянулась на ковре.
        С Лоренцо Алессандра никогда не проделывала ничего подобного, это уж точно. Экстаз, в котором пребывала Ла Селестия, почти пугал своей мощью и в то же время вызывал зависть и желание испытать то же самое. Увиденное произвело на Алессандру куда более сильное впечатление, нежели она ожидала; краска бросилась в лицо, дыхание участилось, где-то внутри, в самом низу живота разливалась приятная теплота.
        Какое-то время любовники сидели, откинувшись на подушки, смотрели друг на друга и удовлетворенно улыбались. Стало быть, Габриэлю нравилось то, что он делал. Но вот что именно?… Через некоторое время он поднялся, подошел к куртизанке, наклонился, подхватил ее на руки. Продолжение следует, догадалась Алессандра, видя, как он несет любовницу к постели. Габриэль усадил ее на самый край, лицом к себе. По высоте кровать оказалась в самый раз для таких игрищ. Он ухватил Ла Селестию за лодыжки, поднял вверх ее ноги, и она откинулась на спину. Затем закинула ноги ему на плечи и смотрела прямо в лицо любовнику с невыразимым бесстыдством и восхищением. Он рывком придвинул ее к себе, вошел в нее, и полные страсти игры продолжились.
        Весь этот урок длился более часа. Прежде Алессандра и представить себе не могла, что любовью можно заниматься так долго и с таким разнообразием. Впервые за время пребывания у Ла Селестии она с нетерпением и сладким замиранием сердца ждала, когда же приступит к непосредственным своим обязанностям.

        ЛЮБОВНИКИ

        7 июня 1617 года
        Алессандра наклонилась и заглянула в щелочку в двери, что отделяла “золотую комнату” от залы, где собрались гости Ла Селестии. Они сидели за огромным банкетным столом, им подали последнюю перемену блюд. Все гости без исключения были мужчины, все значительно старше Алессандры, все до одного, судя по виду, богатые и влиятельные люди. Двое пришли в алых тогах - это означало их принадлежность к сенату; один явился в церковном облачении, был, очевидно, прелатом. Остальные были одеты по самой последней аристократической моде, в нарядах из самых прекрасных тканей, которые только можно купить за деньги. Ни один из присутствующих не блистал красотой, но, как с облегчением заметила Алессандра, и особым уродством тоже не отличался.
        Алессандра отшатнулась - в комнату вошла Ла Селестия и затворила за собой дверь.
        - Ну, готова? - спросила куртизанка.
        - Думаю, да.
        - Что-то не слышу энтузиазма в голосе.
        - До сих пор терзаюсь сомнениями, - честно призналась Алессандра. - С одной стороны, никак не могу поверить, что ты уговорила меня на такое. С другой - знаю, что ты права. Это для меня единственный и лучший выход.
        - Конечно права. Первое впечатление - самое важное. Чтобы добиться успеха и уважения, ты должна их просто сразить. Выглядеть особенно, необыкновенно, чтобы тебя сочли привлекательной. Так оно и будет, о тебе заговорит весь город, уж поверь.
        - В данный момент я предпочла бы стоять у окна.
        - Не говори глупостей. Ты должна очаровать их, сразить наповал, всех до единого!
        Ла Селестия подвела ее к столу в центре комнаты. На нем стояло огромное серебряное блюдо, прикрытое выпуклой крышкой.
        - Элвайз! - крикнула куртизанка, и тут же перед ней возник слуга, высокий и крепкий темнокожий мужчина.
        Он хлопнул в ладоши - и рядом с ним, точно по волшебству, возникли еще трое слуг. Вместе они подняли тяжелую крышку с блюда. Внутри лежала гигантская раковина, сделанная из папье-маше и покрытая сусальным золотом - достаточно большая, чтобы в ней могла уместиться Алессандра.
        - Давай сюда накидку, Элвайз поможет тебе забраться! - скомандовала Ла Селестия.
        Алессандра была рада, что теперь ночь и освещение в комнате совсем не яркое. Под накидкой на ней не было практически ничего, если не считать украшений. Шею, запястья и лодыжки обвивали нити жемчуга, в волосы были вплетены тонкие золотые и серебряные ленточки. Сами волосы золотистыми волнами спадали на плечи и спину, до талии. Прозрачная туника доходила до середины бедер и не скрывала частей тела - опустив глаза, Алессандра видела свои позолоченные соски, треугольник золотой парчи прикрывал причинное место. Для пущего эффекта кожа ее была присыпана смесью золотой пудры и сахара, и все тело сверкало и переливалось, точно сделанное из чистого золота.
        - Выглядишь просто потрясающе, - заметила Ла Селестия, поправляя волосы Алессандры, затем с помощью слуги помогла ей забраться в раковину. - Великолепно! Точно сама Венера, вышедшая из моря. И не забывай, надо улыбаться, но сдержанно. Ты должна казаться недоступной и в то же время - не слишком недоступной, поняла?
        Куртизанка кивнула слугам, те накрыли блюдо огромной крышкой, и Алессандра оказалась словно внутри гигантского серебряного яйца.
        Блюдо с раковиной придумали для создания эффектного появления, но до чего же в нем было неудобно! Алессандра поняла это, как только четверо слуг подняли блюдо и понесли в обеденный зал. Одно утешение - пробыть здесь ей предстояло недолго, до стола ее донесли за несколько минут. Сидя в своей серебряной темнице, она слышала болтовню гостей, затем раздался звонкий голосок Ла Селестии.
        - Внимание, господа! Сейчас я раскрою вам причину, по которой все мы собрались здесь…
        Болтовня вмиг стихла. От волнения сердце Алессандры билось как бешеное, казалось, каждый его удар эхом отдается под куполом крышки. Как же не волноваться - ведь через секунду она должна предстать обнаженной перед целой толпой мужчин. Она была испугана и смущена одновременно. “Ты не должна думать об этом, - сказала Ла Селестия, когда Алессандра призналась ей в своих страхах. - У тебя нет причин стыдиться или стесняться. Ты станешь красивейшей из женщин, таких им еще не доводилось видеть. В красоте власть и сила, не забывай об этом. Пока не разбогатеешь, красота будет единственным твоим достоянием и оружием. Если сумеешь правильно воспользоваться ею, проживешь жизнь счастливую и безбедную. Если не сумеешь, единственное, на что сможешь положиться, - это на милость судьбы”.
        Алессандра ощутила легкий толчок - это слуги поставили блюдо на стол. Гости молча ждали, когда заговорит хозяйка дома.
        - Господа, позвольте представить вам…
        Слуги медленно приподняли крышку.
        - Ла Сирена! - воскликнула знаменитая куртизанка, и эти ее слова послужили командой.
        Слуги сняли крышку с блюда.
        Поначалу в комнате царило молчание, Алессандре показалось, что длилось оно вечность. Она смотрела на стол, на сидевших по обе стороны от него мужчин, те, в свою очередь, смотрели на нее, словно не понимая, что видят. Она покосилась на Ла Селестию, та дала знак Элвайзу. Слуга протянул Алессандре руку и помог подняться. И только когда она встала во весь рост, до присутствующих наконец дошло, что перед ними живая женщина ослепительной красоты. Раздался дружный вздох восхищения, затем гости разразились аплодисментами.

        - Ну, ты хоть хорошо их разглядела? - спросила Ла Селестия.
        - Нет, слишком нервничала, - призналась Алессандра.
        Они вернулись в “золотую комнату”; в зале трио музыкантов наигрывало какую-то красивую мелодию, мужчины, разбившись на группы, потягивали вино и обсуждали только что увиденное.
        - Так много лиц… и все словно в тумане, сливались в одно.
        - Рада сообщить тебе, что в их случае все было наоборот. - Ла Селестия окинула Алессандру одобрительным взглядом. - Не думаю, что кто-то из них забудет момент, когда ты поднялась из раковины. Незабываемое зрелище! Да все они дара речи лишились, факт по-своему удивительный. Ни одного из этих мужчин нельзя заставить замолчать добровольно. Ты имела оглушительный успех. За тобой выстроилась настоящая очередь, теперь тебе выбирать. - Она подтолкнула Алессандру к приоткрытой двери. - Ну, смотри и решай, кого осчастливить первым.
        - Трудно сказать…
        - Тогда выбери троих, а потом вместе решим, кто станет первым твоим любовником.
        - Целых трех?… - Алессандра медленно оглядывала всех мужчин по очереди. - Ну, начать с того, что не священник, это уж определенно.
        - Понимаю твои мотивы, но со временем до тебя дойдет, как это важно - обзавестись любовником из высших слоев духовенства. Потому как каждой куртизанке, рано или поздно, понадобится защита тех, кто может бросить тень на ее нравственный облик.
        - А-а. Понимаю…
        - Я бы рекомендовала тебе Дарио Контарини. Вот тот, в сенаторской тоге. И Себастьяна Вальера, стоит под моим портретом. Оба из прекрасных семей, богаты, щедры, хороши в постели. Что же касается третьего… Как тебе нравится вон тот господин, рядом с епископом?
        - Брюнет?
        - Да. Очень интересный мужчина. Подозреваю, он куда богаче, чем хочет казаться. Что весьма необычно для Венеции - здесь всякий делает вид, что богаче, чем есть на самом деле. И еще он очень амбициозен. Ходят слухи, что скоро станет герцогом. Я заметила, как он на тебя смотрел. Умею распознать на лице мужчины желание, даже если он тщательно это скрывает. Это веский довод в его пользу.
        Алессандра еще внимательней присмотрелась к брюнету, отметила четко очерченный тяжеловатый подбородок, мощную шею, чувственный рот. Но главным украшением лица были глаза: в них сквозила ирония и некоторая отстраненность, что придавало взгляду таинственность и особый шарм. Однако от внимания его, судя по всему, мало что ускользало. И еще от него веяло силой и уверенностью в себе. Алессандра почувствовала: такой человек может очаровывать и угрожать с равной легкостью.
        - Да, есть в нем что-то…
        - Согласна. Он привлекателен, верно?
        - Да.
        - Тогда вперед. Я вас познакомлю.
        Алессандра, накинув на плечи накидку, последовала за куртизанкой. При их приближении епископ и его собеседник дружно обернулись.
        - Ла Сирена, - нежно произнесла хозяйка дома и взяла Алессандру за руку, - позволь представить тебе Альфонсо де ла Куэва, маркиза Бедмара, посла Испании в Венеции.

        ГЛАВА 5

        - На Холлис сверните влево, - сказала Клер таксисту, которого она вызвала из аэропорта.
        Она рассеянно наблюдала за пролетающими за окнами, освещенными солнцем улицами городка и размышляла, о чем будет говорить с четырнадцатилетней девочкой. Уж определенно, родителей Гвендолин обсуждать они не будут. Бедняжка… Клер живо представила себе тихую худенькую девочку с грустными глазами. Как Эдвард Фрай описывал свою дочурку? Добрая, милая, немного застенчивая, что-то в этом роде.
        Машина остановилась перед спальным корпусом общежития школы Форсайта, известным под названием Честерфилд-Хаус. Полагая, что с Гвен они должны встретиться внутри, Клер почти не обратила внимания на девочку, сидевшую на низкой каменной стене и смотревшую на улицу. Затем она пригляделась и с нарастающим неудовольствием заметила чемодан на тротуаре, прямо под болтающейся ногой девочки, и огромный рюкзак, прислоненный к стене. Из чего можно было сделать вывод, что перед ней - не кто иная, как Гвендолин Фрай собственной персоной.
        Совершенно нормальная? Надо было заставить Мередит подробней объяснить, что она имела в виду. Клер не слишком часто доводилось встречаться с учениками школы Форсайта, но она была уверена, что большинство из них выглядят все же иначе. Длинные, до талии, волосы девочки были выкрашены в цвет, которого в природе не встречается вовсе. Бургундский, с оттенком свекольно-пурпурного, лишь участки у корней выдавали истинный окрас, довольно приятный, светло-рыжеватый. Зеленые глаза были густо обведены черным карандашом, ресницы намазаны тушью, отчего она напоминала то ли енота, то ли вульгарную кинодиву с афиши. Рот маленький, с пухлыми губками, и Клер сразу поняла: этот ротик имеет неприятную тенденцию открываться часто и болтать без умолку. Левую бровь украшал пирсинг - маленькое серебряное колечко; схожее украшение, только в виде большого обруча, торчало из пупка, выступавшего из обтягивающих джинсов с сильно заниженной талией. А блузка - почти прозрачное сооружение из шифона в розово-красный цветочек - была собрана под грудью и дальше расходилась на две половинки, открывая весь живот.
        Слишком уж сексуальный прикид для четырнадцатилетней девчонки, если, конечно, можно считать его сексуальным. И на Гвендолин Фрай он выглядел просто чудовищно, точно она напялила на себя чьи-то чужие шмотки. Ну, прежде всего, он был ей просто маловат. А бестелесным созданием ее вряд ли можно было назвать, в вырезе цветастой блузки торчали большие груди. Пышней, чем у самой Клер.
        - Ты Гвендолин Фрай?
        - Ага.
        В подкрашенных глазах мелькнуло презрение. Они словно говорили: “А кто еще, как думаешь, может сидеть здесь и ждать?”
        - Привет. Я Клер.
        - Угу.
        Ни тебе “здрасте”, ни “очень рада познакомиться”. Манеры у девушки явно хромали. Но Клер, едва увидев Гвендолин Фрай на заборе, уже успела внутренне к этому подготовиться.
        - Где миссис Рэндольф? - спросила она.
        Начальница общежития должна была встретить ее здесь с бумагами, которые следовало подписать. В них говорилось о том, что на ближайшую неделю Гвендолин официально передается под надзор Клер.
        Какое-то непонятное движение головой. Очевидно, оно означало “внутри”. Гвен сползла с каменной стены, привычным жестом ухватилась за пояс джинсов обеими руками и резким рывком подтянула их. Она оказалась выше Клер на дюйм или два, и Клер почему-то подумала, что это нечестно, несправедливо. Она ожидала увидеть девочку - нет, если точней, совсем еще ребенка, - а вместо этого компаньонкой ее должна была стать какая-то невоспитанная акселератка. И тот факт, что Гвендолин Фрай казалась неуклюжей и, несмотря на вызывающий прикид и макияж, даже застенчивой, ничуть не влияло на самое первое негативное впечатление. Хотя, конечно, это не слишком красиво - испытывать чуть ли не ненависть к существу, которое значительно моложе тебя, разве не так? Совсем некрасиво, нехотя призналась сама себе Клер и тут же поняла, что ничего поделать с собой не может.
        Клер постучала в дверь общежития, обернулась, взглянула на девчонку. Прежде у нее создалось впечатление, что Гвен хотела поехать в Европу с отцом и мачехой, теперь она была далеко не уверена в этом. Эта девочка-переросток совсем не походила на ребенка, мечтающего совершить трансатлантическое путешествие. Нет, скорей она напоминала ребенка, которого спешно отправляют к дальним родственникам, потому как атмосфера в родном доме для нее неподходящая. Что, как догадывалась Клер, недалеко от истины. На секунду она почувствовала даже нечто отдаленно напоминающее сочувствие. А затем вдруг вспомнила, какое необычное событие предопределило их встречу. Ведь мать Гвендолин стреляла в ее отца. Почему? Почему именно на поле для гольфа в Бэк-Бей? Почему именно у одиннадцатой лунки?…
        Клер вдруг ощутила неприятное, почти тошнотворное чувство страха. Страх угнездился где-то глубоко в животе и не покидал. Вряд ли она избавится от него до тех пор, пока не вернет дочь отцу.

        С тихим мелодичным звоном загорелся знак “пристегните ремни”, и двигатели самолета взревели. Клер выглянула из иллюминатора, на взлетной полосе и поле за ней залегли длинные вечерние тени. В салоне рассаживались пассажиры, по проходам сновали стюардессы, следили затем, чтобы все пристегнулись, проверяли, надежно ли уложен багаж.
        - Я не собиралась красть, - в пятый раз, наверное, пробурчала Гвен.
        - Но ведь ты уже выходила из магазина, - тоже в пятый раз заметила ей Клер.
        - Я как раз собиралась за них заплатить.
        В ожидании посадки они заглянули в бутик при аэропорте, и Клер вдруг с ужасом заметила, как Гвендолин сунула в рюкзак пару серебряных сережек.
        - В следующий раз, когда будешь в магазине, - сказала Клер, - советую держать все покупки в руке или в корзине и в конце, у кассы, выложить их на прилавок.
        Произнесла она все это более нравоучительным тоном, нежели намеревалась. Вздохнув, она попыталась сменить тон; похоже, Гвен все больше заводилась от ощущения несправедливости и непонимания.
        - Ладно, чтобы закончить с этим неприятным разговором раз и навсегда, - сказала Клер, - я готова принять твою версию о том, что ты просто забыла, что положила сережки в рюкзак. Но если б я позволила тебе выйти за дверь, тебя бы сразу задержали и мы опоздали бы на самолет, а я никак не могла этого допустить. Ну что, забыли, проехали?
        Гвен не ответила, но надулась и сердито сопела, и настроение Клер от этого не улучшилось. “Вот почему я предпочитаю жить одна”, - подумала вдруг Клер. Чувства и переживания других людей порой бывают просто невыносимы.
        Она развернулась в кресле и оглядела салон, вернее вторую его часть, через раздернутые шторы. Самолет был полон лишь наполовину. Они с Гвен летели в бизнес-классе, место Клер у окна справа, у Гвен - возле прохода. Черные кожаные кресла с высокими спинками стояли здесь свободно в несколько рядов. Они откидывались и превращались в шезлонги, а на полу были удобные приступки для ног. Совершенно очевидно, что Эдвард Фрай человек не бедный. Два билета первого класса до Италии, приобретенные за неделю до вылета? Должно быть, они стоили целое состояние.
        Подошла стюардесса, наклонилась над Гвен.
        - Всю электронику, пожалуйста, выключите и уберите. Пользоваться можно только после взлета, - с улыбкой произнесла она и выразительно покосилась на Клер.
        Взглядом и улыбкой она сразу определила для себя статус Клер - нечто вроде мамаши/мачехи/тетушки-опекунши. И еще словно давала понять, что Клер слишком стара, чтобы пользоваться всеми этими электронными игрушками. Гвен сняла наушники, выключила плеер, затем нагнулась, достала рюкзак и стала рыться в нем с озабоченным видом человека, который ищет спасение от скуки на ближайшие восемь часов полета.
        Клер достала из сумочки авторучку и книги, которые захватила с собой, и остановила выбор на “Истории борьбы с реформацией” Мармонта. Что ж, она может почитать, выписать кое-что для себя полезное. Пошевелила пальцами ног и решила, что можно снять туфли. Почитает немного, а потом попробует подремать. Вряд ли девчонка доставит неприятности в самолете.

        ИМПЕРАТОР

        15 сентября 1617 года
        Мясо было жесткое, а вино - венецианцы называли его “малмси” - слишком сладкое на вкус Бедмара. Он в одиночестве обедал в личных своих апартаментах в посольстве Испании. Он ведь посол, черт побери, так почему его должны кормить той же дрянью, что и целый легион слуг внизу? Самое время поменять старого кастильца, с которым он прибыл из Мадрида, на хорошего шеф-повара, сведущего в местной кухне, хотя, конечно, изобретательность венецианцев во всех сферах жизни поистине не знает границ. Неделю назад он был на банкете в Ка-Барбариджо, где все блюда подавали позолоченными - фрукты, фазан, даже хлеб были покрыты тончайшим слоем сусального золота. Наверное, единственная вещь, которую венецианцы любят больше денег, - это пускать их на ветер. И пусть блюда показались ему странными, все равно они были куда вкусней теперешней его трапезы.
        Он отодвинул поднос и вытянул ноги к камину. На полу возле него блаженно растянулся огромный волкодав, отблески огня танцевали на его медно-рыжей шкуре. Вид собаки всегда действовал на посла успокаивающе, он закрыл глаза.
        Его апартаменты, находившиеся на самом верхнем этаже посольства, были единственным местом, где он мог найти мир и покой. Днем и ночью посольство просто кишело испанцами всех мастей, и каждый требовал у него внимания, защиты, помощи, покровительства. Иногда ему казалось, это самое оживленное место в Венеции - приемные и холлы полны людей, они или слоняются в одиночестве, или собираются в группы и перешептываются о чем-то, ждут аудиенции. Даже служа командиром полка Филиппа III, Бедмар не был так занят. Он специально снял виллу в сельской местности, чтобы ускользать туда время от времени, но толпы страждущих следовали за ним. И Бедмар поклялся, что когда станет наместником, то первым делом распорядится, чтобы в этот дворец никого не пускали.
        Наместник Венеции. Приятные слова, и почти всегда они приносили ему глубокое удовлетворение. Венеция была единственной крупной частью Италии, не попавшей под господство Испании, и должна стать главной жемчужиной в ее короне. Ни один другой город не мог похвастаться богатствами, которыми обладала Венеция. И когда он станет здесь наместником, большая часть этого богатства перейдет к нему, а король, безусловно, сделает его герцогом.
        Завоевание Венеции станет последним шагом в осуществлении мечты всей его жизни: восстановить загубленную репутацию семьи, вернуть ей прежнее высокое положение в обществе. На протяжении почти тридцати лет он исправлял урон, нанесенный фамилии ла Куэва его отцом, стремился вернуть утраченные богатства и земли. Годы ушли на то, чтобы занять достойное место при дворе, и вот теперь он всего в каком-то шаге от осуществления мечты, от получения всего, чего так страстно желал. Нет, поправил себя Бедмар, всего того, что принадлежит ему по праву. Но сегодня он с особой остротой ощутил опасность и непредсказуемость плана, который они задумали с герцогом Оссуна.
        Если не получится раздобыть достаточно денег для армии и его людей, план этот может оказаться под угрозой. Французские корсары крайне неуступчивы в переговорах, и еще надо бы нанять несколько сотен новобранцев. Вот уже несколько дней он боролся с желанием написать королю и теперь понимал: откладывать больше нельзя. Но как и с чего начать? Прямая просьба тут не пройдет. Даже если король ответит благосклонно, его министр, герцог Лерма, обладает достаточной властью и влиянием на короля и сделает все, чтобы тот отказал Бедмару. Вражда и соперничество между этими людьми длились годы. Но можно составить письмо таким образом, чтобы король почувствовал насущную необходимость действовать, причем незамедлительно. Так, чтобы Лерма не осмелился открыто возразить королю. И тогда он получит все необходимое.
        Бедмар поднялся и подошел к столу. Порывы ветра сотрясали оконные рамы, принося с собой запах затхлой воды каналов. Осень, а там и зима не за горами. Бедмар ощутил легкий приступ тошноты - от отвращения. Этот город, окруженный болотами, прорезанный бесчисленными каналами и протоками, гниет на корню. Даже величественные дворцы и площади источали дух разложения. Он словно навеки угнездился в каменных фундаментах и кирпичных стенах, пропитал собой филигранную лепнину, мрамор, мозаичные полы и роскошно обставленные, изукрашенные золотом комнаты. Уже не в первый раз Бедмар задавал себе вопрос: что двигало людьми, решившими возвести все это великолепие на болотах? Неужели это было сделано ради самой красоты как таковой? Он никогда не встречал людей, настолько озабоченных своим внешним видом, поверхностным лоском и блеском, а не внутренним содержанием.
        “Весь этот город посвящен Венере”, - написал он королю вскоре после прибытия в посольство. Даже теперь, спустя годы, Бедмар не смог бы с уверенностью сказать, чем были продиктованы эти слова - презрением или восхищением. Разве это возможно, чтобы какая-то вещь притягивала и отталкивала одновременно?
        Едва успел Бедмар занять свой пост в Венеции, как ощутил прежде неведомое чувство какой-то странной неуверенности в себе. Временами казалось, что он даже выглядит иначе, и маркиз с удивлением всматривался в знакомое лицо в зеркале. Вроде бы ничего в нем не изменилось, но он чувствовал себя другим человеком. Ведь долгие годы он был солдатом, за десятилетия привык к жесткой дисциплине и самоограничению, и вдруг в нем на удивление быстро проснулся аппетит к чисто венецианским эпикурейским удовольствиям - к еде, женщинам и всем прочим ловушкам и приманкам богатой жизни, от тончайших дорогих тканей до роскошной мебели. Сам он ни за что бы не признался в этом даже самому себе, но в Венеции он почему-то постоянно испытывал беспокойство. И продиктовано оно было пониманием того, что и сам он подвержен тем же слабостям, что некогда погубили его отца и опозорили фамилию.
        Этот город постепенно завладевал им, он не мог отрицать этого факта. Ночами, видя на воде отблески фонарей гондол, слыша звуки музыки или низкий зазывный смех какой-то куртизанки, он вдруг ощущал лихорадочное волнение. Ему страстно хотелось вдохнуть мускусный аромат духов продажной женщины, ощутить пальцами шелковистую ее кожу, увидеть пару полузакрытых от страстного желания глаз, почувствовать, как губы, напоминающие бутон розы, нашептывают нежные непристойности ему на ухо. Да, что касается этих удовольствий и развлечений, Венеция явно превосходила любой другой из известных ему городов. И яркий пример тому - новая звезда среди куртизанок, Ла Сирена. “Венеция покрывает еду и своих женщин позолотой”, - подумал Бедмар и иронично хмыкнул при этой мысли. Впервые увидев ее, он даже отказывался верить, что женщина эта настоящая. Он принял ее за позолоченную скульптуру, изображавшую некую богиню с совершенными формами. И вот теперь, этой ночью, он буквально грезил о встрече с Ла Сиреной.
        Ночная Венеция - явление само по себе уникальное. Странное водное царство, призрачное и прекрасное одновременно, где правил не Посейдон, а Морфей, бог снов и сладострастных мечтаний. Ибо только Морфею было под силу с заходом солнца превратить город в блистательный нереальный мир, место, где отсветы фонарей создавали иллюзию волшебной, неповторимой игры воды и света, где усыпанные драгоценностями красотки в бесшумно скользящих лодках бесстыдно обнажали груди, где из погруженных во тьму окон доносились страстные стоны и вскрики. Лишь в холодных проблесках рассвета возвращался здравый взгляд на вещи, и истина становилась очевидна: настоящая Венеция скорее не соблазнительница, а некий вечный Нарцисс, отражающийся в тысяче водных зеркал, и надменная ее божественность становится все более уязвима, ибо правит ею тщеславие, ничто больше. По утрам чары рассеивались, Бедмар снова становился самим собой и по-прежнему был полон решимости преследовать главную цель. Стать наместником короля в Венеции - вот достойное завершение его полной побед карьеры. И тогда никто не осмелится тронуть его, даже такие заклятые
враги, как Оссуна или Лерма.
        Подойдя к столу, посол выдвинул узкий изящный ящик и достал перья, чернила и бумагу. В другом ящике он нашел медный ключик, которым открыл небольшую лакированную шкатулку в дамасском стиле, расписанную изящными арабесками в красных, синих и зеленых тонах. В шкатулке хранился всего лишь один предмет - книга без названия, которую он достал и выложил на стол.
        Эта книга в сафьяновом переплете была раритетом, на свете таких существовало всего две. Вторая хранилась у личного секретаря Филиппа III, и он использовал ее тем же самым образом, что и Бедмар. Метод был достаточно прост: слова послания заменялись цифровым кодом, состоявшим из номера страницы, строки и местоположения определенного слова в книге. Просто, но эффективно, даже опытным взломщикам кодов, денно и нощно трудившимся во Дворце дожей, было не под силу расшифровать послание, закодированное с использованием этой книги. Поначалу он составлял его из слов, затем уже заменял цифрами.
        Бедмар уселся за стол и заточил перо. Долго думал, как лучше начать, затем решил, что мольбы и просьбы здесь неуместны. Если удастся восстановить короля против венецианцев, тот может предложить помощь и без его просьбы, и Лерма не осмелится возражать. Посол окунул перо в чернильницу и начал писать.

        “Ваше величество!
        Преступления республики против Вашей короны и Святой церкви с каждым днем приобретают все более наглый и угрожающий характер. Венеция всегда искала способ принизить имя Испании, но в данный момент приличия не соблюдаются уже совсем и…”

        Бедмар вдруг остановился и удивленно поднял глаза на слугу, вошедшего в кабинет с подносом.
        - Какого черта тебе тут надобно? - злобно спросил он.
        - Прошу прощения, ваше превосходительство. Я стучал, но вы не ответили. Подумал, вы вышли куда-то.
        Внешность у этого слуги была самая непрезентабельная: все лицо в оспинах, на тощей шее выделялся огромный кадык, ходуном ходивший вверх и вниз, когда он разговаривал. А глаза так и обшаривали стол Бедмара.
        - Как видишь, никуда я не вышел. В следующий раз стучи громче. - Бедмар окинул его подозрительным взглядом. - И вообще, кто ты такой? Где Паскаль?
        - Немного приболел, ваше превосходительство. Томас Эсквел к вашим услугам.
        - Кому подчиняешься?
        - Дону Родриго, как и Паскаль, ваше превосходительство.
        - Передай дону Родриго, чтобы не смел присылать ко мне незнакомых людей, заранее не предупредив об этом, понял? - Бедмар не стал дожидаться ответа. - А теперь вон отсюда!

        Гондольер посла Бедмара вырулил в канал Сан-Мартино и направился к Большому каналу. Маркиз откинулся на бархатные подушки и медленно и задумчиво огладил бороду.
        - С нетерпением жду сегодняшнего представления, - заметила Алессандра.
        Молчание стало просто невыносимым, ей захотелось нарушить его.
        - Развлечения баронессы всегда отличаются разнообразием.
        С этими словами Бедмар покосился на свою спутницу, но вид сохранял по-прежнему рассеянный и отрешенный.
        Из всех ее любовников - коих на данный момент было уже пятеро - он единственный оставался для нее загадкой. Алессандре было интересно, что он думает о ней, но потом она поняла, что так никогда этого и не узнает. Бедмар был исключительно скрытным человеком, все свои мысли предпочитал держать при себе. И еще Алессандра подозревала, что он считает ее всего лишь забавной и хорошенькой игрушкой, вещицей наподобие китайской фарфоровой куклы, созданием без души и сердца. Впрочем, так, наверное, он относился ко всем женщинам - по крайней мере, к тем, кому удалось привлечь его внимание. Будь на его месте любой другой мужчина, Алессандра разозлилась бы непременно, но с Бедмаром предпочитала играть ту роль, которую он ей назначил. И хотя ни разу он не угрожал ей, даже слова дурного не сказал, она нутром чувствовала: этот человек опасен.
        Ла Селестия частенько говорила, что все мужчины - существа примитивные. Однако, по мнению Алессандры, к послу это не относилось. Он мог излучать обаяние, порой бывал угрюм и молчалив, а иногда она видела его в ярости и вся сжималась от страха. Но ведь он испанец, не венецианец, и, возможно, понять его трудней, как любого иностранца. С любовниками-венецианцами она чувствовала себя куда спокойнее и свободнее. Они развлекали ее рассказами о своих военных подвигах, об успехах в делах, торговле, политике. Бедмар никогда не говорил о своей работе и вежливо, но твердо пресекал все попытки куртизанки разузнать о нем побольше.
        Когда Алессандра поделилась этими своими впечатлениями и тревогами с Ла Селестией, та лишь отмахнулась.
        - Знаю, он скуп на комплименты и всякие красивые слова, в отличие от других мужчин, - сказала она. - А вот в щедрости ему не откажешь. И потом, разве он не выражает восхищение тобой другими способами?
        Она и об этом тоже рассказала Ла Селестии. Бедмар желал ее истово и страстно, был умелым любовником, всегда умел вызвать в ней пылкое ответное желание.
        Маркиз обернулся к гондольеру.
        - Сверни на Фава, - скомандовал он, и гондольер повиновался.
        Это был молодой человек всего на год или два старше Алессандры, худощавый, но сильный, с глубоко посаженными глазами, под которыми залегли тени.
        - Твой новый гондольер… он что, немой? - спросила Алессандра.
        - Да, благодарение богу. Паоло единственный человек в Венеции, который никогда и никому не сможет выдать мои тайны.
        - К примеру?
        - К примеру, имя красивой куртизанки, которая сегодня разъезжает со мной в гондоле.
        - А ты знаешь, что, поступая на работу, гондольеры дают клятву не болтать о том, свидетелями каких сцен в гондоле они становятся? И что наказание за нарушение клятвы - смерть?
        - Да, слышал. И еще слышал, что они рождаются с перепонками между пальцев ног, на каком-то таинственном острове и непременно в полнолуние.
        Они уже приближались к Большому каналу и Риальто.
        - У нас достаточно времени, чтобы добраться до дворца Эриццо, - сказал маркиз и придвинулся к Алессандре поближе.
        Положил одну руку на грудь, другая скользнула под юбки и начала медленно продвигаться вверх.
        Губы их слились в поцелуе. И Алессандра ощутила, как все ее тело потянулось навстречу его ласкам. Пальцы его гладили внутреннюю сторону бедер, затем он навалился на нее сверху. Задернул занавески, они оказались внутри лодочного шатра.
        - И все же, я смотрю, ты не до конца доверяешь своему гондольеру, - прошептала Алессандра.
        - Просто не верю в сказки. Гондольеры такие же люди, как и все остальные. И потом, мы же в Венеции. Тут повсюду шпионы.

        ОТШЕЛЬНИК

        9 октября 1617 года
        В сумеречной тишине, под сводами церкви Санта Альвизе, у алтаря маячила маленькая, точно гном, фигурка в поношенном шерстяном плаще и разбитых кожаных сандалиях, оглядывая пустую церковь. “Может, жареный фазан или утка, фаршированная яблоками и вишней, - мечтательно подумал Ипполито Моро. - А потом белое вино, лангусты, прочие дары моря, а на десерт миндаль в сахаре и марципаны с корицей…” О, что за трапезой он будет наслаждаться сегодня. Просто за то, что является глазами и ушами Бату.
        Выполнение секретного задания может начаться в любой момент, так происходило раз в неделю на протяжении уже почти месяца. Закончилась последняя служба, все священники разошлись, монахини, собравшиеся на балконе для хора, тоже исчезли. В церкви остался лишь запах дымка от благовоний, немытых потных тел, сладковатый аромат пчелиного свечного воска, а сами свечи мигали, шипели и гасли одна за другой. Ипполито терпеливо ждал, полный предвкушений; дырявый его плащ был усыпан соломинками, прицепившимися во время полуденного сна.
        - Ипполито! - нетерпеливо окликнул его из ризницы священник Доменико. Дух толерантности, к которому он призывал паству во время богослужения, был по природе совершенно ему чужд. - Ипполито! Давай сюда, наверх! Быстро!
        Карлик схватил с кафедры проповедника Библию и облачение и, неловко сжимая эти предметы в руках, поспешил к ризнице, в дверях которой, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу, стоял Доменико. Вид у него был недовольный. С каждым днем физиономия священника становилась все шире и маслянее, с отвращением замечал Ипполито, а глазки буквально тонули в складках жира и походили на две черные маслины на фоне розовой плоти. Ну точь-в-точь как у свиньи. Гм… “А жареная свинина тоже очень даже ничего, сытно и вкусно”.
        - И аккуратней там, - прикрикнул Доменико, когда Ипполито прошмыгнул мимо него. - Если еще хоть раз найду облачение на полу, не видать тебе должности ризничего как своих ушей!
        “Чума на тебя”, - подумал Ипполито, глядя вслед удаляющемуся священнику. Угрозы Доменико не слишком его волновали. Он прослужил здесь больше двадцати лет и повидал немало священников. Они приходили и уходили, а он оставался. Он давно потерял к ним всяческое уважение. Все до единого паразиты, высасывают из монастыря все соки. Сестры уже привыкли к тому, что мука и яйца, предназначенные им для пропитания, идут на выпечку бисквитов и печений для святых отцов, в то время как ему, Ипполито, преданному их слуге, доставались одни объедки. И чья, позвольте спросить, в том вина?
        Этих сестер щедрыми никак не назовешь. Одна лишь сестра Бродата - такая по-домашнему уютная и мягкая сестра Бродата с замечательно широкой задницей и, увы, маленькими усиками над верхней губой - была по-настоящему добра к нему. Но и с нее, грустно подумал он, особенно нечего взять. Стало быть, вся вина на священниках. Бродата сама жаловалась, что они сжирают все подчистую; при этом Ипполито насмешливо фыркал, а как-то раз заметил: “Смотри берегись! Как бы на твою драгоценную девственность тоже не позарились… если это уже не случилось”.
        Бродата сразу поняла, что говорит он об отце Фабрицио. Ипполито сам видел, как этот старый козел обхаживал ее, и это при том, что у него уже была любовница в монастыре Сан Сеполькро. И вот теперь Бродата не желает с ним разговаривать. Но Ипполито знал: она только притворяется сердитой, а сама польщена и втайне довольна. Ей хотелось, чтобы люди думали, будто священник неравнодушен к ней, пусть честь ее при этом и пострадает. Но когда это монахини заботились о своей чести?…
        Карлик затряс головой, точно хотел, чтоб мысли прояснились. Если Бродата не желает больше с ним дружить, что ж, он просто перестанет думать о ней, вот и все! Есть более важные вещи, над которыми стоит поразмыслить, это уж определенно. Сегодня ночью он станет богат, ну, по крайней мере, сможет купить себе приличной еды. А вдруг даже, мечтательно подумал Ипполито, возвращаясь в неф, настолько богат, что сможет прогуляться до моста Сисек, где приветливые девушки не побрезгуют его деньгами, пусть он даже и ростом не вышел, и фигура у него никудышная, и ноги кривые.
        Интересно, что бы сказала на это старуха Бродата. Несомненно, будет молиться за спасение заблудшей его души, мрачно подумал он, а потом начнет стращать разными телесными недугами, в том числе французской болезнью. Ипполито вспомнил, что когда-то давно один священник пытался убедить его держаться от шлюх подальше; к чему тратить деньги на этих заразных девок, сказал он, если любовь между мужчинами ничуть не хуже, даже лучше. Ну уж нет, ответил тогда Ипполито, лучше уж подцепить французскую болезнь, чем отправиться прямиком на виселицу. Ипполито хмыкнул, довольный своим остроумием. Все знали, что содомский грех наказывается смертной казнью, что это прегрешение против самого Господа Бога. Поэтому-то мудрые руководители Венецианской республики всячески поощряли местных шлюх показывать голые груди на публике, напоминая мужчинам о том, где кроются истинные радости.
        Ипполито вновь остался у алтаря в одиночестве и ждал. В тишине церкви он слышал, как где-то капает вода; затем со двора донесся обрывок разговора на повышенных тонах. И тут он подумал, что, если что-то пойдет не так, как он рассчитывал, этот голубоглазый дьявол Бату Вратса превратит его жизнь в сущий ад. Он слышал, Бату не прощает ошибок. А может, он сейчас где-то совсем рядом, подглядывает, подслушивает?… При одной только мысли об этом карлика пробрал озноб.
        Ипполито уже начал терять надежду, когда появился первый мужчина. Тот, которого Ипполито считал предателем, поскольку мужчина был венецианцем, это он точно знал. “Нет, не из нобилей, ничего такого, - сказал Ипполито, описывая этого человека Бату. - Более низкого происхождения, возможно, подмастерье какой-то, прядильщик или стеклодув”. Последние слова почему-то страшно заинтересовали Бату, это читалось в его взгляде. Потому как Бату знал: раскрыть тайны производства венецианского стекла иностранцы пытались не раз, причем самыми изощренными способами. И хотя любого, раскрывшего эту тайну и продавшего ее за пределы республики, ждала смертная казнь, монополия Венеции в этом производстве нарушалась, и не раз. Да только в прошлом году французский король подкупил главного венецианского мастера по зеркалам обещанием денег и женщин, и Совет десяти до сих пор безуспешно добивался выдачи предателя у французского двора, где этот мерзавец как сыр в масле катается.
        Венецианец уселся в том же ряду, куда садился все последние три недели, и Ипполито поморщился: предатель соблюдает ритуал, изображает набожность. Сперва встал на колени и произнес краткую молитву, потом уселся и почти незаметно сунул маленький, свернутый в несколько раз листок бумаги в щель между скамьями переднего ряда. Посидел еще с минуту, не больше, а потом поднялся и выскользнул из церкви.
        Настал критический момент. Бату объяснял, почему этому человеку надо было позволить уйти - для того, чтобы он вывел их на второго. Ипполито считал второго испанским шпионом, ибо одевался он в испанском стиле - камзол и тесно облегающие штаны. Как-то раз Ипполито протопал за ним до Листа-ди-Спанья, где находилось испанское посольство. Ему отчаянно хотелось подойти к скамьям и убедиться, что бумага на месте, - с ее помощью, объяснил Бату, они смогут поймать испанского шпиона, - но он знал, что должен оставаться все там же, у алтаря, сидеть и ждать тихо, как мышка. Но если все сложится совсем не так, как обещал Бату… Ипполито даже думать боялся о том, что тогда произойдет. Голод, который он постоянно испытывал, покажется сущим пустяком.
        Но вот испанец вошел в церковь и направился к той же скамье, Ипполито затаил дыхание. Да, это точно он: испанец носил тонкие черные усики, они прикрывали шрам на верхней губе, который так портил рот - казалось, он постоянно ухмыляется. И еще на нем все тот же серо-коричневый камзол, в котором он был неделю назад. Как и первый посетитель, он сперва встал на колени, сделал вид, что произносит краткую молитву, затем вытащил листок бумаги из тайника. Повернулся к двери и успел пройти всего несколько шагов, как вдруг дорогу ему преградили четверо мужчин с обнаженными шпагами. Он развернулся, бросился к алтарю, глаза его были дико расширены и бегали по сторонам в попытке найти другой выход. Внезапно испанский шпион увидел Ипполито, и тот тихо ахнул, испугавшись за свою жизнь, но испанец вытащил свою шпагу и развернулся лицом к преследователям.
        Церковь наполнилась звоном скрещиваемых шпаг.
        - Только не убивать! - крикнул один из четверки остальным своим товарищам, и Ипполито увидел, что испанец принялся драться с еще большим рвением, точно предпочитал смерть той альтернативе, что противники приберегли для него.
        “Все лучше, чем попасть в тюрьму и подвергнуться нечеловеческим пыткам”, - внутренне согласился с ним Ипполито, наблюдая за сражением из-за высокой кафедры. Впрочем, вскоре испанца разоружили, шпага со звоном отлетела в сторону, упала на плиточный пол. Четверо мужчин набросились на шпиона, быстро скрутили его по рукам и ногам и увели. Ипполито молча наблюдал за тем, как испанца выводят через распахнутые двери и дальше по дворику, к узкому каналу, где уже ждала гондола. Вся схватка заняла несколько минут, и теперь в церкви вновь воцарилась полная тишина.
        Ипполито так и подмывало крикнуть: “А как же я? Где обещанное вознаграждение?” Крохотные его ручки сжались в кулачки, на глаза наворачивались слезы. Без доказательств, то есть без денег, Бродата ни за что не поверит, что он участвовал в поимке шпиона, что рисковал при этом жизнью! Ибо, несмотря на все мечты о роскошных блюдах и куртизанках, он сделал это исключительно ради Бродаты. Он никогда не чувствовал себя таким униженным и преданным. И уже собрался ускользнуть из алтаря в тень, когда в дверях вдруг возникла черная и грозная, точно гадюка, тень.
        Откидывая назад капюшон плаща, в церковь вошел Бату Вратса. И двинулся по проходу прямо к Ипполито. Сильный, грациозный и, как знал Ипполито по многочисленным рассказам и легендам, крайне опасный человек. Друг сирот и отверженных, так представился ему Бату при первой встрече, но этот голубоглазый дьявол пугал его, как никто другой на свете. Он пришел откуда-то издалека, из земли народов рома [[8] Народность рома - европейское название цыган.]. Странная то, должно быть, раса, ибо ни у кого прежде Ипполито не видел такого плоского лица, широких и торчащих, точно крылья, скул. Кожа какого-то табачного оттенка, а глаза такие светлые, что глазницы казались пустыми, далекими и бесцветными, как небо. Голубоглазый дьявол, иначе не скажешь. Разве смел он отказать Бату, когда тот попросил быть его ушами и глазами?
        Бату Вратса глянул на Ипполито сверху вниз и протянул ему кожаный, туго набитый монетами кошель.
        - Хорошая работа, друг мой, - сказал он и улыбнулся.
        При виде этой улыбки у Ипполито мурашки по спине пробежали.
        - Как собираешься потратить честно заработанные деньги? - спросил Бату все с той же улыбкой, от которой у карлика холодело все внутри. - Может, имеется подружка-монахиня, которая к тебе благоволит?
        Ипполито просто лишился дара речи от страха. Неужели этот голубоглазый дьявол следил и за ним тоже? К счастью, он ничего не успел сказать, потому как Бату Вратса резко развернулся и исчез столь же быстро и таинственно, как и появился.

        МАГ

        12 октября 1617 года
        - Добро пожаловать в Судную камеру шнура, - произнес сенатор Джироламо Сильвио.
        В профиль лицо его напоминало заостренное топорище. И находилось оно совсем близко от испанского шпиона, поскольку сенатор хотел получше рассмотреть шрам, рассекающий верхнюю губу. А также пот, выступивший от волнения на лбу арестованного.
        - Ты, несомненно, слышал о ней, это самое страшное место в Венеции. И название свое камера получила от шнура, вот этого. - Сенатор потрогал веревку, свисающую с потолка; руки пленного были заведены за спину и крепко-накрепко связаны ею. - Мы называем это строппадо, и цель пытки - вырвать плечевые кости из суставов, с легкостью и эффективностью необыкновенной. Нет, конечно, я от души надеюсь, что до этого не дойдет. Если станешь сотрудничать с нами, пойдешь навстречу, сможешь еще помахать шпагой, когда мы тебя отпустим. А будешь упрямиться… эта комната станет последним местом, которое ты видел в жизни.
        Это помещение без окон и с толстыми каменными стенами было запрятано в самой глубине Дворца дожей. Сюда не проникал свет, отсюда не доносилось ни единого звука. Даже самые пронзительные крики заглушались этими толстенными каменными стенами. Сумеречное освещение давали факелы на стенах; пол, весь в пятнах крови, казался черным, и мыши, шныряющие по углам, походили на крохотные серые тени. Сильвио глубоко вздохнул, легкие и рот наполнились спертым воздухом. Здешний воздух можно было попробовать на вкус, тяжелым осадком оставался он на языке - смесь из запаха крови, блевотины, мочи и страха. Он был настолько мощным и въедливым, этот запах, что не выветривался из одежды на протяжении долгих часов. Из-за этого сенатор никогда не носил здесь алую тогу, приходил только в черном. Заключенных, которых сюда приводили, часто рвало, но Сильвио давно привык к этому запаху, он даже начал ассоциироваться у него с ощущением триумфа.
        В Судной камере шнура Сильвио выслушал множество сокровенных тайн и секретов от врагов Венецианской республики. И раскрытые тайны заговоров часто давали немало преимуществ в войнах, политических переговорах и соглашениях, а также позволяли обойти конкурентов в бизнесе и торговле. Сто часов так называемой дипломатии не могли бы дать столь успешного результата, которого добивались Сильвио вместе с Бату всего за какой-то час в этой пыточной камере. Здесь сенатор узнавал о секретных планах и истинных намерениях чужеземных королей и их соперничающих между собой фаворитов, о тайно заключенных союзах и негласных союзниках, что определяли судьбы наций. В мире лжи и предательства Судная камера шнура являлась чуть ли не оплотом истины.
        Сенатор отошел от пленного, в камере появился Бату. Скинул плащ и прошагал к простому деревянному столу, где рядами были разложены разнообразные инструменты из кожи, металла, дерева - орудия пыток. В тусклом свете факелов в его угловатом лице с ледяными голубыми глазами появилось нечто демоническое. На испанца он смотрел с легким оттенком презрения, и Сильвио вспомнил, как состоялось их знакомство.
        Это произошло двадцать лет назад, в трюме турецкого судна, пришвартовавшегося в Константинополе. Вот уже четыре года Сильвио объезжал колонии республики с инспекционными целями, и ему понадобился слуга, который сопровождал бы его на родину, в Венецию. Желательно человек молодой и легко поддающийся обучению. Аукционы рабов, что некогда проводились в Риальто, запретили еще в 1366 году, но владение одним или двумя рабами не возбранялось в кругу венецианской знати и не считалось незаконным. Капитан турецкого судна, кругленький коротышка с зычным голосом, сказал Сильвио, сопровождая его в трюм, где содержались рабы: “У меня тут полным-полно пилигримов, собиравшихся в Мекку”. Рабы по большей части были из Греции или с земель Черноморского побережья. “Здесь их продавать нельзя, так что придется везти до Александрии. Может, подберете кого по своему вкусу?” И капитан указал на группу ребятишек, расположившихся прямо на полу. Взгляд Сильвио остановился на мальчишке лет шести или семи с золотистой кожей и черными волосами. Голубые глаза так и бегали по сторонам, казалось, они пронзали царившую вокруг тьму.
        - Как насчет него? - спросил Сильвио.
        Капитан хмыкнул и сплюнул.
        - Нет, господин, этот не подойдет. Совсем дикий и злобный, точно кошка.
        - И все же хотелось бы разглядеть его получше. Велите ему встать.
        Капитан подошел и дал мальчишке пинка, но тот и не шевельнулся, ответил лишь злобным взглядом светлых глаз. Тогда капитан схватил его за шиворот и резким рывком поставил на ноги, но как только отпустил, мальчишка снова уселся на пол. Капитан поднял его еще раз, для острастки дав крепкую оплеуху.
        - Ну, теперь поняли, что я хотел сказать? Он неуправляем. Сирота, полукровка, причем просто гремучая смесь: с одной стороны - цыган, с другой - откуда-то из Золотой Орды. Назван в честь внука Чингисхана, Бату Хана, который со своими войсками не раз опустошал жестокими набегами земли от Монголии до Богемии. В его жилах течет кровь демонов.
        На щеке мальчишки проступили красные пятна от пощечины, но он и вида не подавал, что ему больно. По-прежнему не произносил ни звука, а глаза оставались сухими и злобными. Не пролил ни слезинки, точно вообще не умел плакать.
        - Я его беру, - сказал Сильвио.
        И он привез раба в Венецию, где ему предназначалась роль мальчика на побегушках, однако вскоре Бату проявил недюжинные умственные и физические способности. Упрямства в нем поубавилось, он быстро сообразил, что ничего ужасного здесь ему не грозит, что к слугам в доме Сильвио относятся хорошо. Наблюдательный, молчаливый и ничего не боящийся, Бату вскоре стал любимчиком Сильвио. Взаимная симпатия между этими двумя людьми все возрастала, и довольно скоро Сильвио начал думать о нем как о сыне, которого у него никогда не было. Он позаботился о том, чтобы Бату прошел обучение, соответствующее уникальным его способностям, и ко времени, когда пареньку исполнилось двадцать, лучшего фехтовальщика в Венеции найти было невозможно. Даже здесь, в этом городе, где смешались, казалось, все расы и типажи, необычная его внешность всегда привлекала внимание. Ему часто бросали вызов, но из всех драк и поединков Бату выходил победителем. Он был быстр как молния и абсолютно бесстрашен. Как и Сильвио, он с презрением относился к боли, что делало его идеальным напарником в работе сенатора в Судной камере шнура. Подобно
своему учителю, он обладал уникальным умением вытягивать из людей правду.
        - Имя заключенного Луис Салазар, - тихо произнес Бату. - Это мы узнали от предателя, работавшего в Арсенале, перед тем как тот отдал концы.
        - Что еще? - спросил Сильвио.
        - Да почти ничего. Во время ареста был ранен. Долго ему не протянуть.
        Записка, которую они нашли у шпиона, не имела никакого отношения к стеклодувному мастерству, как поначалу думал Бату, зато в ней содержалась довольно подробная информация об Арсенале, судостроительном заводе в Венеции. И передал ее Салазару венецианец, работник этого предприятия.
        Сильвио подошел к пленнику.
        - Вот что, Луис Салазар. При тебе найдена записка, раскрывающая государственные тайны, связанные с обороноспособностью страны. Одно лишь обладание подобной информацией карается смертной казнью. Однако я даю тебе шанс спасти свою шкуру. Если расскажешь все о тех, на кого работаешь.
        Сильвио говорил по-итальянски, и по выражению глаз пленного видел, что тот его понимал, однако должного страха в них не заметил. Обычно трех дней пребывания в темнице дожей было достаточно, чтобы заставить людей молиться собственным страхам, и ко времени, когда они попадали в камеру шнура, воля их была совершенно сломлена. Этот же, судя по всему, еще не созрел. Сильвио видел, как бьется жилка на шее Салазара, понял, что сердцебиение у него участилось, но на лице заключенного не дрогнул ни единый мускул и он по-прежнему не произносил ни звука.
        - Это губернатор Милана? Или наместник Неаполя? Или же ты работаешь на испанского посла и самого короля Филиппа?
        Мужчина продолжал молчать. Сильвио повторил свои вопросы на испанском, на всякий случай, но это ничуть не повлияло на поведение допрашиваемого. Он напуган, но недостаточно, подумал Сильвио. Глаза под тяжелыми веками смотрели столь же невыразительно и немного сонно, точно перед тем, как привести сюда, охранники его только что разбудили. Но разве тот, кто крепко спит в темнице дожей, не знает, какие ужасы поджидают его здесь? Эта мысль пронзила Сильвио, словно озарение, он понял источник бравады испанца.
        - Если думаешь, что опиум позволит пройти через это безболезненно, то глубоко заблуждаешься.
        Должно быть, Салазар запрятал пузырек с опиумом где-то в складках одежды и пронес с собой. Да, следует подумать о введении нового правила: чтобы заключенных не только обыскивали, но и раздевали донага, перед тем как бросить в темницу.
        - Бату?
        Едва заслышав свое имя, верный помощник Бату привел в действие подъемный механизм строппадо. Испанец застонал - руки, связанные за спиной, резко вздернулись вверх, ноги оторвались от пола. Теперь вся тяжесть тела приходилась на плечи. Пот градом покатился по лицу несчастного. Бату приподнял его на несколько метров от пола, потом вдруг резко опустил и тут же натянул веревку. Раздался знакомый звук, хруст в запястьях, поднятых над головой. А потом Сильвио услышал болезненный вскрик Салазара.
        Сенатор снова подошел к шпиону.
        - Еще раз спрашиваю. На кого работаешь?
        Салазар весь вспотел. Слезы градом катились по лицу, дышал он неровно, судорожно хватая ртом воздух. Но говорить по-прежнему не желал.
        - Не станешь отвечать на вопросы, очень меня рассердишь, - сказал Сильвио. - Все останется между нами - тобой, Бату и мной. Здесь, в этой комнате, у нас масса средств и предметов, могущих развязать язык кому угодно. И Бату настоящий мастер по части обращения с ними. А я приказываю ему, когда следует начать, а когда - остановиться. И единственный способ заставить меня произнести “стоп” - это сказать всю правду. Скоро ты поймешь, что ничем другим добиться этого невозможно - ни криками, ни слезами. Они на меня впечатления не произведут. - Сильвио выдержал паузу, затем отвернулся. - Ну, Бату? Что у нас там дальше? - Он снова задумчиво смотрел на пленного, словно перебирая в уме все варианты и возможности. - Есть такое хитрое креслице, в его спинку вделаны стальные шипы, которые так и впиваются в твою шею. Имеется дыба, очень ловко отделяет все суставы тела один от другого. Ну и еще несколько приспособлений, я бы сказал, более прозаических, таких, как, к примеру, тиски, молоток или же раскаленные на огне щипчики, которыми удобно отрезать соски, мочки ушей, корежить носы, вырывать языки и гениталии. И
если думаешь, что мы просто убьем тебя, сильно ошибаешься. Ты будешь жаждать смерти, молить о ней, но мы не сделаем тебе такого подарка. Люди могут вынести куда более сильную боль, нежели испытал ты, и остаться в живых. Знаю это по личному опыту. Когда мне было пятнадцать, на меня напал бык. Ноги были сломаны, тазовые кости раздроблены в кашу. Никто не думал, что я выживу, но я выжил, несмотря на жуткую, просто невыносимую для многих боль. Думаешь, наверное, что это хвастовство, но я скажу тебе правду, и это очень личное, поверь. С тех пор я перестал испытывать сострадание, видя мучения других. Можно сказать, я стал большим специалистом по боли, а Бату - большим специалистом по причинению этой самой боли. Так что пощады и сострадания не жди. Спрашиваю еще раз: на кого ты работаешь?
        Испанец поднял голову, заглянул ему прямо в глаза, а потом плюнул в лицо.
        - Ты об этом очень пожалеешь, - спокойно произнес Сильвио.

        ГЛАВА 6

        Самолет сильно тряхнуло, это разбудило Клер. В кабине царили полумрак и тишина. Голова у нее кружилась, ее немного тошнило - очевидно, то были последствия кошмарного сна. Что ж, неудивительно, подумала она, взглянув належавшую на коленях раскрытую книгу. “Одним из самых распространенных в шестнадцатом - семнадцатом веках орудий пыток являлся у испанской инквизиции прибор, который они называли "грушей". То был металлический инструмент, и его вводили в…”
        - Боже, - тихо простонала она, закрыла книгу и отложила ее в сторону.
        Сиденье рядом пустовало. Вроде бы Гвен говорила, что сходит за содовой, но теперь Клер вспомнила, что то было часа два тому назад. Она сняла наушники - уснула под концерт Вивальди - и положила их на сиденье Гвен, рядом с ее портативным плеером. Затем поднялась, потянулась и пошла в прилегающий к салону отсек, заваленный немытыми чашками из-под кофе, который подавали после обеда. Болезненно яркий свет, льющийся откуда-то сверху, освещал ряды хромированных микроволновок, а также тележку из нержавейки - на ней стюардессы развозили напитки. Ни здесь, ни в проходе не было ни души.
        Должно быть, Гвен просто пересела на другое место - ведь свободных полно - и там и осталась, подумала Клер. Что ж, неудивительно, что девчонка не захотела сидеть рядом с ней до конца полета: ведь ни малейшей симпатии между ними не возникло. Наверное, пристроилась где-нибудь в уголке и заснула. Клер осмотрела салон бизнес-класса, сонные лица людей. Гвен среди них не было.
        Она, разумеется, понимала: существует вполне рациональное объяснение исчезновению Гвен, ведь деваться ей просто некуда, но в животе тревожно заныло. Интересно, как она объяснит отцу, что потеряла его дочь где-то над Северной Атлантикой?
        Она раздвинула шторки, отделяющие салон бизнес-класса от соседнего. И быстро двинулась по проходу, выискивая взглядом свекольного оттенка волосы. Дошла до конца, но так и не увидела свою подопечную. В заднем хозяйственном отсеке царил тот же беспорядок, что и в первом, и тоже не было ни души. А тележка для напитков словно подверглась набегу - кругом валялись пустые банки из-под содовой и маленькие бутылочки от крепких спиртных напитков, тоже опустошенные. В хвосте самолета сидели и отдыхали в креслах стюарды. Клер направилась к ним спросить, не видели ли они девочку, но в этот момент самолет весь затрясся, затем накренился, и ее швырнуло к двери туалета. Она распахнулась внутрь. Изнутри донесся возмущенный мальчишеский голос:
        - Эй, вы что?
        Юнец оказался не один. В зеркале Клер увидела узкую спину парнишки в клетчатой рубашке, круглый затылок с коротко стриженными волосами, а рядом - перепачканное помадой лицо Гвен.
        Тут Гвен увидела ее. Глаза испуганно расширились.
        - О, черт! - выпалила она, и дверь с грохотом захлопнулась.
        - Дьявол! - донесся из-за нее возглас мальчишки.
        - А ну, выматывайтесь отсюда! - грозно прошипела Клер.
        Внутри слышалась какая-то возня. Затем - звуки застегиваемых молний, от чего Клер стало не легче. Наконец парочка оделась.
        - Это что, твоя мамаша? - осведомился юнец.
        - Нет, - ответила Гвен. - Но мне пора сваливать.
        Клер отступила на шаг. Дверь отворилась, и первым вышел паренек. Прошмыгнул мимо нее, стараясь не встречаться взглядом. Да ему не больше пятнадцати, со вздохом облегчения отметила Клер. Затем из туалета медленно выползла Гвен.
        - Мы просто болтали.
        - Не морочь мне голову. Ступай на свое место, быстро!
        Клер едва не добавила: “юная леди”, но вовремя спохватилась и еще подивилась чуть ли не родительской своей реакции. Захотелось схватить девчонку за руку, быстро протащить за собой по всем проходам и швырнуть в кресло со словами: “Сидеть и не рыпаться!”. Импульс был силен, очевидно, изначально заложен в ДНК. Будет сидеть, куда денется, по крайней мере, пока они находятся в воздухе.
        Она просто представить себе не могла, как бы поступила ее мама в подобной ситуации. Наверное, просто потому, что маме не доводилось сталкиваться с такими ситуациями. Клер даже в подростковом возрасте была милой, послушной и застенчивой. Словом, абсолютно нормальным ребенком. Это описание подходило Гвендолин Фрай, как корове седло или как джинсы, то и дело норовящие сползти до причинного места. Если бы Гвендолин Фрай была абсолютно нормальным подростком… Но нечего и думать об этом. “Черт в юбке”, вернее, в джинсах, вот самое подходящее для нее описание, думала Клер, протискиваясь на свое место у иллюминатора.
        Гвен немедленно начала оправдываться.
        - Он просто хотел показать мне свои татуировки, вот и все.
        - Слышать об этом не желаю!… Вот что, Гвендолин, так дальше дело не пойдет. Скоро мы приземляемся в Милане. И я собираюсь позвонить твоему отцу прямо из аэропорта и сказать, что отвезу тебя в Ниццу. Или предложить, чтобы он сам приехал за тобой в Милан. Ясно одно: дальше путешествовать вместе мы не будем.
        Гвен вдруг впала в задумчивость - такого прежде Клер за ней не замечала. А потом выдвинула контраргумент:
        - Но ведь тогда ваша Венеция накрылась. Он оплачивает путешествие лишь при условии, что мы летим туда вдвоем.
        Девчонка права, подумала Клер. Гнев спутал все карты, заставил забыть о том, чем она обязана отцу этой чертовки. Так что о передаче ее отцу речи быть не может. Ладно, дорога до Венеции проплачена полностью, но что касается гостиницы, питания, прочих расходов…
        - Без меня не видать вам Венеции, - торжествующе захихикала Гвен, и Клер уловила запах ее дыхания.
        - Ты что, пила?…
        - Подумаешь! Хлебнула малость рома, запила колой. Тоже мне делов-то!
        - О боже! - простонала Клер.
        “Тоже мне делов!” Нет, теперь она точно знает, что перво-наперво сделает, вернувшись домой. Убьет Мередит, вот что. И не будет при этом испытывать ни малейшего раскаяния!
        Гвен между тем раскрыла плеер Клер.
        - Пользуетесь устаревшей техникой, - с презрением заметила она. - Стало быть, такую музыку слушают всякие там училки истории? - Она перебирала пластиковые диски, - Вивальди, Бах, Вивальди, Бах, Моцарт, Вивальди, Бах. Глубокая древность, как я и думала. О нет, вы только посмотрите! Надо же, “Битлз”! Впрочем, тоже старье порядочное. Все эти ребята давно вышли из моды, - с ухмылкой заметила она. - А половина из них просто перемерли!
        - Не смешно, - сказала Клер и выхватила из ее рук плеер.

        Очередь к стойке паспортного контроля в венецианском аэропорту Марко Поло растянулась на всю длину зала. Клер, за которой устало тащилась Гвен, пристроилась в самом хвосте. Впереди - на огромном, как им казалось, расстоянии, заполненном двумя сотнями пассажиров, - виднелись шесть будок из плексигласа. Но лишь в двух из них сидели чиновники. Сидели под ярчайшим светом ламп, такой бывает лишь при допросах, и мрачно покачивали головами, тщательно изучая каждый паспорт.
        - Почему не задействовали больше людей, не понимаю, - сказала Клер, обернувшись к Гвен. - Самый разгар сезона в одном из самых посещаемых туристами городов мира.
        - Угу, - буркнула в ответ Гвен и громко икнула.
        Клер нетерпеливо всматривалась вперед. По прибытии в аэропорт Милана Гвен стало плохо, сказалась “малость рома”. Целый час проторчали они в туалете, где Гвен рвало не переставая, и опоздали на свой рейс в Венецию. Следующего пришлось ждать еще целый час. Клер взглянула на часы. Если удастся пройти эту очередь за полчаса, у нее еще есть шанс попасть в Библиотеку Марчиана до закрытия.
        Прошло десять минут, а они не продвинулись и на фут. То же самое, должно быть, творилось и на острове Эллис [[9] Остров Эллис находится близ Нью-Йорка, к югу от Манхэттена. В 1892-1943 гг. главный центр по приему иммигрантов в США, до 1954 г. карантинный лагерь. В общей сложности через него прошли более двадцати миллионов человек.], когда его заполняли сотни прибывших в Америку иммигрантов. Нет, в библиотеку ей сегодня не попасть, это ясно. Весь день насмарку.
        Неожиданно из очереди, где томились Клер и Гвен, вышли два человека и встали в другую, гораздо более короткую, перед будкой паспортного контроля с отметкой “ЕС”. Если у них европейские паспорта, подумала Клер, к чему было торчать в этом бесконечном хвосте?
        Возможно, они знали нечто такое, что ей было неведомо. Возможно, “неевропейским” гражданам все же разрешается проходить там паспортный контроль, когда образовалась слишком длинная очередь. А почему бы, собственно, и нет? Почему чиновник в будке “ЕС” должен томиться от безделья, когда его коллеги просто зашиваются? Возможно, имеет смысл выложить перед ним американский паспорт, и если он сочтет, что вы добропорядочные граждане, тут же шлепнет в него визу и сделает ручкой на прощание.
        - Давай бери свой рюкзак, Гвен, - скомандовала Клер.
        Она подняла свой рюкзак, перекинула через плечо.
        - Чего? - сонно осведомилась девица.
        Она все еще пребывала в ступоре, даже завтрак из гамбургера и кофе не вывел ее из этого состояния.
        - Бери рюкзак. Мы переходим в другую очередь.
        Они прошли по залу почти до самого конца. Клер уже видела офицера паспортного контроля, сидевшего в заветной будке. Молодой, симпатичный, лицо вроде бы добродушное. Он определенно не станет возражать, чтобы они прошли здесь. И еще очередь к нему двигалась шустро, в отличие от той, первой. Напряжение, в котором пребывала Клер, немного спало.
        Тут Гвен заметила знак над будкой.
        - Что это означает, “ЕС”?
        - Европейский Союз.
        - А что это?
        - Это группа европейских государств, которые объединились и умножили тем самым свое экономическое и политическое могущество. Ну, примерно то же самое произошло, когда в одно государство объединились тринадцать американских штатов. И эти тринадцать колоний стали Соединенными Штатами Америки. Теперь у стран Европейского Союза общая валюта и, ну, все прочее… - Клер не стала распространяться на тему, что входит в это “прочее”, поскольку сама толком не знала. - К примеру, отдельный паспортный контроль, как здесь.
        - И в этот союз входят все европейские страны?
        - Большинство. - Клер мысленно представила себе карту Европы и начала перечислять слева направо: - Англия, Швеция, Нидерланды, Дания, Бельгия, Франция, Германия, Австрия, Швейцария, Италия, Испания и Португалия.
        - Вы еще забыли Финляндию, Люксембург и Грецию, - раздался у нее за спиной мужской голос.
        Клер обернулась. Владелец голоса с безупречным английским произношением смотрел на них с холодной отстраненностью, присущей разве что какому-нибудь ученому, разглядывающему в микроскоп насекомое.
        - И еще вы не упомянули целых десять стран, которые вошли в союз сравнительно недавно. В том числе Польшу, Словакию и Чешскую Республику.
        Точно лекцию читает, подумала Клер и никак не могла понять, следует ей обидеться или нет. Она присмотрелась к незнакомцу, пытаясь отыскать какой-то ключ в его внешности. Внешность показалась столь же странной, что и манера вести разговор. Судя по всему, этот тип самонадеянно старался компенсировать довольно жалкий внешний вид богатым внутренним содержанием. Коричневые брюки, зеленая шерстяная спортивная куртка и светло-голубая рубашка-батник выглядели изрядно поношенными, помятыми, словно он спал прямо в одежде. К тому же и сочетание цветов не выдерживало никакой критики, точно он был дальтоником. В левой руке он держал рыжий кожаный портфель, в правой был зажат черный зонт. А, теперь она поняла, это и есть самое странное в нем. Погода в Венеции была теплая, солнечная, градусов восемнадцать выше нуля, а оделся он так, словно собирался выйти на лондонские улицы, затянутые туманом.
        А вот лицо в целом приятное, хотя и красивым тоже не назовешь. У него были длинные темные вьющиеся волосы, которые, судя по всему, он никогда не расчесывал, мало того, ленился лишний раз взглянуть в зеркало, потому как пряди слева выбились из прически и нелепо торчали над воротником. И еще он давно не брился: на впалых щеках и над верхней губой виднелась синеватая щетина.
        - Что ж, - заметила Клер тоном человека, которого резко осадили или принизили в глазах других, - вы поистине кладезь ценнейшей информации.
        - Благодарю, - ответил незнакомец. - К тому же я совершенно точно знаю, что Америка не входит в Европейский Союз. По вашему акценту я определил, что вы американка, а потому позвольте заметить, что встали вы совсем не в ту очередь. Вам следует стоять вон там.
        С этими словами он указал зонтом на длинный хвост, что змеился через весь зал.
        На секунду Клер даже утратила дар речи от возмущения.
        - Но там же человек двести, если не больше! - воскликнула она.
        - Это как минимум.
        - И вы все равно считаете, что нам следует перейти туда?
        - Но ведь мы уже установили, что вы не являетесь гражданкой Европейского Союза.
        - Но здесь, - и Клер указала на знак, - вовсе не сказано, что дорога негражданам ЕС заказана.
        - И вы расценили это как приглашение?
        - Почему бы нет?
        - Тут, к вашему сведению, у нас не Америка.
        - Что именно вы имеете в виду?
        - Да то, что вы, американцы, почему-то вообразили, что весь мир принадлежит только вам. А знак этот означает, что в данную очередь имеют право становиться исключительно граждане ЕС, а все остальные, в том числе и вы, должны стоять вон там. - И он снова указал зонтом на длинный хвост.
        - Простите, вы что, сотрудник таможни? Или же каким-то образом связаны с полицейским аппаратом итальянского государства?
        - Нет.
        - Тогда почему лезете не в свое дело?
        - Потому что европейские государства потратили миллиарды долларов на то, чтобы нам было легче пересекать границы стран, входящих в союз, - это помимо всего “прочего”, как вы изволили выразиться. И если каждый, кому только взбредет в голову, будет лезть через наши пограничные посты, тогда не было смысла затевать все это с самого начала.
        Гвен наблюдала за их перепалкой с искренним недоумением. Потом толкнула Клер в бок и указала на пластиковую будку паспортного контроля.
        - Он что, хочет сказать, что вот это обошлось в миллиарды долларов?
        - Нет. Помолчи. - Клер снова обратилась к англичанину: - Если вы считаете, что мы как-то нарушаем ваши права, можете встать перед нами.
        - Спасибо. Так и сделаю.
        И англичанин с самым невозмутимым видом обошел их и встал впереди.
        Клер вспыхнула от возмущения.
        - А знаете, настоящий джентльмен никогда бы так не поступил! Даже напротив. Посочувствовал бы, согласился, что можно иногда и нарушить правила в пользу дамы, помочь при необходимости.
        Он обернулся:
        - Это вам-то нужна помощь?
        - Вот эта девочка, - Клер схватила Гвен за руку и подтолкнула вперед, - тяжело больна, и нужно доставить ее в гостиницу как можно быстрее.
        - Сочувствую. Что с ней такое?
        - У меня похмелье, - пробормотала Гвен.
        - А! - каким-то неестественно высоким голосом воскликнул он. Внимательнее присмотрелся к Гвен, отметил ее нежный возраст, ставший более очевидным, когда она смыла всю косметику. - Понимаю - Он окинул Клер укоризненным взглядом. - Что ж, хорошо.
        И опять повернулся к ним спиной.
        Клер гневно покосилась на Гвен.
        - Что это с вами? - спросила та.
        - Лично я считаю, - снова заговорил англичанин, почти не оборачиваясь к Клер, - что долг настоящего джентльмена предупредить американку, что она встала не в ту очередь. Показать ей ту, где следует стоять, и сделать все это до того, как офицер в будке паспортного контроля вызовет итальянскую военную полицию проводить эту даму в комнату для допросов. - Он кивком указал на спартански обставленный офис в дальнем конце зала. - Мне приходилось видеть такое.
        И он решительным шагом направился к будке паспортного контроля, оставив их позади.
        - Идем, - сказала Клер, подхватив рюкзак и подталкивая Гвен к очереди, где по-прежнему томились человек двести.
        - Зачем мы снова переходим?
        - Выбор прост. Или перейти добровольно, или в сопровождении эскорта военной полиции. Нет, этот британец просто невыносим! Если б кругом не стояли американцы, заговорил бы по-немецки!
        - Почему? - удивилась Гвен.
        - Из-за войны, разумеется.
        - Разве сейчас война? Какая война?
        - Ладно, неважно.
        - И все же я не понимаю. Почему он говорил бы по-немецки?
        - Да заткнись ты ради бога!

        ГЛАВА 7

        Водное такси завернуло за восточную оконечность острова, и пассажиры сразу увидели сердце Венеции. Даже с расстояния Клер различала очертания кампанилы, заостренная зелено-белая крыша возвышалась над площадью Сан-Марко, и еще - готический фасад Дворца дожей. Несмотря на усталость, она ощутила прилив возбуждения: что ж, по крайней мере, ей все же удастся побывать в городе, где Вивальди сочинил самые выдающиеся свои произведения, где Палладий возродил классическую римскую архитектуру, а Тициан и Тинторетто стали родоначальниками венецианского Ренессанса. И где Алессандра Россетти спасла республику от злостных интриг и заговоров испанского королевского двора.
        - Ну, смотри, разве это не прекрасно? - обратилась она к Гвен.
        Та сидела рядом, крепко ухватившись за поручень, и смотрела на воду внизу каким-то странным остекленевшим взглядом. На поверхности, на мелких волнах лагуны, покачивалась мертвая крыса.
        - Кажется, меня сейчас опять вырвет, - сказала Гвен. - Надо было поехать на автобусе.
        - Это заняло бы слишком много времени, - возразила Клер.
        Но такой путь она выбрала не только из-за экономии времени. На протяжении веков, до того, как был построен перешеек, соединяющий город с “большой землей”, добраться до Венеции можно было только по воде - на лодке прямо до площади Сан-Марко, куда они теперь и направлялись. И Клер было почему-то приятно сознавать, что на подъезде город выглядит в точности так же, как и несколько веков тому назад.
        - Мы уже почти на месте, - сообщила она и заставила Гвен взглянуть на приближающуюся Венецию.
        Неровная линия зданий, выходящих на Рива-дельи-Скьявони, полоска набережной, тянущейся вдоль всей лагуны и отливающей медовыми отблесками заходящего солнца. А по ней разгуливают толпы туристов, неспешно прохаживаются в вечернем солнечном свете, толпятся у киосков с сувенирами или перекусывают в кафе под открытым небом, любуясь лагуной и церковью Сан Джордже Маджоре, что высится на острове. Самая большая толпа собралась на мосту к востоку от пьяццетты. И когда их такси проплывало мимо, Клер удалось разглядеть, чем вызвано такое любопытство туристов: в пятидесяти ярдах от этого моста нависал над каналом знаменитый мост Вздохов, ведущий прямо к Дворцу дожей и тюрьме, что располагалась под ним.
        Но вот их лодка пристала к причалу, где помимо катеров-такси выстроились в ряд гондолы. Водитель, пожилой мужчина с добродушной улыбкой и орлиным профилем, помог Клер поднять и поставить багаж на узкие мостки, затем подал руку, когда она выбиралась из моторки. Она подняла голову и увидела две одинаковые мраморные колонны, увенчанные крылатым львом, символом святого Марка, и статуей святого Теодора, - они отмечали вход в Венецию. Четыреста лет тому назад, как и теперь, пьяццетта была настоящей Меккой для прибывающих в Венецию туристов. Повсюду ларьки и прилавки, повсюду, насколько хватало глаз, люди, прибывшие со всех концов света, многообразие лиц, рас, самых экзотических нарядов. Это место между двумя колоннами традиционно служило площадкой для азартных игр, здесь также устраивались казни. Четыреста лет тому назад, подумалось Клер, многие из испанских заговорщиков нашли здесь свою смерть. Даже теперь, в наши дни, суеверные венецианцы предпочитали не проходить между колоннами.
        Они вышли на площадь. Белое двухэтажное здание, сооруженное архитектором Сансовино, - Библиотека Марчиана - располагалось с западной стороны и выходило фасадом на Дворец дожей. Но шел уже седьмой час вечера, и библиотека была закрыта. Таща за собой чемоданы на колесиках, Клер и Гвен подошли к кампаниле Сан Марко. Согласно карте, выданной агентом туристической компании, их гостиница находилась где-то за северо-восточным углом площади Сан-Марко. Прохожие и голуби расступались перед ними, и Клер начала переходить площадь по диагонали, а Гвен уныло тащилась за ней.
        Час спустя они входили в вестибюль отеля “Белль аква”, вообще-то это заведение находилось всего в десяти минутах ходьбы от площади Сан-Марко. Если, конечно, знать дорогу. Довольные тем, что их блуждание по узким лабиринтам улочек и проулков наконец закончилось, спутницы озирались по сторонам. Небольшая, но роскошная гостиница могла устроить кого угодно и во всех отношениях - начиная от выгодного местоположения, изумительного вида из окон на два пересекающихся канала, элегантно обставленного вестибюля и заканчивая молодым человеком за стойкой регистрации, который, как позже заметила Гвен, поднимаясь на верхний этаж в крохотном лифте, был “сногсшибательным чуваком”.

        Номер на четвертом этаже вызвал у Гвен зевок, а у Клер - чувство благодарности за то, что судьба преподнесла ей такой подарок. Ведь на свои деньги она никогда не смогла бы поселиться в этой прелестной комнате, напоминавшей музыкальную шкатулку в стиле рококо. Белые с синей отделкой стены, похожие на веджвудский фарфор, венчала искусная белоснежная лепнина по всему периметру. С высокого потолка свисали целых две люстры из венецианского стекла. Две кровати были застланы голубыми кружевными покрывалами, у изголовья лежали белоснежные пышные подушки с оборками. В просторном алькове комнаты уютно разместились маленький диванчик, два кресла и расписанный вручную стол. Четыре окна со ставнями, из них открывался совершенно завораживающий вид на каналы, каменные мостики и притягательные витрины магазинов. У изгиба большего из каналов находился причал, там длинной вереницей выстроились гондолы, и в них сидели гондольеры, поджидающие клиентов. Слишком хорошо, слишком прекрасно, чтобы быть реальностью. Все это походило на декорации к спектаклю, где действие разворачивалось в Венеции.
        - Ты должна это видеть, - восхищенно прошептала Клер и обернулась.
        Гвен лежала на кровати, зарывшись лицом в подушки и раскинув руки, и тихонько посапывала. Она даже не удосужилась снять обувь.

        В девять вечера Клер и Гвен бродили по узким проулкам неподалеку от гостиницы в поисках ресторана, который рекомендовал им красавец, дежуривший за стойкой регистрации. Он уверял, что это заветное место находится всего в нескольких кварталах, и даже показал дорогу на карте. Но несмотря на это, Клер вовсе не была уверена, что они попали туда, куда нужно. Впрочем, с виду заведение показалось уютным, так и манило заглянуть, и она решила, что сойдет.
        Дамы уселись за столик, и пожилой официант в белом фартуке до колен подал каждой меню. Гвен на свое даже не взглянула.
        - Мне чизбургер, - сказала она.
        - Но ты уже ела чизбургер на обед.
        Или то был завтрак? Клер казалось, что они перекусывали в кафе миланского аэропорта несколько дней тому назад, а не часов.
        - И что с того?
        - Неплохо было бы разнообразить питание, тебе не кажется?
        - Я так и делаю, - ответила девчонка. - Иногда ем пиццу.
        - Не думаю, что здесь подают чизбургеры.
        - Да что это за ресторан такой, где нет чизбургеров?
        - Хороший ресторан, - ответила Клер и открыла меню. - Почему бы, например, не попробовать маргериту? Та же самая пицца, что и у нас, только намного вкусней.
        - Я хочу чизбургер.
        К столику подошел официант.
        - Buona sera, signorine [[10] Добрый вечер, синьорины (ит.).], - сказал он. - Я Джанкарло. Что вам подать?
        Клер подняла глаза от меню. Святый Боже! Рядом с их столиком стоял самый красивый мужчина из всех, кого она только видела в жизни. Ростом шесть футов с лишком, широкие мускулистые плечи, узкие бедра, немного выгоревшие на солнце каштановые волосы, локонами спадающие на плечи. Загар чудесного золотисто-коричневого оттенка, губы четко очерченные, чувственные, с красивой продолговатой впадинкой над верхней губой - такие она видела только на портретах времен Ренессанса. Нос крупный, но изящный, казалось, в нем больше плоскостей и углов, чем в обычном человеческом носе. Благодаря ему симметричное лицо не казалось неестественно совершенным или слишком красивым.
        Неужели в Италии такие мужчины встречаются на каждом шагу, служат простыми официантами, водителями моторных лодок, клерками в отелях? Если бы Джанкарло оказался в США, огромный его снимок в модных шмотках от Кельвина Кляйна украсил бы все постеры на центральных автомагистралях, площадях и улицах. Это бы произошло быстрее, чем он успел произнести “бог солнца”.
        - Привет. То есть я хотела сказать buona sera, - ответила Клер.
        - Buona sera, - повторил Джанкарло, только на сей раз он произнес эти слова с улыбкой и задержал на ней свой взгляд значительно дольше, чем позволяли приличия.
        Очевидно, хочет установить доверительные отношения “клиент - официант”, подумала Клер. Глаза у него были большие, ореховые, изумительное сочетание зеленоватого и золотистого оттенков. А когда он улыбался, то и глаза, казалось, улыбались тоже, точно жили какой-то своей отдельной жизнью. Наверное, именно это имела в виду Мередит, расхваливая достоинства мужчин-итальянцев, уверяя, что от одного их взгляда любая женщина может растаять? Теперь Клер понимала, что имела в виду подруга, потому как Джанкарло был способен сказать многое одним только взглядом. А говорил он примерно следующее: что находит ее привлекательной, что приятно удивлен, даже восхищен их встречей и что, если бы представилась такая возможность, он не прочь поближе познакомиться с ней. Совсем близко…
        Клер сделала над собой усилие и отвела взгляд. Боже мой! Да на нее так не глядели вот уже… возможно, даже никогда и никто на нее так не глядел.
        - Гвен, - позвала она. Девочка смотрела на официанта, разинув рот. - Так ты решила, что будешь заказывать?
        - Э-э… - Гвен потрясла головой. - Ну, ту штуку, о которой вы говорили.
        - Ей принесите маргериту. А я буду спагетти alle vongole [[11] С моллюсками (ит.).], и еще каждой зеленый салат.
        - Так вы говорите по-итальянски, - заметил официант.
        - Боюсь, что нет, - ответила Клер, снова переходя на английский.
        - Мне было приятно слышать.
        - Grazie [[12] Спасибо (ит.).].
        - Желаете вино к обеду? Я рекомендую Пино Гриджио. Сухое белое вино.
        - Да, это было бы прекрасно.
        Официант удалился на кухню. Гвен хлопала глазами.
        - Да, это было бы прекрасно, - передразнила она Клер.
        - Прекрати.
        - А вам не кажется, что он для вас немного молод?
        - Нет. И вообще, не твоего ума это дело.
        Однако эти слова все же заставили Клер призадуматься о возрасте красавца. Сколько ему? Лет двадцать восемь - двадцать девять? Ненамного моложе ее… но все-таки моложе. Мередит чувствовала себя вполне нормально с совсем молодыми мужчинами, а вот Клер не была так в себе уверена. Да и не может между ними ничего быть. И времени у нее на это нет. И Гвен тут совершенно ни при чем!
        Через несколько столиков от них какой-то мужчина говорил по-итальянски с сильным акцентом, и это отвлекло Клер от размышлений. Она не заметила, чтобы в ресторан входил новый посетитель. Пожилой официант, тот самый, кто приветствовал их у входа, стоял навытяжку перед его столиком и слушал, как он заказывает osso buco [[13] Osso buco (ит.) - в дословном переводе «кость с дыркой». Традиционное итальянское блюдо, готовится на основе бульона из мозговой косточки.] и бокал каберне.
        Что-то знакомое послышалось ей в голосе мужчины, сидевшего в зале, но Клер его не видела, загораживал официант. Но вот он кивнул, забрал меню и ушел на кухню.
        - Послушайте, - зашептала Гвен. - Да это тот самый тип, ну, англичанин из аэропорта. Ну, с которым вы поцапались.
        Да, точно он. Успел немного привести себя в порядок, причесался, надел чистую рубашку и побрился, но то был он, вне всяких сомнений.
        - Ничего мы не поцапались. Просто он вел себя надменно и грубо. Не обращай на него внимания, он того не стоит.
        Впрочем, особой необходимости предупреждать Гвен не было. Англичанин в их сторону вообще не смотрел. Вместо этого развернул газету так, что затрещали страницы, выложил ее на стол перед собой и погрузился в чтение. Клер, щурясь, разглядела название: “Газеттино”, ежедневное венецианское издание. Опять выпендривается, делает вид, что умеет читать по-итальянски.
        Джанкарло вернулся с бутылкой вина, корзинкой с хлебом и двумя салатами.
        - Вы здесь на каникулах? - осведомился он.
        Даже голос у него был красивый, низкий, сексуальный.
        - Нет. Приехала на научную конференцию.
        - Конференцию в Ка-Фоскари?
        - Так вы о ней знаете?
        - Да, конечно. Будете читать там лекцию?
        - Нет, я просто гость.
        - Но ведь вы изучаете историю Венеции?
        Клер кивнула.
        - Да, моя диссертация посвящена Венеции семнадцатого века.
        - Стало быть, бывали здесь и раньше.
        - Нет. В первый раз.
        - Я тоже, - вставила Гвен.
        Он посмотрел на нее.
        - Вам повезло, верно? Что сестра взяла вас с собой?
        Клер увидела промелькнувшее в глазах Гвен отвращение, однако была польщена. Слава богу, что не назвал ее матерью этой несносной девчонки.
        - Где вы остановились? - спросил Джанкарло.
        - В гостинице “Белль аква”, - ответила Клер. - Неподалеку отсюда.
        - Как же, знаю. Прекрасная гостиница.
        Тут кто-то окликнул его из кухни.
        - Прошу прощения, - произнес Джанкарло и торопливо отошел.
        - Тоже мне, сестра, - пробормотала Гвен. - Вы слишком стары для моей сестры.
        - За двоюродную вполне сойду, - сказала Клер.
        - Хоть убей, не пойму!
        - Чего именно?
        - Не пойму, чего это мужчины в вас находят.
        - О чем ты?
        - Да вы нравитесь мужикам, вот что! Глаз не сводят, улыбаются, заигрывают и все такое.
        Наверное, все, кроме Джанкарло. Клер что-то не замечала, чтобы он заигрывал с ней. И не преминула сообщить об этом Гвен.
        Та начала загибать пальцы.
        - Тот парень в моторке, парень в гостинице, ну и этот, Джон или как его там, не знаю. Хоть убейте, не понимаю! Красавицей не назовешь, сексуальной штучкой вроде бы тоже.
        - Большое спасибо.
        - Да нет, я не в плохом смысле.
        - А есть еще и хороший?
        - Нет, вообще-то вы симпатичная. Но как-то не бросаетесь в глаза.
        - Возможно, некоторым мужчинам как раз и нравится то, что не бросается в глаза. Скромное обаяние, оно, знаешь ли, тоже иногда производит впечатление.
        - То есть тот факт, что вы не пользуетесь косметикой, и все те тряпки, что на вас, из “Эль Эль Бин” [[14] «Л.Л. Бин» - компания по производству повседневной и спортивной женской и мужской одежды, распространяет продукцию по каталогам.]. Тоска!…
        Клер не стала говорить Гвен, что действительно почти все предметы туалета заказывала по каталогу этой компании. Причем со скидкой.
        - И вы нравитесь абсолютно всем мужчинам? - не унималась Гвен.
        Клер подумала о Майкле.
        - Нет.
        Обе они замолчали, увидев, что из кухни вышел Джанкарло и вновь направляется к ним. На секунду Клер захотелось, чтобы обаяние ее было более броским. Временами это все же дает некоторые преимущества.
        Официант поставил заказанные ими блюда на стол, затем раскупорил бутылку вина. И когда наклонился наполнить ее бокал, лицо его оказалось всего в нескольких дюймах от маленькой ямочки над ключицами Клер. От его теплой золотистой кожи пахло какой-то экзотической туалетной водой. Если она придвинется чуть ближе, коснется его шеи губами…
        - Мне достаточно, спасибо, - сказала Клер, отметая это постыдное потайное желание.
        Официант улыбнулся, выпрямился и стоял с таким видом, точно собирался что-то сказать. Но затем, видимо, передумал.
        - Buon appetite, - с легким поклоном произнес он и снова удалился на кухню.
        - А вы что, и правда собрались завтра на конференцию? - спросила Гвен.
        - Да.
        - Ну, ладно. Идите, а я где-нибудь пошляюсь сама.
        - Не выйдет. Ты идешь со мной.
        - Но история… это же скучища смертная!
        - Как это история может быть скучной?
        - Да кого ни спроси, каждый скажет: история - это скука и дребедень.
        - Вот уж нет! История - поразительно интересный, просто завораживающий предмет. Благодаря ей мир вновь оживает.
        - Но ведь всей этой ерунды давным-давно нет.
        - Ничего подобного. История - это все, что нас окружает. Особенно здесь, в Венеции. Она запечатлена в архитектуре, живописи, в обычаях и законах… - Клер приподняла вилку. - Даже этот маленький предмет имеет свою историю. История - это нечто большее, чем простое запоминание дат, войн и имен президентов. Она рассказывает о людях, обо всех их достижениях, изобретениях и завоеваниях. Об их особом видении мира. История - это… истории. Ты ведь любишь слушать разные интересные истории?
        - Конечно.
        Клер на секунду призадумалась. Что бы такое рассказать Гвен, чтобы ей было по-настоящему интересно?
        - Когда-нибудь слышала о Казанове?
        - О том парне, у которого была куча подружек?
        - Ну, можно сказать и так. - Доля истины в утверждении Гвен все же была. - Казанова родился здесь, в Венеции, в тысяча семьсот двадцать пятом. Ты слышала лишь о его любовных похождениях, но он был знаменит не только этим. Он был одним из немногих, кому удалось бежать из тюрьмы Дворца дожей, ну, помнишь, мы его проезжали.
        - Как же он сбежал?
        - Прорыл в потолке камеры лаз и выбрался через него на крышу. А потом спрыгнул прямо в гондолу. И улизнул из Венеции еще до того, как его хватились. Позже, в своих мемуарах он писал, что бежать из тюрьмы оказалось для него пустяшным делом, ведь за всю свою жизнь он привык шнырять из одного дамского будуара в другой.
        - А за что его посадили в тюрьму?
        - Скорее всего, за долги. Казанова также прославился тем, что изобрел особые чернила, написанное ими исчезало через несколько дней. Говорил, что нет ничего лучше для подписывания счетов и составления пылких любовных писем.
        - Его посадили в тюрьму по подозрению в шпионаже, - раздался голос англичанина, сидевшего через несколько столиков от них. Очевидно, он прислушивался к их беседе с самого начала. - Правда, доказано это не было. Если уж быть до конца точным, Казанову даже не судили.
        Удивленная и недовольная этим неожиданным вмешательством, Клер смотрела на незнакомца. Она до сих пор испытывала неловкость от перебранки в аэропорту и надеялась, что он их здесь не заметит. Просто не обратит внимания. Но, к несчастью, зал ресторана был почти пуст. Лишь через несколько секунд до нее дошло, что этот странный человек не узнал ее. Просто характер, наверное, у него был такой - вмешиваться в любой разговор, который по случайности удавалось подслушать. И Клер не знала, какая из этих черт вызывает у нее больше отвращения.
        - Да, действительно, история весьма занимательная, - пробормотал он.
        - Это не просто история, - возразила Клер. - Это факты.
        - Вы так в этом уверены? Я подозреваю, что Казанова был отъявленным лжецом, а не великим любовником, как он сам утверждал.
        Говоря, он смотрел куда-то в сторону, а не прямо на нее, что страшно раздражало Клер.
        - Я историк, - сказала она. - Изучаю раннюю современную Европу.
        - Простите, не знал, что говорю с экспертом. Что именно вы подразумеваете под термином “ранняя современная” Европа?
        - Это период от конца Ренессанса и до начала промышленной революции.
        - Неужели?
        Просто удивительно, как много может сказать человек всего одним словом, неприязненно подумала Клер. Это его “неужели” походило на кодовое слово, означавшее примерно следующее: “вы невежественны, неумны и, возможно, даже просто безумны”.
        - Это довольно большой отрезок времени, - невозмутимо продолжал меж тем англичанин. - И вообще, я склонен думать, что историки по большей части изучают мелкие, малозначительные события. Такие, к примеру, как воздействие третьего сражения в Бурской войне на производство шерсти в Шотландии начала двадцатого века. То есть вещи, которыми человек в здравом уме заинтересовался бы не больше, чем крысиной задницей.
        Ее удивило и показалось странным, что этот человек с такой легкостью произносит бранные слова. Гвен оживилась и улыбнулась во весь рот, но Клер было не до смеха. Этот несносный англичанин унижал ее, подвергал сомнению весь смысл ее существования. Ее бросило в жар, щеки залились краской.
        - Да, это верно, многие историки, в том числе и я, пишут о малоизвестных событиях и предметах, - сказала она. - Но даже те исторические события, что кажутся малозначительными с высоты сегодняшнего дня, могут считаться важными, если они изменили ход истории или же помогли нам понять…
        И вдруг она осознала, что ей просто не хватает слов. Что именно она хочет доказать этому странному типу? То, что истории из прошлого помогают нам понять скрытые личные мотивации, самих себя, движения человеческого сердца?… Да, именно понять человеческое сердце. Нет, чушь какая-то. Этого говорить нельзя. Во всяком случае, ему.
        - Понять, что такое человек, - тихим голосом произнесла она.
        И если бы он в ответ снова произнес это свое “неужели?”, она бы точно швырнула ему в голову тарелку.
        - Что ж, - задумчиво пробормотал англичанин, - возможно, вы и правы. - Он поднялся, взглянул на счет на столе, отсчитал несколько евро. - Должен признаться, меня куда больше заинтриговал ваш рассказ о Казанове, нежели столь вольная трактовка значения надписи “ЕС” над стойкой паспортного контроля. - Он обернулся к Гвен. - Ну как, вам уже лучше?
        - Да, - ответила она тихим голоском.
        - Что ж, - заметил он и слегка наклонил голову, - желаю приятно провести вечер.
        Колокольчики над ресторанной дверью нежно звякнули, когда он выходил на улицу.
        - А вы были правы, - заметила Гвен.
        - Ты это о чем?
        - Что нравитесь не всем мужчинам.
        - Знаешь, этот мне тоже не нравится, так что не в счет.
        И Клер украдкой начала озираться по сторонам в поисках мужчины, который ей так понравился. Где же Джанкарло? Они уже доели свой ужин, а красавца официанта нигде не было видно. Подошел другой, пожилой, убрать со стола тарелки. Тоже очень симпатичный, но ни в какое сравнение не идет с “богом солнца”.
        - Будьте любезны, счет, - попросила Клер в надежде, что эта просьба заставит красавца выйти из кухни.
        Но счет им принес все тот же пожилой официант, а затем - и сдачу, после того как она оплатила ужин. Надевая жакет, Клер украдкой оглядела зал, затем направилась к двери. Очевидно, Джанкарло ушел сегодня с работы пораньше.
        Тут Клер строго напомнила себе, что хоть Джанкарло и поразительно хорош собой, он всего лишь официант. Ну, пофлиртовали немного - и хватит. Вполне возможно, он флиртует с каждой мало-мальски симпатичной женщиной каждый вечер, и с ее стороны было бы просто глупо надеяться на нечто большее. К примеру, увидеться с ним в другой обстановке и при других обстоятельствах. У них определенно нет ничего общего, им не о чем говорить. Нет, это было бы просто смешно!
        Но почему же тогда она так разочарована?…

        ГЛАВА 8

        Солнце встало, но площадь под окнами все еще оставалась в тени. Через несколько часов сыроватая прохлада, исходящая от каменных плит, выветрится, но теперь, выйдя на пустое серое пространство, Клер явственно ощущала, как под одежду просачивается холод.
        Она хотела немного прогуляться, прежде чем отправиться по более важным делам в восточную часть острова, туда, где раскинулся Городской сад, но отсутствие света, прохлада и сырость не слишком способствовали приятному променаду. А ей еще в гостинице казалось: вот будет здорово выйти сюда пораньше, когда площадь еще пуста, не заполнена толпами туристов. Кафе и магазины закрыты, ни единой живой души в поле зрения. Поэтическое воображение живо рисовало, как звонко, с эхом, будут постукивать ее каблучки по древним каменным плитам, пока она пересекает это пустынное тихое пространство, но ее кроссовки “Найк” издавали лишь легкое поскрипывание, когда она направлялась к Рива-дельи-Скьявони.
        У кампанилы Клер свернула вправо, и перед ней открылся вид на Сан Джорджо Маджоре, во всем его великолепии и в лучах восходящего солнца, а также на лагуну с синей водой, поверхность которой сверкала и переливалась, точно усыпанная мелкими бриллиантами. У мола на мелких волнах покачивались несколько гондол; чуть дальше, к востоку, находился причал для речных трамвайчиков и моторок, терпеливо ожидающих начала дня.
        Слава богу, что сказался сбой во времени и ей удалось проснуться в шесть утра, иначе бы она не увидела Венецию такой безлюдной, чистой, сказочно тихой. Гвен все еще крепко спала, когда Клер тихонько выскользнула из комнаты. Она оставила Гвен записку, но подозревала, что успеет вернуться, а девочка так и не прочтет ее, потому что будет спать.
        Самое подходящее место для прогулок здесь - это набережная, широкая, залитая солнцем, и кругом открываются виды прямо как с почтовых открыток: дома, каналы, маленькие мостики со ступеньками. По крайней мере, утром она воистину прекрасна, ее еще не успели заполонить толпы туристов. Из людей Клер видела пока что нескольких бегунов. Впрочем, постепенно начали появляться и другие признаки жизни. Город просыпался. Из двери дома вышел мужчина с портфелем, деловитой походкой устремился куда-то; навстречу ему прошла женщина с ребенком, которого несла в специальном рюкзачке за спиной. И другие, невидимые признаки тоже присутствовали - в воздухе плыл восхитительный аромат выпекаемых где-то круассанов.
        Она прошла мимо отеля “Даниэли”, где бурный роман Жорж Санд с поэтом Альфредом де Мюссе закончился столь же бурной ссорой. После этого несчастный запил, заболел, а писательница завела новый роман с его врачом-итальянцем. Чуть дальше находилась церковь Пьета, принадлежавшая сиротскому приюту, где Антонио Вивальди почти всю свою жизнь преподавал музыку. Девочкам-сиротам из приюта выпала честь первыми сыграть многие из его произведений, и на эти концерты съезжалась публика со всей Европы. Несмотря на ранний час, церковь уже была открыта, но заходить Клер не стала. Главное ждало ее впереди.
        Небольшой, но сильно разросшийся сад скрывал дом от посторонних глаз. Лишь поднявшись на последний перед Городским садом мостик, Клер смогла разглядеть высокие стрельчатые окна, точно прорезанные каким-то инструментом в терракотовом камне, на этом темном фоне резко выделялись белые оконные переплеты и светлая окантовка глубоких амбразур. Клер остановилась и сверилась с картой: да, вроде бы все правильно, канал, протекавший под мостом, назывался Сан-Джузеппе.
        Она достала копию черно-белого снимка из книги сорокалетней давности и сравнила. Ничто здесь не изменилось: все та же четырехэтажная вилла смотрела на лагуну и канал, даже уровень воды такой же, и полосатый навес над стоянкой для лодок все тот же. И разросшийся сад перед домом, где буйным сливовым цветом цвели бугенвиллеи. Как она и подозревала, впервые увидев снимок, заметить с Большого канала этот дом в восточной части острова было просто невозможно.
        Этот дом некогда принадлежал Алессандре Россетти; недаром столько времени Клер по крупицам собирала информацию - все вроде бы сходилось. В письме 1617 года, написанном неизвестным венецианцем, упоминалось “весьма уютное жилище” синьорины Россетти, которая проживала на канале Сан-Джузеппе. В одном из писем уже сама Алессандра рассказывала, что из окон гостиной видно восточное окончание острова и что она любуется кораблями, вплывающими в лагуну. Кому еще из живущих на этом канале был доступен такой вид? Канал Сан-Джузеппе был шире любого среднего канала Венеции; по обе стороны от него вдоль узеньких набережных - фондамента - тянулись разноцветные дома, под окнами красовались ящики с живыми цветами. Все в точности так же, как и на фотографии. Ведь городу шестьсот лет, подумала Клер, так что какие-то сорок - ничто в сравнении с этим.
        Правда, четыреста лет тому назад город выглядел несколько иначе - к примеру, широкой набережной с мощеными берегами и мостом, на котором она стояла, тогда не существовало. Здесь была просто каменная стена или дерновая ограда между садом и лагуной, возможно, остатки еще сохранились под нынешними сооружениями. И все это находится в точном соответствии со сделанным Сальваторе Россетти описанием наводнения, которое случилось в 1612-м, когда всей семье пришлось срочно покинуть дом и искать укрытия в другом месте.
        Интересно, подумала Клер, как складывалась повседневная жизнь Алессандры? В детстве, разумеется, она жила в окружении семьи - отца, матери, брата. Штудировала латынь, брала уроки риторики, занималась математикой, училась играть на лютне и спинете. Ездила вместе с семьей в гости, Россетти и сами принимали гостей, устраивали праздники и карнавалы.
        Как сильно, наверное, изменилась ее жизнь после гибели отца и брата у берегов Крита. Интересно, сколько же дней и недель просидела Алессандра у окна, ожидая их возвращения, всматриваясь в воды лагуны? Клер почему-то казалось, что ждала она их вечно, бесконечными ветреными зимами; весной, когда начинала пробуждаться природа; жаркими летними вечерами, когда кругом царит аромат сладких и немного терпких на вкус ягод; глубокой осенью, когда солнце скрывалось в густом тумане, а воды лагуны становились серыми и холодными, как камень. Даже сегодня, ярким солнечным утром, дом Алессандры казался одиноким и заброшенным. Точно ее призрак до пор сих маячил в одном из окон, с тоской взирая на воды лагуны.
        На что это похоже - быть куртизанкой, вдруг подумала Клер. И как, интересно, относилась к этому Алессандра? Клер предпочитала думать, что героиня ее была счастлива или, по крайней мере, довольна своим положением, понимая, что это лучший выход, который только могла предоставить ей жизнь. Но возможно ли вообще быть счастливой, ведя такую жизнь?… Или довольной? Возможно, потребность в выживании как таковом просто не позволяла ей задаваться подобными вопросами. Возможно, о счастье люди тогда задумывались гораздо меньше.
        Ну а любовь? Клер не нашла никаких свидетельств того, что куртизанка испытывала глубокую душевную привязанность хотя бы к одному из своих содержателей. Возможно, романтическая любовь вообще ничего не значила для Алессандры. Может, ей было достаточно просто независимости, нравилось быть хозяйкой собственной судьбы. Но была ли она хозяйкой своей судьбы? Клер задумчиво смотрела на цветущую бугенвиллею, ветер слегка покачивал ее ветви. Она так надеялась, что, увидев дом Алессандры, совершит некое важное открытие. Поймет, постигнет наконец внутренний мир своей героини. Вместо этого ее охватила тоска и чувство полного бессилия. Да и возможно ли это вообще - по-настоящему понять, что происходило четыреста лет тому назад?

        КОРОЛЬ МЕЧЕЙ

        11 ноября 1617 года
        Бьянка впустила его неохотно, а затем помчалась наверх, доложить хозяйке о незваном госте. Алессандра отложила в сторону набросок, взяла с письменного стола свечу и, подобрав юбки, стала спускаться вниз, в прихожую. Ей не нравились столь поздние визиты, но и изучение раковины наутилуса тоже не слишком вдохновляло. Похоже, ей так и не удалось передать жемчужное сияние внутренней части раковины, и она обрадовалась возможности хоть на минуту отвлечься от непосильного задания, которое поставила перед собой.
        Таинственный гость стоял лицом к камину, с черного плаща стекали на паркетный пол капли воды. Услышав ее шаги, он обернулся, и в этот момент в небе за окном грозно сверкнула молния, а затем раздался такой раскат грома, точно небеса раскололись пополам. И Алессандре, вздрогнувшей от этих звуков, в первую секунду показалось, что она смотрит в сверкающие ледяным холодом глаза совершенного безумца.
        Но вот раскаты стихли. И незнакомец представился, отвесив учтивый и изящный поклон, выдающий в нем человека молодого и воспитанного.
        - Антонио Перес, виконт Утрилло-Наваррский. У меня письмо для маркиза Бедмара.
        - Но его здесь нет, - ответила Алессандра. - Странно, что вы не пошли в испанское посольство. Любой покажет, где оно находится.
        - Мне дали указания доставить письмо именно сюда и подождать маркиза, если возникнет такая необходимость. Я прибыл по приказу герцога Оссуны, наместника Неаполя.
        - В ближайшие четыре дня я маркиза не жду.
        - Тогда мне остается рассчитывать на вашу милость и гостеприимство.
        - Не слишком ли далеко зашли ваши расчеты? Это мой частный дом, а не гостиница. В Венеции полно таверн, где можно переночевать.
        Антонио выглядел огорченным ее отказом. В полутемной комнате, освещенной лишь догорающим пламенем в камине, свечой в руке куртизанки да редкими вспышками молний за окнами, Алессандра не заметила, как туго натянута у него кожа у висков, какие глубокие голубоватые тени залегли под глазами. Не заметила и лихорадочных пятен румянца на бледных щеках.
        - Синьорина Россетти, я попал в грозу, которая длилась несколько часов, и вымок до нитки. - Он не стал говорить, что плохая погода послужила для него отличным прикрытием и в город удалось попасть без проблем. - Если вы желаете, чтобы я снова вышел под дождь и ветер, так и сделаю. Но человек, доставивший меня сюда, уже уехал и не вернется. А никакого другого транспорта у меня нет.
        - Мой слуга может довезти вас до ближайшей таверны.
        - В таком случае не будет ли большой наглостью с моей стороны попросить у вас глоток горячего бренди? Выпью и тут же уйду. Боюсь, я подхватил простуду.
        Алессандре все это не нравилось, но она не могла не заметить, что все тело незваного гостя сотрясает дрожь, хоть тот и пытается это скрыть.
        - Да, конечно, - ответила она и обернулась.
        И едва только шагнула к двери позвать Бьянку, как молодой человек, виконт Утрилло-Наваррский, рухнул без чувств прямо на пол.

        Алессандре и Нико стоило немалых усилий перетащить виконта наверх и уложить на кровать в одной из спален. Молодой аристократ был мужчиной более крепкого телосложения, чем казался на вид. Когда с него сняли промокшую насквозь одежду, оба они увидели сильное, мускулистое тело и поняли, почему даже вдвоем с трудом взвалили его на кровать. Манеры у Антонио Переса были безупречные, можно сказать, аристократические, а вот тело выдавало истинного солдата. И еще, подумала Алессандра, ей редко доводилось видеть у мужчин такую красивую и мощную фигуру. Во всяком случае, те, с кем она состояла в интимной близости, не могли похвастаться столь атлетичным телосложением, сказывались пристрастия к роскоши и праздному времяпрепровождению. Все, за исключением Бедмара, поправилась она, хотя тот был и ростом ниже, и полнее, чем виконт.
        Впрочем, Бедмара оправдывало то, что он был значительно старше.
        - Стоит ли оставлять его у нас, госпожа? - осторожно осведомился Нико.
        Алессандра заметила в глазах преданного слуги тревогу.
        - Не уверена, что мы поступили мудро, но, с другой стороны, он болен. Весь горит. Что еще оставалось делать?
        - Я мог бы отвезти его в Пьету. Монастырские сестры позаботились бы о нем.
        - Боюсь, что в этом случае он подвергся бы еще большей опасности. У него сильный жар. - Она пощупала лоб виконта и сразу убрала руку.
        - А если у него чума? Мы ведь не знаем, из каких он краев.
        - Сказал, что прибыл из Неаполя. Не слышала, чтобы там кто-то болел чумой. - Алессандра взглянула на промокшую одежду гостя и велела Нико забрать все вещи. - Отнеси в кухню, высуши, а потом принеси сюда дров. Надо протопить спальню. Пусть отлежится день или два, а там видно будет. На вид он крепкий, так что, надеюсь, скоро поправится.
        - Как скажете, госпожа.
        Нико ушел, а Алессандра стала рассматривать личные вещи виконта Утрилло-Наваррского. Шпага в элегантных ножнах; кинжал, тоже в ножнах, что висел у него на поясе; еще один небольшой кинжал, искусно спрятанный в кармашке внутри рукава; скромных размеров кошелек с неаполитанскими и венецианскими монетами. И наконец, письмо, вложенное в плотный провощенный пергаментный конверт. Она достала послание из этого водонепроницаемого конверта, долго вертела в пальцах. Кремовая веленевая бумага наивысшего качества, лист сложен пополам, на нем ни имени, ни адреса. Лишь печать из кроваво-красного воска, с выбитым на ней сложным рисунком из переплетающихся линий. Заслышав шаги на лестнице, Алессандра поспешно сунула письмо в карман.
        Вошла Бьянка с тазом воды и чистыми полотенцами. Алессандра велела поставить таз на столик возле кровати. Бьянка смочила тряпицу в воде, слегка отжала и протянула госпоже, и та наложила на лоб виконту холодный компресс.
        - Может, доктора надо позвать, - сказала Бьянка. - Не хочу, чтобы и у вас началась лихорадка.
        - Не волнуйся, ты же знаешь, я никогда не болею. Если нашему пациенту к утру не полегчает, пошлю за Бенедетто. Он, может, и не лучший доктор в мире, зато умеет молчать. - Она многозначительно взглянула на Бьянку. - Как и все мы.
        - Да, госпожа.
        - А пока что я присмотрю за ним.
        - Как скажете. Вам лучше знать. К тому же этот молодчик красавец, каких еще поискать!
        - Бьянка!
        - Да я просто хотела сказать, что раз уж в дом к вам вваливается какой незнакомец, все лучше, ежели он выглядит настоящим джентльменом, как этот. - Выражение лица у Бьянки было мрачное, а глаза сверкали. - Вы только гляньте, как эти черные волосы, точно вороново крыло, кудрявятся у лба, а кожа у него… ну прямо лилии и розы…
        - Это от жара.
        - Но жар ни при чем, ежели рот у мужчины такой красивый, а само лицо самых приятных очертаний. И еще он молод, в отличие от остальных, - многозначительно добавила служанка. - Вот только, жаль, глазки свои никак не откроет, а то бы мы посмотрели, какого они цвета.
        Действительно, потеряв сознание, виконт с тех пор так ни разу и не открыл глаза, но Алессандра прекрасно помнила, какие они у него. Разглядела во время вспышки молнии. И ее потрясла их глубина и выразительность.
        - Хватит болтать, - урезонила Алессандра верную служанку. Но произнесла она эти слова с улыбкой. - Согласна, он не безобразен. Во всяком случае, для испанца очень даже недурен собой.

        Это была рука. Антонио сощурился, сфокусировал взгляд на старинном застекленном шкафчике, что стоял у стены, возле кровати. Да, точно. На верхней его полке лежала самая настоящая человеческая рука, отрезанная чуть выше запястья, почерневшая, усохшая со временем, она походила на страшную когтистую лапу.
        В свои двадцать шесть лет Антонио повидал немало страшных, отталкивающих вещей - рваные и резаные раны, ампутации, обезглавленные тела. Видел он на поле брани и людей с распоротыми животами, которые наступали на собственные внутренности, однако эта иссохшая отрезанная рука почему-то страшно нервировала его. Один ее вид вызывал воспоминание, относящееся к сравнительно недавнему времени и похожее на кошмар: проведение колдовского ритуала с невнятным, многоголосым причитанием и звуками бьющегося стекла, который совершало у его постели огромное птицеподобное создание. Антонио поднес руки к глазам и убедился: да, цифры остались, по одной на каждой руке.
        Он откинулся на высокие подушки, потом перекатился на бок и попытался встать, но усилие вызвало только приступ слабости и головокружения. В комнате царил отвратительный запах. Пахло мертвечиной. Поборов приступ тошноты, он снова стал озираться по сторонам.
        Спальня просторная, обставлена гораздо элегантнее, нежели его комнаты во дворце Оссуны в Неаполе. Складки балдахина над кроватью раздвинуты внизу, пропускают теплый воздух от камина. В нем ярко пылает огонь, и находится он справа. Слева - деревянный стол, на нем маленькая чернильница и наброски углем, изображающие какие-то раковины и растения. Несколько рисунков приколоты к стене над столом. Впереди, прямо перед ним, высокие стрельчатые окна, и из них льется мягкий свет, и еще видны голые ветви деревьев, а за ними - вода и небо, все приглушенного серебристо-серого цвета. Наверное, в хорошую погоду из окон открывается прекрасный вид. Вот только непонятно, который теперь час - то ли раннее утро, то ли начало вечера.
        Тут Антонио наконец понял. Он находится у синьорины Россетти. Последнее, что помнил, это как стоял внизу, в прихожей. Еще он помнил камин, завывание ветра и раскаты грома, помнил, как старался перестать стучать зубами от холода, но не получалось. Хотя к чему было так стараться перед куртизанкой, он не понимал. Впрочем, она оказалась совсем не похожей на ту женщину, что он ожидал увидеть. Он слышал, что венецианские куртизанки сродни мистическим сиренам, способным приворожить любого мужчину одним только взглядом и сладостным пением. И что истинной целью этих дам является не любовь, а кошелек клиента.
        Но эта… Да она готова была вышвырнуть его за дверь, на улицу, где бушует гроза. И ей было плевать на пожелания Оссуны. И не похоже, чтобы сам он произвел на нее хоть какое-то впечатление. Нет, конечно, он бы произвел, если б ушел сам, громко хлопнув дверью. Но он этого так и не сделал. А что было потом?… Он не помнил. Очевидно, кто-то отнес его в эту комнату. Интересно, сколько часов или дней пролежал он в этой теплой и мягкой постели? Этого он не знал, помнил только, что был момент, когда он вышел из забытья. И увидел, что кругом темнота, ночь, услышал монотонный напев, похожий на колдовские причитания, увидел существо, похожее на огромную страшную птицу.
        Он снова уставился на застекленный шкафчик. Рука была не единственным выставленным там предметом. Здесь же красовались разнообразные безделушки и редкости, равно странные, но менее отталкивающие. Антонио заметил плоский камень с выбитыми на нем иероглифами, множество монет, римских и греческих, а еще несколько грубо выточенных из оникса, яшмы и хрусталя фигурок и довольно крупные куски янтаря с застывшими внутри насекомыми. В одном, в форме сердечка, виднелась крошечная, но идеально сохранившаяся саламандра. На одной из полок разместились морские сокровища - раковины разнообразных форм и размеров, целое семейство морских звезд, полупрозрачные кусочки цветного стекла, обточенные волнами, несколько жемчужин, а также пригоршня маленьких, идеально отполированных камушков.
        Дверь приотворилась, в спальню заглянула Алессандра. Увидела, что он лежит с открытыми глазами, улыбнулась и вошла в комнату.
        - Как вижу, больной вернулся к жизни.
        - Долго я здесь пробыл?
        - Два дня.
        - О нет! Я должен встать…
        Антонио приподнялся на локте, лицо его искривила болезненная гримаса.
        - Вы еще слишком слабы, - возразила она.
        Он снова откинулся на подушки, голова кружилась.
        - Боюсь, теперь я ваш должник.
        - Об этом беспокоиться пока рано. Прежде надо поправиться. - Она положила ему руку на лоб. - Уже хорошо. Жар спал, и теперь, я думаю, вам надо как следует выспаться.
        - А теперь утро или вечер?
        - Вечер. Почти уже ночь. Я пришла спросить, не желаете ли поужинать?
        - Нет, знаете, есть почему-то совсем не хочется. И вообще, я не в состоянии проглотить и кусочка. В этой комнате… такой ужасный запах.
        Алессандра рассмеялась.
        - Вы источник этого запаха.
        - Простите, не понял?…
        - Позвольте объяснить. Прошлым вечером здесь был доктор…
        - А он, случайно, не похож на большую птицу? Или же то был просто ночной кошмар?
        - Наверное, вам так показалось, потому что он был в маске. Надевает ее, чтобы не заразиться чумой. Поскольку вы еще живы, полагаю, что вы не принесли ко мне в дом эту страшную заразу.
        - Не надо было никого вызывать.
        - Я вполне понимаю, ваш визит в Венецию… как это лучше сказать?… дело сугубо частное. Но что мне оставалось делать? Если б вы умерли у меня в доме, пришлось бы как-то избавляться от тела. Визит врача объяснить легко, а вот наличие в доме мертвеца - совсем другое дело.
        Как и во время первой недолгой встречи внизу, в прихожей, на Антонио синьорина Россетти произвела впечатление дамы с замечательным самообладанием. Он еще не знал женщины, могущей столь спокойно говорить о подобных вещах. И хотя он до конца не был уверен, но подозревал, что встреча эта была не случайна, как-то связана с его заданием, что это есть не что иное, как часть плана Оссуны. Герцог считал Бедмара полным идиотом - за то, что тот связался с венецианской куртизанкой; теперь же, видя перед собой эту даму, Антонио вдруг подумал, что Бедмар недооценил опасность. Ибо в синьорине Россетти самым поразительным образом сочетались красота и ум, и еще он чувствовал, что напугать эту красавицу не так-то просто. Если нрав этой куртизанки укротить нельзя, тогда судьба ее туманна и печальна. На секунду он ощутил даже нечто вроде сожаления - ему совсем не хотелось играть роковую роль в ее судьбе.
        - У нас в Испании доктора обычно ассоциируются не со здоровьем, а со смертью, - заметил он.
        - Возможно, наши венецианские эскулапы - люди более умелые и просвещенные. Ладно, как бы там ни было, но, похоже, вы пошли на поправку. Бенедетто пустил вам кровь и еще рекомендовал мазь собственного изобретения, которую велел втирать вам в грудь и ступни ног. Это и есть источник столь неприятного для вас запаха.
        - Да уж, запах действительно жутко противный.
        - Но он уверил меня, что целебные свойства снадобья компенсируют все. В основе его вытяжка из шкуры сурка.
        - Сурка?
        - Да, жир из кожи этого создания, как он утверждает, избавляет от простудных заболеваний.
        - И вы тоже придерживаетесь этого мнения?
        - Я придерживаюсь мнения, что плачу своему доктору весьма щедро и что он вряд ли станет меня обманывать. Как вы себя чувствуете?
        - Пока еще не знаю. Но в одном уверен: эта вонь способна отбить аппетит даже у обжоры.
        - Неужели?
        - Разве вы сами не чувствуете?
        - Ну, не сказала бы, что запах приятный. Однако, полагаю, вам надо потерпеть, как-то свыкнуться с ним до полного выздоровления.
        - А я считаю, что буду болеть до тех пор, пока вдыхаю этот омерзительный запах.
        - Что ж, хорошо. Тогда прикажу Нико принести таз с водой, и можете помыться. - Она уже направилась к двери, затем вдруг остановилась, обернулась, - Я не стала посылать людей к маркизу, докладывать ему о вашем прибытии. Подумала, лучше будет, если вы сделаете это сами, как только поправитесь.
        - Вы не только очень заботливы, но и дальновидны.
        - Так посылать Нико с письмом или нет?
        - А сами вы часто посылаете письма маркизу?
        - Никогда.
        - Мне было приказано не выходить на него напрямую. Стоит сделать что-то неординарное, и это сразу привлечет внимание. Возможно, стоит подождать, пока он не прибудет в обычное свое время.
        - Как желаете.
        Алессандра вышла из комнаты. Только теперь Антонио заметил, что одежда его высушена и сложена аккуратной стопкой на одном из кресел. И он, к смущению своему, осознал, что лежит под одеялами в чем мать родила.

        Алессандра сидела у себя в спальне, перед высоким зеркалом в золоченой раме, пудрила обнаженные плечи, добавляя последние штрихи к своему туалету. Бьянка наняла ей девушку по имени Луиза, она приходила каждый день завить куртизанке волосы и уложить в прическу. Сегодня она воткнула в пучок на затылке гребень с бриллиантами и уложила локоны так, чтобы они обрамляли лицо, - Луиза уверяла, что это самая модная теперь прическа в городе. И макияж она наложила особенно тщательно, с неким драматическим оттенком. Алессандра предпочитала светлые, прозрачные тона пудр и кремов, когда дело касалось кожи лица, но сегодняшнюю ночь она должна провести с сенатором Контарини. А этот господин предпочитал накрашенных женщин, в разумных пределах, разумеется.
        Порой Алессандре казалось, она проводит гораздо больше времени за подготовкой к любовным свиданиям, а сами они, эти свидания, кажутся в сравнении коротким мигом. Еще совсем недавно она и представить не могла, что будет просиживать часами, вглядываясь в свое отражение, проверяя, не выбилась ли, не дай бог, прядь из прически, выигрывает ли цвет лица от цвета ткани, из которой сшито платье. Иногда эта процедура навевала на нее скуку, однако зачастую действо по подготовке к встрече с любовником носило завораживающий характер. Она чувствовала, что чисто внешние физические изменения влекут за собой перемены внутренние, влияют на настроение и характер. Она становилась каким-то другим созданием, уже не была собой, превращалась в хамелеона, меняющего “окраску” в зависимости от пристрастий и пожеланий клиента. Вот она дерзкая соблазнительница, а вот сама невинность… иногда в ней возникало даже что-то мальчишеское, озорное и буйное, в угоду, к примеру, синьору Веспаччо, тот особенно любил такие штучки. Она обнаружила, что молодые мужчины обычно предпочитают в нарядах и макияже больше выдумки; совсем еще
желторотые юнцы тянутся к дамам опытным и солидного возраста. Ну а старикам обычно плевать на пудру и румяна, они хотят от женщины свежести, чистоты. А потому одевалась и красилась она соответственно случаю. Контарини было сорок два, он считался одним из молодых ее клиентов и ожидал от Алессандры, что та появится перед ним во всем блеске и великолепии. Она бросила последний испытующий взгляд в зеркало: подведенные черным глаза, ярко-красные губы, новое чудесное платье из блестящего зеленого шелка, богато расшитое золотой тесьмой. И в качестве последнего штриха она выбрала пару бриллиантовых серег в комплекте с бриллиантовым же ожерельем, плотно обхватывающим стройную шею. Было бы просто неприлично появиться перед Контарини без этих украшений - он сам подарил их ей.

***

        - Вам еще нельзя вставать.
        Алессандра застыла на пороге. Ее пациент, в рубашке и бриджах с подтяжками, типа тех, что носят испанские солдаты, стоял возле застекленного шкафчика и рассматривал выставленные там предметы. На подносе с едой, которую чуть раньше принесла ему Бьянка, остались лишь крошки; стало быть, с улыбкой отметила Алессандра, аппетит у ее гостя проснулся вновь. Умывание и свежее белье тоже помогли, неприятного запаха больше не чувствовалось.
        - Любуюсь вашей коллекцией, - сказал Антонио. Белая его рубашка отсвечивала оранжевым в отблесках пламени из камина, в темных глазах танцевали золотистые искорки. - Скажите, это действительно человеческая рука?
        - Это рука египетской мумии. Отец был купцом, посещал разные экзотические страны и порты.
        - Теперь уже больше не путешествует?
        - Он вместе с моим братом погиб во время кораблекрушения. Но когда был жив, всегда привозил мне занятные подарки.
        - Немного странный подарок для девушки, рука мумии.
        - Возможно, я и сама странная девушка. - Она рассмеялась, заметив удивление на его лице. - Вообще-то поначалу это была целая мумия. Но команда понимала ценность такого приобретения, вот ее и растащили по частям.
        - Но что бы вы делали с цельной мумией?
        - Не знаю. Может, поставила бы куда-нибудь в уголок отпугивать воров. И вообще, интересно было бы изучить ее строение, - задумчиво добавила она.
        - Я так понял, все эти рисунки ваши?
        - Да. Но они не предназначены для посторонних глаз.
        Алессандра наклонила голову, ей не хотелось, чтобы он видел, как она покраснела. Эта комната была ее тайным убежищем, сюда не допускался ни один из гостей. Ей как-то сразу и в голову не пришло, что Антонио - тоже гость. Впрочем, когда человек теряет сознание и падает на пол прямо у тебя на глазах…
        - По-моему, прекрасные рисунки, - заметил Антонио.
        Он слегка покачивался из стороны в сторону, и Алессандра спохватилась, что он из вежливости стоит в ее присутствии.
        - Ложитесь в постель, и немедленно, - строго сказала она, и на сей раз он повиновался.
        Пока Антонио залезал под одеяла, она забрала поднос с пустыми тарелками.
        - А где вещи, которые при мне были? - осведомился Антонио.
        - Вы имеете в виду письмо? Вот здесь, в верхнем ящике тумбочки.
        - Спасибо, что сохранили. И за то, что спасли меня. Уверен, ваше благородство будет вознаграждено.
        - Награды мне не нужны. А выслушать объяснение была бы рада. Почему вам велели прийти ко мне, а не прямо к Бедмару?
        - Этого я не могу вам сказать.
        - Но я имею право знать.
        - Не могу сказать, потому что и сам не знаю. Я не знаком с содержанием письма и понятия не имею, почему герцог потребовал соблюдать такую секретность.
        - Стало быть, вы просто посыльный?
        - В данном случае так и есть.
        Она продолжала смотреть недоверчиво.
        - Вижу, вы мне не верите.
        - Не знаю, чему тут верить. За исключением одного: меня использовали в какой-то не совсем понятной роли. И против моей воли.
        - Тогда, возможно, ваш любовник, маркиз, все объяснит.
        В этой фразе виконта она уловила холодность и еще - еле заметный оттенок презрения. Ей не понравилось. И Алессандра молча направилась к двери с подносом.
        - Вы уже уходите? - спросил он.
        Она обернулась.
        - Приглашена сегодня в одно место.
        - Так вот почему вы так красиво одеты!
        - Долг куртизанки - хорошо выглядеть и развлекать.
        Эти слова Алессандра произнесла с иронией, впрочем, без особой надежды, что он уловит ее.
        - Какую маску собираетесь надеть?
        - Никакой. Маски носят во время карнавала и других праздников.
        - Стало быть, сегодня ваша красота будет выставлена на всеобщее обозрение. И насладиться ею сможет каждый.
        - Это комплимент или упрек? Ваши слова, как шпага, разят в любую сторону. В слепой попытке завоевать сердце женщины недолго и самому пораниться.
        - Я всегда считал, что сердце куртизанки завоевать нельзя, можно только купить. Но как вы, наверное, уже поняли по содержимому моего кошелька, средств на это у меня нет. Я всего лишь бедный виконт на службе у своего господина.
        - Да, печально. Возможно, в следующий ваш приезд в Венецию вы будете лучше экипированы.

        Алессандра твердо вознамерилась полностью игнорировать Утрилло-Наваррского, но на следующий же вечер намерение это рассыпалось в прах. И она послала Бьянку к виконту с запиской, где говорилось, что она приглашает его спуститься вниз и поужинать вместе, если, конечно, он в силах это сделать.
        В назначенный час Антонио вошел в гостиную, все еще бледный, но твердым шагом, подал Алессандре руку и препроводил к столу. Нико приспустил люстру и зажег в ней свечи, отблески пламени падали на золотую скатерть, где стояли и переливались всеми цветами радуги бокалы венецианского стекла. А рядом выстроился флорентийский сервиз тончайшего фарфора.
        - А я-то думал, что и сегодня вечером вас пригласят куда-нибудь развлечься и развлекать, - заметил Антонио, выдвинул для Алессандры стул, затем уселся напротив.
        - Верно. Но так сложились обстоятельства, что вечер выдался свободный. Похоже, один из моих патронов нашел себе более интересную компанию.
        - Уж не знаю, что и ответить на столь новый и уникальный вызов моей галантности. Должен ли я поздравить вас с нежданно выпавшей возможностью искупить грехи недели, или же, напротив, посочувствовать потере выгодного клиента? Признаюсь, я в замешательстве. Хотя, должен сказать, печали на вашем прелестном личике не заметно.
        Алессандра рассмеялась.
        - А я нисколько и не печалюсь! И потом, мне вовсе не нужны ни ваши поздравления, ни соболезнования.
        - А как прошел вчерашний вечер? Наверное, замечательно? Имели ли вы успех?
        - Столько вопросов сразу! Вы-то сами, наверное, просто умирали от скуки.
        - Напротив. Пока вы завоевывали все сердца подряд, я молился за спасение вашей души.
        Он произнес эти слова мрачным голосом, и Алессандра на секунду даже поверила, что говорит он искренне, но затем заметила лукавую искорку в его глазах.
        - Шутите! Смеетесь надо мной!
        - Однако признайтесь, на миг вы поверили.
        - Всего лишь на миг. И потом, не слишком-то вы сами похожи на святого. Уверена, не будь вы больны, с охотой присоединились бы к самым нескромным утехам, верно?
        - Возможно. Но если даже и так, заявил бы во всеуслышание, что целиком нахожусь под влиянием одной венецианской куртизанки.
        Бьянка внесла поднос. На нем стояли тарелки с оливками и супница.
        - Мне кажется, вы находите какое-то особое удовольствие в мысли о том, что я порочна, - заметила Алессандра после того, как Бьянка ушла.
        - Ошибаетесь. Просто хочу постичь ваш характер.
        - Прежде всего, я венецианка, во-вторых, христианка. Так здесь у нас принято говорить, и думаю, это в равной степени относится и ко мне.
        - Так вы не считаете свой образ жизни греховным?
        Алессандра замялась, всего на долю секунды.
        - Нет, не считаю.
        Она никогда не чувствовала необходимости делиться своими опасениями с кем-то еще.
        - В таком случае скажите-ка мне, как это получилось, что у вас нет детей? Разве искусственно предотвращать их зачатие не смертный грех?
        - Церковь может называть это грехом. Я же называю здравым смыслом и добротой. У меня нет никакого желания плодить на свет безотцовщину для сиротских приютов. И чтобы вы не считали, что все венецианские женщины столь же греховны, позвольте уверить в обратном. У нас в Венеции полно незаконнорожденных. - Алессандра улыбнулась. - Многие из них, впрочем, родились вовсе не здесь.
        Антонио громко расхохотался.
        - Сам напросился. Должен признаться, я никогда не был особо набожным человеком. А церковь невзлюбил еще с детства. Все члены моей семьи ходили в самый большой храм Памплоны, мне почему-то он казался страшным местом. Частенько приходилось тащить меня туда силой, а я брыкался и отбивался, как мог.
        - Вы боитесь церкви?
        - Да, боялся, когда был мальчишкой. А став постарше, просто старался там не задерживаться.
        - Но теперь-то не боитесь?
        - Нет. - Он улыбнулся. - Но, идя туда, всегда беру с собой шпагу. На всякий случай.
        - Как-то не сочетается все это, фехтование, то есть борьба, и молитвы, вам не кажется?
        - Вы будете удивлены. На поле брани молитвы звучат довольно часто. И искренне.
        - Вам нравится быть солдатом?
        - Наверное. Как-то не слишком об этом задумывался. Этот путь избрали для меня другие, и вроде бы я там не из худших. Даже не представляю другой жизни. Отец, да упокой Господь его душу, постоянно корил меня за недисциплинированность, но все изменилось, когда я оказался на службе у герцога.
        - Герцога Оссуны?
        - Да.
        - Так вам нравится служить под его командованием?
        - В каком смысле?
        - По-моему, вопрос достаточно прост. И ваш отказ ответить на него столь же просто и прямо заставляет заподозрить нечто иное.
        - Да ничего я не отказываюсь. Герцог - человек умный и дальновидный и правит Неаполем превосходно.
        - У нас, венецианцев, другое мнение на сей счет. Мы смотрим на него как на мошенника и негодяя, который нападает на наш флот без всяких на то оснований. И еще ходят слухи, будто он богаче всех своих подданных, о которых не слишком заботится.
        - Пользуется привилегиями власти, как и всякий другой начальник или наместник.
        - Так вы его еще и защищаете!
        - А как же иначе.
        - Стало быть, верите в беспрекословное подчинение?
        Антонио стиснул зубы, на щеках его заиграли желваки.
        - Это долг солдата. И еще, смею добавить, - долг куртизанки, если она хочет сохранить хорошие отношения с человеком, от которого зависит ее благополучие.
        - Мое сердце и мысли принадлежат только мне, никому больше.
        Алессандра позвонила в колокольчик. Вошла Бьянка.
        - Знаешь, я не голодна, можешь убрать мой прибор. А вы продолжайте, если есть такое желание.
        И Алессандра, поднявшись из-за стола, торопливо вышла из комнаты.
        Секунду-другую Антонио колебался, затем тоже встал и, едва не столкнувшись с Бьянкой, выбежал из комнаты. Догнал он Алессандру на лестнице, ведущей в ее спальню.
        - Простите меня, - пробормотал он. - Я просто не совсем понимаю, как должно с вами говорить.
        - Для начала хотя бы отвечать на мои вопросы.
        - То есть открыть вам свои сокровенные мысли. Это могло бы погубить нас обоих.
        - Одного вашего присутствия здесь уже достаточно.
        Поразмыслив еще немного, Антонио решил довериться ей.
        - Видите ли, герцог Оссуна - человек не совсем рациональный, - нехотя признался он. - Уважать его я не могу, но вынужден служить ему, иначе жизнь моя превратится в сущий ад. Он правит железным кулаком, а это всегда вызывает у людей сопротивление. И может привести к восстанию. И еще он все время вынашивает какие-то грандиозные замыслы и плетет интриги, и боюсь, они приведут и его самого, и нас к гибели.
        - Ну а маркиз? Вы и ему тоже служите?
        - Судя по всему, да.
        - И какого же вы о нем мнения?
        - Амбициозный, безжалостный, даже порой жестокий. Зато довольно умный и искусный политик, храбрый солдат и достойный командир.
        - Так он хороший человек или нет?
        - Вам, думаю, виднее. - Виконт мрачно улыбнулся. - Вот видите. Поделился с вами самыми сокровенными мыслями и теперь в полной вашей власти.
        - У вас нет причин не доверять мне.
        - Но и доверять тоже вроде бы нет.
        - Позвольте тогда напомнить, как вы заявились в этот дом среди ночи с каким-то письмом для испанского посла. Письмом, которое невозможно было доставить ему напрямую. Отсюда напрашивается вполне однозначный вывод: появление этого самого письма или вас в нашем городе нежелательно. И я тем не менее вас не выгнала. Только не надо путать мою доброжелательность с наивностью. Просто скажите, что за секретные дела у Оссуны с маркизом? Он что, шпион, да?
        - Вы слишком далеко зашли. - Антонио, сердито хмурясь, развернулся и зашагал вниз по ступенькам.
        - Так он шпион? - крикнула вслед ему Алессандра, но ответа так и не дождалась.

        Наутро Алессандра сидела за письменным столом в гостиной, когда дверь отворилась и вошел Антонио. Резко остановился на пороге.
        - Если вы заняты, не буду вам мешать.
        - Напротив. Я как раз закончила письмо кузине в Падую. - После спора, разгоревшегося между ними накануне вечером, они еще не встречались и не разговаривали, так что в воздухе чувствовалось напряжение. - Присаживайтесь, прошу.
        Антонио присел на краешек кресла у камина. Он все еще был бледен и, судя по всему, не выспался.
        - Надеюсь, вас обрадует эта новость. Скоро возвращаюсь в Неаполь.
        - Да, так будет лучше для нас обоих, - заметила Алессандра. И отвернулась, не желая встречаться с ним взглядом. - Вы говорили, что желаете понять мой характер. И я не хочу, чтобы вы уехали, считая меня совершенно аморальным существом, человеком, лишенным каких-либо религиозных чувств. Но знаете, когда я была совсем еще девочкой, уже тогда понимала: я не ощущаю того восторга или экстаза, что испытывают другие верующие во время службы. И не то чтобы я придерживалась каких-то иных взглядов, нет. Просто не трогало меня это все. Пение, проповеди, бормотание молитв. Они мало что для меня значили. Я всегда отдавала предпочтение естественным, природным сокровищам этого мира, а не наградам, что сулят нам церковники в небесном царстве. Когда я смотрю на раковину или бутон розы, когда любуюсь прожилками листа дуба или клена… вижу гармонию естественного мира, у меня возникает ощущение истинной божественности этих творений. И душа моя словно воспаряет к небесам, наверное, примерно те же ощущения возникают у людей при произнесении молитв. Вам не кажется это странным?
        Антонио покачал головой.
        - У меня самого часто возникали те же ощущения. Только я не мог выразить все это словами.
        - Отец говорил, что соприкосновение с различными вероучениями и убеждениями разрушает веру в человеке. Наверное, именно этим и объясняется отсутствие у меня истинно христианского пыла, но я о том не сожалею. О, если бы я была мужчиной! Стала бы моряком, плавала в далекие-далекие страны, изучала бы разные интересные обычаи.
        - Моряком? Вы?
        Она улыбнулась.
        - Нет, лучше не моряком. Пиратом!
        - Пиратом?!
        - Да. - И она, торжествующе улыбаясь, взмахнула гусиным пером для письма и сделала вид, что хочет уколоть его в горло. - Отбираю сокровища у мужчин, таких, как вы… которые падают в обморок от небольшой простуды.
        Антонио набросился на нее, вырвал перо, притворился, что хочет нанести ответный удар. Алессандра со смехом бросилась наутек, Антонио догнал ее в прихожей, припер к стенке и удерживал с помощью вытянутых рук. Запыхавшись и улыбаясь, она смотрела ему прямо в лицо. Почему-то ей сразу расхотелось смеяться. Лица их начали медленно сближаться, губы приготовились слиться в поцелуе. Оба они затаили дыхание.
        В этот момент в прихожую ворвалась Бьянка и встревоженным голосом объявила:
        - Прибыл маркиз Бедмар, миледи.
        Она продолжала переводить подозрительный взгляд с Антонио на Алессандру, а те быстро отошли от стены и приготовились встретить гостя.

        ДУРАК

        14 ноября 1617 года
        Бедмар поднес послание герцога Оссуны к одному из окон в полутемной прихожей и перечитал его заново. Гром и молнии! Это письмо принесет ему одни неприятности, ничего больше.
        “…фактор неожиданности - одно из важнейших оружий в нашем арсенале, и любая отсрочка может привести лишь к поражению. В конце апреля я готов отдать распоряжение новым кораблям выйти в море; флот может подойти к берегам Венеции к празднику Вознесения. Более подходящего момента, на мой взгляд, не…”
        Он бегло просмотрел письмо до конца. “Больше никаких отсрочек… полностью готовы… самое время нанести удар…” Иными словами, все та же заносчивая и пустопорожняя болтовня, столь характерная для герцога. А также совершенно неуместная, поскольку у них оставалось всего шесть месяцев, чтобы подготовиться к атаке.
        Бедмар далеко не был уверен, что полки графа Сеговия - вроде бы они до сих пор сражаются в Нидерландах - смогут добраться до Венеции за столь короткий срок. По всем его расчетам участие этого соединения должно было сыграть решающую роль для успеха всей операции. Матерь божья, шесть месяцев! Как всегда, герцог требовал от него невозможного. Впрочем, маркизу прежде удавалось достичь невозможного. И будь он трижды проклят, если выразит свое сомнение и неудовольствие в присутствии Утрилло-Наваррского.
        Пока Бедмар читал письмо от Оссуны, виконт стоял поблизости и гадал о том, каков должен быть ответ. Маркиз понимал, что не вся информация содержится в тексте этого письма. Выбор Антонио Переса в качестве курьера был довольно необычен, но Бедмар решил, что теперь не время выяснять истинную роль виконта в этом деле. Едва маркиз переступил порог дома синьорины Россетти и увидел там молодого человека, глаза его выдавали удивление, хотя обычно он умел скрывать свои мысли и чувства.
        Лишь однажды во дворце Оссуны в Неаполе Бедмару довелось столкнуться лицом к лицу с самым доверенным и опасным наемным убийцей герцога, прославившимся искусством владения шпагой на всю Италию и Испанию. Утрилло-Наваррский был еще молод, но от внимания Бедмара не укрылось сходство Антонио с отцом. Он так и видел старого виконта в этом высоком дерзком молодце с прекрасной фигурой и уверенной манерой держаться. Его отец был настоящим мужчиной старой доброй традиции - скрестив шпаги, такие никогда не останавливаются, не идут на попятный, продолжают драться до последнего, пока держатся на ногах. Таким же был и отец Антонио. И они были добрыми друзьями. Маркиз очень сокрушался, узнав о смерти Переса-старшего. Но его сын? Что он все-таки собой представляет? Что-то не похоже, что, с учетом обстоятельств, между ними возникнет такая же крепкая мужская дружба.
        Появление Утрилло-Наваррского в Венеции все ставило под вопрос; Бедмар тотчас же ощутил исходящую от этого человека угрозу. Во-первых, угрозу Алессандре, ведь Оссуна не раз давал понять, что присутствие этой женщины в жизни маркиза небезопасно для осуществления их планов. Во-вторых, самому маркизу. Неким непостижимым образом Оссуне удалось тайно переправить Антонио Переса в город незамеченным. Словно герцог предупреждал его, Бедмара: “В следующий раз даже ты не будешь знать, что он здесь”.
        Что же стояло за столь неожиданным решением герцога прислать своего человека на два месяца раньше обговоренного срока? Ведь выступить прежде, чем подоспеют основные силы, они все равно не смогут. Неужели коварный Оссуна решил нанести удар по нему?
        Давно уже не было секретом, что Оссуна в Неаполе не популярен. Возможно, он имел виды на Венецию, хотел стать здесь наместником, то есть занять место, которое после победы предназначалось ему, Бедмару? Маркиз осторожно покосился на Переса. Может, у герцога возник какой-то новый план, по которому Бедмар не должен выжить в сражении? И как раз с этой целью послан в Венецию Утрилло-Наваррский, чтобы был под рукой в нужный момент.
        Если Оссуна затеял какие-то закулисные игры, мрачно подумал Бедмар, он сам от этою только проиграет. Предупреждение герцога мало что для него значило, однако раздражало. И на него следовало ответить правильно и адекватно, да еще постараться при этом, чтоб Оссуна ничего не заподозрил. И буквально сразу же в голову Бедмару пришел блестящий ответ, начавший формироваться, как только он увидел Переса. И Бедмар уселся за письменный стол.

        “Ваше превосходительство!
        С радостью готов выполнить новые Ваши указания. Постараюсь ускорить подготовку на всех фронтах, разошлю карты, как только они будут готовы.
        Как благородно было с Вашей стороны прислать в Венецию Вашего самого доверенного и ценного подчиненного, виконта. Понимаю необходимость его возвращения и сожалею о ней, поскольку здесь он мог бы сослужить добрую службу. Постараюсь проследить за тем, чтобы визит его остался незамеченным и чтобы он ни в чем не нуждайся, пока пребывает здесь”.

        Блестяще, подумал Бедмар и подписал послание витиеватым росчерком пера. Маркиз как бы давал Оссуне понять, что догадывается о черных его намерениях, однако нисколько их не страшится. Герцог определенно заглотнет эту наживку, будучи убежден, что его наемный убийца успешно выполнит все его приказы, невзирая на подозрения Бедмара. Но маркиз неоднократно убеждался, что молодость и сила - опыту и хитрости не соперники. Бедмар сложил письмо и опечатал восковой печатью.
        - Желаю вам доброго пути, - сказал он. - Мой гондольер ждет внизу. Он доставит вас к маленькой лодке в самом конце острова. А там уж догребете до корабля, что стоит на якоре в Маламокко. При необходимости капитан де Брага замолвит за вас словечко. Сами же не произносите ни слова, пока не окажетесь в открытом море.
        - Ваше превосходительство… - Антонио отвесил почтительный поклон. - С нетерпением буду ждать следующей нашей встречи.
        - Я тоже, - ответил Бедмар.

        “Так вот оно все как складывается”, - размышляла Алессандра. Она стояла у окна в спальне и смотрела на разросшийся сад внизу и лагуну в том месте, где канал Сан-Джузеппе огибал восточную часть ее дома. На канале она видела пустую гондолу Бедмара, привязанную к столбику в красно-белую полоску у ступеней, что поднимались от самой воды и вели к воротам в сад. В любой момент виконт может исчезнуть из ее жизни, выйдет через заднюю дверь в сад, пройдет выложенной камнями тропинкой, что спускается к воротам, сядет в поджидающую его гондолу. Она понимала, что ему и Бедмару есть о чем поговорить, а потому оставила их одних и поднялась к себе.
        А он на прощание не удостоил ее ни словом, ни даже взглядом. Она вошла в гостиную как раз в тот момент, когда Бедмар передавал виконту ответное послание, а потом бросил письмо Оссуны в огонь. Утрилло-Наваррский не сказал ей ровным счетом ничего, лишь попросил, чтобы принесли его плащ с капюшоном. Затем, даже не встречаясь с ней взглядом, отвесил легкий поклон. Впрочем, она подозревала, что если б даже и увидела в тот момент его глаза, то не прочла бы в них ни сожаления, ни каких-либо иных чувств.
        Она извинилась перед маркизом и поднялась к себе в комнату с намерением почитать что-нибудь или сделать запись в дневнике. Однако, оказавшись в спальне, ничего этого делать не стала. Подошла вместо этого к окну, тому, что находилось в углу комнаты, - оттуда открывался самый лучший вид на гондолу, в которой отплывет виконт.
        Теперь же она упрекала себя за это, потому как, разумеется, никакой близости между ними не было, да и быть не могло. Подумаешь, поболтали немного, поспорили. А любезничал он с ней лишь по той причине, что зависел от нее, ему нужен был ее дом, ее защита, теперь же, когда необходимость в том отпала, ему не было нужды притворяться и говорить любезности. Про себя Алессандра твердо решила: виконт не должен видеть, что она наблюдает за его отъездом. И тем не менее оторваться от окна не было никаких сил.
        В камине слегка потрескивали и дымили поленья, и Алессандре было жарко в этом платье. Лучшее кружево в городе, и все равно ткань раздражает, неприятно трет кожу. Просто, наверное, в комнате слишком жарко и душно, с неудовольствием подумала она. Эта Бьянка вечно переборщит, заставляет Нико набивать полный камин дров. Все беспокоится, как бы кто не подхватил простуду, постоянно ахает, охает и ворчит. На секунду Алессандре стала просто ненавистна Бьянка, но она моментально спохватилась и укорила себя за это. Просто нечестно с ее стороны так думать о преданной служанке. Она лишь хотела… она сама не могла понять, чего именно хотела. Ее охватила какая-то странная тоска, и выразить ее словами было невозможно. Освободиться от нее, сбросить, забыть, подумала она и тут же высмеяла себя за это. От чего именно освободиться? “Ну, для начала хотя бы от этого платья”. Она придвинулась поближе к окну, дотронулась пальцами до стекла. Влажный холодный воздух просачивался через сотни незаметных мелких трещин. Стекло холодное, как лед. Она уперлась в него лбом и ощутила минутное облегчение.
        Дождя не было, хотя все небо затянули низкие серые тучи. Даже теперь, днем, Алессандре казалось, что вот-вот наступит ночь и вместе с ней разразится гроза. На секунду все вокруг застыло, словно бега времени не существовало вовсе, словно мир, окутанный этим сумеречным светом, перестал вертеться. И в окне тоже все застыло, замерло, если не считать какой-то одинокой морской птицы, пролетевшей мимо, да непрестанного тихого плеска воды. Так тихо бывает разве что в день скорби. Впрочем, нет. Она слышала легкое потрескивание дров в камине, шум, доносившийся снизу, - то были приглушенные и неразборчивые мужские голоса, потом послышались тяжелые шаги, заскрипели половицы. Где-то в отдалении зазвонил церковный колокол, его принес порыв ветра, сумел-таки просочиться сквозь оконные рамы. “Моряки впадают в панику, когда в море вдруг слышат звон колоколов, - как-то сказал ей отец. - Считают это дурным предзнаменованием”. Интересно, подумала Алессандра, каково это - оказаться на палубе корабля, далеко от берега, в открытом море, где вокруг ничего, кроме ветра и волн, которые раскачивают судно из стороны в
сторону. Она на секунду закрыла глаза и постаралась представить все это. Вот она, настоящая свобода, абсолютная, не нарушаемая никем свобода!…
        Тем временем у гондолы возник Паоло, гондольер Бедмара, - должно быть, только что вышел из кухни, где ждал, - и занял свое место. Секунду спустя из ворот показался Утрилло-Наваррский. Навес на гондоле Паоло натягивать не стал, и Алессандра отчетливо видела виконта, видела, как он уселся, но головы не поднимал, смотрел только на лагуну, а потому лица его не было видно. И еще он поплотней запахнул на себе плащ, точно ему было зябко.
        Паоло отвязал веревку от полосатого столбика, затем свернул ее и уложил на дно гондолы, рядом с сиденьем. И прежде чем взяться за весло, поднял голову и взглянул на Алессандру. Точно заранее знал, куда надо смотреть, в каком именно окне возникнет мрачное ее лицо. Она надеялась, что виконт проследит за направлением его взгляда, тоже поднимет голову и… Но нет, он продолжал смотреть куда-то вдаль, на воды лагуны.
        Паоло же не отводил от нее печальных, тоскующих глаз. Он был совсем еще молодым человеком, ему недавно исполнился двадцать один год. Худощавый, с впалыми щеками, большеглазый и темноволосый. Он постоянно отирался где-то поблизости, особенно когда Бедмара в городе не было. Как только маркиз уезжал из Венеции, Паоло тут же являлся к Бьянке и Нико; если им надо было плыть куда-то, управлял гондолой, вместе со слугами покупал на рынке дыни и свежую рыбу, таскал тяжелые бочонки с вином, которое привозили на специальном грузовом судне. За эти услуги Бьянка и Нико вознаграждали его несколькими мелкими монетами, Паоло принимал их как должное.
        Несколько недель тому назад Алессандра, к своему удивлению, вдруг обнаружила Паоло в большой гостевой спальне, там, куда впоследствии они поместили Антонио. Она поднялась по лестнице и вдруг увидела, что дверь в комнату приоткрыта. А внутри горит свеча.
        Алессандра резко распахнула дверь и увидела Паоло - юноша стоял возле ее письменного стола. Она напугала его - он вздрогнул и резко развернулся к ней лицом, одновременно пряча что-то за спину. Молчал, разумеется, и смотрел виновато.
        - Ты что здесь делаешь?
        Ответа она не ждала, задала вопрос чисто машинально. Паоло на кухне - это одно, там ему самое место. Но разве он имеет право разгуливать по ее дому? Она подошла поближе.
        - Что это у тебя в руках, а?
        Юноша стоял совершенно неподвижно. Смотрел на нее, но страха в глазах заметно не было. Он может и не знать, подумала вдруг Алессандра, какое суровое наказание предусмотрено за воровство. И сразу же стала рассматривать содержимое застекленного шкафчика, но в комнате было слишком темно, трудно было сказать, чего не хватает. Мальчишка мог взять что угодно.
        - А ну, отдай, что взял! И немедленно вон отсюда! Обещаю, что никому не скажу, - уже мягче добавила она и протянула руку.
        Сразу было видно, Паоло болезненно воспринял эти ее слова. Затем медленно вынул руки из-за спины и протянул ей небольшой листок бумаги. То был набросок раковины, и поначалу Алессандра приняла его за свой. Но, поднеся набросок поближе к свече, вдруг увидела, что это вовсе не ее рисунок. Каждая мельчайшая деталь раковины наутилуса была передана с точностью и совершенством, каких она прежде просто не видела. И еще в этом рисунке было нечто большее, художнику удалось ухватить самую суть изображаемого предмета.
        - Это ты нарисовал? - спросила она.
        Паоло кивнул.
        - Только что?
        Снова кивок.
        - Превосходно. У тебя редкий талант.
        Юноша не ответил, продолжал молча смотреть ей в глаза.
        - Но ведь ты знаешь, что тебе нельзя заходить в эту комнату, трогать мои вещи? Так или нет? - Алессандра говорила тихо и медленно, словно не была уверена, что слова эти дойдут до него. Потом протянула Паоло рисунок. - На, можешь забрать его себе.
        - М-мне н-не н-надо, - заикаясь, пробормотал он. - Я р-рисовал для в-вас.
        Она поразилась, услышав, что Паоло, оказывается, умеет говорить, - ведь маркиз уверял, что он немой. Алессандра удивилась: почему гондольер притворялся немым перед послом? Возможно, Паоло просто робел перед ним, или же были у него на то какие-то свои тайные и более серьезные причины?
        Теперь, видя, как Паоло не сводит глаз с окна ее спальни, она вдруг поняла: он наблюдал за ней на протяжении многих дней, возможно, даже недель. Но вот юноша наконец отвернулся. Оттолкнул гондолу веслом от берега и начал грести, суденышко быстро устремилось к открытым водам лагуны. А затем повернуло к востоку. Гондола слегка подпрыгивала на мелких волнах и плыла все дальше, удаляясь и уменьшаясь в размерах. А Алессандра все ждала, что Антонио Перес обернется и бросит на нее последний прощальный взгляд. Но этого так и не произошло.

        ГЛАВА 9

        - Венецианские куртизанки - личности легендарные, - сказала Клер своей подопечной, когда они вернулись в гостиничный номер. - Один англичанин, Томас Кориат, посетивший Венецию в тысяча шестьсот двенадцатом году, писал о них: “Слава о незаурядной обольстительной прелести этих искусных в любовных утехах Калипсо распространилась столь широко, что взглянуть на них приезжали люди из самых дальних уголков христианского мира”. Считается, что в те времена в Венеции проживало не менее десяти тысяч куртизанок, и это в городе, общее население которого составляло около ста шестидесяти тысяч. А это означает, что из восьми женщин по крайней мере одна была куртизанкой того или иного рода.
        Гвен не проявила особого интереса ни к утренней прогулке Клер, ни к ее рассказу о заговоре. Но зато когда та упомянула профессию Алессандры, заметно оживилась. Пришлось объяснить ей, что такое куртизанка.
        - Так вы пишете о проститутках? - спросила Гвен.
        Она сидела на постели, подобрав под себя ноги, примерно в таком же наряде, что был на ней во время их первой встречи, - плотно облегающие джинсы с низко опущенной талией и пестрая майка в стиле 1960-х. Эта хотя бы прикрывала грудь и почти весь живот. Перед девочкой на покрывале было разбросано содержимое рюкзака: плеер, наушники, тюбики с помадой, пакетики с конфетами, все вскрытые и полные лишь наполовину, гелиевые ручки всех цветов. Она что-то записывала в маленькую книжечку в кожаном переплете, а когда вошла Клер, быстро захлопнула ее и сунула в рюкзак. Стало быть, ведет дневник, догадалась Клер. Интересно, какие девичьи тайны и мечты он хранит?
        - Куртизанка - это не совсем проститутка, - объяснила Клер.
        - Но ведь она трахается за деньги, разве не так?
        - Не в том дело. Богатые и многодетные семьи не хотели дробить свои состояния, деля его между многочисленными отпрысками, и, как правило, разрешали жениться только одному сыну. У остальных сыновей особого выбора не оставалось, приходилось иметь дело с куртизанками, - объяснила Клер. - А поскольку и у женщин тоже не было особого выбора, мужчины предлагали им финансовую поддержку. Так что подобные союзы оказывались взаимовыгодными.
        - Так значит, куртизанка могла спать с кем угодно?
        От внимания Клер не укрылось - в это утро Гвен вела себя тихо и вполне прилично. Интересно, на сколько ее хватит и было ли вчерашнее поведение нетипичным для этого странного существа? Возможно, вчерашняя ее выходка была исключением, результатом резкого гормонального всплеска, столь характерного для неуравновешенных подростков.
        - Ну, особой разборчивостью они, конечно, не отличались. Но cortigiana onesta, что в переводе означает “честная куртизанка”, или высококлассная, обычно обзаводилась ограниченной группой постоянных любовников, составляла расписание, где каждому был отведен свой день недели. Алессандра принадлежала как раз к этому разряду. Она получила хорошее образование, возможно, даже лучшее, чем девушки из аристократических семей, - те порой и вовсе не получали никакого образования. Честная куртизанка развлекала своих любовников музыкой, танцами и приятной беседой, часто выходила замуж и превращалась в почтенную матрону.
        Гвен зевнула, сладко потянулась.
        - Где будем завтракать? - осведомилась она.

        На светлых мраморных полах вестибюля и высоких белых стенах танцевали блики - от воды канала, который пролегал прямо за огромными окнами-витринами первого этажа. С лестницы зрелище это казалось сюрреальным, точно вестибюль был погружен под воду и они входили в ослепительно сверкающий грот, пестрящий золотистыми бликами и наполненный старинной мебелью с украшениями из золоченой бронзы. На полпути Гвен вдруг остановилась и схватила Клер за руку.
        - Боже мой! - вырвалось у нее.
        В тот же момент Клер увидела Джанкарло, он расположился в одном из кресел и лениво перелистывал газету. Потом вдруг поднял голову и тоже увидел ее. Они с Гвен спустились с лестницы и направились к нему. Джанкарло отложил газету и поднялся им навстречу. Клер слегка занервничала, но улыбка его была столь теплой и обезоруживающей, а в глазах светилось столь искреннее восхищение, что она сразу успокоилась и ответила ему улыбкой. И не успела спросить, почему молодой человек оказался здесь, как он заговорил первым.
        - Прошу меня простить, - начал он. - Но вчера мне неожиданно пришлось уйти пораньше, и я не успел спросить ваше имя.
        - Клер Донован.
        Гвен ткнула ее кулачком в бок.
        - А это Гвендолин Фрай, моя… ученица.
        - Джанкарло Бальдессари, - представился он, отвесил сдержанный поклон, как бы отдавая тем самым дань вежливости и в то же время немного иронично. - Очень рад видеть вас обеих. Надеюсь, вы свободны сегодня вечером? Приглашаю вас отужинать у меня дома.
        “Но вечером по окончании конференции наверняка состоится прием с коктейлями, - подумала Клер. - Хотя…”
        Джанкарло неправильно понял ее замешательство.
        - Моя семья также будет присутствовать.
        Гвен дернула ее за рукав и прошипела:
        - Да соглашайтесь же!
        - Мы будем очень рады, - сказала Клер.
        Да, он всего лишь официант, но при одном только взгляде на него она забывала об этом, и ей было безразлично, есть между ними что-то общее или нет. Джанкарло был так невероятно красив, что у нее голова шла кругом. Смотреть ему прямо в глаза… это все равно… все равно что заглянуть в дуло пистолета с глушителем - она просто цепенела.
        - Мне очень бы хотелось встретить вас и проводить до дома, но, к сожалению, не смогу. Я принес карту и отметил, как надо идти. - Он достал из кармана небольшой листок и протянул Клер.
        - Спасибо. Уверена, мы найдем дорогу, - сказала Гвен.
        - А я - нет, - пробормотала Клер.
        - Простите, но должен покинуть вас прямо сейчас, опаздываю на встречу. С нетерпением буду ждать вас у себя. - Джанкарло снова одарил ее ослепительной улыбкой, и Клер почувствовала, как замерло у нее сердце. - Так значит, до вечера, да?
        - Да.
        - В семь часов. Arrivederci!
        Клер и Гвен проводили глазами выходившего из вестибюля официанта, а когда он проходил мимо окон, помахали ему. Внезапно Клер со всей остротой ощутила, что совершенно счастлива. И еще испытала чувство благодарности судьбе, преподносящей порой такие сюрпризы.
        - Теперь он быстренько поможет вам вернуть тонус, - заметила Гвен.
        - Что вернуть?
        - Тонус. Ну, вы ж сейчас просто никакая. К тому же вы уже старая, а он значительно моложе. Вам уже давно пора взбодриться, вот он и поможет вам.
        - Во-первых, никакая я не старуха. Да и он ненамного моложе меня. И никакого тонуса я не теряла. Но если б даже и потеряла и теперь хочу взбодриться, не твоего ума это дело, поняла?
        Клер развернулась и решительным шагом направилась к обеденному залу. Гвен затрусила следом.
        - Он просто супер!
        - Не собираюсь обсуждать это с тобой.
        - Если уж он не поможет вернуть тонус, все, кранты. Тогда уже никто не поможет!
        - Еще одно слово о тонусе, и я… не знаю, что с тобой сделаю!…

        - До сих пор не верю, что мы идем в библиотеку, - недовольно проворчала Гвен. Они прошли мимо ряда гондол, пришвартованных на узком канале, и она заметила зазывную улыбку молодого гондольера. - Хочу плыть туда на этой лодке!
        - Гондола - очень дорогое удовольствие, - сказала Клер, продолжая шагать к площади.
        - Но это деньги моего папочки.
        - Деньги предназначены для вещей необходимых. И нечего разбрасывать их по ветру и клевать на разные туристические приманки.
        - Но проехаться на гондоле - это же здорово!
        - Сегодня у нас нет времени на развлечения.
        И действительно, то было правдой. Весь вчерашний день пошел насмарку, сегодня придется наверстывать.
        Конференция начиналась в одиннадцать, но Клер уже поняла: все заседания и заявленные мероприятия она посетить просто не сможет, ей придется еще и работать над диссертацией, а в Венеции они пробудут всего лишь шесть дней. Надо сделать разумный выбор в пользу самого важного… Впрочем, это довольно просто - ее научные изыскания важнее всего. Сегодня с утра она просмотрела расписание (распечатку с веб-сайта, посвященного конференции) и увидела, что лишь три лекции в той или иной мере посвящены ее теме. А в три часа дня в главном конференц-зале в Ка-Фоскари состоится первое выступление Андреа Кент. Клер специально отметила эту строчку желтым маркером. А потом еще долго смотрела на распечатку, и ей было странно видеть на бумаге почти точное название своей диссертации - “Истоки Испанского заговора 1618 года” (Кент). С той разницей, что в конце значилось чужое имя.
        - А вам известно, что у Армани, Миссони и Валентине есть в Венеции свои магазины? - спросила Гвен, когда они проходили мимо кафе “Флориан” - в витрине мелькнул старинный, трехсотлетней давности, интерьер, выдержанный в бордово-красных тонах борделя.
        - Страшно рада за них.
        Клер прекрасно знала, что Гвен говорит о знаменитых на весь мир модельерах, хотя имела самое слабое представление о том, чем именно они так замечательны.
        - Мама говорит, что Валентине самый романтичный кутюрье. Она просто обожает платья от Валентино. А вам известно, что почти у каждого дизайнера в мире есть в Венеции свой магазин? Прочла сегодня утром в вашем справочнике. Может, после библиотеки прошвырнемся по магазинам, а?
        - У меня просто горы работы.
        - Мне почему-то всегда казалось, что летом учителя не работают.
        - Здесь я не учительница.
        - Тайлер говорит, что в будущем никому не придется работать, что все за нас будут делать роботы.
        - Кто такой этот Тайлер?
        - Ну… один мой приятель.
        - Твой приятель? Стало быть, он работать не собирается, так? А чем же будет заниматься всю жизнь?
        - Собирается стать сенатором. Как его папаша. - Гвен с тоской заглянула в витрину ювелирного магазина. - Не понимаю, почему нам нельзя заняться шопингом. Это ведь тоже часть туристической программы.
        - Здесь у тебя не туристическая, а образовательная программа. За этим тебя сюда и привезли.
        - Нет, погодите-ка! Как же это получается? Только что кончились занятия в школе. И сюда я ехала не учиться.
        - Считай, ты получила премию.
        - Ничего себе премия!… И вообще, что плохого в том, чтобы немного поразвлечься?
        - Думаю, вчера ты достаточно поразвлеклась. На всю неделю хватит.
        - Что-то не припоминаю.
        - Как? Ты уже забыла юнца в татуировках и ром с кокой?
        - Может, для вас это и развлечение, но поверьте, мне было не до веселья.
        - Я просто пошутила.
        - Это не меняет того факта, что поразвлечься я не успела.
        - Ладно. После библиотеки пойдем смотреть достопримечательности.
        - Что именно смотреть?
        Клер указала вперед.
        - Базилику, Дворец дожей.
        - Мы что же, будем пялиться на здания?!
        - Это не просто здания. - Клер была готова на компромисс. - Сегодня мне надо поработать, но обещаю, завтра ты будешь выбирать, куда пойти и что делать.
        Они прошли кампанилу Сан Марко и увидели вход в Библиотеку Марчиана. Клер вспомнила, что кардинал Виссарион, монах, целиком посвятивший себя сохранению греческой цивилизации, основал эту библиотеку в 1468 году, пожертвовав свою коллекцию древних рукописей Венеции, в которой видел наследницу Византии. Уже позже, в 1537-м, архитектор Якопо Сансовино начал работать над проектом здания, в 1560-м библиотека была построена и открылась для посетителей. Теперь в ней хранилось свыше миллиона томов, в том числе тринадцать тысяч рукописей, около трех тысяч инкунабул - книг, напечатанных до 1501 года, и свыше двадцати четырех тысяч книг шестнадцатого века. Перспектива поработать со столь редкими и ценными, можно даже сказать, уникальными материалами заставила Клер радостно ускорить шаг. Они поднялись по широким ступеням и оказались в просторном вестибюле, отделанном позолоченной лепниной, откуда прошли в еще один зал, потолок которой украшала мозаика в ренессансном стиле. Посреди зала стояли на пьедесталах два глобуса, каждый высотой с Клер, если не больше.
        - А вы уверены, что мы попали куда надо? - спросила Гвен. - Что-то не похоже на библиотеку. Ни одной книжки не видать.
        - Думаю, нам надо вон туда.
        С этими словами Клер направилась к двойным дверям, которые открывались в главный зал, огромное помещение высотой в три этажа, со стеклянным потолком, через который было видно небо.
        В центре двумя рядами тянулись деревянные письменные столы; по периметру высились аркады из серого камня. В дальнем конце - несколько окон с видом на лагуну. В столбах яркого дневного света, врывавшегося в зал, танцевали пылинки.
        За столиком у входа в зал сидела молодая белокурая женщина. Они подошли, и Клер прочитала табличку с именем: “Франческа Лупони”.
        - Простите, вы библиотекарь?
        - Да. - Франческа приветливо улыбнулась. - Чем могу помочь?
        Она была очень стройная, стильная и хорошенькая, эта библиотекарша. “Совсем не похожа на наших гарвардских библиотечных крыс, - подумала Клер, - в мешковатых свитерах каких-то неопределенных, скучных и темных расцветок. А на ногах вечно эти небрежно зашнурованные кроссовки и непременно толстые шерстяные носки”. Клер протянула свое университетское удостоверение и список требуемых документов и книг. Франческа нацепила очки в темной оправе и долго рассматривала бумаги. В очках она выглядела еще более стильно. Может, потому, что она итальянка? В старших классах Клер носила примерно такие же очки, потом перешла на контактные линзы, в которых выглядела еще более неуверенно, чем всегда. Наверное, некоторые женщины просто рождаются стильными, подумала она. Такими, как, к примеру, эта самоуверенная библиотекарша или Мередит. А другим женщинам этого просто не дано, сердито решила она, пытаясь разгладить складки на юбке из каталога “Л. Л. Бин”.
        - Да, мисс Донован, помню ваше письмо. Вы занимаетесь историей Испанского заговора, верно? - И голос у нее был какой-то необыкновенный, обаятельный. - Я уже отложила для вас несколько материалов, - добавила она и обернулась к рядам полок, на которых хранились документы в папках и книги. Каждая стопка была помечена ярлычком.
        Франческа протянула ей тоненький томик в обложке из ткани с каким-то рисунком в стиле ар-нуво на корешке и с выведенным золочеными буквами названием: “Дневник Этторе Батиста Фаццини, том IV, 1615-1618”. “Странно, я ведь не заказывала эту книгу”, - подумала Клер. И подняла глаза на библиотекаршу, которая, казалось, предвидела этот вопрос.
        - Фаццини писал хроники начала семнадцатого века, - пояснила Франческа. - Ну, как Мариино Санудо в шестнадцатом, хотя он не столь широко известен и не так часто публиковался. Изданы отрывки из его дневников, всего в шести томах. Первая публикация состоялась в Венеции в тысяча семьсот восемьдесят пятом. Уже позже, в тысяча восемьсот девяносто первом, в Лондоне вышло издание на английском языке.
        - Впервые о нем слышу.
        - Фаццини у историков не котируется. Все его воспоминания такие живые и красочные, но особо достоверными не считаются. Но мне кажется, раз или два он все же упоминал об Алессандре Россетти, вот я и подумала, вам будет интересно прочесть. Вы ведь занимаетесь именно Алессандрой Россетти, я не ошибаюсь?
        - Да.
        - Все остальные ваши заказы поступят позже, сегодня к вечеру или завтра прямо с утра. Просто спросите у дежурной за столиком, они будут лежать на полке.
        - Простите, - вдруг встряла Гвен. - У вас платье от Миссони, да?
        - Гвен! - с упреком одернула ее Клер.
        - Ничего страшного, - заметила Франческа и слегка подалась вперед. - Открою вам один маленький секрет. Это не совсем Миссони, просто очень хорошая его копия. - Она пожала плечами и улыбнулась. - На зарплату библиотекарши особо не разгуляешься.
        - Bay! А выглядит… ну, прямо как настоящее!
        - Есть один магазинчик на мерчерии [[15] Мерчерия - средневековая торговая улица. В Венеции 5 мерчерии вблизи моста Риальто.] Сан-Джулиан, там продается много таких вещичек. Всем иностранцам мы, конечно, этого не рассказываем, а то вмиг все расхватают. Вам я сказала лишь потому, что вы разбираетесь в моде, сразу видно.
        Гвен и Франческа пустились обсуждать достоинства различных домов моды, Клер же нашла поблизости свободный столик и с нетерпением открыла дневник Фаццини. Именно это она и надеялась отыскать в Венеции: какую-нибудь давно забытую всеми книгу, документ или рукопись, которую по каким-либо причинам проглядели другие историки. Она листала пожелтевшие страницы, пробегала пальцем по строчкам текста, искала имя Алессандра. Книга закончилась на сто восемьдесят восьмой странице, и она его не нашла. Клер начала сначала, листала на этот раз медленнее, просматривала внимательнее и даже прочитала несколько анекдотов из венецианской жизни семнадцатого века, которые Фаццини пересказал с присущим ему блеском и остроумием.
        “Дорогие друзья мои, считаю своим долгом пересказать вам одну весьма занимательную сплетню. Почтенный Константин Васари взял себе в жены куртизанку Беатриче делле Кросетт! Хотя она, несомненно, обладает совершенно ангельским голосом и поет, к тому же Господь одарил ее редкостной красотой, однако поведением отличается совершенно бесстыдным, продолжает торговать своим телом налево и направо. Недавно помимо Васари у нее появился еще один любовник, но муж, похоже, не возражает. Вот уж поистине любовь не знает границ!…”
        “Блистательный аббат де Помпоне стал источником скандального выяснения отношений между аббатисой из Санта-Сиара и сестрой Евгенией, монахиней, состоящей в ее подчинении. Две эти женщины сражались за своего любовника, не постеснялись устроить дуэль на кинжалах ночью, прямо в монастырском дворе. Никого не потряс тот факт, что на дуэли сражаются женщины. Но устраивать схватки на освященной земле! Это же стыд и позор!… ”
        “У Ла Селестии имеется обезьянка, ведет себя очень свободно, бегает по крышам, иногда залазит в открытые окна других палаццо. Как-то раз она украла бриллиантовое кольцо у синьоры Графиа Корса, что проживала в соседнем доме и постоянно носила это кольцо на пальце. Лоренцо Джамбатти увидел обезьянку с кольцом и набросился на куртизанку: "Вам известно, что ваша мартышка стибрила кольцо у синьоры Корса?" - спросил он. "О чем вы говорите? Нет, конечно!" - ответствовала Ла Селестия. "Но разве вы не видели, что она его носит?" - "Конечно, видела, - ответила куртизанка. - Но я всегда думала, это ее кольцо!"”
        Клер подняла голову, когда к ней подошла Гвен и уселась рядом.
        - Вы еще долго собираетесь здесь торчать?
        - Не очень.
        Клер потратила еще полчаса на Фаццини, затем бегло просмотрела другие книги, что подготовила для нее Франческа. “Дневник” оказался не слишком многообещающим, просто его было любопытно и весело читать, этим он кардинально отличался от других текстов, с которыми ей до сих пор приходилось иметь дело. Удивительно, но история Венеции почти всегда описывалась крайне сухо, являла собой скучнейшее перечисление дожей и войн. Видимо, в республике царило отрицательное отношение к такому явлению, как “культ личности”, интимных деталей в описаниях венецианских полководцев, нобилей и граждан в хрониках почти не встречалось. И создать представление о жизни тех, кто был замешан в Испанском заговоре, было крайне сложно, на это требовалась просто уйма времени. Все же Фаццини был стоящей находкой. Хотя неточен и ненадежен, но все же дает представление о нравах и интересах того времени. И Клер вновь взялась за дневник.
        “Ла Селестия выпускает в свет новую cortigiana onesta, причем обставляет эту церемонию самым театральным образом, на банкете для избранных, в своем роскошном дворце Ка-Арагона. Эта традиция появилась сравнительно недавно среди тех женщин, которые стремятся возвыситься, превратиться из "презренной шлюхи" в нечто. На этом торжественном и пышном мероприятии и состоялся дебют протеже Ла Селестии, молодой куртизанки по имени Ла Сирена. И подана она была в виде роскошного десерта, прикрытая лишь золотой пылью и ничем больше, плюс еще несколько нитей жемчуга и золотой фиговый листок, притороченный к известному месту. Эти куртизанки развлекаются самым бесстыдным образом, ходят практически голые, обряженные лишь в драгоценности и яркие перья…”
        Так, снова это имя - Ла Селестия. Чтобы куртизанку назвали в честь небес? Несколько необычное для венецианской куртизанки имя. Подобная традиция была скорее распространена в Риме, где за сто лет до описываемых событий блистали такие звезды, как Империя и Ла Дольче. Венецианские куртизанки обычно обходились данными им от рождения именами: Бьянка Саратон, Елена Бальби, сестры Баллерини.
        - Я прошу прощения. - К их столику подошла Франческа. - Только что сверилась с записями, и оказалось, что дала вам не ту книгу. Упоминание о Россетти находится у Фаццини в томе пятом, а не четвертом. Но можете пока оставить себе и этот.
        - Нет-нет, спасибо. Чтиво очень занимательное, но для моих изысканий непригодное.
        Франческа взяла у нее том под номером четыре и протянула пятый.
        - На странице двадцать четвертой.
        Пятый том дневников Фаццини охватывал период с 1619 по 1623 год - то есть время после заговора. Интересно, что этот собиратель сплетен узнал об Алессандре? Она нашла указанную Франческой страницу и принялась читать.
        “После того как письмо Алессандры Россетти было передано в Большой совет, присутствие солдат-наемников в Венеции значительно сократилось, что имело одновременно хорошие и плохие последствия. Стало легче найти свободный столик в таверне, но многие горожане тосковали по ночным схваткам и перестрелкам, которые вносили в их жизнь такое разнообразие…”
        Клер вздохнула. Ну какое это имеет отношение к ее героине? Она ощутила разочарование. Возможно, подумала она, закрывая “Дневник” Фаццини, не нужно было питать больших надежд на поиски в библиотеке.

        ГЛАВА 10

        - Ноги просто гудят, - жалобно заметила Гвен и с присущим ей отсутствием грации и хороших манер плюхнулась на стул под тентом, возле маленького кафе. Потом сняла одну сандалию и потерла большой палец ноги. - Вот уж не знала, что придется топать пешком через всю Венецию.
        Они прошли от Дворца дожей по шикарным улицам Сан-Марко, затем - от моста Академии до Дорсодуро, маршрут для Клер не слишком интересный, но пришлось уступить Гвен. Она тоже устала и была рада возможности посидеть и передохнуть. И еще, к своему разочарованию, она обнаружила, что ни одной точной карты Венеции, похоже, нет. Во всяком случае, в их распоряжении не было.
        Подошел официант, и она заказала капуччино и лимонад для Гвен. Они находились уже недалеко от Ка-Фоскари, но ей нужно было несколько минут, чтобы хоть немного прийти в себя и собраться, перед тем как появиться на конференции. И вновь, как это часто бывало за последние десять дней, мысли ее вернулись к Андреа Кент. Наконец-то она увидит женщину, которая являлась ее ближайшей коллегой по работе и одновременно - соперницей. Станет ли она врагом или другом, союзником или противником? Возможно, Андреа воспримет ее появление на конференции как угрозу для себя и своей карьеры, и это при том, что, с точки зрения Клер, именно у этой ученой дамы были все карты на руках: она училась в одном из старейших британских университетов, ее книга об Испанском заговоре вот-вот выйдет в свет. Она ей не соперница. Уже не в первый раз Клер пожалела о том, что Андреа Кент является профессором Кембриджского университета. Ах, если б она преподавала в каком-нибудь маленьком колледже в провинции, а не в одном из ведущих англоязычных университетов мира, еще более престижном, чем даже Гарвард!…
        И потом, как она ей представится? “Здравствуйте, просто так вышло, что работаю по той же теме, что и вы. Как насчет того, чтобы встретиться, посидеть, сравнить записи?” Ха-ха-ха! Еще работая ассистентом преподавателя в Колумбийском университете, Клер столкнулась с немыслимыми интригами в профессорской среде, столь злонамеренными и скандальными, словно основывались они на чем-то личном, а не сугубо профессиональном.
        Каждый историк защищает свою территорию; только так в этой научной сфере можно сделать карьеру. А потому вряд ли Андреа Кент поделится большим, чем собирается раскрыть в своих лекциях. Поэтому ей, Клер, стоит выслушать их внимательно, выжать из этих лекций максимум возможного. Вероятно, ей вообще не следует упоминать о том, что они с Андреа Кент работают над одной и той же темой. Она представила, как ее будут знакомить с профессоршей, как она будет рассыпаться в комплиментах по поводу ее работы, сыпать банальными вопросами и восклицаниями: “Совершенно завораживающая тема! Вы написали книгу? И когда же она будет опубликована?”
        Ей тут же стало противно. Клер ненавидела заискивания и унижения, возможно, потому, что перед ней никто никогда не лебезил. Так что оставалось лишь одно: “Здравствуйте! Слышала, вы работаете над той же темой, что и я…”
        Гвен с хлюпаньем допила с помощью соломинки остатки лимонада.
        - Мерзость. Хотя, должна признать, все это совсем не похоже на кино, - заметила она. - То есть, я хочу сказать, иногда похоже, иногда - нет.
        - О чем это ты? Не понимаю.
        - Венеция. Она выглядит не как в кино.
        - В каком еще кино?
        - Ну, в фильме, который моя мама смотрит все время. Это ее любимый фильм. - Гвен зажмурилась, вспоминая название. - “Лето”. С Кэтрин Хепбёрн в главной роли.
        Клер видела этот фильм, правда, давным-давно. Почти ничего не помнила, что там происходило, кроме одного эпизода…
        - Это там Кэтрин Хепбёрн падает в канал, да?
        - Да, и тут же знакомится с парнем, он владелец антикварной лавки. О! - воскликнула Гвен. - Может, мы наведаемся туда?
        - А где это?
        - Вроде бы называется… “Барнаба”. Да, точно. Помню, потому что ребятишки показали ей, говорили “Понте Барнаба”, “Кампо Барнаба”. Мне непременно надо побывать там до отъезда. Обещала маме привезти снимок этого магазинчика.
        - Так значит, это любимый фильм твоей мамы?
        Странно для женщины, столь свободно обращающейся с огнестрельным оружием.
        - Да она всю дорогу от него плачет, - кивнула Гвен.
        - Правда? С чего бы это? - спросила Клер. Может, если заставить Гвен поговорить о матери, наконец удастся понять, почему та стреляла в отца.
        Девочка пожала плечами.
        - И ты тоже от него плачешь? - не отставала Клер.
        - Нет, он меня просто бесит, этот фильм. Кэтрин Хепбёрн приезжает в Венецию, знакомится с этим итальянским парнем, и у них начинается любовь. А потом она все равно уезжает домой.
        - Он женат?
        - Да, но с женой больше не живет.
        - Послушай, это кино снимали давным-давно, еще в пятидесятых, и тогда в Италии разводы не приветствовались. Развестись было практически невозможно. Может, поэтому она и уехала.
        - Так почему бы ей просто не остаться жить с ним? Нет, честно, хоть убей, не понимаю! Тем более что дома ее ждала скучная жизнь, скучная работа. Ничего больше.
        - Не понимаю, почему тебя так бесит концовка этого фильма.
        - А что тут непонятного? Она уезжает из Венеции, бросает парня, которого любит, и ради чего? Глупее фильма не видела!
        Возможно, Гвен действительно не видела фильма глупее, но было совершенно очевидно: что-то в нем задело глубинные струны ее души. Клер пока еще не замечала, чтобы девочка так заводилась из-за какой-то ерунды; на несколько секунд исчезла скука, присущая ее взгляду, в глазах сверкал гнев, сменившийся печалью. Возможно, столь бурные эмоции были вызваны воспоминаниями о матери. С губ Клер едва не сорвался вопрос: “Так почему все-таки твоя мама стреляла в отца?” Но она сдержалась.
        И вдруг Гвен одарила ее пронизывающим взглядом.
        - Чего ж вы не спрашиваете, почему мама едва не убила отца? Все в городе только об этом и говорят. Ребята, с которыми я училась еще в третьем классе, звонили и задавали этот вопрос, клянусь, все до одного! - И, подпустив в голос насмешливо визгливых интонаций, Гвен передразнила: - “Почему твоя мама стреляла в папу?”, “Почему твоя мама стреляла в папу?”, “Почему твоя мама стреляла в папу?”
        - У меня впечатление, что ты не слишком хочешь говорить об этом, - осторожно вставила Клер.
        - Не хочу, - ответила Гвен.

        Ка-Фоскари, палаццо на Большом канале, где находился Венецианский университет, являло собой классический образчик готического стиля пятнадцатого века. В 1574 году здесь устроили торжественный прием королю Франции Генриху III, он остановился во дворце по пути в Париж, где собирался взойти на трон. У входа со стороны берега находился внутренний дворик, выложенный каменными плитами, две низкие стены были сплошь увиты виноградными лозами. Над дверью в палаццо был вывешен лозунг, возвещавший о конференции, кругом небольшими группами стояли люди, беседовали и курили.
        Клер подошла к раскладному столику, за которым сидел студент в красной футболке с портретом Карла Маркса. Она протянула ему свое регистрационное удостоверение и получила взамен именную табличку в пластике и гостевой пропуск для Гвен, которую, понизив голос чуть ли не до шепота, назвала своей дочерью. Что же касалось Андреа Кент… Клер твердо решила, что будет с ней честна и объяснит суть проблемы. Потому как всегда существует возможность, что Андреа Кент окажется ученым с широкими взглядами, готовой продвигать карьеры других историков, а не топить их.
        Они прошли через толпу в вестибюль, поднялись по широкой лестнице на второй этаж - здесь он назывался “пиано нобиле”, парадная часть, и традиционно использовался венецианской аристократией для разного рода развлечений. И перед ними открылся огромный зал. Какой-то мужчина, быстро взбежавший по лестнице, поспешно устанавливал возле дверей подобие подрамника, на котором красовался плакат. То было объявление о следующем выступлении.
        На нем значилось имя очередного оратора, а над ним размещался снимок. Клер и Гвен узнали его одновременно и остановились у дверей как вкопанные.
        - Тот самый англичанин… - изумленно пробормотала Гвен.
        Да, это был он. Вне всяких сомнений. Под снимком (где он выглядел вполне пристойно и смотрел серьезно, как и подобает ученому, а фоном служил некий размытый пейзаж, с просматривавшимися на нем классическими колоннами и лавровыми листьями, как бы вобравшими в себя все знания, начиная с Эллинской эпохи) значилось: “Эндрю Кент”. Именно Эндрю, а не Андреа. Но тем не менее Кент. Эндрю Кент.

***

        В главном зале была установлена трибуна для выступающих, перед ней в восемь рядов выстроились длинные узкие столы со стульями. Все как на других семинарах, которые посещала Клер, за одним исключением. Проходил он во дворце, некогда принадлежавшем одной из богатейших венецианских семей пятнадцатого века. Высокие куполообразные потолки, стены украшены огромными полотнами в золоченых рамах с изображением пейзажей; вверху, на потолке, росписи с небесными изображениями припудренных золотом облачков, населенных розовощекими херувимами и еще какими-то невнятными мистическими фигурами.
        Клер заняла место в самом последнем ряду. Ей хотелось быть как можно дальше от Эндрю Кента. Теперь она знала точно: ни о каком научном сотрудничестве между двумя историками, изучающими Испанский заговор, и речи быть не может. Это просто невозможно, и все! Он типичный самодовольный английский сноб. Он был с ней груб и двуличен. Вся эта чушь, что он молол накануне вечером, о том, что история якобы ничего не значит, как он притворялся, будто бы не знает, что такое “ранняя современная”, - все это лишь дешевые уловки. Он провоцировал ее, вынуждал ляпнуть какую-нибудь глупость, и, что самое худшее, она попалась на этот крючок. Он дважды заставил ее почувствовать себя полной дурочкой. Если бы во время каждой из этих двух встреч он вел себя пристойно, она бы ни минуты не колебалась, воплотила бы заранее обдуманный план разговора с ученым. Но теперь между ними война - это однозначно.
        Она достала из сумки блокнот - нет сомнения, материалы доклада в виде распечаток будут распространяться позже, но ей хотелось записать основные ключевые моменты.
        На трибуну поднялся высокий мужчина лет пятидесяти с хвостиком. Держался он уверенно и властно, а хрипловатый голос заставил присутствующих умолкнуть и быстро занять свои места.
        Он включил микрофон, пощелкал по нему пальцем, отчего по всему залу разнеслись оглушительные звуки.
        - Прошу прощения, - сказал он. - Надеюсь, всем хватило мест?… Нет? Тогда пусть принесут стулья и расставят их за последним рядом.
        Слушателей было человек шестьдесят, не меньше. Клер удивилась тому, что на лекцию об истории Испанского заговора пришло так много народу. Она также отметила про себя, что выступавший - мужчина довольно приятной наружности. Мужественные, даже какие-то немного львиные черты лица, длинные светлые волосы с проседью и короткая, аккуратно подстриженная бородка. Просто воплощение современного английского аристократа, который свободно управляется с шестидесятифутовой яхтой где-нибудь в Эгейском море или же снимается в рекламе роскошного лимузина. Он выждал, когда все слушатели рассядутся, затем заговорил снова:
        - Наш следующий лектор прибыл сюда из Англии, из Тринити-колледжа Кембриджского университета, и хочет поделиться с нами своим открытием, как всегда, в присущей ему оригинальной манере. Но прежде мне хотелось бы дать слово моему фавориту, знатоку культуры и искусства Габриэлле Монализе Ариане Гризери, ведущей популярнейшей телевизионной программы “Поступь времени”.
        Судя по грому аплодисментов в зале, Клер поняла, что присутствующим хорошо знакомо это имя. Или, возможно, им просто импонировало, что о культуре и искусстве будет говорить женщина, причем даже с заднего ряда Клер разглядела, что она сногсшибательно хороша собой. Стройная и вместе с тем соблазнительная фигура в безупречно сидящем платье без рукавов, в таком платье можно выглядеть элегантной без всяких видимых усилий. Лицо как у модели с обложки глянцевого журнала, роскошные черные волосы зачесаны гладко и собраны в низко уложенный пучок.
        - Как ее звать? - спросила Гвен.
        - Не знаю. Габриэлла с чем-то там, не расслышала.
        - Благодарю, Маурицио, - сказала Габриэлла и легко и грациозно вспорхнула на трибуну. - Спасибо всем вам. Мне выпала редкая честь представить вам следующего лектора, я благодарна судьбе за это. Мы с Эндрю Кентом познакомились шесть лет тому назад в Сорбонне, нас пригласили тогда выступить на семинаре, посвященном семнадцатому веку. Темой его лекции являлась смерть короля Карла, а также противоречивые взгляды на престолонаследие этого поборника Реставрации. И затем я имела громадное удовольствие следить за успешной карьерой этого талантливейшего ученого. Та лекция в Сорбонне, как многим из вас, несомненно, известно, легла в основу его книги “Король Карл и заговор "Ржаного дома"” [[16] Неудавшийся заговор, организованный герцогом Монмутом в Англии в 1683 г. с целью убить короля Карла II и его брата Якова, герцога Йоркского. Планировалось сделать это в тот момент, когда они будут возвращаться с Ньюмаркетских скачек по дороге мимо одинокой усадьбы, известной как «Ржаной дом», в Хартфордшире.], которая стала бестселлером в Великобритании и была затем опубликована еще в тринадцати странах. - Она
взглянула направо, где возле трибуны стоял Эндрю Кент, явно испытывающий некоторое смущение. - Все правильно?
        - Да, - скромно кивнул Эндрю, затем заложил руки за спину и потупил взгляд.
        - Итак, книга была опубликована в тринадцати странах, а затем адаптирована для популярного телесериала производства Би-би-си под названием “История заговора - попытка устранения короля Карла Второго”. Эндрю строго-настрого запретил мне оглашать тему не только сегодняшней лекции, но и второй, что состоится в субботу. Но я не могу не отметить: эта новая его работа произведет эффект разорвавшейся бомбы, можете мне поверить!
        Ораторша перевела дух.
        - Впрочем, что еще ожидать от столь неординарного и смелого ученого, коим, без сомнения, является Эндрю Кент. Помимо сочинительства, он занимается преподаванием в Тринити-колледже в Кембридже и читает лекции по истории в самом университете. Он лауреат премии Уиллера-Коршака за исследования в области истории, также был дважды удостоен приза Прескотта. Он желанный гость на всех исторических конференциях и семинарах, объездил с лекциями все города, в том числе Стокгольм, Неаполь, Варшаву, Токио, Барселону, Дублин и Санкт-Петербург. И теперь впервые прочтет лекцию здесь, в Венеции. Надеюсь, вы все присоединитесь ко мне и поприветствуете нашего дорогого гостя Эндрю Кента!
        Клер вежливо зааплодировала вместе со всеми присутствующими в зале. Во время вступительного слова Габриэллы настроение ее все ухудшалось и ухудшалось, бойцовский дух был сломлен полностью. Кто она такая, чтобы соревноваться с Эндрю Кентом? Он написал бестселлер. Он лауреат премии Уиллера-Коршака. Дважды лауреат приза Прескотта! Автор целого сериала на Би-би-си!…
        Эндрю Кент не просто историк, он полубог среди историков, один из немногих, кому удалось подняться - нет, вернее, воспарить - над башней из слоновой кости и обрести чуть ли не всемирную славу. Она же из другой весовой категории. Если точнее - она вообще еще не игрок на этом поле.
        Но вот Габриэлла сошла с трибуны, и к микрофону шагнул он. Популярная звезда телеэфира одарила его ослепительной улыбкой. Он поблагодарил ее, затем отпил глоток воды из стакана и успел несколько раз откашляться, пока продолжали греметь аплодисменты. Держался он уверенно, но не вызывающе, как могла ожидать Клер от человека, чья блестящая карьера только что получила столь восторженные отзывы. И уж определенно не как автор бестселлера, ведущий консультант Би-би-си, выдающийся во всех смыслах историк, крупная рыба в мелком пруду.
        Клер продолжала внимательно изучать его и вдруг почувствовала: что-то не так. Эндрю Кент не был похож на самого себя, сверхсамонадеянного педантичного господина, с которым ей довелось сталкиваться уже дважды. Нет, вид у него был даже какой-то виноватый, точно он стеснялся, что отнял у присутствующих столько времени. Возможно, это наигранная скромность - чисто английская черта. Или же просто он чувствует себя неважно. Как бы там ни было, но Клер показалось, что господина Кента не слишком радует перспектива прочесть здесь лекцию. Но вот он еще раз откашлялся и заговорил:
        - Сто лет тому назад Джулиан Корбетт писал: “Из всех загадок истории Италии не было более драматичной или же трудно поддающейся исследованию, нежели события, известные в Венеции как Испанский заговор”. Я согласен с Корбеттом в том, что эти события так и остались самым загадочным и темным пятном в истории Венеции и во многом стали сродни легенде, выросшей из мифов и сплетен. Надеюсь, что мне удалось отделить мифы от реальности, заставить раз и навсегда умолкнуть сплетников. Почему это так важно? Да потому, что, как отмечал Горацио Браун, история Испанского заговора “самым беспощадным образом высветила причины, приведшие к коррупции в республике, а затем и вовсе разрушившие ее”. Впрочем, я немного забегаю вперед. Темой сегодняшней лекции является прежде всего источник этого заговора. И я намерен рассказать о событиях тысяча шестьсот восемнадцатого года, сыгравших тут немалую роль, о том, что напряженные отношения между Венецией и Испанией складывались десятилетиями.
        Клер слушала и ничего не записывала, пока Эндрю Кент давал общую картину расстановки сил в те времена, - эта “территория” была достаточно хорошо ею исследована. В шестнадцатом столетии Венецианская республика пребывала в упадке. Однако, несмотря на это, к началу семнадцатого века Венеция была, пожалуй, единственным уголком независимости в Италии, поскольку все остальные ее территории находились под контролем Испании, и доминанта эта была возможна благодаря военной мощи Испании, ее богатству и контролю над папским престолом. В 1606 году, когда папа Павел V отлучил от церкви дожа и венецианский сенат и подчинил все территории республики прямому контролю Римской церкви и двух своих ставленников, Венеция вошла в прямой конфликт с Римом, а следовательно - и с Испанией.
        - К тысяча шестьсот восемнадцатому году недоверие, существовавшее между Венецией и Испанией, достигло своего пика, - продолжал меж тем Эндрю Кент. - Хотя между этими двумя странами были подписаны договоры, в реальности, если верить записям венецианского посла в Мадриде, “отношения свелись к откровенной вражде и войне”. В своем докладе дожу посол писал о “яростных схватках и вызывающих беспокойство инцидентах”, что имели место между Испанией и Венецией. Но достаточно ли было оснований для Испанского заговора? Существуют ли какие-либо доказательства тому? Ответить на эти вопросы нам помогут известные события тысяча шестьсот восемнадцатого года. Доподлинно известно, что венецианский сенат писал своим послам: “Оскорбительные действия испанцев продолжаются… они пускаются на невиданные прежде уловки и выходки”. Известно также, что посол Испании маркиз Бедмар был вызван во Дворец дожей, где получил официальную ноту протеста. Известно также, что герцог Оссуна, наместник Неаполя, активно строил в это время флотилию военных кораблей. Мы знаем, что в письме, написанном венецианской куртизанкой Алессандрой
Россетти, содержались обвинения в адрес группы наемников, готовивших переворот в Венеции. Мы знаем, что трое мужчин - двое испанцев и один француз - были задушены в тюрьме, а тела их выставлены для устрашения на площади Сан-Марко. Но связаны ли эти события, и если да, то каким образом, с так называемым Испанским заговором?
        С так называемым Испанским заговором? Клер удивилась. К чему это он клонит?
        - О событиях этих рассказывалось немало историй, но точных свидетельств, указывающих на то, что они действительно имели место, нет. А потому верить им можно не больше, чем сказкам, которые рассказывают детям на ночь. - Для пущего эффекта Эндрю Кент выдержал паузу. - Мои исследования со всей убедительностью показывают: то, что на протяжении почти четырех столетий считалось Испанским заговором, на самом деле являлось заговором Венецианским.
        - Что? - воскликнула Клер так громко, что люди, сидевшие в соседних рядах, дружно обернулись взглянуть на нее.
        - Я считаю, что Испанский заговор был изобретением Совета десяти, - невозмутимо продолжал англичанин, - группы людей, у которых на то время была лучшая в Европе и самая разветвленная шпионская сеть. А также все доступные подручные средства, к примеру наемные убийцы, и все это - с целью защитить суверенитет республики.
        По залу прошелся возбужденный шепоток.
        - Эти загадочные стражи государственной безопасности, Совет десяти, а также их подкомитет, которого страшились все граждане, под названием “Тре Капи”, или “Три головы”, обычно они назначались из глав Совета, пользовались такой репутацией, что появилась пугающая поговорка: “Десятеро отправят тебя в камеру пыток, троица - в могилу”. Вдохновителем и руководителем Венецианского заговора стал сенатор Джироламо Сильвио, в тысяча шестьсот восемнадцатом именно он возглавлял “Тройку” и был настоящим мастером шпионских дел, не менее знаменитым, чем в свое время Уолсингем в Англии. В число его информаторов входили люди самого низкого сословия, были и представители высших эшелонов венецианского общества. Он использовал этих информаторов вместе с группой особо доверенных бойцов, можно даже сказать, головорезов, для ведения необъявленной, “теневой” войны с врагами республики. Особую враждебность он испытывал к герцогу Оссуне, но больше всего на свете волновала его собственная политическая карьера. Она служила мощным мотивационным фактором. В своем исследовании, касающемся письма Россетти, мне пришлось затронуть
еще один вопрос. На протяжении четырехсот лет загадочная Алессандра Россетти считалась своего рода героиней, чье письмо в Большой совет помогло раскрыть заговор и спасти Венецию от жестокого насилия и разграбления. Но если Испанский заговор был выдумкой Совета десяти, следовательно, и письмо Россетти - тоже. В действительности Алессандра Россетти, конечно, никакой героиней не была, она действовала по наущению “Тройки”…
        - Нет! - вырвалось у Клер.
        - Была марионеткой в руках этих людей, чьи ложные обвинения погубили многих по политическим мотивам…
        - О боже! - простонала Клер.
        - Однако время мое подошло к концу. Спасибо за то, что пришли и выслушали меня. Надеюсь увидеть всех вас на моей второй лекции, в субботу утром, и я подробней расскажу обо всех этих волнующих событиях.
        Клер была настолько потрясена, что даже не слышала аплодисментов. Поднялась и в сопровождении Гвен вышла из зала. Довольно долго обе они в полном молчании шли по улице.
        - Что-то не так? - спросила Гвен.
        Это уж определенно, что не так. На самом деле все обстояло хуже, чем вообще могла предположить Клер.
        Спорить с известным на весь мир историком в любом случае глупо. И поскольку Эндрю Кент полностью отрицал судьбоносное значение письма Россетти, она может сдаться прямо сейчас.
        - Только что обнаружила, что напрасно потратила целых два года жизни. И собираюсь вышвырнуть диссертацию в мусорное ведро и начать все сначала.
        - Почему?
        - Если Эндрю Кент опубликует книгу, где будет доказано, что Испанский заговор - это выдумка и ложь, никто не станет принимать мою работу всерьез. Меня просто высмеют, вот и все.
        - Но ведь это нечестно!
        - Кто сказал, что жизнь устроена честно? Вся суть в том, что он в этой области авторитет, а я - никто, ноль. Слышала, что говорили о нем во вступительном слове? Он дважды получал премию Прескотта. Но самое страшное заключается в том, что я точно знаю: он не прав. Абсолютно не прав!
        - Если вы правы, а он - нет, вам должно быть наплевать на все его дурацкие награды и звания! То есть, я хочу сказать, если вы правы, кто-то еще должен узнать, что вы правы, верно?
        - Возможно. Не знаю. - Что ж, по крайней мере, у нее под рукой библиотека, можно проверить, права она или нет. - Послушай, ты не возражаешь, если мы быстренько перекусим, а потом я посижу и поработаю? Надо еще раз свериться со всеми записями, составить план на завтра.
        - А как же Джанкарло?
        - Джанкарло! - Клер резко остановилась. - Господи, совсем забыла!
        Джанкарло - вот прекрасный рецепт от всего, что ей пришлось пережить сегодня, - сначала неудачные поиски в библиотеке, затем эта конференция, Эндрю Кент.
        - Ведь я обещала ему, что мы придем, верно? Не хотелось бы огорчать его.
        Гвен окинула ее скептическим взглядом с головы до пят.
        - Так вы в этом собираетесь идти в гости?
        - А что не так?…

        Если верить Гвен, все в ее внешности и наряде было не так. Бесформенные, мятые, бесцветные, скучные тряпки - вердикт, который она вынесла, просмотрев все содержимое чемодана Клер. Затем полезла в свой и принялась вытаскивать блузки, какие Клер редко доводилось видеть. Шифоновые, шелковые, бархатные, все эти тряпки прекрасно смотрелись бы на какой-нибудь цыганке из романтической новеллы, все с низкими вырезами и пышными рукавами, все разноцветные, в каких-то цветочках, блестках, вышивках, сверкающих, как драгоценные камни. Вскоре постели и кресла в номере были завалены одеждой.
        - Просто голова идет кругом, - прошептала Клер.
        - Можете надеть эту свою черную юбку с одним из моих топов. К примеру, вот с этим. - И Гвен указала на черную шифоновую штучку с темно-синими цветами. - Нет, погодите. Эта лучше.
        Она достала из кучи и продемонстрировала Клер изумрудно-зеленую бархатную блузу с низким округлым вырезом и длинными рукавами, полностью скрывающими запястья. Клер примерила ее, Гвен одобрительно кивнула.
        - Ваш цвет. Там сзади еще есть маленький такой поясок в виде галстука, можно затянуться потуже. - Она затянула шелковую ленту, отступила на шаг, снова оглядела Клер. - Вот теперь более или менее ничего. Когда-нибудь думали купить лифчик с подложкой, чтобы грудь смотрелась пышней?
        - Нет, - ответила Клер и пошла в ванную взглянуть на себя в зеркало.
        И была приятно удивлена. Очень элегантный и романтичный наряд. Точно из другой эпохи. И еще он немного напоминает платья, которые вполне могла носить Алессандра. Если уж быть до конца честной, он шел ей больше, чем все, что она когда-либо носила. Точно раскрывал какой-то ее секрет, ту ее часть, которая жила в мире семнадцатого века. И не то чтобы ей хотелось одеваться так каждый день, но сегодня, в Венеции…
        - Превосходно, - сказала она.

        ГЛАВА 11

        В половине седьмого две совершенно преобразившиеся молодые женщины шагали по улицам, отходящим от площади Сан-Марко, в поисках нужного им адреса. Как объяснил Джанкарло, дом его находился где-то поблизости от калле Дозе. Меньшая из них по росту, обряженная в какую-то странную комбинацию из блузы в стиле Ренессанса и прозаических лодочек на низком каблуке, несла коричневый пакет, где лежали бутылка белого вина и коробочка со сладостями, которые настойчиво рекомендовал купить хозяин кондитерской.
        Клер не хотелось идти к Джанкарло с пустыми руками. Она подозревала, что он пригласил их к себе домой потому, что просто не мог позволить себе повести дам куда-нибудь отужинать - все рестораны в Венеции были чудовищно дорогие, - и теперь она тревожилась, что купила недостаточно. С другой стороны, если принести слишком много, это будет дурной гон. Шагая по узким улочкам, она старалась представить, на что похож дом Джанкарло, и почему-то воображала бедно обставленную гостиную, где из окна открывается вид на стену соседнего дома. Ведь семья какого-то официанта вряд ли купается в роскоши. Нет, это ее не смущало. Смущало другое: возможно, они с Гвен слишком уж разоделись для визита в скромный дом.
        На Гвен были черные расклешенные брюки и черная шелковая блуза со странно огромными, развевающимися, какими-то ведьминскими рукавами, и трусила она в туфлях на высоченных деревянных платформах, напоминающих те, в которых некогда хаживали обитательницы Венеции. “Не слишком практичный наряд”, - заметила Клер, увидев в нем Гвен. Та же лишь отмахнулась и заявила, что в ближайшие несколько часов ничего практичного делать не собирается.
        Впрочем, следовало признать, что сегодня Гвен мало напоминала растрепанную и одетую черт знает как девчонку, в ней тоже появилось нечто таинственное и экзотическое. И здесь, на улицах Венеции, наряд ее вовсе не казался неуместным, как, например, в Харриоте. Впрочем, и здесь, в Венеции, было полно женщин, молодых и не очень, стройных и не слишком, носивших узко обтягивающие джинсы с низко опущенной талией. Что происходит? Кто предписал всем женщинам подряд одеваться и выглядеть как какие-нибудь хиппи? Или же то просто срабатывал инстинкт, сродни тому, что заставляет стаю птиц дружно и резко разом сниматься с места или же вынуждает мигрирующих бабочек-монархов почему-то садиться на деревья какого-то определенного вида, как делали веками до них другие особи?
        Они достигли кампо [[17] Кампо - небольшая площадь в Венеции, ранее прицерковная территория.] и сверились с картой, что вручил им Джанкарло. Следуя его указаниям, перешли мостик над узким каналом, раза три свернули в маленькие извилистые проулки и продолжали идти прямо до тех пор, пока не уперлись в ворота сварного железа, вделанные в высокую стену кирпичной кладки. Ворота открывались во двор, впереди виднелся главный вход в здание.
        Дверь резко распахнулась через секунду после того, как в нее постучали. И Клер с удивлением увидела на пороге мужчину аристократической наружности, на которого обратила внимание еще на конференции.
        - Простите, я, должно быть, ошиблась адресом, - пробормотала она.
        - Вы ведь американки, верно? - весело спросил их мужчина.
        - Мы ищем Джанкарло Баль…
        - Да, мы вас ждем. Входите, прошу вас. Я Маурицио Бальдессари, отец Джанкарло.
        Они вошли в элегантно отделанный холл с распахнутыми дверьми по обе стороны и широкой мраморной лестницей, ведущей наверх. В комнате справа зазвонил телефон. Ответил чей-то невнятный голос.
        - Я видела вас сегодня на конференции, - все еще недоумевая, начала Клер.
        - Я директор отдела истории. Разве Джанкарло вам не сказал? Он рассказал мне, что познакомился с двумя американками, вот я и решил пригласить вас к нам.
        В дверях возник еще один мужчина, помоложе.
        - Звонит профессор Франко.
        - Передай, я перезвоню ей через несколько минут. - И хозяин сделал Клер и Гвен знак подняться следом за ним по ступеням. - Позвольте проводить вас. Джанкарло говорил, вы изучаете Венецию семнадцатого века.
        Клер кивнула, и они начали подниматься наверх, на второй этаж дома, оказавшегося настоящим палаццо, где все помещения были декорированы в исключительно утонченном классическом стиле. Даже Гвен была потрясена, разглядывала все вокруг, расширив глаза и слегка приоткрыв рот. А Клер прикинула, что мебель здесь исключительно восемнадцатого века, ковры древние, самые настоящие, восточные. В гостиной стоял большой концертный рояль довольно редкой ныне марки, “Бёзендорфер”, под потолком висела гигантская люстра с подвесками из австрийского хрусталя, а стены украшали потемневшие от времени живописные портреты предков семейства Бальдессари. Маурицио провел их в главный салон, там гостей встретила женщина, вышедшая из двери в дальнем конце огромной комнаты.
        - Знакомься, Рената, это гости Джанкарло, - сказал Маурицио.
        - Американцы? - спросила дама.
        Клер представилась, затем представила Гвен, и обе они подивились тому, как итальянцы произносят “американцы”, точно те являются какой-то редкостной, никому не ведомой породой людей. Словно прибыли они из Нового Света, до сих пор не обозначенного на картах, и готовы поведать невероятные истории о темнокожих дикарях и невиданных урожаях табака и кукурузы. Или то была чисто показушная вежливость, призванная скрыть присущее европейцам презрение к ним?…
        - Очень рада видеть вас здесь, - сказала Рената.
        Господь наделил ее классической красотой вне времени и моды, подчеркнутой простым черным платьем, которое, впрочем, не скрывало соблазнительных изгибов тела. Вьющиеся каштановые волосы были зачесаны назад и заколоты на затылке, открывая взору лицо с поразительно правильными чертами и ожерелье изящной работы, из бриллиантов и сапфиров, плотно обхватывающее стройную шею.
        - Прошу прощения, - вмешался Маурицио. - Но я должен ответить на звонок. Это по поводу конференции, просто голова уже идет кругом.
        - Но, Маурицио! - воскликнула Рената. - Ты же обещал освободиться от дел ко времени прихода гостей.
        - Всего одну минуту, - бросил он и сбежал вниз по лестнице.
        - И нечего держать здесь до бесконечности бедного Энзо, - крикнула она ему вслед. - Его помощник вообще не имеет выходных, - объяснила она. - Просто наш Маурицио слишком много работает. Не надо было позволять ему устраивать из дома офис.
        Рената удрученно покачала головой, затем вошла в одну из комнат с высокими окнами и раздернула шторы.
        Впрочем, никаких окон за ними не оказалось, и Клер увидела там широкие стеклянные двери, выходящие на балкон. А прямо под балконом протекал Большой канал. Ко времени, когда они добрались до дома Бальдессари, Клер была уже полностью дезориентирована и не совсем понимала, где они находятся. А находились они в палаццо на Большом канале. Напротив, на другой его стороне, блистали фасады других дворцов, мягко подсвечиваемые вечерним солнцем, вот проскользили мимо несколько гондол, почтительно уступая дорогу катеру вапоретто, который не спеша прокладывал себе путь к пристани Салюте. Она с трудом сдержалась, чтобы не издать столь популярный ныне возглас “вау”. И покосилась на Гвен. Похоже, что первоначальный приступ изумления у девушки прошел и она воспринимала все как должное.
        - Что за удивительное и приятное совпадение, - говорила меж тем Рената. - Вы случайно познакомились с Джанкарло, и оказалось, что тоже участвуете в конференции.
        Возможно, Клер просто показалось, но впечатление было такое, словно Рената, несмотря на всю внешнюю любезность и приветливость, подспудно подвергала сомнению тот факт, что подобное совпадение вообще возможно. Считала, что оно было спланировано заранее. Что за мотивы двигали при этом хозяйкой дома, для Клер оставалось загадкой.
        - Забавно, не правда ли? - заметила она. - То есть, я хотела сказать, странно. Случайно зашли пообедать в ресторан, где он работает, и вот оказались здесь, у вас.
        Возможно, она воспринимает все слишком близко к сердцу, но все равно ситуацию не мешало бы прояснить, особенно с учетом симпатии к Джанкарло.
        - Как долго собираетесь пробыть в Венеции?
        И снова вроде бы невинный вопрос, но у Клер возникло ощущение, что и он с подвохом.
        - Улетаем в субботу днем. Я должна отвезти Гвен в Париж, к родителям.
        - О! - Рената удивленно округлила глаза. - Так значит, вы с ней… значит, Гвендолин не ваша дочь?
        - Я стала компаньонкой Гвен всего на неделю.
        Клер заранее отрепетировала этот ответ, решив, что подобное объяснение отсекает целый ряд дальнейших расспросов в случае, если придется говорить с человеком не в меру любопытным и невоспитанным.
        И действительно, Рената вмиг прекратила расспросы на эту тему. Впрочем, эта итальянка умела быстро адаптироваться к изменениям и завела разговор на еще более скользкую и неприятную для Клер тему.
        - А своих детей у вас нет? - приятным голоском спросила она.
        - Нет, я не замужем.
        - Печально слышать. Несколько лет тому назад было проведено одно любопытное исследование. Так вот, выяснилось, что, если женщина не выйдет замуж до тридцати, у нее гораздо больше шансов погибнуть при атаке террористов или прогуливаясь ночью в темном переулке. Впрочем, теперь это, наверное, уже не так. Террористов развелось пруд пруди, и уверена, что последствия их деятельности…
        - Я успела побывать замужем… - перебила ее Клер.
        - Так вы разведены? Стало быть, это правда, что американские женщины вполне счастливы, обходясь без мужа и детей? Лично для меня это было бы просто ужасно, я не представляю себе жизни без…
        Тут Гвен вдруг согнулась едва ли не пополам и громко закашлялась. Потом выпрямилась и пробормотала сквозь слезы:
        - Кажется, я проглотила жука.
        - Сейчас принесу вам воды.
        И Рената торопливо вышла из комнаты.
        А Гвен сразу перестала кашлять.
        - Она вас ненавидит, - пробормотала девочка.
        - Но у нее нет никаких причин ненавидеть меня.
        - Я и не говорила, что есть причины. Просто сказала, что она вас ненавидит.
        - Так никакого жука ты не глотала, верно?
        - Угу.
        - Угу? Что это за ответ?
        - Прекрасно вы все поняли. Она ни за что не оставит вас в покое. Будет терзать и дальше, и все из-за драгоценного своего сыночка.
        - Тебе всего четырнадцать. И такие вещи тебе знать еще просто не положено.
        - Ну уж я-то, по крайней мере, сразу вижу, кому не нравлюсь.
        - Не иначе как благодаря огромному опыту?
        - Ха-ха-ха! Очень смешно! Не столь огромному, как у вас, смею заверить.
        Рената вернулась со стаканом воды, Гвен жадно осушила его до дна, а потом отерла рукавом выступившие на глазах слезы. Клер переложила коричневый пакет в другую руку. И пожалела об этом, поскольку жест не укрылся от внимания Ренаты.
        - Давайте я подержу. Или положу куда-нибудь, - предложила хозяйка дома.
        Дар показался ничтожным, особенно в таких обстоятельствах.
        - Там просто бутылка вина, - начала Клер.
        - И десерт, - подхватила Гвен.
        - Как мило с вашей стороны, - заметила Рената, но искренности и теплоты в ее голосе не было.
        Она повернулась к двери в столовую и подозвала официанта в униформе. “Боже ты мой, - подумала Клер, - да у них и слуги имеются”. Рената отдала официанту пакет и велела отнести на кухню.
        - Жаль, что моя старшая дочь, Джульетта, не может познакомиться с вами. Она сейчас в Риме, учится в университете. Эти современные молодые девушки хотят быть независимыми. Но я сказала Джульетте: ты должна обзавестись детьми, пока еще молода. Не откладывай в долгий ящик, в двадцать пять лет - это самое позднее. Ей уже двадцать три, и я начинаю беспокоиться. Тут нечего долго ждать, иногда женщины так поздно рожают первого ребенка, что сразу и не поймешь, доводятся ли они ему матерью или бабушкой.
        Клер нахмурилась. Господи, неужели она намерена талдычить об этом весь вечер? Неужели Джанкарло стоит всех этих мучений и унижений?
        Рената в тот момент тоже подумала о сыне. Покосилась на старинные напольные часы, они как раз пробили четверть.
        - Джанкарло уже должен быть. Слишком много работает, как и его отец. На фирме все держится на нем. В настоящее время они разрабатывают большой и сложный проект в палаццо возле Академии.
        - По поставке туда еды?
        - Нет, по реставрации, разумеется. - Рената улыбнулась, поняв, что навело Клер на эту ошибочную мысль. - Ну да, конечно. Вы же познакомились с ним в траттории. Он не говорил, чем на самом деле занимается?
        - Нет.
        - Наш Джанкарло никакой не официант. Просто иногда помогает своему другу Серджио, владельцу заведения. Джанкарло архитектор.
        В голосе ее звучала безграничная гордость за сына, как бы подразумевавшая, что Клер ему просто не пара. Нет, он определенно не стоит всех этих унижений, подумала Клер.
        И тут на ступеньках появился Джанкарло, он слегка запыхался и раскраснелся и выглядел еще красивей, чем всегда. Эти волосы! Сочетание вьющихся длинных прядей с изящно сшитым итальянским костюмом смотрелось восхитительно. Джанкарло был просто нечеловечески хорош собой и обладал того рода обаянием, что особенно заметно здесь, в его естественной среде. И все три женщины сразу же повернулись к нему, словно цветки к солнцу. Неужели он не стоил нескольких минут унижения?…
        Джанкарло поздоровался с матерью, нежно чмокнул ее в щеку, затем взял Клер за руку.
        - Простите, что опоздал. Страшно рад, что вы нашли время навестить нас. Надеюсь, мама оказала вам достойный прием.
        Клер выдавила нечто отдаленно напоминающее “да, конечно” и почувствовала на себе взгляд Ренаты. Та смотрела на нее с любопытством и одновременно настороженно. Взгляд львицы, надзирающей за своими котятами.

        ГЛАВА 12

        - Почему же вы не сказали вчера, что работаете архитектором? - тихо спросила Клер у Джанкарло, когда вино разлили по бокалам.
        - Не хотел выглядеть так, словно изо всех сил пытаюсь произвести на вас впечатление. И еще хотелось знать, согласитесь ли вы принять приглашение, думая, что я…
        - Что вы простой официант?
        - Да, - улыбнулся Джанкарло.
        И Клер почувствовала, как затрепыхалось у нее сердце.
        Она вздохнула и оглядела огромную комнату, где они обедали. Высокие потолки в барочном стиле, свечи на столе, откуда-то издалека доносится музыка Вивальди, вокруг, точно тени, скользят официанты. Помимо Маурицио и Ренаты на званом обеде присутствовала Габриэлла, а еще четыре профессора, прибывшие на конференцию, и младшая сестра Джанкарло Стефания, которую посадили рядом с Гвен.
        Лишь один момент портил этот замечательный вечер. Прямо напротив Клер сидел за столом человек, которого ей меньше всего хотелось видеть. Эндрю Кент собственной персоной. Его появление в доме Бальдессари стало для нее неприятным сюрпризом. Джанкарло, познакомив гостий с сестрой, устроил им небольшую экскурсию по дому. А вернувшись в гостиную, Клер так и застыла на пороге, увидев, что ее враг мило беседует с Маурицио. Последний поманил девушек к себе.
        - Мы уже имели удовольствие познакомиться, - заметил Эндрю с ироничной, но беззлобной улыбкой. - Хотя без всяких формальностей.
        Клер тоже попыталась выдавить улыбку, а сама уже подумывала об удобном предлоге покинуть гостеприимный дом, но Кент спросил:
        - Маурицио сказал, что вы изучаете Венецию семнадцатого века. Какова тема вашей диссертации?
        - Ну, э-э, я изучаю активизацию пиратства в Адриатике и… э-э… миллионы различных отрицательных воздействий на перевозку грузов морем в Венеции.
        - Миллионы? Неужели одного пиратства недостаточно?
        - Да, пираты, конечно, сильно доставали мореходов.
        - Я так и думал. - Он отпил глоток шампанского, долго смотрел в пол. Потом поднял голову и заглянул ей прямо в глаза. - Считаете, это может пролить свет на тогдашнее положение населения?
        Он снова смеялся над ней. Краска бросилась в лицо Клер, и она, снедаемая злобой, силилась придумать достойный ответ, который бы обозначал ее неудовольствие и одновременно был бы достаточно вежлив. К счастью, Рената пригласила гостей за стол до того, как она успела сморозить какую-нибудь очередную глупость. Джанкарло подвел ее к столу и усадил рядом с собой. Усевшись, Клер увидела, что Эндрю Кент разместился как раз напротив. Она старалась не смотреть на него, целиком сконцентрировать все свое внимание на Джанкарло. Это было совсем не трудно, она не уставала любоваться его профилем.
        - Но почему? - спросила Клер. - Зачем вам понадобилось притворяться кем-то другим?
        - Венеция - город маленький, - ответил Джанкарло. - Здесь все меня знают, знают мою семью, мою… ситуацию. И я заметил, что иногда нравлюсь людям по причинам, не имеющим ко мне никакого отношения. Впрочем, венецианцы во все времена были людьми неискренними, - с улыбкой добавил он.
        Из скупых его ответов Клер легко сделала простой вывод. И живо представила себе бесконечную процессию потенциальных невест, матери которых посылали их на завоевание цитадели Бальдессари, где мужским представителем этого почтенного рода был красавец Джанкарло. Переживания людей красивых и богатых обычно не трогали ее, но откровения молодого итальянца убедили, что порой и он чувствовал себя одиноким и почти несчастным, и это только добавило ему очарования.
        Он также оказался блестящим собеседником. Они говорили о его работе - уже два года Джанкарло трудился в архитектурной фирме, специализирующейся на реставрации старинных зданий и сооружений, - затем о работе Клер (она с ходу сочинила несколько занимательных пиратских историй). Затем обсудили проблемы проживания в Венеции (бесконечные наводнения, туристы), преимущества жизни в Венеции (почти полное отсутствие автомобилей) и извечный вопрос о том, как долго еще просуществует Венеция с учетом глобального потепления и повышения уровня вод в морях и океанах.
        - Неужели итальянское правительство совершенно об этом не задумывается? - возмутилась Клер.
        - Всякий раз, как только задумывается и решает, что предпринять, мы избираем новое правительство. И оно начинает рассматривать все заново, - с улыбкой сказал Джанкарло. - Создался даже оборот речи, который вы наверняка оцените. “Передавать ведро”.
        Тут к ним обратилась Рената и задала Джанкарло вопрос о том, как продвигаются дела по реставрации в палаццо. Клер знала итальянский, довольно бегло говорила на нем. Но понять венецианский акцент могла не всегда. А потому даже не стала прислушиваться к беседе, которую повели между собой Джанкарло, его мать и Габриэлла Гризери.
        По всей видимости, Рената всеми доступными средствами пытается помешать их дальнейшему сближению, подумала Клер. И сразу спохватилась: все это время, что они сидели за столом, она старалась не смеяться слишком громко, не склоняться слишком близко к красавцу Джанкарло, воздерживалась и от прочих штучек, к которым могла прибегнуть - или прибегала - сто лет тому назад, еще до того, как начала встречаться с Майклом. К кокетству, довольно, впрочем, невинному, и так далее. Джанкарло был очень внимателен к ней, и это вдруг показалось ей странным. Он не походил на мужчин, которые нахально ухлестывают за приглашенной на обед девушкой. И Клер решила: если она действительно нравится ему, он не станет обращать внимания на то, что думает по этому поводу его мамаша.
        Джанкарло продолжал говорить с Ренатой, и настроение у Клер упало. Что, если интерес Джанкарло к ней продиктован какими-то более обыденными причинами? Пока что он не проявил себя с романтической стороны. К тому же Маурицио сказал, что это он попросил Джанкарло пригласить их к себе в дом. И появление Джанкарло в гостинице, на следующее утро после их знакомства, объясняется тем, что он просто выполнял желание отца. Как она не подумала об этом прежде?
        Но она вспомнила, как Джанкарло смотрел на нее, когда она спускалась по лестнице в вестибюль, и глаза у него были такие… влюбленные. Или ей просто показалось? В конце концов Клер решила, что ни в чем не уверена. Да и немудрено - она так давно не встречалась с мужчинами, что разобраться, нравится ему или нет, просто не в силах.
        Тут сидевший по левую руку от нее Ходдингтон Хампширс-Тодд вдруг наклонился к ней.
        - Как может компания из одиннадцати человек нормально общаться, сидя за столом размером с крикетное поле? - спросил он с добродушной улыбкой. - Я почти не слышу, что говорят все эти люди. И это чертовски раздражает. Особенно когда происходит столько интересного.
        Хампширс-Тодд, или просто Ходди, как он настоятельно рекомендовал обращаться к себе, когда их представили друг другу, был высоким и элегантным господином с привлекательным точеным лицом. Он считался в Европе одним из виднейших специалистов по творчеству Пьетро Аретино, писателя шестнадцатого века. А потому регулярно появлялся на ежегодной конференции в Ка-Фоскари и постоянно приглашался на званые обеды в доме Бальдессари. Он кивком указал на двух женщин, сидевших на другом конце стола.
        - Похоже, это моя старая добрая подруга Инесс. - Клер поняла, что слова эти относятся к темноволосой женщине с дерзким мальчишеским лицом, она была профессором из Сорбонны и тоже изучала Венецию. - А рядом с ней Катарина фон Крупп. - И он кивком указал на женщину, сидевшую рядом с Инесс.
        Фон Крупп - фамилия показалась Клер знакомой. Да, эта дама преподавала в Берлинском университете. Короткие светлые волосы, белоснежный мужской летний пуловер - выглядела она очень эффектно, даже вызывающе сексуально в таком простом наряде.
        - Прискорбно, что они сегодня вместе. Потому как ее бывшая любовница, Гриффид, совершенно выдающаяся исполнительница народных уэльских танцев, гораздо больше в моем вкусе. У нее потрясающие ноги!
        Клер изучала двух женщин, поглощенных беседой с Маурицио. Однако не заметила между ними никакого намека на более чем дружеское общение.
        - Вы уверены? - рассеянно бросила она.
        - Абсолютно, - ответил Ходди. - У меня настоящий талант распознавать любовников. Особенно на ранних стадиях романа, когда они поглощены, ослеплены страстью, ее новизной. Или же, напротив, когда дело близится к драматической развязке и они на грани разрыва, причем, как правило, предпочитают делать это публично. Хотя порой чутье, сколь это ни прискорбно, вдруг отказывает мне. И я становлюсь слеп и глух. Ну, взять, к примеру, Энди, - он указал на сидевшего напротив Эндрю Кента, - и Габриэллу. До сегодняшнего вечера понятия не имел, что между ними что-то есть. А судя по всему, началось это далеко не вчера.
        Клер тоже удивило, что Эндрю Кент явился вместе с Габриэллой Гризери. Они прибыли последними. Габриэлла выглядела весьма эффектно, распущенные темные шелковистые волосы ниспадали ей на плечи и спину сверкающей волной.
        - Вся так и светится. Так выглядят женщины после хорошего секса, - не унимался меж тем Ходди. - Ну а вы и ваш молодой прелестник Джанкарло?
        И он вопросительно приподнял брови.
        - О… мы только что познакомились, - растерянно пробормотала Клер, пытаясь придумать, чем можно отвлечь Ходди от вмешательства в ее личную жизнь. - Ваш доклад состоится завтра, я не ошиблась?
        - Да, завтра в четыре, - кивнул Ходди. - Называется “Трое амичи [[18] Друзей (ит.).]: дружба Аретино, Тициана и Сансовино”. В основном речь пойдет, конечно, об Аретино, но пришлось подсоединить еще двух, чтобы пробудить больший интерес аудитории.
        - Вы, должно быть, шутите, - рассмеялась Клер.
        - Ничуть. Мне просто нравится ездить в Венецию задарма, а организаторы так разборчивы. Да и кандидатов всегда полно. По большей части этот трюк всегда срабатывал безотказно. Вы знакомы с Аретино или ваши интересы строго ограничиваются семнадцатым веком?
        - Я читала “Диалоги”, те, что о куртизанках.
        - А-а, “Диалоги”. Строго говоря, речь идет действительно о куртизанках, но Аретино умудрился описать через них все венецианское общество. Мне кажется, он испытывал тесное сродство душ с куртизанками, часто сравнивал их существование со своим, служил их агентом. Сам предпочитал жить с целой группой женщин, которые, возможно, были куртизанками, называл их “аретинки”, или “женщинами Аретино”, хотя доподлинно неизвестно, какие именно отношения между ними существовали.
        - Вы слышали когда-нибудь о куртизанке по имени Ла Селестия?
        - Знакомое имя… только не припомню, где и когда его слышал. Но почему вы спрашиваете?
        - Не далее как сегодня вычитала его в “Дневниках” Фаццини. Там же упоминалось еще одно имя - Ла Сирена.
        - Да, что-то знакомое… никак не припомню. Хотя погодите. Фаццини жил в начале семнадцатого века, и описания его относились к этому периоду, то есть более позднему, чем у Аретино, так что у меня не было причин изучать его труды. Хотя… кое-что из дневников читал. И должен сказать, он был заправским скандалистом и - сплетником, а не сатириком. Фаццини просто сообщал о каких-то фактах, Аретино их обобщал. И писал зло, хлестко, как и подобает настоящему сатирику.
        - Да, у меня создалось впечатление, что Аретино никто никогда не нравился.
        - Верно, и он мог нести несусветную чушь, когда считал нужным. Вообще Аретино никого не щадил. Особенно тех, кто состоял при власти. - Заговорив на милую его душе тему, Ходди весь так и расцвел. - Да, верно, он был большим негодяем, но я не мог не заинтересоваться человеком, умершим от приступа безудержного хохота, услышав непристойную шутку о своей сестре. Его еще называли “бичом государей”, ведь его сатирические стихи были чрезвычайно популярны, настолько популярны, что он мог серьезно влиять на общественное мнение. Даже короли побаивались его, и он стал чудовищно богат, поскольку они и другие могущественные люди постоянно пытались задобрить его подарками и взятками, чтобы он не писал о них. Что, надо признать, весьма умно. Не думаю, что какой-либо другой писатель в истории человечества мог разработать столь безотказный способ хорошего заработка. Стоило кому-то увидеть, как он хватается за перо, его моментально осыпали деньгами с головы до пят, лишь бы только он выпустил его из рук.
        - Отлично сказано, - заметил Эндрю Кент и приподнял бокал в знак приветствия.
        - Слышу ревность в голосе, или мне показалось? - спросил Ходди.
        - Да нет, ничего подобного, - ответила за Кента Габриэлла. - К чему ему ревновать? Он уже получил три предложения по публикации книги. - Она улыбнулась Эндрю. - Настаиваю, чтобы первое интервью после выхода книги в свет он дал именно мне.
        - Ты его получишь, - галантно произнес Эндрю.
        - Габриэлла ведет телевизионную программу, - напомнил Джанкарло, обернувшись к Клер.
        - Да, знаю, говорили на конференции, - кивнула Клер. И обратилась через стол к Габриэлле: - И каким же темам посвящены ваши передачи?
        - Ну, все что касается истории, культуры и искусства, так что они весьма разнообразны, - ответила Габриэлла. - Я брала интервью у самых выдающихся художников и артистов нашего века: Умберто Эко, Лучано Паваротти, Роберто Бениньи… - Она покачала головой, как бы давая понять, что это лишь малая часть из списка ее выдающихся гостей. - А у вас в Америке есть аналогичные программы?
        - Не знаю, не скажу. Впрочем, я почти не смотрю телевизор.
        - Ну конечно, это и понятно. Должно быть, очень трудно создать такую программу в Америке, поскольку у вас в стране история и культура лишь в зачаточном состоянии.
        - Просто уверен, таких шоу, как ваше, в Америке нет лишь по одной причине. Там нет подобных вам телеведущих, в том-то вся и проблема, Габриэлла, - дипломатично заметил Ходди.
        - Вы очень любезны.
        - Думаю, Ходди прав, - подхватил Эндрю. - Габриэлла обладает большими знаниями в области искусств и истории, чем кто-либо из известных мне людей. Сколько у тебя дипломов, дорогая? Три?
        - Да, три. Я слишком, даже чересчур образованна.
        Эти слова Габриэлла адресовала Клер и произнесла их с каким-то удивлением, точно для нее самой это было открытие. И одновременно - с торжеством в голосе.
        “Габриэлла ненамного старше меня, - с грустью подумала Клер. - По крайней мере, на вид. Три диплома? Не женщина, а супермен какой-то! Разве это честно, когда все достается одному человеку - и красива, и умна?… ”
        - Нет, конечно, я не считаю Венский университет, - продолжила Габриэлла, - поскольку я получила там лишь почетную степень.
        - Последний раз, когда был в Америке, - вмешался Эндрю, - несколько раз смотрел там телевизор. И каждое ток-шоу заканчивалось дракой. Уверен, не все американцы столь безнадежны, этого просто быть не может, но впечатление создалось такое, будто там любой человек с улицы может стать телеведущим и при этом совершенно неважно, обладает ли он хоть какими-то знаниями.
        - Тогда я с легкостью могла бы стать там звездой? - спросила Габриэлла с ослепительной улыбкой.
        - Не только там, но и где угодно, дорогая, - галантно заметил Эндрю, хотя у Клер создалось впечатление, что он смущен бесстыдным эгоизмом и самоуверенностью Габриэллы. Она вела себя так, словно постоянно находилась в свете прожекторов. Настырность, напор, даже некоторая наглость - может, в телестудии это и уместно, но только не здесь, в столовой среди гостей.
        - Еще вина? - Джанкарло не стал дожидаться ответа. Взял со стола бутылку и подлил в бокал Клер. - Ее порой трудно выносить, верно? - тихо спросил он и украдкой покосился на Габриэллу.
        - Слишком уж много у нее имен.
        Джанкарло с трудом подавил смешок.
        - Да, это звучит крайне претенциозно. Здесь, между собой, мы называем ее Ла Контесса - Графиня.
        - Это из-за ее, э-э, манер?
        Клер выпустила все прилагательные, которые могли бы характеризовать Габриэллу: высокомерная, эгоистичная, самовлюбленная.
        - Нет, потому что она на самом деле графиня. Но “контесса” - это австрийский титул, не итальянский, - пояснил Джанкарло с еле заметной гримасой неудовольствия, по-видимому означавшей, что с австрийскими графинями не все так просто. - Впрочем, думаю, у нас есть более интересные темы для разговора, не правда ли? - тихо спросил он и словно ненароком положил руку ей на колено.
        О боже! Это ведь уже не просто дружеский жест?…
        Ходди наклонился и заглянул Джанкарло в глаза.
        - Почему сегодня здесь не видно роскошной твоей невесты, а, Джанкарло? Натали, если не ошибаюсь?
        Невесты?
        Клер взглянула на Джанкарло - тот словно язык проглотил. Затем откашлялся и сказал:
        - Уехала в Милан, по делам.
        Рука его соскользнула с колена Клер.
        - Ты вроде бы говорил, она работает в индустрии моды? - не унимался Ходди.
        - Она маркетинговый управляющий в фирме “Дольче и Габбана”.
        - Потрясающе! И что, у нее есть скидки на все эти замечательные туалеты?
        - Вообще-то это демонстрационные образцы. Сотрудники должны носить их на работе.
        - Лично я считаю Натали исключительно красивой девушкой. Я вообще всегда считал итальянских женщин самыми красивыми в мире.
        Клер молча сидела между этими двумя собеседниками, и ей ничего не оставалось, как терпеливо слушать дифирамбы Ходди в адрес элегантных и прекрасных итальянок. Целый поток новой информации: у него есть невеста, она шикарная женщина, настоящая красавица, зовут ее Натали, и, очевидно, она очень неплохо устроилась в этой жизни. Клер заметила также, что упоминание имени Натали вызвало живейший интерес у Ренаты, та навострила ушки и с любопытством поглядывала через стол на сына и Ходди, боясь пропустить хоть слово.
        Клер взглянула на Джанкарло. Он выглядел смущенным. Должно быть, это правда, раз он не отрицает ни слова из сказанного ранее. И еще, очевидно, он не хотел, чтобы она узнала о его невесте. Что ж, это многое объясняет. Настроение у Клер было хуже некуда, и терзала ее теперь лишь одна проблема: в какой момент ей лучше вежливо распрощаться и убраться ко всем чертям из этого дома.

        ПРАВОСУДИЕ

        30 ноября 1617 года
        - Мы проплывали мимо островов, тех, что к югу от Истрии, и на нас напали пираты из Далмации, - говорил Пьеро де Пьери, не поднимая глаз и нервно сжимая в руках шляпу.
        “Волнуется, и правильно делает”, - подумал Джироламо Сильвио. Венецианский адмирал стоял один-одинешенек в центре Зала Четырех дверей, что находился во дворце, и докладывал дожу, синьории [[19] Синьория - собрание советников, заботящихся об общественном благе; они же советники коллегии, приданные в помощь дожу и главе Совета сорока.] и Совету десяти. Он вспомнил, что за все время службы адмирал докладывает дожу впервые - ведь когда корабли благополучно возвращаются в гавань, в том просто нет нужды. Но прошли слухи, что последняя вылазка адмирала потерпела полный провал, что корабли его даже не успели покинуть Адриатику.
        Сильвио заерзал в кресле и по очереди осмотрел лица других членов Совета десяти. И вдруг интуитивно почувствовал, что сообщенное адмиралом противоречит его собственным планам и интересам. Конечно, мало кому понравится вдруг узнать, что пираты хозяйничают так близко к дому. Но когда другие узнают то, что было известно ему, все сразу поймут - угроза куда как серьезнее. Но поймут ли они, с горечью подумал он. Слишком уж часто в прошлом мудрые его советы игнорировали люди менее информированные. Только не в этот раз, поклялся он про себя. Само существование республики под угрозой.
        - Они называют себя “ускоки”, то есть “беглые”, - сказал де Пьери, невысокого роста мужчина с широкими плечами и темной, словно задубевшей, кожей.
        Он поднялся с самого низа, прошел через все чины и звания, и суровая жизнь моряка оставила неизгладимые следы на его лице, все оно было прорезано глубокими морщинами. И несмотря на то что находился он сейчас перед представителями верховной власти Венеции, обилие красных мантий его, похоже, ничуть не смущало. Впрочем, наблюдательный Сильвио заметил, как подергивается у него веко в уголке глаза, как крепко сжимают пальцы поля шляпы, а на висках выступили мелкие капельки пота.
        - Это христиане, беженцы из тех частей Далмации, что были захвачены турками, - продолжил адмирал. - И хотя находятся они на службе у Габсбургов, помогают защищать их границы от турков, платят им редко и сущий мизер. Выживают они за счет разграбления проходящих мимо кораблей. Устроили из этого целое предприятие. А некоторые так просто разбогатели на пиратстве, в том числе церкви и монастыри. У этих ускоков сотни маленьких суденышек, по десять весел с каждой стороны, они быстрые и очень маневренные. Вот и вышли против нас сотнями, и скоро мы были побеждены.
        Дож приподнял тонкую белую руку, и де Пьери тотчас умолк. Подобно большинству дожей, Джованни Бембо был избран на трон уже на склоне лет. Дожем он был уже два года, и Сильвио подозревал, что третий год он просто не протянет.
        - Неужели нельзя было поднять паруса и уйти? - спросил дож.
        Адмирал заметно взволновался.
        - Их женщины - сущие фурии, ваша светлость! - воскликнул он. И оглядел зал в надежде, что эта его эмоциональная характеристика будет понята и оценена столь важным собранием. - Они прячутся в пещерах вдоль всего берега и завывают так страшно, точно грешники, которых мучают в аду, насылают на нас проклятия, призывают боро, северный ветер…
        - Неужели вы верите в столь… - начал было дож.
        - Никогда бы не поверил, ваша светлость, если б не слышал сам. Едва успели эти фурии завыть, как поднялся страшный холодный ветер, началась буря, огромные волны так и швыряли наши корабли. И тут нас атаковали ускоки. Суденышки у них маленькие, но на каждом весле сидят по десять гребцов, к тому же сильные, как черти. И за каких-то два часа они захватили все четыре наших корабля. На трех из них команды были наемными, не имели своей доли в перевозимом грузе. Разбойники обещали сохранить им жизнь, они легко согласились на это условие и даже помогали пиратам перегружать награбленное добро. Команда четвертого судна пыталась оказать сопротивление. - Де Пьери опустил глаза. - Многие были убиты. А капитан… - Он снова поднял глаза и взглянул на дожа, синьорию из шести членов, на членов Совета десяти, разместившихся на скамьях вдоль стен. И Сильвио заметил, как гневно сверкнули глаза адмирала. - С капитана эти убийцы живьем содрали кожу, прямо на палубе его корабля.
        Тихий ропот разнесся по комнате.
        - Живьем содрали кожу? - изумился дож.
        Тонкие, словно пергаментные, веки на миг сомкнулись, затем он снова открыл бесцветные глаза.
        “Он похож на большую старую черепаху”, - подумал Сильвио.
        - Да, ваша светлость, именно так, живьем, как у Брагадина, - ответил адмирал. - Должно быть, научились этим штукам у турков, не иначе.
        “Да пошли они все к дьяволу”, - подумал Сильвио. Призрак Маркантонио Брагадина снова витал над комнатой. Уж лучше его не вспоминать. Всем был известен печальный конец командующего венецианскими войсками на Кипре. После долгих месяцев осады, в августе 1571 года Брагадин был вынужден сдать Кипр туркам. Явился на встречу с турецким пашой, чтобы подписать соглашение о капитуляции, и его тотчас схватили и пытали. А затем привезли в центр города, раздели донага, привязали к столбу и содрали с него кожу живьем. Мясники начали с ног, говорили, что Брагадин не терял сознания, пока они не добрались до талии. А после этого палачи набили содранную кожу соломой и возили чучело по городу. Венецианцы пришли в ярость - наверное, именно это и помогло им победить турок в битве при Лепанто ровно два месяца спустя. Сильвио надеялся, что страшное известие, которое сообщил адмирал, вызовет тот же гнев против пиратов-ускоков.
        Дож взмахом руки отпустил адмирала, и, когда тот вышел, в помещении сразу стало шумно. Все наперебой высказывали свое мнение.
        - Прошу тишины, - скомандовал Бембо. - Каждый получит возможность высказаться.
        Еще до того, как члены совета и синьории начали высказывать свои соображения дожу, Сильвио понял, к чему они сведутся. Все предсказуемо. Сенаторы Фоскарини, Бальби и Градениго будут советовать нанести по пиратам немедленный и мощный удар. Горячие головы, неодобрительно подумал о них Сильвио, готовы вступить в войну по самому ничтожному поводу. Сенатор Корнер, один из членов Совета троих, предложит поискать союзников, прежде чем начинать войну с пиратами.
        “Союзники?… Какие еще союзники? - мрачно размышлял Сильвио, дожидаясь, когда начнут говорить Корнер и остальные. - Разве союзники хоть когда-нибудь сделали что-то полезное для Венеции?” Он смотрел на стену напротив, где висело огромное полотно, отображающее прибытие Генриха III в 1574 году. Венеция устроила королю Франции сказочную встречу. Едва не разорили все казначейство, не знали, чем и угодить, понастроили каких-то идиотских триумфальных арок и статуй, закатывали роскошные пиры. Причем на одном из них гостей собралось около трех тысяч, и все убранство, вплоть до салфеток, было сделано из позолоченной сахарной пудры. Собрали во дворце Ка-Фоскари все самые драгоценные ковры, роскошные гобелены, картины, постельное белье из тонкого шелка. Просто из кожи лезли вон, чтобы угодить, и что это им дало? В последующие несколько лет Венецию просто преследовали напасти. Сначала - пожар, едва не уничтоживший Дворец дожей, затем - эпидемия чумы, убившая более пяти тысяч человек. И союз с королем Франции ничем не помог.
        Но вот все вроде бы закончили выступать. И единодушно советовали нанести опостылевшим пиратам смертельный удар. Сильвио с отвращением подумал, что ни одному из них и в голову не пришло, что надо просто постараться держаться подальше от берегов Далмации. Такое простое решение. Почему это он всегда должен охлаждать воинственные головы?…
        - А что скажете вы, сенатор Сильвио? - спросил дож.
        Сильвио поднялся, встал лицом к дожу и синьории.
        - Все эти события, о которых сообщил нам адмирал де Пьери, весьма прискорбны, - начал он. - Но затевать войну против ускоков было бы ошибкой. Пиратство распространено чрезвычайно широко. Венецианским купцам и мореходам надо как следует подумать, как справиться с этой напастью.
        - Но ведь это произошло в нашей части Адриатики! - воскликнул Бальби, не в силах сдержать эмоции.
        - Тем легче будет их избегать, - отрезал Сильвио. - Мы знаем, где они. Их маленькие корабли, о которых поведал нам адмирал, наверняка не способны отплывать далеко от берега. Да, пираты - сильный раздражающий фактор. Но настоящей угрозы они для нас не представляют.
        - Если и дальше позволим им разбойничать в Адриатике, это будет означать нашу слабость, - возразил ему Градениго.
        - Но мы действительно слабы, - парировал Сильвио, - а потому должны с осторожностью выбирать врагов. Нам, господа, грозит куда более серьезный враг, нежели кучка каких-то далматинских крестьян. Так, например, я узнал, что герцог Оссуна строит новый флот. Всем вам, разумеется, известно, что за последний год он не раз вытеснял наши корабли с целью монополизировать торговлю. Но эти новые его суда вовсе не предназначены для перевозки мирных грузов. Это самый настоящий военный флот. К тому же он повсюду насадил своих шпионов, которые передают ему нашу секретную информацию об Арсенале.
        При упоминании о шпионах все сразу снова возбудились и заговорили хором, и Сильвио пришлось повысить голос.
        - Лично я считаю, герцог Оссуна положил глаз не просто на Адриатику. Он планирует захват Венеции.
        Заслышав это, несколько сенаторов громко ахнули, а члены совета и синьории пустились в споры. Дож взмахом руки успокоил всех, затем обратился к Сильвио.
        - У вас что же, есть доказательства того, что Оссуна планирует нападение на Венецию?
        - Нет, ваша светлость, не доказательства. Кое-какие признаки, свидетельствующие…
        - Признаки? Филипп Третий, может, не стоит и мизинца своего великого отца. Но Лерма - тот человек, с которым можно считаться, а сама Испания богата и процветает, как никогда. Вы что же, предлагаете вступить в войну с Испанией лишь на основе каких-то там признаков?…
        - Я предлагаю не разбрасываться средствами и силами, которые еще очень и очень могут пригодиться здесь.
        Дож сложил пальцы рук, опустил на них подбородок и впал в задумчивость. Потом поднял глаза и бросил:
        - Контарини?
        “Разрази тебя гром”, - выругался про себя Сильвио. Дарио Контарини был любимым советником дожа. Мало того, он соответствовал идеальному образу венецианского нобиля: розовощекий, в теле, цветущий, богатый, популярный, жизнерадостный, к тому же обладающий поразительным политическим чутьем. Это последнее качество помогло ему войти в состав синьории еще в совсем “нежном” возрасте - в сорок два года. Сильвио порой казалось - сам он единственный, кто видит истинную сущность этого хитреца и интригана. Двуличный, беспринципный, в любой момент готов поменять мнение, болтается на ветру, точно флюгер, причем всегда поворачивается в сторону более сильных, чтобы не упустить своей выгоды. Но отсутствие всякого уважения к Контарини ситуации никогда не меняло. Все его доводы и возражения молодой сенатор отвергал небрежным пожатием плеч и, казалось, использовал любую возможность, чтобы противостоять ему. Хуже того, он испытывал при этом явное наслаждение. И вот Контарини поднялся, готовясь обратиться к собранию, и на тонком, породистом его лице возникла столь хорошо знакомая Сильвио ехидная полуулыбка. Она
предназначалась именно ему.
        - Сенатор Сильвио прав, указывая на то, что у нас нет сил и средств вести войну сразу на два фронта, - начал Контарини. - Но в отсутствие реальной угрозы от Оссуны мы не можем игнорировать тот факт, что пираты угрожают материальному благополучию Венеции и отнимают жизни у наших граждан.
        “Будь ты неладен”, - выругался про себя Сильвио, а Контарини продолжал все в том же убедительном тоне, подпустив в него для пущей убедительности немного озабоченности. Он продолжал рассуждать о сомнительности намерений Оссуны, но подспудный смысл был ясен: Сильвио - не кто иной, как старый дурак и псих, которому повсюду мерещатся заговоры. Сильвио с трудом сдержался, чтобы не заскрежетать зубами от ярости. Не подобает открыто выказывать здесь свои чувства.
        - А поскольку ускоки продолжают пребывать на службе у Габсбургов, - заключил Контарини, - мы можем обрести союзника в лице герцога Савойского.
        Дож закивал в знак согласия. Сильвио вдруг почувствовал острую боль в висках. Тупость этих так называемых государственных мужей приводила в отчаяние. Единственным утешением служила мысль: наступит день, и они станут благодарить его за дальновидность. Да куда они денутся, конечно, будут кланяться и благодарить и изберут его дожем.
        - Возможно, Оссуна как раз и добивается того, чтобы армии Савойи и Венеции начали боевые действия по другую сторону Адриатики, - хриплым голосом заметил Сильвио. - Если таково будет ваше решение, мы даже можем организовать специальный комитет по торжественному приему герцога в Маламокко.
        - Довольно, Сильвио, - оборвал его Бембо. - Мы должны положить конец этим наглым вылазкам ускоков, и ваши предупреждения тоже учтем. Если “Тройка” вдруг обнаружит доказательства, указывающие на то, что Оссуна действительно замышляет заговор, надеюсь, вы сразу же поставите нас в известность.
        - Разумеется, ваша светлость, - ответил Сильвио.
        Он не сдержался - украдкой покосился на Контарини. Тот смотрел в сторону с притворно рассеянным видом. Но Сильвио был уверен, Контарини прекрасно расслышал распоряжение дожа о том, что надо продолжать разведывательные действия и сбор информации. И Сильвио позволил себе выдавить усмешку. Разумеется, он будет продолжать. Он даже знает, с чего надо начать.

        ИЕРОФАНТ [[20] Священник в Древней Греции.]

        17 декабря 1617 года
        Сидя в закрытой гондоле маркиза, плывущей параллельно набережной Моло, Паоло Кальери прислушивался к неумолчному стуку дождевых капель, что барабанили по туго натянутой полотняной крыше. Непогода пришла с востока, еще на рассвете, и к середине дня в Венеции начался настоящий потоп. Дождь потоками стекал с умолкших колоколен, вода каскадами струилась с позолоченных шпилей и куполов церквей и соборов, стекала по каменным стенам дворцов и домов попроще, затапливала булыжные мостовые, а немощеные проулки превратились в реки грязи. Дождь все лил и лил, вода в каналах угрожающе поднималась, по мутной ее поверхности плыли комья спутавшихся водорослей и мха. Порой вся эта грязь исчезала в водоворотах, уходила в темную глубину. Движение по Большому каналу было нарушено и ограничивалось теперь одним галеоном, груженным пряностями и ароматическими маслами. Судно отчаянно пыталось пробиться к Риальто.
        Кальери высунулся из-под навеса и оглядел унылую сцену: пьяццетта и площадь Сан-Марко были пусты и безлюдны, точно палуба покинутого командой корабля. Он подумал о своей коллекции паутин, бережно хранившихся между полупрозрачными листами пергамента в самом сухом в доме месте - в ящике буфета у него в комнате. Как ни берег он это свое уникальное сокровище, как ни старался, несчастным паучьим творениям еще ни разу не удалось пережить сырой венецианской зимы. Он обожал любоваться ими, их хрупкое эфемерное изящество поражало воображение. Даже в медленном их распаде Паоло находил нечто прекрасное и изящное. Постепенно паутинки рассыпались в прах и оставляли после себя мелкие, пойманные ими сокровища: прозрачное и переливающееся крыло неизвестного насекомого, блестящее и плотное надкрылье жука. Такие крошечные и полны совершенства - жаль, что ему не хватало времени как следует изучить их.
        Но вот из аркады Дворца дожей показался посол Испании и направился к каналу через залитую дождем площадь. Паоло тотчас вскочил на ноги. Маркиз ступил в гондолу и сбросил с плеч плащ. Он успел вымокнуть до нитки за тот недолгий промежуток времени, что шел через площадь. Затем посол опустился на обитую бархатом скамью и поднял глаза на Паоло. Тот стоял под дождем, сжимая в одной руке весло, и ждал приказаний.
        - В посольство, - коротко и громко бросил маркиз, стараясь перекричать шум дождя.
        Паоло кивнул, и они отплыли.
        Посол лениво следил за тем, как проплывает мимо Дворец дожей, его обычно нарядный розово-белый фасад выглядел унылым под этим отвратительным дождем. Дождь всегда вызывал у Бедмара депрессию. В Венеции и без того воды полно, еще не хватало, чтобы она лила с неба. Он вдруг ощутил такую тоску по родному, насыщенному ароматами трав и цветов запаху земли испанских долин и гор, что защекотало ноздри. А здесь, в Венеции, вечный дух сырости и гнили. Его назначение сюда послом считалось весьма престижным в дипломатических кругах, но Бедмару часто казалось, что Венеция просто не приспособлена для таких людей, как он, которые предпочитают скакать на лошади, а не плыть в гондоле. Которые любят совсем другие пейзажи и виды - широкие просеки, горные обрывы - куда как больше, чем это странное, сырое, кишащее крысами недоразумение у самого берега моря. Здесь нет ничего, кроме воды и камня, камней и воды, это город отражений и иллюзий, обмана и вероломства. Однажды весь этот город растает и вольется в море, утонет в лагуне, точно кусок черствого хлеба, опущенный в бульон, и Бедмару будет ничуть его не жалко.
        Матерь божья, ну и настроение у него сегодня. Впервые за все время пребывания здесь у Бедмара просто голова кругом шла от всех этих заговоров, интриг, откровенной лжи и полуправды. Здесь все так запутано, как эти узкие, залитые водой улочки Венеции. Как только материальное положение начало поправляться - Филипп III распорядился о поставке серебряных и золотых монет. - Оссуна подрядил своего кузена, этого молокососа и дурака Хавьера, собирать информацию об Арсенале. Неужели герцог всерьез верит в то, что Хавьер сумеет переиграть хитрецов венецианцев? Бедмар с самого начала этого предприятия знал, что герцог опасен, но думал, что, поскольку они нуждаются друг в друге, он будет защищен от предательства. Что же все-таки задумал Оссуна? Нет, от него можно ожидать подвоха или удара в любой момент, так что следует быть осторожнее.
        Паоло ловко вывернул весло, и гондола свернула и запрыгала на волнах Дворцового канала. Над ними изгибался мост Вздохов, соединяющий Дворец дожей с тюрьмой. Из львиной клетки - прямо в пасть льва, подумал Бедмар. И снова почувствовал, что вскипает от ярости. Эти венецианцы очень и очень пожалеют, если только попробуют сожрать его, он устроит им такое несварение желудка, что мало не покажется. Они называют себя нобилями, аристократами, а на самом деле - всего лишь купцы, торгаши, люди без чести и титулов. Этот сенатор Сильвио послал за ним, точно он, Бедмар, был каким-то жалким лакеем! Однажды он уже согласился на это, но второй раз - это слишком! Он маркиз и посол Испании. Если Сильвио попробует еще хоть раз так обойтись с ним, он сумеет поставить его на место.
        Сенатор принимал его во Дворце дожей, в своих личных апартаментах. Меланхоличный помощник с круглым, как луна, лицом неспешно провел Бедмара в богато обставленный кабинет. Через окна сочился скудный сероватый свет, казалось, сами стекла тают в них от неустанных потоков дождя. Правда, от сырости и холода защищал большой камин, где ярко пылали поленья, он же служил единственным источником света в помещении. В темных его углах поблескивали предметы обстановки и украшения в восточном стиле, коих в частном убежище Сильвио было во множестве: позолоченные карнизы, венецианские хрустальные канделябры, письменный стол из тускло отсвечивающего полированного дерева, целый ряд золотых бокалов или кубков, утыканных драгоценными камнями.
        - Прошу сюда, - раздался из центра комнаты громкий, нетерпеливый и повелительный голос.
        Сильвио сидел у камина в кресле, обитом парчой, смотрел на огонь. Из-под тоги виднелись башмаки на деревянной подошве. Подошва правого была на добрый дюйм толще левой.
        Так значит, все эти россказни о быке правда, подумал Бедмар. Однако он до сих пор не знал, что зверь оставил сенатора хромым, калекой, одна нога у него была короче другой.
        Сенатор проследил за направлением взгляда Бедмара и быстро убрал ногу, ее скрыли полы тоги. Затем заерзал в кресле и повернулся, и маркиз ощутил аромат ладана, смешанный с запахом дымка из камина. Отороченная мехом пурпурная тога казалась кроваво-красной в отблесках пламени, а бледная кожа приобрела более здоровый розоватый оттенок. Приятной внешностью Джироламо Сильвио не отличался: нос крючковатый, щеки впалые, а руки длинные, с неестественно узкими пальцами, что почему-то навело Бедмара на мысль, что они не один раз держали стилет. Но несмотря на роскошные апартаменты и чуть ли не царственный вид, с которым держался сенатор, в нем улавливался аскетизм, словно он принадлежал какому-то другому месту, а не погрязшей в грехах и роскоши Венеции. Один взгляд на него навевал мысли о монастыре. Впрочем, Бедмар понимал, эта ассоциация могла быть ошибочна. Лицо Сильвио напоминало гротескную птичью маску, набитую лечебными травами, - такими врачи отпугивали черную смерть, или чуму. Если сенатор священник, то этот священник состоит на службе у дьявола. Если аскет, то аскет с руками убийцы.
        - Присаживайтесь, посол, - ворчливым тоном произнес Сильвио. - Надеюсь, я не оторвал вас от исполнения прямых ваших обязанностей.
        - Мой долг и обязанность - способствовать поддержанию хороших отношений между Испанией и республикой, - преисполненным достоинства тоном ответил Бедмар и уселся. - Весь к вашим услугам, сенатор.
        Однако вежливые его манеры, похоже, ничуть не впечатлили Сильвио, который сразу взял быка за рога. И спросил без предисловий:
        - Знаете человека по имени Луис Салазар?
        Бедмар призадумался на секунду.
        - Нет, не припоминаю такого.
        - Ну, как же. Некогда он был наемником у вас в услужении.
        - Эти люди приходят и уходят. Лишь нескольких из них я знал по именам.
        - Тогда, может, хотя бы лицо запомнили. У него на губе остался шрам от дуэли, приметный такой.
        - Нет, никого похожего не припоминаю. - Бедмар склонил голову набок. - А к чему все эти расспросы?
        - Несколько недель назад Луис Салазар был арестован. Он владел государственными секретами, которые передавал ему человек, работавший в Арсенале.
        - Не пойму, какое отношение ко всему этому имею я.
        - Сейчас поймете. Именно Салазар вывел нас на человека, ответственного за подкуп работника Арсенала, поставлявшего эту секретную информацию. Он же является служащим вашего посольства. И имя его - Хавьер Диего де ла Эспарса.
        У Бедмара тоскливо заныло в животе, однако выражение лица оставалось самым невозмутимым.
        - Вы его знаете? - спросил Сильвио.
        - Шапочное знакомство.
        - Шапочное? Странно. Он вроде бы доводится вам кузеном.
        - Дальний родственник. Троюродный брат или что-то в этом роде.
        - Дальний или нет, сейчас это не главное. Важно то, что он сообщил нам перед смертью. Думаю, вам будет любопытно знать.
        - Он мертв?
        - Хавьер оказался человеком слишком утонченным. Совершенно не приспособленным к тюремным условиям.
        Вот ублюдок, так и вскипел Бедмар. У него прямо руки чесались придушить этого мерзавца сенатора. Он вполне мог бы это сделать - он уже проделывал подобное с людьми более сильными и крепкими. Перед глазами промелькнуло приятное видение: сенатор безжизненно распростерся в кресле, а сам он спокойно выходит из Дворца дожей, даже не оглянувшись. Но в таком случае ему придется идти очень далеко - до самой Испании. Нет, он не готов расстаться с благами, которые ему предоставлены. И нет никакого смысла позволять этому хитрецу сенатору подталкивать его на глупые поступки. Бедмар улыбнулся.
        - Продолжайте, прошу вас.
        - Ваш кузен находился в услужении у герцога Оссуны. Герцог строит новый военный флот, планирует нападение на Венецию.
        - Неужели?
        - Вы что же, думали, я поверю, что вы первый, кто слышит об этом?
        - Можете верить во что вам угодно. Я всего лишь посол, и только. Я не имею власти над вице-королем Неаполя.
        - Тогда, возможно, вас заинтересует следующее заявление Хавьера. “В доме испанского посла полно наемников и убийц, к тому же он держит банк, собирает взятки для подкупа на выборах Большого совета. И еще он хранит у себя в подвале целые бочки с порохом. А всем говорит, что там оливковое масло и фиги”.
        - Все эти заявления сделаны под пытками…
        - Но разве от этого они выглядят менее правдивыми? Возможно, нам следует проконсультироваться с вашей святой инквизицией, узнать, что они думают по этому поводу. Ведь Испания всегда была… как бы это сказать помягче?… передовой страной. В развитии и выработке новых методов узнавания правды.
        - Это Богу угодно, чтоб еретики страдали.
        - Как это удобно, все списывать на желания и волю Божью, - заметил Сильвио. - Я сам никогда до конца ни в чем не уверен. Скажите-ка мне, разве это угодно Богу, чтобы вы стремились превзойти этого англичанина-фанатика Гая Фокса? Так по неосторожности недолго и на виселицу угодить, кончить свои дни в петле, как он. К тому же ваш дипломатический иммунитет не распространяется на действия военного характера, направленные против республики. Пока что вы на свободе лишь по одной причине. Ваш кузен настойчиво заявлял, что работал только на Оссуну, не на вас.
        - Я на свободе, - сказал Бедмар, - потому что отвечаю только перед королем Испании. - Он поднялся из кресла. - Должен напомнить вам, я являюсь официальным представителем самой могущественной в Европе державы. Угрожая мне, вы угрожаете Испании. Это опасная игра, сенатор, подозреваю, что ваши коллеги вовсе не стремятся присоединиться к ней. Я пришел к вам сюда из чистой любезности, но если еще хоть раз попробуете вызвать меня к себе, увидите, что любезность моя имеет пределы. - Бедмар повернулся к двери. - Можете обыскать мой дом в любой удобный для вас момент, - бросил он через плечо. - И уверяю, ничего там не найдете, кроме фиг и оливкового масла.
        Именно прямые угрозы со стороны сенатора убедили Бедмара, что ему нечего бояться. Об этом он и размышлял, когда гондола свернула в канал Фава. Если бы у Сильвио были доказательства, подтверждающие планы его и Оссуны, он без всякого объяснения и предупреждения передал бы их в руки Совета десяти или “Тройки”. Нет, сенатор толком ничего не знает, действует пока что вслепую. Более опытный тактик сохранил бы признания Хавьера в тайне, заставил бы их нервничать и недоумевать. Однако Сильвио рассказал все. То ли проговорился, то ли за этим стояла некая иная цель?…
        Как бы там ни было, но Бедмар решил, что по прибытии в посольство надо немедленно вызвать Санчеса. И распорядиться, чтобы тот со своими людьми перепрятал бочки с порохом в другое место. Медлить никак нельзя, все это надо проделать сегодня же, размышлял Бедмар, а Паоло тем временем вдруг направил гондолу каким-то незнакомым маршрутом. Бедмар высунулся из-под навеса.
        - Что это ты делаешь, а? - сердито окликнул он гондольера.
        Паоло в ответ замахал руками. Жесты его означали, что обычным маршрутом плыть нельзя - из-за наводнения. Порой, как, к примеру, теперь, под проливным дождем, Паоло напоминал маркизу голодного и промокшего пса. Никогда не знаешь, чего от такого ждать - то ли завиляет хвостом, то ли укусит.
        Гондольер низко пригнул голову, они проплывали под мостом Пинелли. В ясные дни световые блики, играющие на поверхности воды, весело танцевали на внутренней стороне кирпичной кладки моста. У венецианцев даже существовало специальное слово для обозначения этого явления. Но сегодня, сумеречным дождливым днем, старинная арка моста давила на них, точно они находились в древней заброшенной пещере, стены которой пропитаны влагой и плесенью, отовсюду капает вода, противно пахнет гнильцой. И выхода из нее нет. Да здесь как в склепе, подумал Бедмар и нервно передернул плечами. Пахнет смертью. Но гондола наконец вырвалась на открытое пространство, и маркиз вздохнул свободнее.

        Сильвио поднял глаза на Бату, тот шагнул из тени. Все же поразительные у него глаза, подумал сенатор. По-азиатски узкие, раскосые, а радужные оболочки блекло-голубые.
        - Ну? - спросил мастер своего ученика. - Что скажешь? Как он тебе показался?
        - Держится уверенно. Он вас не боится.
        - Пока, возможно, еще нет. Но скоро будет бояться. - Сильвио поднялся. Подошел к столу, взял бутылку с вином, плеснул себе в высокий бокал. - О планах Оссуны он знает, это точно. Но он не знал, что кузен его является шпионом… А стало быть, полного согласия между ним и Оссуной не существует. Это может сработать нам на пользу.
        - Почему вы позволили ему уйти? Почему не арестовали за преступления, в которых сознался де ла Эспарса?
        - Посол был прав, говоря, что любой направленный против него шаг - это шаг против Испании. Между нашими странами существует договор, ни та ни другая стороны не склонны соблюдать каждую его букву. Но любое открытое действие против Испании повлечет вторжение ее войск на нашу территорию. Нет, мы не можем открыто действовать против посла. Чтобы передать его и Оссуну в руки правосудия, нужны твердые доказательства заговора. Что, кстати, вовсе не мешает нам действовать против него тайно. Сделать так, чтобы его жизнь в Венеции уже не казалась ему столь легкой и приятной. Чтобы этот тип раз и навсегда понял: Венеция - место очень опасное.

        СОЛНЦЕ

        21 января 1618 года
        Нет, вещи следует называть своими именами. И это явное безумие, иначе не скажешь. То, что Антонио увидел в Венеции во время карнавала, через два дня после возвращения, убедило его, что каждым местным жителем овладело полное сумасшествие. Маски скрывали лица и сущность людей, причем всех до единого - от самого ничтожного слуги до истинного аристократа; повсюду гремела музыка и царило веселье. Балы и комедии, гонки на гондолах, кулачные бои и схватки по толканию бревен, ловля гусей и прочие забавы. Это трехмесячное празднование привлекало людей из самых отдаленных уголков мира, какое разнообразие костюмов, обычаев, лиц, цветов кожи. Он никогда прежде не видел ничего подобного, даже в Сицилии. Весь город, словно по мановению волшебной палочки, превратился в огромный базар под открытым небом. На каждом углу какие-то шарлатаны предлагали свои “чудодейственные” снадобья на дюжине разных языков; на всех площадях можно было отыскать продавцов бус, кружев и стекла; самая разнообразная еда продавалась с прилавков и тележек, которые уличные торговцы толкали перед собой по улицам.
        - Ну разве не потрясающе? - заметила Алессандра.
        Они стояли рядом, у подножия ступеней, ведущих в кампанилу на площади Сан-Марко.
        Потрясающе - это еще слабо сказано, подумал Антонио. Площадь выглядела так, словно в мгновение ока ее заполонили толпы придурков. Здесь было полным-полно зазывал и кривляк в масках, кукольников, марионеток, музыкантов, попрошаек, игроков и шулеров всех мастей, предсказателей судьбы, на столиках у них стояли шары, глобусы, лежали толстые тома по магии и астрологии. Он видел, как один из таких “провидцев” взял длинную тонкую трубку, поднес ее к губам и начал нашептывать что-то на ухо любопытному толстяку монаху.
        - Ответ не обязателен, я вижу, вы поражены, - заметила Алессандра.
        - Настолько же, насколько поразились вы, увидев, как я подъехал к вашему дому сегодня утром?
        - Ну, может, чуть меньше, - улыбнулась Алессандра.
        И от нежного переливчатого ее смеха сердце так и замерло в груди Антонио. Он вовсе не собирался видеться с ней снова, но едва успел закончить со всеми поручениями, как оказался у дверей ее дома. Глядя на Алессандру, он вспоминал, как часто думал о ней все последнее время, как сравнивал с ней каждую увиденную женщину и в каждой находил какой-то недостаток. А когда наконец увидел Алессандру, наяву она оказалась еще прекраснее.
        - А кстати, как это вы снова оказались в Венеции? - спросила она.
        - Разве это имеет значение?
        - Не хотите говорить?
        - Да какое это имеет значение… - повторил он.
        Сказать ей, что он снова прибыл сюда как посланник Оссуны, чья задача - передавать письма от герцога маркизу и обратно, нет, это казалось ниже его достоинства. И вообще, лучше уж ей не знать о том, что эти двое общаются между собой. Ведь она и в прошлый раз уже что-то заподозрила.
        - Понимаю… - протянула Алессандра. - Не буду больше спрашивать. Давайте продолжим экскурсию. Итак, вы видели Риальто и мерчерии, теперь же мы оказались в самом сердце Венеции. В этой обновленной базилике покоятся останки нашего покровителя, святого Марка, счастливо избежавшего гибели на землях мусульман. Он выбрался оттуда в корзине со свининой. Здесь покоятся также останки и других дорогих сердцу истинного христианина персон. В том числе крохотный пузырек с кровью благословенного Спасителя нашего, довольно большой фрагмент креста, на котором его распяли, часть руки святого Луки, одно из ребер святого Себастьяна. И палец, некогда принадлежавший Марии Магдалине.
        - Словом, материала достаточно, чтобы создать нового святого.
        - Мраморные колонны у входа на площадь были доставлены из Константинополя почти четыреста пятьдесят лет тому назад и установлены здесь под руководством инженера Николо Баратьери. За огромный вклад в дело обустройства города Баратьери было пожаловано право устанавливать игорные столы, вы видите их здесь повсюду. А вон там, чуть выше, казнят преступников… Видите, между колонн свисает петля виселицы?
        - Вы просто потрясающий экскурсовод и так много знаете. Однако, прошу, не надо больше об этом.
        - Виселица предназначена для обычных преступников, - игнорируя его ремарку, неумолимо продолжала Алессандра. - Но чуть выше, на холме, находится клетка для провинившихся священников. Их неделями заставляют жить на хлебе и воде. Помню, я еще девочкой была и видела здесь одного такого - посмотреть на него собирались целые толпы. Даже придумали про него песенку, люди распевали ее повсюду. “Жалоба отца Августина”. Мы с братом тоже пели эту песенку, хотя папа всякий раз страшно сердился. Ужасные, жестокие слова о том, как он худеет и тает на глазах, но мы почему-то находили все это очень смешным. А скоро появилась и еще одна, и называлась она “Жалоба женщины отца Августина”. Стала еще популярней. Помню, там были слова о том, как терзается эта женщина - из-за того, что потеряла своего любовника и то наслаждение, что он ей доставлял, - совершенно скандальная, полная непристойностей песенка. Отец строго-настрого запретил нам ее петь.
        - Настоящая непристойность - это то, как Венеция обходится со своими священниками, - заметил Антонио. Он явно ее поддразнивал. - Когда уеду отсюда, отправлюсь прямиком в Рим и обращусь там к Папе с просьбой снова отлучить республику от церкви.
        - Очередное отлучение? Но Большой совет просто проигнорирует это решение, как делал и прежде. И прикажет священникам продолжать службы в церквах и праздновать все праздники. Известна история об одном священнике, который во время отлучения никак не мог решить, на чьей он стороне, Венеции или Рима, и кому должен подчиняться. И объявил, что не станет выполнять свои обязанности до тех пор, пока не явится Святой Дух и не вразумит его. Ну и ему сразу сообщили, что Святой Дух являлся Совету десяти и вразумил их приговаривать к повешению каждого, кто осмелился выказать неповиновение.
        - Что ж, это только лишний раз доказывает мою правоту. Это город каких-то безумцев. - Мимо с хохотом и дикими криками промчалась целая толпа людей в масках. - Просто сумасшедший дом.
        - Хотите, уйдем отсюда?
        - Да.
        Взгляд Алессандры остановился на торговых рядах, где продавали еду.
        - Может, тогда пообедаем на берегу лагуны?

        На берегу было немного свежо, с моря тянуло прохладным ветерком, зато здесь, на маленьком островке, царили покой и тишина - приятный контраст разгулу и суете центра города. Антонио и Алессандра сидели на нагретом солнцем песке, неподалеку от того места, где мелкие волны лениво набегали на берег. Гондольер, которого с утра нанял Антонио, оставался в гондоле, задумчиво смотрел на близлежащий остров Джудекка. Гондольеры большую часть своего времени проводят в лодках, подумал Антонио. Чем же они занимаются, когда не гребут? Словно в ответ на этот его вопрос гондольер разложил несколько подушек и улегся немного вздремнуть.
        - Очень славное местечко, - заметил Антонио.
        Алессандра тем временем разворачивала свертки и раскладывала еду: жареного каплуна, сардины с лимоном и травами, батон хлеба, сливовый пудинг. На лицо ее упала прядь светлых вьющихся волос - оба они тотчас сняли маски, как только выехали из лагуны.
        - Я приезжала сюда еще девочкой, вместе с братом и кузинами, - сказала она.
        - И с тех пор ни разу здесь не бывали?
        - Кузины переехали в Падую несколько лет тому назад.
        Антонио вспомнил, какая печальная участь постигла отца и брата Алессандры.
        - И никаких других родственников у вас в Венеции не осталось?
        - Нет. - Она отвязала узкий кожаный футляр, что носила на поясе, достала оттуда столовые приборы. - Не возражаете, если я назначу вас резчиком хлеба и прочего? - спросила она и протянула ему нож.
        - Ничуть. А ваша матушка… она тоже умерла? - осторожно спросил Антонио. - Или, возможно, вы не хотите говорить об этом?
        - Отчего же. Ее нет на этом свете уже очень давно. Или, во всяком случае, мне так кажется. Она умерла при родах, когда мне было восемь. И я видела все это. Они заставили меня смотреть, потому что я была девочкой и мне следовало знать, как появляются на свет дети. Это было ужасно. Ребенок был огромный, а мама такая хрупкая… они оба умерли. Вы спрашивали, когда были здесь в последний раз, почему у меня нет детей. Всей правды я тогда не сказала. Я предохранялась, потому что очень боюсь родов.
        - Можно понять, учитывая ваш печальный опыт, - заметил Антонио. - Могу ли я спросить, раз уж у нас пошел такой откровенный разговор… вам нравится образ жизни, который вы ведете?
        - Есть и худшие судьбы, чем быть куртизанкой. Я никогда особенно не стремилась замуж, в отличие от других девушек. Наверное, потому, что ни разу никого еще по-настоящему не любила. В романтическом смысле этого слова. Так что, возможно, я выбрала лучший для себя вариант. - Она отломила кусок хлеба, протянула ему. - Ну а вы? Семья у вас есть?
        - Три сестры. Все старше меня, все замужем. Но я вот уже девять лет не видел их.
        - Как давно.
        - Да, - кивнул Антонио, однако в объяснения пускаться не стал.
        - Ну а жена или любовница?
        Зачем она спрашивает? Он украдкой покосился на Алессандру, но лицо ее оставалось безмятежным, равнодушным.
        - Я, как и вы, никогда не любил, - сознался Антонио. - Потому что знаю: настоящая любовь всегда прелюдия к несчастью.
        - Когда вы поняли это?
        - О, долгая история.
        - Я просто обожаю долгие истории!
        Антонио не решался начать. За последние девять лет он никому никогда этого не рассказывал. И вдруг с необычайной живостью вспомнились мать, отец, старый огромный дуб, что высился на холме неподалеку от родного дома. Алессандра заставила его думать о вещах, о которых он предпочитал не думать, сознательно отгоняя все воспоминания о них. Однако на этот раз он отбросил сомнения и заговорил.
        - Когда мне исполнилось шестнадцать, я выпросил у отца разрешение учиться фехтованию. До этого он обучал меня сам, но понимал, что уже мало может мне дать, а потому договорился о моем обучении у дона Гаспара Ортис Вега де ла Васкеса. Он жил на другом конце Утрилло, главного города, на окраине которого находилось феодальное поместье моих родителей. И чтобы добраться до него, мне приходилось скакать две мили до города, затем еще четыре мили, чтобы объехать его, ну а потом еще через рощу из деревьев грецкого ореха. Дон Гаспар был весьма успешным учителем фехтовального искусства. Помогал тренировать королевскую гвардию, написал целый трактат о фехтовании на шпагах, очень популярный в Испании. Он отсутствовал много лет, а потом вдруг вернулся в Наварру вместе с дочерью. К небольшому его имению вела усыпанная гравием тропинка, что пролегала через рощу грецкого ореха, дом стоял на опушке. То был чудесный дом из камня розового цвета с большой аркой в центре, через которую можно было попасть во внутренний дворик. Фасад украшали четыре высоких окна на втором этаже и балкон. В первый же день, едва успел я
выехать из рощи на опушку, как заметил в одном из окон фигуру женщины. Вернее, то была молоденькая девушка, и она очень серьезно и строго смотрела на меня сверху вниз. То была самая красивая девушка из всех, кого я видел. Я сидел на лошади, позабыв обо всем на свете, сидел не двигаясь и любовался ею. Она была настоящей красавицей, и вместе с тем, если я начну описывать ее, вы скажете, что ничего особенного в ней не было. Длинные черные волосы, розовые губы, темные глаза - глубокие и неподвижные. Но самое красивое в ней было… нет, только не вздумайте смеяться… это уши. Волосы были гладко зачесаны назад, и я видел их вполне отчетливо - такие маленькие совершенной формы ушки, они напомнили мне изящные морские раковины. Вообще вся она походила на некое редкостное создание, на олененка, которого я однажды видел в лесу. То же нежное и одновременно серьезное выражение лица, точно я чем-то удивил или напугал ее. И в то же время она ожидала меня увидеть. Но, встретив мой взгляд, внезапно отошла от окна и скрылась в глубине комнаты. Как раз в этот момент во дворе появился дон Гаспар и направился ко мне. Он
оказался старше, чем я предполагал, - седые волосы, маленькая, аккуратно подстриженная седая бородка, - но очень собранный, подтянутый и прекрасно развит физически. Манерами он обладал безупречными, был сдержанно любезен и всегда выбирал соответствующие и точные формы обращения. Он приветствовал меня и провел со двора в дом, в просторный спортивный зал. Я не слышал и слова из того, что он мне говорил, - перед глазами неотступно стояло прекрасное видение, возникшее в окне. Но как только началась тренировка, я пришел в себя. С каким пылом и напором я сражался, полагая, что красавица где-то рядом, видит меня, наблюдает. Как же страшно страдал, допустив малейший промах, опасаясь, что она могла быть свидетелем моей несостоятельности. Я был прекрасен и ужасен одновременно. Делая удачный выпад против моего учителя, я испытывал торжество, какого прежде никогда не знал; допустив промах, впадал в такое отчаяние, что, казалось, выхода из него не было вовсе. Разумеется, в тот, самый первый день я не знал, что дон Гаспар щадил меня, он прощупывал меня, пытался понять, на что я способен, с какого уровня хочу начать
занятия. Ибо этот мой новый мастер обладал невиданным запасом приемов и уловок, их было больше, чем я мечтал освоить. Слава Создателю за тогдашнее мое неведение; если б я знал, с какой легкостью он может победить меня, то, наверное, уже никогда бы к нему не вернулся. Возможно, мне следовало поступить с точностью до наоборот: в полной мере осознать свою никчемность и несостоятельность, ибо если б я больше не вернулся…
        Тут Антонио умолк и даже закрыл глаза. Потом тряхнул головой и вновь заговорил:
        - Продолжалось все это несколько месяцев. Всякий раз приезжая к нему, я видел, как она стоит у окна, а после уроков с необычной остротой ощущал ее присутствие в доме, но никогда не видел ее. А когда отъезжал от их дома, к окну она ни разу не подходила. Однако мне удалось узнать ее имя - Эфиджения. И я повторял его про себя снова и снова, словно пробовал на вкус. Точно наваждение какое-то, мне никак не удавалось избавиться от этой новой привычки. Воскресенье, когда уроков не было, стало настоящей пыткой. Весь день я проводил, тренируясь втайне от близких, и молил Бога о том, чтобы скорее настал понедельник. Я бешено ревновал других учеников, бравших уроки у дона Гаспара. Ревновал за то, что и они тоже могли увидеть ее в окне и тоже влюбиться. Я уже начал впадать в отчаяние. Порой казалось, что я полюбил привидение, а не девушку, ибо, несмотря на то что занимались мы с доном Гаспаром каждый день, он ни словом ни разу не упомянул о том, что у него есть дочь. Прошло несколько месяцев, и вдруг дон Гаспар пригласил меня вместе с семьей к себе на воскресный обед. Чтобы отметить тот неоспоримый факт, что
я стал настоящим мастером фехтования, - то были собственные его слова. Честно сказать, я был удивлен, считал, что дон Гаспар еще не довел меня до совершенства. Но тот твердил, что я лучший из его учеников и что мои родители должны мной гордиться. Вы даже представить не можете, как меня обрадовало это известие. Ведь на обеде я наконец-то должен был познакомиться с Эфидженией. И вот он настал, этот великий день, и я вместе с семьей прибыл к дону Гаспару. И мне представили Эфиджению, но она никак не отметила меня, столь же вежливо и коротко поздоровалась, как с моими родителями и сестрами. На протяжении всего обеда она ни разу не заговорила со мной, даже глаз на меня не подняла. Настало время уходить, я пребывал в полном отчаянии. Я понимал, что выдумал все ее чувства ко мне. Мне казалось, я вижу нечто в ее глазах, когда она смотрела на меня сверху вниз из окна, а теперь все это превратилось в глупую мальчишескую фантазию. И выхода из ситуации я не видел. Я даже решил было отказаться от уроков фехтования. Но все же пересилил себя. С тяжелым сердцем подъезжал я на следующий день к дому дона Гаспара, не
испытывая прежнего радостного волнения и нетерпения, которые прежде подстегивали меня. В окне девушки видно не было, и я почти обрадовался этому, не хотелось, чтобы она прочла на моем лице разочарование и печаль.
        Антонио вздохнул: воспоминания эти до сих пор волновали его.
        - В тот день фехтовал я просто ужасно, был неуклюж и медлителен, и дон Гаспар изрядно “потрепал” меня. И еще показалось: он был огорчен не меньше моего. Но я был настолько удручен, что принял этот провал с полным безразличием. Он кричал на меня, говорил, что, если я не стану заниматься лучше, мне следует уйти. И я ушел, и больше всего на свете мне в тот момент хотелось умереть, мысли путались, а сердце разрывалось от отчаяния. Стоял перед домом и отвязывал лошадь, как вдруг с неба упал грецкий орех, приземлился прямо у моих ног. Странно - деревья росли довольно далеко, и даже сильный порыв ветра не мог сорвать и подбросить к моим ногам орех. И вдруг я понял, что орех прилетел вовсе не из рощицы, но откуда-то сзади. Я развернулся, поднял глаза, и - о чудо! - она стояла у окна. Еле заметно кивнула, и тогда я сообразил, что орех бросила она и что мне следует его подобрать. Я немедленно сделал это и понял, что внутри он пустой. Осторожно разняв скорлупки, я достал крохотный клочок белой ткани, аккуратно сложенный в несколько раз. Развернул его. И нашел сердечко из красного шелка, искусно вышитое.
Прошло не меньше минуты, прежде чем я догадался о значении этого подарка. Снова поднял глаза на Эфиджению. Она стояла молчаливо и неподвижно, как всегда, затем легонько прижала левую руку к сердцу. И лицо ее волшебным образом изменилось - нет, то была не улыбка, просто все оно как-то просветлело. И я сразу все понял. Она меня любила! Мне хотелось прыгать, кричать, петь песни. Однако я по мере сил пытался сохранить достоинство. Низко поклонился ей, затем прижал шелковое сердечко к груди - показать, что всегда буду носить его рядом со своим сердцем. И впервые за все время я увидел ее улыбку. Она сразу же вернула меня из мрака в свет. Я вскочил на лошадь и поскакал домой. Мне не терпелось сообщить радостную новость отцу. Нашел я его в кабинете и прямо с порога заявил, что хочу жениться на Эфиджении Ортис. То, что он сказал мне в ответ, разом разрушило наши жизни.
        Антонио помолчал, словно ему вдруг стало трудно говорить.
        - Мне нельзя было жениться на ней, как сказал отец, потому, что она помолвлена с другим. И кем же оказался этот человек? Ни много ни мало герцог Гиррон. Не стану преувеличивать и говорить, что он и до этого не пользовался благосклонностью членов нашего семейства. Впрочем, к моей любви это отношения не имело. Герцог жил по соседству, к югу от нашего поместья; между нашими землями пролегала граница. И он уже давно, на протяжении нескольких лет, претендовал на один из наших участков земли. Сперва пытался уговорить отца продать эту землю ему, затем, когда тот ответил отказом, хотел просто отобрать, но не получилось. Тут он окончательно впал в ярость, и все наши случайные встречи с ним в городе никак нельзя было назвать приятными. Гиррон был гораздо старше Эфиджении; вдовец с двумя детьми, один из которых был почти ровесником моей любимой. Когда отец сообщил, что герцог собирается жениться на Эфиджении, меня захлестнула волна ревности и ярости. А когда отец добавил, что мой соперник к тому же гораздо богаче нас, что у него полно слуг и придворных, прекрасных лошадей и так далее, что он сможет дать
Эфиджении то, о чем я и мечтать не мог, осыпать ее дорогими подарками с головы до пят, я возненавидел его еще сильнее. Отец напомнил также, что подготовка приданого для трех моих сестер окончательно опустошила его карманы и что мне следует поискать себе богатую невесту. “Эфиджения, бесспорно, девушка замечательная, из очень хорошей семьи, но совсем не богата, - заметил он. - Даже если б она не была помолвлена, я бы все равно возражал против вашего брака”. За один день я возродился к жизни и снова умер. Отец не понимал силы и глубины моей любви к Эфиджении, и это лишь добавляло отчаяния. И еще он считал, что меня следует перевести к другому учителю, но я воспротивился и категорически не желал сдаваться.
        Хотел, чтоб у меня осталась возможность видеть Эфиджению, встречаться с ней втайне от остальных. Ведь она подарила мне свое сердце. И мысль о предстоящей свадьбе наверняка была ей ненавистна. На следующий день она снова стояла у окна, как всегда. Я подготовился заранее. Написал записку, сунул в скорлупу грецкого ореха. Поднял орех в руке и показал Эфиджении, тогда моя любимая отворила окно, и я бросил ей этот орех. В записке говорилось, что я буду ждать ее в ореховой роще сразу после занятий. Я знал, что следом за мной к дону Гаспару приходит другой ученик, так что он будет занят. Однако ей придется каким-то образом выскользнуть незамеченной, обманув свою дуэнью и слуг. Я написал, что буду ждать ее там каждый день, до тех пор, пока она не придет. Три дня спустя она наконец появилась. Встреча была такой странной - поначалу все казалось мне сном, я не верил своему счастью, не верил, что любимая рядом, что я слышу ее голос. Я поцеловал ей руку, потом опустился на колени и сказал, что готов умереть ради нее. Она сказала, что скоро состоится ее свадьба с герцогом, и разрыдалась. Так мы встречались на
протяжении нескольких недель, и каждый день я с нетерпением и трепетом ждал новой встречи. Наконец все это стало просто невыносимым, и мы решили бежать, чтобы обвенчаться тайно.
        Антонио горько усмехнулся.
        - Только теперь, по зрелом размышлении, я понимаю, что план наш никуда не годился. Я выехал из дома в середине ночи и поскакал к дому Эфиджении, где, как мы заранее договорились, она должна была ждать меня в ореховой роще. Она была там и вся дрожала от холода и страха. Но когда она села на мою лошадь, когда обняла меня сзади обеими руками, я почувствовал себя счастливейшим человеком на свете. Правда, длилось это счастье недолго, лишь несколько часов, которые занял путь до Утрилло, а затем - Памплоны. Я уже не в первый раз останавливался в гостинице Памплоны, правда, прежде - всегда в компании отца. Туда мы и направлялись теперь. Однако я вовсе не был уверен, что все пройдет гладко, не знал, где искать священника, который согласится тайно обвенчать нас. Мы лелеяли надежду, что, если это произойдет, родители примут и простят нас. Но добраться до гостиницы мы так и не успели, нас догнал отец, следом за ним появился и дон Гаспар. Отец заметил мое отсутствие вскоре после того, как я уехал, и сразу же сообразил, в чем кроется причина столь поздней моей прогулки. Наверное, я просто не умел скрывать свои
чувства. Он вскочил на лошадь и поскакал к дому Эфиджении, где разбудил ее отца. Тот быстро собрался, и они бросились в погоню. Изо всех сил погоняли лошадей, и им удалось настигнуть нас на дороге в Памплону. Оба, разумеется, были разъярены, у нас же с Эфидженией просто сердца разрывались при мысли о том, что план наш провалился. Эфиджения истерически рыдала, когда дон Гаспар забирал ее. Но на этом несчастья наши не кончились. Проезжая через Утрилло, мы были замечены людьми Гиррона. Вскоре появился и сам герцог, кипя от ярости и требуя сатисфакции. И хотя отец объяснял, что нагнал нас до того, как мы обвенчались, герцог и слышать ничего не желал, продолжал настаивать на дуэли. Я обесчестил его невесту - только и твердил он. И хотя ничего подобного я не делал, предложил сразиться с ним сам, но отец никогда бы этого не допустил. “Он мальчишка, ему всего семнадцать, - сказал отец Гиррону, - а вы фехтовальщик опытный. Вам ничего не стоит заколоть его, и это, безусловно, не украсит вашу репутацию. Уверен, найдется какой-то другой способ получить сатисфакцию”. И отец предложил герцогу те самые земли,
которых тот так долго добивался. Но герцог отказался - он желал драться. Вообще этот Гиррон был страшным задирой, то и дело попадал в разные переделки и схватки, ходили слухи, что в них он лишил жизни немало людей. К тому же он обладал невиданным упрямством, и мы очень быстро поняли, что придется ему уступить. Я рванулся было на помощь отцу, но люди герцога меня оттащили. И я стал свидетелем гибели моего дорогого отца. Сперва Гиррон нанес ему удар в живот, затем пронзил обе руки - думаю, он делал все это нарочно медленно, чтобы помучить отца и меня, - а потом убил, вонзив шпагу в горло. Отец лежал на земле, истекая кровью, он не мог даже проститься со мной. Когда он испустил дух, я поднялся и вытащил шпагу из ножен. Люди Гиррона хотели схватить меня снова, но герцог остановил их взмахом руки. “Прошу любить и жаловать, новый виконт! - насмешливо воскликнул он. Затем отер кровь отца со шпаги и развернулся лицом ко мне. - Последний виконт Утрилло-Наваррский, потому как жить ему осталось совсем недолго!” Я знал, что он попытается прикончить меня, но мне было все равно. Отец погиб из-за меня. Эфиджению
увезли, и я знал, что больше никогда ее не увижу. Жизнь моя все равно кончена. Но возможно, именно это отсутствие страха и еще все то, чему научил дон Гаспар за последний год, спасли меня от верной гибели. Ибо сражался я как никогда прежде, не боясь ни боли, ни смерти. По лицу было видно, что герцог изумлен, он никак не ожидал такого яростного сопротивления. Каждый его выпад я парировал четко и быстро и сразу отвечал разящим ударом, ранил его раза три, если не больше, оставил глубокий и длинный порез на лице. Затем стал теснить противника и проколол ему обе руки - словом, поступил в точности так же, как он с моим отцом. Тогда герцог испугался не на шутку, да и люди его забеспокоились. Только в тот момент я осознал, что совсем один, что, если даже убью герцога, эти четверо дружно набросятся на меня и постараются отомстить за хозяина. Но Гиррон совершил роковую для себя ошибку. Возможно, просто устал, или же я ранил его серьезнее, чем думал. Как бы там ни было, но он на миг открылся, и я вонзил шпагу прямо ему в грудь. Он рухнул на землю, схватился за сердце и испустил дух в считанные секунды. Люди
герцога уже хотели наброситься на меня, но подоспела неожиданная помощь, нашлось несколько человек, которые наблюдали за кровавой дуэлью. Они-то меня и выручили. Один из них был герцог Оссуна, который затем взял меня под свое покровительство. Он видел всю схватку с самого начала, а потому ему не составляло труда выступить в суде свидетелем в мою пользу. Я имел полное право отомстить за отца, так он сказал. Я был несказанно благодарен ему за это и, поскольку в Наварре делать мне было больше нечего, отправился вместе с ним на Сицилию, где он на протяжении нескольких лет занимал пост наместника, а уж затем вместе с ним перебрался в Неаполь. Так я убедился, что любовь, казалось бы прекрасное чувство, может разрушать жизни, убивать людей. Отец погиб из-за моей любви, матушка ненадолго пережила его, скончалась от горя. Эфиджения…
        - А кстати, что произошло с ней?
        - Дон Гаспар отправил ее в монастырь. Насколько мне известно, она до сих пор там.
        - А вы? Вас эта любовь тоже разрушила?
        - Я ведь до сих пор жив, как видите.
        - Вот уже во второй раз за сегодня вы избегаете прямого ответа на мой вопрос.
        - Да. - Он поднял на нее глаза, на губах мелькнуло подобие улыбки. - Вы правы.
        - Ладно, так и быть, прощаю. Но лишь потому, что это одна из самых печальных историй, что мне доводилось слышать.
        - Похоже, у нас обоих есть такие истории.
        - И все же в вашем случае жизнь обошлась с вами крайне жестоко и несправедливо.
        - Наверное. Надеюсь, теперь вы понимаете, сколь многим я обязан герцогу Оссуне…
        Какое-то время он молчал, размышляя над тем, чего не сказал ей. Просто не хотел расстраивать. Не сказал о том, как смотрел на отца и герцога Гиррона, оба они лежали мертвые на земле, а сам он в тот ужасный миг ничего не чувствовал. Не сказал, что убить человека в реальности - совсем не похоже на то, что можно себе представить; это куда сложней, грязней, ужаснее, чем можно описать. Он никогда не забудет гримасу удивления и боли на бледном как мел лице умирающего герцога. Каждый, кого доводилось ему убивать с тех пор, смотрел на него этими удивленными, страдающими глазами Гиррона.
        Солнце клонилось к западу.
        - Нам пора отплывать, - сказал Антонио.
        - Хотите еще раз побывать на празднике?
        - Это так уж необходимо?
        - Да, я настаиваю. Карнавал особенно хорош ночью. Вы должны все это увидеть, хотя бы раз.

***

        Луна взошла и успела исчезнуть за крышами, когда они вернулись в дом Алессандры. В гондоле Антонио и Алессандра сидели друг против друга в полном молчании. Она показала ему лучшую часть карнавала: целую флотилию разукрашенных лодок на Большом канале; они обошли каждую площадь, где выступали жонглеры, фокусники, танцующие собачки, а на специальных помостах шли представления кукольных театров. Видели они и знаменитое выступление под названием “полет турка”, там акробат и канатоходец проявил чудеса мастерства, спускаясь по веревке с крыши кампанилы к дверям Дворца дожей. Закончился вечер грандиозным балом на площади у церкви Сант Анджело; народу было так много, что не протолкнуться, и свежий вечерний воздух проникнуть сюда не мог. Поначалу Антонио взял ее за руку с видимой неохотой - возможно, просто не умел танцевать? - но вскоре музыка и заразительный пример остальных его вдохновили. И они кружились и кружились в танце в этой толпе, смеялись, что-то напевали до тех пор, пока не выдохлись окончательно. Она даже на миг отвернулась, а потом взглянула на него снова, чтобы проверить, уж не сон ли все
это. То, что они вдруг оказались так близко друг к другу; то, как уютно лежала ее ладонь в его ладони; как его губы мельком коснулись ее лба; теплое пьянящее ощущение его сильной руки на талии…
        Гондола их свернула в канал Сан-Джузеппе, и они погрузились во тьму и тишину, составляющие такой разительный контраст с пестрым и шумным водоворотом праздника в центре города. Гондольер направил лодку к причалу возле ворот в сад, Алессандра удивилась, заметив, что там уже стоит одна гондола.
        - Здесь посол, - шепнула она Антонио.
        - Вы его ждали?
        - Нет. - Она, щурясь, всматривалась в гондолу. Там никого не было. - Наверное, уже прошел в дом. Подождите здесь. Я узнаю, зачем он приехал, потом вернусь. - До этого она уже пригласила Антонио переночевать в свободной спальне, теперь же надо было придумать способ незаметно провести его туда. Она поднялась, собираясь выйти из гондолы, но Антонио удержал ее за руку.
        - Последний раз, когда я был здесь, вы спрашивали меня о маркизе, и я не мог ответить на этот вопрос, - сказал он. - Теперь же отвечу. Он посол, а это, в свою очередь, означает, что он шпион.
        - Что же вам известно об этой его деятельности?
        - Ничего, что бы я мог сказать вам. Но вы должны верить, что мне кое-что известно о мире, в котором он вращается. И, честно говоря, не думаю, что вы поступили мудро, связавшись с ним.
        - Так что же мне теперь делать? Сказать, чтобы он ушел и больше не возвращался?
        - Ну, это тоже вариант.
        - Очень неумно с вашей стороны полагать, что это будет так просто. Прошу вас, не вмешивайтесь, я разберусь сама. - Она подняла глаза, увидела свет в окнах гостиной. - Ждите здесь. Вернусь через минуту.
        Едва успела она отворить дверь, как к ней подбежала Бьянка.
        - Маркиз ждет вас наверху. Что-то случилось, настроение у него - хуже некуда.
        Алессандра поднялась на второй этаж и увидела посла в гостиной. Он сидел перед камином, подносил к губам бокал с каким-то крепким напитком. При звуке ее шагов обернулся. В отблесках пламени из камина глаза отсвечивали красным. Сердце у Алессандры билось как бешеное; хоть она и отвергла предупреждение Антонио, страх вселился в ее душу. Никогда прежде не видела она маркиза в столь дурном расположении духа. Алессандра приготовилась к худшему.
        - Ты умеешь шить? - спросил он.
        Этого вопроса она никак не ожидала и подумала, что просто ослышалась.
        - Простите?…
        - Ты шить умеешь или нет?
        Голос посла звучал рассерженно, даже грубо, никогда прежде он не говорил с ней таким тоном. Отпил еще глоток коньяка, и Алессандра решила, что он, должно быть, пьян.
        - Да, конечно умею.
        - Тогда помоги мне. - Бедмар поставил бокал на пол и медленно поднялся из кресла. Затем левой рукой начал неловко расстегивать пуговицы на груди. - Да помоги же снять это!
        Алессандра расстегнула жилет и ахнула при виде кровавого пятна, расплывшегося на льняной рубашке.
        - Что случилось? - спросила она.
        - На меня напали какие-то злодеи. Грабители.
        “Или же они просто притворялись грабителями”, - подумал он. Среди них был один, точно одержимый самим дьяволом, сражавшийся с большим мастерством и ловкостью, чем принято у уличных разбойников. Светлоглазый парень с монголоидными чертами лица, он наверняка прикончил бы его, не подоспей на помощь Санчес со своими людьми. Когда этот дьявол увидел, что прибыли целых три когорты, несколько товарищей его ранены и численный перевес больше не на его стороне, он с необычайной ловкостью вскарабкался по стене дома, потом перебрался на крышу и, прыгая с одного дома на другой, исчез с легкостью и проворством кошки. И еще Бедмар был готов поклясться, что видел, как этот разбойник, перед тем как скрыться, обернулся и взглянул на него с торжествующей улыбкой. Нет, то были не обычные уличные грабители. За этим неожиданным нападением наверняка стоял чертов сенатор, посол был просто уверен в этом.
        Алессандра помогла маркизу снять рубашку и увидела, что тот ранен в левое плечо, причем рана настолько глубокая, что обнажилась кость.
        - Я пошлю за доктором.
        - Никаких докторов.
        - Он умеет держать язык за зубами.
        - Нет, ты должна зашить рану сама. Не хочу, чтобы хотя бы один посторонний человек знал, что я ранен.
        - Ну хорошо. Вам лучше сесть. Вернусь через минуту, принесу бинты и прочее.
        И она помчалась вниз, на кухню, где дожидалась Бьянка.
        - Мне нужны иглы, нитки, несколько сухих полотенец, - сказала ей Алессандра. - И еще попроси Нико подготовить гостевую спальню, у нас сегодня еще один гость.
        Затем Алессандра выбежала из кухни и бросилась к двери. Виконт наверняка недоумевает, почему она так задержалась. Однако, выбежав на улицу, она увидела, что его гондолы нет. Антонио уплыл.

        ГЛАВА 13

        - Папа! - взвизгнула Гвен. Сидя на постели в гостиничном номере, она крепко прижимала телефонную трубку к уху. - А я как раз собиралась тебе звонить!
        Клер только что вернулась с утренней пробежки по набережной. Вернуться пришлось раньше, чем она намеревалась. Примерно на полпути она обнаружила, что навстречу ей бежит трусцой какой-то мужчина. Он приблизился, и Клер увидела, что это не кто иной, как Эндрю Кент собственной персоной. Она развернулась и бросилась бежать назад, к площади. Нет, если уж сталкиваться с профессором лицом к лицу, она предпочитала делать это подготовившись - по крайней мере, подкрепившись кофе и завтраком.
        - Полет прошел просто чудесно, - продолжала щебетать в трубку Гвен и покосилась на Клер. - Ты имеешь в виду лодки? Нет, еще не каталась. Зато знаешь, пап, я познакомилась с совершенно чудесной девушкой, ее зовут Стефания…
        Клер уже знала, что последует дальше. Вчера вечером, уходя из дома Бальдессари, Гвен спросила, нельзя ли ей завтра, прямо с утра, поехать на пляж в Лидо вместе со Стефанией. Клер, разумеется, ответила отказом. Поскольку представляла, в какие неприятности может попасть Гвен, если оставить ее без присмотра на целый день. По дороге в гостиницу Гвен не переставала ныть и уговаривать ее, причем каждые пять минут не забывала заметить, что ее родители непременно разрешили бы.
        - И она спросила, смогу ли я пойти с ней на пляж сегодня, - продолжала Гвен, - и я очень хотела пойти, но Клер не разрешила, и вот я подумала, может, ты поговоришь с ней… Да не со Стефанией, с Клер, конечно! И скажешь, что я в любое время могла ходить со своими друзьями куда угодно…
        Стоит ли объяснять Эдварду Фраю, почему именно она запретила Гвен идти со Стефанией, подумала Клер. Нет, наверное, это невозможно, поскольку тогда придется рассказать о нескольких любопытных выходках его дочурки. С другой стороны, если отпустить Гвен в Лидо, весь день она сможет посвятить исключительно своим делам, просидеть, к примеру, в библиотеке, и никто не станет мешать ей и докучать - весьма сильный аргумент в пользу того, что экскурсия Гвен должна состояться. К тому же за последние двадцать четыре часа ее подопечная не была замечена ни в мелких кражах, ни в распитии спиртного, ни в обжимании с татуированными парнями. Да, это смело можно назвать настоящим достижением, и про себя Клер уже решила: если Эдвард Фрай даст согласие, она с удовольствием отпустит Гвен и займется своими делами. И что бы там ни натворила Гвен, ответственность в этом случае целиком падет на ее отца.
        Гвен протянула ей телефонную трубку.
        - Он хочет с вами поговорить, - шепнула она, а на губах ее играла торжествующая улыбка.

***

        За стойкой дежурного консультанта в читальном зале сидела все та же эффектная и элегантная Франческа и сверяла стопку книг и документов со списком, поданным ей вчера Клер.
        - “Выписки из заседаний Большого совета за март тысяча шестьсот восемнадцатого”. - С этими словами Франческа выложила перед Клер огромный том в кожаном переплете. - А также “Донесения маркиза Бедмара”.
        Эту сравнительно небольшую книгу в полинялой и запятнанной бумажной обложке выпустил в восемнадцатом веке некий итальянский издатель. Бытовало мнение, что данное издание является прямым переводом подлинных “донесений” Бедмара, то есть его официальных докладов, которые он регулярно отправлял из посольства королю Испании. Иными словами, перевод был весьма близок к оригиналу, а сам оригинал находился в испанских архивах.
        Затем Франческа осторожно взяла со стола пожелтевший листок пергамента в прозрачной пластиковой упаковке.
        - Авто письмо Алессандры Россетти в Большой совет.
        Клер изумленно, почти с благоговением взирала на листок пергамента. Четыреста лет назад Алессандра написала это письмо, она рисковала жизнью, чтобы спасти Венецию от заговора. Клер взглянула на черные буквы, выведенные витиеватым почерком, и поняла, насколько трудная ей предстоит задача. И дело даже не в том, что с рукописным текстом всегда сложней работать, чем с печатным. Эти архаичные слова и буквы с завитушками казались не поддающимися расшифровке, как какой-нибудь санскрит. Она вглядывалась в страницу с нарастающим волнением - да все это вообще не похоже на слова.
        Ход ее размышлений нарушила Франческа.
        - К сожалению, дневник, который вы заказывали, в настоящее время недоступен.
        Клер была настолько сосредоточена на рассматривании письма, что слова Франчески дошли до нее не сразу.
        - Дневник?…
        - Ну да, вы же заказывали. - И девушка ткнула пальцем в список Клер. - Дневник Алессандры Россетти, январь тысяча шестьсот восемнадцатого года…
        - Но мне крайне необходим этот материал. Если не считать письма, это самый важный документ в моих исследованиях. Вы что же, хотите сказать, у вас его просто нет?
        - Есть, но уже заказан другим читателем. Материалы у нас разрешается выдавать на неделю. Как только дневник вернут, мы тотчас предоставим его вам. Это будет… в следующий понедельник.
        - Но в субботу я уже улетаю.
        - Сожалею. Понимаю, насколько все это для вас огорчительно, но он подал заказ первым. И мы просто были обязаны…
        - Кто это “он”? - спросила Клер, и от дурного предчувствия у нее замерло сердце. Она и без того уже знала ответ.
        Франческа сверилась с записью в журнале.
        - Эндрю Кент.
        “Ну конечно”, - подумала Клер. Он прибыл в библиотеку первым, опередил ее лишь потому, что ей с Гвен пришлось торчать в этой длиннющей очереди в аэропорту, а сам благополучно прошел паспортный контроль у стойки для членов Евросоюза. Да, во всем можно винить только его. Он наверняка выдумал всю эту историю о том, что здесь их с Гвен не пропустят лишь потому, что у них нет европейских паспортов. Сочинил ее специально, словно еще тогда знал, что она первым делом отправится в Библиотеку Марчиана заказывать этот проклятый дневник. В глубине души Клер понимала, что ее предположения сомнительны, однако была слишком разгневана и не могла мыслить здраво.
        - У нас есть дневник Алессандры Россетти более раннего периода. Возможно, он будет вам интересен, - сказала Франческа и протянула ей небольшой потрепанный альбомчик в кожаном переплете ржавого цвета. - Покрывает период с июля по октябрь тысяча шестьсот семнадцатого года.
        Клер кивнула в знак согласия. Пусть там не содержится описаний роковых событий начала 1618 года, но, возможно, ей удастся лучше понять внутренний мир Алессандры.
        - И потом, не исключено, что доктор Кент закончит знакомиться с материалами раньше, - заметила Франческа. - И вы успеете получить дневник до отъезда.
        Она оглядела полки с книгами и рукописями, что находились у нее за спиной. Высокую стопку толстых томов венчала небольшая потрепанная книжица в кожаном переплете, похожая на ту, что Клер держала сейчас в руках. То были книги, заказанные Эндрю Кентом, и небольшая книжица - второй дневник Алессандры Россетти. Он находился так близко и одновременно был недоступен. Ждал не ее, а Эндрю Кента, чтобы раскрыть ему все свои тайны.
        - Нельзя ли хотя бы взглянуть на него? - спросила Клер.
        И снова Франческа отрицательно покачала головой и смягчила свой отказ лучезарной улыбкой.
        - Простите, но мы очень строго следим за прохождением материалов. Раз уж они заказаны кем-то другим, выдавать просто не имеем права. За последнее время участились кражи из библиотек Италии, и нас заставляют строго следовать всем инструкциям. - Она снова доверительно улыбнулась и придвинулась поближе к Клер. - Может, вы попросите его как следует, и он вернет дневник пораньше. Уверена, вы сумеете его уговорить, у вас получится.
        Клер смотрела на библиотекаршу широко раскрытыми глазами. Франческа предлагала воспользоваться женскими чарами, чтобы заполучить столь необходимый ей дневник. И, судя по всему, ничуть не сомневалась, что ничего постыдного в том нет и все у нее получится.
        - Но это… просто невозможно, - пробормотала Клер.
        - Отчего же? Вы женщина, он - мужчина…
        И Франческа игриво повела плечом.
        Клер глупо захихикала против собственной воли.
        - Я кажусь вам смешной? - спросила Франческа.
        - Нет. Просто подумала, что прежде и представить себе не могла, чтобы работница библиотеки предлагала использовать сексуальные чары для получения нужной рукописи.
        - А что толку в сексуальности, если не желаете ею воспользоваться?
        - Э-э… Ну, в общем, да. Определенный смысл в этом имеется. Но вам не кажется, что это как-то… нехорошо? Большинству американок претит сама мысль об этом. А библиотекари, дающие подобные советы, должны призадуматься. Можно, знаете ли, нарваться и на судебное преследование.
        - Вы, американцы, воспринимаете все слишком серьезно. Это просто игра, ничего больше, - сказала Франческа. - Вы женщина. Вы должны знать, как добиться своего.
        Все так, и все было бы прекрасно, если б речь в данном случае шла не об Эндрю Кенте. Уж он-то определенно не пробуждал в ней пылких женских инстинктов. Уже не говоря о том, что она, Клер, вовсе не была уверена в своей неотразимости.
        Она собрала все материалы и пошла искать уединенное местечко, где можно спокойно поработать. Время было раннее, и в читальном зале находились кроме нее всего два посетителя - окруженные книгами, сидели, прилежно склонив головы, за массивными деревянными столами, целиком погрузившись в работу. Она выложила книги на стол в заднем ряду, подальше от высоких окон. День выдался погожий, солнечный, и Клер опасалась, что манящий вид на лагуну будет отвлекать ее. Ничего, развлечений ей в Венеции уже хватило.
        Она решила начать с перевода отчетов Бедмара, а не с письма Алессандры. Надо хоть немного отточить мастерство перевода, и в этом случае всегда лучше начинать с печатного текста. Клер достала из сумки распечатку своей диссертации, выложила рядом блокнот, книги и документы. Узкие желтые полоски почтовой бумаги с буквой “Б” использовались в качестве закладок и отмечали те места в ее работе, где она использовала цитаты из докладов Бедмара, выписанные ранее из других источников.
        Она так долго ждала этого момента - сравнить эти цитаты с фразами из подлинника, с первоисточником. То был очень важный шаг на пути к завершению диссертации. Еще в Харриоте она мечтала о том, как окажется в этом зале старинной библиотеки, будет сидеть, погрузившись в бумаги и фолианты, целиком уйдя в прошлое, и мысль ее будет работать четко и плодотворно, как никогда прежде. Но стоило ей открыть перевод книги Бедмара, как перо застыло над блокнотом, а в голову не приходило ни одной стоящей мысли. И возбуждения, которое охватывало ее перед началом интересной работы, не ощущалось. Нет, видно, она слишком долго ждала этой минуты и перегорела. Надо собраться, сосредоточиться.
        В высокие окна читального зала врывались лучи солнечного света, в них танцевали пылинки, кругом стояла благоговейная тишина, а Клер вдруг овладело беспокойство. Она ощутила непреодолимое желание выйти на улицу, на набережную, сесть где-нибудь под полосатым зонтиком в уличном кафе и, неспешно попивая кофе, смотреть на лагуну. Или же сесть на вапоретто и плыть по Большому каналу. Или бесцельно брести по узеньким венецианским улочкам, глазеть на витрины лавок и магазинов, потом зайти и купить какую-нибудь вещицу, которая ей совершенно не нужна. Чего там только не продается - и венецианское стекло, и карнавальные маски, и туфли на высоченных каблуках из мягкой, точно перчаточной кожи. А что, если пойти на ланч или съесть где-нибудь мороженого, а затем провести несколько часов в Академии, разглядывая только те картины, которые она любит, и игнорируя все остальные, пусть даже они и считаются великими произведениями искусства? А еще можно было бы посидеть с Гвен на берегу, погреться на солнышке. Сидеть и наблюдать за шумной гламурной толпой на набережной.
        Гвен. При мысли о ней Клер озабоченно нахмурилась. Не только красоты Венеции мешают ей сосредоточиться, но и люди. Живые люди во плоти и крови, они занимают все ее мысли, вызывают слишком много эмоций. Что за страшная несправедливость: ей удалось выкроить какой-то один несчастный день для себя, а она сидит и беспокоится о Гвен. Причем беспокойство это постоянное, выматывающее, похожее на ожидание беды или катастрофы, которая непременно должна подстерегать эту глупую девчонку здесь, в Венеции.
        Ну а Джанкарло? О нем лучше вообще не думать, иначе она не сможет и строчки написать и никогда не закончит работу. Но Клер никак не могла забыть о том, как неприятно закончился вчерашний вечер. Ее вопросы остались без ответа, Джанкарло испытывал явную неловкость. И не то чтобы он лгал ей, нет, просто не сказал всей правды. Или сказал?… “Ну и поделом мне, - подумала Клер, - никогда не стоит западать на красивых мужчин”. Ей следовало бы догадаться, что в его жизни существует другая женщина - такие мужчины, как Джанкарло, на дороге, как говорится, не валяются. И довольно часто у них бывает не одна подруга, а сразу несколько.
        Он смутился, это очевидно. И для Клер этого было достаточно, чтобы держаться от него подальше все оставшееся время пребывания в Венеции. Возможно, она никогда больше не увидит его, и при мысли об этом на нее нахлынула тоска. Нечего расслабляться, тут же одернула она себя. Неважно, что она чувствует по этому поводу. Явно не прилив счастья, это и дураку понятно. В других обстоятельствах - ну, скажем, если бы она путешествовала одна, а не в компании избалованной девчонки-подростка, и если бы Джанкарло не был помолвлен… И что тогда? Флирт? Страстный роман всей жизни?… Она не знала. Возможно, именно поэтому ею и овладело беспокойство; все отношения между ними закончились прежде, чем она сумела разобраться, чего именно хочет и во что все это может вылиться.
        Еще одним источником беспокойства служил тот факт, что Эндрю Кент сразу же по приезде бросился в библиотеку. Клер села на своего любимого конька и понимала, что выглядит все это довольно смешно. К примеру, зачем ей было поворачивать назад утром, завидев на набережной бегущего трусцой Кента? Глупо провести остаток времени в Венеции, стараясь избегать его.
        Нет, решила она минуту спустя, вовсе не так уж глупо. Решение по мере возможности избегать Эндрю Кента принесло чувство облегчения. Хотя следовало признать: ей по-прежнему было бы интересно как можно больше узнать о его книге. Кстати, прошлым вечером Габриэлла упомянула, что книга еще не закончена. Но как скоро он ее закончит? Через месяц, год, два года? И как спросить его об этом и когда? До того, как она попробует выманить у него дневник Алессандры или после? Но если она решила его избегать, ни о каких расспросах не может быть и речи. Черт!…
        Клер чувствовала, что совершенно запуталась, ощущала полный эмоциональный разброд. Впрочем, не удивительно, ведь она привыкла жить в одиночестве. В голову пришли сухие строки из характеристики: “по натуре скрытна, сдержанна, одинока, точно устрица в своей раковине”. Наверное, так было написано в недавно прочитанном ею романе. Вот только чьем? Фостера? Джеймса? Уортона?… Она никак не могла вспомнить, но слова показались утешительными и как нельзя лучше подходили романтической героине. “По натуре скрытна, сдержанна, одинока, точно устрица в раковине”. Да, такая уж она, и ничего с этим не поделаешь.
        Тогда почему в Венеции она чувствует себя совсем иначе, чем дома? Нет, этому определенно следует положить конец. Ей всего-то и надо, что сосредоточиться, сфокусировать внимание на работе, и она снова станет собой. И, полная решимости, она открыла книгу Бедмара.
        Работа - вот ответ на все вопросы. Работа всегда ответ.

        ГЛАВА 14

        Гвен перевесилась через перила вапоретто и глубоко вдохнула свежий солоноватый морской воздух. Ею овладело возбуждение без всяких видимых на то причин, невнятное предвкушение чего-то такого… А вот чего именно, она никак не могла разобраться. Возможно, то было ощущение счастья - от глухого тарахтения мотора, солоноватых брызг, что летели в лицо, от изумительной старинной Венеции, что виднелась вдали, от теплого и яркого утреннего солнца, которое обещало полный новых возможностей и приключений день. Иными словами, то было ощущение одного из самых ярких и радостных летних дней в ее жизни.
        - А вот и Лидо! - воскликнула Стефания, указывая на приближающийся берег.
        Она была невысокого роста, со встрепанными кудрявыми волосами и смазливым личиком, на котором сияли широко расставленные глаза. И в своей белой хлопковой блузке и коротеньких желтых штанишках в это утро выглядела такой жизнерадостной. Подняла глаза и улыбнулась, и Гвен заметила целую россыпь рыжих веснушек у нее на носу.
        Но вот судно пришвартовалось, и вся толпа дружно устремилась на выход. Стефании с Гвен удалось сойти на берег в числе первых, и они торопливо зашагали по дорожке, что тянулась параллельно воде. Затем они свернули направо и оказались на Гран-виале Санта-Мария-Элизабета, главной улице Лидо, что вела от лагуны к берегу моря. Вскоре Гвен со своей новой подружкой уже устроились на ярко-красных сиденьях в задней части автобуса и рассматривали в окно бульвар, обсаженный деревьями, и витрины роскошных магазинов.
        Береговая линия, изгибаясь аркой, тянулась на несколько миль. Здесь находился красивейший из пляжей с двумя рядами полотняных навесов в бело-синюю полоску. Стефания, уверенно шагая по золотистому песку, повела Гвен к отелю “Дес Бейнс”.
        - Вообще-то эти пляжи предназначаются для постояльцев отеля, но мой дядя - один из управляющих. А потому я - как это у вас говорят? - имею привилегии, - сказала Стефания и заплатила за пользование кабинкой переодевания. - Именно здесь мы и встречаемся с друзьями, нам тут нравится.
        Они переоделись в купальники и расстелили полотенца на песке. Узенькое ярко-оранжевое бикини Стефании прекрасно гармонировало с ее оливковой кожей. При одном только взгляде на ее фигуру Гвен охватывала зависть. Стефания, пожалуй, была немного плоскогруда, зато отличалась завидной стройностью и изяществом форм, и загорела чудесно. Рядом с ней Гвен ощущала себя неким подобием большой и неуклюжей бесцветной медузы. Она достала из рюкзака флакон с лосьоном, защищающим от солнечных ожогов, и начала намазывать им ноги; кожа в ярком солнечном свете казалась противно бледной, даже с примесью голубизны. И черный купальник тоже не помогал. Она купила его еще в прошлом году, и теперь он был ей маловат - да она практически вываливалась из него, а черное на фоне белой кожи создавало впечатление, что явилась она из царства мертвых.
        В то утро она обещала себе, что проведет весь этот день по-новому. Долой прежнюю разбитную Гвен, она будет сдержанна, холодна и приветлива, с примесью некой таинственности. Но достаточно было три минуты провести в этом купальнике, как лучшие ее намерения испарились. Наверное, неплохо было бы выкинуть какую-нибудь отчаянную глупость, мрачно подумала Гвен. Ну, к примеру, упасть, прогуливаясь по песчаному пляжу, или пойти купаться и утонуть.
        Стефания заслонила ладошкой глаза и окинула Гвен одобрительным взглядом.
        - Знаешь, на кого ты сейчас похожа? - спросила она.
        “Еще бы не знать. На долбаную вампиршу”, - подумала Гвен.
        - Выглядишь как голливудская старлетка. Как одна из секс-бомб пятидесятых, что разъезжали по разным там кинофестивалям.
        - Не думаю.
        - Да-да, в тебе есть особый шик. Длинные волосы, кожа нежная и белая, как фарфор. А тело - как у взрослой женщины, - добавила она, и в голосе ее звучало искреннее восхищение. - Должно быть, у тебя в Америке полно дружков?
        Гвен едва не сказала ей правду, но второе, заносчивое “я” все же взяло верх.
        - Да так, имеется парочка, - небрежно пожав плечами, ответила она. И тон подразумевал, что на самом деле парней у нее просто толпы и каждый умирает и сохнет по ней.
        - Всего парочка? Что-то не верится.
        Гвен видела: Стефания говорит совершенно искренне. И ей почему-то сразу расхотелось притворяться, строить из себя бог знает кого.
        - Там, откуда я родом, - сказала она, - парням такие девушки, как я, не нравятся. Дело в том, что я… слишком толстая. Она западают на таких, как ты, тоненьких, похожих на модели.
        - Может, нам обменяться странами? - шутливо предложила Стефания. - Здесь меня все только и дразнят за худобу, за то, что нет разных там изгибов и выпуклостей. У нас люди говорят: “Кому это понравится, когда девушка похожа на мальчика?” Да все мои друзья просто попадают, когда увидят тебя. Сразу же назовут тебя богиней, нет, что там! Американской богиней!
        - Правда?
        - Погоди, сама увидишь. Сейчас утро, и мои приятели, Джованни, Пьетро, Марко, приедут сюда попозже. Можешь выбирать любого. Только Марко не трогай, он мой, - добавила Стефания и заговорщицки улыбнулась. - А об остальных могу рассказать. Я все о них знаю, буквально все!
        Гвен уселась на теплый песок поближе к Стефании. Вокруг раскинулся огромный пляж с золотым песком, постепенно он начал наполняться отдыхающими. Впереди - сверкающее под солнцем синее море, над головой - бескрайнее голубое небо. Ритмичный плеск волн, лижущих кромку берега, блеск серебряного колечка в пупке и ядовито-красного лака на ногтях ног. Гвен вздохнула. Такой счастливой она уже давно себя не чувствовала.

***

        Франческо оказался юношей в красных плавках; едва увидев Гвен, он заявил, что занимается боксом, и начал картинно поигрывать мускулами. Братья Джованни и Джузеппе были похожи друг на друга, как близнецы, однако разница в возрасте составляла несколько лет. Они настояли на том, что надо установить огромный пляжный зонт, чтобы Гвен не обгорела. Пьетро оказался тощим, но невероятно остроумным и веселым пареньком. Настоящий клоун, кривлялся, хохотал, так и сыпал шутками. Лоренцо едва говорил по-английски, но смотрел на нее очень выразительно. Гвен оглядела парней, собравшихся полукругом у ее ног, в тени зонта. И подумала: остается лишь надеяться на то, что она правильно запомнила все их имена. Один из ребят - насчет его имени она не была вполне уверена - принес ей низкий пляжный шезлонг, на который она и уселась. Любой проходящий мимо человек (наделенный, разумеется, должным воображением) мог бы подумать: вся мизансцена напоминает юную королеву в окружении поклонников. И поклонники эти были полны решимости добиваться благосклонности королевы, то есть ее, Гвен.
        - Как по-вашему будет “нос”?
        Для ясности Гвен указала на свой собственный нос.
        Начался импровизированный урок итальянского - причем Гвен была единственной ученицей, а учителей у нее было целых пятеро, они умудрились заслонить от нее пляж, море, небо.
        - Насо, - хором ответили “учителя”.
        - Насо, - повторила Гвен. - Ну а как сказать по-итальянски “губы”?
        - Лаббра, - в унисон ответили ребята.
        - А как сказать… “поцелуй”?
        - Бачио, - заулыбались и засмеялись они.
        А Пьетро резво вскочил на ноги.
        - Могу продемонстрировать!
        - Веди себя прилично, Пьетро, - одернула его Стефания.
        Они с Марко лежали под соседним зонтом, лицом к лицу. Переговаривались тихими, но оживленными голосами, точно старые друзья, не видевшиеся несколько лет, хотя Стефания недавно упомянула, что виделась с Марко всего два дня тому назад. Гвен с первого взгляда стало ясно: эти двое влюблены просто до безумия. Сама Стефания этого не говорила, зато успела сообщить новой своей подружке, что ее родители вовсе не в восторге от Марко. Гвен не понимала почему. Такой милый парень.
        Пьетро шутливо отсалютовал Стефании и плюхнулся на песок, остальные ребята расхохотались. А потом выжидательно уставились на Гвен. Она уже собралась спросить, как будет по-итальянски “любовь” или “секс”, но передумала. Хотя, судя по всему, этим поклонникам было неважно, что она скажет или сделает. Стефания оказалась права: она нравилась им всем без исключения. Оставалось только решить, кто больше нравится ей самой.
        Каждый по-своему симпатичен, но, как большинство юнцов ее возраста, они выглядят значительно моложе ее. Нет, она не жаловалась. Все-таки это мальчишки, и притом итальянские, и говорят с таким забавным акцентом, а уж ведут себя так, словно никогда в жизни не видали девушки-американки. Верно говорила Стефания, они смотрели на нее так, словно она богиня, модель или кинозвезда. Американский парень ни за что бы не принес ей зонт или шезлонг, не стал бы говорить прямо в лицо, как Пьетро, до чего она красива. “Наши парни, - с грустью подумала Гвен, - никогда не будут столь милы и обходительны с девушкой, даже если им заплатить”.
        Несмотря на все усилия, Гвен не могла не думать о Тайлере. Тайлер Дэниелз был самым шикарным парнем в школе Форсайта. Она сохла по нему уже несколько месяцев. А несколько недель тому назад, как раз перед экзаменами, она со своими подружками выскользнула из спальни общежития сразу после полуночи, и они решили прогуляться до гавани. Здесь же оказалась и группа ребят во главе с Тайлером. И той ночью все было иначе - точно они уже взрослые. Тайлер заигрывал с ней - все это видели. А потом вдруг поцеловал ее - по-настоящему поцеловал! - в тени лодочного домика. Она даже разрешила ему потрогать себя за груди, через блузку, разумеется. Он хотел пойти дальше, началась борьба, но это ведь нормально, не так ли? Тайлер сказал, что у нее прекрасное тело, что она не похожа на других девушек, худышек, больных анорексией и дурочек. На протяжении двух дней Гвен просто с ума сходила от счастья. А потом вдруг увидела Тайлера: он шел и держал за ручку Тиффани Хейвермейер. Тиффани Хейвермейер была костлявой, как ведьма, а руки походили на две высохшие веточки. Наверное, страдала анорексией и булемией одновременно. Но
после этого Тайлер ни разу вообще не взглянул на Гвен. Это было ужасно - все знали, что они “встречаются”, а он вдруг отказался от нее без всяких на то причин. Одна из подружек сказала Гвен, будто бы слышала, как Тайлер назвал ее слишком молодой и недостаточно опытной.
        Слишком молодой! Никакая она не молодая - через две недели ей уже пятнадцать стукнет. А вот что касается опыта, да, это была реальная проблема. И если она хочет целоваться - а может, зайти и дальше, - придется выбирать кого-то из этих парней-итальянцев.
        Тут Стефания объявила, что пришло время ланча. Затем последовали возбужденные переговоры на итальянском (Гвен казалось, что люди почему-то всегда возбуждаются, говоря по-итальянски), и Стефания объяснила: молодые люди поспорили из-за того, кто из них будет платить за Гвен. Пришлось Стефании положить конец этим спорам, сказав, что они могут скинуться и заплатить за нее все вместе. Марко тоже поднялся - очевидно, посещение кафе стало для этой компании будничным ритуалом.
        Что за замечательная страна, где мальчики так и рвутся сделать что-то приятное для девочек! Остаться бы здесь навсегда, жить со Стефанией и ее семьей… Так думала Гвен, глядя, как все парни, кроме Пьетро, дружно двинулись к выходу с пляжа.
        - А ты почему еще здесь? - спросила Стефания.
        Пьетро рухнул на колени перед Гвен, сложил ладошки вместе, поднес их к груди.
        - Денег у меня мало, - жалобно начал он. - И нет таких мускулов, как у Франческо. Но ты должна полюбить меня за огромное личное обаяние!
        Он комически захлопал глазами.
        - Обаяния не больше, чем у гадюки, - насмешливо заметила Стефания. - Да и денег у тебя полно. Так что ступай в кафе вместе с остальными. Нам надо посекретничать. - Когда Пьетро ушел, она обратилась к Гвен: - Помни, что я говорила тебе о Пьетро. С виду безобидный, а на самом деле - далеко нет. Моя подружка Кармела как-то пошла с ним в кино и сказала, что он как осьминог. Впечатление было такое, точно у него не две руки, а целых восемь.
        - Чао, Стефания!
        К ним приближался паренек постарше, в черных плавках. Подошел, остановился в тени зонта. Высокая загорелая фигура вырисовывалась на фоне светлого неба. Темные волосы падали на глаза, он тряхнул головой. Отбросил их назад. Гвен увидела, что сложение у юноши просто атлетическое, бугры бицепсов, плоский живот, широкие плечи. Ну просто упасть и не встать, так сказала бы ее закадычная подруга Шеннон. У Гвен даже дыхание перехватило. Он кивком указал на нее, а потом что-то спросил у Стефании по-итальянски. Судя по всему, догадалась Гвен, вопрос означал: “Это и есть твоя новая подруга?” И пока Стефания отвечала, парень обернулся еще раз взглянуть на нее, и глаза их встретились.
        Позже Гвен могла бы сформулировать тогдашнее свое состояние в двух словах: все остановилось. Показалось, что волны перестали разбиваться о берег, ветер прекратил дуть. Не было слышно ни звука - за исключением биения ее собственного сердца. В этот момент она видела лишь его лицо, слышала, как стук сердца эхом отдается в ушах.
        Она едва расслышала слова Стефании: “Знакомься, мой кузен Николо”. Само его имя едва расслышала. Все происходило точно в замедленной съемке. Она видела, как дрогнули губы Николо, и он заговорил с ней.
        - Чао, - произнес он всего лишь.
        Но и этого одного слова было достаточно.

        ГЛАВА 15

        Все же было в этом нечто странное. За два мучительных часа Клер удалось завершить перевод письма Россетти. И вот она уже во второй раз перечитывала записи в своем блокноте: вдруг еще одно внимательное прочтение позволит понять, что же именно ее беспокоит.

        “С почтением представляю вниманию вашей светлости дожу, синьории и Большому совету:
        Венеция в большой опасности, может подвергнуться нападению как внешних, так и внутренних врагов. Любому венецианцу известно, что с каждым днем в городе появляется все больше наемников, но этот приток солдат вовсе не обеспечивает безопасность республики. Посол Испании маркиз Бедмар использует этих людей для своих целей, с намерением совершить в Венеции переворот и подчинить город испанской короне. В число командиров наемников входят: Жак Пьер, капер и капитан судна "Камерата", Симон Лаглан, Артуро Санчес, Шарль Бруиллар, Сантос Дегадо и Никола Рено. Эти испанские и Французские авантюристы - известные наемные убийцы и ловкачи, прежде были отмечены на службе в армиях и флотах республики, но остались недовольны вознаграждением, которое получили. Сам план переворота замыслил и разработал герцог Оссуна, наместник Неаполя.
        В январе этого года между Оссуной и Бедмаром шла активная переписка, сами эти письма свидетельствуют о том, какой непоправимый ущерб они намереваются нанести Венеции. Переворот должен начаться в день Вознесения, когда вся Венеция отмечает этот праздник, а потому особенно уязвима. Банда наемников Бедмара, возглавляемая Санчесом, огнем и мечом пройдет по городу, подожжет герцогский дворец и базилику, будет поджигать и уничтожать все на своем пути. А затем во главе флота из боевых кораблей подойдет и Оссуна, и город будет окружен, а жители его подвергнутся невиданным мукам.
        С помощью этого подлого заговора они надеются подчинить Венецию Испании, и республика наша окажется в полной власти Папы и испанского короля.
        Я, Алессандра Россетти, предоставляю эти сведения из чувства долга и преданности республике, в надежде, что она будет жить и процветать дальше. Клянусь именем Господа Бога, что все написанное мною здесь в шестой день марта 1618 года есть чистая правда”.

        До этого Клер уже переговорила с несколькими экспертами, но никогда прежде ей не удавалось прочесть знаменитое письмо Россетти полностью, и общий его тон был далек от того, что она себе представляла. Он казался слишком небрежным и спокойным, и не похоже было, что письмо это писали в спешке или страхе. Если Алессандра Россетти была каким-то образом связана с заговорщиками, ей и самой грозила бы опасность, разве не так? Как же это возможно, что она сохраняла такую уверенность и спокойствие?
        Если только - осенила Клер неприятная мысль - если только Эндрю Кент не оказался прав в своей версии о том, что Алессандра с самого начала помогала венецианским властям разоблачить заговорщиков.
        Теперь Клер понимала, почему письмо позволяло прийти к этому выводу. Оно ничуть не походило на послание дрожащей от страха грешницы, которая с трепетом опускала свое послание в “львиную пасть”. И было здесь еще кое-что. И она знала, что не права, но не думать об этом просто не могла. Мысль, не успев толком оформиться в нечто основательное, убедительное, улетучилась.
        Так значит, Алессандра - Мата Хари, а вовсе не Жанна д'Арк?… Нет. Клер категорически отказывалась верить в это. Она открыла большой, переплетенный в сафьяновую кожу том под названием “Заседания Большого совета, март 1618” и провела пальцем по строчкам ежедневных записей: четвертое марта, пятое марта, шестое марта. А, вот оно. “Signorina A Rossetti bocca di leone Palazzo Ducale”.
        Что еще это могло означать, кроме того, что Алессандра действительно опустила письмо в “львиную пасть”? Вроде бы понятно, но что было дальше? И почему Алессандра исчезла сразу после разоблачения заговора? Похоже, что письмо Россетти порождает все новые вопросы, на которые пока нет ответов. И самый главный из них - как она вообще узнала о заговоре? Считалось, что она была связана с одним или несколькими из заговорщиков, упомянутых в письме, но свидетельств, подтверждающих эту связь, так и не было найдено. Не существовало также никаких доказательств связи между ней и испанским послом, а также герцогом Оссуной. И еще эта фраза: “шла активная переписка”. Откуда она могла узнать о ней?…
        Клер вернулась к “Донесениям” Бедмара. Она уже убедилась в том, что цитаты, использованные в диссертации, точны. Но теперь ее интересовало другое: нет ли в отчетах Бедмара королю упоминания о переписке с Оссуной. Во всяком случае, поискать стоит.
        Она пробежала глазами отчет, где речь шла о недавних назначениях новых членов в Большой совет. Прочла о том, что здоровье дожа ухудшается, о наиболее вероятных кандидатах на его пост. Затем принялась читать описание других дипломатов, работающих в Венеции. Довольно большой отрывок Бедмар посвятил английскому послу (“Сэр Генри Уоттон в глубине сердца своего еретик, надеется убедить венецианцев разделить его верования, для чего в посольстве у него имеется специальная литература и люди”). Приведены были и пикантные замечания о венецианских обычаях, особое внимание уделялось недавним преступлениям и наказаниям за них. Отдельной строкой шел отчет об управлении испанским посольством и расходах на его содержание. Затем Бедмар упоминал о нескольких мероприятиях, которые посетил, в подробностях описывал нравы, обычаи и беседы, что вел с присутствовавшими там людьми. И при этом ни единого упоминания об Оссуне! Клер начала быстрее перелистывать страницы и остановилась, только когда заметила наконец знакомое имя.
        “…полуночная вечеринка и роскошная трапеза, и снова в Ка-Арагона”… Так, где-то она уже видела это прежде. У Фаццини, вспомнила Клер, в его анекдоте о куртизанке по имени Ла Селестия. Итак, Бедмар был близко знаком с этой куртизанкой. Она быстро посмотрела дату отчета: 10 июня 1617 года, и записала в блокнот, что надо проверить у Фаццини дату дебюта новой “честной куртизанки”. Что, если оба они пишут об одном и том же событии? Так, надо разобраться… Лоренцо Либерти умер весной 1617 года, Алессандра стала куртизанкой вскоре после этого. Возможно, именно она была той самой куртизанкой, чей блистательный дебют произвел такое впечатление? Может, Ла Сирена - это она и есть? Если да, если Клер удастся соединить Алессандру и Бедмара во времени и пространстве, это поможет ей создать собственную версию Испанского заговора.
        Клер едва не рассмеялась вслух. Многие историки до нее пытались установить связь между Алессандрой Россетти и послом Испании, но безуспешно. Если бы все было так просто, они бы давно уже это сделали. Клер откинулась на спинку стула и потерла виски. И вдруг в дальнем конце зала послышались шаги. Кто-то остановился у, стойки дежурного библиотекаря, и Клер услышала знакомый голос.
        Эндрю Кент говорил по-итальянски бегло, но с сильным характерным акцентом. Голос у него был низкий, красивый. Глядя на него, Клер никогда бы не подумала, что голос у этого мужчины может быть таким приятным, бархатным. Но даже через комнату, даже несмотря на то, что говорить он старался тихо, она чувствовала, что звуки его голоса отдаются у нее где-то в области солнечного сплетения, в том месте, где обычно ощущаешь резонансные вибрации большого барабана.
        Клер покосилась на стойку и увидела, что Эндрю Кент забирает свои книги. Затем он подошел к свободному столу в центре зала. Уселся, достал из кармана рубашки очки, открыл дневник Алессандры и безотлагательно приступил к чтению. Словарей у него на столе видно не было, видимо, он мог обходиться без них.
        Клер поняла: выманить у него этот дневник будет очень трудно, несмотря на все заверения Франчески в эффективности женского обаяния. Вообще-то, судя по всему, он принадлежал к числу мужчин, для которых это самое обаяние - пустой звук. Нет, конечно, ему определенно нравится Габриэлла, но какой мужчина сможет устоять перед ее чарами? Она красива, умна, успешна и прошлым вечером льстила ему непрестанно. Все мужчины падки на лесть, тем более когда исходит она от такой красотки и знаменитости, как Габриэлла. Скушают все за милую душу, подумала Клер, и им будет невдомек, как эгоистична, самонадеянна и пуста эта женщина. И вообще, мужчины многое прощают женщине, если она красива. Вопрос в другом. Что интересного нашла сама Габриэлла в Эндрю Кенте?
        Со своего места Клер могла наблюдать за профессором, оставаясь незамеченной, тем более что он был настолько погружен в работу, что не замечал никого и ничего вокруг. Какой-то он все же неприбранный, волосы не причесаны, очки сидят на носу криво, одна из дужек сломана и наскоро приторочена с помощью липкой ленты. И снова на нем все та же синяя рубашка и коричневые брюки - мерзкая комбинация. Клер нарочно старалась сфокусироваться на наименее привлекательных его чертах, но и без того было ясно, что Эндрю Кент не принадлежит к числу мужчин, о которых можно мечтать. Так почему тогда Габриэлла так носится с ним? Ведет себя так, точно подцепила на крючок самую большую в реке рыбу?…
        Может, он богат до неприличия? Может, он титулованный аристократ и на родине зовется сэр Эндрю или лорд Эндрю какой-то там, и у него имеется огромное загородное поместье и целая деревня слуг? В этом случае интерес Габриэллы, конечно, оправдан.
        Клер взглянула на лежавший перед ней дневник Алессандры, на страницы четырехсотлетней давности, заполненные витиеватым почерком. На перевод этого дневника ей не хватит времени, проведенного в Венеции. Задача, стоящая перед ней, внезапно показалась совершенно непосильной. Она уже не могла сосредоточиться на работе, особенно после появления Эндрю Кента. Возможно, самое время выйти отсюда и заняться чем-нибудь из того, о чем она мечтала с утра. Клер остановила свой выбор на кафе, потом можно будет покататься на лодке по Большому каналу. Самый лучший способ хотя бы на время забыть о противнике. Да и потом, она же решила избегать его, разве не так? И все же надо постараться как-то выманить у него этот дневник. Интересно, что бы на ее месте сделала Франческа?
        “Уж наверняка поступила бы совсем не так, как я”, - думала она, кружным путем подходя к стойке, чтобы сдать книги помощнику библиотекаря. А затем незаметно выскользнула из здания, и Эндрю Кент ни за что бы не подумал, что она находилась с ним в одном зале.
        Ох уж эти женские уловки и хитрости! Святый боже!…

        ГЛАВА 16

        Финальные аккорды из первого акта оперы “Травиата” наполнили зал, и Клер решила, что слушать Верди в “Ла Фениче” - все равно что побывать на небесах. Так, во всяком случае, они выглядели в ее представлении.
        Они с Гвен занимали отдельную ложу в четвертом ярусе, и вид на сцену и весь зал оттуда был совершенно потрясающий. Ряды резных кресел с позолоченными спинками, небесно-голубой купол потолка, хрустальные канделябры и люстры, искрящиеся и переливающиеся всеми цветами радуги, - все это походило на изукрашенные драгоценными камнями творения Фаберже.
        Клер неприятно удивило и показалось излишним другое - публика. Многие женщины явились на представление в шуршащих шелковых платьях, мужчины - в напудренных париках. Очевидно, то была дань традиции, попытка подчеркнуть республиканские ценности и символизировать просвещение. Построенный в 1792 году театр из 175 лож, первоначально носивший название “Ла Фантин”, даже по архитектуре своей как бы символизировал равноправие. Продолжалось все это до 1807 года, когда его вдруг посетил сам император Наполеон, в результате чего вскоре шесть лож разрушили и соорудили на их месте одну большую императорскую ложу в самом центре, “лицом” к сцене, во втором ярусе. “Ла Фантин” дважды восставал из пепла, впервые - в 1836 году, когда в результате реконструкции приобрел современный вид. Настоящий феникс [[21] «Фениче» в переводе с итальянского - феникс.], не иначе! В 1996 году “Ла Фениче” снова пострадал от пожара, реставрация затянулась на несколько лет, и блестящие ее результаты были налицо.
        Во время антракта Клер предпочла бы остаться на месте, но как только в зале зажегся свет, Гвен стала жаловаться на жуткую жажду, утолить которую можно было, лишь выйдя в фойе, к буфету, где содовую продавали по цене, в десятки раз превышающей обычную. Они вышли из ложи и присоединились к остальной неспешно прогуливающейся публике. Затем подошли к буфету и встали в очередь, и тут в противоположном конце помещения Клер заметила Эндрю Кента. Он стоял рядом с Габриэллой Гризери и еще несколькими людьми, которых Клер видела на конференции. К ее удивлению и неудовольствию, Эндрю Кент тоже заметил ее, шепнул что-то на ухо Габриэлле и стал проталкиваться сквозь толпу к Гвен и Клер.
        - А вечер начинался так хорошо… - пробормотала Клер. - Пошли, возвращаемся в ложу.
        - Но зачем? - пыталась возразить Гвен, когда Клер вытолкнула ее из очереди. - Что вы делаете?
        - Избегаю Эндрю Кента.
        - Почему?
        - Хочу доставить себе хоть одно удовольствие в этой жизни.
        - Не понимаю, к чему вам прятаться. Все гуляют в фойе во время антракта.
        - Нигде не сказано, что мы должны гулять в фойе во время антракта.
        - Но я хочу содовой! Просто ужас, до чего хочется пить!
        - Минуту назад мы проходили мимо маленького фонтанчика в холле. - И они поспешили к двери, обитой красным бархатом. И лицом к лицу столкнулись с Ходди Хампширс-Тоддом.
        - Привет, - радостно осклабился он в улыбке. - Что так скоро возвращаетесь в зал?
        - Прячемся от одного англичанина, - мрачно ответила Гвен.
        - Надеюсь, не меня имеете в виду?
        - О нет, нет, конечно, - ответила Клер.
        - Тогда от Энди?
        - Не то чтобы прячемся. Просто избегаем, - пояснила Клер.
        - Уверен, разница есть. Но если нет, спрячьтесь за этой шторкой, а я пойду и посмотрю, - предложил Ходди. Потом изогнул шею и выглянул в фойе. - Он направляется вроде бы сюда… нет, остановился… оглядывается… явно растерян. Ага! Вот и славно… С ним заговорил этот псих Найджел Кейротерс. Энди удастся избавиться от него минут через двадцать, это самое ранее. Все еще смотрит растерянно, но, полагаю, передумал гоняться за вами. Так что вы в безопасности, по крайней мере пока.
        - Так можно мне выпить содовой или нет? - спросила Гвен.
        - Ладно, ступай. Но только не вздумай заговаривать с ним.
        - Больно надо. И потом, почему мне нельзя с ним говорить?
        - Потому.
        - И с Найджелом тоже не надо, - заметил Ходди вслед уходящей Гвен. Потом обернулся к Клер и пожал плечами. - Вот вам маленький совет: никогда и ни при каких обстоятельствах не имейте дел с мужчинами по имени Найджел. От них вечно одни неприятности, - Он на секунду умолк. - Будете и дальше держать меня в подвешенном состоянии или все же расскажете, почему пытались удрать от старины Энди?
        - Трудно объяснить. Просто не испытываю к нему особой симпатии.
        - Вы не первая и не последняя.
        - А вы его хорошо знаете?
        - Учились вместе в Кембридже. Вообще-то оба до сих пор работаем там. Лично я всегда считал его довольно славным парнем. Ну, может, немного напыщенным. И, честно говоря, не понимаю, почему он вызывает такую антипатию у некоторых.
        - Наверное, просто потому, что люди ценят свое время, - предположила Клер.
        Ходди расплылся в улыбке.
        - А знаете, вы начинаете нравиться мне все больше и больше. Даже несмотря на то, что сегодня на лекции я вас не видел. Это непростительно, пропускать такие интересные лекции.
        - Большую часть дня просидела в библиотеке. А потом, - призналась Клер, - била баклуши.
        - Били баклуши? Это что же, игра такая?
        - Нет. Сленговое выражение, у нас так говорят, когда прогуливают занятия. Вместо того чтобы работать, прокатилась на вапоретто по Большому каналу, потом нашла свободный столик в кафе на набережной и просто сидела и смотрела на лагуну…
        - Несколько часов, - закончил за нее предложение Ходди. - О, это чудесное занятие, не правда ли? Совершенно гипнотическое зрелище, вода сверкает и переливается, меняет цвет в зависимости от освещения. Не вините себя. Вы тут не одиноки. Вдруг появляется желание бросить все дела и погрузиться в приятное безделье и созерцание. С этой проблемой сталкиваются здесь все. У меня самого исследования заняли вдвое больше времени, чем я рассчитывал, - сознался он. - Два года пребывания в Венеции привели к тому, что я рассорился со своим научным руководителем, бездельничал и был при этом счастлив.
        - Все верно. Но у меня осталось всего несколько дней, - сказала Клер. - И я просто не могу позволить себе так транжирить драгоценное время.
        Она отвернулась и выглянула из-за двери. Кент все еще беседовал с Найджелом, Гвен стояла в очереди к буфету, дошла примерно до середины. Словно почувствовав на себе взгляд Клер, она вдруг отвернулась от прилавка и стала оглядывать зал.
        - Вчера вечером вы спрашивали меня о куртизанках, - сказал Ходди. - О Ла Селестии… как там звали вторую?
        - Ла Сирена.
        - Да, возможно, то была Ла Сирена. Проснулся сегодня утром и вспомнил, что вроде бы читал у Фаццини ужасную историю об убийстве одной куртизанки. Возможно, это была та самая, о которой вы спрашивали.
        - Кто именно?
        - Знаете, не помню. Читал давно, несколько лет тому назад. Помню только, что убийство было чудовищно жестоким, а преступника так и не нашли.
        - А когда это случилось? В каком году, не помните?
        - То ли во время Испанского заговора, то ли сразу после него.
        - Но я только что прочла дневники Фаццини, охватывающие как раз этот период. И никакого упоминания об убийстве там не было. - Клер вспомнила, как в первый день работы в библиотеке пролистывала страницу за страницей. - Не понимаю, как я могла пропустить такое…
        - В том нет ничего удивительного. Книга огромная, толстая. Фаццини подробно писал о каждой мелочи, не пропускал ни одного даже малозначительного события. Записывал даже, что ел каждый день на завтрак.
        - Нет, томик был совсем небольшой… - Тут Клер, что называется, осенило. - Скажите, вы читали его в оригинале?
        - Ну да, конечно. На итальянском.
        - Тогда, значит, английский вариант вышел в сокращенном виде.
        Клер была потрясена этим своим открытием. Сколько же еще ценной и любопытной информации не попало в книгу, которую она читала?… Что, если Фаццини упоминал о людях, посетивших дебют “честной куртизанки”? Или настоящее имя Ла Сирены? Завтра же она попросит Франческу выдать ей итальянское издание. И возможно, с диссертацией все будет хорошо, несмотря на авторитет и все происки Эндрю Кента.
        - А вам известно что-нибудь о книге, которую пишет Эндрю Кент? - спросила она Ходди.
        - Об Испанском заговоре? Вроде бы один издатель уже заинтересовался. Неудивительно, ведь предыдущая его книга разошлась хорошо.
        - Но он закончил ее или нет?
        - Точно не скажу, не знаю. Но думаю, книга близка к завершению. Иначе с чего бы это он стал распространяться о своих открытиях на лекциях?
        - Вот и я тоже так думаю, - пробормотала Клер.
        Сердце ее сжалось.
        - И несомненно, после ее появления в печати на Эндрю прольется новый дождь наград и всяких там званий. Нет, это не ревность или зависть, ничего подобного. Я рад видеть, что товарищ мой столь плодовит и счастлив.
        - А он всегда так себя ведет, когда счастлив?
        - Мне следовало бы сказать, стал счастливее. У Энди выдалось несколько трудных лет.
        Клер поняла, что ее ждет очередная сенсационная сплетня. Секунду она боролась с желанием узнать все и сразу, потом решила, что угрызения совести здесь ни к месту.
        - Трудных?
        В голосе ее звучало нескрываемое любопытство.
        - Энди вдовец. Жена умерла два года тому назад.
        - Ох, - пробормотала пристыженная Клер. - Я не знала.
        - Вам незачем сокрушаться. Не припоминаю ни одного человека, которому бы нравилась эта дамочка. За исключением Энди, полагаю. Однако подозреваю, что к концу он тоже не испытывал к ней особой теплоты.
        Трудно было понять, шутит Ходди или нет.
        - Ну а что она собой представляла, эта его жена? - не унималась Клер.
        - Она была археологом, экспертом по раскопкам древних месопотамских пещер, где некогда селились первобытные люди. Блестящий во всех отношениях ученый, но у нее был чудовищный заунывный голос. Все это в соединении с феноменальными знаниями о формации вулканических пород давало удручающий эффект. Особенно тягостное впечатление производила она на вечеринках, люди просто впадали в кому. Однажды она читала лекцию, и вся аудитория погрузилась в сон.
        - Как она умерла?
        - Несчастный случай. Ее сбросила лошадь.
        - Ужасно…
        - Да уж. Лошадь пришлось пристрелить. - Ходди удрученно прищелкнул языком, покачал головой, - Получается, даже самую хорошую лошадь, чистокровного чемпиона, нельзя оставлять в живых, если это чертово животное кого-то сбросило.
        - А с Габриэллой Гризери он давно встречается?
        - Месяца четыре, по моим прикидкам.
        - Довольно странная пара, вам не кажется?
        - Да нет, если копнуть поглубже. После сериала на основе его книги Энди стал на Би-би-си настоящим любимчиком. Они считают, из него получится новый Джонатан Миллер - популяризация истории для массового зрителя и все такое прочее.
        - Но какое все это имеет отношение к Габриэлле?
        - Ходят слухи, что ее шоу собираются закрыть. В последнее время итальянцы начали увлекаться реалити-шоу не меньше американцев. И программы для высоколобых отдают на полное разграбление, куда более стремительное и яростное, чем предприняли готы при разграблении Рима. Ну скажите, кому захочется смотреть и слушать оперу с участием Лучано Паваротти, когда в это же время по другому каналу симпатичные молодые люди поедают червяков? Короче, судя по всему, она ищет новые возможности и уже готова покинуть Италию и перенести свою прелестную попку поближе к северу, где у нее появятся новые обожатели, британские зрители.
        - Тогда это все объясняет.
        - Ну и потом, не исключаю, что она просто влюбилась в него.
        - Быть того не может!
        - То, что он вам не симпатичен, вовсе не означает, что в него не может влюбиться кто-то другой. Лично я знаю немало студенток, которые просто сходили с ума по нашему бедному Энди. И потом, смею заметить, вполне определенные подозрения вызывает тот факт, что слишком уж пылко вы его возненавидели, не успев даже толком познакомиться.
        - Совсем по другой причине. Это не то, что вы думаете.
        - Не думаю, что его отношения с Габриэллой будут долгими.
        - Почему?
        - У Энди есть сын. Лет восьми-девяти, самый настоящий маленький разбойник. С трудом представляю Габриэллу в роли любящей мачехи.
        Тут зазвенел колокольчик, возвещая о начале второго действия, в фойе начали меркнуть огни. Публика потянулась на свои места. Вскоре и Гвен присоединилась к ним.
        - Когда-нибудь были в Кембридже? - спросил Ходди, шагая рядом с Клер по коридору.
        Та отрицательно покачала головой.
        - Нет, ни разу.
        - Плохо. Вы просто должны, обязаны навестить нас. Городок чудесный. А уж пострелять в сельской местности можно за милую душу! - Клер и Гвен переглянулись, потом вопросительно уставились на Ходди. - Ах, ну да, - спохватился тот, - В Америке вы называете это охотой, а не стрельбой, верно?
        - Почему же, стрельба тоже есть, - заметила Гвен. - В Америке люди только и знают, что палить друг в друга.

        - Вы только посмотрите! - радостно воскликнула Гвен, когда они с Клер спускались по ступенькам на улицу после окончания спектакля. - Это же Стефания и Джанкарло!
        И действительно, брат с сестрой стояли у фонтана в центре площади, что раскинулась перед входом в театр. Гвен замахала рукой, чтобы привлечь их внимание.
        - Добрый вечер, - поздоровался Джанкарло, когда все четверо встретились. - Нельзя ли поговорить с вами минутку наедине? - обратился он к Клер и бросил многозначительный взгляд на девочек.
        Подружки отошли на несколько шагов и с нескрываемым любопытством наблюдали за парой.
        - Это насчет вчерашнего вечера… - начал он. - Я бы хотел все объяснить. Не откажите, пообедайте со мной завтра, хорошо?

        КОЛЕСНИЦА

        25 февраля 1618 года
        Валерия, служанка, работавшая наверху, внесла в спальню поднос с чайным прибором флорентийского фарфора и выпечкой. Ла Селестия уютно устроилась в кресле возле пылающего камина, на ней был халат, отделанный собольим мехом. Лицо у куртизанки немного опухло от сна, был ранний час, и она еще не успела толком проснуться. Служанка искоса, но без особого неудовольствия взглянула на человека, осмелившегося нарушить покой хозяйки в столь неурочный час. То был мужчина в пурпурной тоге, он стоял у окна и мрачно взирал на мелко моросящий дождь и серое небо.
        - Этого достаточно, госпожа?
        Служанка присела в низком реверансе.
        - Да, Валерия, - улыбнулась Ла Селестия.
        Служанка выскользнула из комнаты, но куртизанка успела заметить, каким взглядом одарила Валерия раннего гостя. Последняя отчего-то терпеть не могла сенаторов, хотя Ла Селестия никак не могла понять причин. Стоит снять с них тогу, и каждый выглядит как и все остальные мужчины.
        За исключением, пожалуй, этого. Нет, сама она никогда не видела его без тоги, да и не желала видеть. Сближение сделало бы его более податливым ее влиянию, однако это было невозможно. Он перестал быть мужчиной уже давно, хоть и не был стар. И все ее старания и манипуляции не помогли бы его расшевелить, не тот случай. Наверное, именно поэтому Ла Селестия чувствовала себя неуверенно в его присутствии, к тому же этот человек одним лишь взглядом мог подавить ее волю.
        Ла Селестия разлила вино по чашам, Джироламо Сильвио отошел от окна. Она заметила, что он еще статен и движения его преисполнены уверенности. Правда, такие знакомые черты лица заострились, вдоль носа и губ прорезались глубокие складки, осталось лишь малопривлекательное отдаленное воспоминание о прежнем прекрасном лице, которое она некогда так любила.
        - Я ожидал от тебя большего, - заметил сенатор, подходя к креслу напротив и усаживаясь.
        Несмотря на неприятную внешность, держался он на удивление достойно. А хромота была заметна лишь тем, кто о ней знал.
        - Не слишком ли ранний час, чтобы обсуждать такое дело?
        - Не для меня, - сухо ответил он. - В отличие от тебя я предпочитаю заниматься делами в дневное время.
        Как же, как же, подумала Ла Селестия. Далеко не всеми. А как насчет тайных встреч “Тройки”, долгих ночных заседаний в суде? Бдений в Судной камере шнура?
        - Я с самого начала объяснил, чего именно хочу, - продолжил Сильвио. - Не люблю разочаровываться.
        “Да как ты посмел заявиться сюда и угрожать мне?” Ла Селестия чувствовала, как в ней закипает гнев, но постаралась не показывать этого. Пусть сейчас ей больше всего на свете хотелось вышвырнуть сенатора из дома, но она не могла позволить себе этого. Его нельзя превращать во врага.
        - Я сделала все, что ты просил, - сердито сказала она. - Представила Бедмару девчонку. Остальное зависит не от меня.
        - Память у тебя, как вижу, девичья. Я особо подчеркнул - мне нужен полный отчет о действиях и поступках посла.
        - А я сказала, чего хочу взамен. Раз не выполняешь своих обещаний, ищи другую дуру, которая будет вынюхивать и выслеживать.
        - Я ничего тебе не обещал. И потом, ты просишь невозможного.
        - Однако ваша семья обзавелась аристократическими титулами за деньги, - напомнила ему Ла Селестия.
        - Мои предки не покупали никаких титулов, их включили в Золотую книгу в знак признания выдающихся заслуг во время войны. И было это более двухсот лет тому назад.
        - И тот факт, что они пожертвовали три тысячи дукатов в государственную казну, тоже не помешал.
        - Факт остается фактом. За последние два века к кругу венецианской аристократии не была причислена ни одна семья. Правила включения в Золотую книгу остались неизменными. И куртизанке, пусть даже она является гражданкой Венеции, туда не попасть никоим образом.
        - Я не для себя стараюсь, ты же знаешь. В жилах моих дочерей течет голубая кровь. Всего-то и прошу тебя - помочь Катерине и Елене узаконить свое происхождение, чтобы девочки могли выйти за нобилей, как им и положено.
        - Большое приданое откроет путь куда угодно. Знаю нескольких обнищавших нобилей, которые с радостью закроют глаза на происхождение девочек в обмен на золото.
        - Но если дочерей не узаконить, мои внуки никогда не войдут в Золотую книгу, им никогда не разрешат войти в Большой совет.
        - Смотрю, ты строишь грандиозные планы на будущее, Ла Селестия. Неужели маленькая куртизанка из Тревизо видит дожа в одном из своих потомков?
        Она понимала, что говорить этого не следует, однако не сдержалась.
        - У меня-то хоть, по крайней мере, есть потомки.
        Сильвио сразу помрачнел, это послужило предупреждением Ла Селестии, что она слишком далеко зашла. Впрочем, жалеть о том она не стала.
        - Подтвердить законность происхождения - это не так просто, как ты думаешь, - заметил сенатор.
        - Но ведь ты человек очень влиятельный. Неужели не понимаешь, насколько это важно? Клянусь Девой Марией, девочки - дочери твоего брата!
        - Они незаконные дети моего брата.
        - Он женился бы на мне, если бы…
        - Если бы вернулся после сражения с турками. Во всяком случае, именно так тебе хочется думать. Однако я далеко не уверен, что он на тебе женился бы. Впрочем, этого мы уже никогда не узнаем, верно?… А ты осталась с двумя незаконными дочерьми. И если хочешь устроить их будущее, делай, что я тебе говорю.
        Сенатор не желал уступать ни на йоту. Вот упрямец, ничем его не проймешь!
        - Так значит, шпионить за Бедмаром? - спросила она.
        - У посла есть нечто крайне мне нужное. Скажи, эта твоя молодая куртизанка, она ведь остается иногда ночевать в испанском посольстве?
        - Наверное.
        - Я скажу тебе, что это за вещь и где лежит. А ты попросишь свою подопечную раздобыть ее для меня.
        - Хочешь, чтобы она украла? Не тот случай. Алессандра не воровка. Уверена, у тебя и без нее полным-полно шпионов в посольстве. Почему бы не использовать их?
        - Когда посол уходит, комнаты в его апартаментах запираются. Никому не позволено входить туда. Она единственная, кто имеет доступ.
        - Но ведь и он будет там, верно?
        - И крепко спать, полагаю.
        - Как я смогу убедить ее совершить такое преступление?
        - Посол Испании планирует заговор, нападение на Венецию. И когда все раскроется, любой близкий ему человек сразу попадает под подозрение в соучастии. Так что отчетливо представляю себе эту картину: твою Алессандру повесят рядом с ее любовником.
        - Стало быть, я должна убедить ее угрозами?
        - Это не угроза. Если не будет помогать нам, это обещание.
        - Вместо этого ты мог бы воззвать к ее патриотическим чувствам. Уверена, ей не захочется видеть Венецию свергнутой испанцами.
        - Что ж, попробуй, если считаешь это более действенным подходом.
        - Циник ты, больше никто!
        - Я практик. И еще у меня совсем мало времени.
        - Маркиз - человек умный. И очень опасный. Я не убеждена, что это правильный ход. Если он застигнет Алессандру на месте преступления… бог его знает, как с ней поступит. Я вложила в нее немало средств, мне бы очень не хотелось терять такой прекрасный источник доходов. Более того, маркиз наверняка догадается, что она никогда бы не посмела сделать такое сама. Значит, действовала по чьему-то наущению, и он, конечно, заподозрит меня. Нет, я на это не пойду.
        - Думаю, все же пойдешь. Посол может быть очень опасен. Однако не забывай: я тоже. Для тебя - так даже еще опаснее.
        - Обещаешь помочь моим дочерям?
        - Ничего я не обещаю, но ты все равно это сделаешь. А если нет, весь город узнает, что всех мужчин, играющих в твоем доме в карты, систематически обжуливают.
        Ла Селестия побледнела.
        - Ты не докажешь!
        - Докажу. И тогда ты пропала, Ла Селестия. Это тебя разорит. И поделом: твоя алчность не знает пределов.
        Ла Селестия смотрела прямо в глаза сенатору. Это было нелегко. Кто дрогнет, отведет взгляд первым? Если он блефует, то делает это весьма умело, в глазах его светилась уверенность. “Интересно, - подумала она, - кого из моих слуг ему удалось подкупить. Хорошо, если только одного”. Как только Сильвио уйдет, она допросит наиболее доверенных слуг и, если повезет, разоблачит шпиона и вышвырнет его из дома еще до захода солнца. Нет сомнений, изгнанник тут же побежит к Сильвио за вознаграждением, станет просить пристроить его к какой-нибудь другой куртизанке.
        - Что я должна делать? - тихо спросила она.

        28 февраля 1618 года
        - Это книга, переплетенная в сафьяновую кожу. Названия на обложке нет, - сказала Ла Селестия. - Мне сообщили, что в кабинете у Бедмара хранится небольшой сундучок. Ключ к нему спрятан где-то в письменном столе.
        Алессандра встретилась с куртизанкой в знаменитой и роскошной гондоле Ла Селестии, что была пришвартована на канале Сан-Марино. Под навесом горела лишь одна маленькая лампа, она почти не разгоняла теней. Снаружи дежурил чернокожий гондольер и охранник Ла Селестии Мукиб, он сидел на корме и наблюдал за тем, что творится вокруг.
        - А кто тебе это сказал? - спросила Алессандра.
        - Это неважно, и лучше тебе не знать и не слышать его имени. Как только раздобудешь книгу, сразу уходи из посольства Ступай к Листа-ди-Спанья, потом - к мосту Скальци. Там, под мостом, тебя будет ждать Мукиб, он и привезет тебя ко мне. Я верну книгу через день. И ты положишь ее на прежнее место. Туда, откуда взяла.
        - Вернуть на прежнее место? Но это может оказаться труднее, чем взять. Я вижусь с маркизом всего раз или два в неделю. Ведь меня приглашают в посольство, по собственной воле я войти туда не могу. Прежде так не было. И это вызовет у него подозрения.
        - Не знаю, как ты это сделаешь, но должна, вот и весь сказ. И смотри, осторожней. Бедмар не должен узнать, что у него хотя бы на один день пропала эта книга.
        - Но зачем это все? Хотелось бы знать. Я заслуживаю доверия, раз меня посылают на такое дело.
        - Посол замышляет заговор против Венеции. Собирает армию из наемников, с их помощью надеется овладеть городом и воссоединиться с герцогом Оссуной…
        - С герцогом Оссуной?
        Ла Селестия взглянула на нее как-то особенно подозрительно, и Алессандра пожалела, что задала этот вопрос.
        - Тебе известно, что посол имеет общие дела с герцогом?
        - Нет.
        Алессандра изо всех сил старалась сохранить непроницаемое выражение лица. Но голова у нее шла кругом. Неужели и виконт участвует в этом заговоре?
        - Почему так важна эта книга? - спросила она.
        - Это ключ к кодам, которыми он зашифровывает свои послания королю Испании. Если раздобыть копию этого ключа, можно узнать обо всех их намерениях и действиях. Но получится это лишь в том случае, если книгу возьмут, а затем вернут на то же место, так, чтобы он ничего не заметил.
        Маркиз, безусловно, не проявит милосердия, застукав ее на месте преступления.
        - Как думаешь, что он сделает, если поймает меня?
        - Не допускай ошибок. Иначе он тебя просто убьет.
        - И ты решила, что я полная дура и соглашусь на такое дело?
        - У тебя нет выбора. Если откажешься, тебя припишут к компании заговорщиков, во главе с послом и другими. И повесят, не сомневайся.
        Алессандра выбрала жизнь куртизанки отчасти еще и потому, что это сулило свободу. Только теперь она поняла, что далеко не свободна.
        - Так ты познакомила меня с послом только с этой целью, верно? А знаешь, с первого дня, как ты появилась у меня в доме, я знала, чувствовала, что дело кончится чем-то в этом роде.
        - Чему быть, того не миновать. И теперь ты должна сделать, что тебе велят. Иначе попадешь на виселицу вместе со своим испанцем.
        - Но я ничего не знаю ни о каком заговоре!
        - Кое-что знаешь… просто мне не хочешь говорить.
        - Да ничего я не знаю!
        - Врешь. Одна надежда, что у тебя есть веские причины для вранья. Что, защищаешь маркиза? Неужто влюбилась в него?
        - Ясное дело, нет. Скажи, ты абсолютно уверена, что он затеял заговор против Венеции?
        - Похоже, что да.
        - Тогда почему решила меня так подставить?
        - Понимаю, неподходящее для тебя дело, но ты должна, слышишь, должна найти какой-то способ выкрасть книгу. Говорю это как человек, который радеет и заботится о тебе…
        Алессандра с горечью рассмеялась.
        - Заботишься обо мне? Да о ком ты когда-нибудь заботилась, кроме как о себе? Скажи мне честно, Ла Селестия, ведь это из-за денег, верно? Неужели тебе все мало? Ведь ты настоящая богачка!
        - Я вовсе не такая уж бессердечная, какой ты меня представляешь. Я люблю тебя и вовсе не желаю тебе зла. И потом, ты только подумай! Посол замышляет предательский заговор против Венеции, каждый гражданин ее в опасности! И ты, только ты можешь это остановить. Разве дело того не стоит?
        - Да, конечно, но…
        - Понимаю, это опасно. Не стану тебе лгать, так оно и есть. И ты должна верить: мне страшно не хочется тебя туда посылать. Но у нас просто нет выбора, ни у тебя, ни у меня.
        - Так значит, и на тебя кто-то давит?
        - Да.
        - Хорошо. Если я добуду эту книгу, а потом незаметно для маркиза верну, обе мы будем в безопасности или нет?
        - Да, будем.
        Какое-то время Алессандра молчала.
        - Ладно, быть по-твоему.
        - Ты поняла, что именно должна сделать?
        - Да.
        - И прошу тебя, сначала убедись, что маркиз крепко спит.
        - Засыпает он с трудом, да и сон у него очень чуткий. Всегда настороже. Проснется, как только я поднимусь с постели.
        - Этого-то я и боялась. А потому принесла тебе вот что. - И Ла Селестия достала из кармана крохотный пузырек, наполненный прозрачной, янтарного цвета жидкостью.
        Алессандра не спешила взять его в руки.
        - Это что, яд?
        - Нет, снотворное. Добавишь несколько капель в вино - и заснет как миленький. Но не больше, иначе маркиз заболеет, а ведь ты не хочешь, чтобы он что-то заподозрил, верно?
        Алессандра взяла пузырек, повертела в пальцах.
        - Какой еще совет можешь дать, а, Ла Селестия?
        Куртизанка откинулась на подушки, озабоченно нахмурилась.
        - Смотри, только не попадайся!…

        2 марта 1618 года
        Она сделала все, как велела Ла Селестия, но желаемого результата не достигла. Алессандра с досадой смотрела на посла. Снотворное подействовало на него быстрее, чем она ожидала, а потому времени затащить его в постель у нее не оказалось. Они ужинали в его частных посольских апартаментах; не успев доесть бифштекс, маркиз Бедмар отключился. Так и остался сидеть в кресле у обеденного стола, что был накрыт у него в кабинете, лицом к письменному столу и заветному сундучку, где хранилась книга с кодами. Алессандра сидела напротив и уже довольно долго прислушивалась к ровному его дыханию, но страх словно пригвоздил ее к креслу. Что, если он вдруг проснется? Она содрогнулась, вспомнив, что сделает маркиз, если застигнет ее шарящей в письменном столе. Потом вспомнила предупреждение Ла Селестии: если не добудешь книгу, тебя причислят к участникам заговора. Повесят вместе с испанцами. Она представила, как шею ее обхватывает петля из толстой грубой веревки, потом веревка затягивается все туже и туже, она беспомощно ловит ртом воздух, задыхается… Вспомнились страшные рассказы о повешении, о том, что для жертвы
считается счастьем, если от рывка веревки сразу сломается шейный позвонок и смерть наступит немедленно. Гораздо хуже медленное, мучительное удушение. Она представила себя в петле. О, что за жуткое и жалкое зрелище - пурпурное лицо, вывалившийся язык, ноги дергаются, как у марионетки. И сколь не покажется странным, это видение побудило ее приступить к делу. Действие снотворного не бесконечно. Надо спешить.
        Она взяла подсвечник, подошла к письменному столу и в свете свечи осмотрела его. Старинное замысловатое сооружение, около дюжины маленьких ящичков в верхней части в форме резной надстройки, и один большой выдвижной - в нижней части из отполированного дерева. Алессандра решила начать именно с него, но ничего интересного не обнаружила, там лежали только листы писчей бумаги да несколько недавно заточенных перьев. И в маленьких ящичках тоже хранились письменные принадлежности: чернила, воск, порошок, которым присыпали только что написанное, чтобы чернила быстрее высохли. И вот наконец в глубине одного из ящиков блеснуло что-то металлическое. То был маленький медный ключ, и он идеально подошел для замочной скважины сундука.
        Она осторожно вынула из него книгу. Совсем небольшая, размером чуть больше ее ладони, переплетена в сафьяновую кожу красивого винного цвета. Изредка косясь на храпящего маркиза, Алессандра стала переворачивать страницы. Книга была написана по-латыни, но смысла в предложениях и фразах ей уловить никак не удавалось, они были составлены из разрозненных слов. Имелись здесь и отдельные предложения, и даже цитаты. Некоторые из них были ей знакомы - из Цицерона, Вергилия, Сенеки. “Inhumanitas omni aetate molesta est” - прочитала Алессандра. “Негуманность вредна в каждом возрасте”. “Nullum magnum ingenium sine mixtura dementiae fuit”. “Нет и быть не может большого таланта без примеси безумия”. Что все это означает? Как маркиз использовал эту книгу для кодирования своих сообщений? Непонятно…
        Тут вдруг раздался стук в дверь, и Алессандра вздрогнула. Выронила из рук книгу, наклонилась, как ей показалось, страшно долго шарила в полутьме по полу, потом нашла, подняла, быстро сунула в бархатную сумочку, с которой пришла этим вечером в посольство. Положила сумочку в кресло и накрыла шалью.
        И лишь после этого подошла к двери и приоткрыла ее на маленькую щелочку. Перед ней стоял Паскаль, слуга Бедмара.
        - Прибыл посланник, спрашивает господина маркиза.
        - Но маркиз спит.
        - Он настаивает, говорит, дело срочное…
        - Он просил не беспокоить.
        - Но это срочно… - донесся откуда-то из темноты знакомый голос.
        К Паскалю подошел Антонио, резко отодвинул его рукой, слуга метнулся назад и скрылся в темноте коридора. Антонио распахнул дверь и вошел, вместе с ним в кабинет ворвался прохладный и сырой воздух Большого канала, а также запахи придорожной таверны, лошадей, постели, сделанной из соломы. Но под всем этим угадывался и запах его собственного тела - острый и сладковатый, как свежий яблочный сидр.
        - Спит?… - недоверчиво спросил Антонио. Потом окинул глазом всю комнату: стол у камина, накрытый на две персоны, остатки еды на тарелках, бутылку вина, Бедмара, спящего в кресле - тело безвольно обвисло, голова откинута назад, рот приоткрыт. - Просто не верится. - Взгляд его остановился на платье Алессандры в типичном для куртизанки стиле - низкий вырез, из-за кружевных зубчиков выступают два холмика грудей. - Особенно в присутствии столь прелестной дамы.
        Слова можно было бы расценить как комплимент, если бы не отчетливо прозвучавшие в них насмешливые нотки. Они с Антонио не виделись с карнавала, и запомнила она его совсем другим, веселым, обаятельным. Теперь же перед ней стоял донельзя напряженный, отстраненный и рассерженный человек. На протяжении нескольких недель она в глубине души надеялась, что пробудила нежные чувства в виконте, мечтала о его приезде в Венецию. “Но нет, таким, как теперь, он мне и даром не нужен, - обиженно подумала она. - Не сегодня”.
        - Должен признаться, увидев в дверях ваше лицо, я предполагал застать совсем другую сцену, - продолжил Антонио все тем же резким тоном. - Разве вы не должны услаждать слух маркиза игрой на лютне, соблазнять его нежным своим голоском, восхищать его своим… умением?
        Она понимала, что путешествие до Венеции далось ему нелегко. Однако какое право он имел говорить с ней столь презрительно и дерзко?
        - Посол несколько перебрал по части вина.
        Антонио подошел поближе к Бедмару, осмотрел его лицо с отвисшей челюстью.
        - Я знал, что маркиз далеко не безгрешен, но никогда не думал, что он пьяница.
        И с этими словами он подозрительно покосился на Алессандру.
        - Видно, вино оказалось слишком крепким.
        - Разве?…
        Он взял со стола бокал Бедмара, понюхал содержимое, затем поднес бокал к губам.
        Алессандра инстинктивно рванулась к нему, предупреждающе вскинула руку.
        - Вино оказалось не очень хорошим.
        Он смотрел ей прямо в глаза.
        - Однако дело свое оно сделало, не так ли? - Он медленно поставил бокал на стол. - Что это вы затеяли, а?
        - Ничего. - Алессандра взяла сумочку с кресла, накинула на плечи шаль. - Я получила записку от Бьянки. Мне надо домой.
        - К чему такая спешка?
        Он сделал три шага и преградил ей путь к двери.
        - Просто возникло одно неотложное дело.
        - А-а…
        Она стояла прямо перед ним и больше всего на свете опасалась, что он заметит, как ее сотрясает дрожь.
        - Позвольте мне пройти.
        - Лучше скажите, что я найду, заглянув в эту сумочку. Золото маркиза, его драгоценности или столовое серебро?
        - Вы не смеете!…
        - Так докажите, что я ошибаюсь.
        Они не сводили друг с друга настороженных глаз. Алессандре страшно хотелось поделиться с Антонио своей тайной, но она знала, что виконт испанец и находится в услужении Оссуны и Бедмара. С чего это она вообразила, что несколько дней, проведенных вместе, должны перевесить его чувство долга? И уж определенно, поимка воровки в резиденции посла еще больше расположит маркиза к нему. Она покосилась на шпагу, висевшую в ножнах у него на боку, на кинжал, тоже в ножнах, заткнутый за пояс. И вспомнила, что у него имеется еще и третье оружие - тонкий стилет, который он прячет в рукаве.
        - Не могу.
        - Ну а что же вы станете делать, если маркиз узнает о вашем преступлении?
        Голос его звучал тихо, почти доверительно.
        - Никакого преступления я не совершала.
        - Знаете, от полного отсутствия страха до смерти один шаг.
        Она не могла понять, являются ли эти его слова предупреждением или угрозой. И тут вдруг, неожиданно для нее, Антонио отступил в сторону и распахнул перед ней дверь.
        - На вашем месте я бы воспользовался черным ходом, - заметил он.

        ГЛАВА 17

        Ранним ясным и солнечным утром Эндрю Кент стоял, согнувшись, положив руки на колени, и пытался отдышаться. Он добежал почти до самого конца набережной, вокруг зеленели сады, впереди серебристым блеском отливала поверхность лагуны. Он обогнал Клер метров на десять, но справедливости ради следовало отметить, что и ростом он выше ее, и натренирован лучше - шорты фирмы “Найк” открывали загорелые мускулистые ноги заядлого бегуна. И все же, когда он только поравнялся с ней на ступеньках моста Креси, она рассчитывала его обогнать. Поначалу, прибавив скорости, Клер надеялась: он поймет, что бегать трусцой она предпочитает в гордом одиночестве. Но он обогнал ее, пробежал дальше.
        Вызов был брошен, это очевидно. И тогда Клер, собрав остатки сил и воли, пустилась вдогонку. Ей почти удалось догнать англичанина, но пути дальше просто не было, набережная обрывалась у входа в сад.
        Эндрю выдохся, это было совершенно очевидно, но и Клер последний рывок дался с немалым трудом. Интересно, подумала она, эти напоминающие конфетти маленькие разноцветные кружочки, плывущие перед глазами, означают, что ей надо сесть и передохнуть? Но нет, черт побери, она ни за что не отступит перед этим несносным человеком! Больно уж нос задрал. Следует поставить его на место. И когда Эндрю Кент наконец поднял голову и открыл рот, собираясь заговорить, но никак не мог, она испытала тайное злорадство.
        Неожиданно он выдавил:
        - Пираты…
        - Пираты?… - удивленно переспросила Клер.
        - Да, пираты. - Он сделал несколько глубоких вдохов и выдохов. - Вы говорили… что работали… по пиратам… Адриатики.
        - И что с того?
        - Вчера я хотел заказать письмо Россетти. - Теперь он дышал уже почти нормально. - И мне сказали, что вы работаете с ним.
        - Вы что, следите за мной?
        - Нет, просто хотел перечитать его еще раз. Ну и после отказа в выдаче пришел к неизбежному заключению, что и вы тоже занимаетесь исследованием Испанского заговора. К чему вам понадобилось лгать и выдумывать каких-то пиратов, ума не приложу. И нет мне до этого дела. И все же мне очень хотелось бы еще раз увидеть письмо.
        - Так вам понадобилось письмо.
        - Совсем ненадолго. Просто надо кое-что проверить.
        - Тогда предлагаю сделку. Я вам письмо, вы мне дневник.
        - Дневник Алессандры?
        - Ну да, разумеется.
        - Но я еще не закончил. Улетаю из Венеции в субботу, так что всю следующую неделю дневник в вашем распоряжении.
        - Я тоже улетаю в субботу.
        - В таком случае предлагаю честный обмен. На полчаса.
        - Полчаса? Необыкновенная щедрость!
        - Я, знаете ли, еще не совсем проснулся, но это не мешает мне различить сарказм в вашем голосе.
        - Я не смогу прочесть весь дневник за какие-то полчаса.
        - Больше времени предоставить никак не могу. На меня давят, торопят закончить книгу в следующем месяце, и работа над ней, поверьте, дается нелегко. Вообще, должен признаться, трудно идет, со скрипом, не так, как хотелось бы.
        На секунду Эндрю Кент вдруг превратился в неуверенного, уязвимого и страдающего от своего бессилия мужчину. Таким Клер видела его перед лекцией. Возможно, решила она, этот Кент все-таки человек.
        - Дело в том, - продолжал Эндрю, - что у меня есть лишь предложения написать книгу, а самой книги еще нет. Не понимаю, в чем тут проблема. Возможно, в том, что прежде я никогда не писал об истории Венеции, или же на меня возложил проклятие какой-нибудь второкурсник, или же… - Он вдруг умолк и призадумался. И снова мягкий, обходительный Эндрю исчез с той же быстротой, с какой вдруг появился. Вместо него остался человек жесткий, упрямый и непреклонный. - Суть в том, что этот дневник может послужить ключом к… Ну, ко всему, и мне далеко не безразлично, что он окажется у вас в руках. Моя работа слишком важна.
        - А знаете, вы самый настоящий fondamentum equi, вам не кажется?
        Он посмотрел на Клер с таким видом, точно у нее вдруг выросла вторая голова.
        - Вы обозвали меня лошадиной задницей по-латыни?
        - Могу сказать то же самое и по-гречески.
        - Не понимаю, чем заслужил.
        - Да тем, что до вас, по всей видимости, не доходит, что и моя работа тоже может оказаться важной. Да, у меня нет издателей, которые с замиранием сердца ждут, когда из-под пера моего выйдет очередная гениальная строчка, нет комитетов, которые выстраиваются в очередь, чтобы наградить меня еще одной престижной премией. Но смею вас заверить, моя работа не менее важна, чем ваша. Для вас это всего лишь очередная книга, для меня - диссертация. И все, что произойдет в моей жизни дальше, зависит от нее. Так что если не дадите мне дневник хотя бы на сутки, не видать вам письма Россетти.
        - Ну, прежде всего, нет такого понятия - “всего лишь очередная” книга. Вы сразу поймете это, как только соберетесь написать хотя бы одну. И второе: письмо мне нужно всего на минуту.
        - Нет, так не пойдет.
        - Просто ушам своим не верю! - воскликнул Эндрю. - А вы, оказывается, упрямица. И еще ужасно не любите проигрывать!
        - Это я-то упрямица? А кто только что едва не схлопотал инфаркт, пытаясь обогнать на беговой дорожке несчастную девушку?
        - Я вовсе не пытался вас обогнать. Просто обогнал, а это существенная разница! Метров на двадцать, по меньшей мере.
        - Двадцать метров? Вы преувеличиваете!
        - Когда я добежал до конца, вы были вон там.
        И Эндрю Кент ткнул пальцем куда-то в сторону набережной, а потом зашагал к указанному месту.
        Клер поспешила за ним.
        - Я вовсе не здесь была, - пылко возразила она. - Я была уже вон там!
        - Ничего подобного! Прекрасно помню, как обернулся и увидел, что вы находитесь вот здесь! Возле этой скамьи.
        Мимо проковыляла пожилая вдова, вся в черном, окинула странную парочку иностранцев подозрительным взглядом. Она придерживалась мнения, что все чужеземцы в той или иной степени безумцы, но эти двое настоящие сумасшедшие: лаются, кричат друг на друга и указывают пальцами на какое-то место на земле, где нет ровным счетом ничего.

        “…Уроки музыки у маэстро синьора Альбериго пролетают быстро. Он считает, мне надо больше заниматься, если я хочу выучить композиции Спинацино…”
        Клер подняла глаза от дневника Алессандры, отложила ручку и устало протерла глаза. Тут рядом возникла Гвен и присела на краешек стола.
        - На стул, пожалуйста, - попросила Клер.
        - Франческа ужас до чего прикольная! - восторженно воскликнула Гвен, примостившись рядом на стуле. - Научила меня целой куче бранных итальянских выражений!
        - Я же говорила, наше путешествие будет носить образовательный характер.
        - И еще - паре жестов. Тоже будь здоров.
        - Чтобы ты могла без труда обругать глухих?
        - Не думаю, что человек должен быть глухим, чтобы понять их значение, - простодушно ответила Гвен. И даже закатила глаза от восторга. - И не обязательно итальянцем. И еще она объяснила, как добраться до того магазина, где продают поддельные прикиды с бирками великих кутюрье.
        - Гм, - неопределенно буркнула в ответ Клер и вернулась к дневнику.
        - Разве вам не хочется купить какую-нибудь стильную обновку для свидания с Джанкарло?
        - Ну, возможно.
        - Ой да перестаньте! Нельзя же ходить в этих ваших тряпках!
        - Если закончу сегодня пораньше, пойдем.
        - Круто! А где он вас забирает?
        - Пока еще не знаю. Должен оставить записку в отеле у портье.
        - Ну а вчера чего говорил? Сказал, что больше уже не помолвлен с той девицей?
        - Он сказал, что просто хочет все объяснить. И пригласил меня пообедать вместе. Очень мило со стороны Стефании, что она пригласила тебя в кино сегодня вечером, чтобы меня освободить.
        - Да, она вообще милая и славная. Так когда вы закончите с этими бумажками?
        - Гвен…
        - Прошу прощения. Не хотела на вас давить, просто мне совершенно нечего делать, а Стефания ушла на ланч.
        - Может, у тебя в рюкзаке завалялось что-то, чем можно заняться?
        - Плеер оставила дома. А что это вы пишете?
        - Перевожу дневник.
        - Дневник той самой куртизанки?
        - Да.
        - Очень похож на мой дневник. И обложка кожаная и того же цвета, и весь изодранный, и наверняка полон тех же глупостей. Она написала это письмо, да?
        - Не трогай.
        - Пардон. - Гвен заглянула за плечо Клер и прочла вслух несколько строк из ее записей: - “Я отработала несколько произведений Канова да Милано, синьор Альбериго утверждает, что они как нельзя лучше подходят для исполнения прекрасным полом. Однако в отличие от композиций Спинацино они не вызывают тех чувств и эмоций…” - Гвен умолкла, призадумалась. - Почему бы ей не писать о чем-нибудь интересном, к примеру о своих дружках и любовниках?
        - Я и сама думала о том же.
        Клер вздохнула, она уже начала отчаиваться. Эти дневники, похоже, ничего не дадут ей, а итальянское издание Фаццини, на которое она возлагала такие надежды, уплыло буквально из-под носа. Клер заказала эту книгу прямо с утра, как только пришла в библиотеку, но Франческа сообщила ей плохие новости. Дневник Фаццини пострадал от наводнения и теперь безнадежно испорчен. Вот почему она предложила ей сокращенное издание на английском - итальянского у них уже нет. Франческа считала, что имеется еще один экземпляр и находится он в библиотеке в Риме, но сами они потеряли книгу еще в 1993 году. Той зимой, печально добавила она, они вообще потеряли очень много ценных книг.
        - А какое все это имеет отношение к заговору? - спросила Гвен, не отрывая глаз от записей Клер.
        - Прямого вроде бы не имеет. Просто надеюсь, это поможет мне понять, что за человек была Алессандра.
        И может быть, тогда я пойму, действовала ли она по собственной воле или же шпионила за испанцами. И с самого начала работала на Венецианскую республику.
        - А этот тип, ну, англичанин, вроде бы говорил, что испанцы тут ни при чем.
        - Так ты подслушивала?
        - Случайно вышло.
        - Да, он говорил. Но я думаю, он ошибается. Впрочем, не собираюсь доказывать это, - сказала Клер и захлопнула дневник. А потом развернулась и посмотрела на Эндрю Кента.
        Тот сидел в стороне, зарывшись носом в какой-то древний том, вокруг громоздились горы книг, которых она не видела у него на столе прежде. Чем это он там занимается? Что собирается раскопать? И она вдруг с раздражением и досадой поняла: он читает второй дневник Алессандры.
        - Могу дать, но только на полчаса, - сердито проворчала она себе под нос и отвернулась. - Наверное, нарочно читает его именно сейчас, чтобы подразнить меня.
        - А в чем проблема? - осведомилась Гвен.
        - У Эндрю Кента находится второй дневник Алессандры. Тот, что нужен мне просто позарез.
        - Ой, только что вспомнила! - воскликнула Гвен. - Франческа на эту тему что-то говорила. Спросила, использовали ли вы… - Гвен умолкла на секунду-другую, затем вспомнила: - Использовали ли вы свое женское обаяние?
        - Не в том смысле, как она думает, - мрачно ответила Клер.
        Гвен взглянула належавший перед ней дневник, потом покосилась на стол Эндрю Кента.
        - Так вам нужна та маленькая книжонка, похожая на эту?
        - Да.
        - Действительно очень нужна?
        - Да, очень. Но он не хочет отдавать ее мне, во всяком случае сейчас.
        - Можно ее раздобыть. - И в глазах Гвен зажегся нехороший огонек.
        - Ты что же, предлагаешь украсть?
        - Почему украсть? Просто позаимствовать, на время. Подменим его вашим дневником, он и не заметит.
        - Я тебя умоляю!
        - Умоляете?
        - Я тебя умоляю!
        - Не пойму, о чем это вы.
        - Это означает, что я сомневаюсь. Не согласна с тобой.
        - Так почему бы просто не сказать: “Я с тобой не согласна”?
        - Обычно у нас так не говорят.
        - Почему же? Я говорю.
        - Ни один нормальный современный человек не станет так говорить.
        - Да не все ли равно, в конце-то концов! Главное другое. Эндрю Кент несомненно заметит, что это мы взяли дневник.
        - Допустим. Но не сразу же. А вы тем временем можете его почитать. А когда он поймет, что читает не ту книгу, вы просто скажете, что перепутали, взяли по ошибке.
        Гвен так и лучилась энтузиазмом, Клер оставалось лишь надеяться, что источником его была не клептомания, а искреннее желание помочь.
        - Все у нас прекрасно получится, - приободрила ее Гвен.
        Клер вздохнула. В Венеции она пробудет еще каких-то два дня.
        - Так что надо делать?
        - Вы должны его отвлечь. Встать у дальнего конца стола и уболтать его. А я тем временем подменю дневник.
        - Ну ладно, уговорила. Пошли, пока я не передумала.
        - Спешка тут ни к чему. И еще вам надо придать соответствующий вид. - Гвен пошарила в рюкзаке, достала тюбик помады. - Вот, подкрасьтесь. И разрешите поправить вам волосы. Эта косичка лично меня просто убивает… - С этими словами она сняла с конца косы Клер тоненькую резинку, распустила ей волосы, распушила. Теперь они свободно падали на плечи. - И еще…
        Она наклонилась и расстегнула верхнюю пуговку на блузке Клер.
        - Что это ты делаешь, черт побери? - возмутилась та.
        - Придаю вам более привлекательный вид. Только не забудьте нагнуться как можно ниже, когда будете поднимать с пола эту вещицу.
        - Какую еще вещицу?
        - Ту, что там окажется.

        ГЛАВА 18

        И новую пару туфель она тоже не может себе позволить. Так думала Клер, разглядывая выставленные в витрине бутика изящные туфельки из тонких кожаных ремешков на высоченных каблуках. Уже не говоря о том, что ей просто некогда бегать по магазинам, времени до свидания с Джанкарло осталось всего ничего. По вымощенной булыжником улочке, где она находилась, уже медленно вытягивались тени; где-то поблизости, из лабиринта тесных и путаных переулков вблизи Сан-Марко доносился звон церковных колоколов. Да, страшная жалость, потому как вон те черные вечерние туфли, что слева, идеально подошли бы к ее новому платью. Клер с трудом отвела взгляд от выставленной в витрине обуви и сфокусировалась на своем отражении, поправила тоненькую, как спагетти, лямку на плече. Платье было изящным, сидело как влитое, в нем она, несомненно, выглядела необычайно сексуально. Оно было теплого красного цвета и самого простого фасона, но эффект получился просто сногсшибательный. Она никогда и ни за что не купила бы его, если бы не настояла Гвен. Именно она первой углядела платье в витрине магазина, о котором им говорила Франческа.
        - Мне красное не идет, - нерешительно пробормотала Клер.
        - А моя мама говорит, что все женщины выглядят в красном суперски! - возразила Гвен. - Просто красный должен быть тот, что надо.
        Выйдя из примерочной, Клер по выражению лица Гвен сразу поняла: этот красный оказался тем, что надо. Вообще все платье было то, что надо. “Убивает прямо наповал!” - эти слова, произнесенные Гвен, очевидно, служили комплиментом. Да и девушка-продавец тоже рассыпалась в похвалах. Но времени подбирать к нему туфли уже не было. Гвен спешила в гостиницу, где договорилась встретиться со Стефанией.
        Клер опустила глаза и взглянула на свои лодочки со стоптанными каблуками. Их давно уже пора сменить на что-нибудь пристойное, поскольку портят все впечатление. Нет, разумеется, с учетом того, что на ней надето, Джанкарло вряд ли будет разглядывать ее ноги. До встречи с ним в ресторане оставалось около двадцати минут; у нее еще есть минутка заглянуть в бутик и узнать, сколько стоят эти прелестные туфельки.
        - Думали, я не замечу?
        Клер вздрогнула и обернулась. Перед ней стоял Эндрю Кент.
        - А вам не кажется, что любой разговор следует начинать с приветствия? - с дрожью в голосе спросила она.
        - Приветствую. Вы считали, что я не замечу?
        - Не заметите что?
        - Вы прекрасно понимаете, о чем я. Вы подменили дневник. Вы и ваша сообщница. Правда, не совсем понимаю, зачем для этого ей понадобилось свалить все книги со стола.
        - Гвен четырнадцать. Обычно подростки в этом возрасте страшно неуклюжи.
        - Гм. Тогда, к вашему сведению, если вы до сих пор этого не знали, кража исторических документов, являющихся собственностью правительства Италии, приравнивается к весьма серьезному преступлению. И наказывается очень большим штрафом и длительным сроком заключения. Не думаю, что вам это понравится. Или поспособствует продвижению по карьерной лестнице.
        - Вам не кажется, что вы сгущаете краски? Мы не крали дневника, просто позаимствовали его на время. И если это вас так обеспокоило, почему вы не сказали днем, сразу, как только заметили пропажу?
        - Я заметил лишь часа два спустя, когда собирался уходить.
        Тут Клер вспомнила, как удивилась, увидев, что Эндрю Кент уходит так рано. Обе они с Гвен тотчас бросились к столу дежурной, где Гвен умудрилась ловко подменить дневники, пока Франческа раскладывала сданные Эндрю книги по полкам.
        - Всего этого можно было бы избежать, - добавила Клер, - если б вы согласились дать мне почитать его.
        - Вопрос не в том. Вы не имеете права брать вещи у людей только потому, что вам очень хочется.
        - А вы не имеете права держать до бесконечности библиотечную книгу, которую даже не раскрыли. Просто собака на сене!
        - Как и вы, уважаемая. Я заметил на вашем столе несколько книг, к которым вы за весь день даже не притронулись. Наверное, потому, что работали с моей.
        - Так вы за мной следили?
        - Ничего я не следил! Просто вы время от времени попадали в поле моего зрения. А теперь скажите-ка мне, дополнительные махинации возле стола библиотекарши помогли вернуть мой дневник на место?
        - Да, мы его вернули.
        - И на том спасибо.
        Он собирался сказать что-то еще, но, видно, передумал. Вообще этим вечером Эндрю Кент был не похож на самого себя. Возможно потому, что на нем был отлично сшитый темный костюм и красивая белая рубашка. Пусть без галстука, но он производил впечатление джентльмена элегантного, даже изысканного. Кент откашлялся.
        - Вы выглядите просто… - начал он.
        Снова зазвонили церковные колокола и напомнили Клер о времени.
        - Простите. Мне пора.
        - Вы случайно не в сторону Ка-Реццонико?
        - Ка-Реццонико? - переспросила Клер.
        - Да.
        - Нет.
        - Просто я подумал… вы так одеты… это изумительное красное платье… Я хотел сказать, там сегодня замечательный концерт камерной музыки. Нет, конечно, до концертов и опер в “Ла Фениче” далеко, но тоже, знаете ли, производит впечатление.
        - Нет. Я приглашена на обед.
        - О, понимаю… - Он нахмурился. - И пригласил вас не кто иной, как Джанкарло Бальдессари?
        - Да.
        - Ну конечно.
        Губы его расплылись в ехидной улыбочке, и Клер это не понравилось. Какое, собственно, дело Эндрю Кенту до того, куда она идет обедать и с кем? Означает ли эта противная улыбка, что он считает ее староватой для Джанкарло? А может, ему просто не нравится Джанкарло? Или она ему не нравится?…
        - Мне действительно пора, - сказала Клер, делая шаг в сторону. - Всего хорошего.
        - Заметили кое-что странное в этом письме Россетти? - внезапно спросил Кент.
        Клер резко остановилась. Она уже опаздывала, но любопытство пересилило.
        - А вы, стало быть, заметили?
        - Письмо датировано мартом, но в нем она пишет, что узнала о заговоре гораздо раньше, еще в январе. И эта переписка между Бедмаром и Оссуной. Расхождение в два месяца.
        - Да, я чувствовала, что-то там не сходится. Как я могла не заметить!
        - Если она уже в январе что-то заподозрила, почему прождала целых два месяца, прежде чем уведомить Большой совет? Если она, согласно общему мнению, была патриоткой, почему не бросилась сразу разоблачать заговорщиков?
        - Возможно, хотела убедиться в ряде фактов, чтобы не быть голословной.
        - Так вы считаете, она шпионила за наемниками?
        - Вполне вероятно.
        - Да в ту пору ни один человек в здравом уме не стал бы этого делать. Риск огромный. Если б ее поймали за этим занятием, убили бы на месте.
        - Возможно, она сознательно пошла на риск, чтобы оградить Венецию от испанской тирании. Да и потом, насколько мне известно, ее все-таки убили. Ведь после разоблачения заговора о ней не было ни слуху ни духу.
        - Если кто-то ее и убил, свидетельств тому нет никаких. Что же касается риска во имя защиты республики от испанской тирании, это сомнительно, вам не кажется? Люди редко проявляют такой альтруизм.
        - Согласна с вами в том, что люди не слишком охотно идут на риск ради общественного блага. Но порой все же такое случается. История полна примеров и рассказов о людях, приносивших себя в жертву и отстаивавших правое дело лишь потому, что оно правое.
        - Вижу, вы склонны верить в байку о том, что разоблачили заговорщиков лишь благодаря ее героизму. Слишком наивно, на мой взгляд…
        - Тогда какова же ваша версия?
        - Венецианцам угрожал Оссуна, и еще они хотели, чтобы Бедмар убрался из их города. Совет десяти руководствовался прежде всего политической целесообразностью.
        - И вы считаете, что письмо было сфабрикованным?
        - Я бы сказал по-другому. То, что тогда произошло, эквивалентно нравам семнадцатого века, когда в перчатки подсовывали отраву.
        - И Алессандра была лишь пешкой в плане, тайно подготовленном Советом десяти?
        - Письмо - лучшее тому доказательство.
        - Все же не понимаю, как вы пришли к такому заключению.
        - Джироламо Сильвио вовлекли в политическую борьбу с Дарио Контарини, ненавистным его соперником. Контарини был одним из любовников Алессандры. Сильвио выбрал для написания письма именно ее, так как убивал при этом одним выстрелом сразу несколько зайцев. Он не только опорочил тем самым Бедмара и Оссуну, но и запятнал честь Контарини одним подозрением в том, что его любовница как-то связана с заговорщиками. После этой истории политической карьере Контарини пришел конец. Его изгнали из синьории, он потерял все шансы когда-либо стать дожем.
        - И все же не понимаю, каким образом письмо доказывает все это.
        - Да единственным объяснением этому письму является тот факт, что Сильвио использовал Алессандру Россетти в своих целях, с тем чтобы опорочить Бедмара и погубить репутацию Контарини. Иначе к чему ей вообще было писать это письмо? Ведь никаких свидетельств, указывающих на то, что Алессандра Россетти была связана с заговорщиками, не существует.
        - Возможно, свидетельства были, но их уничтожили. И еще, знаете, мне кажется, тут не стоит мудрить. Письмо просто является тем, что есть - предупреждением от сознательного и взволнованного гражданина об опасности, грозящей Венеции.
        - Да, но как, черт возьми, она узнала о заговоре? Святой дух, что ли, подсказал?
        - Не знаю. Но вполне возможно, Алессандра случайно увидела или услышала что-то. Она не была изолирована от общества. У нее были глаза, уши и мозги. Нет, лично мне претит…
        - Претит?
        - Ну, это когда что-то не нравится, вызывает раздражение.
        - Это я понимаю. Так говорят люди, которые редко слушают, что говорят другие.
        - А еще есть люди, которые слушают только себя.
        - Это, несомненно, выпад в мой адрес, - хмуро заметил Эндрю Кент. - Я никого конкретно не имел в виду, употребил обобщающее существительное во множественном числе, что грамматически абсолютно правильно.
        - Как я уже говорила, - перебила его Клер, - лично мне претит ваше предположение о том, что у этой женщины не было воли и высокой сознательности, что она не могла или боялась раскрыть заговор. Неужели в это так трудно поверить?
        - Я, прежде всего, не верю, что он вообще был, этот так называемый Испанский заговор, а потому она просто не могла…
        - Вы не верите, что был Испанский заговор, потому что зациклились на мысли, что все ее поступки и действия контролировались мужчинами…
        - Я ни на чем таком не зацикливался… И вообще, о чем мы говорим?… События происходили четыреста лет тому назад, и жизнь женщин в ту пору разительно отличалась от нынешней. Нельзя брать современные идеи и верования, всякие там феминистские принципы и автоматически переносить их…
        - Автоматически? Я, знаете ли, делаю свою работу совсем не автоматически. И потом…
        - Автоматически применять их, - повысил голос Эндрю, - лишь потому, что вам так хочется! Это самая непозволительная ошибка историка - брать современные допущения и переносить их назад, в прошлое.
        - Но то, что делаете вы, тоже в корне неверно! Вы слепо следуете традиции, утверждающей, что, поскольку в прошлом женщины не оставили надежных доказательств или записей своих мыслей и великих поступков, они вовсе не имели этих мыслей и не совершали поступков. Просто стояли где-то на обочине, пока история делалась мужчинами. То, что у женщины не было права голоса, вовсе не означает, что у нее не было собственного, вполне четко сформировавшегося мнения. Это не означает, что Алессандра не могла мыслить или действовать!
        - Ничего подобного я не говорил. Вы исказили мои слова самым идиотским образом.
        - Так вы называете меня идиоткой?
        - Нет, не называю. Отнюдь. Я просто хотел сказать…
        - Тогда вы считаете меня идиоткой.
        - Господи, вовсе нет! Я считаю вас одной из самых логически мыслящих, упрямых, раздражающих, возбуждающих и завораживающих женщин из всех, кого я только знал!
        Эти его слова, казалось, повисли в воздухе на секунду. Секунду, которая сопровождалась полным молчанием. То было довольно странное со стороны Эндрю Кента высказывание. И еще оно не было тщательно продуманным или заранее подготовленным - вырвалось словно случайно, точно он высказал вслух свои потаенные мысли. Оба они смотрели друг на друга, оба утратили дар речи. Заходящее солнце образовало нечто вроде тонкого золотистого нимба вокруг его головы. А глаза… такие мягкие, глубокие, бархатисто-карие - все это тоже не укрылось от внимания Клер. Куда только делся осуждающий недовольный взгляд; он смотрел растерянно и беспомощно - видно, сам не ожидал, что произнесет эти слова. Уж лучше бы не говорил - вот что прочла она в его глазах. Затем Эндрю глубоко вздохнул, собрался сказать что-то еще, но тут церковный колокол отбил час.
        - Мне пора, - сказала Клер и, не дожидаясь, когда Эндрю с ней попрощается, чуть ли не бегом пустилась по переулку, стараясь оказаться как можно дальше от него.
        Путаясь в лабиринтах узких безымянных улочек, она вдруг поняла: если бы эта короткая, но страстная речь Эндрю Кента была произнесена кем-то другим, она сочла бы ее очень романтичной.

        ГЛАВА 19

        Клер и Джанкарло обедали на террасе ресторана “ Бешери” с видом на маленький канал и старую площадь по ту сторону. Ветви огромного дерева, нависающие над террасой, были увиты гирляндами из крохотных белых лампочек, они отбрасывали танцующие блики на водную гладь, золотистые отблески играли на охряных стенах палаццо. Сам ресторан с изогнутыми каменными арками и приглушенным освещением напоминал Клер таинственную пещеру. В таких, должно быть, прятались в древние времена святые или воры. Она поделилась этой мыслью с Джанкарло, в ответ на что он объяснил, что прежде здесь находились катакомбы, прилегающие к церкви.
        - А как у вас называют эти блики? - поинтересовалась Клер.
        - Иль збарлусего, - ответил Джанкарло. - Это по-итальянски “сияющий”. Или эль збарлусега - “то, что сияет”.
        - Волшебное зрелище.
        - Помню, еще мальчишкой я никак не мог уснуть. Лежал и смотрел на игру теней и света на потолке. Иногда свет казался таким ярким… Полная луна над Большим каналом, она порой светит так же ярко, как солнце.
        Джанкарло подцепил на вилку кусочек цесарки в остром соусе “певерада” и одарил Клер улыбкой, от которой у нее замерло сердце. Она отпила глоток холодного и легкого “Бардолино”.
        Опаздывать иногда очень полезно. Войдя в ресторан, она увидела, что Джанкарло встревоженно поглядывает на часы. Можно подумать, он сильно огорчился бы, если б она не пришла. Потом вдруг увидел ее и улыбнулся. И, не отрывая от нее глаз, поднялся со своего места у стойки бара и двинулся к ней навстречу. Нежно поцеловал в щеку, потом, бережно поддерживая под локоток, повел к столику, к которому их препроводил метрдотель. Выдвинул для нее стул, держал за руку, пока она усаживалась, затем заказал бутылку вина и попросил подать ее сразу же. Клер вспомнились слова Мередит о том, что итальянские мужчины как никто умеют сделать так, чтоб женщина почувствовала себя настоящей женщиной. Что ж, теперь она поняла, что имела в виду подруга.
        Но были у этого ощущения и свои недостатки. Оно как-то слишком подчеркивало, что у них свидание, что на ней новое платье. Возник привкус тревожного нетерпения, намек на возможную близость. И радость сменилась едва ли не страхом, точно она стояла у самого края пропасти на дне Большого каньона. Да, она наконец чувствовала себя женщиной, которая находится с настоящим мужчиной, - но впервые за восемь лет этим мужчиной не был Майкл. И пусть с Майклом они разошлись уже давно, но все равно Клер было как-то не по себе, точно она совершала предательство своих чувств, своего брака. И все из-за Джанкарло. Именно он толкнул ее на это предательство. Умом Клер понимала, что все это глупо, просто полный идиотизм, но избавиться от этого неприятного ощущения ей никак не удавалось.
        А подоплекой всему этому был самый простой, элементарный страх. Именно так все и начинается, размышляла Клер. Сперва ты увлекаешься человеком, начинаешь встречаться, заводишь отношения, рассказываешь все свои секреты, он рассказывает тебе свои. Начинаешь доверять ему и не успеешь опомниться, как ты в него влюблена! И тогда смотри, только держись!
        - Мне ужасно жаль, что все так вышло прошлым вечером, - начал Джанкарло. - И я хотел бы извиниться и…
        - Не надо ничего объяснять.
        Не надо заводить с ним слишком доверительных разговоров, решила она, так будет лучше. Да и правда, если хорошенько вдуматься, что может быть приятней и лучше простой, ничем не осложненной дружбы? Ей все равно через два дня уезжать.
        - Но я хочу объяснить, - сказал Джанкарло. - Мы с Натали не помолвлены. Вернее, были помолвлены, но теперь нет. И причина, по которой я тогда промолчал… Я просто не успел еще рассказать об этом родителям. В тот момент было особенно неудобно. Дело в том, что моей маме очень нравится Натали и…
        Клер заглянула ему в глаза. Джанкарло был сама невинность. Тот факт, что Майкл оказался человеком ненадежным, вовсе не означает, что все мужчины таковы, напомнила себе Клер. Вполне возможно, что Джанкарло говорит чистую правду.
        - Так вы им еще не сказали?
        - Собираюсь сказать. Это нелегко. Наши семьи очень дружны. Натали тоже своим пока ничего не сказала.
        - Но что же произошло? Почему вы решили разорвать помолвку?
        - Просто у нас разные взгляды на жизнь. И желания не совпадают. Натали хочет обвенчаться немедленно, завести семью и все такое. Я же придерживаюсь не столь традиционных взглядов.
        - Вообще не хотите заводить семью?
        - Нет, почему же, со временем обязательно. Просто я не хочу жить той же жизнью, что мои родители и дедушка с бабушкой. Натали не мыслит своей жизни без Венеции, хочет всегда оставаться в кругу семьи, заниматься одним и тем же, встречаться с одними и теми же людьми. Да, Венеция мой дом, но мне не хотелось бы жить здесь вечно. Не только в Венеции, но и в Италии я не хочу жить вечно. Здесь моя работа связана только с прошлым. Ведь вся архитектура Венеции есть история, здесь не возводится ничего нового, все проекты связаны лишь с реставрацией и реконструкцией зданий, простоявших несколько веков. Меня куда как больше интересует будущее. Современная архитектура. Я просто влюблен в Новый Свет.
        - В Новый Свет?
        - Ну да, в Америку и особенно - в Нью-Йорк. Вот это город для меня! Все двадцать четыре часа в сутки в нем непрерывно что-то происходит; он весь в движении. А ночная жизнь бьет просто ключом! Сам я тоже ночная… - он на секунду запнулся в поисках нужного слова, - птица. Нет, сова! У вас есть это выражение? Ночная сова?
        - Да.
        - А здесь мне делать особенно нечего. Но Нью-Йорк! Театры, галереи изобразительного искусства, ночные клубы! Вы вроде бы говорили, что прожили там несколько лет, верно?
        - Пока училась в Колумбийском университете. Теперь живу недалеко от Бостона.
        - Но Нью-Йорк поразительный, чудесный город, правда?
        - Да, наверное. Я была так поглощена занятиями… да и денег было в обрез, и надо было платить за общежитие. К тому же жила я далеко от центра города, рядом с университетом, а все театры находятся в центре…
        - Так что видели не много пьес.
        - Да. И ночных клубов - тоже.
        - Но ведь Бостон тоже замечательный город?
        - Да, конечно. Это моя родина, и потому, наверное, я сужу несколько предвзято, но город потрясающий, и в нем есть много тех же вещей и развлечений, что и в Нью-Йорке, порой кажется, даже слишком много. Вообще-то я живу не в самом Бостоне. А в маленьком городке, примерно в часе езды от него.
        - И все равно - это Америка.
        - Не думаю, что она похожа на Америку вашей мечты. Городок очень тихий.
        - И вам это нравится?
        - Да, большую часть времени. - Клер огляделась. - Честно говоря, все это нравится мне куда больше. Наверное, вы сейчас скажете: “Да она просто влюблена в Старый Свет!”
        Оба они улыбнулись этому несовпадению во вкусах.
        - Возможно, мы можем научить друг друга вещам, которые воспринимаем как должное, - заметил Джанкарло.
        - Да, наверное.
        - Если я приеду в Америку, будете водить меня на спектакли?
        - Хоть в ночные клубы, раз они уж так милы вашему сердцу.
        - Ну а пока вы здесь, что бы хотели повидать? - спросил Джанкарло.
        - Мы сидим в одном из красивейших уголков Венеции. Всего-то и надо, что осмотреться по сторонам.
        Подошел официант, и Джанкарло уговорил Клер заказать еще и десерт. Пока официант выполнял заказ, Клер старалась представить Джанкарло в Нью-Йорке, Бостоне, студенческом городке Харриот. Пыталась вообразить, как он входит к ней в дом, ходит по ее кухне, спит у нее в постели. И уж совсем трудно, почти невозможно было представить, как Джанкарло топает по глубокому свежевыпавшему снегу к какому-нибудь универсаму. Нет, конечно, и там наступало жаркое лето с купанием и гонками на яхтах; и, разумеется, в Бостоне и Провиденсе было полно ресторанов, ночных клубов, и культурная жизнь там била ключом. И Джанкарло, безусловно, понравилось бы все это.
        - Ну а вы? - спросил он, когда официант отошел.
        - Я?
        - У вас есть дружок в этом маленьком городке, где вы живете?
        - Нет.
        - Вот как?… И замужем вы никогда не были?
        О господи, началось! Именно этого она и боялась. Очевидно, надо просто сказать “нет”, тогда не понадобится отвечать на последующие вопросы. Но Джанкарло, несомненно, не раз слышал рассуждения матери о том, что наиболее часто террористические нападения совершаются на незамужних женщин лет тридцати с хвостиком, а Клер вовсе не хотела относить себя к этому разряду.
        - Я разведена. Мы расстались два года назад.
        - Простите. Как это произошло?
        - Ну просто расстались, и все. Моя мама серьезно заболела, и большую часть времени я проводила вне Нью-Йорка, ухаживала за ней.
        - А что же отец? Не помогал?
        - Отец умер, когда я была еще совсем маленькая. Так что почти все время мы оставались вдвоем, я и мама. Наверное, Майклу показалось, я сделала выбор в ее пользу. Не знаю, может, и так. Но в той ситуации, когда человек умирает… о таких вещах обычно не думаешь. Просто не до того. Ну вот. Так мы и расстались.
        Джанкарло смотрел на нее с сочувствием. Секунду-другую Клер молчала, потом глубоко вздохнула.
        - Вообще-то все это неправда. То есть, я хотела сказать, в том, что касается мамы, правда. Но расстались мы с мужем не поэтому. Короче, Майкл… мой муж… он влюбился в какую-то другую женщину. - Она тихо усмехнулась, покачала головой. - Никогда никому прежде этого не говорила. - Она решила повторить: - Мой Майкл полюбил другую, и все.
        - Верится с трудом.
        - И тем не менее это правда. И произошло все это, наверное, потому, что мы хотели от жизни разных вещей. Я хотела оставаться замужней женщиной, он хотел уехать во Флоренцию, где Лаура изучала эпоху Ренессанса.
        - Лаура… эпоху Ренессанса?
        - В день маминых похорон Майкл, конечно, был там, а после того как все кончилось и все разъехались, мы сидели с ним на кухне и пытались сообразить, что делать с тремя тысячами открыток соболезнования, которые прислали друзья, ведь на все ответить просто невозможно. И тут он и говорит, так небрежно, точно речь идет о чем-то незначащем: “Помнишь Лауру? Из отдела по изучению Ренессанса?” И я сразу все поняла. Все…
        - Вы поняли, что он полюбил ее?
        - Я поняла, что он с ней спит. А потом он сказал: “Лаура получила грант Фулбрайт, может продолжить исследования во Флоренции, и я еду с ней”. Вот так. А потом еще добавил, что хочет получить развод и чтобы я, пока его не будет, вывезла свои вещи из квартиры. Ну, не совсем такими словами, но смысл был именно таков.
        - И что же вы ответили ему на это?
        - Ничего. Просто врезала по физиономии.
        - Ударили его?
        - Да.
        По выражению на лице Джанкарло было неясно, как он к этому относится, удивило, оттолкнуло или рассмешило его это высказывание. Возможно, и то, и другое, и третье.
        - Так стало быть, вы сторонница насилия?
        Голос Джанкарло звучал серьезно, а глаза смеялись.
        - Ничего подобного! До того ни разу в жизни никого не ударила.
        - Ну а после?
        - В привычку это не вошло.
        - Это я на всякий случай. Чтобы знать, как и когда защищаться.
        - Могу ударить только в том случае, если муж требует развода в день похорон моей матери.
        - Но ведь больше такой ситуации уже не будет, верно?
        - Всегда есть возможность возникновения аналогичной.
        То было чистой правдой, до этого случая и после него она ни разу никого не ударила. Собственный поступок удивил Клер еще больше, чем Майкла. Мало того, в день отъезда она методично изрезала все его галстуки на мелкие кусочки - впрочем, Клер предпочла не делиться этой информацией с Джанкарло. И вообще, в день первого свидания как-то негоже лепить из себя образ роковой женщины. Во время любого свидания.
        - Джанкарло, я тут сижу и все удивляюсь… В Венеции так много красивых женщин…
        - Да. И вы - одна из них.
        Клер залилась краской, у нее и мысли не было напрашиваться на комплимент.
        - Спасибо. И тем не менее мне кажется удивительным и странным, почему…
        - Да просто потому, что вы мне сразу понравились. Вы совсем не похожи на тех женщин, с кем мне доводилось встречаться прежде. Они все такие… поверхностные. А когда вы сказали, что занимаетесь историей, я понял, что вы не только красивы, но еще и умны. И сказал себе: “Я хочу знать о ней больше”. И еще мне нравится, что вы американка. Женщины в Америке такие независимые, такие волнующие.
        Вот уже второй раз за вечер он назвал ее волнующей. Надо почаще надевать это красное платье.
        - И еще я подумал, что вы очень добры, раз взяли с собой свою младшую сестру, - добавил Джанкарло. - Ну, просто я сначала принял Гвен за вашу сестру. Скажите, вам нравится быть компаньонкой?
        - Я рада, что это одноразовая работа, скажем так. Поначалу был вообще какой-то кошмар, но потом все постепенно выправилось. Очень помогло знакомство со Стефанией.
        - Да, наверное. Да и для Стефании такое знакомство весьма полезно. Большинство ее друзей и подружек уже разъехались на летние каникулы.
        - А уж сегодня Гвен была чистым ангелом. Правда, никак не соглашалась сделать для меня одну вещь, видно, чертенок в ней вновь проснулся. Но потом согласилась и очень помогла мне, так что нельзя сказать, чтобы вела себя плохо. И представьте, ни разу не ныла и не жаловалась, что я повела ее в библио…
        Клер запнулась. “Весь день была чистым ангелом”. О нет, только не это! У нее тревожно заныло в животе.
        - Скажите-ка мне, Джанкарло, эта сегодняшняя затея с рестораном была вашей идеей?
        - Сегодняшняя затея?
        - Ну то, что вы решили пригласить меня поужинать?
        - Э-э… - Он заметно смутился, даже занервничал. - Стефания позвонила мне вчера, после того, как вернулась с пляжа в Лидо. И просила передать от имени Гвендолин, что вы бы очень хотели повидаться со мной до отъезда. Я и без того хотел пригласить вас, но до того, как она мне все это выложила… не был уверен, что вы согласитесь.
        - Думаю, нас обоих кинули.
        - Кинули?
        - Ну, обманули. Выставили дураками. Попробуйте-ка позвонить Стефании.
        Джанкарло набрал номер телефона по мобильному, поднес его к уху, слушал какое-то время, потом отключился.
        - Там у нее автоответчик, - сказал он. - Может, просто отключила телефон во время киносеанса.
        Голос его звучал спокойно, но в глазах читалась тревога.
        Клер взглянула на часы.
        - В любом случае пора возвращаться в гостиницу.

        ГЛАВА 20

        К гостинице “Белль аква” они прибыли без пяти одиннадцать. Клер сразу же направилась к стойке дежурного. Ключ от их номера все еще лежал в ячейке, портье подтвердил, что Гвен пока что не вернулась. Клер собралась было спросить Джанкарло, не хочет ли он посидеть внизу, в холле, и дождаться девочек, как вдруг стеклянная дверь распахнулась и в гостиницу ворвалась Стефания.
        - Она уже здесь? - запыхавшись, спросила девушка.
        - Кто? Гвен? - встревожилась Клер.
        - Почему она не с тобой? - изумился Джанкарло.
        Стефания переводила тревожный взгляд с Клер на брата.
        - Она… она потерялась по пути из кинотеатра.
        - Как это она могла потеряться, если ты все время была с ней? - подозрительно спросил Джанкарло.
        - Не знаю. Я остановилась на секунду, взглянуть в витрину магазина. Оборачиваюсь - а ее рядом нет. Исчезла.
        Исчезла? Клер похолодела от ужаса. Что, если Гвен похитили? Ведь она дочь богатого человека.
        - Мне почему-то казалось, что в Венеции безопасно, - растерянно пробормотала она, обращаясь к Джанкарло.
        В голосе ее отчетливо слышались укоризненные нотки.
        - Да, вполне безопасно, - твердо ответил он. - Где это произошло? - спросил он у Стефании.
        - В Дорсодуро.
        - Интересно, что вы там делали и как там оказались, если фильм шел в Сан-Поло?
        Стефания не ответила, только смотрела испуганно.
        - Скажи мне правду, Стефания, чем вы занимались сегодня вечером? - строго спросил Джанкарло.
        - Только не говори маме с папой!
        Она умоляюще смотрела на брата.
        - Никому ничего не скажу, обещаю. Ты только толком объясни.
        - Мы были с друзьями.
        - С Марко?
        - Да. И с Николо.
        - С нашим кузеном Николо?
        Джанкарло заметно смутился.
        - Да.
        - Ах, ну конечно, - пробормотал Джанкарло. - Вчера вы все вместе были на пляже. Куда же решили пойти сегодня?
        - К другу Николо.
        - На большую вечеринку?
        - Нет. Нас было четверо.
        - И что произошло дальше?
        - Да не знаю я! Николо сказал, что Гвен почему-то вдруг расстроилась и выбежала из дома. Он бросился за ней, искал… но так и не нашел.
        - Что он натворил? А ну, говори! Убью мерзавца!
        - Он сказал, что ничего плохого не делал. Ты же знаешь Николо… он не такой уж плохой парень.
        - Что верно, то верно, не такой уж плохой, - поспешил успокоить Клер Джанкарло. - А где были вы с Марко, когда все это случилось?
        - В другой комнате, - ответила Стефания.
        - Неважно, знать ничего не желаю про ваши шашни. Где находится этот дом и где сейчас Марко и Николо?
        - На калле Баластро, неподалеку от Сан-Себастьяно. Марко и Николо ее ищут.
        - Попрошу портье позвонить в полицию.
        Джанкарло решительно направился к стойке.
        Стефания взглянула на Клер.
        - Я уверена, Гвен обязательно вернется сюда, в гостиницу, - пробормотала она.
        - Но вы находились довольно далеко отсюда. Как она найдет дорогу?
        Господи, Дорсодуро! Если Гвен пошла не той дорогой, она неминуемо выйдет к пристани. Вряд ли доки в Венеции менее безопасны, чем все остальные подобные места в мире. И совершенно очевидно, что разгуливать там молоденькой девушке, особенно по ночам, не пристало. Клер как-то прежде не задумывалась над тем, что ее подопечная может оказаться в одиночестве в этом чужом городе, и никак не подготовила ее. Не объяснила, как вызывать итальянскую полицию и скорую помощь, не научила, как звучат эти слова по-итальянски. И если вдруг Гвен увидит заведение с вывеской “Карабиньери”, поймет ли она, что это означает? Мало того, Клер не позаботилась даже о том, чтобы у девочки была при себе карточка с названием и адресом гостиницы, а также номером телефона, чтобы она постоянно носила ее с собой.
        И тот факт, что весь этот день Гвен была такой послушной и милой, тревожил Клер еще больше. Наверняка у этой маленькой хитрюги был некий внутренний мотив вести себя безупречно. И тем не менее день они провели прекрасно. Да, она слишком много болтала, минуты не могла посидеть спокойно, но Клер как-то уже начала привыкать к обществу этого шумного и беспокойного создания. А “операция” с подменой дневников породила даже чувство единения (и еще целый взрыв сдавленного смеха, когда Эндрю Кент вышел из читального зала). И ей, Клер, следовало признать, что вела она себя в тот момент не самым лучшим и благоразумным образом. Однако она почему-то ничуть о том не сожалела. Никогда прежде ей не доводилось так веселиться в библиотеке. А потом последовал поход за нарядами, подготовка к свиданию, и это тоже было весело и превратилось в настоящее приключение исключительно благодаря Гвен.
        “Если с ней что-то случилось, это будет целиком моя вина”, - подумала Клер. Ей следовало бы с самого начала догадаться, что свидание с Джанкарло было подстроено девчонками. И она бы догадалась, непременно… но ей самой так хотелось встретиться с ним. Какие она найдет слова для объяснений с отцом Гвен? Как будет жить дальше с этой своей виной?…
        И вот в половине двенадцатого ночи она сидела в холле гостиницы, Стефания говорила по мобильному телефону с Марко, который проводил поиски в районе Сан-Себастьяно. Двое полицейских у стойки изучали паспорт Гвен и заполняли какой-то бланк. “Лицо, пропавшее без вести”. Ее Гвен - “лицо, пропавшее без вести”. Что же такого натворил Николо, чем так обидел или рассердил Гвен, что та сбежала? “Если Джанкарло не убьет своего кузена, это сделаю я”, - мрачно пообещала себе Клер.
        Джанкарло опустился на колени перед ней.
        - Мы обязательно найдем Гвен, - тихо проговорил он. - Ее уже вовсю ищет полиция, а Марко с Николо прочесывают дорогу, по которой шли с кампо Барнаба сегодня вечером.
        - Они были на кампо Барнаба?
        - Именно там они встретились с Гвен и Стефанией и уже оттуда отправились к дому друга Николо.
        Клер резко встала.
        - Я иду туда.
        - Не хочешь подождать здесь?
        - Кампо Барнаба - это единственное хорошо знакомое ей место в Венеции. Кажется, я догадываюсь, где она может быть.

        Водитель небольшой лодки выключил мотор, они свернули в канал Барнаба, причалили к мосткам, и лодка слабо закачалась на мелких волнах. Бледная, круглая, точно налитое яблоко, луна озаряла небольшую площадь. Белый фасад церкви Сан Барнаба, находящейся в восточной части площади, отливал каким-то призрачным сиянием. В свете луны все казалось бледным, серебристым, все изгибы и линии проступали с особой четкостью, даже жесткостью. И шаги Клер по тротуару звучали как-то слишком резко и четко.
        Джанкарло ждал в лодке, пока Клер осматривала пустое пространство. Все магазины были закрыты, зонтики уличного кафе “Альфредо” убраны на ночь. Что, если Гвен вообще здесь не было? Но кампо Барнаба было единственной зацепкой. Клер была уверена: Гвен запомнила их разговор об этой площади и церкви. Нет, разумеется, ей еще надо было найти это место…
        - Клер?…
        Дрожащий неуверенный голосок доносился откуда-то из арки у входа в церковь.
        Слава тебе господи! Клер испытала такое облегчение, что ее даже бросило в жар.
        - Гвен!
        Клер бросилась через площадь.
        Гвен сидела в темноте, привалившись спиной к холодной каменной кладке стены. Подняла голову, и Клер увидела несчастное заплаканное лицо в разводах от расплывшейся туши.
        - Ты в порядке? - спросила Клер и опустилась на колени рядом с девочкой.
        Гвен кивнула, шмыгнула носом, потом вытерла его рукавом.
        - Я потерялась.
        - Знаю. И поступила правильно, оставшись здесь. Если бы продолжала блуждать, найти тебя было бы труднее.
        - Я надеялась, вы вспомните.
        - Я вспомнила. Господи, как же я рада, что ты нашлась! Мы все страшно волновались. - Клер обернулась, взглянула на моторку. - Идем. Домчимся до гостиницы быстро, как ветер.
        Гвен, щурясь, всмотрелась в моторку.
        - А что, Джанкарло тоже там?
        - Да.
        Подбородок девочки задрожал, по щекам вновь поползли слезы.
        - Мне так стыдно, - еле слышно пробормотала она, и слезы хлынули уже ручьем.
        - Но что случилось, Гвен? Николо обидел тебя, да?
        - Нет, он ни в чем не виноват.
        - Тогда почему же ты…
        - Просто захотела уйти и ушла, вот и все. - Гвен рыдала уже взахлеб. - Хотела вернуться… - всхлип, - в гостиницу… - снова всхлип, - а потом заблудилась…
        Последние слова утонули в горестном плаче. Глаза сощурены. Рот открыт в безобразной гримасе, и лицо ее стало похоже на одну из карнавальных масок, что видела Клер.
        Она достала из сумочки пачку бумажных салфеток, протянула девочке.
        - Успокойся, вытрись. И все равно не понимаю, почему ты сбежала.
        Неожиданно Гвен заплакала еще сильней. Грудь ее судорожно вздымалась от резких всхлипов, которые, похоже, перешли в икоту. Она вытерла нос салфеткой, подняла глаза на Клер, губы ее дрожали.
        - Он меня не лю-ю-ю-бит… - простонала она.
        - Николо? Но ведь вы только что познакомились.
        - Да не Николо. Тай-й-лер.
        И вновь перед Клер возникла трагическая карнавальная маска, вновь потоком хлынули слезы.
        - Тайлер? Твой дружок из Америки?
        - Он… не мой дружок. Он встречался со мной, а потом бросил, даже вообще перестал разговаривать. И теперь встречается с Тиффани Хейвер-р-рмейер… - Она умолкла, пытаясь совладать с рыданиями. Потом сделала несколько глубоких вдохов и выдохов. - Тиффани… она, конечно, хорошенькая. Блондинка и стройненькая такая… но все в школе знают, что я с ним целовалась, а потом он взял и бросил меня и стал встречаться с ней. До сих пор не могу поверить, что она нравится ему больше, чем я…
        Гвен снова разразилась рыданиями.
        - Уверена, это лишь потому, что он недостаточно хорошо тебя знает.
        - Тиффани нравится ему больше, потому что она старше и знает разные штучки.
        - Какие еще штучки?
        - Ну, всякие там, сексуальные.
        Гвен шмыгнула носом и, похоже, немного успокоилась.
        - Так ты считаешь, он бросил тебя лишь потому…
        - Он сказал, что я слишком молодая и неопытная. Я и подумала: если поднабраться немного опыта…
        - Так именно за этим тебе понадобился Николо?
        - Не только поэтому. Мне Николо понравился… но когда мы начали целоваться, я сразу же подумала о Тайлере. И о том, что, наверное, он сейчас целуется с Тиффани. Может, они вообще все время только и делают, что целуются.
        - Ну, этого нельзя знать наверняка, - сказала Клер.
        - Просто мне так кажется.
        - Да, я понимаю, что ты имеешь в виду, - согласилась с ней Клер. Сколько раз пыталась она отогнать мучительное видение: Майкл и Лаура вместе, целуются, обнимаются…
        - И тогда я вдруг заплакала, - продолжила Гвен. - И мне тут же стало стыдно, не хотелось, чтобы Николо видел меня в слезах и соплях. И я ушла. А потом заблуди-и-лась…
        Ну вот, приехали, снова здорово. Клер достала из пачки еще несколько салфеток.
        - Знаешь, парень, который бросил тебя только из-за того, что ты не знала разных там штучек, - нравоучительно и твердо заявила она, - не парень, а задница!
        Гвен шмыгнула, вытерла глаза.
        - Разве?
        - Конечно! Я вообще не понимаю, как можно с такими иметь дело.
        - Но я его люблю. - Гвен смешно и громко икнула, наверное, только это смогло удержать ее от слез. - Как же я могла влюбиться в задницу? Не понимаю!
        - Миллионы женщин постоянно задаются тем же вопросом. Боюсь, на него очень сложно отыскать правильный ответ.
        - Но я не перенесу, просто не выдержу, если он снова меня не полюбит!
        - Ах, Гвен, - вздохнула Клер. - Знаю, это очень больно. Человеку, который сильно любит кого-то и ему не отвечают взаимностью, очень трудно жить на этом свете.
        Гвен смахнула слезы с глаз.
        - С вами тоже такое было?
        - Да.
        - И что же вы сделали?
        - Уехала из Нью-Йорка, сменила школу, заперлась дома и с головой ушла в работу. Но вовсе не хочу сказать, что это единственный правильный выход.
        - А какой же тогда правильный?
        - Наверное, каждый должен решать сам. Но теперь бы я сказала… надо просто продолжать жить. Встречаться с людьми. Верить, что все будет хорошо… просто потому, что иначе быть не может.
        - А если ничего хорошего не будет?
        - Будет, обязательно, точно тебе говорю! - Клер заглянула Гвен прямо в глаза. - Обещаю. - Выждала секунду-другую, увидела, как Гвен нерешительно кивнула в ответ. - Ну, ты готова идти? - Клер покосилась на Джанкарло, поджидающего в лодке. - Пойдем, прокатимся немного. Правда, не в гондоле. В моторке.

        ЛУНА

        3 марта 1618 года
        Канал Санта-Тернита, где Ла Селестия договорилась встретиться с Алессандрой, был крошечным и находился неподалеку от Арсенала. Алессандра спряталась под навесом, убрала руки под плащ, щеки ее горели от холода. Нико вел гондолу через целую паутину узких и темных протоков, в этой части города их было особенно много. Отражение от только что взошедшей луны скользило по чернильно-черным водам, на миг бледное ее мерцание отражалось в металлических частях гондолы и сразу гасло. Алессандра втянула ноздрями сырой холодный воздух и поморщилась - здесь всегда пахло горьковатым дымом от плавильных печей Арсенала.
        Нервы ее были напряжены до предела. Ночью она почти не спала, а весь день прошел в тревожном ожидании. И это несмотря на то, что накануне она благополучно передала книгу с кодами Ла Селестии. Внезапное появление Антонио в резиденции посла - вот что не давало ей покоя.
        Что, если виконт поделится своими подозрениями с послом? Ей хотелось верить, что Антонио будет молчать, но даже если и так, безопасность ей вовсе не гарантирована. Вполне возможно, что Бедмар догадается о подсыпанном в вино снотворном. Вдруг он станет проверять, не исчезло ли что-нибудь из комнаты, и обнаружит пропажу книги? И еще она непрестанно и с тревогой думала о том, что, возможно, невзначай нарушила порядок у него в гостиной, и перебирала в уме все свои действия. Задвинула ли она верхний ящик стола, не забыла ли запереть его? Вернула ли на прежнее место ключ? Оставила ли свечу на камине, там, откуда взяла ее? Вроде бы она сделала все как надо, но тревожное чувство не оставляло и постепенно перешло в холодящий душу страх. Нет, она наверняка проглядела что-то, какую-то важную деталь. А сегодня ей предстоит забрать книгу с кодами у Ла Селестии и вернуть на место. При мысли об этом она снова похолодела от страха. Но если она этого не сделает, Бедмар обнаружит пропажу, и тогда судьба ее предрешена. Остается полагаться только на себя, проделать все снова последовательно и без малейшей помарки.
        Но вот они свернули в канал Санта-Тернита. Здания по обе стороны располагались совсем близко - уж очень узок был этот канал. И чем дальше они продвигались, тем темней становилось. Но вскоре Алессандра разглядела впереди гондолу Ла Селестии, она стояла у берега справа и была привязана к столбу. Нико поднял весло, и их гондола подплыла и остановилась прямо за ней. Фонарь на носовой части гондолы знаменитой куртизанки отбрасывал тусклый желтый круг света, но Мукиба, гондольера Ла Селестии, видно не было. Нико подал Алессандре руку, помог подняться на причал. И уже оттуда она шагнула вниз, в гондолу своей покровительницы.
        Она раздернула шторы навеса. Увидела Ла Селестию и, несмотря на все свое волнение, не сдержала улыбки восхищения, даже легкой зависти. В то время, когда сама она сходила с ума от страха, почти не сомкнула глаз всю ночь, Ла Селестия мирно спала. Лежала себе, откинувшись на пухлые бархатные подушки в тени, куда не проникал лунный свет, одна рука изящно откинута в сторону, и беззаботно предавалась сну.
        Алессандра подошла, нежно потрепала ее по руке.
        - Ла Селестия?
        Куртизанка вдруг соскользнула с подушек и упала навзничь, раздвинув своим телом шторы по другую сторону навеса. И осталась лежать на деревянном днище гондолы лицом к небу. Алессандра вскрикнула. Лунный свет освещал бледную кожу Ла Селестии и зияющую кроваво-черную рану у нее на горле. Удар был столь силен, что едва не отсек ей голову.
        Охваченная ужасом Алессандра выбралась из-под навеса. На крик ее прибежал Нико, он стоял на самом краю причала и со страхом смотрел вниз, на изуродованное тело Ла Селестии. Казалось, вся кровь вытекла у несчастной из жил, кожа была так бледна, что напоминала мрамор. Нико подал Алессандре руку.
        - Мы должны уехать отсюда как можно быстрей, - прошептал он.
        - Погоди. - Алессандра вспомнила о книге.
        Чтоб зайти под навес, ей пришлось перешагнуть через тело Ла Селестии. Она стала методично переворачивать подушки и с дрожью отвращения заметила, что все они пропитались кровью. Желудок ее выворачивало наизнанку. Она прикрыла рот ладонью, но тут же отдернула ее. Ладонь оказалась противно липкой, руки ее и одежда тоже были в крови. Только в этот момент до Алессандры дошло: если и книга испачкана кровью, возвращать ее не имеет ни малейшего смысла, ни к чему хорошему это не приведет. Тем не менее она продолжала поиски еще несколько минут. Книги нигде не было.
        И снова сердце ее сжалось от леденящего страха. Убийство Ла Селестии - не случайное преступление. В этом Алессандра была уверена. Куртизанку убили из-за книги с кодами. Значит, книга понадобилась кому-то так сильно, что человек этот не моргнув глазом пошел на убийство. Или же это Бедмар обнаружил пропажу? Но если так, если маркиз понял, что это она, Алессандра, украла книгу, он бы пришел сначала за ней. Впрочем, это всего лишь вопрос времени, не сомневалась Алессандра. Причем времени этого у нее было в обрез.
        - Кто ее убил? - спросил Нико, когда Алессандра показалась из-под навеса.
        - Думаю, маркиз. Или кто-то из его людей. Или же, возможно, некто очень хорошо заплатил Мукибу.
        - Ее гондольеру? Нет, это не он.
        Нико кивком указал на вход в темный проулок, отходящий от причала, и Алессандра увидела то, чего не заметила прежде. Мукиб лежал на земле, колени прижаты к животу, вокруг расплывалась огромная черная лужа крови.
        - Он мертв, - сказал Нико. - Надо уходить. И еще вы должны подумать о своей безопасности.

        “Успокойся же ты наконец”, - внушала себе Алессандра, пока Нико выводил гондолу в канал Сан-Марино, один из путей к “львиной пасти”.
        Именно Нико подал ей эту идею - написать письмо, где детально описывались все известные ей преступления испанского посла, и передать его на рассмотрение Большого совета. Сама Алессандра была просто не в состоянии придумать ничего лучшего, хоть далеко не была уверена, что письмо поможет. “Это спасет вас от петли”, - так говорил ей Нико. Но спасет ли от маркиза? Если он убил Ла Селестию, то и ее должен прикончить. Нико вызвался доставить письмо сам, но Алессандра настояла, что пойдут они вместе, хотя при одной мысли о разверзнутой “львиной пасти”, что поджидала ее во дворе Дворца дожей, все тело пробирала дрожь.
        Рука ее опустилась к поясу, где была закреплена маленькая матерчатая сумочка с письмом. Скоро маркиз узнает, кто разоблачил его козни, и тогда ее жизнь будет в еще большей опасности. Но тревожилась она не только о себе. Что будет с Антонио? Ведь его связь с послом и герцогом Оссуной предполагала, что и он является участником заговора, но Алессандра вовсе не хотела, чтобы Антонио пострадал. Одна надежда, что виконт уже уехал из Венеции, впрочем, и этого недостаточно, чтобы обеспечить ему безопасность. У венецианского правосудия - руки длинные, недаром все его так страшатся. И Неаполь подпадает под юрисдикцию республики.
        Но какой еще у нее был выход? Правильно ли ее решение? Чтобы отомстить за убийство Ла Селестии - да, безусловно, рискнуть стоило. Но это лишь часть причины. Разве сама Ла Селестия не уверяла ее, что республика в опасности? Это ее гражданский долг - опустить письмо в “львиную пасть”. Если она сделает это, спасет не одну жизнь.
        Они свернули в канал, что ответвлялся к западу, к пьяццетте Леончини. Навстречу им медленно двигалась одинокая гондола с красным фонарем на носу. Одна из ее пассажирок, элегантная куртизанка в платье, украшенном перьями, облизала кончиком языка густо накрашенные губы, приподняла руку в молчаливом приветствии. Свернув в широкий и ярко освещенный канал, гондола Алессандры тут же нырнула в тень, они проплыли под мостом, и когда выплыли, вокруг снова было светло, звучали музыка и смех, в глазах зарябило от разноцветных костюмов - праздничные толпы валом валили по калле Каноника к площади. Нико остановил гондолу, вопросительно взглянул на Алессандру. Та кивнула, потом поднялась на тротуар и быстро зашагала прочь.
        Площадь освещалась множеством факелов, гремела музыка, в танце кружились пары. Алессандра с трудом проталкивалась сквозь толпу, единственная скорбная фигура среди всеобщего веселья. Она помедлила миг, затем набралась храбрости и двинулась по направлению к Порта-делла-Карта, парадным воротам Дворца дожей. А потом резко остановилась на полпути. И сердце у нее замерло от страха.
        У выхода на площадь Сан-Марко, между двумя высокими мраморными колоннами болтался повешенный. Фигура его отчетливо выделялась на фоне беззвездного неба. Ноги переломаны, все лицо залито кровью, тело, сплошь в синяках, едва прикрыто какими-то грязными лохмотьями. И что самое странное - ни один из гуляк на площади, похоже, не замечал его.
        Подул ветер, и тело начало медленно поворачиваться на веревке, сдавившей шею. В этот момент свет от костра внизу озарил его лицо, словно оживил темные, вылезшие из орбит глаза; по лицу пробежали тени, и гримаса смерти превратилась в подобие ухмылки. Алессандра словно к земле приросла, смотрела точно завороженная. На какое-то мгновение повешенный будто ожил. И еще ей показалось, он говорит ей: “Ты могла бы болтаться на этой веревке, если бы не принесла письмо… но от него зависит судьба твоего возлюбленного…”
        “Не иначе как сам дьявол со мной играет”, - подумала Алессандра и резко тряхнула головой, чтобы избавиться от этого страшного видения. А потом медленным шагом двинулась к Порта-делла-Карта, прошла через арку ворот в темный и тихий двор.

        ГЛАВА 21

        Клер проснулась еще до рассвета. Уселась за маленький письменный стол в алькове и при свете настольной лампы стала просматривать сделанные накануне записи.
        Второй дневник Алессандры, который они так ловко экспроприировали на время у Эндрю Кента вчера в библиотеке, не оправдал ожиданий. Там не было материалов, которые она надеялась отыскать. Больше всего на свете ей хотелось обнаружить какую-то связь между Алессандрой и хотя бы одним из заговорщиков, упомянутых в письме Россетти, но к какому бы источнику она ни обращалась, ее ждало разочарование. Какая жалость, что при наводнении погиб итальянский оригинал дневника Фаццини! Впрочем, Клер была уверена, что, вернувшись домой, сможет раздобыть копию через библиотеку Гарварда. Но теперь произведение Фаццини ей недоступно. Вчера Клер еще раз перечитала сокращенное английское издание и сверила даты записей Фаццини о дебюте куртизанки с упоминанием Бедмара о приеме, который закатила Ла Селестия. И пришла к выводу, что оба эти события имели место в июне 1617 года. Любопытное совпадение, но оно еще не доказывает, что связь между Бедмаром и Алессандрой существовала, тем более что Клер была далеко не уверена, что Ла Сирена и Алессандра - одно и то же лицо.
        И сама Алессандра ничем не могла ей помочь. В ее дневниках не чувствовалось откровенности, они носили какой-то нарочито отвлеченный характер. Второй дневник мало чем отличался от первого и был наполнен прозаическими деталями и подробностями повседневной жизни.
        “Имела очень приятный визит от очаровательной синьоры Боньоло, - прочла Клер. - Она пришла за пожертвованием для сиротского приюта в Санта-Мария-деи-Дерелетти, хочет, чтобы тамошним детям давали уроки музыки. Я передала ей несколько дукатов и два платья…”
        У Клер не было времени переводить весь дневник, потому она быстро пролистывала страницы, останавливаясь только на показавшихся ей интересными отрывках. Даже в записях, датированных числами, непосредственно предшествующими разоблачению заговора, она не нашла ни единого упоминания о Бедмаре, его сообщниках или каких-то подозрительных действиях. Странно… Ведь конспираторы действовали практически под носом у Алессандры, а она не написала об этом ни слова. Точно заговора не было вовсе, точно она понятия о нем не имела.
        Точно ничего такого не было вовсе, вздохнула Клер. Возможно, Эндрю Кент все же прав. Очевидно, он провел в Венеции немало времени, копался в разных материалах, изучал записи и документы и не нашел ничего, что указывало бы на существование заговора. Как он там говорил на лекции? История часто лжива, что-то вроде того. Возможно, он прав, и историки прошлого, писавшие об Испанском заговоре, вольно или невольно сочиняли сказки. Такое случалось сплошь и рядом: теории и даже факты, прежде не подвергавшиеся никакому сомнению, оказывались выдумками, ни на чем не основанными. И тогда история переписывалась; это помогало многочисленным историкам оставаться на плаву.
        Но разве сам Эндрю Кент не сознался в том, что у него возникли проблемы с написанием книги? Вернее, он вроде бы говорил, “с общим планом” книги, а это означает, что она далека от завершения, от создания им убедительной гипотезы. Клер вспомнила, какое отчаяние звучало тогда в его голосе, но даже в тот момент это не слишком ее обнадежило. И уж тем более - теперь. Если самой ей не удастся найти доказательств в пользу существования Испанского заговора, она должна будет пересмотреть и переделать всю свою диссертацию. И уже тогда неважно, напишет свою книгу Эндрю Кент или нет. На переделку уйдет еще год работы, это как минимум, а может, и два, и если она не получит какого-нибудь гранта или университетского пособия на продолжение исследований, ей не продержаться. Придется еще до получения степени подыскивать себе какую-то работу, и тогда еще неизвестно, сможет ли она вообще закончить диссертацию.
        Клер потянулась, пытаясь прогнать тревожные мысли. И рассеянно взяла со стола какую-то почтовую открытку. Цветная фотография пляжа в Лидо, на переднем плане золотой песок, полосатые зонтики. На обороте почерком Гвен было выведено следующее послание:

        “Дорогая Шеннон!
        Венеция оказалась очень прикольным городком. Встретила парня по имени Николо, он куда как круче Т.! Жду не дождусь, когда смогу рассказать тебе все!”

        Клер положила открытку на прежнее место и попыталась вспомнить то время, когда ей самой было четырнадцать и когда встреча с каким-то мальчишкой на пляже превращалась в событие мирового масштаба. Как сладко и занимательно было потом пересказывать лучшей подруге подробности этого знакомства. Лучшая подруга… У Клер всегда была лучшая подруга, еще с начальных классов школы, ей непременно хотелось иметь кого-то, кому можно рассказать “все”. Если вдуматься, у каждой знакомой ей женщины был кто-то, кому она рассказывала почти все свои тайны. Что и естественно. Ведь у каждой женщины есть свои секреты.

        Как-то непривычно, когда рядом нет Гвен, думала Клер, поднимаясь по роскошной лестнице Библиотеки Марчиана. Странно, как быстро привыкла она к тому, что эта девочка постоянно находится где-то поблизости. Но так будет лучше для них обеих. Сегодня у нее просто море работы, да и Гвен не выказывала стремления весь день проторчать в читальном зале.
        С утра они уже собирались спуститься вниз и позавтракать, но позвонила Стефания и спросила Гвен, не хочет ли та заглянуть к ней в гости, скоротать вместе время, поскольку после вчерашнего происшествия родители велели ей сидеть дома и не высовывать носа на улицу. Гвен испытала облегчение, услышав, что новая подруга не винит ее за временную потерю свободы. И вызвалась бежать к Стефании немедленно - ей, несомненно, не терпелось поделиться драматическими впечатлениями вчерашнего дня. Перед тем как отправиться к Бальдессари, Клер собрала некое подобие “аптечки” для выживания - карточку с названием и адресом гостиницы, карту Венеции, телефонную карточку, путеводитель, а также записку с номерами полиции и “скорой”. И настояла, чтобы Гвен взяла все это с собой.
        - Стефания говорит, что мать не выпускает ее из дома, - пыталась возразить Гвен. - И я не собираюсь прикалывать к юбке булавкой эту ерунду! - И она выразительно взмахнула прикрепленным к английской булавке клочком бумаги, где Клер записала для нее телефонный номер библиотеки. - Мне не восемь лет.
        - Тогда положи в карман брюк.
        Гвен выразительно закатила глаза.
        - Это на тот случай, если вдруг потеряешь рюкзак, - пояснила ей Клер.
        - Я не собираюсь терять…
        - Ну, на тот случай, если кто-то украдет твой рюкзак.
        - Не думаю, что мамаша Стефании выпустит нас даже из комнаты. И да, кстати, по словам Стефании, мать понятия не имеет, что ее дочурка встречалась вчера с Марко. Так что смотрите, не проболтайтесь.
        - Но с чего это она решила, что мать ничего не знает? - По мнению Клер, ничто не могло ускользнуть от внимания такой женщины, как Рената. Особенно когда речь заходила о ее детях.
        - Да потому, что, по словам Стефании, тогда Рената заперла бы ее в доме до конца жизни. А не на какие-то там два дня.
        Тем не менее, едва они оказались в доме Бальдессари, у Клер сложилось впечатление, что матери Стефании, может, и неведомы детали, но об основных обстоятельствах вчерашнего происшествия она имеет самое отчетливое представление. Как только Гвен вошла, обе девочки опрометью бросились вверх по лестнице, оставив Клер наедине с Ренатой, что, надо сказать, ничуть не обрадовало первую.
        - Спасибо, что пригласили Гвен на целый день, - сказала Клер, лелея надежду, что это высказывание - кратчайший путь к тому, чтобы распрощаться с хозяйкой дома. - Мне как раз придется поработать сегодня, просидеть целый день за…
        - Что вы, напротив, это я вам страшно признательна. И приглашение Гвен - моя инициатива, - ответила Рената. На сей раз держалась она почти дружески; антипатия к Клер заметно приуменьшилась. Возможно, проблемы с младшей дочерью заставили забыть о проблемах с сыном. - Уж не знаю, есть ли у вас подобный опыт, но можете поверить: иметь под боком пятнадцатилетнюю девчонку, весь день слоняющуюся без дела по дому, это нелегкое испытание. Вот я и подумала: если приедет Гвен, это заставит Стефанию забыть об ужасной трагедии в ее жизни. - Она улыбнулась, но в голосе синьоры Бальдессари звучала ирония.
        Клер ответила ей улыбкой.
        - Да, наверное, это непросто, быть пятнадцатилетним подростком.
        Рената рассмеялась.
        - Это просто невыносимо, вы уж поверьте! Но не беспокойтесь, они отсюда никуда не уйдут, я лично прослежу за этим. Так что никто больше не потеряется.
        “Как же, проследишь ты за ними”, - с иронией подумала Клер.

        Поговорив с Франческой, которая заверила, что заказанные документы доставят из архивов быстро, Клер вышла из библиотеки и направилась по набережной к гостинице “Даниэли”. Она прекрасно понимала: осуществить вторую часть ее плана будет значительно сложней, чем первую.
        Подойдя к стойке, она попросила портье позвонить Эндрю Кенту. Если повезет, он окажется в номере один и согласится встретиться с ней внизу, в вестибюле. Клер пришлось немного смирить свою гордыню, поговорить с Кентом было до крайности необходимо. И делать это в присутствии Габриэллы ей не хотелось.
        - Простите, но там никто не отвечает, - сказал портье, вешая трубку.
        - А вы случайно не видели, может, он вышел на утреннюю пробежку?
        - Я вообще его сегодня не видел. Заступил на дежурство всего несколько минут назад. Может, заглянете в ресторан? - И он указал на двойные стеклянные двери.
        Клер вошла в ресторан и сразу увидела Эндрю Кента, тот сидел за столиком в полном одиночестве, завтракал и читал газету, смешные очки, как всегда, кривовато сидели на его продолговатом лице.
        - О, приветствую вас. - Он снял очки, торопливо сунул их в нагрудный карман. - Что это вы здесь делаете?
        - Можно присесть?
        - Разумеется.
        Клер начала без всяких предисловий:
        - Вам когда-нибудь приходило в голову прочесть ее письма?
        - Чьи письма?
        - Алессандры.
        - Прочел несколько, но ничего существенного почерпнуть из них не удалось.
        - А в ее дневнике не находили случайно никакого объяснения тому, что она выжидала целых два месяца, прежде чем сообщить о заговоре?
        - Нет. Вообще мне показалось странным, что ни в ее письмах, ни в дневниках нет ничего интересного. Особенно если учесть, что у этой куртизанки были такие влиятельные любовники. И уж она-то могла знать несколько занимательных секретов и интригующих тайн, однако записи ее оказались на удивление скучны. Все равно что читать дневник какой-нибудь фермерской женушки: “Во вторник посадила на огороде тыкву”. По воскресеньям ходила в церковь и всегда находила нечто вдохновляющее в проповеди. Но что самое главное: нигде и ни разу не написала она следующее: “Испанцы планируют заговор против Венецианской республики”.
        - Может, она где-нибудь записала: “Сегодня Совет десяти попросил меня написать письмо”?
        - Нет.
        - Так что в этих дневниках нет ничего такого, что бы говорило в пользу вашей теории?
        - Не только моей, но и вашей тоже.
        - А что, если она нарочно не записывала в них ничего важного?
        Эндрю залпом допил кофе.
        - Что-то я вас не совсем понимаю.
        - Что, если она писала эти дневники в надежде, что их непременно прочтут другие люди? Ну, к примеру, если б она предстала перед судом, дневники могли бы стать важным вещественным доказательством. Всего лишь за тридцать лет до этого некую Веронику Франко обвинили в колдовстве по показаниям бывшего ее слуги. То была очевидная ложь, однако женщине пришлось оправдываться перед судом. И она оправдалась, хоть это и было нелегко. Алессандра могла знать об этом, наверняка даже знала. Правительство ничего не имело против куртизанок. Даже напротив - налоги с них приносили миллионы дукатов в казну ежегодно. Но куртизанки, в отличие от прочих граждан Венеции, не пользовались защитой закона. Возможно, Алессандра писала эти дневники с целью обеспечить себе некое подобие защиты. Любой прочитавший их убедился бы: эта женщина ведет самый добропорядочный образ жизни - ни тебе поклонения дьяволу, ни тайных сборищ, ни злонамеренных помыслов. Даже любовники ее там ни разу не упоминались.
        - Так вы хотите сказать, она создала нечто вроде защитной дымовой завесы? Пряталась за фасадом добропорядочности?
        - Или это, или же она была самой скучной, бесцветной и воздержанной куртизанкой в мире.
        Эндрю задумчиво кивнул.
        - Что ж, умно.
        - Благодарю.
        - Я имел в виду Алессандру.
        - Не вы пришли к этой мысли, - холодно заметила Клер. - Впрочем, я здесь не поэтому. В Библиотеке Марчиана хранятся двадцать восемь писем, которые Алессандра написала между январем и мартом тысяча шестьсот восемнадцатого.
        - И что же вы полагаете обнаружить в этих двадцати восьми письмах? В те дни каждый грамотный человек писал каждый день по два-три письма. Что такого необычного можно найти в этих двадцати восьми?
        - Учтите, все эти письма адресовались женщине.
        - И что с того?
        - У каждой женщины есть человек, конфидент, лучшая подруга, которой она может рассказать все. Возможно, женщина, знакомая еще с детства, или же другая куртизанка. Но кто-то должен быть. Обязательно.
        - Может, и так. Но это вовсе не означает, что Алессандра делилась со своей конфиденткой самым сокровенным. Возможно, приберегала все свои секреты до того момента, когда они встретятся и смогут поговорить наедине.
        - И все равно вероятность существует. И вы должны это признать.
        - Ладно, ладно, признаю. Но зачем вы все это мне рассказываете?
        - Просто подумала, мы сможем вместе поработать над этим.
        Глаза его сузились.
        - Вот как? Это с какой такой радости?
        Настал момент проявить женскую хитрость и изворотливость.
        - Ну, э-э… просто потому, что вы лучший, - начала Клер. - Вы же самый настоящий эксперт по заговорам. Нет, конечно, если вы не верите в Испанский заговор, тогда другое дело. Но лично мне кажется, тут есть чем заинтересоваться. Вы были так добры ко мне, рассказали о противоречиях в письме Россетти. И я уверена, что многому могу научиться, работая вместе с вами…
        - Просто вам за один день не удастся перевести все двадцать восемь писем, я угадал?
        - Угадали.
        Эндрю бросил салфетку на стол и поднялся.
        - Что ж, хорошо. Идемте.

        ГЛАВА 22

        Клер и Эндрю Кент сидели друг против друга за столом в читальном зале библиотеки. Между ними лежала стопка писем четырехсотлетней давности, каждое письмо для сохранности было вложено в пластиковый конверт.
        Клер подняла глаза от письма, которое сейчас переводила, - она уже убедилась, что ничего представляющего хоть какой-то интерес в нем нет, - и украдкой покосилась на своего коллегу. Эндрю Кент с головой ушел в работу, глаза устремлены на лежащий перед ним документ, время от времени он сверялся со словарем, и строчки перевода так и лились на бумагу. Работая, он закусывал нижнюю губу и время от времени, похоже совершенно бессознательно, откидывал непослушную прядь волос, падающую на лоб, или поправлял очки, слишком низко сползшие на нос.
        Он надел эти очки с каким-то раздосадованным, даже смущенным видом, что не укрылось от внимания Клер. И ей стало немного смешно, и еще она была растрогана этим проявлением смущения. Может, потому, что они у него сломаны, или же Кент считает, что очки старят его? Но ведь он совсем не старик. Сколько ему? Лет под сорок - самое большее. И лицо довольно симпатичное, даже красивое, решила она после некоторого размышления, особенно когда он так сосредоточен. И нет в нем злобы и обычно присущего ему сарказма. Ну, в точности такое лицо, как вчера, когда он сказал… что он там говорил? Может, только потому, что был пьян? Да нет, вроде не был, но теперь, украдкой рассматривая его, она просто представить не могла, что этот мужчина, сидящий напротив, говорил ей такие вещи.
        И еще одна поразительная деталь. Он сидел в каких-то трех футах от нее и при этом не замечал ее вовсе. Словно ее не было. Это Клер отметила с нарастающим раздражением. Она будет смотреть ему прямо в лоб, сверлить взглядом, собрав всю волю в кулак, чтобы внушить этому странному типу: посмотри же на меня, посмотри! Но, несмотря на все ее старания, он так и не оторвался от бумаг. Что ж, неудивительно, она и прежде знала, что этот мужчина ни за что не поддастся ее молчаливому гипнотическому зову. Они уже провели полдня вместе, но он не обмолвился и словом о том… о чем говорил вчера, почему это сказал. Он вообще не упомянул ни разу о вчерашнем вечере, не мог произнести даже такой тривиальной, ни к чему не обязывающей фразы, как, например: “Приятно было повстречаться с вами вчера вечером”. Или: “Ну как, есть новые мысли о письме Россетти?” Словом, выдать любую фразу, которая неизбежно вывела бы на вчерашний разговор. Словно напрочь забыл обо всем, точно этого не было вовсе. Что ж, раз он не желает говорить, то и она уж тем более не обмолвится ни словом. Хотя… если долго смотреть на него вот так, может,
он поднимет наконец глаза и скажет…
        - Ну, вы со своим закончили? - спросил он, подняв на секунду глаза. И нетерпеливым кивком указал на лежавшее перед ней письмо.
        - Почти, - коротко ответила Клер, вернулась к письму и перевела несколько оставшихся слов.
        - И что? - Он устало потер лоб.
        Клер откашлялась и прочла сделанную в блокноте запись: “Пожалуйста, прошу сразу прислать и бархат, и тесьму. Два муслиновых платья понадобятся только после Великого поста. Также прошу подобрать туфли под бархатное платье. Искренне ваша, и так далее, и тому подобное”. Она толкнула к нему письмо через стол.
        - Адресовано Симоне Монтечелли.
        - Ее портнихе?
        - Очевидно. А что у вас?
        - “Моя дорогая Изабелла, - начал читать Эндрю, - страшно рада, что могла посетить эту грандиозную вечеринку в четверг. И лишний раз убедиться, насколько впечатлили мой эскорт все твои приготовления, декор, а также изумительные блюда, что подавали к столу…”
        Эндрю откашлялся и продолжил:
        - “Да и программа развлечений оказалась такой разнообразной и впечатляющей! Где, скажи на милость, ты набрала столько талантливых карликов? Их представление на античные темы оказалось столь комичным, что я едва со смеху не умерла…” Ну что, продолжать?
        - Нет.
        - Я тоже так думаю. Полагаю, это письмо баронессе ди Кастильоне написано из вежливости, в знак благодарности за прием.
        - Но могли быть и другие женщины, которым она доверяла. Близкие подруги…
        - Но кто? Ее портниха, что ли?
        - Почему бы нет? Парикмахеры традиционно являются самыми доверенными лицами женщин. Так почему бы еще и не портнихи?
        - Вы что же, считаете, можно найти что-то значимое в списке нарядов?
        - Нет. Но может, есть и какое-то другое письмо?
        - О! Есть идея. Возможно, это код. И на самом деле “муслиновые платья” означают “вооруженные легионы”.
        - Очень умно.
        - Благодарю.
        - Я имею в виду, с ее стороны. И всякие сомнительные шуточки тут не помогут. - Эндрю вздохнул и отложил авторучку. - Думаю, мы лишь напрасно тратим время.
        - Но мы пока что разобрались лишь с двенадцатью письмами. - Клер кивком указала на стопку на столе. - И просматривали их в хронологическом порядке. Почему бы не попробовать другой подход? Посмотреть, может, есть среди них письмо, адресованное подруге, а не портнихе или маникюрше? - Она стала просматривать письма, обращая внимание на имена и адреса. - Как это вам? Звучит впечатляюще. “Синьоре Барбериджо, Кастелло”.
        - Ну, что ж, можно посмотреть.
        Клер подвинула к нему письмо.
        - С чего начинается?
        Эндрю прочел первое предложение, потом перевел ей.
        - “Мне необходимо доставить две дюжины коробок ваших лучших пирожных…” - Ага, понятно. Синьора Барбериджо - кондитерша.
        - Ну а как насчет этого? - Клер протянула ему еще одно письмо. - Адресовано синьоре Джованне Донателло.
        - Но адресат проживал в Падуе, а не в Венеции.
        Клер на секунду призадумалась.
        - В первом дневнике… том, что написан еще до всей этой истории с заговором, Алессандра упоминает свою кузину из Падуи. Может, они выросли вместе в Венеции. Может, были близкими подругами. Потом повзрослели, и Алессандра стала куртизанкой, а Джованна вышла замуж и переехала в Падую.
        - И это не помешало им сохранить близкие и доверительные отношения? - закончил за нее Эндрю.
        - Именно!
        - А у вас богатое воображение, верно?
        - Вы так сказали… словно это плохо.
        - Лишь потому, что наша работа - искать истину, а не придумывать ее.
        - Я просто выдвинула гипотезу. Нам всего-то и надо, что перевести письмо и выяснить, есть там что интересное или нет.
        Пока Эндрю трудился над переводом письма в Падую, Клер успела просмотреть еще несколько, правда бегло. Минут через двадцать или около того он вдруг поднял на нее глаза и рассеянно пригладил волосы.
        - Приготовьтесь к разочарованию, - сказал Эндрю, и придвинул к ней блокнот с переводом.
        Клер прочла следующее:

        “Моя дражайшая Джованна!
        Прошу прощения, милая, что надолго пришлось отложить мой ответ. С огромным опозданием получила последнее твое письмо; видно, для наших бедных писем путешествие это непосильное, слишком далеки Падуя и Венеция, и расстояние это трудно преодолеть.
        Увы, не планирую я теперь подобное путешествие, предпочитаю безопасно сидеть дома и с нетерпением ждать твоего визита.
        Сад - мое настоящее святилище и убежище, хотя он не зацветет до мая. Понадобится время для подготовки саженцев: граната для Нико, земляники и подсолнухов для верной моей Бьянки или же дикой вьющейся розы для меня.
        Скоро напишу подробнее.
        Любящая тебя кузина Алессандра”

        - Не слишком захватывающее чтиво, верно? - заметила Клер.
        - Да уж.
        - Однако один факт мы установили доподлинно. Джованна - ее кузина.
        - Да.
        - Чувствую, вы просто умираете от желания сказать нечто вроде: “Ну, что я вам говорил?”
        - Возможно, другими словами. Однако должен обратить ваше внимание вот на что… Письмо датировано первым марта тысяча шестьсот восемнадцатого года, и еще советую взглянуть на второй абзац, где она пишет…
        - “ Предпочитаю безопасно сидеть дома”, - прочла вслух Клер.
        Да, конечно, она обратила внимание на это предложение, ведь Алессандра написала о том, что находится в безопасности, как раз в то время, когда заговор набирал силу.
        - А вы уверены, что перевели правильно? - спросила она и потянулась через стол к оригиналу.
        - Ну разумеется! - обиженным тоном ответил Эндрю.
        - Может, то была ложь во спасение, чтобы кузина не слишком за нее волновалась.
        - Вы цепляетесь за соломинку.
        - Есть и еще одно.
        - Что одно?
        - Еще одно письмо кузине. - И Клер протянула ему пластиковый конверт. - Думаю, мы должны перевести и его.
        - То есть я должен?
        - Просто у вас получается быстрей.
        - Сдаваться, как вижу, вы не собираетесь?
        - Нет.
        Эндрю пробежал глазами письмо.
        - А это длиннее, чем первое. Так что придется повозиться.
        Клер принялась работать над несколькими более короткими письмами - подобно тем, что она уже перевела, речь в них шла в основном о повседневных хозяйственных нуждах дома Россетти. Наконец Эндрю закончил перевод второго письма Алессандры кузине. И со вздохом протянул ей лист бумаги. При этом на губах его играла улыбка - очевидно, он находил забавным эпистолярный стиль куртизанки.

        “Моя дражайшая Джованна!
        Не перестаю мечтать о том времени, когда мы встретимся наконец; далеко в прошлом остался тот момент, когда мы последний раз были вместе. С нашей радостной встречи в Бурано пролетели месяцы. А помнишь летние вечера в Маргере!…
        Наше счастливое детство вспоминается мне, чаще всего по ночам. И твоя семья тоже. Жаль, что теперь только март. Долго ждать, еще целых три месяца осталось до шестого. Так бы и полетела на крыльях, но это транспорт для птиц. Уж очень хочется мне поскорее поглядеть на вас всех. И часто сокрушаюсь, что не имею четверых кузин.
        Я также очень часто сожалею, что живу без родной сестры, потому, дорогая кузина, мысль о любой отсрочке нашей встречи меня пугает. Это не пустой комплимент, причина моей любви в твоей преданности. Впрочем, не я одна счастлива воспользоваться твоим благородством.
        Целую, до новой встречи. Алессандра”

        - Из всего этого ясно, что Алессандра очень любила свою кузину, - заметила Клер.
        - Я бы сказал, даже, пожалуй, слишком.
        - Но толку нам от этого никакого, верно?
        - Боюсь, что так.
        Клер продолжала рассматривать письмо. Датировано оно было пятым марта 1618 года - то есть днем раньше, чем пресловутое письмо Алессандры в Большой совет. Возможно, это лишний раз подтверждало правоту Эндрю Кента в том, что якобы “тайное” письмо Россетти было сфабриковано или вовсе выдумано историками. И поиски конфидентки Алессандры ни к чему не могли привести.
        - А это что? - воскликнула вдруг Клер.
        Подтолкнув письмо к Эндрю через стол, она указала на странную пометку, что красовалась чуть ниже подписи Алессандры.

        - Понятия не имею… Может, просто клякса от чернил? - предположил Эндрю.
        - Да нет, не думаю.
        Клер взяла со стола первое письмо кузине. Оно больше пострадало от времени, некоторые буквы были неразборчивы, но под подписью Алессандры красовались все те же странные черточки с точками.
        - Это напоминает… - начала Клер.
        - Арабскую вязь, - подхватил Эндрю.
        - Вы случайно арабского не знаете?
        - Нет. А вы?
        - Тоже нет. - Клер оглядела помещение библиотеки. - Может, найдется человек, который знает?…
        И она поднялась из-за стола.
        - Как вы собираетесь его искать? Вскочить на стол и заорать во весь голос: “Кто тут знает арабский? А ну, выходи!”
        - Нет, я спрошу у Франчески.
        - Кто такая эта Франческа?
        - Библиотекарша.
        - Но с чего вы взяли, что она может это знать?
        - Спросить не помешает.
        Клер подбежала к столику дежурной, о чем-то переговорила с Франческой, затем так же быстро вернулась к столу. Сгребла с него все письма и сделала знак Эндрю следовать за ней.
        - Только не говорите мне, что вы нашли арабиста, - проворчал он, вставая с места.
        - Представьте себе, нашла!
        - И кто же он?
        - Франческа.

        ГЛАВА 23

        - Хотя это слово читается с трудом, - Франческа указала на смазанную арабскую надпись на первом письме, -
        

        значение его ясно. По-арабски это “фургон” или “повозка”.
        - Фургон? - удивилась Клер.
        - Ну, древний фургон, повозка или телега, которыми пользовались еще в библейские времена.
        - Для чего пользовались? Для перевозки скота, птицы или чего-то другого?
        - Нет, это было транспортное средство для перевозки людей. Небольшая такая повозка, в которую запрягали ослов. И людям приходилось ехать стоя. Немного напоминала колесницу.
        Клер переглянулась с Эндрю. На лице его читалась растерянность.
        Франческа взяла второе письмо Алессандры кузине, датированное 5 марта.
        - А вот это слово
        

        перевести будет трудней. Оно означает человека-одиночку… ну, возможно, отшельника. Есть у него и второе значение, возможно, оно покажется странным. Это тот, кто не ест ничего, кроме меда.
        - Как Иоанн Креститель, - вставил Эндрю.
        - Да, возможно, значение именно таково: мудрый человек, философ, какой-то святой или отшельник. Но самое главное - человек, живущий вне общества. - Франческа виновато улыбнулась, - Я не сумела вам помочь, верно? Если хотите, могу позвонить одной даме, профессорше. Она арабистка, училась вместе со мной. Она наверняка сможет рассказать вам больше, только не знаю, как скоро. Возможно, только на следующей неделе.
        Эндрю вопросительно взглянул на Клер. Ваша идея, вам и решать, говорил его взгляд.
        - Да нет, это не обязательно, - сказала она Франческе. - Мы думаем… впрочем, я не уверена, но мне кажется, от нового перевода толку будет не много.
        Они забрали письма, снова уселись за стол. И погрузились в задумчивое молчание. Клер была разочарована, хоть и не могла толком сказать, на что именно надеялась. Одно ясно - она была разочарована. Утро начиналось так оптимистично, но все их труды и старания оказались лишь напрасной тратой времени. Хуже того - перевод писем лишний раз подтверждал, что гипотеза, выдвинутая в ее диссертации, очень шатка. Она уже жалела, что прибегла к помощи Эндрю Кента.
        - Вы же не думаете, что эти странные арабские слова есть своего рода ключ к коду? - вдруг спросил он.
        Он что, умеет читать ее мысли?
        - Понимаю, предположение мое выглядит глупо. Но во все времена венецианцы славились своим умением и искусными методами зашифровывать разного рода послания. Переписку и все прочее. Причем речь идет не только об официальной переписке. Купцы использовали коды для шифрования своих деловых писем, хотели защитить от конкурентов и жуликов торговые секреты и утаить перемещение денежных средств. Отец Алессандры был купцом. Если от него она научилась арабскому, то вполне могла научиться и технике шифрования.
        - Да, но только все эти письма Алессандры вовсе не зашифрованы, - возразил Эндрю. - Если бы она использовала эту технику, прочесть их было бы невозможно. Мы бы увидели там полную абракадабру.
        - Шифрование - не единственный способ передачи секретных посланий. В конце шестнадцатого - начале семнадцатого века стали популярны сборища посвященных и интеллектуалов. Уолсингем в Англии, кардинал Ришелье во Франции, Совет десяти здесь, в Венеции. Применялась масса способов защиты информации, и шпионы - часто служившие дипломатами - искали все новые и новые способы вуалирования передаваемых ими сведений. И еще следует учесть вот что. Если бы Алессандра послала зашифрованное письмо, любому, перехватившему его, стало бы ясно: там содержится какое-то тайное послание. Даже если бы его не смогли расшифровать, оно выглядело бы крайне подозрительно, согласны? Рискованное это дело, посылать зашифрованные письма. Возможно, именно поэтому она старалась, чтобы они выглядели как обычные письма.
        Эндрю пожал плечами.
        - Думаю, мы только что столкнулись с тем, как искажают историю ее исследователи. Если верить всем этим вашим рассуждениям, ничто не является тем, чем выглядит с первого взгляда. Дневники - не что иное, как искусная мистификация, письма… в них между строчками написан совсем другой текст невидимыми чернилами. Может, если прочесть знаменитое письмо Россетти задом наперед, мы увидим примерно такой текст: “Пол мертв”, а?
        - Ну вы уже дошли до абсурда!
        - Ах, это я, оказывается, дошел до абсурда! - Эндрю взял письмо от 1 марта. - Я не слишком много знаю о шифровании, но, честно говоря, ума не приложу, как это может быть тайным посланием! Ну, разве что оно представляет собой грандиозную анаграмму, для создания которой потребовалась масса времени и умения.
        - Есть гораздо более простые способы. К примеру, некоторые используют специальный шаблон. Он представляет собой лист бумаги, где прорезаны отверстия. Когда накладываешь такой шаблон на письмо, буквы и слова в этих отверстиях и составляют тайное послание.
        - Стало быть, и у отправителя, и у адресата должны быть одинаковые шаблоны?
        - Да.
        - И без них письмо расшифровать невозможно?
        - Практически да. Просто я подумала… может, это арабское слово - своего рода инструкция?
        - К примеру: “Читайте только те слова, что начинаются с буквы "к"”, так, что ли?
        - Ну да, что-то в этом роде.
        - Но зачем ей понадобилось помещать ключ к шифру в письмо?
        - Венецию населяли люди разных национальностей, но среди них и здесь, и в Падуе было не так уж много тех, кто умел читать по-арабски. Возможно, Алессандра считала, что никто ничего не поймет. Но если это действительно ключ, тогда слова “фургон” или “повозка” и то, второе, что бы оно там ни означало, могли иметь смысл, знакомый только ей и кузине. Вернее, могли иметь отношение к тому, что являлось ключом.
        - Если так, то у нас нет никаких шансов расшифровать содержащееся здесь послание?
        - Увы, нет.
        Эндрю задумчиво потер подбородок.
        - Я тут вспомнил кое-что… Известна вам история о сэре Джоне Тревельяне?
        Клер покачала головой.
        - Нет.
        - Сэр Джон Тревельян был роялистом, Оливер Кромвель приговорил его к смертной казни, и он стал узником Колчестерского замка. Сидел он себе там в ожидании казни и однажды получил письмо, внутри которого содержалось тайное послание, вернее, инструкция к побегу. Если не ошибаюсь, метод расшифровки заключался в том, что надо было читать каждую третью букву после знака пунктуации. Когда он сложил все эти буквы, получилось примерно следующее: “панель у восточного края церковного алтаря”. И вот он попросил разрешения помолиться в одиночестве перед смертью, ну и, по всей очевидности, умело распорядился полученной информацией, поскольку совершил побег и жил еще долго и счастливо, рассказывая эту историю.
        - Вы же говорили, что мало знаете о шифрах и кодах.
        - Знаю мало, однако эту историю запомнил. Поскольку это один из тех случаев, когда молитва действительно спасла человеку жизнь. - Эндрю улыбнулся и какое-то время молчал. - Но загадка так и осталась загадкой. До сегодняшнего дня неизвестно, кто послал Тревельяну это спасительное письмо, кому было известно, что ему знаком этот метод расшифровки.
        - Похоже, он знал его давно, задолго до того, как получил письмо. Думаю, и у нас тот самый случай. - Клер взглянула на два письма Алессандры и вздохнула. - И без правильного ключа нам ни за что их не расшифровать. Можно, конечно, перепробовать дюжину разных способов - третья буква за знаком пунктуации, четвертая буква следом за чем-то там еще, и получить дюжину различных вариантов. Но это вовсе не означает, что они правильные.
        - И прежде всего, что эти письма вообще зашифрованы.
        - Смеетесь надо мной?
        - Нет. Мне действительно любопытно знать, обожаю всякие головоломки. Вот было бы здорово, если б у нас получилось, верно? И потом, это уж куда занимательнее, чем читать какие-то дневники. - Он взглянул на часы. - Бог ты мой, уже почти четыре. Могу я пригласить вас на поздний ланч?…

        - Идея неплохая, - заметил Эндрю, когда они оказались у стойки бара в маленьком кафе на углу, в нескольких кварталах от пьяццы.
        - Какая идея? - рассеянно спросила Клер, разглядывая бутылки с ликерами и прочими спиртными напитками, выставленными у задней стены старомодного бара, и решая, стоит ли выпить глоток чего-нибудь бодрящего, если на закуску они берут лепешки с ветчиной и сыром. Может, хоть это как-то встряхнет ее, позволит избавиться от щемящего чувства разочарования.
        - Я о том, что надо было прочесть эти письма.
        - Не знаю. Сильно сомневаюсь. Ведь мы не нашли там ничего стоящего, убили практически весь день.
        - Но вы заметили эти арабские слова, уже какая-то ниточка. А что до отсутствия “стоящей”, как вы изволили выразиться, информации, что ж, с историками это случается чаще, чем с остальными людьми. Вообще, не думаю, что мы так уж плохо провели этот день. Лично мне не пришлось работать над очередной лекцией - уже радость.
        - Вы что же, не знаете, о чем будете говорить завтра на лекции?
        - Не до конца. Как и у вас, у меня есть предчувствие, что письмо Россетти было не тем, чем казалось. Впрочем, никаких доказательств этому я пока не нашел.
        - Ну и что же вы будете делать?
        - Говорить о том, что знаю наверняка, надеяться, что вопросов и, следовательно, ответов будет немного.
        Эндрю умолк - в кармане его пиджака звонил мобильный телефон. Он извлек его, приложил к уху.
        - Да? О, привет! - несколько удивленным тоном произнес он. - Прости, совсем забыл позвонить тебе раньше. Ну, как там на конференции? Удачно прошел день?
        Габриэлла, догадалась Клер. Как-то неловко было подслушивать, а потому она залпом допила капуччино и, перейдя через узенькую улочку, стала разглядывать витрины магазина напротив.
        - Нет, весь день проторчал в библиотеке… - донесся до нее через улицу голос. - Да, придется поработать еще… Боюсь, что прямо сейчас не получится, не смогу… возможно, позже…
        Интересно, подумала Клер, как Габриэлла отреагирует на то, что ее отвергли сегодня вечером. Возможно, рассердится или обидится. Судя по извиняющемуся тону, каким говорил Эндрю, она уже рассердилась. Клер попристальнее вгляделась в витрину и увидела, что в магазине продаются предметы старины вперемежку с различными мелочами века современного - карнавальными масками, марионетками на веревочках, стеклянными флакончиками духов из Мурано, фигурками херувимов. Были здесь и статуи Будды, и азиатские гонги, и тибетские молельные барабаны. А Мередит наверняка обрадуется вот такому флакончику из Мурано, подумала она. Раздвинула занавеску из бусин на входе и шагнула в полумрак лавки, где пахло пачулями и царила немного таинственная атмосфера.
        Глаза Клер понемногу привыкли к темноте, и она оглядела небольшое помещение, ища полку, где выставлены на продажу флакончики с духами. Внезапно внимание ее привлекли два больших цветных плаката, висевшие на задней стене. Поначалу она приняла их за произведения средневекового искусства; затем, подойдя поближе, поняла, что перед ней две увеличенные репродукции карт Таро с изображениями луны и солнца. Рядом с этими плакатами размещалась полочка, заполненная колодами карт Таро всевозможных размеров и рисунков, а рядом с ней - третий плакат, где в уменьшенном виде были изображены все двадцать две основные карты старших арканов из того же средневекового набора Таро.
        Ну конечно же! Клер так и расплылась в радостной улыбке. Она развернулась и выбежала на улицу.
        - Где это вы пропадали? - спросил Эндрю.
        - Идемте со мной, - ответила Клер и поманила его за собой, к магазинчику.
        - Что происходит? - удивленно озираясь по сторонам, спросил Эндрю, когда оказался в полутемном помещении.
        - Вот. - Она подвела его к третьему плакату, где изображались двадцать две карты. - Это из Таро. Взгляните-ка!
        Она указала на карту во втором ряду сверху.
        - “Иль Карро”, - прочел вслух Эндрю. - “Колесница”!
        - А эта, - Клер снова указала, - “Отшельник”. Вроде бы соответствует переводу Франчески, верно?
        - Да, это я понимаю. Но как тогда узнать, к чему относится то или иное слово? И что все это вместе означает?
        - Карты пронумерованы! - сказала Клер.
        В нижней части каждой из двух карт были отчетливо видны цифры, семерка и девятка. Клер взяла с полки колоду и выложила на прилавок перед кассиром.
        Только тогда Эндрю стали ясны ее намерения.
        - Библиотека закрывается через двадцать минут.
        - Придется поспешить.

        ГЛАВА 24

        - С чего же нам лучше начать? - спросил Эндрю. - С каждой седьмой буквы письма или с каждой седьмой буквы после знака пунктуации?
        Они сидели рядом. Между ними на столе лежали два письма Алессандры кузине, на каждом конце стола слабо мерцали две лампы под зелеными стеклянными колпаками. Франческа спокойно работала за своим столиком, то был второй круг света в помещении, погруженном в полумрак, и ее лицо перед монитором компьютера приобрело призрачный голубоватый оттенок. С большим трудом удалось уговорить ее дать им поработать уже после закрытия библиотеки, но в конце концов Франческа сдалась и согласилась потратить несколько часов свободного пятничного времени, чтобы помочь им подтвердить догадку.
        - Почему бы не начать со слов? - предложила Клер. - Ну, скажем, седьмое слово в каждой строке?
        - Не во всех строках есть семь слов.
        - Ну, тогда только в тех, где есть.
        Эндрю быстро записал слова из перевода: “долго огромным Венецией сложно не ты хотя лучшее на Нико же писала с запозданием столь планов до мая вьющаяся”.
        - Даже если переставить слова местами, на связный текст это будет похоже мало, - заметил он.
        - Да уж, - согласилась с ним Клер. - Тогда давайте попробуем взять каждое седьмое слово с самого начала и подряд.
        На этот раз Эндрю просидел над текстом несколько минут и выдал следующее: “то долго с Венецией преодолеть строю ты хотя лучше на дикая”.
        Сердце у Клер упало. И радостное возбуждение, охватившее ее с того момента, как она уверовала, что карты Таро могут содержать ключ, улетучилось.
        - А вы уверены, что перевели правильно?
        Эндрю понимал, как она разочарована, и сочувственно улыбнулся.
        - Да, уверен. Новостей в этих письмах - всего ничего, но стиль довольно поэтичный, вы согласны?
        - Да. Звучит как скверно написанная книга предсказаний судеб.
        - Можно попробовать и другие письма, - предложил он.
        Клер не сводила глаз с документа. “Расскажи же мне, Алессандра!”
        - Попробуем каждое седьмое слово без приветствия. Начните вот с этого: “Прошу прощения”.
        Эндрю вновь взялся за перо. И когда все было готово, откинулся на спинку стула и взъерошил волосы. Лицо его выражало крайнее изумление.
        - О боже! - прошептала Клер и прочитала: - “Отложить твое путешествие Венецию, небезопасно, твое убежище понадобится: Нико, Бьянке, мне”. - Клер обернулась к Эндрю: - Вы уверены, что все правильно?
        - Ну, сколько можно спрашивать об этом! Писали и считали бы слова сами, если не доверяете!
        - Не обижайтесь. Просто хочу убедиться.
        - Записал каждое седьмое слово. Местами заменил форму.
        - Но может… это какой-то подвох? Или случайное совпадение?
        - Давайте-ка лучше займемся вторым письмом.
        Клер, щурясь, взглянула на карты Таро, разложенные на столе.
        - “Отшельник”… Это у нас девятая карта.
        - Девятая так девятая.
        Он начал писать, она привстала и смотрела ему через плечо.
        - “Встретимся…”
        - “Маргере…”
        - “Четверых…”
        С каждым новым словом возбуждение ее нарастало; и когда наконец вся фраза была написана, они переглянулись с удивленным и немного растерянным видом.
        “Встречай нас в Маргере ночью марта шестого транспорт на четверых без отсрочки причина одна”.
        - Причина чего? - спросила Клер. Придвинула к себе письмо, всмотрелась. - И что это значит - “одна”? Тут не хватает последнего слова.
        - Да, его здесь нет. Взгляните. - И Эндрю указал на последние строчки письма: - В конце нет девятого слова, там только восемь, а дальше подпись.
        - Как-то не вяжется все это. Вы абсолютно уверены…
        Эндрю заставил ее умолкнуть одним лишь взглядом.
        - Возможно, последние строчки и не имеют особого смысла, чего не скажешь обо всем остальном письме. И кстати, нам следовало раньше заметить, что упоминание о лете, проведенном в Маргере, выглядит здесь несколько странно. В Маргере не было принято проводить столько времени; это вовсе не курорт, как, к примеру, Бурано. Маргера - довольно отвратительное и грязное местечко, там находились рыбацкая деревня и ферма, и в те времена люди обычно нанимали там лодки, чтобы плыть в Венецию или куда-нибудь еще. Маргера служила своего рода перевалочным пунктом с континента. Кстати, оттуда же открывался и путь к Падуе.
        - И шестое марта - это не может быть простым совпадением.
        - Да, та же дата, что и в письме Россетти.
        - А вот это уже имеет смысл. Она опускает письмо в “львиную пасть” и сразу же выезжает из города. Потому как понимает - стоит Совету десяти прочесть его…
        - И тут начнется настоящий ад!
        - И ей будет грозить опасность от Бедмара и его приспешников. Вообще это поразительно. Уверена, эти два письма доказывают, что Испанский заговор все же был и что именно Алессандра помогла его раскрыть!
        Впрочем, при одном только взгляде на лицо Эндрю восторг Клер приуменьшился. Выражение было такое, точно кто-то выдернул из-под него стул, на котором он сидел. И ей сразу же расхотелось праздновать победу.
        - Простите. Я как-то не подумала…
        - Вам незачем извиняться, - холодным и ровным тоном заметил он. - Один из нас должен был оказаться прав, а другой - не прав. Честно говоря, я уже довольно давно подозревал, что выбрал тупиковую линию.
        - Так вы считаете, Алессандра отправилась в Падую?
        - Да, похоже, что так. Однако мы не можем с уверенностью сказать, получила ли кузина это ее письмо. Мы не знаем даже, было ли оно вообще отослано. Потому как на нем, в отличие от других писем, нет никаких почтовых отметок.
        - А почему она просила транспорт на четверых? - спросила Клер. - Ведь в предыдущем письме она говорила об убежище только для себя, Нико и Бьянки. Кто же тогда четвертый? Есть идеи на этот счет?
        - Нет. Мне и самому хотелось бы знать.
        Они направились к столику Франчески забрать остальные заказанные ими материалы. Напрасно искали они арабскую вязь в других письмах Алессандры. Затем Эндрю открыл второй дневник куртизанки.
        - Последняя запись датируется здесь вторым марта, - сказал он. - Вполне вероятно, что она покинула город именно шестого.
        - Или же кто-то ее убил.
        - С чего вы взяли, что ее кто-то убил?
        - Ходди утверждает, что читал где-то, кажется у Фаццини, об убитой куртизанке. Причем убита она была как раз во время Испанского заговора. Это могла быть и Алессандра.
        Клер открыла более ранний дневник Алессандры в надежде, что и он может быть зашифрован подобно двум письмам, помеченным арабскими словами, и тут же быстро захлопнула его, точно ее застигли за каким-то запрещенным занятием. Она с трудом подавила удивленный вскрик. Потом встала спиной к Эндрю и осторожно приоткрыла дневник на несколько дюймов - убедиться, что ей померещилось. Но ей не померещилось.
        Клер встала и, не выпуская дневник из рук, отошла на несколько шагов в сторону, к полкам у дальней стены, где хранились заказанные читателями материалы. И присмотрелась. Там, где хранились ее книги и документы, было пусто, то же самое можно было сказать и о месте Эндрю. Она обернулась, взглянула на стол - нет, и там не было ничего похожего на дневник, который она сейчас держала в руках. Тогда она подошла к окнам, где было посветлей, и снова открыла дневник.
        Вместо витиеватого почерка Алессандры перед ней были строчки, выведенные округлым детским почерком Гвен: “Вчера после алгебры видела Т., он сказал привет надеюсь с тобой все о'кей. На нем была эта его синяя рубашка… Хортон задал на дом целую кучу задачек… Т. сидел за моим столиком за ланчем вместе со своим другом Дэнни… Вообще Т. - самый красивый и крутой парень из всех, кого…”
        Клер закрыла дневник и обернулась. Как, черт побери, дневник Гвен оказался на полке вместо дневника Алессандры? Клер прокручивала в памяти вчерашний день. Гвен подменила оба дневника Алессандры во второй раз, когда Эндрю уже выходил из библиотеки. После того как Гвен вернула дневник, который они отняли у него хитростью, она сунула первый дневник Алессандры себе в рюкзак. Клер вспомнила об этом только перед уходом, велела достать дневник, положила его к стопке других книг и материалов, что лежали у нее на столе, а затем сдала все Франческе. Должно быть, Гвен просто перепутала, достала из рюкзака свой дневник, а не Алессандры. И отдала его Клер. Внешне обе эти тетради очень похожи, никто не заметил подмены. К несчастью, это означает, что первый дневник Алессандры до сих пор находится у девчонки в рюкзаке.
        Не самое подходящее место для хранения документа четырехсотлетней давности, к тому же этот дневник есть не что иное, как собственность Итальянской республики. Клер очень живо представила, как этот раритет лежит в рюкзаке, зажатый между плиткой шоколада и липкими тюбиками геля для волос и губной помады. Представила и передернулась от отвращения. Да за несколько часов хранения в таких условиях этот ценнейший материал пострадает больше, чем за предшествующие триста с лишним лет. Или даже хуже: Гвен может потерять его! И кто поверит, что они вынесли его из библиотеки случайно? Что там говорил Эндрю о предусмотренном в таких случаях наказании - колоссальный штраф и длительный срок тюремного заключения?…
        Клер вернулась к столу, остановилась возле Эндрю, судорожно сжимая злосчастный дневник в руках.
        Он поднял на нее глаза.
        - Пока что ничего нового не нашел, - сказал он. - Никаких арабских слов. Ну а вы? Нашли что-нибудь интересное, да?
        - Да нет, все то же самое, ерунда, - пробормотала Клер с нервным смешком, который ей самой показался ненатуральным и противным. И спрятала дневник за спиной. Эндрю окинул ее каким-то странным взглядом - Нельзя ли воспользоваться вашим телефоном? Мне надо позвонить Гвен, - добавила она.
        - Но ведь вы уже вроде бы целых три раза ей сегодня звонили?
        - Обещала позвонить еще раз.
        Он протянул Клер мобильник, она отошла от стола.
        - Просто не хочется вас беспокоить, - извиняющимся тоном заметила она, затем быстро подошла к двери и выбежала в коридор.
        Она немного успокоилась, когда Гвен сообщила, что дневник Алессандры на месте, никуда не пропал и не испортился. Однако предложение Клер возмутило Гвен сверх всякой меры.
        - Но это мой дневник! Не вижу причин оставлять его в этой дурацкой библиотеке!
        - Но если я не оставлю, могут заметить, что дневник Алессандры пропал. Только Стефании об этом ни слова, договорились? Всего на одну ночь! А завтра прямо с утра придем в библиотеку, вернем дневник Алессандры, заберем твой - словом, поменяем их местами.
        - Не хочу, чтобы кто-то читал мой дневник.
        - Никто и не собирается читать. Даже я.
        - Потому что там очень личное, - не унималась Гвен. - Сугубо личное и даже интимное.
        - Да, конечно, я понимаю.
        Клер не стала добавлять, что ей совершенно неинтересно читать этот дневник. Совершенно очевидно, что он полон рассказами о ее возлюбленном Т. Т. - это сокращение от Тайлер. Т. - это Тайлер…
        - Вот что, Гвен, мне пора, - бросила в трубку Клер. - Заеду за тобой через час или два, идет?
        - Но, Клер… - Гвен умолкла, откуда-то издалека возник голос Стефании. - Стефания просила передать, что звонил Джанкарло. Оставил для вас записку в гостинице.
        - Я ему перезвоню, - рассеянно ответила Клер. - До встречи.
        Т. - это Тайлер. Клер настолько захватила новая идея, что голова шла кругом, и поначалу она просто не смогла выразить догадку в словах. “Без отсрочки причина одна…” Если она права, это меняет все, ее собственную версию, а также теорию Эндрю Кента. И все более ранние отчеты об Испанском заговоре будут перевернуты с ног на голову, их начнут рассматривать уже в совершенно новом свете. “Без отсрочки причина одна…” Если она права - а у нее уже возникла твердая уверенность, что так оно и есть…
        Она опрометью бросилась к столу, за которым еще работал Эндрю, и взяла письмо Алессандры от 5 марта. Снова бегло просмотрела его от начала до конца, но это было все, что ей нужно.
        - Весь фокус в этом коротком слове “одна”, - сказала она.
        Эндрю удивленно поднял голову от рукописи.
        - Что? О чем это вы?
        - В итальянском языке цифра “один” или слова“одно”, “одна” передаются как “un”, “uno” или “una”. Эти буквы стоят сразу за словом “причина”. Что, если это вовсе не “одна”? Что, если прочесть эти буквы как инициалы? “Без отсрочки, причина UN”?
        - UN, - задумчиво протянул Эндрю.
        Клер казалось, она видит, как напряженно работает его мысль, крутятся винтики и колесики. И вот глаза его засияли, видно, он все понял. Но Клер не дала ему сказать.
        - Это Утрилло-Наваррский! - выпалила она, отодвинула стул и уселась рядом с Эндрю.
        Оба они какое-то время не сводили друг с друга глаз мысленно оценивая подоплеку и значение этого открытия.
        - Алессандра знала Антонио Переса, - тихо начала Клер. Снова взглянула на письмо. “Причина UN”. - И не просто знала. Она любила его.

        ГЛАВА 25

        - Это объясняет, как она узнала о переписке между Бедмаром и Оссуной, - возбужденно говорила Клер. - Мы знаем, что виконт Утрилло-Наваррский был одним из их посыльных, не считая оказания прочих услуг. Это также объясняет, почему она ждала до марта, не спешила с раскрытием заговора. В письме Россетти двухмесячное расхождение во времени.
        - Да, она откладывала. Была занята организацией побега из Венеции, - согласился с ней Эндрю.
        - И вполне возможно, именно виконт был тем самым четвертым, для которого требовалось место в транспорте. Много сказать кузине она не могла, однако же написала: “причина UN”, желая заранее предупредить, что никакой он им не враг…
        - … Но ее любовник. Только мы не знаем, удался ли им побег.
        - Да, - кивнула Клер. - Но я сторонница счастливых концов.
        - Тот факт, что она полюбила правую руку Оссуны, его наемника, искуснейшего фехтовальщика, позволяет надеяться, что все кончилось хорошо. Но что, если она не знала, кто такой на самом деле этот Перес? Что, если ей так и не удалось добраться до Маргеры?
        - Я тоже об этом думала.
        - Есть и другая вероятность. Знаю, вам она не понравится, - сказал Эндрю. - Все это могло быть искусной уловкой Алессандры. Она очаровывает своего любовника, обещает помочь ему бежать. А на самом деле заранее готовится предать его.
        - Вы правы, эта версия мне совсем не нравится. И потом, концы здесь не сходятся. К чему тогда зашифровывать письмо столь сложным образом, называть Антонио инициалами, если ей было плевать на то, как сложится его судьба?
        - Я сказал это лишь потому, - начал Эндрю и принялся рыться в разложенных на столе бумагах в поисках письма Россетти, - что как-то не похоже, будто письмо написано в спешке. И уж определенно не человеком, планирующим покинуть Венецию в тот же день.
        Клер вспомнила, что и ей приходили примерно такие же мысли, когда она читала письмо. В голове крутилось: Алессандра, Антонио Перес, Бедмар, Оссуна, Сильвио, письмо… Она потянулась к переплетенному в сафьяновую кожу тому с записками заседания Большого совета в марте 1618 года, нашла страницу, датированную шестым марта: “Alessandra Rossetti, bocca di leone Palazzo Ducale”. И вдруг ее осенило.
        - Послушайте, Эндрю, а ведь во Дворце дожей есть еще одна “пасть льва”? Помимо той, что во дворе?
        - Да, кажется, есть, находится в Зале с потайной дверью.
        - Рядом с комнатой Совета троих?
        - Да.
        Клер откинулась на спинку стула и призадумалась. Она была далеко не в восторге от возникших подозрений, не нравилось ей и как последний фрагмент этой головоломки встал на место. Она начала пересказывать свою версию Эндрю Кенту и видела, как лицо его мрачнеет с каждой секундой.
        - Да, понимаю, - протянул он, когда она закончила, - Но это означает, что оба мы ошибались.
        - И оба были правы, - добавила она.

        У входа в кафе “Квадри” классический секстет играл популярную американскую музыку. Клер с Эндрю неспешно шли через пьяццу, направляясь к дому Бальдессари. Клер собиралась забрать Гвен, Эндрю ничего не сказал о цели визита, но она подозревала, что он встречается там с Габриэллой.
        Вокруг помимо музыки звучали голоса, доносились обрывки разговоров - все места за столиками на открытом воздухе между кафе “Квадри” и “Флориан” были заняты. Базилика была подсвечена со всех сторон, ее шпили и купола сияли на фоне ночного света. А прямо над головой мерцали мелкие звезды.
        “Это моя последняя ночь в Венеции, - с грустью подумала Клер. - Просто не верится, что все уже кончилось”.
        - Я так мало успела увидеть, - тихо сказала она.
        - Простите?…
        Она сама не осознавала, что произнесла эти слова вслух. И залилась краской от смущения.
        - Просто жаль, что уже завтра придется уехать.
        - Мне тоже жаль. Поразительно все это, верно? - И он небрежным кивком указал на пьяццу. - Хотя “поразительно” не самое подходящее слово. Когда я пытаюсь описать Венецию, дело всегда заканчивается тем, что начинаешь говорить какие-то банальности.
        - А я, еще живя в Америке, очень часто читала, что Венеция - волшебный город, похож на сказку. Слишком часто, а потому заподозрила, что это венецианские туристические компании морочат людям головы, чтобы заманить побольше туристов. Но как только прилетела и увидела все это, первой мыслью было: “Ну прямо как в сказке, настоящее волшебство”.
        - Стало быть, они умеют обрабатывать людей.
        - Причем не слишком оригинальным способом. Но более всего меня поражает в этом городе его живость, постоянное движение. И знаете, грустно думать о том, что когда-нибудь он превратится в город-музей, ведь многие предлагают именно так поступить с Венецией.
        - Согласен, это было бы печально.
        Они продолжали шагать к восточному краю площади, и вскоре весь шум постепенно стих за их спинами, они вошли в лабиринт узких полутемных улиц Сан-Марко. И еще довольно долго шли в полном молчании, Эндрю нарушил его первым.
        - Мне кажется, я должен извиниться перед вами.
        Клер удивленно взглянула на него.
        - За что?
        - Ну, за тот день, когда мы встретились в аэропорту. Мне кажется… я был довольно груб и…
        - О, что вы! Я ничего такого не заметила, - солгала Клер.
        - Ну вот. Вы не только не прощаете меня, вы еще и врете. Надо сказать, и вы вели себя не самым лучшим образом… все те глупости, что вы говорили об итальянской полиции. А, да что там!
        Эндрю криво улыбнулся и махнул рукой.
        - И что же, меня действительно забрали бы в полицию, если б я влезла в эту очередь для европейцев? - спросила Клер.
        - Понятия не имею. Но прежде я никогда не видел американца, который бы норовил пролезть без очереди.
        - Ах так? Неужели?
        - Поэтому и извиняюсь. Понимаю, что вел себя самым безобразным образом, но у меня были уважительные причины.
        - Интересно, что за причины?
        - Перед этим я провел два дня в Амстердаме, где у меня семинар. А когда прилетел туда, выяснилось, что мой багаж вместо Амстердама улетел в Афины. Номер в гостинице мне достался в самом центре крыла, где поселили болгар, приехавших в отпуск. Весь день они отсыпались, а ночью пили, били о стенку пивные кружки и горланили песни. И последнее. В самолете, по пути в Венецию, мой сосед сломал мне очки.
        - Нарочно?
        - Не знаю, до сих пор не пойму, как это случилось. Он встал и ушел. Я тем временем заснул, предварительно сняв очки. И чисто автоматически положил их на сиденье рядом. А потом он вернулся и просто не глядя…
        - Сел на них?
        - Ну да, боюсь, что так. Короче, к моменту прибытия сюда я страдал от недосыпания и от того, что хожу в одной и той же одежде целых три дня, и вообще плохо видел, что творится вокруг. А мне предстояло читать лекцию о книге, которую я пишу… которую еще не написал, потому как до сих пор не понял… Словом, простите меня, надеюсь, теперь вы понимаете, почему я тогда так себя вел.
        - Понимаю. Мое путешествие сюда тоже было не из самых приятных.
        - Мне следовало догадаться.
        - Ничего страшного. Ваши извинения приняты, но только при одном условии. Если вы принимаете мои, за то, что обозвала вас “лошадиной задницей”.
        - Конечно. Должен сказать, никто прежде не обзывал меня по-латыни. Я даже был заинтригован. Скажите, это единственное известное вам ругательство на мертвом языке?
        - Отнюдь. Могу ругаться, как матрос, еще и по-гречески.
        - Так что в классических языках вы человек продвинутый?
        Клер отрицательно помотала головой.
        - Нет, знаю только бранные слова.
        - Вот как? Но где же вы этому научились? Что, есть такая специальная книга, или учебный диск, или же что-то еще?
        - Да нет, никакой книги нет, конечно! - рассмеялась Клер. - Но это было очень просто. Стоит выйти замуж за ученого, специалиста по античности, и можно узнать просто уйму совершенно незаменимых фраз и слов.
        Эндрю заметно растерялся.
        - Так ваш муж… он… э-э?
        - Бывший муж, - поправила его она. - Помощник профессора на кафедре античной истории Колумбийского университета.
        “А его подружка занимает кабинет напротив, через коридор”.
        - Это довольно редкостное умение, ругаться на латинском и греческом, не правда ли? - заметил Эндрю. - Оно могло бы оказаться весьма полезным где-нибудь в Афинах или…
        - Или в Древнем Риме, - подхватила Клер.
        - Да уж. - Он на секунду умолк. - Что планируете делать, получив ученую степень?
        - Хотелось бы преподавать. Вообще-то у меня есть голубая мечта. В идеале я хотела бы стать профессором в Гарварде.
        - Есть шанс, что предложат должность?
        - О, нет. Получить там работу почти невозможно. Мой бывший с огромным трудом получил место в Колумбийском университете, это стоило ему немалых усилий, это очень и очень престижно…
        - И вам хотелось бы переплюнуть его.
        - Да. Глупо, не правда ли? А дело, скорее всего, кончится маленьким заштатным колледжем где-нибудь на Среднем Западе.
        - Лично мне кажется, ничуть не глупо. Уверен, из вас получится просто отличный преподаватель. Вы нашли ключ к сердцу девочки - она ведь доводится вам племянницей? - этой своей историей о Казанове.
        - Спасибо. Гвен мне не племянница. Я просто ее компаньонка. - Клер поняла, что надо дать какие-то пояснения. - Родителям Гвен был нужен человек, который бы отвез ее в Европу на неделю. А мне необходимо было попасть на эту конференцию, но материально… я не могла себе этого позволить. Вот мы и заключили сделку.
        - И часто вам доводится выступать в роли компаньонки?
        - Разве не видно, что в первый раз?
        - Напротив. Вы прекрасно справляетесь. Ну, если не считать того, какие вольности вы разрешили ей в самолете.
        - Ничего я ей не разрешала! Просто заснула в кресле, а она ускользнула.
        - Вообще, она доставляет много неприятностей, верно?
        - Она подросток. И с учетом возраста все эти неприятности - практически норма.
        - У меня сын девяти лет. И я уже почти с ним не справляюсь. Только не говорите мне, что дальше будет еще хуже!
        - Мне страшно не хочется выступать в роли носителя плохих новостей, но смею заверить: в подростковом возрасте все значительно осложнится.
        - По опыту знаю, все осложнилось с самого начала.
        - Так что вы не станете описывать своего сына как милого, скромного и абсолютно нормального мальчика?
        - Кого, Стюарта? Честно вам скажу, у него напрочь отсутствуют все перечисленные вами качества.
        - А куда вы пристраиваете Стюарта, когда вам приходится путешествовать?
        Едва задав этот вопрос, Клер поняла: теперь Эндрю знает, что она говорила о нем с Ходди. Иначе откуда бы ей стало известно, что он вдовец?
        К счастью, Эндрю не придал особого значения этому ее промаху, лишь окинул пристальным взглядом, а затем ответил:
        - Он остается с моими родителями.
        - И вы беспокоитесь о нем?
        - Да, конечно, беспокоюсь… Но не столько о Стюарте, сколько о тех, кто оказывается в радиусе пяти миль от него. В данный момент тревожусь о родителях… об их доме… машине… собаке. Если процитировать одного из его школьных воспитателей, Стюарт обладает незаурядными разрушительными способностями.
        - Разрушительными?
        - Преподаватели бывшей школы сочинили на него примерно следующую характеристику: “Высока вероятность того, что сконструирует в подвале собственного дома атомную бомбу”. Нет, разумеется, я объяснял им, что держу плутоний в надежном месте, в самом верхнем ящике шкафа, так что ему не достать, но они предложили нам искать другой выход из этой ситуации.
        - Значит, вашего сына вышибли из школы?
        - Ну не то чтобы вышибли, но пришли к выводу, что будет лучше для Стюарта и всей школы, если он поступит в другое образовательное заведение. И оказались правы, сейчас он гораздо счастливее. В университете ему нравится куда больше.
        - А разве в Кембридже есть детская школа?
        - Нет. Он ходит в университет. В Тринити-колледж, это моя альма-матер.
        - Но мне казалось… вы говорили, ему только девять.
        - Да, девять.
        - И он учится в Кембридже?
        - Под надзором воспитателей, разумеется.
        - Да, конечно…
        - Видите ли, он… считается довольно продвинутым для своего возраста.
        - Так значит, ваш сын - гений?
        - Судя по всему, да.
        - И вы, наверное, страшно гордитесь им?
        - Да, хотя последнее время он испытывает, как мне кажется, даже какой-то нездоровый интерес к ракетостроению. И мне трудно провести границу между гордостью и страхом за его жизнь. - Эндрю остановился у ворот из сварного железа. - Ну вот мы и пришли.
        Он толкнул калитку, и они вошли во двор перед домом Бальдессари. Поднялись по ступенькам к двери, постучали.
        Эндрю обернулся к ней.
        - Знаете, то, что вы сказали вчера вечером в ресторане, очень много для меня значит.
        - А что я сказала?
        - Что даже самые маленькие, с виду незначительные истории могут оказаться важными, если они помогают понять человека.
        - Вы хотите сказать, все эти мои мысли не столь уж глупы?
        - Ничуть. Я был очень удручен тем, как складывается работа над книгой, как медленно она продвигается, что даже начал испытывать нечто похожее на отчаяние. А вы… вы говорили так страстно, убежденно, напомнили мне молодость, каким я был тогда, что чувствовал, когда начинал.
        - Вот как?
        Эндрю придвинулся к ней поближе.
        - Я подумал… скажите, вы будете на моей лекции завтра?
        - Конечно.
        Он что-то собрался сказать, но в этот момент дверь распахнулась. Перед ними стояла Габриэлла. И ее знаменитая ослепительная улыбка в тысячу ватт сразу померкла, как только она увидела Клер. Возникло странное ощущение, словно Габриэлла нарушила момент особой интимной близости между ними, хотя они ничего такого не делали, просто стояли рядом и разговаривали. Габриэлла обладала тем же “радаром”, что и Рената, и теперь включила его на полную мощность, чтобы разобраться, что же происходит между этими двумя. Впрочем, обнаруживать было особенно нечего, однако у Клер возникло твердое убеждение, что это неважно. Она сразу поняла, что умудрилась стать злейшим врагом Габриэллы на всю жизнь - лишь потому, что пришла вместе с ее мужчиной.
        - Дорогой! - воскликнула Габриэлла, обращаясь к Эндрю. И тут же взяла его под руку. - И Кэрри, какой сюрприз!
        - Мы весь день просидели в библиотеке, - сказал Эндрю, видимо, спешил объяснить их совместное появление в доме Бальдессари. - И Клер пришла забрать свою… подопечную, так что…
        Господи боже, он только делает хуже, встревожилась Клер. Голос звучит как-то виновато. Может, он тоже уловил этот “радар”. Хотя по своему опыту Клер знала: мужчины редко замечают, когда женщина в метафорическом смысле вешает им на шею табличку с надписью: “Мой! Руки прочь!”
        - И знаешь, что самое забавное, - продолжал бормотать он, - оказывается, Клер тоже работает над историей Испанского заговора…
        Нет, он ничего не замечал. В глазах Габриэллы зловеще мерцал огонек собственника и плохо скрываемой враждебности. “Большое вам спасибо, господин Кент”, - сердито подумала Клер. Очень хорошо, что она уезжает завтра и они больше никогда не увидятся. Габриэлла воспылала к ней ревностью и злобой, и здесь становится небезопасно.

        ГЛАВА 26

        - Не вижу причин для беспокойства, - заметила Гвен, когда они с Клер торопливо шагали через пьяццу, направляясь к библиотеке.
        - Несколько лет тюремного заключения - весьма веская причина для беспокойства.
        Прямо у них из-под ног в воздух вспорхнула целая стая голубей, серебристые крылья весело вспыхнули в лучах солнца. Встали американки сегодня поздно, на площади уже собралось много туристов. У них оставалось всего минут пять на то, чтобы подменить дневник, иначе было просто не успеть на лекцию Эндрю.
        - Но вы же вчера заходили к Стефании, почему же сразу не забрали его у меня?
        - Пока сообразила, было уже поздно. Библиотека все равно закрыта, во всяком случае официально. Я не смогла бы вернуть его на место.
        - Думаю, судья бы понял, что сотворили мы это не из злого умысла. Что это всего лишь забавное недоразумение.
        - Чем это ты занималась вчера, изучала итальянское законодательство, что ли? Не хочется возражать тебе, но не думаю, что судья счел бы этот инцидент “забавным”. Хотя, - Клер улыбнулась, - если б ты взяла всю вину на себя, я бы осталась на свободе.
        - Это как понимать?
        - Ты несовершеннолетняя, так что в тюрьму посадить тебя нельзя. Возможно, они перекрыли бы тебе доступ в страну, лет эдак на двадцать-тридцать, тем бы и ограничились. Ну, готова ради меня на такой подвиг?
        Гвен насмешливо фыркнула.
        - Надо подумать.
        Клер взялась за ручку двери в Библиотеку Марчиана, подергала, но дверь не поддавалась. Она была заперта - Клер убедилась в этом, сделав еще несколько неудачных попыток. Только после этого заметила она золотую табличку на стене рядом со злополучной дверью, на ней было выгравировано расписание работы библиотеки. По субботам она открывалась только в одиннадцать. Клер с трудом подавила желание использовать целый набор латинских и греческих бранных слов.
        - Что ж, придется зайти позже, - сказала она.
        - Но мой дневник! - взвизгнула Гвен.
        - Никто не будет его читать, не волнуйся, - уверила ее Клер. - Никто даже не прикоснется к нему. Но не можем же мы торчать у дверей библиотеки в ожидании, когда она откроется, так можно и на лекцию опоздать.

        В большом зале Ка-Фоскари народу было битком; ко времени, когда появились Клер и Гвен, все места были уже заняты, и люди стояли в проходах и у дальней стены. Им удалось найти местечко поближе, справа от трибуны. Неподалеку от них стояли Маурицио, Габриэлла и Эндрю Кент, сблизив головы, и о чем-то совещались тихими голосами. Эндрю взглянул на Клер всего лишь раз, когда она пробралась по проходу и прислонилась к стене, но он не улыбнулся, даже не кивнул ей. Возможно, потому, что рядом стояла Габриэлла. Что ж, подумала Клер, может, оно и к лучшему. Интересно, было ли у него вчера время собрать все свои записи и составить хотя бы примерный план лекции? Или же он чувствует себя настолько уверенно, что сможет говорить без всякой подготовки? Использует ли то, что им удалось обнаружить вчера, или обойдется исследованиями, сделанными самостоятельно? И Клер вдруг с удивлением осознала, что даже волнуется немного за Эндрю, ведь сегодня здесь собралось просто несметное количество народа. И то, что лекция все не начиналась, лишь добавляло волнения.
        Клер поискала глазами Джанкарло. Накануне вечером они говорили по телефону, уже после того, как она с Гвен вернулась в гостиницу. Выйдя из дома Бальдессари, Клер вдруг спохватилась, что у нее просто не осталось сил для очередного свидания. К счастью, Джанкарло понял ее желание перекусить на скорую руку, принять ванну и улечься спать. И они договорились встретиться здесь, на лекции. Раньше пяти вечера им с Гвен выезжать в аэропорт смысла не имеет, так что у них еще будет время для ланча и прогулки по городу. Надо только придумать удобный предлог отлучиться в Библиотеку Марчиана. Так размышляла Клер, и в этот момент на трибуну поднялся Maурицио Бальдессари.
        - Приветствую всех, кто пришел послушать вторую лекцию Эндрю Кента об Испанском заговоре против Венеции, - начал он. - Точнее сказать, дополнение к лекции об Испанском заговоре против Венеции, которую мы имели честь и удовольствие выслушать во вторник. - В зале послышались приглушенные смешки. - Дело в том, что материал по этой теме слишком обширен, так, во всяком случае, утверждает наш Эндрю, и потому он попросил меня свести вступительное слово к минимуму. Итак, позвольте представить, Эндрю Кент!
        Эндрю шагнул на трибуну и поблагодарил аплодирующую публику.
        - Во вторник я закончил лекцию цитатой из Бернарда Шоу: “История, сэр, как обычно, лжет”, - начал он. - Но разумеется, все понимают, что лжет не сама история, а люди, которые рассказывают лживые истории, простите за невольный каламбур. И когда мы пытаемся правдиво воссоздать по отдельным фрагментам такое событие четырехсотлетней давности, как Испанский заговор, очень полезно помнить при этом, что от патины времени письменное слово не становится ясней, на него следует полагаться с большой осторожностью. Здесь особо значим и применим издавна известный подход: не судите по первому впечатлению. Чтобы читать между строк, находить мотивации и причины за фрагментами печатного или письменного слова, требуется особое умение, которое порой не имеет прямого отношения к строго научному подходу. Всякий раз при этом мы в той или иной степени используем то, что называется особым чутьем, интуицией, воображением, наконец. Исследование Испанского заговора потребовало от нас применения всех этих качеств, но лишь на прошлой неделе старания были вознаграждены. Последние открытия с ног на голову переворачивают все
предыдущие, в том числе - и мое собственное. Существовал ли Испанский заговор или то был заговор “венецианский”? Ответить на этот вопрос оказалось сложнее, чем я предполагал. И как выяснилось, я не единственный на свете человек, который может квалифицированно объяснить все это.
        Эндрю отвернулся от микрофона и взглянул на Клер. Как и все остальные в зале, она ждала, что он продолжит. Но вместо этого он поманил ее на подиум.
        Клер отчаянно замотала головой. Эндрю смотрел на нее вопросительно, даже с мольбой, и снова предложил подняться к нему. Люди в зале, преисполненные любопытства, начали перешептываться и вытягивать шеи, пытаясь как следует разглядеть Клер. Все понимали, что произошло нечто непредвиденное. Разве не Эндрю Кент должен читать сегодня лекцию?
        - Прошу прощения, один момент, - сказал Эндрю и сошел с трибуны.
        Он спустился по ступенькам в зал и подошел к Клер. В зале царил гул возбужденных голосов. Габриэлла наблюдала за происходящим с изумлением и плохо скрываемой ненавистью.
        - Поднимитесь на сцену вместе со мной, - тихо произнес Эндрю. - Я представлю вас публике, затем вы прочтете лекцию. Договорились?
        - Но… я не уверена, что смогу.
        - Вы же хотите стать профессором, или мне показалось? Тогда вам придется читать лекции все время.
        - Может и так, но первый раз, выступая на публике, я хлопнулась в обморок.
        - Шутите, наверное.
        - Да нет, серьезно. Я потеряла сознание.
        - Так вы, выходит, застенчивая девушка? А с виду не скажешь. Уверен, вы войдете во вкус, стоит только начать, и все пройдет как по маслу.
        - Да, но…
        - От вас всего-то и требуется, что рассказать здесь историю, которую вы поведали мне вчера. И обещаю, вы ни за что и ни при каких обстоятельствах в обморок не хлопнетесь.
        - Откуда вам знать?
        - Можете положиться на меня. Я точно знаю. А если вдруг забудете что-то, посмотрите на меня, и я вам подскажу.
        Если уж она сможет выступить перед таким количеством слушателей, то защита диссертации, даже с Хиллардом в роли оппонента, покажется пустяком, подумала Клер. И кивнула в знак согласия. А потом отдала свою сумку Гвен. И последовала за Эндрю. Ладони стали влажными от волнения, в горле моментально пересохло, точно она наглоталась песка.
        Они поднялись по ступенькам, к этому времени шум в зале достиг своего пика и смешивался с гудением у нее в голове. Она молча наблюдала за тем, как Эндрю возвращается на трибуну и представляет ее, но все это происходило словно в тумане, словно не с ней. Он обернулся к ней, улыбнулся, и она услышала звук аплодисментов - показалось, что доносятся они откуда-то издалека. Все происходило медленно и как во сне, после которого просыпаешься с бешено бьющимся сердцем, судорожно хватаешь ртом воздух.
        Клер шагнула на трибуну, лица людей в зале сливались в сплошное мутное пятно. Она ухватилась за деревянные края, чтобы не упасть, затем посмотрела вправо. Джанкарло тоже здесь, стоит в самом углу сцены рядом с Маурицио, Эндрю и Гвен. Поймав на себе ее взгляд, он тепло улыбнулся ей, но Клер не стала смотреть на него долго - почему-то при виде молодого итальянца она еще больше занервничала. Габриэлла, находившаяся неподалеку от него, вроде бы больше не злилась, вместо этого напустила на себя самодовольный вид, скрестила руки на груди и с нетерпением, даже каким-то удовольствием ожидала продолжения. “Она уверена, что я провалюсь, - поняла Клер. - Не только уверена, рассчитывает на это. Раз так… не буду доставлять ей такого удовольствия! Нет уж, увольте!”
        И Клер вновь обернулась к публике. Теперь она видела сотни лиц, и все эти люди смотрели на нее с ожиданием, даже с надеждой. В зале воцарилась тишина. Она поднесла рот к микрофону, так близко, что губы коснулись перфорированной его поверхности, уловила металлический его запах - странное ощущение.
        - Письмо Россетти, - начала она, и голос ее так и раскатился по залу, усиленный динамиками. Клер тут же отдернула голову от микрофона, затем успокоилась и начала сначала. - Письмо Россетти историки всегда помещали в центр Испанского заговора. На протяжении четырехсот лет оно рассматривалось как краеугольный камень в деле разоблачения этого заговора тысяча шестьсот восемнадцатого года против республики, однако… - она покосилась на Эндрю Кента, - это предположение подверглось сомнению. Написала ли Алессандра это письмо с целью разоблачения заговора или же, напротив, как его участница и создательница? Постараюсь далее ответить на этот вопрос…

        ДЬЯВОЛ

        3 марта 1618 года
        Алессандра отвернулась от человека, болтающегося на веревке, и проскользнула во внутренний двор Дворца дожей. Медленно обошла его по периметру, стараясь держаться в тени, поближе к стенам. По сравнению с пьяццей здесь царила кромешная тьма, факелов, освещавших двор, было совсем немного, а звуки праздничного гулянья на площади доносились сюда приглушенно, напоминали тихий и отдаленный рев морских валов, который эхом отлетал от кирпичной кладки.
        В дальнем конце двора в стену на высоте плеч была встроена бронзовая скульптура “львиной пасти”, тускло поблескивающая в слабом свете факела. Вообще, это была не морда льва, а человеческое лицо, искаженное гротескной гримасой, глаза полны боли, рот - черная дыра - разверст в мучительной гримасе. Алессандра провела кончиками пальцев по выгравированной внизу надписи: “Для тайных посланий против тех, кто замышляет преступление или пытается скрыть содеянное”.
        Она полезла в сумочку за письмом. Куда оно отправится, когда его заглотнет эта широко разверстая пасть? Наверное, где-то в самом сердце дворца, в каком-нибудь подземном его помещении, сидит в клетке человек и ждет, когда ему прямо на колени свалится сообщение. Нет, скорее всего, ее письмо попадет в запертый ящик и будет дожидаться утра, когда его извлекут оттуда.
        Она вертела письмо в руке, провела кончиком пальца по выпуклой восковой печати. Она понимала: другого выбора, кроме как бросить его в “львиную пасть”, у нее нет. Если она не сделает этого, убийство Ла Селестии так никогда и не раскроют. Да и для Венеции это грозит самыми катастрофическими последствиями - город будет разграблен, разорен, сотни людей погибнут, республика перейдет под власть испанского короля. После этого половину населения города припишут к еретикам, среди них окажется и она, и ее безжалостно отправят на костер.
        И тем не менее Алессандра колебалась. Что тогда произойдет с виконтом? Страшное пророчество повешенного до сих пор звучало в ушах: “От него зависит судьба твоего возлюбленного…” Нет, этого просто не может быть, чтобы ее откровения навредили Антонио; ведь она до сих пор далеко не уверена, что он вовлечен в заговор Бедмара. Однако Алессандру не оставляло тревожное ощущение, что стоит ей бросить письмо в “львиную пасть”, и она тем самым разрушит жизнь Антонио, как и свою собственную. Последствия, которые вызовет это письмо, навеки разлучат их.
        И вдруг письмо резко вырвали из ее руки, а широкая мужская ладонь закрыла ей рот. Все произошло так быстро, что Алессандра и ахнуть не успела. Напавший вывернул ей руки за спину и держал за запястья мертвой хваткой. Затем отнял ладонь от рта Алессандры, но облегчение было лишь мимолетным, потому что в ту же секунду она почувствовала, как в бок ей уперся стальной кончик ножа.
        - Нацелен прямо в сердце, - тихо сказал мужчина. - Попробуй только пискнуть, умрешь в ту же секунду!

        Они находились уже далеко от центра города, двигались по лабиринту узких каналов Каннареджо, словом, следовали по самым глухим и мрачным уголкам Венеции, где темнота казалась еще черней, а каждый новый канал - еще грязней и уже. То было место, куда отказывались даже заглядывать вооруженные граждане, патрулирующие городские улицы во время карнавала, место, где под мостами находили убежище шайки разбойников и целые скопища нищих и прочего сброда. Они продвигались вперед, а параллельно им скользили вдоль берега устрашающего вида тени.
        Как только они уселись в гондолу, он связал ей руки за спиной веревкой. А затем сел рядом с ней на обитую бархатом скамью и обнял ее за плечи. Но в этом жесте не было ничего дружественного или ласкового, Алессандра чувствовала: в руке он до сих пор сжимает нож, готовый вонзиться ей в сердце. Лицо, как и у нее, было скрыто за карнавальной маской. Нет, разумеется, она знала этого человека, сразу поняла, кто он такой, как только услышала его голос. И ни секунды не сомневалась: он убьет ее.
        За все время пути он не произнес ни слова. Алессандра тоже молчала. Изо всех сил старалась сохранять спокойствие и правильно оценить ситуацию, в которую попала. Обернулась, взглянула на гондольера, стоявшего позади. Тоже один из наемников маркиза, это очевидно: плотный, широкоплечий, лысый, на месте левого глаза красуется безобразный шрам. Ростом он вроде бы даже ниже ее, но фигура литая, точно высечена из камня. При каждом движении веслом бицепсы на руках напрягались и увеличивались чуть ли не вдвое. Наверное, бывший раб с галер, догадалась Алессандра. Нет, от такого не убежишь, не защитишься, тем более что он не один. Она и шевельнуться не могла на сиденье, уже не говоря о том, чтобы броситься за борт, - руки связаны, платье тяжелое, из плотной парчи, сразу потянет на дно. Утонет прежде, чем успеет отплыть в сторону. Она покосилась на темные маслянистые воды покрытого отбросами канала. “Если уж суждено мне утонуть, - подумала она, - то только не здесь, лучше в лагуне”.
        Она сама не понимала, что удерживает ее от мольбы о пощаде - глупость или гордость. Возможно, и то и другое одновременно. Где-то в самом дальнем уголке сознания теплилась слабая надежда, что похититель ее не имеет злых намерений, не причинит ей ничего дурного. Что, возможно, цель его совсем иная. Другая же, более рациональная часть мозга подсказывала: этот человек вполне способен на убийство. Но почему тогда он не прикончил ее сразу? Если он действительно намеревается убить ее, она не доставит ему удовольствия, не станет молить о пощаде. Да она лучше умрет, чем унизится перед этим мерзавцем!
        - Здесь, - сказал ее спутник и указал на полуразрушенную арку.
        Они проплыли под ней и оказались в помещении с низко нависшим потолком. По всей видимости, это был нижний этаж какого-то маленького обшарпанного дома. Мужчина достал из-под сиденья гондолы фонарь, зажег фитиль от фитиля лодочного фонаря, потом рывком поднял Алессандру на ноги.
        Подтолкнул, и она шагнула на каменный пол, а затем они вместе поднялись по лестнице. Дверь наверху была старая, ободранная, отсыревшая, а потому поддалась с трудом. Мужчина одной рукой схватил Алессандру за плечо, в другой руке он нес фонарь, они зашагали по узкому коридору и наконец оказались в главной комнате или гостиной, темной и столь же убогого вида, что и все вокруг.
        Несколько предметов обстановки покрыты густым слоем пыли, тяжелые шторы на окнах порваны и в пятнах плесени. С первого взгляда было ясно, что здесь никто не живет, возможно, даже человеческая нога не ступала сюда вот уже несколько лет. Если он бросит здесь ее тело, подумала Алессандра, к тому времени, как его найдут, от нее останутся лишь истлевшие кости.
        Он поставил фонарь на пол и снял маску. Потом протянул руку и стянул маску с головы Алессандры. Какое-то время молчал, стоял, привалившись спиной к большому столу, и рассеянно вертел ее маску в руках. От него веяло уверенностью и силой, Алессандра почти физически чувствовала это. Несмотря на расслабленную позу, тело его было готово распрямиться, точно пружина, в любую секунду, она это понимала. Стоит ей приблизиться к нему хоть на шаг или, напротив, рвануться к двери, он догонит и схватит ее, она и глазом моргнуть не успеет. А может, выхватит шпагу и… Об этом она старалась не думать. Он поднял голову, и она увидела в темных его глазах нескрываемую тоску.
        - Меня послали убить тебя, - сказал Антонио. - Думаю, ты уже догадалась.
        - Да. - Она смело встретила его взгляд, не отвела глаз, старалась не показывать страха, - Бедмар послал?
        - Да.
        - Ты убил Ла Селестию или это дело рук маркиза?
        - Ничего об этом не знаю. Кто такая эта Ла Селестия?
        - Моя подруга. Тоже куртизанка. Несколько часов назад я нашла ее с перерезанным горлом.
        - Я к этому непричастен и не могу ничего тебе сказать по этому поводу. Знаю лишь одно: маркиз жаждет твоей смерти.
        - А у него что, кишка тонка сделать это своими руками?
        - Думаю, он опасается, что, если ты будешь убита, сразу обвинят его. Слишком многим известно, что ты его любовница. Он даже уехал из города, хотел быть подальше от места преступления.
        - Стало быть, ты вызвался выполнить эту работу?
        - Не совсем так. Но мое мастерство в этом деле хорошо известно.
        - И как же ты собираешься меня убить?
        - Убить тебя? - Антонио изумился ее прямоте, потом вдруг смутился. - Почему же ты не просишь, чтобы я сохранил тебе жизнь?
        - Не желаю доставлять тебе такого удовольствия.
        - Я знавал мужчин вдвое выше и сильнее тебя, но у них не было и половины твоего мужества, - с еле заметной улыбкой сказал он.
        - Что ж, можешь смело отнести себя к этой категории, - заметила Алессандра, - поскольку выбираешь в жертвы тех, кто заметно слабее тебя.
        Улыбка тотчас увяла на лице Антонио. Он зашел ей за спину и начал развязывать руки.
        - Времени у нас крайне мало, - сказал он. - Давай снимай одежду.
        - Тебе мало просто убить меня? Хочешь еще и поиздеваться?
        Антонио поднял фонарь с пола.
        - Времени у нас в обрез, - настойчиво повторил он.
        А затем отошел в глубь комнаты и приподнял руку с фонарем.
        Алессандра ахнула, увидев высветившуюся картину.
        На низкой кушетке лежала женщина в одном нижнем белье. Алессандра сразу поняла, что она мертва, до того, как увидела синяки, опоясывающие шею. Если не считать засохшей слюны в уголке рта, больше всего несчастная походила на куклу в человеческий рост. На плечи спадают длинные золотые локоны, огромные синие глаза расширены и смотрят в одну точку. На белой коже следы макияжа, щеки сильно нарумянены, губы накрашены чрезмерно ярко. Как у проститутки. Снятое с нее платье было свернуто и лежало в изножье.
        - Снимай одежду и надевай это платье, потом поможешь мне переодеть ее в твой костюм. И поспеши, она коченеет, скоро станет твердой, как доска.
        - Ты убил ее? - спросила Алессандра.
        - Нет, купил. В морге. - В тихом его голосе слышалось нарастающее раздражение. - Если хоть кто-то в мире, в том числе и кретин, что ждет нас внизу, поверит, что я способен убить беззащитную женщину, пусть будет так. Но не желаю, чтобы ты думала обо мне такое.
        - Но ведь ее убили.
        - Да. Но не я. Ее нашли в какой-то подворотне неподалеку отсюда. И нечего на меня так смотреть, эти вещи случаются на каждом шагу. Шлюх в Венеции тысяч десять, если не больше. И уж ты определенно имела возможность заметить, что далеко не все они живут так, как ты. - Он окинул ее нетерпеливым взглядом. - Давай же, поспеши.
        Она сняла одежду и влезла в платье шлюхи. Оно было жалкое, грязное, поношенное, но по размеру подошло, Алессандра с удивлением обнаружила это, затянув шнуровку на талии. Затем она передала Антонио свой костюм. Он не стал к нему прикасаться, вместо этого приподнял покойницу за плечи и жестом велел Алессандре натянуть платье покойнице на голову. Вместе они продели руки в рукава, затем перевернули тело на бок, чтобы затолкать под нее юбку и прикрыть ею ноги. Алессандра взяла свою маску и надела на покойницу.
        - Так это вроде бы я, верно? Не боишься, что кто-то может заметить разницу, сняв маску?
        - Гондольер - единственный свидетель, но лица твоего он не видел.
        - А он не станет спрашивать, зачем ты привез меня сюда, почему не перерезал горло в лагуне?
        - Я ему сказал, что ты мне понравилась.
        - Но зачем ради него пускаться на такие ухищрения?
        - Он обо всем доложит Бедмару, вот зачем. Кстати, ты мне напомнила… твои драгоценности. Сколь ни прискорбно, но их тоже придется снять.
        Алессандра покорно сняла серьги из отборного жемчуга.
        - Как думаешь, маркиз их узнает? - спросил Антонио.
        - Вполне может узнать.
        - Вот и хорошо. Позабочусь о том, чтобы они непременно попались ему на глаза.
        И он вставил жемчужные серьги в уши покойнице.
        - Если ты с самого начала намеревался пощадить меня, зачем было тыкать ножом в ребра и пугать до смерти?
        - Мне нужно было, чтобы ты пошла со мной, не поднимая шума. Там, на пьяцце, могли оказаться люди, свидетели.
        - Мог бы и предупредить.
        - Времени для разговоров не было. И теперь его тоже нет. Я отнесу ее в гондолу. Выжди по меньшей мере минут пять, потом выходи. - Он достал кинжал из ножен на поясе. - Держи. Какая-никакая, а защита. Я нанял одного бойкого мальчишку, он проводит тебя до ближайшей пивной с фонарем, здесь недалеко. Он уже тебя ждет.
        - И где я буду торчать? В пивной?
        - Не думаю, что теперь тебе безопасно возвращаться домой.
        - У меня и денег нет. Ни гроша.
        - Все уже оплачено. Ты должна покинуть Венецию как можно скорей. Не волнуйся, маркиз сейчас на своей вилле, за городом. Уехал на несколько дней. Но когда вернется, тебя здесь быть не должно. Тебе вообще есть куда пойти?
        - Да, - ответила Алессандра и покосилась на мертвую проститутку. - А с ней что собираешься делать?
        - Вывезу ее в лагуну.
        Он не сказал больше ни слова, но в том и не было нужды. Алессандра живо представила следующую картину: к рукам и ногам покойницы привязывают камни, и она идет ко дну. Никто ее больше не увидит.
        - Зачем ты это делаешь? Спасаешь мне жизнь?
        Он посмотрел на нее, только глаза сверкнули, и сразу отвернулся.
        - Ты тоже когда-то спасла мою, - коротко и просто ответил он.
        Так значит, им движет чувство долга, ничего более. Алессандра не знала, что ей делать, смеяться или плакать, на секунду показалось, что одновременно и то и другое.
        Подхватив покойницу на руки, Антонио вышел из двери. При виде его удаляющейся фигуры Алессандра ощутила острую боль в груди, точно он все-таки вонзил ей в сердце нож.

        Комнатка Алессандры в таверне Каннареджо была отделана деревянными панелями с медными заклепками, что напомнило ей капитанскую каюту отца на последнем из его кораблей. Нет, элегантностью тут и не пахло, зато она была чистой и уютной, в небольшом камине весело пылал огонь. Был и необходимый набор мебели - кровать, придвинутая к стене под карнизом, небольшой обеденный стол у камина. Она окинула обстановку одобрительным взглядом и уселась за письменный стол у окна, откуда, с третьего этажа, открывался вид на канал.
        “Я в безопасности, - написала Алессандра в записке Нико и Бьянке, - но мы должны как можно скорее покинуть Венецию. Приготовьте сундук с моими вещами и принадлежностями для путешествия, и еще один - на вас обоих. Доставьте багаж в таверну, как только сможете. Не забудьте прихватить ключи от дома Джованны в Сан-Поло, где мы отсидимся какое-то время, пока не будет организован наш безопасный выезд из города”.
        Она сложила и запечатала письмо. Затем поднялась позвонить слуге. Прошла через комнату к двери и только в этот момент осознала, насколько ослабела и изнемогла от усталости и нервного напряжения. Сколько она уже не спала?… Как только слуга унес ее записку, Алессандра повалилась на кровать и закрыла глаза, но видения, проносившиеся перед мысленным взором, не давали уснуть. Жутковатый оскал “львиной пасти”, кошмарный вид изуродованного тела Ла Селестии, спящий в кресле маркиз - таким она видела его в последний раз. Он походил на грозного великана, который вот-вот проснется и месть его будет страшна. Неужели теперь он не сможет причинить ей зло? Все ли правильно сделал Антонио или это только вопрос времени и через несколько часов Бедмар отыщет ее?…
        Мысли ее то и дело возвращались к Антонио, к его странному и индифферентному поведению, противоречивым действиям. Да, он спас ей жизнь - по крайней мере, на какое-то время, - но вид у него был при этом такой, точно он делал это с отвращением. Она вспомнила, как он уходил, и сердце ее вновь сжалось от боли.

        От беспокойного сна ее пробудил настойчивый стук в дверь. Алессандра встала, распахнула ее. В коридоре стояла девушка-служанка. Наклонила голову, присела в реверансе и сообщила:
        - К вам пришли, госпожа.
        Из-за спины у нее появился Антонио с измученным и бледным лицом. Алессандра пропустила его в комнату.
        - Похоже, ты удивлена, что я здесь, - заметил он.
        Она затворила за ним дверь и какое-то время медлила, не спешила оборачиваться к нему, боялась, что глаза выдадут ее чувства. Все это время она жаждала увидеть его снова, лелеяла тайную надежду. Но теперь, когда он оказался здесь, радости от встречи не испытывала.
        Совсем другие чувства обуревали ее, более сложные и туманные.
        - Я думала, ты уйдешь как можно дальше, когда закончишь эту грязную работу, - тихо заметила она.
        - Я пришел забрать свой нож и отдать тебе вот это. - Он достал из кармана плаща ее письмо. Затем взглянул на стол, увидел там письменные принадлежности. - Впрочем, как вижу, ты приготовилась написать еще одно.
        В каждом жесте и слове Антонио сквозило нервное нетерпение. И еще, похоже, ему было противно все это.
        Алессандра не выдержала, ее взбесил его дерзкий, злобный тон. Он был немногословен, но каждое произнесенное им слово казалось пощечиной. И она ответила, повысив голос:
        - Я готова пойти на все, лишь бы защитить Венецию.
        - Даже если тем самым подвергаешь себя еще большей опасности?
        - Куда уж хуже. Ведь ты уже сказал, домой я пойти не могу, там небезопасно. И мне придется бежать из города.
        - Да, возможно. Сама не понимаешь, к какой беде может привести твоя писанина.
        - Так ты прочел его?
        - Незачем было, и так знаю, что там написано. “Посол Испании и герцог Оссуна объединились и замыслили заговор против Венеции, виконт Утрилло-Наваррский у них на подхвате, осуществляет связь между заговорщиками, знаком с их тайными планами…”
        - Так ты признаешь, все это правда?
        - Ничего я не признаю, но вижу: сама ты веришь во все это. Так что лучше для тебя будет покинуть Венецию и забыть обо всей этой истории.
        - Хочешь обезопасить себя?
        - Не только себя.
        - Своих сообщников?
        - После наших вчерашних с тобой приключений я сжег за собой все мосты. И порвал с сообщниками, как ты их называешь. - Антонио прошел по комнате, выглянул из окна. - И у меня тоже нет никакого выхода, кроме как бежать из Венеции. А это не так-то просто, потому что люди Бедмара уже ищут меня повсюду.
        - С чего бы им искать тебя, раз ты у них в услужении?
        - Бедмар всегда считал меня умелым и ловким убийцей. Потому и послал прикончить тебя. Но, как видишь, я не исполнил его приказа.
        И с этими словами Антонио сердито швырнул письмо на стол.
        - Так теперь он и тебя хочет убить?
        Гнев Алессандры сменился тревогой. Что будет с ней, если они расправятся с Антонио? Об этом даже думать было невыносимо. Однако она не стала подавать вида, что известие это ее испугало или огорчило. К чему проявлять заботу и нежность по отношению к мужчине, который так холоден с ней?
        - У маркиза огромные амбиции, - пояснил Антонио. - Он никому не позволит встать на своем пути, особенно в том, что касается политической карьеры. Удастся ли его последний план или потерпит провал, он не хочет оставлять свидетелей своего предательства.
        - Тем больше у меня причин отправить письмо в Большой совет. Не хочу жить в страхе до конца своих дней.
        - Ты понимаешь, что, если отдашь это письмо, мной тоже займутся вплотную?
        - О тебе я и словом не упомянула.
        - Сомневаюсь, что это поможет.
        - Почему ты пытаешься разубедить меня? Ведь знаешь, что республика в опасности! Считаешь свою жизнь ценнее тысячи жизней ни в чем не повинных венецианцев?
        - По моим данным, а они надежны, все ни в чем не повинные граждане Венеции прекрасно уместятся в одну гондолу. - Он иронично улыбнулся, Алессандра не ответила ему улыбкой. - Впрочем, должен тебя успокоить: то, чего ты так опасаешься, вряд ли случится. Да, верно, сейчас в Венеции полным-полно наемников, даже самые недальновидные и тупые из сенаторов могли бы это заметить. И понять, что творится что-то неладное. Оссуна безрассудно рвется вперед, Бедмар ведет себя до крайности самоуверенно. Вокруг кишат шпионы. Да замысел Оссуны раскрыли бы еще до выхода его кораблей из гавани. Заговорщиков непременно разоблачили бы, а затем подвергли самому суровому наказанию.
        - Ну а ты? Что теперь будешь делать?
        - Могу ли я расценивать этот вопрос как заботу о моей персоне?
        - Да нет. Просто любопытно, вот и все.
        - Если Оссуна потерпит поражение, судьба может от меня отвернуться. Придется покинуть Неаполь и искать нового нанимателя. А может, поеду домой, в Наварру, буду жить на ренту, потом женюсь на богатой вдове и осяду там до конца дней.
        Он взглянул на нее, насмешливо изогнув бровь.
        От того, что он так небрежно рассуждал о браке с какой-то другой женщиной, сердце у Алессандры болезненно защемило. Однако она взяла себя в руки и ответила насмешливо:
        - А ты, как я посмотрю, просто создан для спокойной сельской жизни. Странно, что не подумал об этом раньше. Я удивлена.
        Обиженное выражение его лица подсказало, что стрела ее попала в цель.
        - А что ты будешь делать, когда все это закончится? Вернешься в Венецию? - спросил Антонио. - Снова займешься любимым ремеслом?
        “Да никакая шпага ему не нужна, он может убить одним словом!”
        - Любимым ремеслом? Неужели ты думаешь, я выбрала бы такую жизнь, если б у меня был хоть какой-то выбор?
        - Ты могла выйти замуж, - тихим укоризненным голосом заметил он.
        - Замуж? Но у меня не было приданого, не было денег. Только отцовский дом, да и тот я могла потерять из-за неуплаты налогов. Кто возьмет за себя дочь торговца, у которой нет приданого?
        - Ну а в монастырь?
        - Это значит - в тюрьму.
        - По крайней мере, почетнее и достойнее.
        - Столь же почетно, как выполнять приказы безумца?
        - Мне кажется, в исполнении моего долга больше чести, чем быть самой известной куртизанкой Венеции, цена которой известна всем!
        Антонио нервно заходил по комнате, он так и кипел от ярости.
        Она ощутила все ту же острую боль в груди, что и чуть раньше.
        - За что ты меня так ненавидишь?
        Голос ее понизился до шепота.
        Он резко обернулся, взглянул на нее.
        - Ты называешь это ненавистью? - Он подошел и встал так близко, что при желании она могла бы дотронуться до него. Потом вдруг отвернулся и заговорил торопливо, хриплым шепотом, точно говорил не с ней, а с самим собой. - Это не ненависть, это мука сплошная! - Поднял голову, заглянул ей прямо в глаза, - Я не могу… - Секунду-другую он молчал, словно не было сил продолжать. - Мне невыносима сама мысль о том, что ты… была со всеми этими мужчинами. Пусть даже с одним мужчиной!…
        Алессандра сразу поняла: Антонио не шутит.
        - Прикажешь понимать это как объяснение в любви? Если да, то прозвучало оно как-то грубо и не слишком благородно. О своих чувствах предпочитаешь умалчивать и, однако же, говоришь мне, что ревнуешь. Да еще дразнишь!
        - Дразню? Как это понимать?
        - Говоришь, что собираешься жениться.
        - Говорю лишь потому, что считаю: слишком мало шансов, что ты навсегда покинешь Венецию и станешь женой бедного виконта, уедешь со мной в глухомань, где мне принадлежит клочок земли. Или ты полагаешь, что я останусь здесь и буду наблюдать за твоим распутством?
        - Не знаю. Я как-то не думала…
        - А я думал, и тут уж ничего не поделаешь. - Глаза его затуманились болью, голос звучал хрипло. - Как я могу говорить о своих чувствах, когда мне нечего тебе предложить?
        - Ты слишком низкого мнения обо мне, раз считаешь, что для меня главное деньги.
        - Интересно. Покажи мне куртизанку, которую не волновали бы деньги.
        - Ты мне не веришь.
        - Сейчас легко рассуждать о том, что тебе плевать на деньги. Все это просто слова. Но позже, когда лишишься своих нарядов, драгоценностей… Интересно, что ты скажешь тогда?
        - Я большую часть жизни прожила без нарядов и драгоценностей.
        - Но ты не жила в глухой испанской деревушке, где на много миль вокруг нет ни одного соседа, где просто не к кому пойти в гости в воскресенье. А здесь у тебя общество, праздники, карнавалы и развлечения, купцы, у которых можно накупить горы красивых вещей!
        Алессандра молчала.
        - Видишь, я обо всем подумал.
        - И что с того? Считаешь, что нас разделяет пропасть? - Стояли они совсем близко, но в этот миг Алессандре Антонио показался страшно далеким. - Ты описываешь наше будущее в чересчур мрачных тонах, такого просто не может быть.
        - Возможно… возможно, если б все сложилось иначе, чем теперь, эти препятствия можно было бы преодолеть. Но… Неужели ты не понимаешь? Какое будущее может ждать мужчину, которого преследуют, как зверя, и женщину, бежавшую вместе с ним?
        - Ты считаешь, это единственно возможный вариант?
        Антонио не ответил, просто смотрел на нее, и темные его глаза были печальны. Алессандра внезапно поняла.
        - Боишься, что тебе не выжить?
        - Боюсь, что даже бежать из Венеции не получится.
        - Неужели собираешься так легко сдаться?
        - Просто трезво оцениваю положение.
        - Нет, не говори так! Я отказываюсь верить в это. Мы можем бежать вместе. Я накопила денег… должен же быть какой-то выход.
        - Да она никак плачет!… - удивленно протянул Антонио. Подошел еще ближе, заключил Алессандру в объятия.
        Она смахнула слезы, подняла на него глаза.
        - Почему это принято думать, что любовь делает людей счастливыми? Никогда в жизни ужаснее себя не чувствовала!…

        Огонь в камине почти догорел, в комнате царил полумрак, но Алессандра различала отдельные предметы, служившие напоминанием о том, что она предпочла бы забыть. Письмо на столе, оно не было вскрыто; шпагу Антонио, она была прислонена к креслу, где он оставил свою одежду, и слабо отражала свет. Слишком быстро кончилась эта ночь, и вот уже утро, за окном первые проблески рассвета. Какие еще страхи и испытания принесет им новый день?…
        “У нас было всего несколько часов”, - подумала Алессандра и еще тесней придвинулась к Антонио в постели, всем телом ощутила теплоту его гладкой кожи. Казалось, он весь состоит из мышц и сухожилий, но до чего же нежными были его руки, когда он ласкал и гладил ее. Она ощутила сладостный озноб при этом воспоминании. Глаза их встретились.
        - Неужели нервничаешь? - спросил он ее с мрачной улыбкой. - Я и представить не мог…
        Это было правдой. Она ощущала странную внутреннюю дрожь, беспокойство, смешанное с томлением. Никогда прежде Алессандра не чувствовала себя еще такой беззащитной.
        - Не то что нервничаю… Просто подумала, что спрятаться от тебя не могу. Словно ты смотришь в самую мою душу. И видишь там все, видишь, какая я есть на самом деле.
        - Наверное, потому, что с тобой я и сам скинул маску. - Антонио коснулся ее губ кончиками пальцев, затем придвинулся еще ближе и крепко поцеловал. Довольно долгое время оба они молчали, общались друг с другом лишь прикосновениями рук, движениями переплетенных ног.
        - Ты какая-то очень тихая, - заметил Антонио.
        Алессандра нежно дотронулась до его щеки.
        - Просто боюсь, что не увижу тебя снова… после всего того, что между нами было.
        - Теперь не время думать об этом.
        - Ты ведь скоро уйдешь?
        - Останусь сколько понадобится, чтобы помочь тебе выбраться из Венеции.
        - А после?…
        - Не знаю. Чувствую, что моим присутствием подвергаю тебя опасности.
        - Не верю, ерунда все это.
        - За нами наверняка охотятся люди Бедмара. Что, если я не смогу спасти тебя?
        - Тогда я спасу тебя. Ты должен ехать со мной в Падую.
        - Там видно будет, - сказал он и снова впился ей в губы долгим поцелуем.

        Она не знала, каким могущественным может быть влечение полов, не знала, что это означает полное обладание не только телом, но и сердцем и душой другого человека. Впервые за все время Алессандра поняла, какую дистанцию держала между собой и всеми своими любовниками, как старалась скрывать истинные свои чувства. Только теперь она могла не таиться, только теперь поняла, как мало значили для нее прежние мужчины. Ведь они никогда не затрагивали ее душу.
        Она взглянула на Антонио сверху вниз. В тусклом утреннем свете лицо его казалось моложе, глаза стали особенно выразительными, темными, словно говорящими. Ей так хотелось сказать ему, что с ним у нее все иначе, совсем не то что с другими, но слова не шли, она целиком отдалась головокружительным ощущениям.
        Руки Антонио крепко сжимали ее бедра, впивались в ее плоть. И хотя он находился снизу, мог передвигать ее как хотел, как оба они хотели, навязывали ей неумолимый сладостный ритм, в котором она словно растворялась вся без остатка. Она испустила тихий сладострастный стон. Соски ее затвердели. И Алессандра испытала неукротимое желание потереться ими о грудь Антонио. Она прижалась к нему, чтобы ощутить под собой все его тело, уткнулась лицом в плечо.
        - Нет. - Он бережно приподнял ее снова. - Хочу смотреть на тебя, хочу видеть твое лицо в тот момент…
        И он начал нежно ласкать ее груди, потом мимолетно коснулся сосков, словно угадал ее желание. Она ощутила острое наслаждение. А рука Антонио меж тем спускалась все ниже, гладила ее живот, бедра, затем он слегка надавил указательным пальцем на бугорок между ее ног.
        Она вскрикнула и изогнулась - первый спазм пронзил все ее тело, заставил содрогнуться с такой силой, что показалось: вот-вот она разорвется пополам. Она забормотала что-то несвязное. Потом услышала свой стон и закрыла глаза.
        - Посмотри на меня, - тихим хриплым голосом приказал Антонио.
        Алессандра открыла глаза и поймала на себе его пронизывающий взгляд, тело ее продолжала сотрясать дрожь, она не могла унять ее, не могла контролировать. По его лицу пробежала тень, дыхание участилось, он шумно хватал ртом воздух. Затем притянул ее к себе с такой силой, что вонзился, казалось, в самую ее глубину, потом еще глубже и еще. Алессандра почувствовала, что отвечает ему со все нарастающей неукротимой силой и страстью, которую он пробудил в ней.
        Вот Антонио оторвал голову от подушки, изогнулся, подался к ней всем телом, развернулся, точно в нем находилась невидимая глазу пружина. И с губ его сорвался низкий стон, исходивший, казалось, из самых глубин его души. Он так крепко вжался в ее бедра, что она едва не задохнулась, и вдруг почувствовала, как он пульсирует внутри ее, как обволакивает все ее нутро теплая жидкость. Затем он испустил сдавленный крик и откинулся назад, но не покинул ее тела, продолжал входить в него все глубже и глубже. Пока всю ее вновь не начала сотрясать сладострастная дрожь.
        Она упала на него, ощутила, как руки Антонио крепко сжимают ее плечи, дыхание их смешивалось, сердца бешено колотились. Антонио нежно поглаживал ее по волосам.
        - Любовь моя, - еле слышно прошептал он. - О, моя любовь…
        В камине, что находился напротив, обгоревшее полено обрушилось в пепел, затрещали искры, тонкие языки пламени двигались, отбрасывали тени на стены. Скоро тени эти исчезнут и наступит утро. Алессандра крепко прижимала к себе Антонио, стремясь запомнить каждую деталь, каждую мелочь: запах его кожи, прикосновения рук, шершавое прикосновение к лицу небритой щеки, теплые губы на своих губах. Даже теперь, в наступившем после экстаза ощущении полного покоя и удовлетворенности, ее не оставляла мысль о “львиной пасти”. Она знала, чувствовала, пасть ждет их, широко ощеренная, черная, безжалостная, глубокая, как пещера, готовая поглотить их обоих.

        ЗВЕЗДА

        4 марта 1618 года
        Алессандра сидела в гондоле рядом с Бьянкой и чувствовала, как та дрожит всем телом. Они медленно продвигались по затянутому туманной дымкой каналу. Погода настолько испортилась, что пришлось зажечь фонарь, в гондоле их было несколько, но у всех остальных отсырели фитили. В молочной пелене различались какие-то неясные фигуры самых причудливых и неестественных очертаний; по мере приближения они обретали более отчетливые формы и оказывались то длинным веслом, то изогнутым носом другой гондолы, то ухмыляющейся горгульей, украшающей свод каменного моста. Даже силуэт Паоло, стоявшего на корме всего в нескольких футах за спиной Алессандры, казался неясным и размытым, а плеск весла, которым он равномерно греб, приглушенным.
        - Слишком уж тихо, - испуганно прошептала Бьянка. - Ведь теперь карнавал, он должен продлиться еще несколько дней. Почему люди не празднуют?
        - Туман, - лаконично отозвалась Алессандра.
        Но и ей тоже казалось все это странным, и по какой-то неясной ей самой причине она ответила Бьянке шепотом.
        Нико с Антонио отплыли первыми, забрав больший из двух сундуков. Направлялись они к пустующему дому кузины Алессандры в Сан-Поло. Там было решено отсидеться до тех пор, пока не удастся нанять баржу, на которой они собирались переправиться в Маргеру.
        Утром Алессандра написала Джованне письмо, которое Нико должен был отнести на почту. Если повезет, кузина встретит их в Маргере завтра, ближе к ночи. Скверно, если она опоздает. Сколь ни стремились они покинуть Венецию, ждать на берегу в Маргере было опасно; там они окажутся еще уязвимее, чем здесь.
        А то, другое письмо, которое она адресовала Большому совету, было уничтожено. Вчера Алессандра вдруг проснулась среди ночи от холода. Обернулась и поняла, что Антонио рядом нет.
        Лунный свет лился в окна, отбрасывал на пол ромбовидные пятна света. Казалось, от этого преобразилась вся комната, ее испещряли эти странные яркие фигуры на полу и подобные призракам тени в углах. На секунду Алессандре даже показалось, что она видит сон, что сам Антонио был всего лишь сном.
        И тут она увидела его. Он сидел на маленьком табурете возле камина, догорающие угли отбрасывали розоватое свечение на обнаженное тело. Она уже хотела окликнуть его, но вдруг увидела, чем он занимается. Молча наблюдала она за тем, как он распечатал написанное ею письмо и пробежал его глазами. Затем взял лист бумаги за уголок и поднес к тлеющим уголькам. Письмо вмиг занялось пламенем. Яркий свет от этой вспышки на миг озарил его лицо с каким-то загадочно-сосредоточенным выражением. Зажав письмо между большим и указательным пальцами, он медленно поворачивал его и позволил языкам пламени охватить весь лист бумаги, затем бросил в камин оставшийся маленький клочок.
        Настало утро, вскоре появились Нико, Бьянка и Паоло, и времени поговорить о письме у них просто не было. Алессандру продолжал мучить вопрос: почему Антонио сжег ее письмо? Кого он при этом защищал? Продолжал ли по-прежнему служить Бедмару и герцогу? Алессандра решила расспросить его об этом по прибытии в дом Джованны.
        Они свернули в канал Фрари. Сквозь туман Алессандра разглядела темные очертания двери, открывающейся прямо на канал. Она вопросительно взглянула на Паоло, затем указала рукой.
        - Вон к тому дому.
        Паоло послушно развернул гондолу, и они проплыли в арку. И сразу же увидели гондолу, на которой прибыли Антонио с Нико, она покачивалась на мелких волнах, привязанная к каменному столбу у причала, вдоль которого тянулись складские помещения. Деревянный сундук Алессандры все еще был в ней.
        Почему Антонио с Нико вышли, поднялись наверх и оставили в лодке сундук? Алессандра ощутила раздражение.
        - Нико! - пронзительно вскрикнула Бьянка.
        Она вскочила на ноги, так что гондола закачалась.
        А затем выбралась на берег, и только тогда Алессандра поняла, чем вызвана такая реакция служанки, и поспешила следом.
        Нико лежал лицом вниз на ступенях, ведущих в дом. Женщины подбежали, опустились рядом на колени. Алессандра увидела кровавую полосу у него на спине, камзол был распорот чем-то острым. Они перевернули его на спину, и Бьянка забилась в рыданиях, увидев, что вся грудь у него залита кровью и что рана, нанесенная шпагой, оказалась смертельной. Даже из уголка рта тянулась тонкая полоска крови, все еще свежая, но лицо Нико искажала мучительная гримаса смерти. Они опоздали, его уже не спасти.
        - Нет! - прорыдала Бьянка и упала на тело мужа. - Нет, нет, только не мой Нико!
        Потрясенная до глубины души Алессандра пыталась успокоить Бьянку. И вдруг чья-то крепкая рука схватила ее за плечи, другая - за руку, и ее рывком поставили на ноги. Это был Паоло. Он силой отвел свою госпожу от рыдающей служанки и указал в угол комнаты.
        - Пресвятая Дева Мария, - пробормотала Алессандра.
        Рядом с грудой старых винных бочек лежал мертвец. Другой плавал в воде, лицом вниз. Гондольер схватил ее за руку, жестом указал на лодку.
        - З-здесь н-небезопасно.
        - Мы должны бежать, Бьянка, - сказала Алессандра.
        Та подняла голову, по щекам ее градом катились слезы.
        - Что произошло, госпожа?
        - Не знаю. Но думаю, мы попали в ловушку. Надо бежать, и немедленно!
        Они уселись в гондолу, Паоло начал выгребать к каналу.
        - Синьорина Россетти, - послышался из тумана чей-то голос.
        Поперек канала стояла большая гондола, преграждая им путь. Сквозь молочно-белую дымку Алессандра разглядела, что в ней полно солдат в красно-синих мундирах, то была форма специальной полиции при Совете десяти.
        - Синьорина Россетти, - произнес тот же голос, - вы должны поехать с нами.

        Вроде бы одет как венецианец, подумал Антонио, и в то же время не похож ни на одного виденного им венецианца. Мужчина, преградивший ему дорогу в Кривом Проулке Тайн, походил на рабов из Монголии, которых он видел на Сицилии. За тем, пожалуй, исключением, что раскосые глаза на широком угловатом лице были бело-голубые и какие-то странно пронзительные, взгляд их словно норовил вонзиться в самую душу. И намерения у этого мужчины были, судя по всему, далеко не мирные, потому как он надвигался на Антонио с длинной сверкающей рапирой, нацеленной в самое сердце.
        Поначалу Антонио думал, что те пятеро мужчин, напавшие на них в доме Джованны, были ворами или разбойниками и что привлек их большой сундук, который они везли в гондоле. Он убил двоих из них, но, увидев, как Нико упал, бросился бежать, поняв, что с тремя остальными ему одному не справиться. Он решил, что воры останутся там делить добычу, и надеялся найти и предупредить Алессандру до того, как она приблизится к дому. И изрядно удивился, когда оставшиеся трое начали преследовать его.
        Одного он заколол очень быстро, другого ранил, но третий, странное создание с почти белыми раскосыми глазами, вдруг вывернулся из-за угла и преградил ему путь в узком проулке. До этого момента Антонио считал, что преследователь потерял его. И вот на тебе! Злодей стоит прямо перед ним, ловкий и гибкий, как акробат, опасный и непредсказуемый, как ядовитая змея.
        - Антонио Перес, - произнес он с легким акцентом и насмешкой в голосе. - Давненько мечтал с тобой познакомиться.
        - Ты кто такой?
        Антонио приподнял свою шпагу.
        - Бату Вратса. Собираюсь отвести тебя в тюрьму дожа.
        - Скорее тебе придется меня убить.
        - Ну, если настаиваешь…
        Антонио отступил на шаг. Бату продолжал надвигаться на него, выискивая место, которое дало бы ему больше пространства для маневра, но узкий проход был явно тесноват. Его противник поднял шпагу с уверенностью и грацией опытного фехтовальщика. И начал размахивать ею, рассекая воздух с грозным свистом. Противники смотрели прямо в глаза друг другу, и Антонио успел заметить особое выражение, промелькнувшее во взгляде Бату за долю секунды до того, как тот бросился вперед, прямо на него, готовый отразить атаку. Скрестились стальные клинки, звон эхом отлетал от каменных стен. Антонио теснил Бату, целясь ему в грудь. Но враг его легко и изящно управлял своей рапирой, резким рывком он отвел ее в сторону, а затем - влево, и заостренный конец оказался еще ближе к Антонио.
        Антонио уже видел этого человека в действии, во время первого столкновения в доме Джованны, он уже тогда произвел на него сильное впечатление, но только теперь виконт начал по-настоящему понимать, с кем ему довелось столкнуться. Бату двигался с непостижимой уверенностью, изяществом и проворством - до сих пор Антонио еще не доводилось встречать столь блестящего фехтовальщика. Антонио превосходил его ростом и силой, это несомненно, но быстро понял, что оба эти качества здесь преимуществ ему не дают. Перед ним был не обычный соперник и умелый солдат, это был человек, способный пронзить бок соперника с быстротой молнии, тот оказался бы мертв, даже не увидев его рапиры.
        На этот раз первый выпад сделал Бату. В ту же секунду Антонио понял, как близок был к поражению, едва успев прикрыться рукоятью шпаги. Дон Гаспар учил его смотреть противнику прямо в глаза, но в бою с этим человеком он, точно завороженный, следил за кончиком смертоносной рапиры, сверкающей в воздухе. И когда оружие их скрещивалось, ему казалось, что он отбивает атаки не одного, а сразу двух человек.
        Так они медленно продвигались по проулку. Антонио перешел к нападению, высоко поднял шпагу и нанес удар вперед, по кривой. Лезвие коснулось левого плеча Бату, разодрав рукав, оставило глубокую рану. Такой раны было бы достаточно, чтобы любой другой человек на его месте испустил бы крик боли и отступил. Но ничего подобного: Бату, казалось, вовсе не почувствовал, что ранен. Улыбка промелькнула на его лице, и он ответил выпадом равной силы и ярости, отбросившим Антонио к стене.
        То была крайне неудачная позиция, и спасла Антонио лишь быстрая реакция, он успел метнуться в сторону, и рапира Бату со звоном ударилась о камень. Эта неудача смутила противника всего на секунду, зато Антонио удалось сделать мощный выпад - еще каких-то несколько дюймов, и Бату рухнул бы на землю, пронзенный его шпагой.
        - Вижу, у вас вполне оправданная репутация, виконт, - заметил Бату. - Но моя станет еще лучше, когда все узнают, что я тот человек, что сумел поставить вас на колени.
        - Преждевременное заявление. Я пока что еще на ногах.
        И Бату набросился на него с новой неудержимой яростью, резко отбил следующий выпад Антонио, а затем рапира его описала нечто вроде восьмерки в воздухе, и Антонио удивился, почувствовав острую боль в щеке. На ней появилась красная горизонтальная полоса. Тут же, словно огнем, стало жечь все лицо, даже глаза, такой нестерпимой оказалась эта боль. Он чувствовал, как теплая кровь сбегает вниз по щеке. И еще ощущение было такое, словно кожу сдирают с лица, точно кожуру с апельсина. Антонио стиснул зубы и преодолел искушение коснуться щеки и проверить, что там; он подозревал, что рана не слишком опасна и не нужно полагаться лишь на ощущения. Ведь стоит хотя бы на секунду отвлечься от цели - и он погиб. Потребуется все его умение, весь опыт и мастерство, чтобы укротить этого монстра.
        Оба противника дышали теперь тяжело, с хрипом, грудные клетки вздымались, изо рта валил пар, смешивался с прохладным серым туманом. Оба медленно кружили друг против друга, выискивая нужный момент и уязвимое место. Вот в воздухе вновь блеснула рапира Бату, грозная и острая, как бритва. Пока что Антонио успешно отражал все его выпады, но не мог отрицать, что противник постепенно набирает преимущество.
        “Я не могу умереть, - подумал Антонио, укрепляя свою решимость. - Если я умру, кто тогда защитит Алессандру?… ”
        Бату атаковал снова, Антонио попятился и отошел в глубь проулка. Секунду спустя разбойник с бело-голубыми глазами решительно устремился прямо на него, мало того, выдернул из-за пояса кинжал и шел на Антонио уже с оружием в обеих руках.
        Первым желанием Антонио было отскочить в сторону, но интуиция подсказала: если он так сделает, то окажется в пределах досягаемости атакующего - или нож, или рапира непременно угодят в цель. И вместо этого он бросился вперед, на Бату, и врезался левым плечом ему в грудь. Кинжал противника молниеносно скользнул вниз, расцарапав всю спину, зато этот маневр позволил уберечься от прямого удара рапирой, к тому же он с такой силой навалился на Бату, что тот не удержался на ногах и упал назад, на спину. Но даже этот, казалось бы, выигрышный прием ничуть не обескуражил смертельно опасного врага. Тот не растерялся, взмахнул кинжалом, нацелил его острие в грудь Антонио. Виконт размахнулся и отвел шпагой этот смертоносный удар. А затем тем же резким движением, только влево, выбил рапиру из руки противника, разоружив его. Последним быстрым движением Антонио вонзил кончик своей шпаги в самое уязвимое место - в ямку в нижней части горла Бату - и словно прошил шею насквозь, он почувствовал, как конец рапиры уперся в камень на земле.
        Довольно долго он наблюдал за тем, как тело его врага корчилось и содрогалось в агонии, видел в странных светло-голубых глазах ужас от предчувствия неминуемой смерти. Затем широко раскрытые глаза сузились, и свет в них померк.
        Антонио оглядел узкий проулок. Куда направиться теперь? Черт бы побрал этих венецианцев и их путаные улицы и переулки, размышлял он, пытаясь отыскать дорогу обратно, к дому Джованны, где его наверняка ждала теперь Алессандра.

        БАШНЯ

        5 марта 1618 года
        Это, конечно, крупная неудача, но, возможно, он сумеет найти способ использовать ее в своих целях и обратить в преимущество. Так размышлял Джироламо Сильвио, поднимаясь по Лестнице гигантов, что вела наверх с внутреннего двора Дворца дожей. Убийство Ла Селестии превратило хитроумно составленный им план в ничто, однако прежде надо разобраться, что произошло с книгой кодов Бедмара. Возможно, девчонка все же успела забрать драгоценную книгу, до того как Ла Селестия распрощалась с жизнью. Если она вернет ее послу, он сможет расшифровывать всю его корреспонденцию, при том условии, конечно, что Бедмар не обнаружил пропажи. Если же маркиз обо всем догадался, тогда копия, сделанная с этой книги, совершенно бесполезна, поскольку ясно, что испанец уже не будет пользоваться этими кодами.
        Но кто убил Ла Селестию? Сильвио опасался, что никогда этого не узнает. Слишком уж много врагов было у дамочки: брошенные любовники, ревновавшие ее к новым фаворитам; богачи, потерявшие целые состояния, которых она ловко обыгрывала в азартные игры; куртизанки, мечтающие избавиться от более удачливой соперницы. Нет, разумеется, Сильвио прежде всего подозревал Бедмара - ведь и сама Ла Селестия побаивалась мести посла. Он осторожно навел справки, оказалось, что Бедмар последние два дня отсиживался на своей загородной вилле. Это чертов испанец предусмотрел все, загодя убрался из города, будто бы он здесь ни при чем. А это вкупе с дипломатической неприкосновенностью посла означало, что шансы Сильвио припереть его к стенке равны нулю. Без сомнения, маркиз послал одного из своих головорезов сделать за него всю грязную работу. Нет, Бедмар далеко не дурак, и убийца наверняка или убрался из Венеции, или уже распрощался с жизнью.
        Сильвио окинул взглядом внутренний двор. Сенаторы прогуливались, собирались небольшими группами у двух фонтанов из бронзы, кругом сновали магистраты, юристы, секретари и писцы. “Бату уже пора бы быть здесь, - подумал Сильвио, - а его добыча - под замком”.
        Накануне ночью Бату пришел в палаццо Сильвио и принес любопытную новость: Антонио Переса видели в Каннареджо. Сенатор сказал своему ученику, что виконта необходимо или арестовать, или уничтожить. Ведь Утрилло-Наваррский считался самым грозным и удачливым подручным Оссуны, к тому же всего лишь месяц назад он встречался с Бедмаром в испанском посольстве. Его поимка и полученные сведения могли послужить убедительным доказательством связи между герцогом и маркизом. Однажды он уже ушел, буквально выскользнул из пальцев, сказал Сильвио, и Бату обещал доставить виконта. Но где он сам?…
        Сильвио посмотрел влево и увидел Оттавио, личного секретаря. Тот торопливо шагал вдоль колоннады, спеша приветствовать своего господина. Сам вид этого бледного молодого человека с пухлыми щеками и суетливыми манерами, как всегда, вызвал у него раздражение. Маленькие уступки ради достижения крупной политической цели порой раздражают сильнее, нежели большие, мрачно подумал Сильвио.
        - Доброе утро, сенатор.
        - Где шлюха? - рявкнул в ответ Сильвио.
        - Которая, господин?
        Сильвио вздохнул. Физиономия как репа, и мозгов не больше, чем в ней же. Если бы Оттавио не был сыном его кузена, он вышвырнул бы его вон давным-давно.
        - Куртизанка Россетти.
        - Она в камере. Номер восемь.
        - Доставить ее в комнату Совета троих, - распорядился Сильвио. - Я скоро подойду.
        Он надеялся вытянуть из девчонки ответы на несколько вопросов. Но даже если не получится, сенатор уже подумал о том, как ее использовать дальше.

        Сильвио стоял у двери в камеру и смотрел в глазок. Куртизанка сидела на единственном стуле в центре помещения. Оно обычно использовалось для совещаний “Тройки”, а не для допросов, но Сильвио не хотелось спускаться в подземную темницу, там было слишком холодно и сыро.
        А эта Алессандра Россетти красотка. Густые золотистые волосы, прекрасный цвет лица и великолепная фигура. И еще она моложе, чем он думал, хотя сейчас на лице написан страх и беспокойство. Не спала всю ночь, это ясно. Да в тюрьме дожей редко кто спал хорошо. Через несколько дней бессонница и страхи настолько изматывали заключенных, что выбить из них показания не составляло труда. Правда, куртизанка провела здесь всего одну ночь. К сожалению, Сильвио не мог ждать дольше.
        Он вошел и прямиком направился к небольшому возвышению в задней части комнаты, где стояли три кресла. Уселся в среднее. Куртизанка устало смотрела на него. Она далеко не дура, наверняка догадалась, что эта комната используется для заседаний Совета троих. Что ж, ее ум и сообразительность только ему на пользу, вкупе со страхом эти качества можно использовать, чтобы переманить ее на свою сторону.
        - Синьорина Россетти, я сенатор Сильвио. Кроме меня, с вами сегодня никто больше не будет говорить.
        Она заметно расслабилась.
        - Почему я здесь?
        - Здесь я задаю вопросы. А вы будете на них отвечать.
        Она подавлена, это ясно. Но страха в ее глазах нет. Пока нет.
        - Где книга?
        - Какая книга?
        - Книга, которую вы украли у испанского посла.
        Она смотрела на него удивленно.
        - Значит, вы стояли за всем этим?
        - Отвечайте на вопрос.
        - Я не знаю, где она.
        - Так вы не возвращали ее на место, в комнату посла?
        - Нет.
        - Почему нет? Вам же говорили, это наиболее существенная часть задания.
        Девушка молчала. По лицу было заметно - она смущена.
        - Отвечайте на вопрос.
        - Я не смогла вернуть ее на место, потому что… потому что у Ла Селестии ее не было.
        Сильвио поднялся, подошел к куртизанке.
        - Ла Селестию нашли вчера в самом плачевном состоянии. Горло было перерезано, причем так глубоко, что голова едва не отделилась от тела. Но вижу, вас это не удивляет. Это вы убили ее, да?
        - Нет, конечно нет. Ведь она была мне подругой.
        - А когда вы видели ее в последний раз?
        Куртизанка молчала.
        - Уже после того, как ее убили?
        Алессандра нехотя кивнула:
        - Я должна была встретиться с ней, забрать книгу. И когда прибыла к условленному месту, Ла Селестия была уже мертва. И книги при ней не было.
        - А вы хорошо искали?
        - Да.
        “Пресвятая Дева Мария!…” Сильвио понадобилось время, чтобы собраться с мыслями. Стало быть, Бедмар переиграл его. Кто еще мог забрать книгу после убийства Ла Селестии? Возможно, он сам и убил. Черт бы его побрал! Гори он в аду синим пламенем! Сильвио понимал: он не может обвинить маркиза в убийстве куртизанки. Но найдет другой способ уничтожить посла, возможно, даже лучший, чем преследование по закону. И эта молодая куртизанка ему поможет.
        Сильвио обернулся к девушке.
        - Итак, ваша подруга, как вы ее назвали, была жестоко убита. И вы не предприняли ровным счетом ничего - не стали звать на помощь или сообщать властям. Можете объяснить почему?
        - Я испугалась.
        - Чего именно?
        - Ну, что человек, убивший ее, убьет и меня.
        - Могли бы написать письмо, опустить его в “львиную пасть”…
        - И вы верите, что это меня защитило бы?
        Сильвио внимательно рассматривал ее. Подбородок упрямо выпячен вперед, плечи приподняты, точно в ожидании удара. Он видел, она не говорит всей правды.
        - Вам прежде никто не говорил, что врать вы не умеете совершенно? Ну, может, дурака какого-нибудь и получится обвести вокруг пальца, но здесь не тот случай. Я хочу знать всю правду. И уж поверьте, мне известна масса способов выбить из человека правду, и они вам не понравятся. Почему вы ничего никому не сказали об убийстве Ла Селестии?
        - Я уже говорила, испугалась.
        Нет, лжец она никуда не годный.
        - И не надо со мной играть. Мне кажется, вы кого-то выгораживаете.
        Девушка отвела глаза.
        - Да, именно, - настаивал Сильвио. - Посол Испании купил вашу преданность, ведь так? Тем самым способом, каким испанское золото позволило купить половину венецианской армии, верно?
        - Это абсурд.
        - Нет, это правда. Я уверен, Бедмар планирует заговор, хочет совершить переворот и уничтожить республику. И я считаю, что вы тоже вовлечены в этот заговор, увязли, можно сказать, по самые уши. Как те капитаны-наемники, услуги которых он щедро оплачивает. Да вас вздернут на виселицу вместе с ними, как только узнают о вашем предательстве!
        - Нет! - Она вскочила на ноги, щеки ее раскраснелись, глаза горели. Сильвио еле заметно улыбнулся, прочитав в них неприкрытый страх. - Как можете вы обвинять меня в таких вещах? Я лояльная гражданка Венеции, дочь преданного ей гражданина. Я бы никогда…
        - Сядьте! - резко скомандовал он. - Еще одна подобная выходка, и охранники отведут вас в клетку. Или в место еще похуже тюремной камеры.
        Она села. Сильвио видел: перепугана она не на шутку. Что ж, хорошо. Очень хорошо. Раз так, возможен неплохой результат.
        - Вам известно, какое наказание полагается за предательство? - вопросил Сильвио. - Полагаю, вы знаете, что предателей подвешивают на пьяццете за ноги, но это меньшее из всех их страданий. Ко времени, когда это происходит, они все уже мертвы. И все умирают медленной и мучительной смертью. Если уж быть честным до конца, большинство сходит с ума от боли еще до того, как настанет конец.
        Он поднялся и подошел поближе. Увидел, как часто бьется синяя жилка в нижней части ее горла. Заметил ужас, мелькнувший в ее глазах.
        - Вижу, вы начинаете осознавать, в каком положении оказались, - заключил он. - Однако вам повезло куда больше, чем другим. Потому как я собираюсь предложить вам выход.
        Она молчала, просто смотрела на него расширенными от страха глазами.
        - Все, что вы должны сделать, - веско и со значением произнес он, - это написать письмо, раскрывающее заговор посла.
        - Я уже говорила вам, что ничего не знаю об этом заговоре. За исключением того, что в двух словах сказала мне Ла Селестия.
        Она снова ускользнула от него. Уперлась. Интересно знать почему?
        - Это совершенно неважно. Моя информация исходит из надежных источников. Я скажу вам, что надо написать.
        - Если у вас имеются надежные источники, к чему просить моей помощи?
        - Ну, прежде всего потому, что всем известно: Бедмар ваш любовник. И потому что, как вы сами сказали, вы честная и добропорядочная гражданка Венеции, дочь гражданина. Да, куртизанка, но известная своей добротой, отзывчивостью и патриотизмом. Я слышал, вы получили хорошее образование, ну, насколько это возможно для женщины. И письмо, написанное вами, будет выглядеть куда убедительнее, нежели информация от одного из подонков, который сам был участником заговора, а теперь доносит на своих же товарищей. К тому же все эти люди безобразно безграмотны, так что не думаю, что им поверят. Да они собственные имена не способны правильно написать, не говоря уже об именах людей, которые будут названы в этих письмах.
        Алессандра побледнела.
        - Так вы что же, просите меня написать донос на людей, которые могут оказаться невиновными?
        - Невиновными? Господи, да все они до одного негодяи и мошенники.
        Она побледнела еще больше.
        - И все равно нельзя обвинять людей, не будучи до конца уверенным, что они совершили преступление.
        - Мне всегда казалось, что преданную гражданку Венеции вроде вас, озабоченную безопасностью родной страны, менее всего должны волновать судьбы нескольких испанцев и французов.
        - Так и есть. Так оно и есть, но вы просите меня стать причиной смерти людей, которых я не знаю вовсе.
        - Стало быть, вы защищаете своего любовника-испанца? Неужто он так хорош в постели?
        Она вздрогнула, молчала какое-то время, потом наконец очнулась.
        - Вы имеете в виду Бедмара?
        - Кого ж еще.
        - Я не люблю его, если вы это имели в виду.
        - В таком случае предлагаю согласиться и написать письмо. Спасете тем самым свою шкуру, в прямом и переносном смысле слова.
        Она дрожала всем телом, даже ухватилась за ручки кресла.
        - Я не стану этого делать.
        - Я вас заставлю.
        Он наклонился, взял ее за руку, больно вывернул запястье. Алессандра вскрикнула от боли.
        Он тут же ее отпустил.
        - Если вы сломаете мне руку, я ведь не смогу писать, верно?
        - Есть и другие части тела, столь же уязвимые.
        Она вздрогнула и еще крепче впилась в ручки кресла, пытаясь побороть дрожь, которая сотрясала теперь все ее тело. Потом поднялась и посмотрела ему прямо в глаза.
        - Я не стану этого делать.
        “Что ж, посмотрим, - подумал Сильвио. - Посмотрим”.

        В центре камеры находилась скамья, и Алессандра сидела на ней, сжавшись в комочек и подобрав ноги. Лужа, образовавшаяся в дальнем конце камеры, находившейся в непосредственной близи от Дворцового канала, все разрасталась, вода покрывала весь пол. Город переживал очередное наводнение. Хотя здание тюрьмы было совсем не старым - его закончили возводить в год рождения Алессандры, - оно уже изрядно обветшало из-за близости к колодцам и каналам, и очень часто полы камер заливала вода. Алессандра знала, что через несколько часов наводнение пойдет на убыль. Однако бодрости духа это не прибавляло - ощущение было такое, словно она находится в черной пустой лодке, медленно идущей на дно.
        В камере не было окон, и стояла почти полная тьма. Было одно маленькое окошко в коридоре, но увидеть его она могла, лишь взобравшись на зарешеченную дверь, да и света оно пропускало мало, и был он какой-то сероватый, рассеянный. В каменной стене, против ее камеры, был закреплен маленький фонарь, но и от него проку было немного, он едва освещал коридор. Здесь всегда царила ночь. Она уже перестала понимать, сколько здесь находится, потеряла счет времени. И дневной свет видела совсем недолго - когда ее вели через мост Вздохов на допрос к сенатору Сильвио.
        И вдруг Алессандра услышала чьи-то легкие шаги в коридоре, они быстро приближались. Нет, это уж точно не охранник; солдат, стоявший на страже в самом конце коридора, был так огромен, что, казалось, мог заполнить собой весь дверной проем. У двери появилась Бьянка, и Алессандра радостно поднялась ней навстречу.
        - Принесла вам еды, подкрепитесь немного, госпожа, - сказала Бьянка и просунула через решетку маленький сверток в салфетке.
        - Я не голодна.
        - И все равно надо поесть, - нравоучительно заметила Бьянка. Голос ее звучал глухо и печально.
        Алессандре было больно видеть, какой похудевшей и измученной выглядит верная ее служанка.
        - Как ты, Бьянка?
        - Обо мне не беспокойтесь. Мы привезли Нико домой. Я готовлю его в последний путь. - Несколько слезинок покатились по ее щекам.
        Алессандра приблизилась к решетке, взяла Бьянку за руку.
        - Мне ужасно жаль… Не понимаю, как такое могло произойти.
        - Это не ваша вина, госпожа.
        - Никогда себе этого не прощу!
        - Нико было бы неприятно знать, что вы во всем вините себя. - Бьянка громко шмыгнула носом, вытерла глаза. - А теперь… вы должны поесть.
        Алессандра с трудом заставила себя проглотить кусочек жареной рыбы и пшеничной лепешки, которые принесла ей Бьянка. Служанка то и дело косилась на застывшего в конце коридора громилу охранника, видимо, хотела убедиться, что он их не слышит.
        - По городу ходит много разных слухов, - прошептала она.
        - Расскажи, что за слухи.
        - Началось настоящее бегство из города. Таверны и бордели опустели, наемники уходят целыми толпами. Проверяются все иностранцы и те, кто хоть как-то мог быть связан с маркизом. А еще кто-то говорил, что вода в канале Сирот стала красной от крови и что там плавают тела тех, с кем успели расправиться.
        - А виконт?
        - О нем ни слуху ни духу.
        - Вот что, Бьянка. Я знаю, ты всегда любила Паоло. Но как думаешь, может, это он выдал нас маркизу? Как иначе можно объяснить то, что произошло в доме Джованны? Я чувствую, он как-то связан с Бедмаром.
        - Паоло? - Бьянка недоверчиво приподняла брови. - Паоло ни за что бы так не поступил, он настоящий венецианец. Он ни за что бы не стал больше работать на посла. - На добром круглом лице служанки возникло жалостливое выражение. - Неужто вы ничего не замечали, госпожа? Ведь Паоло влюблен в вас до безумия. Да он скорее умер бы, чем предал вас. И наверняка тоже оказался бы сейчас в темнице, если б я не заставила его уйти со мной. Напомнила, что вам может понадобиться его помощь, раз Нико больше нет.
        Охранник подошел и, башней нависая над Бьянкой, объявил, что время свидания истекло и ей пора уходить. Бьянка сунула ему монетку.
        - Еще пять минут, договорились? - спросила она. Охранник кивнул и отошел. - Без свидетелей, - добавила она.
        Гигант вернулся на свой пост в конце коридора.
        - Ты должна поговорить с сенатором Вальером и епископом, - прошептала Алессандра. - Расскажешь им, где я теперь и что сенатор Сильвио угрожает мне… - Она осеклась и продолжать не стала, не хотелось еще больше огорчать Бьянку. - Ну, просто скажешь, что сенатор Сильвио мне угрожает. Попроси их вступиться, похлопотать за меня. Сделаешь?
        - Непременно, госпожа, обязательно! Сейчас же туда и пойду.
        - Когда вернешься домой, загляни ко мне в комнату. Там за раскрашенным сундуком найдешь тайник, где я держу деньги. Возьми сколько надо, чтобы устроить Нико хорошие похороны.
        Тут Бьянка разрыдалась.
        - Перестань, не мучай себя, - сказала Алессандра. - Все как-нибудь образуется.
        Охранник снова подошел к Бьянке и увел ее. Алессандра еще долго стояла у зарешеченной двери, слушая удаляющиеся шаги. Она от души надеялась, что последние ее слова хоть немного подбодрили служанку. Сама же не слишком верила в них.

        - Ну и глупцом же я был.
        Сенатор Сильвио стоял у дверей ее камеры, маленький фонарик высвечивал лишь его силуэт. На секунду Алессандре показалось: он признает, что сделал ошибку, заключив ее в темницу, и теперь извиняется. Но когда она поднялась и приблизилась к двери, сразу поняла, что надежды эти несбыточны. В глазах сенатора под тяжелыми веками читался гнев и крайнее отвращение. И Алессандра тоже почувствовала невыразимое отвращение к этому человеку, как и во время первой их встречи. С этим типом ни за что не договориться. От него веяло смертью, и, несмотря на то что пахло от него ладаном, этот запах не мог замаскировать вонючее его дыхание, вонь разложения.
        Он кивнул охраннику.
        - Увести ее.
        Увести? Но куда?… В Судную камеру шнура, где приговаривают к повешению?…
        Дверь со скрипом отворилась, охранник ухватил ее за плечо и вытолкнул из камеры. И потащил по погруженным в полумрак коридорам, вдоль которых тянулись зарешеченные клетки, где стонали и шевелились заключенные. Но вот они свернули за угол, и охранник подвел ее к камере в самом конце. Отпер железную дверь, втолкнул ее внутрь, с лязгом вновь запер дверь на замок.
        В камере царила полная тьма. В углу кто-то зашевелился. Алессандра отпрянула к двери. Движение и шорох продолжались, понемногу она успокоилась. Это всего лишь человек. Глаза привыкли к темноте, и теперь она видела - в углу мужчина. Он лежал на узкой койке, отвернувшись лицом к стене. Затем со стоном он перевернулся на другой бок, и Алессандра узнала в нем Антонио.
        - Господи Иисусе, - с ужасом прошептала она.
        Его лицо походило на кровавую кашу, левый глаз заплыл, на нижней губе корка запекшейся крови, вдоль щеки тянулся глубокий порез. Она бросилась к нему.
        - Господи, что же это они с тобой сделали?
        После паузы он ответил хриплым шепотом:
        - Сам толком не знаю. - Похоже, даже говорить ему было больно. - Потерял счет пинкам и ударам.
        - Сесть сможешь?
        - Разве что с твоей помощью.
        Она помогла ему приподняться на койке, он привалился спиной к стене.
        - Думаю, несколько ребер сломаны.
        - Что еще?
        - Еще запястье. - Лоб его покрывали мелкие капельки пота. - Подай воды, будь добра.
        Она окунула руки в ведро, стоявшее рядом с дверью, сложила ладони лодочкой, поднесла ко рту Антонио.
        - Что произошло в доме Джованны?
        - Нас ждала засада. Сразу несколько человек. Очевидно, следили за нами от самой таверны и устроили в доме твоей кузины ловушку. Убили Нико.
        - Знаю, мы его нашли. Это были люди Бедмара?
        - Нет, венецианцы. Маркиз сказал правду, он действительно уехал из города. Думаю, время его пребывания в Венеции подошло к концу. Скорее, чем он ожидал. Мне казалось, для тебя это благо… хотя тот факт, что ты здесь, говорит о том, что события приняли скверный оборот. Что случилось?
        - Меня тоже схватили. В доме Джованны.
        - Ты в порядке? Цела, не ранена? Тебя не били? - встревоженно спросил он и повернул голову, чтобы разглядеть ее здоровым глазом.
        - Все хорошо.
        - Мне так жаль Нико. Он сражался храбро, как лев. Я бы погиб, если б не он. А мне удалось бежать, но я снова столкнулся с одним из тех людей. Пришлось его прикончить. После этого я вернулся в дом твоей кузины. Ждал там, потом пошел к Риальто, подумал, что, может, тебе удалось нанять баржу. Там меня и схватили. Только втроем они смогли затащить меня сюда. - Он слабо улыбнулся, и лицо его сразу же исказила гримаса боли.
        - Скажи мне, - шепотом начала Алессандра, - прошлой ночью… ты сжег письмо. Зачем?
        - Чтобы защитить тебя, зачем же еще. Бедмар хотел твоей смерти. Как, думаешь, он бы поступил, узнав, что ты выдала его венецианским властям? Боюсь, что он не успокоился бы, пока не отомстил.
        Тут оба они умолкли - в коридоре послышались шаги.
        - Только не показывай, что я тебе небезразличен, - торопливо прошептал Антонио. - Иначе тебе же будет плохо.
        Шаги замерли у двери в камеру, Алессандра уловила знакомый сладковатый запах ладана.
        - Ваш любовник испанец, - произнес Сильвио. - Я мог бы сразу догадаться, кого вы так упорно защищаете. - Он повернулся к Алессандре. - Позвольте перемолвиться с вами словечком, синьорина. А от тебя чтоб ни слова, - обратился он к Антонио, - иначе тотчас прикажу отправить тебя на суд, а потом - на виселицу.
        Алессандра подошла к двери.
        - Надеюсь, сами видите и понимаете, что творится в этой тюрьме, - тихим, но внятным шепотом произнес Сильвио. - Ну что, готовы теперь написать письмо?
        - Да как вы смеете угрожать мне пытками? - воскликнула она. - Сенатор Вальер никогда этого не допустит.
        “Интересно, - подумала Алессандра, - успела ли Бьянка переговорить с Вальером”. Если нет, ее блеф бесполезен.
        - Да не вам, сладкая вы моя! - ответил Сильвио. И кивком указал в дальний конец камеры. - Ему.
        Алессандра вся так и похолодела. “Мать Пресвятая Богородица, спаси и сохрани!”
        - Чем дольше будете упорствовать, - продолжил Сильвио, - тем хуже ему придется.
        - Нет, - сдавленным голосом пролепетала она.
        - Что ж, как знаете, - сказал Сильвио и прищелкнул пальцами. - Стража!
        - Нет! - Она снова метнулась к двери, где уже гремел ключами охранник, - Пожалуйста, не надо!
        Сильвио кивнул, охранник отошел.
        - Итак?… - спросил сенатор.
        - Но он не совершал никакого преступления, - сказала Алессандра.
        - Заговор с целью свержения республики - самое тягчайшее из преступлений.
        - Но вы никогда не сможете этого доказать!
        - Доказательства мне не нужны, достаточно подозрений. А вы - просто невежественная девчонка, которая ни черта не разбирается в политике, в угрозах, с которыми столкнулась наша республика. Я просто исполняю свой долг, делаю все, что могу, чтобы сохранить и укрепить наше государство. Последний раз говорю, мне нужно это письмо! - Он снова взглянул на Антонио. - Этот испанец для меня ничто. И мне все равно, подвергать его пыткам или нет. Возможно, все же придется. Попробуем применить что-то особенно болезненное, и он потеряет сознание, а потом, возможно…
        - Нет… - Алессандра дрожала всем телом. - Нет, только не это! Я вас умоляю! Я сделаю все, что только попросите! Но… Упоминать его имени в письме я не стану, и вы должны выпустить его из этой камеры. Это первое и главное мое условие.
        Сильвио не спускал с нее глаз. Смотрел он холодно, и одновременно она уловила в его взгляде торжество.
        - Но вам придется назвать других.
        Других… Возможно, эти другие будут страдать еще больше, чем Антонио. Это была дилемма, но Алессандра чувствовала: если его снова начнут мучить, она просто сойдет с ума. Она подняла глаза на сенатора, тот ждал ответа.
        - Значит, хотите сделать из меня убийцу?
        - И его спасительницу.
        Сильвио кивком указал на Антонио.
        - Нет, Алессандра, - с трудом проговорил тот. - Не делай этого. - Слова его прозвучали неразборчиво. Рана на губе открылась, из глубокого пореза текла по подбородку кровь. Но он, казалось, этого не замечал.
        - Я не позволю тебе умереть здесь, - сказала ему Алессандра.
        Не было смысла притворяться, она была готова заключить пакт не только с Сильвио, но и с самим дьяволом, чтобы спасти своего возлюбленного. И Сильвио понял это с самого начала, знал, что она согласится, что пожертвует буквально всем ради Антонио. В глубине души она уже была убийцей и знала это. А потому на лице ее не было и тени сомнения, когда она снова взглянула на сенатора. “Будь у меня под рукой оружие, убила бы его на месте, без сожалений”.
        И потом, то был единственный способ вырвать Антонио из темницы.
        - Хорошо, напишу.
        Лицо ее было мокрым. Она дотронулась до щеки и только тогда поняла, что плачет.
        Сенатор скривил губы. Очевидно, это означало улыбку.

***

        Алессандра вновь оказалась в своей камере, где не было ни дня, ни ночи, не было времени вообще. Она то проваливалась в сон, то просыпалась. Один раз ей показалось, что у двери стоит Сильвио, затем она решила, что это ей приснилось. В другой раз она проснулась и увидела маленькую коричневую мышку, совсем рядом, в нескольких дюймах от лица. Та догрызала последние крошки хлеба. Но все это куртизанку не волновало. Теперь она вообще успокоилась.
        Он на свободе.
        Ей позволили наблюдать за отплытием Антонио из окна в одной из комнат дворца. Ему помогли сесть в гондолу, и она отплыла, направляясь к лагуне. Его везли в Маламокко, там Антонио предстояло пересесть на корабль, отправляющийся в Испанию. Корабельный врач займется его ранами. Он будет в полной безопасности.
        Он будет в полной безопасности, и она его больше никогда не увидит.
        После этого ее снова отвели в тюрьму, где в зале судебных заседаний уже поджидал Сильвио. Сидел за столом, и перед ним были аккуратно разложены заостренные перья, чернила, листы пергамента. Алессандре казалось, что сенатор должен бы сиять от радости - ведь он одержал победу. Но вопреки ее ожиданиям на лице Сильвио была написана усталость, возможно даже, глубокая печаль. Рядом маячил толстощекий помощник сенатора. Интересно, подумала Алессандра, угадал ли Сильвио тогда, в камере, ее истинные намерения. Подсказала ли ему интуиция, что она хочет его убить? Странно… Теперь все это ей казалось неважным. Она вообще больше ничего не чувствовала - ни страха, ни надежды, ни отвращения при мысли о том, что ей придется сейчас совершить. Сильвио начал диктовать, и она покорно и равнодушно записывала каждое его слово, точно прилежная ученица на уроке.
        Даже когда ей пришлось перечислять имена мужчин, французских и испанских “авантюристов”, как называл их Сильвио, рука Алессандры не дрогнула, хоть она и понимала, что приговаривает их тем самым к смертной казни. А ведь сама она не могла с уверенностью сказать, что эти люди в чем-либо виновны.
        Когда все это закончилось, ее вновь привели сюда, в камеру. Ничего не объяснили, не сказали, сколько еще собираются держать здесь. Возможно, до конца жизни. И еще сенатор предупредил, чтобы никогда и никому не рассказывала о письме и о том, по чьей воле оно было написано. Наверное, потому и упрятал в темницу навеки, чтобы уж быть уверенным до конца, что она не проболтается. В эту сырость и темноту, где отсчитывать время можно было только по приливам и отливам.
        В дальнем конце коридора послышался шепот, потом у двери, гремя ключами, возник охранник.
        - Выходи, - сказал он.
        - Куда вы меня ведете? - спросила она, но великан не ответил, ухватил за руку и повлек за собой по коридору.
        Он шел молча и тянул ее за собой, как провинившегося ребенка. Они прошли извилистыми тюремными коридорами, поднялись на несколько пролетов по лестнице, затем снова спустились. “Мы все дальше отходим от моста Вздохов, - догадалась Алессандра, - от дворца. Но куда все-таки он меня ведет?… ”
        И вот они оказались у высокой, крепкой с виду двери. По обе стороны застыли стражники. Охранник сунул одному из них какую-то бумагу; тот посмотрел, кивнул второму стражнику. Они вместе вытащили тяжелый засов и отворили дверь. И охранник вытолкнул ее на улицу, к Рива-дельи-Скьявони, в мрачное и сырое утро.
        Там ее ждала Бьянка.
        - Слава небесам, вы свободны, госпожа! - воскликнула она и обняла Алессандру.
        - Что произошло? - спросила Алессандра, отступив на шаг.
        - Епископ замолвил за вас словечко. Договорился, чтобы вас освободили сегодня. И мы за вами пришли.
        У Соломенного моста стояла гондола, в ней дожидался Паоло.
        Бьянка предложила Алессандре руку, но та отказалась. Вместо этого оглянулась на пьяццетту и колонны-близнецы, украшающие вход в Венецию, затем медленно направилась к ступеням моста.
        Бьянка вцепилась ей в рукав.
        - Не надо, госпожа. Не ходите туда!
        Алессандра вырвалась. И продолжала идти медленным, но уверенным шагом по ступеням на другую сторону, затем - мимо Дворца дожей. Бьянка и Паоло с тревогой следили за ней. Низкие тучи нависли над головой, давили на город. И пьяццетта, и пьяцца были пусты, над всем городом нависло какое-то особое уныние и тишина, всегда наступавшие в Венеции утром после карнавала. Кругом были разбросаны перья и детали костюмов, трепетали на ветру, точно разноцветное конфетти. Площадь была безлюдна, если не считать троих повешенных, чьи тела болтались между колоннами.
        Они были подвешены за ноги. Так обычно наказывали предателей. Как и говорил Сильвио, вздернули их уже мертвыми, но сыграла свою роль сила тяжести - лица их были искажены, распухли, на них виднелись следы пыток. По краям - Алессандра была уверена в этом, хоть никогда не видела их прежде - висели те двое, имена которых она упомянула в письме. Один - испанский наемник с серебряной серьгой в ухе, второй - французский корсар с капитанской эмблемой на кожаном камзоле.
        А между ними висел Антонио…
        Ноги у Алессандры подкосились, и она опустилась на холодные камни площади. Она была слишком потрясена, чтобы плакать. Где-то высоко над головой парила чайка, и жалобно-настырный ее крик находил отклик в душе Алессандры. Сердце ее было разбито.
        Годы спустя она отчетливо помнила эту картину: трое повешенных между колоннами, сама она стоит на коленях, Бьянка застыла на мосту и рыдает навзрыд. Паоло терпеливо ждет в гондоле, площадь пуста. Она словно видела это все сверху, с высоты, всех их, застывших, замерших, неизменных, так и ушедших в вечность в этих позах.

        ГЛАВА 27

        - Из венецианских хроник мы узнали, что Антонио Перес был одним из повешенных в тот день, - объяснял Эндрю Маурицио и Габриэлле, после того как Клер дочитала лекцию.
        Все четверо собрались возле подиума, публика выходила из зала.
        - Но его имя не упоминается в письме Россетти наряду с остальными, - добавила Клер. - Вообще, виконт Утрилло-Наваррский был единственным из известных заговорщиков, о котором там не упоминалось. И это странное упущение не смог объяснить ни один из историков. Обнаружив, что Алессандра и Антонио были знакомы, возможно, даже состояли в интимной близости, мы нашли это упущение еще более странным. И сделали, как мне кажется, единственно возможный вывод: Алессандра пыталась его защитить.
        Клер была страшно довольна собой. Она не упала в обморок, ни разу не запнулась, словом, отлично прочитала лекцию. И аплодисменты, что грянули в конце… нет, ей хлопали вовсе не из вежливости. Вообще, читать лекции - весьма увлекательно, ей понравилось.
        - И это вызывает логичный вопрос: если Алессандра хотела защитить Переса, почему тогда она вообще написала это письмо? - заметил Эндрю. - Почти двухмесячная отсрочка, сам тон этого письма подсказывают, что его ей надиктовали. Последний фрагмент головоломки встал на место, когда Клер напомнила мне, что во Дворце дожей была не одна “львиная пасть”, и находилась она не извне, но во внутреннем дворике, рядом с Залом с потайной дверью. А тот, в свою очередь, находился рядом с залом Совета троих. Словом, когда Алессандра писала это письмо, находилась она внутри Дворца дожей и, весьма вероятно, была пленницей. Все эти открытия позволяют предположить, что ее вынудили написать письмо. Очевидно также, что Бедмар и Оссуна действительно затевали что-то. А вот что именно, мы, наверное, так никогда и не узнаем.
        - Таким образом, мы с уверенностью можем сказать, что Испанский заговор существовал, - подхватила Клер. - Но, по мнению Эндрю, был также и Венецианский заговор, предпринятый с целью создания и разоблачения заговора Испанского. Джироламо Сильвио знал, что Оссуна с Бедмаром замышляют что-то против Венецианской республики, но веских доказательств у него не было, поэтому он их и создал. А заодно и очернил репутацию своего политического соперника, Дарио Контарини. Совершенно очевидно, что Алессандра Россетти стала марионеткой в руках Сильвио. - сказала Клер и покосилась на Эндрю. - Возможно, сама того не желая, но тем не менее. Именно марионеткой.
        - Обе стороны немало потрудились, чтобы прояснить события тех лет, - заметил Эндрю. - Но полагаю, Клер заслуживает особой благодарности за дар предвидения и дедукции.
        - Ты это серьезно? - язвительно заметила Габриэлла. Даже голос, прежде такой низкий, сексуальный, волнующий, у нее изменился, стал противно визгливым. - Ты работал над этим несколько месяцев, и вдруг появляется она, и после пары дней совместной работы ты хочешь поделиться с ней всеми своими источниками и наработками? Уже не говоря о том, что уступил ей свою лекцию! Что скажут люди, ты подумал?
        - Честно признаться, меня не слишком волнует, что будут говорить люди, - ответил Эндрю.
        Тогда Габриэлла отодвинула плечом Клер, словно исключая ее тем самым из беседы, и обратилась к Маурицио:
        - Мне кажется, наш Эндрю явно переборщил с благотворительностью, ты согласен?
        Ответа она не получила, а потому вновь обернулась к Эндрю и вопросительно взглянула на него, словно ожидала объяснений, по какому поводу проявлено такое великодушие.
        - Я просто сделал то, что счел нужным и правильным, - сказал Эндрю.
        - Но что именно пробудило в нем такую щедрость, а? - Теперь Габриэлла обращалась к Клер. - Вряд ли вы сможете доказать, что ваша диссертация основана на собственных изысканиях. Не думаю, что экзаменационный комитет благосклонен к тем, кто заимствует у других историков. Просто уверена, главе вашего факультета будет очень интересно узнать, что оба вы работали в библиотеке одновременно и бок о бок.
        Клер была настолько возмущена, что не нашлась с ответом. То же, по-видимому, происходило и с Эндрю и Маурицио. Подоплека обвинений Габриэллы была ясна: Клер соблазнила Эндрю, тем и объяснялось его особое расположение к ней. Маурицио смотрел на Клер и Эндрю с таким видом, точно прикидывал, может ли быть хотя бы доля правды в обвинениях Габриэллы. Что ж, подумала Клер, винить его особенно не в чем. Ведь буквально накануне вечером он видел их вдвоем у себя дома, а потом стал свидетелем того, как Эндрю дал Клер полный карт-бланш. Последнее случалось с Кентом не часто, Клер была уверена в этом. Сам же Эндрю заметно растерялся, потом взял себя в руки.
        - Ты слишком далеко заходишь, Габриэлла, - с укором произнес он. - И вообще, ничего подобного не было.
        - Что же тогда было? Может, объяснишь?
        - Мы работали вместе.
        - Ах работали! Так это теперь называется?
        У Клер лопнуло терпение.
        - Мне странно слышать такое мнение об Эндрю. Разве он позволил бы себя использовать? Ну уж нет. Мы просто работали вместе. И если вы не можете принять такое объяснение, тогда мне жаль вас. И еще… - Клер понимала, что говорить этого не стоит, но не сдержалась, - мне жаль, что отменили ваше шоу.
        Клер успела заметить, что Эндрю удивленно, даже как-то растерянно посмотрел на Габриэллу. Значит, он ничего не знал! Она развернулась и вышла из зала, оставив их выяснять отношения.

        Клер остановилась на верхней площадке лестницы. Столкновение с Габриэллой оставило самый неприятный осадок, и она не была уверена, чем прежде всего продиктовано это чувство. Совершенно очевидно, что Габриэлла отчаянно нуждается в Эндрю Кенте, чтобы самой преуспеть. Все это было бы грустно, даже смешно, если б не одно обстоятельство: Клер понимала, что Габриэлла способна на все и может ей серьезно навредить. За каждое место в университете шла отчаянная борьба, конкуренция была огромная. Острое желание выделиться, подготовить не вызывающую сомнений диссертацию вело иногда к отчаянным и глупым поступкам. Она слышала об одной студентке, чья работа почти целиком опиралась на источники, которые впоследствии оказались ее же вымыслом. Другой студент воровал архивные документы, а затем продавал их всем желающим, в стремлении профинансировать свои исследования и дипломную работу. Экзаменационные комитеты были наслышаны об этом, и Клер подозревала, что они с легкостью поверят в худшее. А Габриэлле всего-то и надо, что сделать телефонный звонок или отправить письмо по электронной почте.
        Она сделала несколько глубоких вдохов и выдохов, и беспокойство немного унялось. Все же маловероятно, чтобы Габриэлла пошла на такое. В любом случае, тревожиться об этом пока что рано. И вообще, у нее сегодня праздник. Она успешно завершила исследования, с блеском прочитала лекцию и теперь твердо намерена позабыть обо всех неприятностях и отметить свой успех. Она уже подумывала о неспешном и вкусном ланче, о сюрпризе для Гвен - прогулке на гондоле. Всего-то и надо, что забрать Гвен, найти Джанкарло…
        И тут она увидела внизу Гвен. Та направлялась через вестибюль к двери, и через плечо у нее была перекинута ее, Клер, сумка, а на спине висел рюкзак. “Странно, - думала Клер, торопливо спускаясь по ступеням, - что Джанкарло ушел из зала до окончания лекции”. Вначале она его видела, заметила в зале и еще несколько раз, когда говорила, а потом он вдруг исчез. Возможно, вышел во внутренний дворик, куда только что ушла Гвен.
        Клер поспешила следом. В патио стояли и беседовали о чем-то группы людей, но ни Гвен, ни Джанкарло среди них не было. Тогда она вышла на калле Фоскари, аллею-улицу, огибающую здание университета, и едва не столкнулась с мужчиной, обнимавшим высокую красивую женщину с длинными черными волосами.
        Она даже не сразу сообразила, что это Джанкарло. Но вот ступор прошел, и первым импульсом Клер было развернуться и бежать куда глаза глядят. Однако парочка заметила ее, молодые люди резко отпрянули друг от друга.
        - Это совсем не то, что ты думаешь, Клер, - пролепетал Джанкарло.
        Женщина затараторила что-то по-итальянски, так быстро и с таким напором, что Клер не поняла ни слова. Хотя было очевидно: черноволосая красотка расстроена, даже рассержена. А затем, к удивлению Клер, она вдруг бросилась бежать прочь.
        - О боже! - простонал Джанкарло. - Это совсем не… Натали, она не… То есть я хотел сказать, она очень…
        Он махнул рукой и пустился вдогонку.
        Что ж. День складывался совсем не так, как она рассчитывала. Джанкарло променял свидание с ней на встречу со своей бывшей невестой. Клер развернулась и вошла в патио. И сразу увидела Гвен. Та стояла на другом конце двора и, заметив Клер, бешено замахала ей рукой.
        - Клер! - крикнула она. - Сюда не подходите!
        “Слишком поздно”, - подумала Клер, направляясь к своей подопечной. Гвен метнулась в сторону, в этот момент из двери вышли Маурицио и Эндрю с Габриэллой. Клер так толком и не поняла, что случилось, не заметила, столкнулась с ними Гвен или нет. Зато увидела, как сумки у Гвен разлетелись в разные стороны и из них вывалилось содержимое - записные книжки Клер, авторучки, путеводитель, гель для волос Гвен, ее косметика, конфеты. А сама Гвен растянулась на земле. Клер подбежала, помогла ей встать, Маурицио и Эндрю принялись подбирать разбросанные предметы. Дневник Алессандры оказался у ног Габриэллы. Та секунду-другую с любопытством смотрела на него, затем наклонилась и подняла. Взглянула на обложку, начала перелистывать страницы. И наконец с негодованием уставилась на Гвен.
        - Ты что с ним делала, а? - подозрительно спросила она.
        - Это не ее. Было в моей сумке, - ответила Клер.
        - Но эта драгоценная книга - собственность Библиотеки Марчиана! - Глаза Габриэллы сверкали неподдельным негодованием. Затем она обернулась к Эндрю. - Я же говорила, ей нельзя доверять.
        Смущенный и растерянный Эндрю вопросительно взглянул на Клер.
        - Это случайно, - пробормотала та. - Просто я перепутала его с дневником Гвен. И разумеется, мы вовсе не хотели выносить его из библиотеки.
        Пока Клер объясняла, как все произошло, Габриэлла метнулась через улицу, туда, где находился участок карабинеров. Все удивились, когда она вышла оттуда в сопровождении молодого офицера.
        - Думаю, ты поторопилась, Габриэлла, - сказал Эндрю.
        - Ты что же, будешь отрицать, что видел эту улику собственными глазами? Такие вещи случайно в сумочки не попадают. Твоя знакомая должна предстать перед магистратом и все объяснить.
        Габриэлла обернулась к офицеру и заговорила по-итальянски. Клер поняла почти все: бесценный артефакт, участившиеся случаи краж из итальянских библиотек, ответственность за которые несут иностранцы. Офицер, которому было от силы года двадцать два, покорно кивал своей маленькой плоской головкой в знак согласия. Казалось, он привык беспрекословно принимать команды от любого, в том числе - и от разъяренных женщин, требующих ареста другой женщины.
        Выслушав Габриэллу, он обернулся к Клер.
        - Вы должны пройти со мной, - сказал он и указал рукой на здание участка.
        Гвен молчала, но Клер заметила, как испуганно округлились у нее глаза. А потом она бросилась бежать из патио.
        - Гвен! - крикнула Клер и собралась пуститься вдогонку, но на плечо ей легла рука карабинера.
        Эндрю приблизился к ней и шепнул на ухо:
        - Побудете там, поговорите с полицией. Девочку я верну.
        И он бросился вдогонку за Гвен.

        ГЛАВА 28

        Напрасно Клер всматривалась в мутноватые окошки маленького офиса карабинеров: на калле Фоскари не было видно ни души. Она ожидала, что Эндрю с Гвен появятся через несколько минут, но прошло уже не менее получаса, а их все не было. Она не стала нервно расхаживать по комнате, подавила в себе это желание. Присела на стул у стола, голова у нее шла кругом. Почему Гвен убежала? Почему Эндрю до сих пор не привел ее?
        Только спокойно, твердила она себе. У Гвен есть путеводитель и гостевая карточка отеля, она знает, что, если заблудится, всегда может попросить о помощи. Но почему она вдруг бросилась бежать? Может, испугалась? Испугалась, что Клер выдаст ее? Но ведь она просто пошутила, сказав тогда, что вся вина за подмену дневников падет на нее. И Гвен это понимала. Бросилась звонить отцу? Но как она найдет его? Ведь как раз сегодня он находится на пути из Ниццы в Париж. Клер сомневалась, стоит ли вовлекать во все это отца Гвен. Да, конечно, такой богатый человек, как Эдвард Фрай, способен помочь в подобных ситуациях, но если он узнает, во что она втянула его дочь… ее охватывал ужас при мысли об этом. Клер даже не знала, как правильно сформулировать нынешнее свое положение. Она арестована? Или задержана?… Как бы там ни было, решила она, будет просто счастье, если ее выпустят из этого тесного кабинетика, чтобы они с Гвен успели на вечерний рейс и вылетели из Венеции - известно, что колеса правосудия вращаются в Италии медленно. Ей даже думать не хотелось о том, что будет, если их с Гвен не окажется в парижском
аэропорту, где они должны встретиться с отцом девочки и его новой женой.
        Но ведь у Эндрю с собой телефон! И Клер решила позвонить ему, как только Маурицио и Габриэлла перестанут болтать и продиктуют ей номер. Едва войдя, они буквально прилипли к телефону-автомату. Клер понятия не имела, кому они звонят и о чем говорят, уловила лишь несколько слов, произнесенных Габриэллой: “… наше наследие… международная проблема… укрепить законодательство… и в Риме тоже”.
        Полицейский участок казался каким-то ненастоящим, и если бы не толстые средневековые решетки на окнах да зарешеченная камера в углу, вполне бы сошел за маленький офис. Обстановку составляли два серых металлических стола и картотека вдоль стены. Два старомодных вентилятора на высоких ножках трудились неустанно, гудели и напрягались, пытаясь разогнать застоявшийся воздух. Но толку от них было мало. За столами сидели молоденькие молчаливые карабинеры.
        Маурицио наконец повесил трубку, подошел к Клер и присел рядом на краешек стола.
        - Только что говорил с директором библиотеки, - тихо сказал он. - И тот пояснил, что изъятие книги из библиотечного фонда автоматически влечет за собой штраф.
        - Сколько?
        - Две тысячи евро.
        - О господи… - Клер вовсе не была уверена, что на банковском счете у нее найдется такая сумма, да и оплаты, которую она должна получить от Фрая, тоже вряд ли хватит. Возможно, придется обратиться к Мередит. - Если я заплачу, меня отпустят?
        - Директор сказал, что еще не решил, будет ли выдвигать обвинение в преступлении.
        Обвинение в преступлении?
        - Но ведь вы же не думаете, что я взяла дневник нарочно, верно? Да, то был глупый поступок, но я его не крала.
        - Боюсь, мое мнение мало что значит. Воров расплодилось уйма, иначе никто бы не стал делать из этого проблему. Но поскольку…
        - Но я не имею к этому отношения. И могу это доказать.
        - Одного часа вам хватит, чтобы доказать?
        - Не знаю, не уверена. Но и прямых доказательств, что я воровка, тоже нет.
        - Видите ли, итальянское правосудие значительно отличается от вашего, американского. Нам не требуется доказательств преступления, чтобы отправить человека в тюрьму. Иногда достаточно одного подозрения. А затем уже дело расследуется, а подозреваемый остается…
        Он умолк, видимо, щадя чувства Клер.
        - Остается за решеткой?
        Впервые за все время Клер испугалась. Может, Гвен и правильно поступила, удрав со всех ног.
        К ним подошла Габриэлла.
        - Будет здесь с минуты на минуту, - сказала она.
        - Кто будет? - спросила Клер.
        - Следователь, - ответил Маурицио. - Поговорит с вами и решит, есть ли основания выписывать ордер на арест.
        - О… - только и сумела выдавить Клер.
        - Думаю, будет лучше, если вы не станете пока подключать своих коллег из прессы, Габриэлла, - заметил Маурицио.
        Та как раз листала свою телефонную книжку и удивленно подняла на него глаза.
        - По крайней мере, до решения следователя. Потому что все может обернуться не так, как вы думаете.
        Говорил он спокойно, но в голосе звучало предупреждение. Очевидно, решила Клер, он напоминает Габриэлле о каком-то промахе, совершенном ею в прошлом. Как ни удивительно, но это сработало. Габриэлла, досадливо морщась, закрыла свою книжку и убрала в сумочку.
        Клер попросила Маурицио дать ей телефон Эндрю. Она знала, у Габриэллы он точно есть, но скорее умерла бы, чем попросила ее о чем-то. Если б не Габриэлла, она не сидела бы сейчас в полицейском участке. Да, конечно, Эндрю и Маурицио были удивлены, даже шокированы, узнав, что она забрала дневник Алессандры из Библиотеки Марчиана. Но Клер почти не сомневалась: они поверили бы в ее объяснение и разрешили бы тайно вернуть его на место. И тот же Маурицио, сохранявший видимый нейтралитет и не сказавший ни слова в ее поддержку, все же остановил Габриэллу, чтобы та окончательно не испортила дело. А ведь она вполне могла позвонить в редакцию шестичасовых новостей, выдать сногсшибательную историю о “краже века” из библиотеки, заявить, что к этому причастна целая международная банда, а затем выставить себя героической защитницей исторических ценностей.
        - Габриэлла? - сказал Маурицио.
        Та протянула ему мобильник, где на экране уже высветился номер Эндрю. Клер надавила кнопку автоматического набора.
        - Да?
        Голос Эндрю был еле слышен, в трубке потрескивали электрические разряды на фоне рева какого-то мотора.
        - Это Клер. Где Гвен?
        - Здесь, рядом со мной. Мы возвращаемся.
        - Откуда?
        - Будем через…
        Тут голос его окончательно утонул в помехах.

        - Больше всего на свете мне дороги мои субботние ланчи, - сказал Армандо Корреджо, и в голосе его звучала искренняя печаль от этой утраты. - По субботам синьора Корреджо готовит ростбифы. Правда, получаются они у нее жесткими, как кожаная подметка. Больше всего на свете ценю субботние ленчи. И вот приходится их пропускать.
        Если уж честно, подумала Клер, этот синьор Корреджо выглядит так, словно ни разу в жизни не пропустил ни одного ланча и все их съел с удовольствием. Он не был тучным, просто необыкновенно широким в талии. Подтяжки, на которых крепились легкие летние брюки, были натянуты до предела; казалось, если их вдруг отстегнуть, они полетят через комнату, словно стрела из лука. Лицо круглое и гладкое от хорошего запаса подкожного жира, прямо как у океанских млекопитающих. Волосы черные, зачесаны назад и гладко прилизаны. И еще он носил тонкие усики в стиле денди Викторианской эпохи.
        - Очень сожалеем, что прервали вашу трапезу, - начал Маурицио.
        - Мою субботнюю…
        - Да, вашу субботнюю трапезу… Но не могли бы вы уделить нам несколько минут драгоценного времени и выслушать историю мисс Донован? Уверен, вы сразу поймете, - Маурицио осторожно покосился на Габриэллу, - что нет никаких причин открывать уголовное дело.
        - Синьор следователь! - перебила его Габриэлла. - У этой женщины нашли книгу, представляющую бесценный артефакт итальянской истории.
        Она подняла дневник в руке, словно Библию, на которой ей предстояло поклясться.
        - Да, но это произошло по ошибке, - возразил Маурицио.
        - Тише, прошу вас, - вздохнул Корреджо и неуклюже заерзал на стуле, где едва помещалась половина его задницы. А затем кивнул Клер. - Давайте излагайте. Только быстренько. Если закончим через пятнадцать минут, тогда, возможно, успею к супу.
        Клер всматривалась ему в лицо, не зная, с чего начать. Корреджо не походил на человека, наделенного чувством юмора. Что, если он прямо сейчас прикажет карабинерам увести ее, чтобы быстрее вернуться домой?
        - Видите ли, это произошло совершенно случайно. Я работала с дневником в читальном зале библиотеки и…
        В этот момент дверь распахнулась, и в участок ворвались запыхавшиеся Эндрю, Гвен и Франческа. Эндрю окинул сцену оценивающим взглядом: двое полицейских, Клер сидит на стуле перед следователем, рядом Маурицио и Габриэлла.
        - Прежде чем начнете допрос, должен сообщить: произошла ужасная ошибка, - прямо с порога начал Эндрю.
        - Это я во всем виновата, - подхватила Франческа. - Я совершила ужасную ошибку.
        - Просто жуткую! - эхом откликнулась Гвен.
        Совершенно ошеломленные Габриэлла, Маурицио и Клер смотрели на троицу. Маурицио очнулся первым.
        - Это синьор Корреджо, следователь, - сказал он. - Попробуйте объяснить толковее. И по порядку. Вы первая, - сказал он Франческе. - И прежде всего представьтесь.
        - Да, конечно, - улыбнулась она. - Я Франческа Люпони, старший библиотекарь Библиотеки Марчиана. Видите ли, Гвен показывала мне свой дневник…
        Горя желанием помочь, Гвен выхватила дневник из рюкзака.
        - Видите? Он очень похож на этот, старый. Потому что я однажды пролила на него кока-колу, ну и еще пару раз роняла его на землю, а один парень на велосипеде даже переехал его…
        Эндрю строго взглянул на Гвен, и она вмиг умолкла.
        - Так вот, Гвен показывала мне свой дневник, - снова затараторила Франческа. - А тут как раз Клер принесла материалы и выложила мне на стол, и я стала убирать их на полку. И каким-то образом перепутала дневники и отдала им не тот.
        - Но она говорила, что они с девчонкой сами перепутали дневники. - Габриэлла указала на Клер, - Она уже призналась, что взяла его! Неужели ты в это веришь? - спросила Габриэлла, обращаясь к Эндрю.
        - Просто произошла… ужасная ошибка, - ответил тот. - Я встретился с Гвендолин, и она рассказала, как все было на самом деле. И еще она предупредила, что Клер пришлось взять вину на себя, но сделала она это лишь для того, чтобы выгородить Франческу. Ну и я подумал, что лучше всего, пожалуй, в такой ситуации пойти прямиком в библиотеку и сообщить Франческе, что произошло. Так мы и сделали. И она, будучи человеком добрым и совестливым, просто не могла допустить, чтобы из-за ее невнимательности пострадал кто-то другой. И вызвалась прийти сюда и рассказать все. Так что это просто…
        - Ужасная ошибка! Жуткое недоразумение! - хором произнесли Франческа и Гвен.
        Господи! Выходит, Гвен с Франческой сочинили эту дурацкую историю, и каким-то образом им удалось убедить Эндрю Кента пойти вместе с ними в участок. На нее смотрели три пары глаз - Эндрю, Гвен и Франчески - с надеждой и плохо сдерживаемым нетерпением. И еще две пары глаз - Габриэллы и синьора Корреджо - с недоверием, словно история Франчески не убедила их до конца и осталось много вопросов. Маурицио улыбался несколько растерянно, но в целом сохранял все тот же нейтральный вид. И тогда Клер попыталась придать самое непроницаемое выражение своему лицу, чтобы никому и в голову не могло прийти, что “ужасная ошибка” есть не что иное, как самая наглая ложь.
        Корреджо переводил взгляд с Франчески на Маурицио.
        - А директор библиотеки знает об этом?
        - Да, я говорила с директором всего несколько минут тому назад, - выпалила Франческа. - И едва он узнал, что вина целиком лежит на мне, как страшно рассердился и велел мне извиниться от своего имени перед мисс Донован. А потом сказал, что ему будет крайне неприятно знать, что из-за ошибки, совершенной кем-то из служащих нашей библиотеки, американская гражданка будет арестована или унижена каким-то образом. Что неизбежно приведет к осложнениям в отношениях между нашими двумя странами и плохо отразится на всех нас.
        Она одарила синьора Корреджо очаровательной белозубой улыбкой.
        - Да, - пробормотал следователь. - Да, действительно. Осложнения могут получиться нешуточные. - Он поднялся, взглянул на часы, потер огромный живот. - Что ж, думаю, здесь все ясно. Ужасная ошибка. Недоразумение. Если уеду прямо сейчас, как раз поспею к спагетти. Arrivederci.
        И он протиснулся в дверной проем, вышел и зашагал по дорожке.
        Габриэлла, кипя от ярости, обрушила свой гнев на Эндрю:
        - Как ты мог? Ты ведь прекрасно знаешь, они лгут!
        - Но разве это так уж важно, Габриэлла? Дневник возвращается в библиотеку. Произошла ошибка. Нет смысла поднимать такой шум.
        - Интересно, как бы ты отреагировал, если бы похитили английские исторические документы? Если бы кто-то украл вашу драгоценную Великую хартию вольностей [[22] Великая хартия вольностей (Magna Carta) - грамота, подписанная в 1215 г. королем Иоанном Безземельным; ограничивала королевскую власть и давала более широкие права феодалам.] из Британского музея?
        - Ну, это несравнимые вещи. И потом, никто ничего не крал. Это было недоразумение. Инцидент исчерпан.
        Габриэлла злобно оглядела присутствующих.
        - Что ж, посмотрим, - прошипела она и вышла из комнаты.
        Эндрю и Маурицио переглянулись.
        - Я все улажу, - сказал Эндрю и вышел из участка.
        Атмосфера сразу же разрядилась. Клер с изумлением смотрела на Гвен и Франческу, те же в ответ радостно улыбались.
        - Не знаю, как и благодарить вас, - сказала Клер. - И потом, Франческа, я вовсе не хотела навлекать на тебя неприятности. Может, мне стоит самой переговорить с директором?
        - В том нет необходимости.
        - Но ведь ты взяла всю вину на себя, а сама ни в чем…
        - Беспокоиться не о чем, - с улыбкой заметил Маурицио. - Не думаю, что синьор Люпони станет увольнять родную дочь из-за какого-то дурацкого недоразумения. Или все же уволит? - шутливо спросил он девушку.
        - Нет, конечно.
        - Что это значит? Дочь? - недоуменно спросила Клер.
        - Мой отец и есть директор Библиотеки Марчиана, - сказала Франческа. - А до него был мой дедушка. Так что я в полной безопасности, хотя, конечно, не хотелось бы повторения подобного эпизода.
        - Этого никогда больше не случится, - обещала Клер.
        - Думаю, самое время покинуть это мрачное место, - заметил Маурицио. - Я отвезу вас в гостиницу, потом вместе с Франческой заеду в библиотеку вернуть дневник.
        Все они вышли из участка и направились к набережной, к причалу. Проходя по калле Фоскари, Клер увидела Эндрю и Габриэллу, они стояли чуть поодаль и о чем-то говорили. Слов она не расслышала, но, похоже, Эндрю удалось успокоить Габриэллу. В тоне ее по-прежнему слышалось возбуждение, но прежней злобы уже не было. Эндрю нежно держал ее за руку и, глядя прямо в глаза, внимательно слушал собеседницу. Маурицио перехватил взгляд Клер и подошел к ней.
        - Вы уж простите нашу принцессу. Знаю, вела она себя не слишком красиво, но ее можно понять. Понимаю, это не мое дело, но позвольте дать вам один совет. Не стоит больше оставаться надолго наедине с Эндрю. Габриэлла неправильно это понимает. Она весьма популярна в самых влиятельных кругах Италии, к ее мнению прислушиваются. Так что если захочет, может доставить немало неприятностей.
        - Да я вовсе не собираюсь проводить с ним время. Впрочем, спасибо за совет. И спасибо, что не оставили меня в беде. Не знаю, что бы делала, если б вас не было рядом.
        - Не стоит благодарности. Я преследовал и свои интересы. Предпочел бы, чтобы вы снова выступили на конференции через год, вместо того чтобы сидеть в тюрьме. Как вам предложение?
        - О, буду просто счастлива!
        Они дошли до причала. Маурицио шагнул в лодку, протянул руку, помогая дамам. Клер пропустила Гвен и Франческу вперед и все еще стояла на берегу, когда за спиной у нее послышались шаги.
        - Клер…
        Она обернулась. Перед ней был Эндрю.
        - Знаете, до сих пор не удавалось сделать комплимент. Ваша лекция прошла просто прекрасно.
        - Спасибо.
        - И вообще, мне страшно жаль, что так получилось. Габриэлла немного перестаралась.
        И это называется “немного”? Впрочем, Клер сдержалась.
        - Все хорошо, - ответила она, стараясь, чтобы слова эти прозвучали искреннее.
        И подумала: странно, но сразу двое мужчин спешат извиниться перед ней. Что ж, им следует отдать должное, оба вступились за нее и заслуживают только благодарности. И все же было у нее кое-что на уме, и она хотела использовать последнюю возможность, чтобы выяснить одну вещь.
        - Теперь, когда исследование завершилось, сколько времени у вас уйдет на написание книги? - спросила она.
        - Гм… Хороший вопрос. - Он заложил руки за спину, на секунду потупился. А когда поднял голову, выражение лица было донельзя серьезным. - Думаю, что смогу закончить ее лишь после того, как вы напишете диссертацию. Ведь мне придется брать оттуда цитаты, причем немало.
        Клер улыбнулась. Она испытывала облегчение и благодарность. Теперь можно спокойно закончить диссертацию, не опасаясь соперничества и интриг. Мало того, он собирается цитировать из нее!
        - Но это… это в-в-великолепно!
        От счастья она даже начала заикаться.
        - Надеюсь, вы пришлете ее мне в самом скором времени.
        - В Кембридж?
        - Да. В Тринити-колледж. Адрес моей электронной почты есть на университетском сайте. - Он на секунду умолк. - Но нам так до сих пор и не известно, что же произошло с Алессандрой после раскрытия заговора.
        - Да, верно. Не мешало бы выяснить, - заметила Клер.
        - У меня есть друг. Работает в университете в Падуе. Может, стоит позвонить ему и попросить покопаться в архивах. - Эндрю достал ручку и листок бумаги. - Запишите-ка мне ваш электронный адрес, и если он что-то выяснит, я немедленно перешлю материалы вам.
        Клер записала адрес, отдала листок Эндрю, затем уселась в катер, где ее ждали все остальные.
        - О чем это вы там перешептывались? - спросила Гвен.
        - О работе.
        Катер двинулся вперед по каналу, только тогда Клер спохватилась, что не поблагодарила Эндрю - за помощь, за лекцию, за все. Обернулась и хотела окликнуть его, но англичанина на пирсе не было.

        ГЛАВА 29

        Гвен откинулась на спинку сиденья гондолы, со счастливой улыбкой подставила лицо солнцу.
        - Грандиозно, - заметила она, глядя на проплывающие мимо разноцветные дома и дворцы.
        Они неспешно двигались по каналу Сан-Джузеппе.
        Клер согласилась с ней, вид действительно был чудесный - своеобразная компенсация за неприятности уходящего дня. Уже выписавшись из гостиницы и собрав багаж внизу, в вестибюле, она просто потрясла Гвен широким жестом - отвела ее к стоявшим поблизости на причале гондолам и попросила выбрать гондольера. Гвен моментально выдала идею - надо проплыть по местам, упомянутым в лекции Клер. А потом выбрала молодого, симпатичного и стойкого с виду гондольера, способного проделать столь сложный путь.
        Клер вскоре пожалела, что за все время пребывания в Венеции ни разу не воспользовалась гондолой. Маршруты у них известные, обзорные, но город предстает в каком-то совершенно новом виде. Каналы, похожие на артерии, давали городу свет и жизнь; Венеция раскрывалась перед ними, точно цветок под солнцем, обнажала истинную свою красоту и тайну. Постоянное движение - солнечных бликов на воде; переходов из света в тень, когда они проплывали под каменной аркой какого-нибудь старинного моста и снова выплывали на свет; снующие по каналам моторки и гондолы; хлопающее на ветру белье, что подвешивали на бечевках, натянутых между домами - все это создавало калейдоскопическое впечатление. Усиливали его выгоревшие на солнце разноцветные фасады зданий, каскады красных цветущих бегоний, что росли в синих ящиках под окнами, толстые рыжие коты, лениво разлегшиеся на разогретых солнцем каменных ступенях. И все это волшебство сопровождали ароматы готовящейся еды, обрывки разговоров, звуки музыки, льющейся из высоких арочных окон.
        Когда они доплыли до конца канала, впадающего в лагуну, гондольер перестал грести, и лодка закачалась на мелких волнах.
        - Это и есть дом Алессандры? - спросила Гвен.
        - Да, - ответила Клер и достала из сумки камеру.
        - Хотелось бы побывать внутри.
        - Мне тоже, - Клер сделала несколько снимков дома и окрестностей.
        - Куда дальше?
        - К Дворцовому каналу и мосту Вздохов.
        - Это там, где тюрьма?
        - Правильно.
        - А потом - к пьяццетте, где повесили Антонио, потом к каналу Сирот, где утонули все эти люди.
        Клер ощутила нечто вроде благодарности к Гвен за то, что ее так интересует история Испанского заговора и она хочет побывать даже в тех местах, где произошли самые страшные и кровавые события.
        - Да. А потом к кампо Барнаба.
        - Полный улет!
        - Хочу хоть как-то отблагодарить тебя за то, что вытащила меня из этой заварушки. Открой секрет, Гвен, - сказала Клер, когда гондольер снова завернул в сторону лагуны, - как тебе удалось убедить Эндрю Кента, что вся эта выдумка с дневником правда?
        - Да ничего я не выдумывала.
        - Тогда кто?
        - Не знаю. Увидела, что полиция вас уводит, и решила сразу бежать к Франческе. Я знала, она поймет, почему я ни за что бы не оставила свой дневник нарочно. А потом меня догнал Эндрю, и я рассказала ему, что хочу сделать. И он решил, что мы должны вместе поговорить с Франческой. Ну, наняли моторку и поплыли к Библиотеке Марчиана, а потом Франческа позвонила своему папаше. И он разговаривал с ним по-итальянски, то есть, я хочу сказать, Эндрю говорил с ним по-итальянски. А потом поговорил еще и с Франческой, и они научили меня, что надо сказать в участке.
        - Чрезвычайно благородно с ее стороны, что она пошла ради меня на такую жертву, пусть даже ее отец директор библиотеки.
        Гвен пожала плечами.
        - Не думаю, что она была единственной, кто убедил директора пойти на такое. Позже она призналась мне: Эндрю Кент обещал пожертвовать деньги в реставрационный фонд Марчиана.
        - Что?!
        - Ну, сделать пожертвование. Обещал принести чек сегодня же.
        - И сколько он пожертвовал?
        - Три тысячи евро.
        - Три тысячи евро?!
        - Чего это вы раскричались?
        - Три тысячи евро!
        - Не знаю, что тут такого особенного. Это благотворительность. За нее снижают налоги.
        Клер тихо застонала и обхватила голову руками. Три тысячи евро? Этой ценой Эндрю удалось купить снисхождение синьора Люпони, иначе она до сих пор торчала бы в участке или, того хуже, в тюрьме. А она даже не поблагодарила его.

        Шагая по набережной к причалу Сан-Дзаккария, где находилась остановка вапоретто, они тащили за собой сумки на колесиках. И покорно встали в конец очереди, ожидавшей посадки на судно, которое должно было довезти до аэропорта. Клер последний раз окинула взглядом пьяццу. Люди валом валили по набережной, занимали столики открытых кафе. И вдруг над непрерывно двигающейся толпой взлетела чья-то мускулистая рука и замахала им. Секунду спустя появился и человек, которому принадлежала рука, - то был Джанкарло собственной персоной. Он прокладывал путь через толпу, а рядом с ним шагал загорелый темноволосый юноша, не менее красивый, чем Джанкарло. Клер поняла, что они вместе, лишь после того, как Джанкарло дружески хлопнул его по затылку, чтобы тот прибавил шагу. Что еще более удивительно, у обоих в руках было по большому букету цветов в целлофане.
        Гвен проследила за направлением взгляда Клер и пронзительно взвизгнула:
        - Нико! - А затем обернулась к Клер. - О господи, что же мне делать? Что говорить?
        Клер и сама задавалась тем же вопросом.
        - Да ничего особенного. Просто улыбнись и скажи: “Спасибо за цветы”.
        Голос ее звучал спокойно, но внутри все сжалось от волнения.
        В ту же секунду Джанкарло и Нико подошли к ним.
        - Чао, - смущенно сказал Нико, обращаясь к Гвен, и уставился себе под ноги.
        - Привет, - ответила Гвен и покраснела до корней волос.
        - Надеялся застать вас пораньше, в отеле, - начал Джанкарло, - но позвонил Нико и сказал, что тоже хочет попрощаться, и… - Он легонько коснулся ее руки, и они отошли в сторону от впавшей в немоту молодой парочки. - Как-то глупо все получилось. Почти все время только и знал, что извинялся перед вами… Но сегодня утром это было совсем не то, что вы могли подумать. Мы с Натали расходимся, окончательно. Она не слишком этому рада, и я просто не знаю, что делать, но… Мне бы страшно хотелось видеть вас снова.
        - Но я уезжаю. Должна отвезти Гвен в Париж, где ее ждет отец.
        - А что потом?
        - А потом возвращаюсь домой.
        - Это обязательно?
        - Не поняла?
        - Если вас там никто не ждет, почему бы не вернуться сюда?
        - Замечательная идея. Но я просто не могу себе этого позволить.
        - Вы можете остановиться у меня. Конечно, квартира не такая роскошная, как родительский дом, но места для двоих достаточно.
        Клер взглянула на Джанкарло и вспомнила первую встречу с ним, трепетный восторг при виде этого изумительно красивого лица. Нельзя отрицать, он самый красивый мужчина из всех, кого она когда-нибудь встречала или встретит.
        - Идея, конечно, невероятная, - ответила она. - То есть, я хотела сказать, просто замечательная, но… Словом, прямо не знаю, что и сказать…
        - Но вы обещаете подумать?
        - О да, конечно.
        - Тогда позвоните мне из парижского аэропорта и дайте знать, что решили. - Он протянул ей букет. - Так что не забудьте. Обязательно позвоните, буду ждать.
        Они взглянули на молодую пару. Гвен и Нико преодолели смущение и болтали. Господи, до чего же симпатичный парнишка, подумала Клер. Очевидно, те же гены, что и у клана Бальдессари, - никогда не видела такой красивой семьи.
        Клер поманила рукой Гвен, хотела перемолвиться с ней словечком.
        - Готова поспорить, у тебя в школе нет ни одной девчонки, которая могла бы похвастаться дружком из Италии.
        - Нико мне не дружок, - сказала Гвен и осторожно покосилась на Николо, не слышит ли он. - Ну, мы встречались всего раз, да и то ничего хорошего из этого не вышло.
        - Тебе вовсе не обязательно посвящать их во все детали, - заметила Клер. - Просто я хочу сказать, когда вернешься в школу в сентябре, будешь рассказывать историю о знакомстве с парнем… как ты там его описывала?
        - Умереть не встать.
        - Историю о парне “умереть не встать”, итальянце, с которым познакомилась в Венеции. И все быстро забудут, что произошло с Тайлером.
        Секунду-другую Гвен смотрела на нее с сомнением, потом заметила:
        - Да, но только никто мне не поверит. Вы только посмотрите на него! Такой шикарный парень. И никто не поверит, что такая, как я, могла понравиться такому, как он.
        - Но ведь ты нравишься Нико, верно?
        - Не знаю. - Гвен пожала плечами.
        - Должна знать! Ну, сама-то подумай. Стал бы он приходить на проводы с цветами, если б ты не нравилась ему.
        Гвен просияла.
        - И все же, - заметила она после паузы, - если даже я знаю, что нравлюсь ему, и вы тоже знаете, это еще не означает, что все остальные поверят, что нравлюсь.
        - Еще как поверят! - воскликнула Клер. И снова достала из сумочки камеру. - Сделаю несколько снимков, тебя и Николо вместе, и ты можешь увеличить один, самый удачный, и повесить на стенку в спальне, в общежитии, где все будут видеть его - и подружки, и Тайлер.
        Глаза Гвен засияли от восторга. Она с восхищением смотрела на Клер.
        - Вы гений!
        - Ну, неплохой план?
        - Просто супер!
        Клер обернулась к Джанкарло.
        - Не возражаете, если мы пару минут будем вести себя как заядлые туристы?
        - Нет, конечно, - любезно заметил он.
        Она поманила Гвен.
        - Встань здесь, с Николо рядом, чтобы на фоне был дворец.
        Клер начала искать выгодный ракурс, в этот момент Николо робко обнял Гвен за плечи, а та стояла и улыбалась во весь рот.

        - Она вовсе не собиралась его убивать, - сказала Гвен.
        Они как раз пролетали над Альпами, самолет держал курс на север, к Парижу. Клер отвернулась от иллюминатора, через который любовалась потрясающими видами, и недоуменно уставилась на нее.
        - Что?
        - Моя мама. Все считают, она хотела убить отца, но это не так.
        - Тогда что же? Хотела ранить?…
        - Да нет. Он только что купил новую и жутко дорогую тележку для гольфа. В нее она и целилась.
        - Но она ранила его в ногу.
        - Это все потому, что она никудышный стрелок. Моя мама не снайпер, каждому дураку понятно. Простите, я не имела в виду вас. Просто она расстроилась. Из-за того, что все только и обсуждали его новый брак.
        - Ну а сама она что говорит?
        - Она сказала, что свадьба отца тут ни при чем. Сказала, что он разрушил ее веру в любовь, вот она и решила разрушить его веру в гольф. - Гвен пожала плечами. - Хотя… кто их там знает.
        - Считаешь, за этим стоит что-то еще?
        - Просто мои родители разбежались давным-давно… Я даже не помню, когда отец жил с нами. Но у моей мамы с тех пор не было ни одного дружка, и это несмотря на то, что она очень хорошенькая, и веселая, и умеет просто шикарно одеться. А у папы были три или четыре подруги, это до того, как он встретил Элен. А мама… она из тех, для кого первая любовь - единственная. И самое скверное то, что, когда они вместе, сразу начинают ругаться. Зачем только поженились - не понимаю! Совсем разные люди.
        - Ну, некоторым людям трудно уживаться вместе, - заметила Клер. - А развод может очень подкосить человека, даже когда это единственный выход.
        - Да. Но они прожили вместе целых девять лет.
        - Довольно большой срок. Когда увидишь маму, почему бы тебе не сказать ей то, что сейчас говорила мне?
        - Что она должна плюнуть на отца и забыть?
        - Ну, не совсем такими словами, конечно. Скажешь ей, что не возражаешь, если у нее будет личная жизнь, если она будет с кем-то встречаться. Может, она считает, тебе это не понравится?
        - Просто не могу представить человека, с которым она захочет встречаться. Это должен быть просто потрясающий мужчина, а она говорит, что настоящих мужчин в Бостоне давным-давно не осталось.
        - Да, это явление наблюдается повсеместно.
        - Если б она могла найти такого же симпатичного, как Николо! Да, кстати, мы обменялись адресами, - добавила Гвен. - Он обещал писать мне по электронной почте.
        - Вот и замечательно, - улыбнулась Клер.
        Загорелась табличка “Пристегните ремни”, и командир экипажа объявил, что самолет начал снижаться.
        - Хотя, - добавила Клер, пристегиваясь, - как знать, что тебя ждет в Париже. Может, еще одно интересное знакомство?
        Гвен насмешливо фыркнула.
        - Если папа будет ошиваться поблизости, никакое знакомство не состоится. - Она тоже пристегнулась. - Кстати, что вы знаете о Париже?
        - В смысле?
        - Ну, есть там прикольные места, куда можно пойти?
        - Что значит “прикольные”?
        - Ну, типа всяких там исторических мест, где убивали людей и все такое. Есть они в Париже?
        - Знаешь, тебе повезло, - доверительным тоном сообщила Клер. - Имело место одно маленькое такое событие под названием Французская революция…

        ГЛАВА 30

        Эдвард и Элен Фрай поджидали их в аэропорту Шарля де Голля, в крыле, где совершали посадку самолеты компании “Алиталия”. Толпы людей валили через проходы в главный терминал.
        Гвен первой заметила их.
        - Папа! - пронзительно взвизгнула она и бросилась вперед.
        На секунду Клер испугалась, что потеряет ее, как сегодня утром, во внутреннем дворике Ка-Фоскари. Но опасения оказались напрасными. Гвен ловко пробилась через толпу и налетела, раскрыв объятия, на Эда Фрая с такой стремительностью, что тот едва устоял на ногах. И сохранил равновесие, только оперевшись на трость.
        Молодожены выглядели загорелыми, отдохнувшими. И в простой спортивной, но достаточно консервативной одежде казались типичными бостонцами, словно только что пришли с воскресного завтрака или с прогулки на лодке по реке Чарльз. Элен была внешне неброской, но удивительно милой и естественной, что несколько удивило Клер, особенно после рассказов Гвен о том, что мать одевается у лучших модельеров. Она пала жертвой стереотипов, полагая, что такой богач, как Эдвард Фрай, непременно должен взять себе в жены манекенщицу или кинозвезду. Элен поразила ее простотой и тем, что глаза ее лучились счастьем.
        Пока Клер подходила и знакомилась с Элен, Гвен уже успела поведать уйму подробностей о своем пребывании в Венеции.
        - Мы наняли гондолу и проехали по всей Венеции, мимо дома куртизанки и тюрьмы. И еще того места, где вешали людей, и этого ужасного канала, в котором было полно мертвецов, и костей, и всего прочего, - тараторила она.
        - Рад, что ты так замечательно провела время, милая, - заметил Эд и похлопал дочь по плечу. - Все прошло хорошо? - спросил он Клер.
        - О да, просто чудесно, - закивала та в ответ. - Замечательно!
        На лице Гвен отразилось облегчение. Правда, Элен удивленно ахнула при упоминании о висельниках и мертвецах, однако взяла себя в руки и промолчала.
        - Знаешь, пап, Клер говорит, что и в Париже тоже полно всяких прикольных местечек. Так что, может, завтра…
        Эд и Элен переглянулись.
        - У меня завтра в десять утра ти-тайм [[23] Tee time - время начала в партии в гольф (от термина tee - подставка для мяча).] на здешнем поле… Сен-Квентин, кажется, - сказал Эд Фрай.
        - Это в Ивелине, - уточнила Элен.
        - Считается самым лучшим и престижным полем во Франции, - пояснил Фрай.
        - Но, папа!
        - Всего один раз. Не буду больше играть, пока мы здесь, обещаю. Мне специально назначили время.
        - Разве он не играл в гольф каждый день, когда вы были в Ницце? - спросила Гвен у Элен.
        - Всего два раза, - ответила та. - Так что ты должна мне десять долларов.
        - О господи, - тихо простонала Гвен. Но несчастной при этом не выглядела.
        - Мы заключили пари, - объяснила Элен. - Гвен сказала, что он будет играть в гольф каждый день. Как бы там ни было, - обратилась она к падчерице, - можешь придержать свою десятку до завтра. Похоже, весь день его будем занимать мы и только мы. Куда ты хотела пойти? Наверное, по магазинам?
        При этом у Клер создалось впечатление, что Элен предпочитает провести день у стоматолога.
        - Ну, вообще-то… Клер рассказывала мне о местах, связанных с революцией.
        И Гвен покосилась на Клер, ища поддержки.
        Элен была заинтригована:
        - Вот как?
        - Да. К примеру, там, где у них стояла гильотина… как это называется?
        - Площадь Согласия, - ответила Клер.
        - Ну и еще тюрьма, где держали людей, прежде чем отсечь им головы.
        - Называется Консьержери, - уточнила Клер.
        - И еще одно подземелье, страшно хотелось бы посмотреть!
        - Катакомбы. - Клер достала из сумочки листок бумаги, протянула Элен. - Вот, я все тут записала. А детали и подробности вы найдете в любом путеводителе.
        - Как интересно… - пробормотала Элен, пробегая глазами список. - Тур по местам, где “правят насилие и страх”. Определенно веселей, чем шарить по вешалкам с платьями в “Галерее Лафайет”. - Она улыбнулась. - Спасибо вам, Клер.
        Клер достала из сумки еще несколько предметов.
        - Это вещи, которые ты забыла в гостинице, - сказала она и протянула небольшой сверток Гвен. - Открытки с видами, помада, которую я брала у тебя, и маленький подарок.
        - Какая прелесть! - воскликнула Гвен, разворачивая бархатный шарф, который Клер купила в магазине на одной из мерчерий. - А я вам ничего не подарила…
        - Это совсем не обязательно. Что ж… - Клер замялась, переступила с ноги на ногу. Почему испытываешь такую неловкость при прощании? - Пойду регистрироваться на свой рейс.
        Она обменялась рукопожатием с Эдвардом Фраем, пробормотала “приятно было познакомиться” Элен и улыбнулась Гвен, в последний раз перед тем как направиться к стойке регистрации.
        Гвен бросилась за ней.
        - Клер!
        Клер остановилась, обернулась. Гвен налетела с разбегу, повисла у нее на шее. Обняла крепко-крепко.
        - Спасибо за все. - Она отпустила ее, но не уходила. Задумалась о чем-то, потом сказала: - Не уезжайте домой.
        - Ты хотела сказать, к моей прежней скучной жизни?
        - Джанкарло в вас влюбился. Точно знаю, Стефания мне сказала. Вы ведь собираетесь ему позвонить, да?
        - Да.
        - Когда вернетесь, обязательно расскажите мне, что было.
        - Конечно, - с улыбкой ответила Клер.
        - И не забудьте прислать те снимки. Жду не дождусь сентября! Ну, ладно. Чао!
        - Чао, - крикнула ей вслед Клер.
        И вместо облегчения, что вернула дочь отцу целой и невредимой, ощутила вдруг грусть, даже нечто похожее на зависть, глядя, как семейство Фрай растворяется в толпе. И с особой ясностью поняла, что потеряла с уходом Майкла.
        Клер развернулась и направилась в ту часть здания, где размещались стойки регистрации “Алиталии”. Об Элен она знала немного, подозревала лишь, что по возрасту та ближе к Эду, чем к ней. Ей всего-то под сорок. Возможно, она разведена. Но не отчаялась, не сдалась, нашла в себе силы для нового замужества. Так и надо, все время двигаться вперед, пытаться снова и снова. Какой тогда совет она дала Гвен? Живи дальше, встречайся с людьми. Совет, которым сама не воспользовалась. Нет, она поступила точно наоборот, отстранилась от всего, замкнулась, стала… одинокой, как устрица в раковине.
        Клер резко остановилась, вспомнив, где впервые встретила это выражение. Да это же из Диккенса, из “Рождественской песни”. И относилось оно вовсе не к романтической героине, блуждающей по вересковой пустоши, или кому-то равно романтичному. Нет, это было описание Эбернезера Скруджа, скупого и замкнутого типа, с изрядной долей отвращения поняла она и громко расхохоталась. Ей следовало помнить: в сравнении себя с устрицей нет ничего хорошего. Гвен была права, и Мередит - тоже. Настала пора выбираться из маленького своего домика и начинать новую жизнь. Но как и с кем?…

        В центре зала стояли двумя рядами стулья, вдоль стены тянулись будки телефонов-автоматов. Прямо напротив - огромные, от пола до потолка окна, из них открывался вид на взлетно-посадочную полосу и несколько самолетов компании “Алиталия” чуть в стороне. Клер уселась на один из стульев и, продолжая размышлять, следила за тем, как мощный трейлер выкатывает “Боинг-727” на стартовую позицию.
        “Не уезжайте домой”, - сказала ей Гвен. “Никто вас там не ждет”, - так говорил ей Джанкарло. Ведь это совсем не сложно - сдать билет, купить взамен новый и вылететь в Венецию, верно? Но Клер никогда в жизни не совершала столь импульсивных поступков и, хотя была твердо убеждена, что пора, никак не могла решиться. Ей остро хотелось, чтобы рядом оказался человек, способный подтолкнуть ее на этот поступок, отмести все сомнения, но, увы, она снова была одна.
        И потом, это создаст целую кучу проблем. В Венеции ей диссертацию не закончить, без компьютера, записей, файлов и книг, что остались дома. Она слишком долго работала над этой диссертацией и так близка к завершению. Было бы просто глупо прерываться, отвлечься хотя бы на неделю или две, особенно если рядом окажется Джанкарло. Но не только это соображение удерживало ее. Она подозревала, что, несмотря на все заверения, отношения у Джанкарло с Натали не закончены. Да и Рената вряд ли обрадуется ее появлению.
        Впрочем, все эти обстоятельства не имели бы ни малейшего значения, если бы она любила Джанкарло. Но Клер не любила. Она это точно знала. Да, он умен, образован, красив, богат, увлечен своей профессией, он очень искренний и добрый человек. Уж если она не смогла влюбиться в Джанкарло Бальдессари, какие у нее перспективы? Выходит, она ничем не отличается от Дейдры Фрай, вера в любовь у которой так пошатнулась, что бедняжка просто не способна полюбить снова? Если уж Джанкарло ей не нужен, тогда кто?…
        Она понимала, что должна позвонить Джанкарло и сказать, что не вернется к нему. Но как она это скажет? Ну, можно, конечно, оправдаться занятостью, работой. И это будет правдой, как и то, что какая-то неделя здесь ничего не решает. Внезапно ей пришла в голову новая идея: что, если поговорить с ним честно, сказать, что им лучше остаться друзьями? Почему в отношениях между мужчиной и женщиной должно обязательно быть все или ничего? Разве не лучше будет, если она приедет в Венецию на следующий год и они снова встретятся как добрые старые друзья?
        Она подошла к телефонной будке, достала из кошелька кредитную карту и с нарастающим раздражением стала вчитываться в правила пользования телефонами-автоматами. Прошло немало минут, прежде чем она вроде бы поняла, как это делается, и, держа в одной руке визитку Джанкарло, другой начала набирать номер, как вдруг заметила в толпе знакомое лицо. Клер даже заморгала - уж не привиделось ли ей? - наверняка воображение играет с ней злую шутку. Но человек подходил все ближе, и она окончательно убедилась: да, это он. Точно он, вне всяких сомнений. Она медленно опустила трубку на рычаг и ждала, что будет дальше. Он не узнавал ее, пока не подошел футов на десять. И очков на нем не было.
        Увидев ее, он резко остановился, на лице отразилась целая гамма чувств - от удивления до изумления и, наконец, полного восторга.
        - Привет, - сказал Эндрю.
        - Привет, - ответила Клер.
        - Привет, - повторил он.
        - Это все, что вы собираетесь сказать?
        - Просто подумал, вам не понравится, если я прежде не поздороваюсь.
        - Все это так, но за приветствием обычно следует продолжение.
        - Просто очень уж удивился, увидев вас здесь. Странно… Как раз думал о вас.
        От его признания у Клер почему-то защемило в груди. Эндрю Кент о ней думал? Любопытно. Она ждала, в надежде, что он поделится с ней самыми сокровенными своими мыслями.
        - Итак… Гвендолин вернулась к родителям? - спросил Эндрю, перекладывая сумку из одной руки в другую. - Целой и невредимой?
        Совсем не то ожидала она услышать.
        - Да.
        - Ну а вы? Не собираетесь задержаться в Париже?
        Бог ты мой! Неужели они будут вести светскую беседу? Так и на самолет опоздать недолго. Забавно, но чур раньше сегодня она думала, как важно было бы повидать Эндрю. А вот по какой причине - она сейчас не помнила.
        - Нет. Скоро мой рейс на Бостон.
        - А я почему-то думал, вы вернетесь в Венецию.
        - Нет.
        - А-а…
        Он испытал явное облегчение, или это только ей показалось? Клер готова была поклясться: эти слова “вернетесь в Венецию” он произнес с сожалением, даже ревностью.
        - Видите ли, я тут подумал… - нерешительно начал Эндрю, - просто пришло вдруг в голову…
        Да не тяни же ты резину, давай, продолжай! Клер так и сжигало нетерпение. Если хочешь о чем-то спросить, спрашивай!…
        - Уверен, у вас будет масса других предложений, но я подумал… Осенью у нас освобождается вакансия внештатного лектора, ну и если б вы подумали над этим предложением…
        До Клер его слова дошли не сразу. Наверное, потому, что мысль работала совсем в другом направлении.
        - Так вы… предлагаете мне преподавательскую должность? В Кембридже? - недоверчиво спросила она.
        - Оплата не слишком высока, и потом, это всего на год, но…
        - Вы предлагаете мне работу.
        - Я что-нибудь не так объяснил?
        - Вы предлагаете мне работу?
        - Я вроде бы говорил по-английски, верно?
        - Вот так, запросто предлагаете?
        - Ну, вашу кандидатуру еще должна одобрить приемная комиссия, но поскольку нас там только трое, думаю, что сумею обратить голоса в вашу пользу. - Эндрю ждал ответа, но Клер лишилась дара речи. - Нет, конечно, вам нужно время, чтобы все хорошо обдумать…
        - Нет. То есть я говорю “да”.
        - Не понял?
        - Нет, я не стану ничего обдумывать. И разумеется, да, я согласна, я всю жизнь мечтала работать в Кембридже! - Она так быстро приняла решение, что сама удивилась, но ее сжигало нетерпение. О чем еще можно мечтать? - Значит, вы меня рекомендуете?
        - Со всей ответственностью.
        Клер призадумалась о причинах, подвигнувших Эндрю сделать ей такое предложение. Наверняка они не чисто профессиональные. Но разве поймешь, с этой его британской сдержанностью? Он дал ей свою визитку и объяснил, что она может связаться с ним через несколько недель. И был при этом страшно деловит. И внезапно Клер вспомнила, почему хотела видеть его снова. Она должна поблагодарить Эндрю за все. За лекцию, за то, что вытащил ее из этой неприятной истории с дневником. И еще она хотела знать причину. Неужели он всегда раздает направо и налево тысячи долларов, чтобы спасти женщину, попавшую в беду, или он сделал это только ради нее?
        - Сегодня днем, - начала Клер, - Гвен рассказала мне о том, что произошло, пока я сидела в полицейском участке, и сказала, что…
        - Дорогой, - мурлыкнула неведомо откуда взявшаяся Габриэлла. Подошла к Эндрю, нежно взяла его под руку. В другой руке она держала фирменный пакет “Шанель”, наверняка только что побывала в “дьюти-фри”. - Да-а, - холодно улыбнулась она Клер, - мне следовало знать, что мы снова столкнемся с вами. У меня, Эндрю, складывается впечатление, что она просто преследует тебя.
        - Но, Габриэлла… - пытался возразить он.
        - Вы остаетесь в Париже? - спросила она Клер, игнорируя его попытки сменить тему.
        - Нет.
        - Хорошо. Значит, нет необходимости предупреждать французские архивы.
        - Может, подождешь меня у стойки выдачи багажа? - спросил Эндрю Габриэллу. - Я подойду через несколько минут.
        - У нас нет времени, - отрезала Габриэлла. - Мы и так уже опаздываем на обед с Бертраном.
        - Простите, но мне действительно пора, - сказал Эндрю, виновато взглянув на Клер. - Но ведь вы свяжетесь со мной?
        - Конечно! - ответила Клер. И только когда парочка зашагала прочь, она опомнилась и крикнула вслед: - Спасибо вам!
        Но не была уверена, что Эндрю ее слышал.

        ГЛАВА 31

        Клер вышла из кухни с чашкой чая в руке и увидела Мередит. Ее подруга стояла на крыльце и стучала в дверь.
        - Я всего на несколько минут, спешу на занятия, - затараторила Мередит, шагнув в дом. - Просто не терпелось узнать, как прошло путешествие.
        - Прекрасно, замечательно.
        Мередит как-то странно взглянула на нее.
        - Куда-то собралась? - спросила она после паузы.
        - Нет. Вообще-то собираюсь работать денно и нощно весь следующий месяц, закончить и защитить диссертацию. Потом еще устный экзамен, и я получу степень. Просто не верится!
        - Потрясающе! Однако… чего это ты так разрядилась?
        - Как?
        - Почему не надела одну из пижам?
        - О! - Клер рассмеялась. - Да я их все выбросила.
        - Давно пора. А эта зеленая блузочка откуда? Очень славненькая.
        - Это подарок от Гвен. Должно быть, подсунула мне в чемодан перед самым отъездом.
        - Ну и как все прошло? Я имею в виду, с Гвен?
        - Ну, сначала, конечно… - Клер осеклась. Нет причин вдаваться во все эти мелкие подробности. - Все было замечательно. Мы прекрасно провели время.
        - А что профессорша? Ты виделась с ней? Что удалось выяснить о ее книге?
        - Ну, во-первых, это не она, а он. И во-вторых, он предложил мне работу.
        - Ты хочешь сказать, настоящую работу? Преподавание?
        - Да.
        - Где?
        - В Кембридже. Внештатным лектором. На год. Начало занятий в сентябре.
        Глаза у Мередит расширились.
        - Господи боже! Но это же… потрясающе! - Она ехидно улыбнулась. - Майкл просто лопнет от зависти!
        - Да уж, - усмехнулась в ответ Клер.
        - Так значит, тебя не будет целый год?
        - Вернусь следующим летом.
        - Как же я буду жить без тебя? Ведь за одну неделю истосковалась. Не с кем будет выходить на пробежки, придется встречаться с этим ужасным врачом.
        - Каким еще врачом?
        - Я подумала, это будет приятным разнообразием после всех творческих личностей, с которыми встречалась. Так вот, нет. Первое, что он заявил мне, когда мы уселись за обед: “Для такой высокой женщины у вас слишком короткие и толстые пальцы”. Ты не представляешь, каких усилий мне стоило сдержаться и не наговорить ему гадостей в ответ. Ну, к примеру: “Для такого молодого мужчины лысина у вас слишком большая”. А потом… словом, чем дальше, тем хуже. Неужели мужчины действительно верят в то, что оскорбления - это знак внимания, своего рода ухаживание?
        - Только психи.
        - Как бы там ни было, это ужасно, и не хочется больше о нем говорить.
        - Занятия в летней школе длятся всего шесть недель, верно?
        - Да.
        - Тогда, может, ты возьмешь отпуск и слетаешь в Венецию? Ведь там, в Венеции, почти все мужчины сплошь итальянцы.
        - Разве?
        - Бродят целыми толпами, и все красавцы. - Клер улыбнулась и добавила после паузы: - Хотя есть там один, который, как мне кажется, особенно тебе понравится.

        Неделю спустя Клер получила по электронной почте письмо от Фредерико Донато, профессора истории из университета в Падуе.

        “Эндрю Кент просил меня связаться с вами в том случае, если я найду информацию, связанную с Алессандрой Россетти. К сожалению, ничего определенного выяснить не удалось. Но в 1988 году одна наша студентка-выпускница написала работу о женщине по имени Алессандра Кальери. Она проживала в Падуе в начале семнадцатого века и, по мнению автора, родилась в Венеции примерно в то же время, что и Алессандра Россетти. Автор данной работы выдвигает версию, что эти две женщины - одно и то же лицо. Идея, конечно, занимательная, даже интригующая, однако сколько-нибудь убедительных доказательств не приведено. Алессандра Кальери и ее муж были известными учеными и иллюстраторами своего времени, проводили исследования по ботанике и биологии. Сохранилось несколько фрагментов их трудов, если пожелаете, я могу выслать их копии по факсу или электронной почте”.

        Разумеется, она желала этого. Написала профессору и попросила прислать фрагменты трудов и копию работы студентки из Падуи. Возможно, она, вкупе с закодированными письмами, что отправила Алессандра своей кузине, поможет доказать, что после разоблачения заговора знаменитая куртизанка отправилась в Падую. Разгадка тайны исчезновения Алессандры послужила бы прекрасным финалом книги Эндрю Кента. Клер и ему отправила письмо, где поблагодарила за информацию от профессора и обещала в самом скором времени связаться с ним снова.
        А потом засела за диссертацию. Если она собирается закончить ее через месяц, времени просто в обрез, и она не имеет права тратить его на разные пустяки.
        И потом, ей предстоит столько всего переделать, перед тем как отправиться в Лондон.

        МИР

        12 сентября 1621 года
        “Аврора”, французский галеон водоизмещением 600 тонн, мягко покачивался на ровно катящихся валах в открытом океане. Плавание подходило к концу. Алессандра стояла на верхней палубе, возле борта, с наслаждением подставляя лицо свежему ветру с солоноватым морским привкусом. Это место на палубе находилось прямо над ее каютой и с самого начала путешествия к югу по Адриатике, затем напрямик, через Отранто и далее к Ионическому морю, стало излюбленным. Теперь же они находились в юго-восточной части Средиземного моря. Отсюда, с высоты, был виден весь галеон, судно высотой 140 футов, отсюда было удобно наблюдать за всем, что творится на нижней палубе, и никому при этом не мешать.
        Сейчас она следила за тем, как несколько матросов с невероятной быстротой карабкались по вантам, чтобы распустить главный парус, который свернули и закрепили накануне ночью в связи с приближающимся с востока штормом. Но буря прошла стороной, и утро выдалось ясное, ветер дул ровный и достаточно сильный, волнение небольшое, а небо над головой сверкало прозрачной голубизной. Команда работала весело и дружно, каждое движение было осмысленным. Алессандра до сих пор так и не поняла, являлись ли эти люди истинными хозяевами галеона или же судно принадлежало кому-то другому; порой они казались ей мелкими паразитическими существами, присосавшимися к коричневой груди гигантского морского чудовища, которое, раскачиваясь и поскрипывая, пробиралось по волнам все дальше и дальше вперед. Ночами же те самые люди лежали в полотняных гамаках в трюме, этом огромном чреве чудовища, и засыпали под мерное покачивание - ну в точности как тысячи Ион в чреве кита.
        Теперь она понимала, почему ее отец и брат были так привязаны к морским путешествиям. Один поворот штурвала - и ты можешь плыть куда угодно: в Грецию, Турцию, Сирию, Иерусалим, Сицилию, Испанию. Или же на запад. Через Гибралтарский пролив - в Португалию, а дальше открывалась дорога в Новый Свет. Здесь, на галеоне, она постоянно испытывала приятное возбуждение, чувствовала себя свободной и полной сил, как никогда прежде. И старалась отогнать воспоминания о событиях трехлетней давности.
        Похоронив Нико на церковном кладбище Сан-Джузеппе, она в сопровождении Бьянки и Паоло направилась в Падую. Оставаться в Венеции было невозможно; слишком уж болезненными оказались воспоминания об Антонио, к тому же она опасалась мести со стороны Бедмара и Оссуны или их сообщников. Однако вскоре, добравшись до родственников, кузины Джованны и ее мужа Лоренцо, она узнала о судьбе заговорщиков.
        Посол Испании предстал перед Большим советом, где его обвинили в “неблагородном поведении и обмане”. Бедмар поклялся дожу в присутствии сената, дал “честное слово человека благородного и истинно верующего”, что ничего не знал о событиях, в которых его обвиняют. Однако вскоре после этого поспешил покинуть Венецию, и никто в городе не ждал его возвращения. Последнее, что Алессандра слышала о нем, - маркиз стал кардиналом и служил церкви где-то в Нидерландах.
        Вскоре после разоблачения заговора дворец Оссуны в Неаполе атаковала разъяренная толпа, и герцог изрядно струхнул, сжег все официальные бумаги и письма. Затем Оссуну отозвали в Мадрид, где посадили в тюрьму. Он провел в заточении два года и умер своей смертью, продолжая утверждать, что никакого отношения к заговору не имел.
        Жак Пьер был арестован на борту судна “Камерата” и казнен лично венецианским адмиралом. Артуро Санчеса и Николу Рено вздернули на виселицу вместе с Антонио Пересом. Судьба остальных заговорщиков, чьи имена упоминались у нее в письме, оставалась неизвестной. Возможно, они нашли последнее свое пристанище в канале Сирот, наряду со многими другими, а может, им удалось бежать из города.
        Джироламо Сильвио официально признал дочерей Ла Селестии, они стали наследницами не только материнского, но и его состояния. Мало того, они превратились в самых завидных невест в кругу венецианской знати - и это несмотря на то, что обе были еще совсем девчонками и до брачного возраста им было далеко. Процветание Сильвио началось сразу же после разоблачения заговора. Политический статус его возрос неизмеримо, богатство преумножалось. Но зимой 1620 года внезапная болезнь вдруг подкосила его, и Сильвио умер. Ходили слухи, будто бы он заразился лихорадкой от турка, которого пытал и испачкался в его крови; другие считали, что расстаться с жизнью ему помог яд. Похороны сенатора прошли скромно и носили сугубо официальный характер.
        На протяжении нескольких недель после приезда из Венеции Алессандра предпочитала лишь общество Бьянки, кузины с мужем и Паоло, который остался с ними в Падуе. Даже после того как все трое переехали в собственное жилище, небольшую виллу, утопающую в садах, она вела уединенный образ жизни, молчала целыми днями, не находила утешения в обычных своих домашних занятиях. Паоло стал ее постоянным компаньоном. Он усердно занимался рисованием, у него определенно был талант, и он часто поражал ее искусно сделанными набросками, в основном пейзажами. Каждый день он уговаривал Алессандру начать рисовать, приносил позолоченную шкатулку, где лежали разноцветные чернила, мелки, бумага. И вот однажды она предложила заключить соглашение: она начнет рисовать, если Паоло каждый день по часу будет читать ей вслух.
        Лето выдалось каким-то особенно долгим; дни они проводили в саду, делали наброски растений, цветов и друг друга, она начала понимать его молчаливый язык жестов, он старательно развивал речь. Однажды вечером к ним в гости заглянули Джованна с мужем, Лоренцо громко восхищался их набросками, потом попросил разрешения взять несколько, хотел показать своему другу, издателю книг для университета. И вскоре им заказали проиллюстрировать целую серию томов, где описывалась местная флора.
        Почти год они занимались этим, и Алессандра получала непривычное удовольствие от творческой работы. Вот оно, настоящее наслаждение, вносить свой вклад в образование, одновременно учиться самой, рисовать не только ради развлечения, но и ради пользы, зарабатывать на жизнь своим умением, талантом, мастерством. Познав эту радость, она уже ни за что и никогда не смогла бы вернуться к прежней жизни.
        А Паоло просто-таки расцвел. В свои двадцать четыре года он стал более уверенным в себе, обрел поразительную работоспособность, на него всегда можно было положиться. После того как книги по ботанике были опубликованы, иллюстраторы стали получать много разных интересных предложений. Паоло передавал все детали с невероятной точностью, и этот его стиль очень скоро вошел в моду. Порой Алессандра работала вместе с ним, иногда Паоло в связи с новым заданием приходилось выезжать на природу, он также успел побывать в Вероне, Флоренции, однажды даже в Риме.
        Постепенно к Алессандре пришло понимание: она любит этого молодого человека. Возможно, в чувстве этом не было той испепеляющей страсти, что она испытывала к Антонио, то была спокойная любовь, которую отличали постоянство и преданность. Со временем чувство становилось все сильней, оба находили искреннюю радость в общих занятиях, к тому же Паоло всегда был так нежен с ней. Наконец они поженились, а вскоре им предложили новую исключительно интересную работу - путешествие в Египет с целью задокументировать все чудеса Нильской долины, о которых люди слышали, но которых никогда не видели. Алессандра часто вспоминала рассказы отца об этой магически притягательной земле, так что супруги сразу согласились.
        Алессандра обеими руками держалась за толстые деревянные поручни палубы и не переставала любоваться океаном. Какие же прекрасные виды открывались перед ней! Сколько неведомых сокровищ таят океанские глубины! На берегах они видели пальмы и верблюдов, мусульман в просторных белых одеяниях, минареты и мечети, колоссальные пирамиды, поднимающиеся из песчаных волн. Из задумчивости Алессандру вывел Паоло, он вышел из каюты и направлялся к ней. Да он стал настоящим красавцем, подумала она. Его и не узнать, он разительно отличался теперь от тощего застенчивого юнца, которого она впервые увидела в гондоле Бедмара. Снова, как случалось уже не раз, ей показалось, что она видит его впервые, и сердце ее забилось чуть быстрее.
        Паоло приблизился и протянул ей плащ. Она отрицательно покачала головой.
        - Но ветер прохладный, любовь моя.
        - Ничего. Немного свежести не помешает.
        - Капитан Фурнье говорит, что никогда не видел женщины, которая бы с такой легкостью приспособилась к корабельной жизни. Мне кажется, он восхищается тобой.
        - Он также утверждает, что никогда прежде у него не было столь благополучного плавания. Буквально вчера заметил, что на всем пути мы не пережили ни одного шторма, для этого времени года явление небывалое.
        - А мне он сказал, что, если продолжим плыть с той же скоростью, увидим землю через два дня.
        - Где увидим?
        - Если держаться теперешнего курса, то вон там, справа от бушприта.
        Паоло указал рукой.
        Алессандра проследила взглядом за направлением, и ей показалось, что вдали, у самого горизонта, там, где море встречается с небом, виднеется тонкая серебристая полоска. Видение наполнило ее радостью и благоговением - этот мир был поистине велик и прекрасен. Перед ней простирался не только океан - само ее будущее. Таинственное, неизведанное. Совсем недавно ей казалось, что жизнь кончена, но теперь она знала: жизнь кончается и одновременно продолжается и может приносить не только неизбывную печаль, но и безмерную радость. Жизнь удивительна и непредсказуема, в ней всему найдется место - горю, радости и любви. И еще она узнала, что некогда разбитое сердце можно излечить.
        Она почувствовала, как руки Паоло бережно обнимают ее, и с нежностью и благодарностью приникла к нему. Он был ее мужем, другом, надежным товарищем в работе и верным спутником. И однако она знала: порой Паоло тоскует по городу, стоящему на воде, лабиринту его каналов, бликам и отсветам, играющим на каменной кладке мостов и дворцов. Она знала это, потому что сама тосковала.
        Когда-нибудь они непременно вернутся в Венецию, на смену старым воспоминаниям придут новые, и их перестанут преследовать призраки прошлого. Но пока будущее ждало впереди, и Алессандра не сводила глаз с серебристой полоски, с того места, где на блистающем от солнца горизонте скоро появится земля.
        notes

        Примечания

        [1] Калле - маленькая улица в Венеции.

        [2] Бэк-Бей - престижный аристократический район Бостона.

        [3] Гандикапом в игре в гольф называется рейтинг игрока.

        [4] Золотая книга - в Венецианской республике список тех патрицианских родов, члены которых имели исключительное право участия в делах правления; составлена в 1297 г. при уничтожении дожем Пьетро Гардениго Большого совета, после чего пополнялась новыми родами лишь в 1379, 1646, 1684-1699 и 1769 гг. По вступлении в Венецию французской революционной армии Золотая книга была 4 июня 1797 г. сожжена у подножия Древа свободы, при радостных криках народа.

        [5] В конце XV века в Венеции, как и на всем евразийском континенте, распространился сифилис, названный итальянцами французской болезнью (а во Франции - неаполитанской болезнью).

        [6] Ponte delle Tette (мост Сисек) находится в старинном квартале куртизанок в Венеции.

        [7] Госпиталь в Бостоне.

        [8] Народность рома - европейское название цыган.

        [9] Остров Эллис находится близ Нью-Йорка, к югу от Манхэттена. В 1892-1943 гг. главный центр по приему иммигрантов в США, до 1954 г. карантинный лагерь. В общей сложности через него прошли более двадцати миллионов человек.

        [10] Добрый вечер, синьорины (ит.).

        [11] С моллюсками (ит.).

        [12] Спасибо (ит.).

        [13] Osso buco (ит.) - в дословном переводе «кость с дыркой». Традиционное итальянское блюдо, готовится на основе бульона из мозговой косточки.

        [14] «Л.Л. Бин» - компания по производству повседневной и спортивной женской и мужской одежды, распространяет продукцию по каталогам.

        [15] Мерчерия - средневековая торговая улица. В Венеции 5 мерчерии вблизи моста Риальто.

        [16] Неудавшийся заговор, организованный герцогом Монмутом в Англии в 1683 г. с целью убить короля Карла II и его брата Якова, герцога Йоркского. Планировалось сделать это в тот момент, когда они будут возвращаться с Ньюмаркетских скачек по дороге мимо одинокой усадьбы, известной как «Ржаной дом», в Хартфордшире.

        [17] Кампо - небольшая площадь в Венеции, ранее прицерковная территория.

        [18] Друзей (ит.).

        [19] Синьория - собрание советников, заботящихся об общественном благе; они же советники коллегии, приданные в помощь дожу и главе Совета сорока.

        [20] Священник в Древней Греции.

        [21] «Фениче» в переводе с итальянского - феникс.

        [22] Великая хартия вольностей (Magna Carta) - грамота, подписанная в 1215 г. королем Иоанном Безземельным; ограничивала королевскую власть и давала более широкие права феодалам.

        [23] Tee time - время начала в партии в гольф (от термина tee - подставка для мяча).

 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к