Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.


Библиотека / История / Трусов Юрий: " Хаджибей Роман Трилогия " - читать онлайн

Сохранить .
Хаджибей (Роман-трилогия) Юрий Сергеевич Трусов

        Роман-трилогия «Хаджибей» рассказывает о событиях, происходивших на юге Украины в конце ХVIII и в первой четверти ХIХ столетия.
        Роман состоит из 3 частей: «Падение Хаджибея», «Утро Одессы», «Каменное море».
        Главным героем произведения является казак Кондрат Хурделица, прообразом которого послужил есаул войска черноморских казаков Кондратий Табанец. Кроме вымышленных персонажей автор воссоздает также образы полководцев Суворова, Гудовича, Де Рибаса, Кутузова, дюка де Ришелье, графа Воронцова, декабристов Пестеля и Раевского, молодого Пушкина и многих других известных исторических личностей.
        Сюжет романа очень динамичен. Судьба бросает героев книги в степи, захваченные татарскими ордами, к стенам каменного гнезда — старинной крепости Хаджибей, в гарем Ахмет-паши, в Одессу, охваченную чумой, в катакомбы, на бал к графу Воронцову…
        В романе много батальных сцен: стычки с ордынцами и турками, осада и взятие крепости Хаджибей, грандиозная панорама Измаильского сражения, битва на Березине. Они показаны с разных позиций, глазами разных людей, но каждая такая сцена волнует, вызывает гордость за своих предков.
        Несмотря на то, что роман является историческим, книга написана легко и выдержана в лучших традициях приключенческого жанра. Мастерская интрига, неожиданные повороты сюжета заставляют читателя с неослабевающим интересом следить за судьбами героев.

        Юрий Трусов

        ? ХАДЖИБЕЙ ?
        (роман-трилогия)

        Книга I
        ПАДЕНИЕ ХАДЖИБЕЯ

        Ч А С Т Ь   П Е Р В А Я

        Панский джура

        Ясновельможный пан Тышевский в этот день так и не заглянул во флигелек усадьбы, где жили особо приглянувшиеся ему девки-крепачки. Не смог он побывать и на конюшнях, полюбоваться своими чистокровной английской породы лошадьми.
        Сорокалетний вдовец, уже начавший тучнеть, он сохранил еще юношескую резвость в движениях. Он любил верховую езду и слыл пламенным обожателем женского пола. Ни одна смазливая девушка в панских маетках не могла избежать его назойливых домогательств, а из наиболее красивых холопок ясновельможный устроил у себя в усадьбе настоящий цветник, который ежедневно посещал. Но сегодня пану не до красоток и лошадей. Он все утро неотрывно смотрел из окна усадьбы на дорогу, пока из рощицы не выехало три всадника. Тышевский крякнул от радости. Он узнал в высоком всаднике своего главного джуру Семена Чухрая, месяц назад отправленного им в Петербург.
        Как только копыта коней зацокали во дворе усадьбы, пан приказал гайдуку Юзефу позвать джуру. И тотчас в покоях появился высокий, тощий, как жердь, седоусый казак. На нем был запыленный зеленый кунтуш, широкие красные шаровары, заправленные в мягкие сапоги. Вошедший почтительно поклонился пану.
        — Ну, каковы вести?
        Чухрай, подбирая слова, рассказывал о своей поездке в Петербург и о том, как сдал молодого паныча на руки дядек пажеского пансиона, как доставил подарки пана его могущественным покровителям — фаворитам царицы. Доложил он и о продаже в столице панских лошадей, выложив из-за пазухи увесистый мешочек с червонцами.
        Ясновельможный, придав холеному обрюзгшему лицу скучающе-презрительное выражение, внимательно слушал доклад своего джуры. Он жадно ловил каждое его слово, искоса посматривая на обветренное, иссеченное морщинами лицо. «Хорош у меня холоп, цены ему нет. Предан… С таким можно быть спокойным»,  — думал Тышевский. У ясновельможного были все основания так считать, и не из-за слепой доверчивости. Пан помнил, как Чухрай несколько лет тому назад, во время войны с турками, спас его от гибели. Спахи[1 - Турецкие кавалеристы. (Здесь и далее примем, авт.)] тогда смяли и обратили в бегство отряд, которым командовал Тышевский. Во время погони лошадь пала. И уже настигали его, спешенного, враги, сверкая кривыми клинками, как вдруг наперерез им, откуда ни возьмись, ударили с фланга казаки-запорожцы. Костлявый казак, обратив в бегство ближайших к пану преследователей, вынес с поля битвы дрожащего от страха Тышевского, вскинув поперек своего седла. Пан, познав смелость и могучую силу своего спасителя, хорошо отблагодарил его и предложил перейти к нему на службу джурой-телохранителем. Чухрай сначала наотрез
отказался. Но пан узнал, что у Семена ордынцы угнали его жену Одарку и пообещал казаку выкупить ее из неволи. Тышевский имел торговые связи через барышников с турецкими сераскерами и татарскими ханами. Это обещание поработило Чухрая. Он стал верным панским джурой. Тышевский как бы завладел им полностью. И потянулись годы службы Чухрая у пана. Семен, от природы прямой и честный, не умел лукавить. А пан, узнав эту черту характера, доверял ему не только денежные и торговые дела, но и личную охрану своей особы. Единственное, от чего освободил пан Чухрая,  — это от участия в репрессиях, экзекуциях, которым он подвергал холопов. Пан понял вольнолюбивую запорожскую душу своего слуги и не стал неволить его в таких делах.
        Однако ясновельможный и от вольнолюбия своего джуры извлекал выгоду. Он рассчитывал, что непокорные сиромахи[2 - Так называли тогда беднейшую часть казачества.], зная медвежью силу Чухрая и считая его своим, не будут нападать на маетки Тышевского, где служит джурой их давнишний побратим. А ясновельможный испытывал сущее удовольствие держать в своих руках как бы конец невидимого аркана, которым он ловко затянул шею этого богатыря. Таким арканом у пана было обещание вызволить жену Семена из турецкого полона. Пан всерьез и не думал никогда выполнять это обещание. Он каждый год, после встреч с турецкими или татарскими барышниками, приезжавшими в его усадьбу по торговым делам, говорил Чухраю, что дал им поручение найти и выкупить Одарку. Семен верил ему, как подчас слепо верит каждый человек в самое заветное. И стоило Чухраю в чем-либо проявить неповиновение, пан начинал укоризненно вздыхать:
        — Я же о твоей жинке заботу имею, а ты…
        Эти слова сразу делали Семена покорным.
        Пан Тышевский считал, что выгоднее быть всегда недовольным службой Семена. «Будет более справным… С холопами нужна строгость и строгость»,  — думал пан и потому сейчас, хотя Тышевский понимал, что Чухрай блестяще выполнил все его поручения, недовольно хмурил брови. Лишь когда Семен вытащил из-за пазухи увесистый мешочек с червонцами, ясновельможный не выдержал и прищелкнул языком. Его студенистые глаза блеснули. Он жадно схватил мешочек и, взвесив его, удовлетворенно улыбнулся. Но тут же пан спохватился и, вздохнув, произнес делано грустным тоном:
        — Ох, плохие времена настали у нас… Дуже плохие…
        — Что же так расстроило вас, ваша мосць?  — спросил Семен.
        — Плохо,  — повторил, печально покачав рыжими локонами, Тышевский. После паузы он понизил голос до шепота: — Опять проклятые холопы бунтуют.
        — Не разумею, ясновельможный пане…
        — Так вот слушай… Как только ты отправился в Петербург, мне доложил Юзеф, что рыскает среди поселян моих беглый сиромаха-бунтарь с Ханщины. Я приказал его изловить и привести ко мне. Вижу, холоп молодой, сильный, и пожелал я ему милость оказать… Чтобы зря байдыки не бил, в крепаки[3 - Крепостные крестьяне (укр.).] к себе записать… И землицей хотел пожаловать, и хатой, и оженить. Но как только повелел я холопу оселедец сбрить, так он…  — Тышевский побагровел и повысил голос.  — Он, хамово отродье, бунт поднял. Тогда я его — в железо! Теперь он у меня, что зверь хищный, уже вторую неделю кайданами гремит в подвале. До чего ж упрям холоп проклятый!.. Вот и поручаю я тебе, Семен, этого пса сломить.  — Он впился взглядом в лицо джуры.  — Сможешь мою волю выполнить?
        Чухрай смело посмотрел в глаза пана:
        — Он ведь вольный, ваша мосць…
        — Вольный?!  — Пан хрипло захохотал.  — Вольный… Да он беглый, с Ханщины.  — Тышевский вдруг оборвал смех и сказал строго: — Так вот как ты мою волю чтишь! А я, Семен, о жинке твоей пекусь. Недавно снова приказал ее из неволи выкупить.  — Пан закатил глаза, как бы ожидая от своего джуры изъявления благодарности. Но вместо этого Чухрай нахмурил щетинистые брови и, понизив голос, как бы сдерживая душевную боль и гнев, проговорил:
        — Пошто вы меня, пане, пятый год, как дитя малое, маните? А Одарка моя в полоне гибнет… Ой, дурите вы меня, дурите…
        Тышевский поморщился: что-что, а он не ожидал такого оборота. Не привыкший прощать малейшей непочтительности к своей особе, он сейчас не обратил внимания на дерзкие слова джуры. Пан не хотел обострять с ним отношения. Семен как никогда был ему нужен. У Тышевского ледяные мурашки побежали по спине от мысли, что этот силач вдруг поднимет бунт. Надо успокоить его во что бы то ни стало! Сделав над собой усилие, сказал:
        — Бог с тобой, Семен! Клянусь непорочной девой Марией, ты ошибаешься. Я снова просил купцов передать паше Хаджибейскому нашу просьбу — узнать о твоей Одарке. Только сам знаешь, как трудно вести переговоры с неверными. Подожди еще, Семен… А если ждать тебе надоело, только скажи, я тебя на красуне пышной оженю…
        — Пусть вельможный пан не беспокоится. Мне, кроме Одарки, никого не треба. Да только надоело мне посулы слушать. Поки солнце взойдет, роса очи выест…
        — Недолго, Семен, ждать теперь… Верь мне,  — затараторил Тышевский.  — Верь мне, скоро увидишь свою Одарку. Я друг тебе, Семен… Вот хотел тебе доброго коня подарить, да его, как на грех, видно, дружки бунтаря, что в кайданах у меня сидит, свели… Найдешь коня — твой конь!
        Чухрай исподлобья как-то странно глянул на пана и вдруг хитро усмехнулся в седые усы.
        — Смотри, пан, слово дороже денег… Найду коня — мой будет! Так?
        — Твой, Семен, твой,  — поспешил заверить его пан Тышевский.  — Лишь бунтаря мне укроти.
        — Добре,  — усмехнулся Семен.  — Только глянуть мне на него надобно.
        Пан на миг задумался. Ему показалось подозрительным такое быстрое согласие джуры. Он внимательно посмотрел на Семена. «Глаза блестят… Наконец-то пробудил я в этом хаме жадность»,  — подумал Тышевский.
        И сказал равнодушно:
        — Что ж… Взгляни на бунтаря. Юзеф проводит тебя к нему…

        Узник

        Утром, как всегда в это время, железная дверь подвальной каморы, лязгнув щеколдой, отворилась. Зажимая носы от прелого смрадного духа, в подвал вошли два гайдука.
        — А ну, покажь, Юзеф, кого пан Тышевский сюда поселил,  — сказал один из них, высокий, словно колодезный журавль. Он согнулся почти пополам, чтобы не задеть головой низкий свод каморы. Другой гайдук, тщедушный человечек, услужливо освещал ему дорогу смоляным факелом.
        — Вот сюда! Сюда смотрите, пан Чухрай. Злодей прикован в этом углу,  — пропищал тщедушный тонким голоском, направляя чадящее пламя в сторону заплесневелого выступа стены.
        Красноватый неровный свет факела упал на ворох грязной соломы. Здесь неподвижно распластался человек. Он лежал лицом к стене. В его давно не чесанных светлых волосах запуталась солома. Сукно синего запорожского жупана расползлось, обнажив широкие голые плечи, покрытые ссадинами. Мускулистую шею узника плотно охватывал железный ошейник, крепким замком соединенный с цепью, вмурованной в стену.
        — Из казаков?
        — Точно так. Из тех гультяев, что утекли за Тилигул, на Ханщину. Поначалу пан Тышевский хотел его у себя оставить, оженить, хату дать. Но злодей, когда пан приказал ему оселедец казачий остричь, взбунтовался. Пана обидными словами при всех поносить стал. Пять хлопцев с ним еле управились. Ни уговоры, ни батоги, ни железо каленое не помогли… Да, упрям холоп! Намаялись мы с ним крепко. Но и пан наш, сами знаете, какой… «Я,  — сказал,  — это хамово отродье мигом усмирю… Посидит на цепи — будет мне ноги лизать…» И посадил. Вот уже месяц, как злодей сидит здесь. Да только думаю, пан Чухрай, толку из этого не будет. Уж больно свиреп он, ровно зверь какой. Вы к нему близко и не подходите. Опасно,  — закончил свой рассказ Юзеф.
        Чухрай подошел вплотную к узнику, желая получше его рассмотреть. Предупреждение Юзефа было напрасным. Заключенный по-прежнему, словно мертвый, лежал в той же позе. И даже не шелохнулся, только глухо застонал.
        — Обомлел он, видно, от духоты подвальной,  — сказал высокий гайдук и, присев на корточки, начал тормошить казака, пока тот не очнулся. Наконец, пробудившись от тяжелого сна, узник приподнялся на своем ложе. Пламя факела осветило черты очень молодого лица, на котором страдания уже успели отложить первые морщины. На гайдуков взглянули с вызовом чуть раскосые, цвета дубовой коры глаза, под которыми темнели синяки — следы борьбы с панскими холопами.
        «Отчаянный хлопец! Такой не попросит пощады не только у пана нашего, но и у самого черта»,  — подумал про него Чухрай.
        — Как зовут тебя, бедолага?  — строго спросил, хмуря седые брови.
        Глаза заключенного сверкнули гневным презрением.
        — Спроси об этом у своего хозяина, панский холуй!
        — Вот видите, пан Чухрай, сколь злобен этот пес. А самого благодетеля нашего он еще и похуже лает… Вы у него ни одного слова не добьетесь хорошего. Лучше бы меня спросили. Зовут его Кондраткой Хурделицей,  — прошипел Юзеф.
        Нахмуренные брови Чухрая удивленно взметнулись вверх. Не обращая внимания на оскорбительные слова узника, он снова задал ему вопрос:
        — Не Ивана ли Хурделицы сын? Ответствуй, хлопче… Ответствуй.
        В грубом голосе старого гайдука прозвучали задушевные нотки. Заключенный гордо поднял голову, так что цепь звякнула на его ошейнике.
        — Ивана сын, что панов бил…
        Серые глаза Чухрая заблестели.
        — Знал я батьку твоего. На Сечи вместе казаковали… А ты схож на отца своего. Ой, больно схож! И на вид, и нравом.
        Чухрай задумался. Потом взял факел из рук Юзефа и приказал ему:
        — Поди принеси сюда кайданы ручные, да покрепче которые. Видишь, каков он…
        И когда Юзеф вышел из подвала, старый гайдук вдруг крепко обнял и троекратно поцеловал Хурделицу.
        — Я, Кондратка, с отцом твоим дружбу вел. А пану Тышевскому жизнь на войне спасал не однажды. Сие и привело меня к нему. Доверяет мне пан. Джурой своим главным держит. Да опостылела мне жизнь в хоромах этих. Давно я за Тилигул бежать собираюсь. Видно, час пробил. Душно мне тут на панских хлебах, как тебе на цепи в каземате. Понял? Так вот, сегодня ночью… жди…
        Но раздался шум шагов, и в подвал вошел Юзеф. Чухрай взял у гайдука кандалы, подошел к Кондрату вплотную и закричал на него:
        — Давай руки, сучий сын!
        Узник яростно сопротивлялся. Но потом, ослабев под натиском двух гайдуков, дал одеть на руки оковы.
        Когда Чухрай и Юзеф ушли, заключенный заметался на своей цепи. Тысяча мыслей волновала его. То ему казалось, что желаемое освобождение уже близко, то появлялось сомнение в искренности Чухрая. И Хурделица начал подозревать, что его обманули панские слуги, чтобы надежнее заковать в цепи. «Неужели Чухрай, как Иуда, целовал меня?  — думал заключенный.  — Нет, он не похож на предателя!»
        Порой Кондрат спрашивал себя, не приснилось ли ему все это, не сходит ли он с ума. Толстые стены подвала не пропускали ни луча света, ни звука. Измученный этой ничем не нарушаемой тишиной и бесконечным ожиданием, узник упал на солому и забылся в тяжелом сне.

        Ночью

        Разбудил его скрип открываемой двери. Осветив мрак фонарем, в подвал, тяжело дыша, вошел Чухрай. Он бросил на пол большой тюк и снял кандалы с рук Кондрата. Вынув из кармана широких шаровар ломик, старый гайдук сунул конец его в стальную дужку замка, соединявшего ошейник узника с цепью, вмурованной в стену. Руки сильно надавили на другой конец ломика, и стальная дужка с треском разломилась на две половинки. Гирька сорванного замка с жалобным звоном покатилась по каменным плитам подвала. Теперь Хурделица был свободен от цепей и оков. Правда, шею Кондрата еще охватывал железный ошейник, но его нечем было расклепать. Да и недосуг заниматься этим — надо торопиться. Чухрай сорвал истлевшие лохмотья с плеч Кондрата, развернул свой тюк. В нем оказались казачий жупан, шаровары, сапоги, шапка, пояс, два пистолета и сабля.
        — Скорей! Скорей, друже,  — торопил Чухрай Хурделицу, помогая ему одеваться.
        Через минуту они уже были на подвальной лестнице. На ступенях Кондрат споткнулся о чье-то тело.
        — Часовой. Чтоб тебя вызволить, пришлось его пристукнуть,  — пояснил Чухрай.
        Когда освобожденный узник вышел из подземелья на свежий ночной воздух, он зашатался и, не поддержи его Чухрай, рухнул бы на землю.
        — Отвык в каземате от вольного духа. Шатает меня, словно пьяного,  — прошептал Кондрат. Однако он нашел в себе силы выйти за ворота панской усадьбы и добраться до дерева, где были привязаны четыре невысокие татарские лошади.
        — На каждого из нас по два коня. По-татарски скакать будем — без остановки. Как одна лошадь устанет — на другую сядем, чтоб погоню упередить,  — сказал Чухрай.
        Беглецы сели в седла и пустили рысью коней.
        Прохладный ветер запел в ушах Хурделицы. Рядом скакал Чухрай. Кондрат видел, как у него от быстрой езды распушились длинные седые усы.
        «Любит, видать, старый казачью волюшку»,  — усмехнулся про себя Хурделица. Теперь молодой казак поверил в свое счастье. Только железный ошейник напоминал ему о долгих днях мучительной неволи.
        «Нет ничего на свете дороже свободы. Никогда, никогда живым не дамся в полон»,  — подумал Кондрат и невольно положил ладонь на рукоятку сабли.
        Хотя опасность еще не миновала и погоня угрожала беглецам, на сердце у Кондрата было так легко и радостно, что он вдруг залился раскатистым смехом.
        — Ты чего смеешься?  — удивился Чухрай. Он посмотрел на молодого казака и затем, разгладив широкие усы, тоже захохотал.
        — Разумею тебя, хлопец. Ох, добре разумею!.. Когда я с турецкой каторги утек, то тоже так смеялся…
        Два дня и две ночи мчались они к тилигульским степям, делая лишь короткие остановки в пустынных местах, чтобы напоить и накормить измученных лошадей. Их не могли остановить ни беспощадный зной в полдневной степи, ни ночная слепая тьма. Порой за ними то неслись рои жадных до крови оводов и слепней, то серые облака комаров и мошкары — Кондрат не обращал внимания на эти помехи. Он чувствовал только одно — широкий вольный простор, который казался ему сейчас, как никогда, приятным после проклятой тюрьмы. Беглецы избегали селений, объезжая и хутора, сворачивали в сторону от проселочных дорог, где могли встретиться пикеты или заставы.
        Чухрая беспокоило то, что железный ошейник все еще был на шее Кондрата. Это была страшная улика. Нужно было как можно скорее избавиться от него. Вот почему, когда они проезжали мимо лужка, на котором стояло несколько цыганских шатров, Чухрай смело направил коня к табору.
        — Едем к цыганам, Кондратко,  — сказал он Хурделице.
        — Зачем они нам?  — спросил тот.
        — Ошейник твой снять пора,  — усмехнулся лукаво Чухрай и добавил: — Ты цыган не бойся. Они беглого никогда не выдадут, а помочь — всегда помогут. Такой у них закон. Разумеешь?
        В таборе Чухрай и Хурделица пошли к атаману, пожилому, похожему на старого ворона цыгану. Тот, глянув на Кондратов ошейник, пощупал его коричневыми пальцами, посмеялся, весело хлопнул беглеца по плечу и что-то сказал другим цыганам на непонятном гортанном языке. Те тоже засмеялись, подхватили Чухрая и Хурделицу под руки и повели к возам, где под открытым небом стояла наковальня. Здесь молодой цыган с серебряной серьгой в ухе несколькими меткими ударами молотка расклепал ошейник, плюнул на кандальное железо и швырнул его далеко в луговую траву.
        Чухрай развязал кожаный мешок с деньгами и протянул золотую монету цыгану.
        Но цыган покачал кудлатой головой:
        — За такую работу денег я не беру.  — И тут же добавил, скаля острые белые зубы: — Но золото я люблю. Ты потеряй монету, казак, тогда дело иное…
        — Как это потерять монету?  — не понял намека Чухрай.
        Но Кондрат сообразил, в чем дело. Прежде чем цыган успел объяснить, он взял у своего товарища золотой и бросил его в галдящую толпу цыганских ребятишек.
        В это время кружок пестро наряженных цыган раздвинулся, и атаман подвел к Чухраю высокого, золотистой масти жеребца.
        — Конь тебе под рост, пан казак. Давай меняться: твои три коня за моего одного красавца,  — предложил он.
        Чухрай давно мечтал о такой лошади. Ему, высокому, длинноногому, неловко было сидеть на низкорослой, татарской породы лошади, угнанной у пана Тышевского. Но старый казак знал, что у цыган покупать или менять лошадей рискованно — могут, черти, и обмануть… Сколько раз бывало, что старого, никуда не годного коня они продавали как молодого, да еще самым опытным лошадникам.
        — А не обдуришь?  — спросил он атамана, почесывая затылок.
        Цыгане сначала засмеялись, а потом негодующе зашумели:
        — Да ты что, пан казак?
        — Да ты, пан казак, глянь ему в зубы! Молодой. Трех годов нет!
        — Красавец конь!
        Чухрай с Хурделицей внимательно осмотрели коня. Жеребец в самом деле был молодой, породистый донец, с белым пятном на лбу и, пожалуй, стоил всех трех татарских лошадей.
        — А откуда у вас такой конь завелся? Ведь не в таборе выкормили?  — спросил Кондрат.
        — Откуда ваши кони, оттуда и он,  — засмеялся атаман.
        — С панской конюшни свели! Да нам он ни к чему — в беду с ним попасть можно… А вы на Ханщину едете — вам не страшно, хозяина этого коня вы там не встретите.
        — На такого коня могут на Ханщине ордынцы позариться,  — возразил Кондрат.
        — А зачем у вас, паны казаки, сабли?
        Последние слова цыгана окончательно убедили Чухрая. Чем больше он разглядывал золотистого жеребца, тем сильнее нравился ему конь. И, не выдержав, Чухрай воскликнул:
        — Давай по рукам, атаман!
        — Давай, пан казак!
        Обе стороны были довольны быстрым обменом. Когда беглецы выезжали из табора, провожать их вышел сам атаман.
        — Слухайте, паны казаки,  — сказал он.  — В леске, переходах в двух отсюда, собрался беглый конный люд, что готовится к переправе через Тилигул-реку на Ханщину. Вам бы к ним и пристать. Спешите!
        Беглецы подробно расспросили цыгана о дороге к тому леску и двинулись в путь.
        Начались холмистые причерноморские степи, изрезанные лесистыми балками, оврагами, степными речками и ручейками. Здесь можно было уже не опасаться панской погони. Казаки поехали медленней, а лишь показались первые звезды — решили сделать привал до утра. Чухрай вынул из переметных сум сало, торбу с просом и в походном чугунке стал варить кулеш.
        Кондрат не мог ему пособить. Он чувствовал себя худо. Длительное сидение в панском сыром подвале, побои и пытки дали себя знать. Острая боль ломала все тело, по временам бросало то в жар, то в озноб.
        — Ничего, ты хлопец сильный, другой бы уже давно Богу душу отдал. Выдержишь! А переправимся за Тилигул, приедешь в слободу к матери — все как рукой снимет,  — утешал его Чухрай.
        Старик постелил у костра свою бурку, заставил Кондрата прилечь, а сам сел рядом и стал мешать в чугунке кипящее варево. Глядя на языки пламени, старик задумался.
        — Первый раз за долгие годы службы у пана я вольно вздохнул. Ой, крепко замутил мне душу проклятый пан!  — начал Чухрай рассказывать Кондрату о своем житье.  — Во время последнего набега басурманы увели в плен мою жинку. Осиротел я тогда, Кондрат. Смерть на войне от турецкой пули искал, да миновала она меня. Вот тут-то два раза я спас пана Тышевского от смерти. А то бы давно его кости сгнили в кургане. Он по провиантской части чином важным был. Когда война с турками миром кончилась, поехал я на Ханщину жинку свою искать. И в Аджидере[4 - Ныне Овидиополь, в 43 км от Одессы.], и в Хаджибее был. Да так ее следа и не нашел. Более двух годов скитался, а когда вернулся, Сечь нашу царица разорила. Куда казаку деваться? Вот тут-то опять и встретился мне на дороге пан Тышевский. Разжирел он, пуще прежнего важным стал, но узнал меня и поманил к себе. «Иди ко мне, Чухрай, в гайдуки служить. Жинку твою из неволи выкуплю, а тебя главным сделаю». Попутал меня, видно, нечистый, вот я и согласился. Пан не обманул. Доверял мне. Видно, знал: на чужое добро я не позарюсь, врать не приучен и охранять его буду верно,
как пес. И впрямь псом ему сторожевым был. А сторожить у пана было что — жизнь его. Дед его сотником в казачьем войске служил. Сам же пан у гетмана Разумовского в канцелярии по бумажной части пристроился. Благородием зваться стал. А казаков, что на хуторе его жили, вскоре сделал своими крепаками. После разорения Сечи Запорожской, сказывают, по ходатайству Разумовского пожаловала царица пану три села казацких. Всех жителей этих сел пан в холопов обратил, и более всего на свете боялся он гайдамаков, их мести за слезы и кровь казачью. Без охраны моей шагу сделать не хотел. Отпускал меня лишь в Петербург сына отвозить. В одну из таких поездок ты, Кондратко, в его когти и попал. А я давно, давно от пана сбежать собрался. Хоть ел и пил у него сладко, да тошно было. Особенно тяжко на душе после того, как уразумел я, что пан обманывает… Жинку мою, Одарку, из басурманской неволи даже не собирается выкупать, а меня, казака вольного, в крепостные холопы приписать тайком замыслил. И рад я, что ты мне, Кондратко, сердце расшевелил, а то и по сей день у пана в холуях томился бы. Так хоть вольным казаком помру, а
может, еще и старуху из плена вызволю, коли жива она… Шипение подгоревшей каши заставило Чухрая прервать свой печальный рассказ. Каша была готова. Старик ткнул в бок Кондрата, но тот уже спал. Чухрай молча махнул рукой, усмехнулся и прилег рядом со своим молодым товарищем.

        Переправа

        На следующий день беглецы добрались до лесной полянки, где расположилось лагерем около сотни конников. С первого взгляда Чухрай определил, что все это были такие же, как и они, сиромахи.
        Спасаясь от холопской недоли, эти люди убегали на Ханщину — в ту часть Южной России, что еще находилась под владычеством турок и их вассалов — татарских орд. В залатанных жупанах, вооруженные саблями, пищалями, пиками, эти степные рыцари славились на весь мир своим мужеством и отличной воинской выучкой.
        Вновь прибывших встретили веселыми возгласами. Многие из сечевиков сразу опознали Чухрая. Радушно приняли и Кондрата — сына известного на Сечи казака Ивана Хурделицы. Никто не спрашивал их о том, почему они здесь,  — это был явно праздный вопрос. Каждый понимал, что от хорошей жизни на Ханщину не бегут.
        Семен Чухрай встретил здесь и старого своего знакомого — пожилого казака Максима Коржа… Тот жил бобылем в одной слободке с Кондратом Хурделицей. Старики вспомнили былое: совместные походы, битвы, помянули своих боевых товарищей, многие из которых уже давно сложили голову за родную землю. Корж предложил Чухраю остановиться у него, когда доберутся до слободы, разделить с ним хлеб-соль. Кондрата тоже окликнули его товарищи-однолетки — Яшка Рудой и Грицко Суп,  — хлопцы, с которыми он провел свое детство. Друзья уговорились вместе ехать в родную слободу после переправы через Тилигул.
        Вскоре они двинулись в поход через степь к берегу реки.
        К вечеру на холмистом берегу Тилигула в облаке пыли показались всадники. Истомленные переходом лошади с нетерпением устремились к реке, но Семен Чухрай остановил движение отряда, молча подняв правую руку. Лучи тонущего в Тилигуле солнца осветили его высокую жилистую фигуру, позолотив длинные седые усы и клочковатые брови, что резко выделялись на загорелом, покрытом шрамами лице. Всадники окружили его. Семен снял барашковую шапку с чубатой головы.
        — Глядите, братчики сечевики,  — загремел его сильный раскатистый голос.  — Глядите, братчики, как закатовали лютые паны вольного казачьего сына.  — Он показал рукой на Кондрата.
        Молодой казак едва держался в седле. Так измотала его тюрьма и многодневная скачка. Но слова Чухрая словно плеснули на него живую воду. Он молодцевато привстал на стременах и страстно сказал:
        — Только никогда не одеть панам-кровопийцам на казацкие шеи ярма!
        Страсть, которую вложил больной казак в свои слова, отняла у него последние силы. Он зашатался в седле, чувствуя, что не сможет закончить начатого разговора. Чухрай пришел к нему на помощь.
        — Поэтому и путь держим мы сейчас за Тилигул на Ханщину, где татары да султанцы рыщут, хотя земля здесь не ихняя, а наша, русская, с давних годов, кровью казачьей политая, головами чубатыми засеянная. Все ж, браты, хотя тяжело нам живется на Ханщине, да куда податься нам? Не идти же казакам в неволю холопскую, к панам проклятым! А здесь, если будут нас басурманы прижимать, так мы им сабли покажем. Верно я говорю, казаки?  — спросил он и приложил широкую ладонь к уху.
        — Верно кажешь!
        — Правильно!  — закричали казаки.
        — Ну, коли так, то слухайте. Давайте уговор держать. Как разъедемся по хуторам да зимовникам — друг друга не забывать. Всем товариством нашим за правду стоять. А там, чует сердце мое, как силой соберемся, так и освободим землю нашу и будем ею вольно владеть. Согласны, братья казаки, уговор такой блюсти?
        — Согласны! Согласны!  — грянули дружно казаки, так, что эхо далеко раскатилось по береговому простору.
        — Ну так с Богом, братчики!
        И Чухрай с Хурделицей повели конных вброд через Тилигул, над которым уже сгущались сумерки. Лошади по брюхо погружались в реку, каламутя черную воду. В струях тревожно мерцали отраженные звезды. Тишина нарушалась лишь плеском волн и казалась недоброй. Казаки напряженно вглядывались в приближающийся темный, заросший камышами берег Дикого поля — «Ханщины», опасаясь ордынской засады. И когда кони вынесли всадников из речной воды на илистый мысок, многие сечевики облегченно вздохнули. Радостно забилось сердце Чухрая. «Верно выбрал я час для переправы. Не подвел товариства. Ордынцы, видно, ко сну готовились — иначе не миновать бы нам их отравленных стрел»,  — подумал он и дал шпоры своему рыжему жеребцу, направив его к мыску, окруженному, словно забором, высоким камышом.
        Ханский берег встретил запорожцев взлетами всполошенных диких уток, заночевавших в камышах. Затем настала тишина. Когда запорожцы, разбив лагерь, разожгли костры и запах пшеничной каши, сдобренной салом, далеко поплыл над туманной рекой, раздался звериный вой. Всю ночь до самого рассвета часовым слышались заунывные волчьи песни Дикого поля.

        Враги

        Ранним утром Семен Чухрай разбудил Кондрата. Тот чувствовал себя худо и только с помощью товарищей мог сесть в седло. Видимо, нервное напряжение, в котором жило истерзанное панской тюрьмой тело Кондрата, израсходовало последние его силы.
        Покидая лагерь, запорожцы прощались друг с другом. Они разбились на группы и разъехались в разные стороны по слободам и зимовникам Ханщины. А три больших отряда поехали по дороге, ведущей в многолюдные городки — Ананьев, Бобринец, Голту. Этими городками управляли сераскиры Едисанской орды. Семен Чухрай с Кондратом Хурделицей и пятью товарищами направились в родную слободу, к которой вела еле заметная тропа вдоль холмистого берега Тилигула.
        Ветерок, прилетевший с прохладной утренней реки, освежил Кондрата. Он почувствовал себя лучше. Не так кружилась голова, он крепче сидел в седле. Это позволило маленькому отряду без остановки проехать по степи несколько верст. Когда казаки сворачивали в балку, вдруг раздался резкий пронзительный свист. Пернатая стрела пролетела на локоть впереди лошади Коржа. Казаки выхватили из ножен сабли и остановились.
        Из высокой травы наперерез им выехало с десяток татарских конников. Ордынцы были одеты в полосатые холщовые халаты и лисьи шапки. У каждого наездника в руках был лук и пучок стрел. Татары остановились шагах в двадцати от казаков. Их вожак, в знак своих мирных намерений, спрятал стрелы в сагайдак и вплотную подъехал к запорожцам.
        — Воевать ёк![5 - Нет (тат.).] — крикнул он.
        — Ёк, ёк,  — подтвердил Чухрай и спросил по-татарски: — Что надо?
        — Наш мурза здесь пасет стада,  — показал на степь татарин.  — А кто вы будете? И зачем перешли Тилигул?[6 - Бешеный поток (тат.).]
        — Едем сюда к родным.
        Этот ответ Чухрая не понравился ордынцу.
        — А зачем вчера вас десять десятков перешло сюда? Зачем?
        — От нехороших людей уходили к своим родным,  — повторил Чухрай и прямо посмотрел в раскосые глаза татарина.
        Тот помолчал несколько мгновений, словно обдумывая новый вопрос.
        — Жить у нас будете?
        — Жить будем.
        — Тогда говори где, чтоб мурза знал, куда за десятой долей[7 - Налог, который платили жители Ханщины татарам.] приехать.
        — Когда осядем на месте, то известим,  — сказал Чухрай, мысленно проклиная татарина.
        Ни ему, ни его товарищам вовсе не улыбались будущие наезды ордынцев за десятиной.
        Татарин подъехал к Чухраю. На плоском лице его, обросшем редкими седыми волосами, показалась улыбка.
        — Алаша якши![8 - Хорошая лошадь (тат.).] — сказал он и погладил грязной, в коросте рукой морду коня Семена Чухрая. Семен знал обычаи и нравы кочевников Дикого поля: здесь похвалой лошади намекали, что ее нужно подарить. Семен полюбил своего рыжего жеребца и не хотел с ним расставаться. Поэтому, едва сдерживая раздражение, он, в свою очередь, погладил вороного приземистого иноходца ордынца.
        — Да и у тебя не хуже,  — ответил он.
        Но в глазах татарина уже вспыхнули алчные огоньки.
        — Давай, казак, меняться, давай!  — обрадовался кочевник, не отрывая руки от гривы жеребца. — Я — Ураз-бей, сын Оказ-мурзы, даю тебе за твоего коня своего и в придачу еще одну кобылу…
        Чухрай понял: только суровостью можно пресечь домогательства сына мурзы.
        — Я, достопочтеннейший Ураз-бей, не меняю коня, как не меняю друга.
        — Тогда сам Оказ-мурза отберет его у тебя, неразумный казак,  — рассвирепел татарин.
        — Даже хан не отберет моего коня, пока у меня есть вот это.  — Улыбаясь, Чухрай поднес к носу Ураз-бея дуло пистолета.  — Видишь? А стреляю я вот как.  — Семен порылся в кармане шаровар, достал оттуда небольшую золотистую айву. Дружески подмигнув татарину, он высоко подбросил айву над головой и выстрелил в нее из пистолета. Расщепленная пулей айва разлетелась на мелкие куски.
        — Смотри, так будет с башкой любого, кто захочет отнять у меня коня,  — сказал Семен, глянув из-под седых бровей на ордынца.
        Тот схватился было за рукоятку своей кривой сабли, но, увидев, что казак быстро спрятал в кобуру дымящийся пистолет и взялся за другой, заткнутый за кушак, выругался и, метнув полный ненависти взгляд на Чухрая, круто повернул коня. Через мгновение Ураз-бей и его ордынцы скрылись за холмом.
        — Промахнулся басурман,  — сказал Корж,  — промахнулся. А если бы татар поболее было, взяли б они нас в сабли. Смотри, война с турком не так давно закончилась, а они снова рыщут… Теперь сын мурзы всю жизнь на тебя, Чухрай, будет обиду держать.
        — Знаю,  — ответил Семен.  — Да иначе, хлопцы, нельзя. Дать басурману поблажку раз, он потом с шеи не слезет…
        Казаки невесело засмеялись. Хотя татары ускакали, но было ясно, что они затаили обиду, наверное, не только на одного Чухрая и при случае постараются отомстить. Казакам был чужд страх перед ордынцами, но они уже вдохнули тревожный воздух Ханщины, где хозяйничали их исконные враги.
        С невеселыми думами сечевики молча продолжали свой путь, пока не въехали в небольшую балку, на дне которой журчал ручей. Встречный ветерок донес кизяковый дымок родной слободы.

        Дома

        С какой-то грустной радостью в душе остановил коня Кондрат Хурделица у своей землянки-поноры. За год здесь ничего не изменилось. Только тополя да вишни около хаты стали как будто ветвистей, прикрывая густой листвой заросшую травой крышу. Дым от летнего очага, как и прежде, лениво переваливаясь через обмазанный глиной плетень и низко стелясь, уползал в крапиву.
        Кондрат соскочил с лошади и стал привязывать ее у коновязи родного дома. Вдруг хорошо знакомый голос ласково окликнул его по имени. Молодой казак оглянулся и увидел пожилую женщину. Босая, седоволосая, она остановилась у калитки, изумленная его внезапным появлением. Кондрат хотел было, как подобает побывавшему в битвах сечевику, пройти в хату и там уже поведать ей обо всем. Но случилось не так. Только встретил сын вопрошающий взгляд матери, как две слезы покатились по его щекам, и он стремительно бросился ей навстречу:
        — Мамо, не видать нам более батька нашего…
        Два дня лежал Кондрат в отчем доме. Хворь, что начала его одолевать еще в дороге, не проходила. В маленькое окошечко у изголовья больного скупо проникал свет, зато заглядывали венчики степных цветов, стебли мяты и седоватой полыни. Прелые запахи растений и сырой земли наполняли горенку, словно чащобу какого-то полутемного овражка. Сырой спертый воздух не способствовал поправке молодого казака. Избитая спина и грудь болели, кровоподтеки не сходили. Кондрата мучил лихорадочный жар, сменявшийся ознобом.
        — Ой, лышенько мое горькое,  — сказал Кондрат, измученный хворью.  — Позови-ка мне, мать, крестного отца моего, деда Бур илу. Только он может помочь мне.
        Матери Кондрата, старой Охримовне, это же советовали и Чухрай, и Корж, навестившие хворого. Она и сама давно обратилась бы к Ивану Буриле, крестному отцу своего сына, если бы не боялась. О старике-казаке ходили среди суеверных слобожан недобрые слухи. Дед Бурило знал много способов, как вылечить раненого или хворого травами, лекарственными кореньями, и вот это-то и породило ему славу великого знахаря-колдуна, «характерника». Хотя был он жалостлив — пользовал как слобожан, так и ордынцев-кочевников бескорыстно и безотказно, удачливое врачевание внушало суеверный ужас. Исцеление без помощи Христа или Магомета в те времена казалось простым людям подозрительным. Не мудрено ль, что и в казачьих понорах, и в ордынских юртах долгими зимними вечерами плелась о Буриле небыль как о закадычном дружке самого черта или шайтана. Видели, мол, не раз, как в полночь на степном кургане старый греховодник бесстыдно тешился-миловался с ведьмами, а потом летал, хохоча, с ними к месяцу, распустив свой седой запорожский чуб по звездному небу.
        Поэтому, только осенив себя многократно крестным знамением и шепча молитвы побелевшими от страха губами, пошла Охримовна к Буриле.
        Его хату-понору нелегко было сыскать. Жил старый запорожец далеко от Кондратова двора, на самом краю слободской балки. Врытая на две трети в грунт, его понора всего на аршин поднимала над землей свои плетенные из хвороста, обмазанного глиной, стены. На ее покатой земляной крыше шумела трава, и дом, уже в нескольких шагах, сливался с зеленым кустарником. Так же незаметными для глаза были хозяйственные помещения, где Бурила прятал запасы хлеба, овса и содержал скот и домашнюю птицу.
        В таких землянках жило большинство оседлых жителей «ханской» Украины — Ханщины. Эти жилища были устроены так неспроста. Обитатели их стремились как бы врыться в землю, спрятаться от глаз степных хищников — татарских ордынцев, вассалов турецкого султана.
        Охримовне долго надо было бродить по заросшему кустарником холму, прежде чем она, наконец, нашла стежку, что привела ее к скрытому в колючем терновнике плетню. «Добре заворожил колдун то место, где живет»,  — подумала суеверная женщина, подходя к дубовой двери низкой поноры. На пороге показалась стройная, высокая девушка.
        Охримовна признала в ней Маринку — внучку Бурилы, с которой коротал свои дни одинокий старик.
        — Деда дома нема. Он недалечко отсюда,  — сказала девушка певучим голосом, удивленно взглянув на старуху большими бледно-синими глазами.
        — Мне твой дед очень надобен… Проводи меня, любушка, к нему. Проводи, милая…  — попросила Охримовна.
        — Идемте.  — И Марина, взяв за руку старуху, повела ее меж кустов к зарослям терновника.
        По обеим сторонам тропки стояли долбленые колоды ульев, над которыми жужжали пчелы.
        — Тут прохода нет, милая,  — сказала Охримовна, когда тропка привела их к высокой стене колючего терновника.
        — Как не быть? Есть, тетенька,  — ответила девушка и, оглянувшись по сторонам, оттолкнула старый сухой круглый куст, похожий на перекати-поле.
        В зарослях образовался узкий проход, который вывел их на широкую поляну. Там в траве желтели огромные тыквы и полосатые арбузы. Охримовна увидела высокого старика. Одет он был в холщовую свитку и широкие шаровары, заправленные в козловые сапоги. Пищаль и сабля старика лежали рядом. Седой оселедец спадал на загоревший выпуклый лоб, помеченный глубоким шрамом. Этот шрам придавал добродушному морщинистому лицу старика суровое выражение. На Охримовну вопрошающе глянули дымчатые глаза. Рядом шелохнулся куст, и из-за его ветвей вышли сгорбленная древняя старуха с крючковатым носом и пожилой мужчина, заросший до самых ушей черной волнистой бородой. Вид старухи и чернобородого был диковат — оба взлохмаченные, наряженные пестро, не похожие на местных слободян. Это испугало Охримовну.
        «Нечистые, видно, в гостях у Бур илы»,  — мелькнула у нее мысль, и она перекрестилась.
        — Не бойся, тетенька, это наши шабры[9 - Соседи.] — сербияне, с Туреччины прибыли. Дед приютил их,  — сказала Маринка, заметив испуг гостьи. Но ее перебил Бурило.
        — Ты, Маринка, что мне сюда людей водишь? Я тебе ужо!  — закричал он на внучку.
        Соседи.
        — Дедусь, это Охримовна, от Кондратки,  — нимало не смущаясь, спокойно пояснила внучка.  — От Хурделицы…
        — Знаю,  — ворчливо оборвал ее старик.  — Глаза у меня есть, слава богу…  — И спокойно спросил Охримовну: — Зачем пришла?
        — Сын помирает, не откажи помочь ему травушками своими. Спаси его, крестника своего, благодетель ты наш, спаси!  — слезно запричитала мать Кондрата.
        — Да в чем хворь у сына твоего? Говори.
        — За Тилигулом его сердешного закатовали в темнице панской за дела гайдамацкие,  — сказала Охримовна.
        Некоторое время Бурило в раздумье смотрел на старуху. Ее сморщенное заплаканное лицо выражало мольбу и испуг. Потом старик, словно с досады, швырнул в сторону сапу.
        — Маринка,  — позвал он внучку,  — возьми кошелку с зельем да травами — со мной к Кондрату пойдешь.
        Девушка быстро побежала в хату. А старик подошел к кусту, под которым лежали пищаль, сабля и серая барашковая шапка. Взял оружие и, нахлобучив шапку, сказал Охримовне:
        — Веди к сыну.
        По дороге их догнала Маринка с кошелкой. Бурило внимательно осмотрел содержимое кошелки, вынул пучки засушенных растений и что-то проворчал себе под нос.

        Исцеление

        Осмотрев хворого, Бурило покачал чубатой головой:
        — Эх, залечили тебя бабы!  — И тотчас распорядился постелить солому на возке, что стоял во дворе, и положить на нее Кондрата.
        — Не можна казаку летом в хате лежать. Ему дух вольный надобен, чтобы ночью — звезды над головой. Тогда всякая хворь отвяжется,  — проворчал старик.
        Бурило вытащил из кошелки сушеные травы, растолок их и бросил в горшок. Налил в него коровьего масла, меда и всю эту смесь отдал сварить Маринке. Белый ароматный пар поплыл по всему двору. Когда зелье сварилось, он напоил им Кондрата, а затем растер тело хворого варенухой[10 - Водка, сваренная из меда, плодов и пряностей.], настоянной на каких-то кореньях.
        — Теперь, коли сон тебя одолеет — то к добру. Значит, хворь уходить начала,  — объяснил он Кондрату и, накрыв его бараньим тулупом, ушел.
        На больного напал крепкий сон. Около суток спал молодой казак на возке, а когда проснулся, то увидел у своих ног сидящую Маринку.
        — Долго я спал?  — спросил он девушку.
        — Ночь всю да день… поди, цельный,  — улыбнулась она и протянула ему большую кружку со вчерашним зельем.  — Попей-ка еще разок, авось хворь доконаешь.
        Кондрат одним залпом осушил кружку. Он чувствовал себя лучше. Жар, ломивший голову, прошел. Осталась лишь слабость во всем теле. Он с благодарностью посмотрел на Маринку.
        — Кабы не дед твой, худо мне было бы. Добре его зелье помогло, легче мне ныне. Уже и на коня мог бы сесть…
        — Ишь чего захотел, лежи пока. Не велел тебе дед еще три дня с постели вставать,  — сказала Маринка. И ее смеющиеся синие глаза стали строгими.
        — Да я шуткую,  — успокоил ее Кондрат.  — Куда мне на коня садиться — силы еще нет.  — И грустно добавил: — Хворым я домой вернулся. А ты вот расцвела как маков цвет. Ой, хороша стала за то время, что мы не виделись! А ведь тогда ты совсем еще девчонкой была.
        — Знать, не забыл… Помнишь,  — зарумянилась Маринка.
        — А как не помнить! Ты и тогда бедовой была. На коне лучше меня сидела.
        — Она и ныне казакует лучше иного… Да и с рушницы птицу бьет знатно,  — вдруг раздался голос Бур илы.
        Кондрат повернул голову и тотчас увидел старого запорожца, сидевшего на пне с дымящейся люлькой недалеко от возка.
        — Дедусь, полно хвалить меня,  — зарумянилась пуще прежнего девушка.  — А то еще кто засватает…
        Водка, сваренная из меда, плодов и пряностей.
        — Ты, Маринка, не смейся,  — сказал Кондрат.  — Для казачьей жинки это в самый раз…
        — Казачья жинка — сабля вострая,  — покачал головой Бурило.  — Казак, настоящий сечевик, о жинке не думает. Он не гречкосей.
        — Какой я теперь сечевик, дед? Уже сколько годов, как и Сечи нет. О жинке только думать и осталось,  — с волнением приподнялся на своем ложе Кондрат.
        — Ни к чему эти речи! Ни к чему,  — замахал на него люлькой старик.  — Ты чего приподнялся — ложись. Вот через три дня здоровым станешь, тогда по-казацки и на коня.
        — Не в хвори дело, а казаковать не лежит уж душа.
        — Не лежит, так ляжет! Хворь пройдет — и дурь твоя пройдет.
        Но Кондрат на эти слова деда так яростно затряс головой, что его светлые волосы волнистыми струйками разметались по подушке.
        Бурило был не рад, что вызвал у хворого такое душевное смятение. И он, отвлекая Кондрата от неприятных воспоминаний, спросил его о встрече с ордынцами. Выслушав, старик стал рассказывать смешную историю о том, как запорожец турецкого султана с крымским ханом обманул, а затем, как чумак потчевал попов горохом. Бурило рассказывал так смешно, что вскоре Кондрат и Маринка стали прыскать от смеха. Хохот их услышали соседи, и возле возка, на котором лежал Кондрат, собрался кружок хуторян. Они и не ведали до сих пор, что суровый знахарь может быть таким веселым рассказчиком.

        Откровенная беседа

        Через несколько дней Кондрат поднялся с постели. За год его отсутствия дома скопилось много работы, которая была под силу лишь мужчине. Нужно было починить хозяйственные постройки, поправить плетень, вырыть тайный погреб взамен старого для хранения запасов соленого мяса и сала. А там подоспела косовица, пришла пора собрать взращенный матерью урожай.
        Только в воскресный день к вечеру Кондрат сумел освободиться от всех этих дел и пойти к Бур иле. Юноше хотелось поблагодарить деда за его помощь, а главное — увидеть Маринку.
        Нарядившись в новый жупан, натянув мягкие сапоги, опоясавшись саблей покойного отца, Кондрат залихватски заломил шапку-кабардинку[11 - Запорожцы так называли свои папахи.]. Он оседлал своего иноходца и выехал со двора.
        Работа на свежем воздухе укрепила Хурделицу. Теперь он с наслаждением почувствовал, что по-прежнему крепко сидит в седле и с былой ловкостью может управлять низкорослой татарской лошадью. Не выдержав искушения, Хурделица дал коню шпоры. Застоявшийся за время болезни хозяина иноходец, казалось, был рад такой разминке и галопом понес седока вдоль по зеленому переулку.
        Проскакав к центру слободы, где понор было погуще, он перевел своего иноходца на медленную рысцу и, озорно улыбнувшись, запел:
        Пан Старостин[12 - Сын старосты.]Козерацький,
        Він їв хліб наш гайдамацький,
        Як пустили панича
        Без окупу й могорича,
        То додому так погнав,
        Що й cnacибi не сказав…

        Его не по-юношески сильный низкий голос прорезал сонную тишину слободы. У плетней появились слобожане: хлопцы, девчата, а затем и старые казаки. Глядя вслед молодцеватому всаднику, они улыбались гайдамацкой задорной песне. И по слободе пошел слух, что Кондратка Хурделица, которого мучили в панской темнице, снова крепко сидит в седле, видать, готов отплатить своим обидчикам за себя и за своего батьку.
        Кондрат остановил коня у поноры Бурилы. Всадник выпрыгнул из седла и отдал поводья выбежавшей навстречу Маринке.
        В горнице у старого запорожца сидел чернобровый мужчина.
        — Человека этого, крестник, зовут Лукой. Сербиянин он торговый, от басурман потерпевший много, и живет пока у меня,  — сказал запорожец.
        Кушанья подавали на стол Маринка и старая сербиянка, мать Луки. Густую горилку, сваренную из слив, гости и хозяин заедали жирным пловом из барашка, приправленного луком и печеными яблоками.
        Бурило, сам любивший хорошо поесть, с удовольствием наблюдал, как отощавший за время хвори молодой казак с превеликим усердием принялся за вкусную пищу. Когда Кондрат насытился и перестал есть, старик услал женщин в огород. Лишь только они вышли из горницы, хозяин прикрыл ладонью горлышко фляги с горилкой в знак того, что настал час серьезной беседы.
        — Расскажи-ка, сынку, что узнал ты про батька и где странствовал?  — спросил он гостя.
        Лицо Кондрата сразу помрачнело. Он только махнул рукой, словно отгоняя неприятные мысли.
        — Что рассказывать? Более года скитался я. Могилу батька разыскивал. За смерть его отомстить хотел. На Запорожье был, на Уманщине, Волыни… Ой, сколько горя там увидел я! Сколько горя…
        Кондрат закурил люльку, затянулся дымом и продолжал:
        — На Сечи, сожженной и разоренной, встретил я людей, что когда-то были казаками. Ныне они — крепаки пана Вяземского. Они-то и поведали про последние дни батьки моего. Узнал я от них, что старшина коша Запорожского на батьку моего косился за то, что вел он дружбу с гультяями, такими же, как и он, сиромахами. В те времена на Сечь что ни день все более и более собирались беглецы со всей Украйны и России. Говорили они, что паны совсем взбесились и не только над холопами своими лютуют, но и вольных казаков с жинками и детьми малыми в крепачину берут. Не мог спокойно батько это слушать, уехал в тот же день. А скоро слухи пошли, что с гайдамаками порубил он хоругви[13 - Отряды, эскадроны.] князя Сангушки и графа Потоцкого… Долго гулял батько с гайдамаками и на Волыни, и на Уманщине, жег поместья панские. Вернулся в Сечь он с гайдамацкого похода жив и невредим, да тут старшина обманом его окрутила и под конвоем отвезла на суд в Глухов. Там-то батько вскоре был в застенке удавлен. Как услыхал я про это, диду, потянуло меня в Глухов, чтобы пред могилой его колени преклонить да с душегубов его проклятых
спрос взять.
        Чуть раскосые глаза Кондрата сверкнули мрачным огнем.
        — Не удалось мне этого сделать. Ни один человек в Глухове не знал, где могила моего батьки. Видно, проклятые каты зарыли его тело неведомо где. Долго я искал следы тех, кто погубил его. На грех, донесли одному пану, зачем я здесь и кого ищу. Схватили меня проклятые гайдуки. «Тебя, сучий сын, как батьку твоего, судить и повесить надо. Да я тебя, так и быть, прощу. Холопом моим отныне будешь»,  — сказал пан и хотел мне оселедец сбрить, да я не дался. Был избит гайдуками его, брошен в камору подвальную, цепями окован. Кабы не Семен Чухрай, который батьку моего знал, сгнил бы я там,  — закончил Кондрат свою повесть…
        Бурило вытер слезы, текущие по его морщинистым щекам, и вдруг сердито глянул на крестника.
        — А сам ты, хлопче, казак или не казак?  — спросил он строго.
        — Да какой же я, диду, казак теперь, коли и Сечи вот уж сколь годов как нет и товариство наше запорожское распалось.
        — Замолчи, крестник! Замолчи,  — ударил по столу тяжелым кулаком Иван Бурило.  — Не говори того, чего не разумеешь! Товариство наше запорожское — сила, и ты его со старшиной не смешивай. Она, старшина, свое гнула, а мы, казаки-сиромахи,  — свое. А сила в нас, понял? Покуда мы есть, значит, и казачество живет… В старшинах сидели те, у кого тысяча голов стада да угодья. А мы, сиромахи-казаки, те, что лишь саблю да коня имеем,  — мы всегда за народ, за правду. И дале слухай: не важно, что Сечь нашу срыли. Мы, вольные казаки, долго еще будем простому люду защитой и от пана, и от басурмана. Так с давних времен повелось. Даже в песнях об этом поют. Ясно, крестник?
        — Ясно, диду,  — согласился Кондрат.
        Ему в самом деле после слов Бурилы многое стало понятней и как-то сразу полегчало на душе. А Бурило продолжал:
        — Я вот тоже, хоть и бежал сюда, на Ханщину, от панских катов, но казаком себя навсегда почитаю. И холопом никогда не буду ни хану, ни важному пану. Не буду! Пока рука моя вот эту саблю держит.  — Он пристально посмотрел на Кондрата.  — И тебе, хлопче, тоже такая дорога выпадет. Ведь ты казачий сын.
        — Да я, диду,  — перебил старика Кондрат,  — всегда с тобой.
        — То-то,  — усмехнулся в седые усы Бурило.  — А то говорил, какой я, мол, казак, раз товариства нашего нет… Невесть что молол!
        — Не разумел,  — наклонил чубатую голову Кондрат.  — А казак я, диду, истинный.
        — То-то!.. Другого слова от тебя и не ждал. Так выпьем же по чарке за казачество наше, крестник.  — И он налил Кондрату, сидевшему молчаливо в углу Луке и себе по чарке варенухи.
        Долго еще в тот вечер говорил старый запорожец о прежней своей жизни, о походах, о том, как брал в 1737 году Очаков, крепость турецкую, и, наверное, слушали бы его молодой казак и молчаливый серб до самой полуночи, если бы не скрипнула дверь. Кондрат имел острый слух, и ему сразу представилось, что там, за дверью, ждет его Маринка. Ему так захотелось еще раз с ней встретиться, что он поднялся из-за стола и, ссылаясь на поздний час, простился со стариком и Лукой, оставив их одних допивать горилку.

        В садочке

        Выйдя из поноры в ночной вишневый садок, Кондрат приметил среди деревьев белую сорочку Маринки. И зашагал к девушке, пробираясь сквозь кусты малинника.
        Смуглое лицо Маринки, освещенное лучами месяца, казалось белым как снег.
        — Маринка, ты?  — тихо спросил Кондрат.
        — Я, Кондратко,  — откликнулась она.
        Когда казак приблизился к ней, она взяла его за руку:
        — Я слышала, все слышала, что ты деду сказывал. Ох, Кондратко, бедовая твоя головушка.
        Весь облик девушки, звук ее певучего голоса так встревожили сердце молодого казака, что, охваченный внезапным порывом, он крепко обнял Маринку и поцеловал ее в горячие губы. В тот же миг она выскользнула из объятий казака. Гнев изломал ее черные брови.
        — Нехорошо так, неладно,  — рассердилась она.
        Теперь в ее голосе Кондрат услышал столько обиды, что сразу же почувствовал раскаяние. Он виновато посмотрел на Маринку, готовый повиноваться каждому ее взгляду.
        Девушка поняла его волнение. Ее обида сразу прошла.
        — Не хотел я так… Прости, Маринка! Уж больно хороша ты,  — сказал Кондрат и опустил голову.
        Он, такой большой и сильный, показался ей вдруг беспомощным и слабым, и она, улыбнувшись, шутливо произнесла:
        — Да и ты казак хоть куда!
        Это ободрило упавшего было духом Кондрата.
        — Милая ты моя, горлица сизокрылая.  — Он взял в свою широкую большую ладонь ее маленькую руку.
        — Любый мой,  — ласково сказала Маринка и пошла рядом с ним по тропинке к поноре.  — Ох, Кондратко, хочется мне с тобой погулять там, где в детстве когда-то бегали… Помнишь Лебяжью заводь?
        — Как не помнить, любушка моя. Только места там опасные… А для девчат — особенно.
        — Так ты ордынцев опасаешься? А я не парубок и то их не боюсь.
        — Смотри какая!  — улыбнулся Хурделица.
        — Вот такая,  — гордо приосанилась Маринка. И, уязвленная его улыбкой, добавила: — Что, не веришь? Так давай завтра на Лебяжьей встретимся.
        Кондрату сейчас были не страшны никакие ордынцы. От ее взгляда учащенно забилось его сердце.
        — Давай встретимся…
        Маринка вдруг остановилась и показала рукой на созвездие, мерцающее в просвете листвы.
        — Глянь, уже «квочка» над головой повисла. Знать, час поздний. До дому пора. Ты почекай, я тебе коня зараз выведу.
        Девушка скрылась за деревьями. Кондрат направился к плетню. Маринка вывела коня.
        — Сидай, казак,  — проговорила она, сдерживая горячего иноходца.
        Как только Кондрат поставил ногу в стремя, девушка прильнула к нему. Сидя в седле, казак наклонился и поцеловал ее.
        — Завтра к вечеру у Лебяжьей заводи,  — шепнула Маринка, освобождаясь от его объятий.
        Хурделица пришпорил коня. Сырой ночной ветер загудел в ушах. Хмельной от любви, гнал молодой казак своего иноходца домой. Никогда еще он не чувствовал в себе столько могучей радостной силы, как сейчас.

        Лебяжья заводь

        Лебяжьей заводью прозвали слобожане обмелевшую затоку Тилигула, которая только в паводок сливалась с рекой. Тихо шумели здесь высокие камыши. В солнечной зеленоватой воде крупной янтарной чешуей поблескивали пузатые карпы. Утки, гуси, ширококрылые лебеди — белые и черные — вили гнезда в камышовых чащобах. В иссиня-черной тине ворочались жирные клыкастые кабаны, поедая растущий на мелководье водяной орех, зовущийся по-татарски чилимом — закуской самого черта.
        От хутора заводь была не близко. К ней через степь вела тропа. По обеим сторонам ее рос густой кустарник, где порой таились в засаде кочевники из Едисанской орды. Встреча с ними добра не сулила. Не успеет и вскрикнуть казак-слобожанин, как метко брошенный татарский аркан тугой петлей стянет ему шею. Затем проворные ордынцы крепко свяжут пленнику руки и погонят, хлеща нагайками, на невольничий рынок в Кафу или Хаджибей. А там узкоглазый жадный мурза продаст невольника в вечное рабство турку — скупщику живого товара. Прощай, свобода!
        Вот почему взрослые слобожане опасались ходить на охоту и рыбную ловлю к Лебяжьей заводи, хотя она славилась обилием дичи и рыбы. Но зато привлекало опасное место ребятишек. И степь, и дикие плавни, в которых легко могли спрятаться враги, стали хорошей школой для слободских хлопчиков. Блуждая здесь, они приучались сами заботиться о себе: убивали дичь, добывали огонь, высекая его кремнем, чтобы развести костер. Ребятишки научились стойко переносить холод и голод, бесстрашно встречать опасность с оружием в руках. Кондрат уже двенадцатилетним хлопчиком мог целую ночь, затаясь, неподвижно пролежать в колючих зарослях или в болотной топи, если вблизи были ордынцы. Ни одно подозрительное движение охотников за живым товаром не укрывалось от него. Как тень, скользил он со своими сверстниками в густом камыше заводи, оглядывал каждый сломанный стебель, каждый след у воды. Почуяв присутствие врага, он залегал в кустах.
        Кондратка легко обнаруживал чужой след и узнавал по нему, куда направился чужак, каковы его замыслы.
        Не всякий казачий сын мог с ним состязаться в этом умении. Не всякий мог, как он, неслышно и незаметно пробираться в трескучих зарослях камыша.
        Среди товарищей он слыл первым стрелком из лука и гладкоствольной пищали с кремневым замком, которыми были тогда вооружены казаки. Стрелял без промаха, даже в темноте — не на глаз, а на слух. Вооруженные татарскими луками, казачьи сыны били в лет самодельными стрелами птиц и, если они падали в воду, наперегонки вплавь доставали добычу.
        Подростков не страшили ордынские засады. Ребятишки с малых лет чувствовали себя в степи, как дома. Они были неуловимы для свирепых татарских охотников за ясыре[14 - Добыча, состоящая из населения, взятого в плен.]. Порой мальчишеские ватаги кабаньими тропами пробирались до самых войлочных юрт кочевников и выведывали намерения ордынцев, сообщая об этом своим.
        Бывало, Кондрат с товарищами, лежа в траве, подолгу наблюдал за жизнью степного татарского становища. И уходил, лишь когда сторожевые псы, учуяв чужаков, подымали тревожный лай.
        Во время одной из таких вылазок Кондрат с двумя своими друзьями, Яшкой Рудым и Грицком Супом, увидел, как из богатой юрты, размахивая нагайкой, выбежал кривоногий толстый ордынец и подозвал невысокого чернявого пастушка. Ребята не раз встречали этого татарского хлопчика в степи — он пас ордынские овечьи отары. Пастушок, услышав крик ордынца, зябко повел худыми плечами и покорно побежал на зов. Толстяк, переваливаясь на своих кривых ногах, засеменил ему навстречу. Подойдя к нему, он со всего размаха хлестнул юношу нагайкой по лицу. Рваная тюбетейка слетела с бритой головы мальчика. Хлесткие удары следовали один за другим, вырывая куски кожи со смуглых щек мальчика. А он даже не закрывал лицо руками, а покорно стоял перед своим обидчиком, пока не упал ему под ноги.
        Кондратка почувствовал, что у него заныло сердце от обиды и кровь застучала в висках. Схватив лук и натянув тетиву, нацелил он железный наконечник стрелы в горло кривоногого. Еще миг — и стрела просвистела бы в воздухе, но цепкие руки товарища вырвали у Кондрата лук.
        — Ошалел, что ли? Себя да и нас из-за басурмана сгубишь,  — прошептал Грицко Суп, оттаскивая товарища подальше, в заросли травы.
        Молодой Хурделица сердито взглянул на него:
        — Эх, зря ты не дал мне в кривоногого стрелу пустить.

        Озен-башлы[Имя, в переводе означает «начало реки».]

        Кондратка хорошо запомнил татарского пастушка и, когда спустя год встретил его в камышах Лебяжьей заводи, сразу узнал.
        А было это так.
        Захотелось хлопчику белого и черного лебедей поймать, чтобы потешить слободских дружков. Уж больно красивы рядом лебеди — белый с черным. Очей не отвести!
        Бить птиц без нужды Кондратка считал, как и всякий настоящий охотник, грехом великим. А вот поймать их, чтобы показать в слободе, а потом опять на волю отпустить,  — что ж, это дело хорошее, веселое. Но лебедь, как известно, птица чуткая, хитрости превеликой, в руки так просто не дается.
        Вот и затаился Кондратка на берегу заводи в камышах, у старой вербы. Ветви ее с серебристыми листочками склонились над водой. На одной такой ветке хлопец и укрепил сетку, натянутую на обруч, и протянул веревку так, чтобы, дернув за нее, накрыть сеткой лебедя, когда тот будет проплывать под ивой. До самого обеда сидел терпеливо Кондрат в своем убежище. Несколько раз лебединая стая проплывала мимо, в стороне от его ловушки.
        Наконец один из лебедей стал медленно приближаться к иве. У молодого птицелова от волнения перехватило дыхание. Вдруг совсем рядом раздался какой-то шум, который затем был заглушен резким кабаньим рыком и конским топотом. Лебедь, испуганный этими звуками, сразу отплыл от берега. Кондрат в досаде обернулся и обомлел. Раздвигая камыши, на низкой лошадке галопом въехал на берег молодой ордынский наездник, преследуемый хрипящим от ярости кабаном. Зверь, как выброшенное из пушечного жерла ядро, стремительно метнулся под ноги скачущему коню и сбил его на землю. Конь вместе с всадником упал в камыш, чуть было не придавив сидевшего в своем убежище Кондратку. Острые кабаньи клыки распороли брюхо лошади. Расправившись с конем, зверь повернулся к всаднику, придавленному тушей лошади. Ордынец был бы растерзан им, если бы Кондратка не прыгнул на спину кабана, покрытую твердой, засохшей тиной. Изловчившись, юноша метко ударил ножом в сердце животного. Легко, как былинку, стряхнул с себя Кондратку могучий зверь. Но острая сталь уже пробила его сердце, и он, захрипев, забился в предсмертных судорогах.
        Кондратка подбежал к татарскому юноше и замер от удивления. Он опознал в нем того пастушонка, которого когда-то избивал кривоногий татарин. В узких черных глазах ордынца сверкали угроза и страх. Смуглые скулы побелели от волнения. Он, очевидно, решил, что спаситель хочет захватить его в плен. И когда Кондратка освободил его ногу от придавившей лошади, татарин, вскочив, выхватил кинжал.
        Свой нож Кондрат оставил в кабаньей туше и, не обращая внимания на кинжал, зажатый в кулаке татарина, на его угрожающую позу, положил руку ему на плечо. Молодой татарин смутился и быстро вложил обнаженный кинжал в ножны.
        — Рус, якши, якш[16 - Хорошо (тат.).],  — сказал он Кондрату.
        — Татар тоже якши,  — ответил ему, улыбаясь, Кондратка и, весело хлопнув по плечу ордынца, подошел к кабану. Вынув нож, Хурделица провел им черту по туше зверя, как бы разделяя ее на две половины. На одну из них указал пастушонку и сказал по-татарски: — Бери, бери.
        Казачий сын не раз бывал с отцом на ярмарках, в Соколах и Ананьеве, где турецкие и татарские купцы вели торг с казаками. Он хорошо научился говорить по-ордынски. Но, к удивлению Кондрата, на лице татарина выразилось отвращение.
        — Свинья букаши[17 - Плохо (тат.).],  — сказал он и, плюнув, покачал головой.
        Как правоверный мусульманин пастушок считал свинью нечистым животным. Он нахмурил тонкие, словно нарисованные, брови и подошел к своему издыхающему коню. Взглянув в черно-лиловые, полные страдания глаза коня, пастушонок закрыл лицо руками и простоял так несколько мгновений. Затем, пересилив свою печаль, решительно выхватил из ножен кинжал и ударил им в шею лошади. Та сразу перестала биться. Из раны, нанесенной кинжалом, брызнула алая струя. Татарин припал к ней губами и стал пить кровь.
        Кондрат отвернулся. Хотя он знал об этом обычае ордынцев, все же почувствовал отвращение и, отойдя в сторону, занялся разделкой кабаньей туши.
        «Охотился на лебедей, а вот, вишь, что вышло вместо птичьего лова,  — помешал, чертяка эдакий, басурман. Ну что ж, кабан матерый — тоже неплохая добыча»,  — думал Кондрат.
        Эта мысль успокоила сердце молодого охотника.
        Тихий возглас заставил Кондратку оторваться от своей работы и поднять голову. Перед ним сидел татарский юноша и протягивал ему свой кинжал в серебряных ножнах. Кондрат был тронут этим подарком и взамен дал ему свой нож. Пастушонок улыбнулся, взял нож и бережно заткнул его за пояс.
        — Отныне ты кунак[18 - Друг (тат.).] мой,  — сказал он казачьему сыну.  — Меня зовут Озен-башлы. А тебя?
        — Кондратка,  — ответил Хурделица.
        Так они подружились.

        Шумят камыши

        Давно хотелось Кондрату Хурделице побывать на Лебяжьей заводи, где провел он лучшие годы своей ранней юности. И не позови его сюда Маринка, он все равно бы прискакал к камышовым берегам — побродить, как бывало, по зеленым топям, чтобы послушать голос ветра, колышущего звонкий тростник, побыть наедине со своими думами.
        А подумать молодому казаку надо было о многом. Месяц в небе еще не обновился с тех пор, как Кондрат вернулся в родную слободу, а нужда с бедой уже подошли к дверям его поноры. Жизнь Хурделицы становилась с каждым днем тревожнее. Вот слух пошел, что ордынские мурзы скоро начнут наезды делать, с каждого дома откуп брать будут — от прибытка скотского и промыслового десятую долю. И еще четырнадцать податей разных, установленных ханом. А где взять для откупа достояние, когда за год отсутствия Кондрата хозяйство его захирело. Печалили Хурделицу и вести с запорожских земель. Приезжие чумаки недавно поведали, что паны за «втикачами» — бежавшими казаками и холопами — хотят на Ханщину поиск послать. Хотя чумаки и посмеивались над панскими затеями, говоря, что из этого все равно ничего не выйдет, но молодому казаку опять и опять вспоминалась неволя, железный ошейник пана Тышевского.
        С такими невеселыми мыслями мчался он на своем иноходце к заводи. Когда подъехал к камышам, их зеленая стена колыхнулась — на белом коне показался всадник. Кондрат остановил иноходца и долго всматривался в лицо всадника, прежде чем окончательно узнал.
        — Маринка!
        Это была она. Казацкая одежда запорожца преобразила дивчину.
        Маринку забавляло удивление Кондрата. Она насмешливо прищурила синие глаза.
        — Чего ты так смотришь на меня? Чего?  — лукаво спросила певучим голосом.
        — Ох и красуней ты стала! Каждый раз, как увижу тебя,  — узнать не могу. Ты — не ты! Все пригожей становишься. Сейчас только вот по веснянкам твоим узнал. Они мне с детских лет запомнились,  — чистосердечно признался Кондрат.
        — Да будет тебе, будет.  — Дивчина, чтобы скрыть свое смятение (ведь еще ни от кого не слышала она таких речей), повернула коня к камышам.  — Лучше давай, Кондратушка, уток побьем…
        — Из рушницы птицу бить несподручно. Как бы ордынцев не накликать. Мы ведь лишь вдвоем…
        — Казак, а робеешь,  — подзадорила его Маринка.
        — Не за себя боюсь: тебя уберечь надо.
        — О, за меня ты не тревожься. Я здесь не первый раз охочусь… А коли что, так вот.  — И Марина гордо указала на свое вооружение: ружье и пистолет. Тонкие ноздри ее небольшого носа воинственно раздулись.
        Кондрат рассмеялся:
        — Ордынцев не застращаешь сим. Они, что волки,  — стаей рыщут…
        — Теперь их здесь давно уже не видать. Присмирели, сказывают, за войну. Вот ты год дома не был и не знаешь. У нас тихо,  — возразила она.
        Кондрат хотел было рассказать о своей встрече с ордынцами, когда он, хворый, возвращался в слободу, но Маринка, словно угадав его мысли, легонько ударила казака по плечу.
        — Давай, Кондратко, охотиться стрелами.  — И показала на небольшой татарский лук с сагайдаком[19 - Колчан (тат.).], прикрепленный позади седла.  — На переменку!
        — Будь по-твоему,  — ласково улыбнулся Хурделица и послушно поехал за ней в камыши.
        Всадники спешились у старой вербы и привязали к дереву коней.
        Лебяжья заводь раскрыла перед ними свои берега. Август уже наложил тонкий слой позолоты на растения, отчего вода казалась рыжеватой. На ее поверхности плавали изумрудные листья, похожие на огромные сердца, а между ними белели коронки лилий.
        Кондрат и Маринка невольно застыли, завороженные этой грустной осенней красотой.
        Взлет разжиревшего селезня, нарушившего тишину, вывел их из задумчивости. Маринка натянула лук. Прозвенела тетива, и стрела железным наконечником ударила птицу между крыльев. Селезень тяжело перевернулся в воздухе и разбил зеленой грудью тусклое, подернутое ряской зеркало запруды. Кондрат арканом подтянул добычу к берегу.
        Теперь пришла его очередь стрелять. Взяв из рук Марины лук, он пустил стрелу в высоко летящую утку, но промахнулся.
        — Отвык я стрелами бить,  — пояснил он грустно, возвращая лук Маринке.
        Та удивленно глянула на него.
        — А был первый лучник в слободе. Как же это ты? Вот гляди, как надо.  — Она снова сбила стрелой птицу.
        Наступили сумерки. Начался лет уток и гусей в камыши на ночлег. Охотничий пыл охватил и Кондрата.
        Стаи птиц, словно искушая его охотничье сердце, летели прямо на него. И он не выдержал. Взяв ружье, прицелился и сбил пулей низко летевшего гуся. Гулкое эхо выстрела раскатилось по камышам.
        Маринка дернула за еще теплый от выстрела ствол ружья.
        — Отговаривал меня из рушницы палить, а сам… Поди, теперь всех ордынцев всполошил,  — с лукавой укоризной произнесла она.
        — Эх, Маринка, казак не сайгак — ему не можно по-заячьи жить. Коли всего бояться, то и свет белый не мил станет! А нагрянут ордынцы, я ни тебя, ни себя им в обиду не дам,  — блеснул в сумраке белизной ровных зубов Кондрат.
        Девушка невольно прислонилась к нему.
        — Я с тобой всегда, любый,  — сказала она просто.
        Казак отбросил свое ружье и ласково обнял Маринку.
        Взволнованные, они присели у корней вербы и долго целовались, слушая, как ветер невидимыми руками перебирает стебли камышей.
        Звезды густо усыпали небо, когда Кондрат с Маринкой снова сели на застоявшихся коней. Только выехав из чащобы в степь, они вспомнили про добычу, оставленную у вербы. Но возвращаться за нею обоим не хотелось.
        — Бог с ними, с птицами! Забыли — так забыли,  — махнула Маринка рукой.
        И Кондрат радостно согласился с нею.
        Кони их медленно шли рядом по узкой тропке, вьющейся среди высокой травы. Весь путь до слободы ехали обнявшись казак с дивчиной.
        Освещенная месяцем, ночная степь тонко звенела от неумолчного стрекота кузнечиков и была совершенно безлюдной. Нигде не было и признаков присутствия ордынцев.
        — А ты права! Басурманы теперь присмирели. Видать, получили они в прошлую войну хорошую острастку,  — сказал Хурделица, прощаясь с Маринкой на окраине слободы.
        — Видишь сам теперь, что присмирели. А ты боялся,  — пропела беспечно девушка.
        Казаку стало стыдно своих недавних опасений.
        «Видно, шибко напуган я панами, что стал и басурманов бояться,  — думал Кондрат, подъезжая к своей поноре.  — Обжегся на молоке, так и на воду дую».

        Уговор

        Так и повелось теперь у Маринки с Кондратом — каждую субботу встречаться у Лебяжьей заводи. Хотелось бы им видеться почаще, да никак не выходило. Очень заботили Кондрата труды хозяйские.
        Урожай, взращенный его матерью, не радовал. Хватить его могло только на ползимы. Поэтому молодой хозяин всю надежду возлагал на прибыток от овец и коров. Починив хлева и овчарни, Хурделица от зари до зари косил в степи траву и свозил ее во двор. Когда возле поноры появились два огромных желто-зеленых стога, он довольно потер натруженные руки — теперь на всю зиму хватит корма для скота. Что ж, пожалуй, можно ждать и прибытка!
        Но соседи, глядя на огромные стога, только качали головой — то ли от зависти, то ли от сочувствия.
        — Как увидят ордынцы, что столько сена заготовил,  — говорили они Хурделице,  — такой откуп наложат на тебя, что прахом пойдет весь твой труд!
        У Кондрата от этих речей становилось смутно на сердце, но он, пересилив себя, беззаботно улыбался.
        — А это у меня для чего?  — И показывал на саблю, висящую на поясе.  — Да и вы, шабры, коли крикну, поди, поможете. Казаки мы аль нет?
        Его слова, сказанные вроде шутливо, заставляли призадуматься многих. В самом деле, что, если сосед обнажит свою саблю на окаянных грабителей-ордынцев? Стыдно будет тогда не прийти ему на выручку. А придешь — ждет и тебя расплата от ордынцев. Страшно: сила-то басурманская несметная… Как тут быть?.. И многие отходили от Кондрата в смущении. Все же большинству по душе была смелость молодого Хурделицы, и слобожане с невольным любопытством стали приглядываться к нему. И в самом деле — бедовая головушка, смел до отчаянности.
        Вскоре стали снаряжаться в чумацкий путь за солью. Эта затея всколыхнула всех жителей слободы.
        Поход на соляные Хаджибейские лиманы считался делом нелегким, рискованным. Трудно было не только ломать пласты окаменелой соли, лежащие на дне лимана. Самое сложное — живым и невредимым вернуться с нагруженным обозом. На обратном пути чумаков поджидали засады ордынцев. Нередко казаки с оружием в руках отбивались от наседавших разбойничьих шаек, и белосиние куски соли становились багровыми от крови. Вот потому-то немногие смельчаки отважились на этот промысел.
        Но Кондрат меньше всего думал об опасностях. «Бес с ней, с опасностью!  — говорил сам себе казак.  — Двум смертям не бывать, а одной не миновать. Бояться — счастье прозеваешь».
        А счастьем его была Маринка. Выбиться из горькой нужды, чтобы жениться на ней,  — вот к чему стремился сейчас Кондрат. Он знал, всем своим влюбленным сердцем чувствовал, что нужно торопиться. Ведь не один хлопец уже засматривается на Марину, первую красавицу на слободе. И боялся — только дрогнет девичье сердце, ее мигом просватают за какого-либо «достойного» казака, у которого и хата — полная чаша, и хозяйство богатое, и есть во что нарядно одеть красивую жинку. Не в пример ему, сиромахе.
        Когда он сказал Бур иле, что собирается за солью в Хаджибей, тот одобрил его замысел:
        — Удумал верно. Гречкосеем молодому казаку сидеть грех. Чумаковать тебе сейчас самая пора…  — И тут же спросил Кондрата, что за причина, что собрался он в такой дальний путь.
        — Грошей, диду, треба… Ох, много грошей!  — вздохнул Хурделица.
        — А зачем, казаче, тебе их так много? Уж не с ханом ли аль турецким пашой торг вести собираешься?
        Сквозь темный загар на щеках юноши пробился румянец. Но Кондрат не ответил на вопрос.
        Тогда догадка осенила старого запорожца. Он нахмурил седые брови.
        — Еге!.. Без девки тут не обошлось! Вот почему ты, хлопче, с моей Маринкой часто балакаешь. Вот откуда прыть твоя! Вот зачем тебе гроши! А я, старый дурень, думаю, что тебе молодечество казацкое покоя не дает. Дух лыцарский! А тебя черт бабой смущает! Так я Маринку проучу, чтоб голову тебе не морочила,  — загремел дед.
        У Кондрата от его слов сразу сошел со щек румянец. Он схватил старика за руку:
        — Диду, не тронь Маринку! Не тронь! За что ты ее?.. Лучше меня нагайкой хлещи! А ее не тронь, дед, не тронь!..
        В голосе хлопца зазвучала мольба. Старый запорожец пристально глянул в лицо Кондрата. Морщины на лбу старика разгладились.
        — Я вижу, ты, казаче, впрямь закохался в мою внучку. Тогда слухай. Приметил я, что и Маринка по тебе сохнет. Добро! Я ее неволить не буду, но только знай, в приданое за ней грошей не дам — нет их у меня. А ее не отдам за тебя, пока ты, хлопец, грошей не достанешь, чтобы она с тобой в недоле век не вековала. Так вот за солью сперва езжай. Привезешь соль, так и гроши у тебя заведутся. Тогда сватов шли! По закону вас обкрутим… К попу поедем. А ближайший от нас поп, почитай, верст за двести. Тоже для сего денег треба, разумеешь?..
        — Все разумею, диду… Быть по-твоему,  — ответил Кондрат, и голос его зазвучал так радостно, что Бурило невольно покачал своей чубатой головой.
        — Смотри, казаче, рано тебе еще радоваться. Еще солоно будет, и не раз. Лучше я тебе сперва про путь твой, про Хаджибей поведаю. Постой,  — Бурило хлопнул себя рукой по лбу,  — ведь дело это такое, что и Лука здесь не лишний будет.
        Он кликнул сербиянина, который неподалеку работал на огороде. Лука прибежал на зов Бурилы. Кондрат всего второй раз в жизни видел этого чернобородого человека. Молчаливая сдержанность сербиянина, печальные темные глаза, в которых светилась какая-то невысказанная скорбь, невольно располагали к себе молодого казака. Лука хорошо знал чумацкий путь на Хаджибей. Он, видно, не раз ходил по этому пустынному шляху. Когда Бурило в своем рассказе порой забывал о какой-либо дорожной примете, серб немедленно приходил на помощь старику.
        — Памятливый ты, Лука,  — восхищался Кондрат, слушая его объяснения.
        — Если бы тебе, крестник, столько горя в тех местах хлебнуть, и ты б не забыл их, мест этих,  — покачал головой Бурило. Глаза Луки засверкали каким-то странным огнем. Затем, словно после грозы дождь, на его ресницах показались слезы.
        — Яника, Яника, жена моя в плену азарянском, там, где Очаков,  — сказал серб.
        Лука будто застыдился своей невольной откровенности и снова долго хранил молчание, слушая рассказ Бурилы, пристально поглядывая на Кондрата. Потом вдруг промолвил:
        — В такой путь пайцзу от сераскера[20 - Предводитель Едисанской орды.] Едисанского надо. Обязательно пайцзу надо. Без нее пропадешь.
        Бурило улыбнулся ему.
        — Пайцза — это по-татарски пропуск. Коли получишь его от сераскера, ни ордынцы, ни турецкие стражники в дороге тебя не тронут,  — разъяснил старик Кондрату.  — Разумеешь? Правильно говорит Лука.
        — А как эту самую пайцзу достать-то?
        Лука хитро улыбнулся в курчавую волнистую бороду и положил руку на плечо Хурделице.
        — Слухай, Кондратко, будет у тебя пайцза от самого сераскера Едисанского. Только уговор давай держать. Всю соль, что ты с чумаками своими привезешь, продашь мне по сходной цене.  — Большие карие глаза Луки потеряли свою ласковость.  — У турок и ордынцев за золото все, что хочешь, купить можно, и пайцзу тоже. За нее менее ста пиастров сераскер не возьмет. Денег у тебя и у чумаков твоих нет — я знаю. Так вот, сераскеру сто пиастров за пайцзу я сам заплачу — потом сочтемся. Процентов за долг не возьму, но ты в Хаджибее к хозяину тамошней кофейни придешь и передашь то, что я тебе дам. А ответ его мне принесешь.
        — По рукам, Лука! Все будет по-твоему,  — с жаром воскликнул Кондрат.
        — Что ж, по рукам! Только, чур, уговор держать крепко. А дед Бурило судьей будет нам,  — ответил сербиянин и до боли ударил своей ладонью ладонь Кондрата. Бурило разнял их руки.
        — В путь готовься. На днях пайцзу я тебе дам,  — пообещал Лука, расставаясь с Кондратом.

        Чертеж на бересте

        После этого разговора Кондрат зачастил к Буриле. Целыми часами слушал он рассказы старого запорожца о том, как тот ходил, бывало, через Очаковскую пустошь, по степям черноморским, к Хаджибею. Он расспрашивал старика о переправах через степные речки — Куяльник и другие большие и малые, холмистые перевалы, соленые лиманы, где над самым морем возвышаются башни турецкой крепости.
        По этим рассказам деда и Луки Хурделица вырезал ножом на берестовой коре чертеж — путь, дорогу к Хаджибею. Свою работу он показал Буриле.
        Дед, разглядывая резьбу Кондрата, только в одном месте поправил ее. Глаза старика увлажнились, словно он увидел не тонкие линии на коричневой бересте, а знакомые дороги среди степных просторов, дороги, где казаковал в молодости с боевыми друзьями, кости которых давно уже покоятся под степными курганами.
        — Диду, а правду кажут, что ты воевал Хаджибей?  — спросил Кондрат Бурилу.
        — И не раз, крестник,  — по-молодому разгладил усы старик.  — Не раз под крепостицей этой вредной, хотя и малой, я кровь и свою, и басурманскую лил.  — Бурило начал в волнении посапывать люлькой.  — Ты, крестник, тогда, почитай, и пяти годов не нажил от роду.
        — Как же это было?  — перебил деда Кондрат.
        Бурило сердито глянул на него. Старик не любил, когда его перебивали.
        — Как да как? А ты слухай! Вперед батька в пекло не лезь… Первый раз я на поиск под Хаджибей ходил осенью, еще в 1769 году. С самим Семеном Галицким, полковником запорожским. Ох и крут был полковник. Крут! Таких ныне не часто встретишь. За своеволие самое малое, хоть будь ему лучшим другом, собственноручно порол нагайкой. Но любили его за лихость. Сам невидный такой — старичок рыжий да щуплый, но как бой, то первый лыцарь. Саблей дорогу другим прокладывал — дело казацкое разумел добре. Умел бить супостатов! А теперь о поиске его ратном. Было в хоругви нашей сотни три конных казаков, средь коих и покойный батько твой. В самый последний день сентября учинили мы на рассвете переправу через Тилигул. Помню, как сейчас, осенний дождь замутил реку — берега размыл. До полдня бились лошади наши в вязкой грязи, но как вырвались из нее, отдохнули и резвее пошли по травяной степи к балке, что к речке Куяльник ведет. Там в балке к вечеру залегли мы на ночлег, выставив караулы. А на другой день пошли скрытно дальше. Галицкий быстроту любил. К вечеру были мы у реки Дальник, что Сухим лиманом в море впадает.
Здесь удалось нам в плен взять пятерых ногайцев и выведать у них, что на сей стороне Днестра турецкого войска нет, а в кутах между морем и рекой табунов ордынских много. Галицкий, узнав об этом, повеселел.
        — Поиск наш будет удачным. С добычей придем,  — пообещал он.  — Только время терять не надобно.
        Хотя уже в небе звезды заблестели, он скомандовал не к ночлегу, а в поход.
        Всю ночь шли мы на рысях в Хаджибей. На рассвете вышли на берег моря к турецкой крепости. Галицкий почитал за лучшее не мешкая сразу ударить по врагу. Мы уже изготовили к бою пищали, но случилось иное. Раздался грохот литавр, и на дорогу выехали со знаменами сотни две турок, что от самого Очакова шли сюда,  — конных спагов[21 - Кавалеристы (тур.).]. Как гром среди ясного неба, грянули наши пищали кремневые по опешившим от неожиданности врагам. Казацкий клич «Слава!» раскатился далече, и помчались мы на султанцев. Цокнулись саблями с кривыми ятаганами. Сразу посекли мы передние ряды конников басурманских. Отбили два их знамени, булаву железную — знак власти аги[22 - Турецкий военачальник (тур.).]ихнего — и литавры. Батько твой горазд был драться, помню. Срубил он их знаменосца с коня да и знамя из его рук вырвал. Добрая рубка была! Тогда-то меня спага ятаганом и царапнул.  — Бурило, усмехаясь, показал на шрам, что, прорезая щеку, уходил в седину усов.  — Вот как было, крестник! Увидели турки, что ломит их наша сила, поняли свою невозмогу — спешились и, более не принимая конного боя, отстреливаясь,
стали отступать к форштадту хаджибейскому. Мы тогда тоже сошли с лошадей. Загремели снова наши пищали да пистолеты. В пороховом черном дыму ворвались мы в форштадт на плечах супостатов. Взяли крепко мы их тут в ножи да сабли. Мало кто и уцелел из них. Спасли свой живот лишь те, что успели убежать от нас за высокие каменные стены. Укрылась в крепости и часть татар, что жили в форштадте. Бросились мы штурмовать зубчатые башни, да оттуда ударили пушки. Засвистели ядра и картечь. Эх и пожалели мы, что пушечек у нас нету! Горько пожалели! Были бы они — не устоять тогда стенам султанским. Отошли мы в досаде великой от крепости и стали в обратный путь домой собираться, а султанцы-«храбрецы» боялись и нос высунуть за стены крепостные, пока мы на возы грузили добычу: оружие басурманское, припасы разные, пока сгоняли разбежавшийся по степи турецкий и татарский скот.
        Старик затянулся дымом своего чубука, прищурил глаза.
        — Двадцать тысяч лошадей, четыре тысячи овец, тысяча волов и коров и сто восемьдесят верблюдов мычали, ржали, ревели так, что заглушали голоса человеческие, когда мы гнали их мимо форштадта ордынского,  — продолжал старик.  — А за скотом вели мы ясырь — султанцев полоненных, связанных по рукам янычаров, спагов, ордынцев. От полоненных спагов и узнали мы, что их отряд, на который мы наскочили, шел из Очакова в Белгород для усиления гарнизона этой крепости… Обратно возвращались мы тоже не мешкая и уже третьего октября со всей добычей переправились через Тилигул-реку на нашу сторону. Вот каков был первый поиск!
        Бурило замолчал, выбил золу из люльки, снова наполнил ее табаком и продолжал:
        — Всю зиму гноилась у меня щека, рассеченная басурманом. Лишь к лету зажила сия рана, и вовремя, потому что я уже в июле под начальством генерала Прозоровского в отряде кошевого атамана Петра Калинишевского снова под Хаджибей поиск делал. Тринадцатого дня июля 1770 года мы, спалив турецкое местечко Аджидер, с легкими пушками подошли к Хаджибею. Форштадт мы опять взяли, хотя на сей раз турки огрызались без страха. Скоро черным дымом заволокло каменные зубцы турецкого гнезда. Это мы запалили магазины[23 - Склады.] с хлебом и овсом, заготовленными для султановой армии и флота. Все же досада скребла сердца запорожские. Опять поняли мы, что из мелких пушек наших хаджибейские стены не сокрушить. И многие, уходя из поиска, грозили крепости в ярости кулаками. Однако через четыре года исполнились думки наши. В начале 1774 года солдаты русские с сечевиками взяли Хаджибей. Я в сем деле не был и, как оно было, не ведаю… Два года владели мы крепостью отбитой.
        Бурило вздохнул, посмотрел на чертеж и обнял юношу:
        — Головастый ты, Кондратка! Видно, в батьку своего удался, в Ивана. Он тоже был грамотой умудрен. Добрый казак, царство ему небесное! Помню, недаром он тебя, еще хлопчика неразумного, нещадно сек, грамоте по псалтырю уча. Ох и сек! Крик твой по всей слободе шел, аж мне становилось муторно, как бы не зашиб хлопца. Да, видно, батька знал, что делает,  — вразумил тебя добре. Молодец!
        Бурило свернул старательно в трубочку берестяной чертеж и протянул его Кондрату.
        — Береги! Еще пригодится сей верный вид земли нашей. Береги его, Кондратка! А будешь в краю хаджибейском, своими глазами проверь, все ли так… Гнездо султанское вырежь на нем поаккуратней, все подходы к нему в точности наметь. Слышишь? Обязательно доведи сию работу до конца.
        — Доведу, диду, не тревожься, доведу,  — пообещал Кондрат.

        Нападение

        На другой день под вечер, встретив у Лебяжьей заводи Маринку, Кондрат сказал:
        — За солью в Хаджибей скоро поеду.
        Бледно-синие глаза девушки сразу потемнели.
        — И зачем ты меня пугаешь — не ведаю,  — ответила она грустно.
        Казаку стало радостно от этих слов. Он обнял за плечи девушку.
        — Голубонька моя, еду туда, чтобы к тебе сватов скорей прислать.  — И он рассказал о беседе с дедом.
        Узнав, что Бурило дал согласие на их женитьбу, Маринка сразу повеселела.
        — Пришлешь сватов — не откажу тебе!  — крикнула она и, пришпорив лошадь, поскакала к заводи. Кондрат поспешил за ней.
        И хотя в тот вечер над камышами пролетало несметное множество гусей и уток, Кондратка с Мариной не охотились. Обоих волновала предстоящая разлука.
        — Я хочу венчаться в церкви, по закону,  — говорила Маринка.  — А то я слышала, что паны невенчаных жинок разводят с мужьями. Правда ли это?
        — Правда, милая, правда… Паны даже венчаных жинок порой разводят с мужьями,  — мрачно ответил Кондрат.
        — Неужели?!  — ужаснулась девушка.
        Казака рассмешил ее испуг.
        — Голубонька моя, ничего ты не ведаешь, что творят паны! Им верить ни в чем нельзя.
        — Как это — нельзя?  — недоумевала Маринка.
        — Да так! Ныне панство пошло худоумное, не соблюдает закона ни божьего, ни человеческого. Я год побыл на той стороне Тилигула, знаю. Пока казаки воевали с басурманами, паны казачек за своих холопов насильно замуж отдали и выселили подальше от родных мест, чтобы законные мужья и отыскать их не могли. А многих казаков в крепаки обратили. Тех сечевиков, что против панской воли шли, заковывали в железо, остригали им усы, сбривали чуприны. Имущество казачье отбирали, словно какие басурманы-вороги. Непокорных избивали до смерти. Вот каковы паны, Маринка. Недаром говорят: что пан, что басурман,  — закончил Кондрат.
        Маринке страшно стало от этих слов.
        — Да будет тебе! Лучше глянь, как конь насторожился от слов твоих, даже он испугался,  — прижалась она к плечу Кондрата.
        Он понял, что Маринка хочет отвлечь его от невеселых дум, и, сделав над собой усилие, усмехнулся.
        — Видно, коня испугать легче, чем тебя. Смела!..
        — Мне бы казаком быть. Тогда б меня и пан, и хан боялись,  — подбоченилась в седле Маринка.
        Желая окончательно развеять мрачные мысли, Хурделица запел любимую слобожанами песню:
        Годi, гoдi, чумаченьку,
        Все пити, гуляти,
        Займай воли до лиману
        Солi набирати.

        Мягкий грудной голос казака зазвенел над Лебяжьей заводью. Тут Маринка подхватила песню:
        Молоденький чумаченько
        Солi набирає,
        Чорнявая дiвчинонька
        Та й з ним розмовляє.

        И два дружных голоса, сливаясь в один поток, поплыли над сонной водой:
        Ой з-за гори, з-за крутої
        Biтрець повiває.
        Молоденький чумаченько
        Та й сiль приставляє.
        Вози риплять, ярма скриплять.
        Воли вирикують.
        Попереду чумаченько
        Та й вигукує.
        На тiм боцi, на толоцi,
        На турецькiм полi
        Там вивернув чумаченько
        Штири вози солi.

        Песня настроила обоих на веселый лад. Маринке будущая разлука уже представлялась не такой долгой, а путь к Хаджибейским лиманам — не опасным. «Кондратка — казак лихой, ничего с ним в дороге не приключится. Вернется любый мой с солью, и будет на что свадьбу по закону справить»,  — думала она.
        Кондрата разлука с невестой волновала сильнее. Ему захотелось проститься с ней как-то особенно ласково, нежно. Он соскочил с лошади и бережно снял с седла девушку.
        За время своей работы в степи на покосе Кондрат окончательно излечил остатки хвори и окреп. Раны на груди и спине зарубцевались, мышцы налились молодой силой. Взяв на руки Маринку, казак уже не хотел отпускать ее. Он держал ее, крепко прижимая к груди. Как ни вырывалась девушка, как ни трепала его за русый чуб, в ответ он только улыбался и целовал, щекотал ей щеки темными, по-юношески мягкими усами. Побежденная его ласковой силой, Маринка успокоилась и невольно сама обняла Кондрата за могучую загорелую шею.
        — Ну, будет, будет,  — взмолилась она,  — будет…
        Кондрат понес Маринку к старой вербе. Здесь на берегу он склонился с девушкой над цвелой водой.
        — Глянька-ка в заводь. Старые люди говорят, коли парубок и дивчина целуются и посмотрят в воду, то век им быть вместе! Ничего на свете их уже не разведет. Сам дед водяной с водяницами их заприметит и за них будет,  — жарко зашептал Кондрат на ухо невесте.
        Они вглядывались в зеленоватую гладь воды, где отражались их лица. Вдруг Маринке показалось, что она и вправду увидела зеленоватые космы водяного.
        — Ой, Кондратко, ой! Смотри,  — завизжала она, показывая на тихо шевелящуюся бахрому болотных водорослей.  — Дед, ей-богу, дед водяной волосья кажет…
        Но Кондрат, как ни всматривался в воду, ничего не увидел. И хотел он было уже посмеяться над девичьим страхом, как и в самом деле, будто в подтверждение слов Маринки, спокойная вода всколыхнулась и на поверхность всплыли огромные желтые пузыри.
        Казак невольно отпрянул от заводи. Маринка испуганно перекрестилась.
        — И впрямь водяной нас заприметил. Теперь нам век неразлучными быть,  — промолвил, улыбаясь, Кондрат.
        И Маринка, бледнея от испуга, повторила убежденно:
        — Видно, вместе, Кондратко.
        На камыши легла золотая полоса вечернего света, когда они выехали из зарослей заводи в степь, направляясь в слободу. Оба были настолько заняты друг другом, что даже не расслышали, проезжая мимо кустов явора, тревожного шелеста его листвы. Не расслышали и тонкого свиста, внезапно раздавшегося сзади. Только острая боль от хлестнувшей по руке арканной веревки заставила Кондрата резко повернуть коня и выхватить из ножен саблю. В нескольких шагах от себя он увидел конных ордынцев, выскочивших из засады. Если бы он не поддерживал своей рукой Маринку, ее выдернул бы из седла метко брошенный из засады аркан. Только его рука помешала веревке затянуться на плечах девушки, и петля соскользнула… Маринка на какую-то долю секунды раньше Кондрата поняла, в чем дело, и, прежде чем ближайший из нападающих, пожилой татарин, вооруженный кривой саблей, подлетел к ней на своем коне, разрядила в него пистолет. Выстрел оказался метким. Татарин, вскрикнув, схватился руками за грудь, уронил оружие и скатился с седла.
        — Поворачивай, Маринка, в камыши!  — крикнул ей Кондрат.
        Девушка, услышав его слова, поняла, что единственное спасение от татар — это ускакать назад в заросли Лебяжьей заводи. Там ордынцам будет трудно их отыскать…
        Она помчалась к камышам. За ней устремилось несколько татарских всадников.
        Чтобы дать ей уйти от преследователей, Кондрат направил своего коня навстречу ордынцам. Он решил: лучше погибнуть самому, но спасти девушку. Его отчаянная решимость смутила татар. Поэтому, когда казак налетел на ближайшего всадника, тот попытался уклониться от встречи и повернул лошадь в сторону. Это решило его судьбу. Пролетая мимо струсившего ордынца, Кондрат приподнялся на стременах, сделал выпад всем корпусом и достал врага концом клинка. Кровь фонтаном брызнула из шеи татарина.
        Вздыбив иноходца, Кондрат повернул его к камышам. Но дорогу ему преградили два всадника. Оба они показались знакомыми Хурделице. Где-то он уже видел их. Но где? На это он сейчас не мог ответить, недосуг было копаться в памяти. Один из ордынцев, пожилой, толстогубый, яростно сверкнул маленькими черными глазами-бусинками, что-то вскрикнул и устремился на казака, чертя саблей круги над головой.
        Второй ордынец — молодой, с розоватыми рубцами на скулах, несколько приотстал и развернул своего коня во фланг Хурделице. «Хочет сбоку рубануть»,  — подумал Кондрат и решил не принимать неравного сабельного боя. Он перебросил свой клинок из правой руки в левую, высоко занес его, как бы для удара, в то же время пригнулся к гриве иноходца, вытянул из кобуры пистолет и выстрелил в голову толстогубого татарина. Тот замертво упал под копыта лошади.
        Казак хотел было угостить пулей из другого пистолета молодого ордынца, но татарин на полном скаку спрыгнул с коня, подбежал к упавшему и склонился над ним. Остальные татары с криком также бросились к ордынцу.
        Кондрат понял, что убил татарского военачальника, и, пользуясь замешательством врагов, поскакал к зарослям вслед за Маринкой.
        Острые камышовые стебли больно хлестали по лицам казака и девушки, мчавшихся вдоль берега заводи. Только убедившись, что ордынцы их не преследуют, Кондрат и Маринка остановили взмыленных лошадей.
        В тревоге провели они здесь несколько часов, пока не наступила ночная тьма, и только далеко за полночь кружным путем вернулись в слободу.

        Тревожная весть

        Крепко спал в эту ночь Кондрат, утомленный дневными тревогами. Под самое утро он проснулся от грохота. В узкое окно поноры уже просачивались тусклые лучи рассвета. Полутемная горница была наполнена стуком. С трудом разлепив веки, он увидел, что дубовая дверь, запертая на щеколду, дрожит от дюжих ударов.
        — Эгей, кто там?  — спросил он.
        — Пугу, пугу, казак с лугу!  — по-запорожски ответил знакомый мужской голос. И прибавил не то сердито, не то весело: — Я уже руки отбил, ударяя в дверь,  — никак тебя, чертяку, не добудишься.
        Натянув шаровары и сапоги, Кондрат отомкнул щеколду. В дверь просунулось длинное веснушчатое лицо Яшки Рудого.
        — Я гостя привел. Татарин молодой тебя по слободе с рассвета шукает. Все спрашивает Кондратку. Вот я и привел его к тебе.
        — Спасибо. А где ж он?  — спросил Хурделица, увидев, что за спиной Яшки никого нет.
        — Я его манил сюда, да он, видать, пужливый… С коня сойти и то боится, как бы его, мол, ненароком не заневолили. Ты сам выйди. Он у плетня дожидается,  — пояснил Яшка.
        Кондрат накинул на широкие голые плечи жупан, опоясался саблей и вышел вместе с Яшкой из поноры.
        Трава во дворе была еще мокрой от росы и клубилась паром под лучами встающего солнца. За плетнем, в зелени кустов, чернела фигура всадника. Хурделица только глянул на его тонкобровое лицо — сразу признал в нем того ордынца, что вместе с толстогубым татарином пытался вчера преградить ему дорогу в камыши заводи. «Да ты не зря здесь»,  — подумал казак с тревогой и невольно положил руку на эфес сабли. Но первые слова гостя развеяли его настороженность.
        — Салям, Кондратка! Салям, кунак! Не узнаешь?  — сказал ордынец по-татарски.
        В памяти казака сразу встали картины встреч с пастушонком у татарского становища и Лебяжьей заводи.
        — Озен-башлы, кунак!  — крикнул удивленный Хурделица. Но в голосе его слышалась неуверенность. Нелегко было признать в степном воине юношу, которого он когда-то спас от клыков кабана.
        — Ты таким джигитом вырос, что тебя и узнать мудрено,  — сказал Кондрат. И, взяв коня кунака под уздцы, проговорил решительно: — Слезай, лучшим гостем будешь! Слезай!
        Но Озен-башлы не менее решительно отказался:
        — Не могу! Времени совсем нет! И у тебя тоже нет.  — Он вопросительно глянул на стоящего неподалеку Яшку Рудого.
        Кондрат понял, что татарин хочет сказать что-то важное, предназначенное только для его ушей, и подмигнул Рудому. Яшка был понятлив и сразу оставил кунаков наедине.
        Выждав, когда он отошел достаточно далеко, Озен-башлы, понизив голос, сказал:
        — Кунак, большая беда грозит тебе. Вчера твоя пуля ранила сераскера здешнего, старшего сына Ураз-бея, нашего мурзы. Как только он встанет на ноги, сразу же приедет сюда со своими воинами, чтобы разыскать обидчика и отомстить. Тебя ожидает смерть, а на жителей слободы ляжет большой штраф. Сегодня же убегай подальше из этих мест. Остерегайся Ураз-бея, у него хорошая память, кунак!
        С этими словами Озен-башлы неожиданно пришпорил коня. И, прежде чем Кондрат успел опомниться, исчез в зелени слободской улочки.

        Разлука

        Предостережение кунака смутило Хурделицу. Он не притронулся к утренней еде, приготовленной матерью. Не мешкая, оседлал коня и помчался к Бур иле. Не страх за свою голову гнал его к старому запорожцу — ордынцев он не боялся. Пока оружие было при нем, Кондрат знал, что врагам его не одолеть, но, ведая их обычаи, он страшился, что месть Ураз-бея может распространиться на его близких: старуху мать и Маринку, на всю слободу. За девушку казак более всего опасался, зная жадность ордынцев. Красивая девушка — хороший ясырь, ходкий товар на невольничьем рынке…
        В доме Бурилы он застал только старуху-сербиянку. На его вопрос, где хозяин, она показала иссохшей рукой в сторону степи.
        — Туда ушли и старый, и Лука, и Маринка.
        Известие, что Лука уже возвратился из своей поездки, обрадовало Кондрата. Он, не мешкая, поскакал в степь и вскоре обнаружил следы тех, кого искал. В небольшой котловине Кондрат заметил Бурилу и Маринку. Раздвигая крепкие прутики былинника — травы, похожей на крапиву, старик отбирал тоненькие, словно голубые жилки, стебельки какого-то другого растеньица. Он вырывал их с корнем и передавал Маринке, которая вязала небольшие снопики.
        Увидев встревоженное лицо Кондрата, Маринка бросила в сторону снопик и поспешила ему навстречу. Недоброе предчувствие взволновало ее сердце.
        — Ой, Кондратко, никак беда?  — всплеснула она руками.
        Кондрат соскочил с коня и отдал ей поводья.
        — Не волнуйся, беды пока нет. Попаси коня в стороне, а я к деду. Разговор к нему есть,  — попытался он успокоить Маринку. Но сердце ее чувствовало, что это не так. Взяв коня под уздцы, она пошла вслед за Кондратом. Бурило тоже был встревожен.
        — Нашкодил добре,  — покачал чубатой головой старик вместо приветствия, высекая огонь для своей люльки.
        Хурделица понял: Маринка уже поведала деду о вчерашней стычке с ордынцами. И рассказал подробно о предостережении Озен-башлы.
        — Накликал ты, Кондратка, беду — татары за обиду мстят люто, а Ураз-бей сам видишь какой! Теперь и тебе, и всем нам,  — старик показал рукой в сторону слободы,  — ухо востро держать надо. Неладно получилось, неладно!
        Старик с сердцем выдохнул облако табачного дыма и вдруг, вытянув из-за кушака пистолет, выпалил в воздух. Он сделал знак, призывающий к молчанию, и стал прислушиваться к шуму ветра в степной траве.
        Скоро послышался далекий звук, напоминающий пение рожка. Затем из далекой рощицы галопом выехал всадник и помчался прямо к котловине. Кондрат издали узнал в коннике — по развевающейся черной бороде и плотной фигуре — Луку. Подъехав к котловине, Лука выпрыгнул из седла и быстро подбежал к Буриле.
        — Что случилось, хозяин? Чего звал?  — спросил он с тревогой в голосе.
        — Садись и слушай,  — пригласил Бурило и сам, поджав по-турецки ноги, сел на траву.
        Лука, Кондрат и Маринка последовали примеру старика.
        — Беда не идет, а, как коршун, летит на нас,  — сказал старый запорожец и поведал Луке об угрозе.
        Серб молча выслушал рассказ и задумался. Потом поднял встревоженное лицо.
        — Кондрату уходить надо с этих мест. Пайцзу я ему от сераскира добыл. Пусть завтра же на рассвете идет с чумаками в Хаджибей. А когда вернется с солью, татары его искать позабудут… Матери Кондрата с Маринкой надо тоже из слободы от глаз ордынских немедля скрыться. Есть куда! В тайный зимовник твой, Бурило! Тебе же, хозяин, наезда басурман бояться не след, ты их от хвори не раз спасал, да и стар, чтобы тебя им неволить. А вот коней да скот от них все же на зимовник сгони, не то уведут. А Кондрата я буду до Очакова провожать. Может, что о жене моей несчастной там узнаю.
        — Разумен твой совет, Лука. Пусть так и будет. От беды надо уходить немедля. Скачи, Кондрат, к матушке своей и вези ее со всем прибытком в мой зимовник тайный. Маринка тебе дорогу укажет. И стадо свое гони ко мне. Вместе скот от ордынцев спрячем. А сам готовься на заре в поход чумацкий!
        Слова Бурилы подхлестнули Кондрата.
        — Маринка, поехали со мной! Матери поможешь собраться в дорогу и путь к зимовнику покажешь.
        Кондрат свистнул иноходца. Быстро усадил в седло девушку, а сам примостился сзади.
        Когда Бурило с Лукой поднялись с земли, расправляя затекшие ноги, Кондрат с Маринкой уже мчались в сторону дома.
        На исходе теплой туманной ночи из слободы на степную дорогу выехал чумацкий обоз. Семь возов, нагруженных провиантом и фуражом, необходимыми для далекого похода, тащили запряженные парами волы.
        За обозом, слушая тихое позвякивание окованных колес о сухую землю, шли Кондрат с Маринкой. Девушка долго провожала казака. Лишь когда над степью, гася звезды, всплыла первая полоска зари, они расстались.
        Кондрату запомнился последний Маринкин поцелуй, солоноватый от слез.
        Догоняя бегом караван, успевший уйти далеко вперед за то время, пока он прощался с невестой, Кондрат вдруг почувствовал странную усталость. Обессиленный, как после очень тяжелой работы, он повалился на душистое сено возка.
        Лука, сидящий на возу рядом с Чухраем, сочувственно улыбнулся в свою черную курчавую бороду.
        — Разлука с милой, как хворь, друже…
        Кондрат ничего не ответил. Ему было так горько, будто он только что испил кухоль полынного настоя, которым, бывало, лечил его в раннем детстве дед.

        Путь

        Волы, покачивая широкими вилами тупых рогов, медленно тянули чумацкие возы. Такая езда злила Кондрата. Вспоминая своего быстрого коня, он прикрикивал на неторопливых яремных:
        — Швыдше, ледачи[24 - Ленивые (укр.).] чорты, швыдше!
        Но ни окрики, ни удары кнута не прибавляли прыти «ледачим чертям». Они по-прежнему шли медленно, лениво отгоняя хвостами слепней и мух.
        В первый же день пути Кондрат, будучи не в силах сдержать свое раздражение, так громко выругался, что разбудил задремавшего на возу Луку.
        — Тебя овод укусил, что ли?  — испуганно спросил очнувшийся от сна серб.
        — Коли овод, то это б еще ничего. Я б стерпел… А то глянь, как они плетутся,  — в сердцах стеганул кнутом по рыжим воловьим ляжкам Кондрат.  — Всю душу, проклятые, выматывают!
        — А ты зря их так! Зря. Волы свое дело знают,  — ответил, протирая заспанные глаза, Лука.
        Кондрат глянул на сонного серба. «Спросонок, видно, по недомыслию брешет»,  — подумал он и лукаво прищурился:
        — Кого на сон тянет, то такая езда в самый раз…
        Серб сердито нахлобучил свою высокую шапку на сросшиеся брови:
        — Еще постигнешь мои слова…
        Через несколько дней, свыкнувшись с воловьим спокойным шагом и убаюкивающим поскрипыванием воза, Кондрат и в самом деле постиг смысл этих слов. Ему открылись преимущества езды на волах. Какая бы ни была дорога: раскисал ли шлях от внезапного ливня, то ли путь шел крутым подъемом — волам все это было нипочем. Они трудолюбиво преодолевали все препятствия на пути и с той же скоростью тащили возы, как и по хорошей дороге, делая за сутки по двадцать верст. Каждый день в пути был похож на другой — время шло размеренно, неторопливо. На рассвете чумаки отправлялись в дорогу. В полдень, когда солнце начинало сильно припекать, выпрягали волов из возов и располагались табором. Подкормившись пшеничной кашей, заправленной свиным салом, отдыхали, а затем снова до первых звезд продолжали поход. Степь, где проходили чумаки, казалась дикой и безлюдной. Но это только казалось. На самом деле с обеих сторон чумацкого шляха ответвлялись незаметные для неопытного глаза тропы, которые вели к человеческому жилью — зимовникам и слободам.
        Кондрат посмотрел на Чухрая. Не раз Семен, рискуя головой, колесил между Очаковом и Хаджибеем, посещал ордынские становья, ища следы пропавшей жинки. И ныне он охотно пошел в поход с Кондратом за хаджибейской солью с надеждой узнать что-либо о своей Одарке. Он, как и Лука, хорошо знал эти края. Их сроднила схожая беда: у обоих жены были угнаны в неволю. И старый казак быстро сдружился с сербом. Лежа на возке, они вели бесконечные разговоры. Оба сразу же примечали скрытые места в степи, распаханные под жито, незаметную дымку хутора за далекими буграми, а то просто чувствовали запахи близкого ордынского улуса.
        Кондрат часто разворачивал берестовый чертеж, сверял по нему пройденную дорогу, наносил новые отметки речек, ставков, оврагов, тропинок, холмистых перевалов. В этом помогал ему Семен. Он часто говорил Кондрату:
        — Ты не думай, что степь безлюдна. Многие глаза следят за нами, а особенно недруги — ордынцы. Вон, глянь-ка.  — Чухрай указал в сторону, где, казалось, никого не было.  — Бачишь?
        Кондрат, напрягая зрение, увидел там в травяном просторе несколько удаляющихся черных точек.
        — Это конные ордынцы. Табор их, должно быть, недалече здесь. Они, наверное, нас заприметили, как только мы из слободы выехали. А вести они передают быстрее ветра. О нас уже и в Очакове, наверное, знают. Не сегодня завтра будет нам ордынская проверка…
        Но день шел за днем, а проверки ордынской, о которой говорил Семен, не было.
        Дорога по-прежнему оставалась полупустынной. Изредка только встречались чабаны-баранники, перегоняющие отары овец, а еще реже — чумацкие караваны, идущие с солью от Хаджибея.
        Радостными были такие встречи. Незнакомые чумаки, встречаясь друг с другом, обнимались, как старые друзья или родные братья, троекратно, по обычаю, целовались в уста, делились всем, что видели в пути, предостерегали друг друга от грозящих опасностей. Встречи были такими сердечными, что только горилки не хватало отметить их радость. Однако чумаки, верные старому запорожскому обычаю, никогда не потребляли в походе хмельного. Считалось, что нарушивший этот запрет чумак совершал тягчайшее преступление против всего товарищества. Караваны расходились, но долго еще на возах шли разговоры о тех, кого только что повстречали на дороге.
        Лишь на девятый день пути, когда чумацкий обоз подошел к степному ручью, показалось около полусотни конных татар. Кондрат, не выпуская из рук заряженного кремневого ружья, прикрытого тулупом, лежал на возке, притворяясь спящим. Он нахлобучил на лицо папаху, чтобы не быть случайно узнанным лазутчиками Ураз-бея, и незаметно передал пропуск едисанского сераскера Луке. Серб подал пайцзу военачальнику татар, похожему на обезьяну.
        Почтительно поднеся пайцзу к глазам, словно для того, чтобы получше разглядеть эту медную пластинку с вырезанным на ней изображением стрелы, ордынец вернул ее Луке. Затем молча объехал обоз, внимательно разглядывая чумаков, как бы желая запомнить каждого. Несколько мгновений взгляд его задержался на Кондрате.
        Татарина заинтересовал растянувшийся на возу красавец казак. Желая разбудить спящего, он легонько хлестнул по его сафьяновым сапогам ремневой нагайкой. Но Кондрат не шелохнулся. Это понравилось татарину.
        — Урус спит. Крепко спит — татарину хорошо, спокойно. Татарин режет, когда урус спит,  — обратился он к своим воинам-ордынцам, которые в ответ на его слова громко рассмеялись.
        Военачальник тоже оскалил в улыбке крепкие, похожие на волчьи клыки, зубы и отъехал от Кондрата.
        — Готовь на обратном пути десятую долю соли!  — крикнул он Луке.
        — Мы десятую долю только сераскеру платим,  — возразил, прикидываясь удивленным, Лука.
        Но татарин сделал вид, что не слышит серба.
        — Готовь десятую долю,  — упрямо повторил военачальник. Он хлестнул коня и со всем отрядом быстро растаял в пыльном мареве.
        Пройдя вброд ручей, чумаки взошли на холм и увидели в долине ставок, вокруг которого раскинулось большое село.
        — Здесь казаки, что из Запорожья утекли, живут — не-рубаи, как они себя кличут. Они поклялись не воевать, не рубить басурманов. За это им турки да татары позволение дали тут поселиться, недалеко от Хаджибея. Слобода их так и нареклась — Нерубайское,  — рассказывал Лука чумакам, пока обоз спускался с холма к поселению.
        В слободе Кондрат любопытства ради пошел глянуть, как живут нерубаи. Большинство их построек состояли из понор, хотя встречались и мазаные хаты.
        — Таись не таись — мы у татарина и у турка все равно на виду. Что хату, что донору лепи — все равно басурманы наезжают, грабят,  — сказал Кондрату один нерубай, пожилой казак с истомленным, желтым лицом. От Кондрата не укрылся голодный блеск в глазах ребятишек, одетых в лохмотья, и скорбные тени на худых лицах других нерубаев. А ведь стояла осень — самая сытая пора для слобожан.
        «Что же здесь будет к весне?» — подумал, покачав головой, Хурделица.
        — К весне будет худо,  — словно угадывая его мысли, сказал желтолицый.  — Весной у нас всегда народ мрет от голода. Да как голоду и не быть? Татарин да турок все лучшее, что узреет в хате, обязательно отбирает. Особенно глаз у татарина на скотину, на лошадь. Лишь кто из слобожан доброго коня выкормит, ордынец сейчас же сведет его — иль обманом, иль силой. Да если бы только скотину — людей тож… Вот ты, гляжу я, чумак справный,  — продолжал он, невесело улыбаясь.  — Потому у нас в слободе долго не прожил бы: обкрутили б арканом тебя ночью басурманы да и в неволю продали. У нас как заведется у кого девка красная аль хлопец видный, сейчас басурманы и полонят. Разменяют волюшку нашу на золотые монеты. До ясыря татары и турки зело охочи. Поэтому у нас в слободе жинок мало. Вот казаки и начали себе жинок у басурман промышлять, как они у нас. Сейчас многие нерубаи на татарках женаты, а то на волошках или на турчанках. Кто где добыл себе жинку, с тою и живет… Может, и ты себе в нашем краю дружину[25 - Жена (укр.).]сыщешь… Поди, еще не женат,  — пошутил нерубаец.
        — Коли дочь хана аль паши встретится — еще подумаю,  — отшутился Кондрат, хотя от слов казака на душе у него было невесело.
        Он обошел все селение и в каждой хате видел одно и то же: нищих, голодных людей, запуганных поработителями. «А ведь всего тут, кажись, вдоволь, чтобы жить хорошо: и земли плодородной, и воды рыбной. Видно, супостаты проклятые дохнуть не дают. Нет, из нашей слободы сюда, поближе к турку, перебираться не стоит. Это словно из огня да в полымя. Правду говорят: Ханщина — хуже панщины. Так куда же мне с моей Маринкой податься? Куда? И есть ли она, та вольная земля, где бы не ждала нас холопская доля?» — думал Кондрат.
        С этими грустными мыслями он вернулся в табор. Здесь серб уже прощался с чумаками. Он торопился в Очаков, где его ждали ему лишь ведомые дела.
        Крепко обняв Кондрата, Лука сел на невысокого татарского конька и погнал его по очаковской дороге.
        Хурделицу опечалила эта разлука. Он привык к своему чернобородому другу, разделявшему с ним в походе нелегкую обязанность вожака обоза. Молодой казак вздохнул. Он спрятал в потайной карман медную пайцзу, отданную ему Лукой, и повел чумаков на Хаджибей.
        Утром, на третий день после выхода из Нерубайского, чумаки взошли на плоский холм, расположенный между двух обширных лиманов. Отсюда, с высоты, Кондрат увидел море. В волнах широкого залива дымился далекий берег, а на нем, словно серый камень, вросла в рыжую землю крепость.
        — Невелика она издали, а глянь, сколь много земли под себя подмяла,  — сказал Чухрай.
        Остановив волов, казаки долго разглядывали султанскую твердыню.

        Соль

        У самого лимана, на топком берегу, заросшем яркокрасной травой соляркой, чумаки распрягли волов, сдвинули возы в четыре угла — стали табором.
        Максима Коржа, самого старшего по летам, оставили сторожить табор. Кондрат знал, что этот круглолицый верткий старик, даже разморенный солнцем, не приляжет под возок, а будет с заряженой пищалью зорко оглядывать окрестность. Уж он-то не прозевает приближения турок или татар — вовремя оповестит товарищей.
        Остальные чумаки разделись донага. С люльками в зубах, с табаком и огнивом, спрятанным в шапках, нахлобученных до бровей, лихо ринулись в лиман.
        Эх, забурлила солнечная соленая вода, смывая пот и дорожную пыль с чумацких тел! Заходили вокруг пенистые волны, высоко полетели брызги! Развеселились хлопцы и стали в шутку топить высокого, как жердь, худого Семена Чухрая.
        Однако шутка обернулась против них самих. У Чухрая, хоть и грудь впалая, да руки цепкие, как кузнечные клещи, и могучая, в бугристых мышцах, спина. Недаром в слободе рассказывали, что один он мог поднять воз с тяжелой кладью. Не поддался Чухрай, и четыре дюжих хлопца, что взялись было окунуть его в лимане, сами хлебнули соленой водицы.
        — А ну, кто еще водички испить хочет, подходи!  — смеялся Чухрай вдогонку убегающим казакам.
        Но уже никто из молодых не решался больше напасть на него. Тогда обычно хмурый Чухрай разошелся вовсю и сам погнался за двумя чумаками. Настиг их на мелководье и, словно детей малых, ткнул головами в воду. Обидно стало Кондрату за такое посрамление своих товарищей-однолеток. Сверкнув чуть раскосыми глазами, он подошел к Семену:
        — А ну давай попробуем!
        И нашла коса на камень. Крепко схватились чумаки. На несколько минут, сжав друг друга в объятиях, застыли они в напряжении. Только узловатые бугры шевелились на широкой спине Семена да переливались набухшие мышцы на груди и руках Кондрата Хурделицы. Жилистые руки Чухрая, как клещи, сжали грудь молодого противника и, казалось, вот-вот раздавят ее.
        Но случилось то, чего никто не ожидал. Кондрат тяжело вздохнул, набирая в грудь воздуха, крякнул, приподнял Чухрая и вдруг резким поворотом всего корпуса бросил его через плечо так сильно, что ноги Семена мелькнули в воздухе.
        Взметнулись тысячи брызг, Чухрай шлепнулся в воду под дружный хохот чумаков.
        Засмеялся и Кондрат, но вдруг смолк и поспешил к подымающемуся из воды Чухраю, который отряхивал намокшие усы. Подал ему руку.
        — Не хотел я тебя так… Невзначай вышло.
        Но Семен не обижался. Его длинное рябоватое лицо улыбалось.
        — Не ведал я до сей поры, что ты, Кондратка, такой тяжелорукий. Не ведал, чертяка тебя возьми!  — прохрипел он, выплевывая горько-соленую воду.
        Хлопцев еще пуще развеселили эти слова. Они надрывались от смеха. Но Кондрат сердито глянул на них. Краска стыда залила его загорелое лицо. «Ведь не для того за сотни верст шли мы сюда, чтобы в озере шутки шутить. Хлопцы баловаться начали, а я, старшой, вместо сдержать их, сам баловству поддался, как недоумок какой»,  — мысленно корил себя Хурделица. Но ничего не сказал, только молча первый взялся за работу. Взглянув на него, перестали шутить и остальные чумаки. Дружно взялись за дело — стали брать соль. А она была под ногами, толстыми пластами залегала на мелководье лимана, на мягком, как черный жир, иле. Далее от берега, на глубине, этот окаменелый слой становился тоньше, пропадая совсем.
        — Соль родится там, где солнце дно греет,  — говорили опытные добытчики.
        Поэтому обычно чумаки входили в воду по грудь и, наступив на пласт соли, лежащий под водой, ломали его на куски тяжестью своего тела. Затем вытаскивали эти куски на берег и складывали для просушки в кучи — бугры.
        Соль, только что извлеченная со дна лимана, имела нежно-розовый оттенок. Полежав некоторое время в буграх, высохнув, она становилась беловато-синей.
        За два дня дружного труда чумаков напротив табора выросло несколько больших бугров соли. Работа шла уже к концу. Еще немного, и соли будет столько, что ею можно нагрузить доверху все семь возов.
        Этот день был удачным — чумаки нашли у самого берега богатую залежь. В полдень Кондрат нащупал на мелководье толстый пласт и, раздавив его, извлек из воды большой розоватый кусок. В лучах солнца он засверкал прозрачной радугой.
        Семен Чухрай, работавший рядом с Кондратом, заметил, что все чумаки невольно засмотрелись на этот красивый соляной самоцвет.
        — А знаете, хлопцы, отчего соль хаджибейская и трава солярка, что здесь растет, червоный цвет имеют?  — обвел глазами товарищей Семен.  — Не знаете? Так послушайте… Это быль стародавняя. Мне ее в молодых годах один странник сказывал.  — Чухрай закурил трубку, взял из рук Кондрата цветной самоцвет и вышел с чумаками на берег. Хлопцы прилегли кружком возле присевшего на камень Чухрая. А тот продолжал:
        — Было это еще до прихода сюда ордынцев и турок. Тогда тут прадеды прадедов наших землю пахали, стада пасли, ворогов никаких не опасаясь. Но вот из степей диких двинул сюда хан орду несметную. А султан морем на кораблях своих полки навез, и почали супостаты все вокруг пустошить. Беда пришла: с одной стороны орда ханская прет, с другой — султанские псы-янычары. Да не испугались их наши, и на горе вот этой, что меж двух лиманов легла,  — Семен указал рукой на холм,  — битва грянула. Три дня и три ночи без отдыха рубали наши силу поганую, много врагов побили, но и сами все до одного головы сложили — в полон ни один не сдался.
        — По-казацки, значит, бились,  — заметил Яшка Рудой.
        — Тогда казачества еще не было,  — махнул рукой Семен.  — Но бились по-нашему. И кровь их, пропитав землицу родную, с горы, где битва была, в лиман этот рекой стекла. С тех пор багато[26 - Много (укр.).] годов минуло, багато… Запустела сторонка эта от ханской и султанской неволи. А на месте, где битва была, трава червоная появилась, в лимане же соль рожевая расти начала. И стало людям ясно, что неспроста это. То землица наша родная кровью, за нее пролитой, нам знак дает от неволи султанской да ордынской вызволить ее. Вот отчего и соль рожевая, когда ее со дна лимана поднимешь, синей становится. Кровь-то из нее в место свое родное обратно уходит. И трава червоная тоже, как и соль рожевая: вырвешь ее — синеет или серой становится. Кто не верит — проверь! Сам я проверял. Вот, братчики мои, что тут было…
        Чухрай закончил свой рассказ. Чумаки призадумались. Солнце начало клониться за полдень. Наступал час обеда. Кондрат хотел было повести казаков в табор на обед, как раздался грохот. То Корж выстрелил из пищали, призывая к себе.
        Хлопцы быстро побежали в табор. Вмиг все были уже у возов. Чумаки быстро натянули одежду, разобрали и изготовили к бою оружие, опоясались саблями, зарядили ружья и пистолеты.
        К табору медленно приближался небольшой конный отряд. Это были не ордынцы, а турки. Кондрат впервые в жизни увидел спахов, султанских кавалеристов. Сидели они на рослых, хорошо откормленных, пузатых конях. Одеты были пестро: белые широкие шаровары, синие и алые куртки. Голову каждого воина украшала искусно повязанная чалма. Вооружение спахов состояло из утолщенных книзу шашек и кривых длинных ножей — ятаганов, заткнутых за яркие кушаки. У некоторых были пистолеты и ружья.
        Казаки с пищалями в руках встали на возы, которые образовывали небольшой замкнутый квадрат.
        Хурделица, положив руку на привешенную к поясу в ножнах саблю, спокойно подошел к предводителю отряда, юзбаши[27 - Капитан (тур.).], чернобородому турку, остановившему коня шагах в двадцати от чумаков.
        — Кто вы, христианские псы, и почему воруете нашу соль? Разве вы не знаете, что воров наш паша не милует?  — закричал на Кондрата вместо приветствия и замахнулся нагайкой.
        Кондрата предупреждали и Бурило, и Лука о том, что турки при встрече стараются всегда запугать и унизить чумаков и что не следует их бояться в таких случаях.
        Хурделица спокойно глянул в черные, блестящие от ярости глаза юзбаши. Во взгляде казака не было ни угрозы, ни страха. А страх-то и рассчитывал вызвать у молодого гяура турок — тогда можно было бы сначала безнаказанно отхлестать чумака, а потом и его товарищей, отнять у перепуганных неверных все, что есть. Но на лице казака султанец прочитал такую уверенную, мужественную силу, что невольно глянул на табор, где стояли с ружьями в руках остальные чумаки. Увидев с десяток направленных на него ружей, он сразу опустил занесенную нагайку. По опыту прошлой войны с русскими он, старый спаха, знал, что неверные, если стреляют из ружей, то редко дают промах. «Слава аллаху, что я вовремя удержался и не хлестнул нагайкой дерзкого гяура. Его товарищи сразу бы застрелили меня. Лучше с этими отчаянными собаками не иметь дела»,  — подумал турок.
        Хурделица увидел замешательство противника и, протянув ему свой пропуск-пайцзу, сказал на татарском языке:
        — Ты ошибся, начальник. Мы не воруем. Мы сами жестоко караем за воровство и грабеж. Соль мы берем по повелению едисанского сераскера. Вот его пайцза.
        Юзбаши хотелось ускакать подальше от казачьего табора, не теряя своего достоинства. Он не взял даже пайцзу из рук неверного.
        — Зачем мне твоя пайцза, хитрый гяур, раз едисанский сераскер имел глупость дать ее тебе? Бери свою соль да убирайся поскорее отсюда, не то твоя грязная шкура отведает вот этого!  — пригрозил нагайкой юз-баши и, повернув коня, поехал со своим отрядом к Хаджибею.

        В усадьбе Ашота

        Как только турецкие конники исчезли за холмом, Кондрат приказал спешно грузить соль на возы и готовиться в обратный путь. Нужно было как можно скорее уходить из этих мест. Каждую минуту сюда мог нагрянуть более многочисленный отряд султанских солдат. Это не сулило чумакам добра. Имея перевес в силе, турки вряд ли отказались бы от соблазна напасть на табор. Ни янычары, ни спаги никогда не брезгали никаким разбоем. Чумацкие волы, соль, оружие, даже изношенная казацкая одежда — все было для них приманкой.
        Пока чумаки собирались в путь, Кондрат решил выполнить поручение Луки — увидеться с хозяином хаджибейской кофейни Николой Аспориди. Идти в форштадт ему, человеку, знающему путь туда только по рассказам, было неразумно. Поэтому Хурделица взял в спутники Семена Чухрая, который хорошо знал эти места. Семен, надеясь выведать у хаджибейских жителей что-либо о судьбе своей жены, охотно согласился сопровождать Хурделицу.
        — Пойдем к Ашотке. Его хутор от табора нашего недалечко, в версте стоит, на берегу этого же лимана. Ашотка поводыря нам даст, чтоб султанцы по дороге не шарпали,  — посоветовал Чухрай Хурделице.
        Так они и решили.
        Кондрат знал от Бурилы и Луки, что Ашот вел бойкую торговлю лошадьми, которых угоняли во время разбойничьих набегов ордынцы у оседлых жителей Ханщины — украинцев, молдаван, русских. Ходили слухи, что и сам Ашот тайно занимался грабежом. Будто бы он со своей шайкой совершал набеги на слободы, хутора, зимовники и даже становища татар. Про него говорили, что он, смотря по надобности, клянется всеми богами, а во время разбоя грабит и убивает каждого, кто попадается ему на пути, невзирая на его веру и национальность.
        — Давно бы Ашотка на виселице качался или на колу окоченел, да умеет он с любым начальством дружбу водить,  — рассказывал по дороге Семен.  — Когда два года русские солдаты владели Хаджибеем, приехал я сюда с запорожцами по приказу коша сечевого соль брать. Обоз наш вели тогда старшины казачьи: полковник Карпо Гуртовый и писарь войсковой Семен Юрьев. Разрешение было у нас взять из лимана сто возов. Мы же взяли и отправили в Сечь сто тридцать возов, да в буграх ее было еще пятнадцать возов. Жаль нам было ее оставлять, и пошли мы в комендантскую к поручику Веденяпину просить у него разрешения отправить эти пятнадцать возов на Сечь. Веденяпин, хоть с виду был прост, ростом мал, востронос, да оказался, как ерш, колюч. Никому присесть и не намекнул, обвел нас свинцовыми очами и засмеялся нехорошим смехом. А рядом с ним Ашот, глядим, стоит, улыбается во всю свою масляную рожу.
        — Зачем вам столько соли? А?
        — Для варения каши, ваше благородие,  — отвечает писарь Юрьев.
        Снова засмеялся поручик.
        — Каши?.. Да вы и так, судари мои, взяли тридцать возов сверх разрешения. Не чересчур ли солона кашка будет? Не чересчур ли? Я сам не хуже, чем старшина ваш, кашу с солью варить могу… Не хуже, судари! А посему пятнадцать возов соли у меня останутся и не без надобности будут.
        Полковник Карпо Гуртовый и писарь Семен Юрьев лишь руками развели, переглянулись, вздохнули, поклонились и вышли из комендантской. Мы, простые казаки, за ними, а за нами — Ашот. Догнал он нас в переулке и говорит:
        — Господа казаки, дело ваше поправимое, только денег надо. Давайте десять золотых с воза, и соль ваша.
        — Как наша? А Веденяпин?  — спрашивает Гуртовый.
        — Что Веденяпин? Давайте деньги и берите соль.
        Смекнули мы, что Ашотка это не зря говорит. Развязали старшины кошели. Хоть была цена немалая, но соль стоила более того. И отсчитали мы сто пятьдесят золотых монет Ашотке. Увезли соль без помехи, а после узнали: Ашотка у Веденяпина соль нашу за полцены купил и нам же ее перепродал. Вот он какой хитрый… А турки пришли — им нужным стал.
        Делясь думками своими, путники незаметно подошли к усадьбе барышника — глиняному строению, обсаженному тощими яворами.
        У коновязи стояло несколько оседланных лошадей. Это заставило чумаков насторожиться. Чтобы избежать нежелательной встречи с турками, они спрятались за деревьями. Сделали это вовремя, потому что вскоре дверь хаты распахнулась и из нее вышел богато одетый хромой одноглазый турок, которого сопровождал толстый краснолицый человек в феске.
        Толстяк проворно подбежал к коновязи и подвел лошадь к одноглазому хромцу.
        — Почтеннейший Халым, садись на своего скакуна,  — отвесил толстяк поклон одноглазому.
        Тот, несмотря на хромоту, ловко вскочил в седло и важно кивнул толстяку, который почтительно поцеловал его стремя.
        — Не забудь своего Ашота, милосердный, когда приедешь к паше,  — закричал толстяк. Он долго смотрел вслед всаднику, а когда тот отъехал, оглянулся по сторонам и плюнул на дорогу.
        Семен дернул за руку Кондрата, и они вышли из-за явора.
        — Ашот, принимай гостей,  — сказал басом Чухрай.
        Хозяин усадьбы вздрогнул от неожиданного возгласа. Его красное лицо стало суровым. Ноздри ястребиного лоснящегося носа побелели. То ли от испуга, то ли от гнева.
        — Кто вы и откуда?  — грозно спросил он чумаков, вытягивая из-за широкого кушака пистолет.
        — Не узнаешь, Ашот? Я — Чухрай…
        — А с тобой кто?  — не меняя тона, продолжал толстяк.
        — Со мной Кондратка, сын Ивана Хурделицы.
        Ашот тревожно глянул на дорогу, затем распахнул дверь усадьбы.
        — Заходи в хату, да поскорей! Там разговор у нас будет.
        В маленькой комнатушке без окон, освещенной чадящей плошкой, хозяин усадил Чухрая и Хурделицу на мягкие подушки из бараньей шкуры. Наполнив кружки вином, он поставил их перед гостями, сам сел рядом, снял феску с лысой продолговатой, как дыня, головы и стал, прикрывая глаза, слушать Чухрая. Кондрату казалось, что хозяин усадьбы заснул, слушая монотонную речь Семена. Но лишь только тот дошел до рассказа о походе за солью, Ашот встрепенулся.
        — Нехорошо! Ай, ай, как нехорошо,  — покачал он лысой головой.
        — Что нехорошо?  — в недоумении спросил Чухрай.
        — Не понимаешь? Ай, ай! А еще старый человек.  — Ашот вдруг вскочил с подушки и пощупал переливающиеся под сукном жупана мускулы Кондрата.
        — Ты гляди, Чухрай, гляди! Ему не солью торговать. Ему саблей золото добывать. Худо ты, старый человек, научил молодого. Ай, как худо!  — закричал хозяин.
        Но, быстро успокоившись, снова сел рядом и еще подлил вина в кружки гостей.
        — Пейте, это я так,  — сказал он, словно извиняясь за свою горячность.  — Душа у меня болит, когда вижу, что хорошие джигиты зря пропадают. Мне джигиты вот так нужны,  — провел ладонью по волосатому кадыку своей толстой шеи Ашот. И, понизив голос, добавил: — Такие, как вы, джигиты нужны. Поступайте ко мне служить. Джурами сделаю. Работа легкая: то скот перегонять, то худых людей рубить. Если дело опасное — в долю брать буду. Согласны?
        — Да ты постой торопиться. Мы к тебе по другим делам. С ними покончить надо, а потом за новые браться,  — ответил Чухрай.
        — Правильно,  — согласился Ашот.  — Давай кончать будем старые дела.
        — Так вот. Говори, Кондрат, что хотел…
        — Меня Лука-сербиянин просил увидеть Николу Аспориди. Слово ему передать,  — сказал Кондрат.  — Ты помоги к нему в кофейню пройти.
        — И все?  — спросил Ашот.
        — Все.
        — А твое дело?  — обратился он к Чухраю.
        — Жинку ищу полоненную. След ее найти…
        Ашот захохотал.
        — Да я тебе вместо нее десять баб найду,  — сказал он, подмигивая.
        — Мне и ста не надо за жинку мою,  — нахмурился Чухрай.
        Лицо Ашота стало серьезным.
        — Все сделаю… А служить ко мне пойдете?
        — Ты, хозяин, сначала сделай, что просим, а потом уговор держать будем,  — отставил кружку с вином Кондрат.  — Негоже так!
        — Ай, горячий какой!  — вскочил с подушки Ашот и взял за плечи Кондрата.  — Не сердись. Садись, пей вино.
        — Не горячись, Кондрат,  — сказал Чухрай.
        Молодому казаку хотелось встать и выйти из комнаты.
        Но, подумав, он пересилил себя. Не стоило ссориться с Ашотом, который при желании мог сделать много плохого всем его товарищам. И Кондрат взял кружку в руки.
        — Вот так будет лучше,  — проговорил удовлетворенно Ашот.  — Зачем горячишься? Ведь худо теперь вам, запорожцы! Царица Сечь вашу закрыла… Куда вы денетесь? В холопы пойдете? Под нагайки панские?.. Трудно вам, но я вас выручу. У меня храбрый джигит всегда дело себе найдет и золото заработает. Много, много золота.
        — Хвастаешь? Что золото твое, когда ты сам под турком живешь. Захочет турок и отнимет…  — сказал Кондрат.
        — Не знаешь ты! Клянусь святым крестом и Магометом, что турки у меня вот где.  — Ашот сжал короткие толстые пальцы в кулак.  — Вот где!
        — Да, видали мы, как ты только что зад целовал одноглазому,  — насмешливо прищурился молодой казак.
        — Дурень! Ай, какой дурень!  — вскипел хозяин.  — Что ты видел? Ничего ты не видел! Знаешь, кто одноглазый?
        Это мой лучший кунак Халым. Я с ним дела делал! О! Халым большой человек! Такого не грех и в зад поцеловать. Он доверенный человек Ахмета-паши, домоправитель его и главный шпион. Вот кто такой Халым! У него только один глаз, но видит он все, словно шайтан. Недаром сами турки зовут его всевидящим оком паши. Но я скажу лишь одно слово, и Халым сделает для меня все. Скажу ему узнать о твоей жинке, Чухрай,  — узнает. А скажу всех вас в море утопить вместе с солью вашей — янычары Халыма утопят!  — Ашот с торжеством посмотрел на чумаков.
        Кондрат хотел было ему ответ дать, но Семен незаметно ткнул его локтем под ребро: лучше, мол, помолчи.
        — Ты прав, Ашот. Кондратка горяч, по молодости не разумеет многого. Ты помоги нам, а мы у тебя в долгу не останемся,  — сказал старый запорожец, поднимаясь.
        — Это другое дело,  — улыбнулся Ашот и несколько раз хлопнул в ладоши.
        В комнату вошел молодой татарин и вопросительно посмотрел на хозяина.
        — Проведи к Николе Аспориди этих.  — Ашот показал на чумаков.  — Обратно вернешься с ними к вечеру. Будут спрашивать, кто они, скажешь — мои люди. Понял?
        Чумаки с татарином пошли в Хаджибей.

        Возле каменного гнезда

        Кондрат шел со своими спутниками по солончаковой низине, отделявшей перешейком морской залив от двух балок — Водяной и Кривой, а также от большого Хаджибейского лимана.
        — Низина эта Пересыпью зовется. Она море от лимана «пересыпала» — отсекла. Но весной иногда беда здесь бывает. Полая вода из балок сюда врывается и затопляет Пересыпь. Тогда лиман снова сливается с морем — буйно шумят морские волны по всей округе, широко разливаясь до самого крутого берега, где султанская крепость стоит,  — рассказывал Чухрай Кондрату о местах, по которым лежал их путь.
        Хурделица не перебивал Семена. Молодой казак цепким взглядом ощупывал дорогу, чтобы не забыть ничего примечательного и в точности потом нанести виденное на берестяной чертеж, который бережно хранил на груди под свиткой. На середине Пересыпи они увидели до сотни слепленных из глины маленьких хаток. Около них на шестах сушились сети, снасти рыбачьих лодок — паруса, канаты. Тут же, в холщовых шароварах и свитках, чубатые, почерневшие от солнца, рыболовы конопатили и смолили широкие плоскодонки.
        — Гляди, наши, гультяи запорожские. Утекли сюда от кабалы панской да попали в ярмо султанское,  — сказал тихо Семен.
        — Бог в помощь, браты.  — Оба чумака сняли шапки, когда поравнялись с рыбаками.
        — И вам того же! Откуда будете?  — откликнулись те.
        — С Тилигула за солью сюда приехали.
        — Как там у вас?
        — Известно как — немного легче, чем у вас… Ведь где от басурман подалее, там и легче,  — ответил Кондрат.
        — Оно верно. Султанцы обижают нас шибко,  — покосился на татарина остроскулый рыбак.  — Мы рыбешкой перебиваемся, так янычары лучшую рыбу отнимают.
        — Тяжело… Домой бы возвратиться,  — вздохнули другие.
        Воцарилось молчание.
        — Может, зайдете в курень юшки нашей отведать?  — предложил один из рыбаков, но Кондрат с Семеном отказались.
        Хотя им и хотелось отведать хаджибейской ухи, да уж очень спешили. Времени было в обрез.
        Чумаки прошли около двух верст по Пересыпи, поднялись на возвышенность, где расположилась крепость с ее форштадтом и слободой.
        Вправо от зубчатых стен, за распаханными полями белели хаты.
        — Слобода молдаванская. В ней волохи и наши живут, а где и ордынцы, что на землю осели,  — сказал Чухрай.
        Татарин повел их к крепостному форштадту.
        — Здесь у форштадта поселились турки и ордынцы. Наших мало. Разве что невольники турецкие да тер-оглы, что значит «потеющие люди»: шорники, ковали, шевцы, чеботари. Они хотя и вольные, но на турка гнут спину почище заневоленных,  — объяснял Чухрай.
        Кондрат заметил, что форштадт состоит весь из крытых шкурами землянок, лишь несколько домов было построено из известкового камня. Недалеко от крепости возвышался большой дом, где, по словам татарина, жил сам паша со своим гаремом. Рядом с дворцом желтел осенней листвой обширный, обнесенный высоким забором сад.
        Вокруг Хаджибея, на приморских холмах и в самом форштадте, было много растительности. Вся площадь впереди крепостных стен обросла мелким кустарником, а на склонах берегов шумели рощицы.
        Форштадт спускался к морскому заливу длинной обрывистой балкой. Здесь глаза Кондрата заметили широкий ручей, из которого женщины с закутанными в черные шали лицами черпали медными кувшинами воду.
        Форштадт со стороны степи начинался похожей на сарай постройкой. Это и была кофейня Николы Аспориди. Татарин пошел вызвать ее хозяина, а оба чумака прилегли под кустом у дороги.
        Ждать им пришлось недолго. Татарин вернулся с высоким горбоносым человеком, у которого на курчавых седеющих волосах алела вышитая серебром тюбетейка.
        — Я Никола Аспориди. Вы от Луки?  — спросил он чумаков.
        Кондрат отвел его в сторону и дал ему в руки половинку разрезанной свинцовой пули. Что-то похожее на улыбку мелькнуло в черных грустных глазах Аспориди. Он вынул из кармана другую половину пули и сложил их вместе. Получился гладкий свинцовый шарик.
        — Все верно. Ты не обманываешь. Как звать тебя, казак?  — спросил Никола.
        — Кондрат. Сын Хурделицы. Лука велел мне запомнить слова твои.
        — Так слушай, Кондрат. Скажи Луке, что соседи готовятся к трапезе. Дом сей расширяют,  — Никола показал рукой на крепость,  — чтобы гостей принять поболее. Разумеешь? Соседи закуску готовят добрую. Морем подвозят. Вот-вот пир начнется! А еще скажи — слух есть, из Очакова скоро голубок привезут, чтоб за море отправить. Не забудь ничего, что сказал тебе. А теперь иди, скорее иди. Время недоброе. Ашоту скажи, что Лука о ценах на овес и жито меня спрашивал, продать хочет. И не спорь с ним. Ну, прощай! Даст Бог, еще встретимся.  — Аспориди грустно улыбнулся.
        На этом они расстались.
        К вечеру Чухрай с Хурделицей были уже в усадьбе Ашота. Семен решил остаться у барышника.
        — Послужу у идола этого. А ты, Кондрат, соль мою продай сам, гроши отдай Буриле — за ним не пропадут,  — сказал он Кондрату. И сколько тот ни отговаривал Семена, старый казак упрямо стоял на своем.
        — Останусь. Жинку вызволить треба…
        Кондрат понял, что, пообещав Чухраю помочь выручить из плена жинку, Ашот этим самым взял его на крепкий аркан. Молодому казаку очень не хотелось расставаться с Чухраем, он искренне привязался к нему. «Погубят здесь старого басурманы, ей-богу, погубят»,  — с тоской думал Кондрат. Поэтому немало сил стоило ему скрыть свою неприязнь к Ашоту, которого он подозревал в коварном умысле против своего друга.
        Барышник же изо всех сил старался в этот вечер уговорить и Кондрата поступить к нему на службу. Ашоту понравился атлетически сложенный, смелый, сметливый казак. Барышник понимал, что если его взять в руки, то он, пожалуй, заткнет за пояс любого джигита из его шайки. И он снова и снова угощал Хурделицу вином, стараясь заманить его всякими посулами. Но чем красноречивей делался барышник, тем угрюмей и молчаливей становился Кондрат. Наконец, выведенный из терпения очередным рассказом Ашота о том, как вольготно живут джигиты его шайки, Хурделица резко отодвинул от себя кружку, расплескав вино.
        — А ты, хозяин, видел сапсана — ястреб есть такой?  — спросил он барышника, побледнев от гнева.
        — Знаю, видел сапсана,  — кивнул удивленный странным поведением гостя Ашот.
        — Так разве ты не ведаешь, что сапсан падаль не жрет, как стервятник иной?.. Ты что на нее казака манишь?  — Кондрат так схватил барышника за нашейный шарф, что его красное лицо стало сизым. Еще миг — и хряснули бы у Ашота шейные позвонки. Да Чухрай широкой ладонью что есть силы ударил Кондрата между лопаток. Хорошо ударил! Словно раскаленным железом пропечатал спину. И вовремя, не то быть бы беде. Боль заставила одуматься Хурделицу. На ум пришли слова Аспориди: «Не спорь с Ашотом». Кондрат выпустил шарф задыхающегося барышника.
        — Прости, хозяин, пошутил малость,  — сказал он Ашоту.
        Тот с обиженным видом сел на место. Но недобрые огоньки вскоре погасли в его глазах.
        — Шайтан, силен, как бык, чуть шею не свернул,  — сказал он восхищенно.  — Вот джигит!  — И ткнул толстым пальцем в Кондрата.  — Шайтан! Горячий больно!..
        — Не понял Кондрат. Молод, горяч,  — поддакнул ему Чухрай.
        — О! Джигит! Настоящий! Я тебя, как сапсана-ястреба, выпускать буду, чтоб кровь лилась с твоей сабли, как с клюва сапсана… О падали и не думай,  — вдруг наклонился к Кондрату Ашот и снова зашептал на ухо: — Иди ко мне служить, не пожалеешь. Большие дела делать будем.
        Кондрат стал бледнеть от злости.
        — Не понял ты,  — начал было он. Но Чухрай незаметно больно сжал его за локоть.
        — Ашот, пущай он мою и свою соль отвезет. Потом приедет и к тебе придет.
        Барышник вопросительно глянул на обоих.
        — Придет. Куда ему деваться,  — заверил Чухрай, незаметно подмигнув Кондрату.
        Его слова убедили Ашота. Он улыбнулся. Семен бесцеремонно, чтобы молодой казак не брякнул чего лишнего, вытолкал его за дверь.
        Кондрат вышел из душной горницы в прохладный мрак осенней ночи и с облегчением вздохнул. Влажные звезды сверкали над головой. Он лихо заломил шапку и пошел нетвердой походкой к лиману, что серебрился лунной дорожкой.
        Незаметно он добрел до табора. Его окликнул знакомый голос часового.
        — Стой! Кто будешь?
        — Кондрат,  — весело ответил Хурделица и пошел отдыхать на пахнущую степью солому.
        Ранней зарею чумаки снялись в обратный путь.
        Кондрат, лежа на возу, вырезал на берестяной коре концом щербатого ножа пятиугольную крепость с тремя башнями и подходы к ней. На сердце у молодого казака было тревожно.
        На дороге все чаще и чаще встречались отряды ордынской конницы, спешившей к Хаджибею. Ордынцы недобрым взглядом кололи чумаков, но, увидев пайцзу сераскера, молча пропускали обоз.
        Затаенная сдержанность татар была подозрительна.
        — Недоброе у них на уме,  — говорил Корж, и Кондрат жалел, что с ним нет ни Луки, ни Чухрая. «Эти бы, наверное, догадались, что затевают басурманы…» — думал он.

        В Нерубайском чумаков встретил Лука, вернувшийся из Очакова. С ним был невысокого роста щуплый молдаванин, одетый в ордынскую одежду. Лука, выслушав Хурделицу, который передал ему слова Николы Аспориди, нахмурился.
        — Войну турок затевает. В Очакове, что и в Хаджибее, янычары и ордынцы собираются,  — сказал серб. Он пошептался с молдаванином, который тотчас сел на невысокого коня Луки и поскакал в сторону Тилигула.
        Чумацкий обоз продолжал свой путь к слободе.
        На душе у Кондрата было неспокойно.

        Набег

        Недаром тревожилось сердце Кондрата. Грянула гроза над его счастьем. Ее принесли черные тучи из-за моря, из турецкой столицы Стамбула, где жил султан.
        Султан, восседая на позолоченном троне из слоновой кости, часто принимал английского и прусского посланников.
        Речи их были для султана слаще шербета. Посланники клялись султану, что если он объявит новую войну России, то Швеция тоже ударит по московитам. Они обещали Турции нейтралитет Австрии — лукавой союзницы русских. Обещали щедро помочь деньгами. Их посулам поверил султан, который, как и весь его диван, как все визири, как все паши и янычары, только и мечтал о том, как бы поскорей вернуть утраченные в прошлой несчастливой войне с гяурами приазовские и причерноморские земли. А в первую очередь — жемчужину из жемчужин — Крым. Ведь только победой в новой войне с Россией можно восстановить сильно поколебленный как внутри, так и вне страны авторитет султана.
        Речи посланников придали мужества султанскому сердцу, и он твердо решил нарушить мир с русскими, заключенный пятнадцать лет назад, в 1774 году, в деревне Кючук-Кайнар джи.
        Слух о скорой войне с восторгом был принят ханами, мурзами, беями татарских орд, кочевавших по степям ханской Украйны. Они воспылали воинственным духом: если по воле Аллаха войско султана разгромит русских, настанут прежние привольные времена. Можно будет опять безнаказанно совершать набеги на Украйну, Польшу, Россию за ясырем. Опять тысячи связанных гяуров погонят правоверные воины Магомета на невольничьи рынки, и снова разбогатеют ордынские улусы. А если уж грянули султанские пушки, то зачем дальше терпеть проклятых гяуров, что оскверняют землю, где пасут свои стада сыны пророка… И ордынские джигиты стали поспешно точить кривые сабли, заготовлять сыромятные ремни для невольников…
        После ухода чумаков жизнь в слободе потекла сонно, как пересыхающий от жары ручей. Звонкая пора полевых работ и обмолота хлеба давно окончилась, и ленивая тишина залегла в степи, где в безымянной балке приютилось около сотни понор.
        Настала поздняя теплая причерноморская осень. Короткие дни были безветренны, солнечны, окрашены яркой желтизной увядающей листвы.
        Все было спокойно. Только раз после ухода чумаков тишину балки всколыхнули чужие голоса и быстрый цокот лошадиных копыт. Это к Кондратовой поноре подъехал небольшой отряд ордынцев. Толстогубый Ураз-бей спрыгнул с лошади и, переваливаясь на кривых ногах, обошел в сопровождении двух аскеров-телохранителей опустевшую усадьбу. Заглянул в незапертую дверь горенки, в погреб, в хлева.
        Убедившись, что хозяева давно покинули свое жилье, ордынцы взяли по большой охапке сена из двух огромных стогов, что стояли у Кондратова двора, и уехали.
        Мирное поведение ордынцев успокоило слобожан. Только Бурило, когда узнал о таком наезде, насупился.
        — И понору Кондрата не разбили и даже стога его не сожгли? Э, э, плохо дело наше, слобожане. Лучше бы татарин всю усадьбу Хурделицы с лица земли стер… А раз этого не сделал, значит, другое удумал. Быть беде! Стар я, не верю в доброту ордынскую…
        Слова Бур илы смутили многих. Но дни шли за днями, татары больше не появлялись, и слобожане постепенно позабыли о предостережении старого запорожца.
        Забыла об этом на беду свою и Маринка. Она вместе с матерью Кондрата Охримовной и старухой-сербиянкой жила на хуторе деда, в десяти верстах от слободы, в тайном степном овражке.
        Дорогу туда не знали не только ордынцы, но и слобожане. Склоны тайного овражка густо поросли терновником. Ни конному, ни пешему туда не пробраться. Правда, была тайная тропка.
        Иван Бурило строго-настрого наказал женщинам никуда из зимовника не уходить, чтобы не раскрыть чужим своего убежища. Он и сам навещал их изредка.
        С утра до поздней ночи не покладая рук работала Маринка по хозяйству. То рыла новый глубокий колодец (в старом, зимовницком, вода была солоновата), то выделывала шкурки, снятые с забитых баранов, то до полуночи ткала и пряла. Охримовна, глядя на ее прилежание, не могла нарадоваться: хорошая жена будет у ее сына — работница золотая, хозяйка разумная. А старуха-сербиянка тайком вздыхала. Уж больно напоминала эта девушка неусыпным хозяйским нравом ее сноху Янику — жену Луки, что угнали проклятые турки в неволю.
        Однако, как ни загружала себя работой Маринка, тоска ее по милому не только не проходила, а усиливалась.
        Образ любимого постоянно вырастал перед ней. То она видела его перед собой вернувшимся из удачного похода, покрытым пылью далеких дорог, радостным, простирающим к ней сильные руки. То мрачные мысли заслоняли этот образ, и ей рисовалась картина боя казаков с ордынцами. Маринке представлялось, что Кондрат сбит ударом турецкой сабли и кровь бежит из его рассеченной груди. В такие минуты девушка вскрикивала, работа валилась у нее из рук.
        — Что с тобой?  — спрашивала Охримовна, осеняя ее крестным знамением.  — Нечистый, что ли, мутит?..
        — Так, думка одна невеселая. Кондратко вспомнился,  — отвечала Маринка.
        — А ты не печалуйся о нем, не надо! Вернется он невредимый,  — успокаивала ее, сама тайком вздыхая о сыне, Охримовна.
        Но тоска и тревога Маринки по любимому все росла.
        Теперь Маринка в душе проклинала себя, что отпустила Кондрата в опасный чумацкий путь. Не надо ей никакой соли, никаких денег. Она готова и невенчанной пойти за милого замуж, лишь бы не подвергать его жизнь опасности.
        Маринке нужно было одно — лишь бы Кондрат, живой-здоровый, поскорей возвратился домой.
        Тоска извела девушку. Румянец сошел с ее щек, веснушки, ранее незаметные, теперь явственно обозначились на лице, бледно-синие глаза потемнели, стали задумчивыми.
        Маринку неудержимо тянуло к старой вербе, где было столько встреч с Кондратом…
        Бурило строго-настрого запретил ей отлучаться, и Маринка не без колебаний решилась нарушить запрет деда.
        Однажды, когда на обеих старух напала послеобеденная дрема, девушка надела свой запорожский костюм, взяла оружие, оседлала коня, выехала из зимовника и помчалась к Лебяжьей заводи.
        Осень уже оголила ветви деревьев, но на старой вербе еще держался золотой наряд. И теперь каждый сохранившийся пожелтевший листочек казался Маринке дорогим знакомцем — свидетелем ее встреч с любимым. Взволнованная нахлынувшими воспоминаниями, девушка спрыгнула с коня и легла ничком в траву у корней вербы. Здесь не перед кем было таить своих чувств, и слезы ручьем полились из девичьих глаз…
        Тревожное ржание коня напомнило Маринке, что пора возвращаться домой. Обратно к зимовнику она ехала такая же грустная. Слезы нисколько не облегчили тоски, и по-прежнему ее мучило какое-то смутное предчувствие беды.
        Уже у самых кустов терновника, когда она въехала на тропинку, ведущую к зимовнику, Маринка услышала далекий конский топот и, оглянувшись, увидела скачущий к ней большой отряд татар. Девушка невольно хлестнула коня, направив его дальше по тропе. Но тут же остановила лошадь, выпрыгнула из седла, сняла с плеча ружье, взвела курок и прицелилась.
        Отчаяние овладело Маринкой. Ведь это она привела сюда ордынцев — на погибель себе и двум старым женщинам. Так пусть же ее растопчут ордынские кони! Она готова смертью искупить свою вину… Она не сдастся в неволю. Прощай, любимый Кондратко, прощай, дед Бурило!..
        Метким выстрелом Маринка сбила переднего всадника. Заряжать ружье времени уже не было — все равно татары успеют доскакать раньше. Она выхватила из ножен саблю. Но ей не удалось взмахнуть острым клинком. Петли двух арканов, брошенных одновременно, стянули ей горло, повалили на землю — под копыта скачущих ордынских лошадей.
        Через минуту Маринка, облитая кровью, стояла перед кривоногим толстогубым ордынцем. Ураз-бей восхищенно буравил ее маленькими косыми глазками.
        — Хороша девка! Красивая девка! За нее сам паша Очаковский много денег даст.  — И он без злобы два раза стеганул нагайкой Маринку по лицу.
        Остальное было хуже самого страшного сна. На ее глазах ордынцы зарубили Охримовну и старуху-сербиянку — мать Луки. Затем, желая уничтожить нечистых, по-мусульманским представлениям, животных, загнали в хлев огромную свинью с десятью поросятами, забросали хворостом и подожгли. Свиньи подняли визг…
        Позади испуганного стада коров погнали ордынцы в свой улус Маринку с завязанными сзади руками.

        Дикое поле

        В ту ночь Ивана Бурилу разбудил стук в дверь его поноры.
        — Открой, хозяин, открой! Худа не будет! Открой!  — кричали по-татарски в перерыве между ударами.
        Старый запорожец понял: ночное посещение ордынцев означает внезапный набег на слободу. Бурило за свою долгую жизнь на Ханщине изучил татарские обычаи и всегда был готов к любым хитростям незваных гостей. Поэтому он поспешно оделся, взял оружие, с которым никогда не расставался, и спокойно отодвинул камень в углу горенки. В земляном полу открылось отверстие, в которое мог свободно пролезть человек. Это был подземный ход в тайный погреб.
        Бурило влез в отверстие, затем закрыл его, придвинув камень на прежнее место. Старик прошел в погреб, а из него скрытым ходом в заросли терновника. В кустарнике пролегала тропинка, ведущая за слободу, в степь.
        По тропинке Бурило полз так, что ни одна веточка кустарника не шелохнулась. Очутившись в безопасности, он осторожно приподнялся и осмотрелся.
        Слободская балка была озарена пламенем горящих понор. Стояла безветренная ночь, и языки огня столбами поднимались к звездам. Крики людей, рев испуганного скота, редкие выстрелы сразу все объяснили Бур иле. Он понял, что его родная слобода сделалась жертвой внезапного, хорошо подготовленного нападения большого отряда ордынцев. Вступать сейчас в борьбу с ворвавшимися в селение татарами было бесполезно. Разве могут сонные, захваченные врасплох жители оказать сопротивление вооруженным до зубов воинам? Надо как можно скорее спешить к зимовнику — спасать Маринку и старух…
        Бурило медленно пополз дальше, в степь. Его осторожность оказалась не лишней. Он увидел фигуру татарского всадника. Ордынцы всегда окружали местность, на которую совершали набег, кольцом стражи, чтобы никто из жителей не мог спастись от их сабель. Вот когда старому запорожцу пригодилась пластунская выучка!
        Бурило неслышно подполз к всаднику. Тот не успел и охнуть, как казачий нож ударил его под левую лопатку. Татарский конь бешено захрапел, встал на дыбы, но сильная рука Бурилы укротила его, и он покорно понес его к зимовнику.
        Холодный рассвет застал Бурилу на пепелище зимовника. Роняя слезы, он рыл глубокую могилу.
        Скоро могильный холм прикрыл изуродованные тела двух пожилых женщин.
        Возвратясь в свой зимовник, Бурило сразу же собрался в погоню за ордынцами. Он хотел догнать татар и отбить Маринку. Мысль, что она сейчас находится в неволе, привела старика в мрачное исступление. Он решил: или освободит Маринку, или погибнет под саблями татар.
        Две версты гнал Бурило коня по ночной степи, по следам татар, пока трезвый расчет опытного воина не взял верх над чувствами. «После набега ордынцы крепко сторожат пленников и свой улус. Разве мне, старому, одолеть их стражу? Погибну только зря — все равно не отбить Маринку у татар. А погибну — кто тогда ей подмогу даст? Вот через несколько дней вернется Кондрат с чумаками — тогда иное будет»,  — решил Бурило и повернул коня обратно к зимовнику.
        Только люди железной воли, много горя хлебнувшие на своем веку, могут так сразу подчинить голосу разума свое сердце. Старый запорожец был из числа таких людей.
        Воротясь в зимовник, он всю ночь откапывал под тлеющими развалинами поноры тайник, до которого не смогли добраться грабители.
        В тайнике были запасы зерна, вяленого мяса, вина, зелья, пороха.
        Когда занялся рассвет, Бурило взял все необходимое и, вскочив на коня, поехал в слободу.
        Еще в степи ветерок донес до него смрад пожарища и сладковатый запах горелого мяса. Въехав в балку, старый запорожец невольно спрыгнул с коня, сорвал с чубатой головы шапку и земно поклонился родной слободе. Вся она представилась ему в виде огромной спаленной могилы.
        Среди обугленных деревьев и кустов из конца в конец по дну балки тянулись развалины понор, построек. Везде лежали тела убитых слобожан. Это были трупы малых детей, грудных младенцев, стариков, старух — тех, кто был плохим ясырем и не имел спроса на невольничьих рынках. Остальные жители — молодые и среднего возраста люди — были угнаны в неволю. Очевидно, много сонных казаков и казачек попало в полон. Их неожиданно опутали арканы коварных врагов.
        Только немногие казаки-слобожане нашли смерть в неравном бою. Они лежали неподалеку от своих жилищ, слетевшееся воронье уже клевало мертвых.
        Бурило пошел к своей поноре и, к удивлению своему, обнаружил, что его жилище и хозяйственные постройки уцелели. Только дверь поноры была выломлена. Еще больше удивился старик, когда увидел в закутье своего коня. Он долго ломал голову: почему татары не разрушили его жилище и ничего не взяли из имущества, не угнали коня? Лишь потом он понял, в чем дело. Среди кочевников шла о нем слава как о колдуне. Сломав дверь, запертую изнутри поноры, и не обнаружив хозяина, ордынцы убедились, что он и в самом деле дружен с нечистой силой. Разве обыкновенный человек мог бы пройти сквозь стены? Поэтому-то суеверные татары и не разрушили его жилище, не угнали коня. Кому хочется иметь дело с проклятым колдуном да еще ездить на его лошади?
        Но как ни любил Бурило своего коня и родное жилище, ничто уже не могло его утешить. С глухой болью в сердце целые дни бродил он по слободе, хоронил мертвых.
        По ночам старик плохо спал, слушая вой волков, которые теперь целыми стаями осмеливались разгуливать по слободской балке. Старик с грустью видел, как на его глазах Дикое поле наступает на слободу, где еще несколько дней назад жило так много людей. Безымянное поселение исчезало, становилось логовом диких зверей.
        Иван Бурило думал об одном — как расквитаться с теми, кто принес столько горя его родным и близким, как освободить из плена внучку свою. С нетерпением ожидал он возвращения Кондрата.

        Отчаяние

        Только спустя неделю после набега татар в слободу вернулись из соляного похода чумаки. Как сыновей своих, обнял всех вернувшихся старый Бурило и поведал им про злодейство кочевников.
        Слезы навернулись на казацкие очи — даже у тех, кто никогда до сих пор не плакал. Многие сразу схватились за сабли — в поход выступать на ордынцев! Но тут прозвучал голос Кондрата Хурделицы. Бледный от волнения, он сорвал шапку с головы, ударил ею оземь и сказал:
        — Куда вы, браты, пешими воевать собрались? Или на волах за ордой погонимся? Нам коней надобно! Без коня казак, что сокол без крыльев… Так вот, пусть Лука-сербиянин нам сначала соль продаст, купит коней добрых для всех, вот тогда-то мы ударим по орде и людей своих выручим!
        Подивились старые и молодые разумности его слов и согласились с ним. В самом деле — куда воевать, когда на всю слободу остались две лошади.
        В тот же день Кондрат с Лукой побывали на могиле матерей своих. Поклонились невысокому холмику.
        Горе еще сильнее сблизило их, и они простились, как братья, когда Лука повез в ближайшую слободу на продажу соль.
        Вскоре серб вернулся из своей поездки. Он пригнал табун низкорослых выносливых татарских лошадей. Купил он их на деньги, вырученные от продажи соли. Оставшиеся золотые монеты Лука поровну разделил между чумаками.
        — Берегите деньги. Может, на них сродников выручать придется,  — говорил он, отсчитывая монеты.
        Но казаки хмурились. У сечевиков с давних пор повелось рассчитывать не на золото, а на свои острые сабли.
        И сразу, в тот же день, повел Кондрат десятерых всадников отбивать у ордынцев угнанных в плен слобожан.
        Степь затянуло бесконечным осенним дождем. Кони с трудом передвигались по вязкой грязи. Промокшие казаки пуще глаза берегли от льющейся с неба воды огненный бой. Кремневые ружья, пистолеты и порох прятали на груди. Но пережидать дождь никто не желал. Казаки понимали, что и так сильно запоздали с погоней.
        Наконец, после долгих блужданий по степи, обнаружили они на мокрой земле полусмытые дождем следы от множества копыт. Значит, где-то поблизости ордынское становище.
        И верно — скоро казаки учуяли в воздухе дымок от кизяка, а поднявшись на холм, увидели в низине шапки войлочных юрт.
        Кондрат посоветовался с Бурилой и решил развернутой лавой ударить по становищу. Только застав татар врасплох, можно было добиться победы над превосходящим по численности врагом. На это и надеялись казаки.
        Хотя мутная сетка дождя скрывала приближение конников к лагерю татар, их заметили и подняли тревогу. Часть ордынских воинов успела выбежать из юрт, вскочить на коней и с оружием в руках встретить атакующих. Однако татары не успели построиться в боевой порядок, и казачья лава сразу опрокинула передние ряды, вызвав замешательство.
        Панику в тылу ордынцев, в самом становище, начали женщины. Посадив детей в двухколесные арбы, нахлестывая запряженных лошадей, перепуганные татарки, давя все и всех на пути, с воплями помчались в степь — подальше от места схватки. Желая прикрыть жен и детей от нападающих, татарские воины устремились за арбами. Ряды обороняющихся дрогнули, и казаки с гиканьем и свистом ворвались в становище, рубя бегущих. Кондрат с молодыми сечевиками первым пробился в табор. Он заглянул в каждую юрту, но нигде не было ни Маринки, ни пленных слобожан.
        «Опоздали! Успели ордынцы пленных туркам продать. Опоздали!» — потрясла Кондрата страшная мысль. Он еще раз обскакал становище, но в татарском лагере пленников не было. Тогда ярость овладела им.
        — За мной, браты! Отомстим проклятым!  — крикнул он товарищам и поскакал вслед за большим отрядом отступающих ордынцев.
        Татары, ошеломленные было первым натиском казаков, увидели, что нападающих не так уж много, и повернули на них своих коней. Кондрат с товарищами бросился на ордынцев. Атака была неистовой. Хурделица сразу же выбил из седел двух джигитов. Косым ударом клинка развалил третьего — телохранителя татарского вожака. Вопль ужаса раскатился по татарским рядам:
        — Шайтан-казак! Шайтан!..
        Теперь татарский вожак был недалеко. Глянув в его толстогубое лицо, Кондрат сразу узнал того самого ордынца, которого ранил когда-то у Лебяжьей заводи. Ураз-бей!
        — Не уйдешь, сатана, не уйдешь!  — крикнул Хурделица и стал пробиваться к нему сквозь строй джигитов.
        Он сбил еще одного телохранителя и, вздыбив коня, нацелил острие клинка в бледное от злобы и страха лицо вожака. В это мгновение стрела, пущенная татарским лучником, ударила Кондрата в правое предплечье. Жгучая боль сразу обессилила тело, но, перебросив шашку из раненой руки в левую, он был готов продолжать бой. И опять что-то острое ударило его по голове. Это один из аскеров — телохранителей Ураз-бея — метнул в него свой ятаган. Кривой нож, со свистом разорвав воздух, попал в голову казака. Распоров баранью шапку, лезвие до кости разрезало лоб Кондрата. Он зашатался в седле. Хлынувшая кровь залила глаза. Ураз-бей занес над раненым, ослепленным противником саблю, но ее отразил подоспевший Яшка Рудой. На выручку к своему товарищу прискакал и Грицко Суп. Ему удалось вогнать пику в брюхо коня Ураз-бея.
        Ордынский вожак спрыгнул с падающей лошади. В куски бы изрубили Ураз-бея казаки, но тут спас его молодой татарин-джигит. Он на полном скаку бросил своего начальника в седло и, отбивая удары наседающих казаков, вынес его с поля боя.
        Казаки не преследовали бегущих ордынцев. Для этого у них не хватало уже сил. Два казака было убито в сражении, остальные получили ранения. Да и у татар не оказалось пленных слобожан…
        Ордынцы, ошеломленные внезапным нападением, хотели лишь одного: как можно скорее уйти от гяуров, в которых, наверное, вселились злые духи. Татарам не верилось, что такая ничтожная горсточка казаков осмелилась на них напасть, не имея за собой солидного подкрепления. А раз так, то где-то недалеко, наверное, главные силы русских, и не лучше ли бежать отсюда, спасая жизнь, пока ее еще можно спасти по милости Аллаха…
        И ордынцы бежали, оставив победителям не только свои юрты, но и часть скота, угнанного у слобожан.
        Однако успех не радовал казаков: их родные, их друзья томились в басурманском плену. Где теперь искать их? Куда угнали их ордынцы? На каком невольничьем рынке продали жен, матерей, братьев, сестер, отцов? Как выручить их из рабской неволи?

        Гость

        Хмурые, темнее ночи, вошли в осиротевшую понору Хурделица с Бурилой. Выломанная дверь напоминала им о набеге татар. А каждая вещь — о Маринке, о ее страшной неведомой судьбе. Хотя Кондрат и Бурило не говорили о Маринке, все время она стояла перед глазами у каждого из них, и они хорошо без слов понимали друг друга. Острая боль обжигала сердце Кондрата и при малейшем напоминании о матери, замученной ордынцами. Она терзала молодого казака сильнее ран, полученных в бою. Душевные страдания и раны обессилили Кондрата. Сейчас о поисках девушки не могло быть и речи. Сознание собственной беспомощности для молодого казака было тяжелее всего. Он перестал общаться с товарищами, целые дни проводил в постели, почти не притрагивался к пище. С мрачным равнодушием Кондрат относился ко всему — даже к лечению собственных ран. Его молчаливое отчаяние стало тревожить Бурилу. Старик решил при первом удобном случае поговорить с крестником. Такой случай скоро представился.
        Стальной наконечник татарской стрелы глубоко засел в предплечье Кондрата. Его так и не удалось вытащить. Бурило прикладывал к раненому месту примочки из лечебных трав, надеясь, что железо выйдет с гноем, но это не помогало.
        Предплечье покраснело, вздулось, и тогда Бурило расковырял кинжалом рану и вытащил из нее наконечник стрелы. Старик долго копался в ране, но Кондрат не издал ни звука. Только раз заскрипел он зубами, когда, выжигая скопившийся гной, старый запорожец приложил к телу раскаленный докрасна кусок железа. Перевязав Кондрата, Бурило вытер чистой тряпицей крупные капли пота, выступившие на его побледневшем лице.
        — Молодец, сынку! Терплячий ты,  — сказал ему старик.
        Дрогнули в усмешке губы молодого казака.
        — Что эта боль, деду, когда вся душа моя огнем горит. Я, лишь бы внучку твою, Маринку, выручить, не такие бы муки принял.
        — Коли сердце такое имеешь, найдешь ее, вызволишь! Может, всех пашей тебе побить придется, но Маринку найдешь! Тогда вспомни меня, старого,  — горячо заверил его старик.
        Молодой казак ничего не ответил деду, но Бурило заметил, что после этого разговора Хурделица стал не таким угрюмым и грустным. Он теперь вступал в разговор с товарищами и начал лечить свои раны. Иногда даже подолгу расспрашивал о способах их исцеления.
        Кондрат стал поправляться. Рана на лбу затянулась, стала заживать и простреленная рука. Он уже помогал старику по хозяйству, доглядывал за овцами и лошадьми.
        Однажды зимним вечером, когда Кондрат жарил на очаге убитого им зайца-русака, в слюдяное окно поноры кто-то постучал. Бурило, взяв пищаль, отворил дверь и увидел заснеженного ордынца, который держал под уздцы коня.
        — Где Кондратка живет?  — спросил ордынец.
        — Я тебе покажу Кондратку,  — прогудел Бурило, подымая пищаль.
        Но Кондрат, услышав свое имя, подскочил к двери и удержал старика. В ордынце он узнал Озен-башлы.
        — Дед, да это кунак мой! Пусть в хату идет.  — Он взял коня у Озен-башлы и отвел лошадь на конюшню. Когда Кондрат вернулся в понору, там уже сидели Бурило с татарином и вели разговор.
        — Это, значит, ты Ураз-бея тогда от наших сабель спас?  — спросил старик.
        — А разве иначе можно? Позор мне был бы не помочь в бою,  — ответил Озен-башлы.
        — А где пленники?
        — Всех пленных Ураз-бей паше Очаковскому продал.
        — Всех?
        — Всех,  — подтвердил ордынец.
        — Я так и думал,  — вздохнул Бурило.  — А теперь скажи, чего ты от Ураз-бея бежал?
        — Не могу у него служить. Я жизнь ему спас, а он снова обидел меня. Сильно обидел,  — сказал ордынец, и глаза его вспыхнули недобрым огнем.  — Воевать с вами я не хочу!
        — А зачем воевать?  — спросил Кондрат.
        — Как зачем? Разве не знаете — войну турки ведут с вами, русскими, уже какой месяц…
        Эта весть потрясла обоих казаков. Хотя войны ждали давно, все же не думали, что она разразится так быстро.
        — Война? Тогда все ясно,  — сказал Бурило.  — Вот почему ордынцы на набег осмелились. А мы здесь живем и не ведаем, что на белом свете творится.
        — Где же ордынцы ваши?
        — Все под Очаков ушли, к туркам. Скоро, говорят, там бой большой будет,  — ответил печально татарин.
        — Послухай, кунак, а что ты делать будешь? Ведь ты джигит! Супротив своих воевать не пойдешь?
        — Против своих не пойду, но и против русских не буду. Мой отец давно на земле осел. У него в Крыму сад, огород. Меня насильно Ураз-бей малым увез от отца.
        — Так ты же сейчас в Крым не доберешься. Заневолят тебя наши, а то и свои убьют. Туда ехать после войны надо.
        Озен-башлы упрямо покачал головой:
        — Все равно поеду в Крым.
        — Это когда будет!  — усмехнулся Бурило.  — А пока что с нами поживи. До весны.
        Кондрат снял с очага поджаренного зайца, разрезал его на три части. Гость и хозяева молчаливо поужинали и легли спать. Дед уложил ордынца возле очага на мягкие бараньи шкуры. Гость, блаженно развалившись на теплой постели, сразу захрапел. Но хозяевам не спалось.
        Кондрата взволновали слова Озен-башлы о войне с турками. Не спал и Бурило. Старик долго ворочался с боку на бок и, наконец, чувствуя, что не заснет, встал с постели, набил трубку табаком, высек огонь и стал тормошить Кондрата.
        — Слухай, крестник! Война с басурманами — дело серьезное. Надо нам добре подумать об этом.
        — Я думаю, дед, ох, как думаю!  — ответил Кондрат.
        — Так вот. Надо тебе с казаками, как в силу войдешь, в Бериславль ехать. Перед набегом слышал я, что там сбор назначен для нас, сечевиков. Собирают там войско верных казаков.
        — Дед, я ж неверный…
        — А ты слухай, крестник, старого… Коли война, то с казака все грехи снимаются прежние. Езжай туда, и ничего тебе не будет от начальства. Понял?
        — А как же с Маринкой?  — спросил Кондрат старика.  — Выручать ее надо — сердце болит.
        — Коли турка побьем, то и Маринку вызволим. А не побьем, так все пропадем: и Маринка, и мы. А сердце болит — так ты уйми его, крестник. Не время теперь сердцу по девке болеть. Война. Мне тоже в молодости нелегко было,  — раскурил трубку Бурило.  — Но с пути верного я не сворачивал. В молодости мне пришлось хорошую дивчину бросить, когда с Орловщины, из России самой, от помещика лютого бежал я на Низ, на Сечь, значит. Там-то я казаком вольным стал. Ивашкой Авиловым я тогда звался. Это на Запорожье за горячий нрав нарекли меня Бурилой.
        И как ни болело сердце мое, но, когда война была, всегда я за нее, за Россию, значит, воевал… Вот оно дело какое. Поэтому, как в силу войдешь, крестник, немедля езжай на казачий сбор да товарищей своих прихвати. А я с Лукой в Хаджибей пойду, буду искать след внучки.
        Далеко за полночь, позабыв о сне, беседовали они.

        Встреча

        Перестали кружить по степи метели, начали таять снега. По склонам курганов потекли ручьи.
        К этому времени твердыми рубцами затянулись казачьи раны — дед Бурило оказался добрым лекарем. Лишь одной раны не мог он вылечить своими травами — тоски. Тоски по загубленным, угнанным в неволю родичам.
        В погожие весенние дни стало совсем невмоготу жить сечевикам одним в опустевшей слободе. Здесь каждая разоренная ордынцами понора, каждая могила напоминала о несчастье. Пришла пора снова отправляться на поиски полоненных слобожан, на новые битвы — рассчитаться с врагами за все обиды. И как только солнышко подсушило немного размокшую землю, начали казаки собираться в поход.
        Даже старый бобыль Максим Корж, который уже много лет жил один-одинешенек, и то не захотел оставаться в слободе.
        — Куда вы, братчики, туда и я,  — сказал он товарищам и стал седлать своего гнедого.
        Кондрат избрал путь на Бериславль, где собирались бывшие запорожцы.
        — Негоже нам своих сторониться, когда пора пришла басурманов с родной земли гнать,  — говорил он слобожанам.
        С его словами согласились остальные казаки и тоже решили ехать на сбор.
        Только Иван Бурило и Лука-сербиянин рассудили себе дорогу иную.
        — Стар я, Кондратушка, немощен для ратных дел, а Лука и вовсе не привычен к ним. Лучше мы в Хаджибей проникнем да поможем турка выкуривать оттуда. Басурманы меня не тронут по старости лет, а Луку и подавно. Ловок он — не пропадет нигде… Может, и Маринку еще вызволим,  — пояснил Хурделице дед.
        Бурило с Лукой склонили и Озен-башлы следовать за ними.
        — До Крыма тебе сейчас не добраться… Война ведь идет. Айда с нами! Ты — татарин — нам в Хаджибее поможешь… А мы тебе,  — сказал дед.
        Озен-башлы, который за время зимовки успел полюбить старика, не мог не согласиться с его доводами.
        Невесело выезжали казаки из слободы. Они чувствовали, что теперь не скоро придется возвращаться им в родные места. Да и вообще — приведет ли судьба когда-либо побывать здесь?
        На развилке степных дорог простились. Трое всадников — дед Бурило, Лука и Озен-башлы — поехали в хаджибейские края, а семерых конников Кондрат Хурделица повел к Днепру на казачий сбор.
        На долгие годы обезлюдела безымянная балка.
        Преодолевая вброд бурливые разливы степных речушек, мелководные лиманы, пробирался Кондрат с товарищами к берегам Днестровского Низа. На второй день к вечеру лошади вынесли сечевиков на широкий шлях. Здесь они остановились у полуразрушенной глинобитной ханы[28 - Трактир (тат.).], которую давно покинули хозяева.
        Сечевики развели костер и уже начали было варить кашу, как их всполошил конный отряд. По красным кафтанам, русым бородам и длинным пикам всадников сечевики сразу признали в них донских казаков.
        Их начальник, сухощавый офицер, был в белом суконном кафтане, маленькой каске и широких ботфортах с раструбами выше колен. Трудно было определить его чин. Офицер ловко спрыгнул со своей буланой лошаденки, бросил поводья вестовому и стремительно подскочил к костру. Наклонился над котлом, в котором варилась каша, потянул носом воздух и сказал:
        — Молодцы, ребята! Только приехали, а уже каша варится! Угощайте!
        Большими голубыми глазами оглядел офицер встревоженных сечевиков. Запорожцы были удивлены этими словами. Они ожидали чего угодно: дотошных расспросов о том, кто они, да откуда, да зачем сюда попали, неизбежного начальственного окрика или недоброго презрительного молчания. Поэтому ответили не сразу, но радостно и удивленно:
        — Та хиба ж нам каши жалко?
        — Будьте ласкавы!..
        — Зараз каша поспеет, так и ешьте на здоровье!
        — Спасибо, братцы! Только, чур, уговор держать — есть кашу вместе будем,  — улыбнулся сухощавый офицер и крикнул донцам: — Привал!
        Донцов не надо было просить. Они быстро расседлали коней, и скоро рядом с костром запорожцев запылало еще одно пламя.
        Но офицер подсел к запорожскому котлу. Теперь, когда он снял каску, Кондрат хорошо рассмотрел его продолговатое, со впалыми щеками лицо, высокий лоб, который увенчивал задорный хохолок светлых волос. Быстрые голубые глаза делали морщинистое лицо офицера молодым. Ел он также по-молодому — быстро, по-солдатски. Это не мешало ему, однако, все время разговаривать с запорожцами, и скоро он уже знал всех своих сотрапезников по именам.
        Кондрат с недоверием относился ко всякому начальству, ко всяким панам — будь они свои, русские, или чужие — турецкие, татарские. Он хорошо помнил, как пан Тышевский за откровенные слова приказал гайдукам заковать его в цепи. Свежи были в памяти Хурделицы виденные и слышанные им страшные истории о зверских издевательствах панов-начальников над простым людом. Поэтому молодой казак все время был настороже: не прикидывается ли добряком этот начальник, чтобы потом, выбрав момент, отдать приказ своим донцам взять их под стражу как беглых злодеев? Всего можно ожидать от пана. И попадешь не на сбор казачий, а в острог!..
        Однако какое-то внутреннее чутье подсказывало Кондрату, что офицер этот никогда не сделает ни ему, ни его товарищам ничего худого.
        С каждой минутой он все больше и больше нравился Хурделице своей прямотой и простотой. «Видно, из солдат в офицеры вышел. Не знатный»,  — решил про себя Кондрат.
        Наконец офицер задал вопрос, которого с тревогой ожидали все запорожцы:
        — Откуда и куда путь держите?
        Кондрат ответил за всех:
        — Мы с Ханщины, ваше благородие. Едем в Бериславль, на сбор казаков верных.
        — Помилуй Бог!  — воскликнул офицер.  — Теперь сбор казачий не там, а в урочище Васильковом, на лимане Бугском. Значит, вместе со мной вам путь держать, судари!  — И добавил: — Видно, не сладко под турком вам было? А?
        — Да мы турка почти и не видели. Басурманы все сейчас под Очаковом да Хаджибеем.
        — Постой, братец. Откуда ты знаешь?  — нахмурил брови офицер.
        Кондрат подробно рассказал ему все, что знал о турках и ордынцах от Николы Аспориди и Озен-башлы. Видя, что офицер внимательно слушает его, Кондрат поведал ему и о своем чертеже на бересте.
        — Какой чертеж? Давай его, братец, сюда!  — воскликнул начальник.
        — Вот,  — вынул Хурделица из переметных сум свиток и развернул,  — чертеж Хаджибейской крепости.
        Внимательно рассмотрел чертеж офицер. Его морщинистое лицо посветлело от улыбки.
        — Так ты и грамоту разумеешь, казак?
        Начальник посмотрел в умные, чуть раскосые глаза Хурделицы.
        — Понемногу…
        — А в бою был?
        — Рубился с ордынцами.
        — Он нас на поиск водил, ваше благородие,  — вмешался в разговор Максим Корж.
        — И как?
        — Побили супостатов. Хотя их поболе нас было,  — ответил Кондрат.
        — Молодец! Русские всегда басурманов били и бить будут. Завтра же всех своих веди в Васильково. Будем качкарун турку делать. Казак что солдат: раз война — бей врага! Напрасно турки за каменными стенами хоронятся. Против русского оружия им не устоять! Везде достанем их.  — Офицер замолчал. Он посмотрел на звезды, что уже густо высыпали в небе.  — А теперь,  — закричал он,  — отбой! Спать, братцы, спать!
        Кондрата и его товарищей сначала удивило, что офицер даже не спросил, почему они прибыли с Ханщины, что заставило их в былые времена бежать под власть басурманскую. «Видно, все знает. Сам испытал службу солдатскую»,  — решили сечевики. Теперь им уже не показалось странным ни то, что офицер велел вестовому облить себя перед сном студеной водой, ни то, что спать лег на охапке прошлогоднего камыша, прикрывшись тонким синим плащом. Кондрат тихо спросил вестового:
        — Кто твой начальник?
        И долго не мог заснуть, вспоминая ответ:
        — Да как же ты не признал? Александр Васильевич Суворов, генерал-аншеф.

        Казачий сбор

        Заря не занялась еще, а Суворов уже поднял казаков в поход. Генерал-аншеф любил быструю езду. Донцы и запорожцы еле поспевали за ним.
        Хурделица заметил в руках одного из донцов странное длинное копье. Толстое древко было обтянуто кожаным чехлом.
        Кондрат спросил у казака, что это он везет. Донец важно усмехнулся, сказал таинственным шепотом:
        — Клейноды везем вам,  — и показал глазами на другого казака, который тоже держал какой-то предмет, обернутый холстом, похожий на короткую, утолщенную на конце трубу.
        Только прибыв в Васильково — небольшое казацкое селение, расположенное в урочище на берегу Днепро-Бугского лимана, Кондрат понял, что это за клейноды привез генерал-аншеф.
        Суворова встретили далеко в степи конные запорожцы, одетые в богатые кармазиновые кунтуши[29 - Верхние кафтаны из темно-красного сукна.]. Максим Корж, много лет прослуживший в запорожском коше[30 - Запорожская сечь.], сразу узнал своих знакомых: белого, как лунь, но еще могучего богатыря Сидора Белого, черноусого рябоватого крепыша Антона Головатого, смуглого стройного красавца Харька Чапегу.
        Под колокольный звон Суворов въехал в селение, состоящее из одной длинной улицы.
        В тот же день генерал-аншеф, не любивший никакого дела откладывать на завтра, произвел смотр сечевикам. На широком лугу, у самого лимана, построилось свыше восьмисот пеших и около сотни конных запорожцев. Александр Васильевич вручил Сидору Белому — начальнику вновь учрежденного войска черноморских казаков — знамя и позолоченную булаву — знак атаманской власти. В наступившей тишине негромко, но ясно прозвучал голос Суворова:
        — Казак должен отечеству верным быть, храбрым, справедливым. Сабля, быстрота, внезапность — вот наши вожди. Неприятель думает, что ты за сто, за двести верст, а ты, удвоив, утроив шаг богатырский, нагрянь на него быстро, внезапно. Били турок в поле, били у реки, били у моря и ныне побьем!
        По казачьим рядам прокатилось дружное «ура!» в ответ на слова Суворова. От грома салютов — выстрелов из казацких ружей и пушек — задрожал воздух.
        Верный своей привычке беседовать с простыми ратными людьми, Суворов медленно объезжал строй. Среди казаков он узнавал много старых запорожцев, с которыми вместе воевал еще в первую Русско-турецкую войну. Подъехав к одной сотне, Александр Васильевич сразу заприметил вновь прибывших сечевиков. Он кивнул Кондрату Хурделице:
        — А ну, грамотей, подъезжай поближе!
        Когда Хурделица подъехал, Суворов сказал Харьку Чапеге, командовавшему конными черноморцами:
        — Глянь-ко, какого я тебе орла привел! Богатырь и грамотей в придачу. Кем ты его у себя определишь?
        — Писарем,  — ответил Чапега, который сам был неграмотным и не очень уважал грамотеев, считая, что они не нужны в военном деле.
        — Помилуй бог, ваше благородие,  — возразил ему Александр Васильевич.  — На сей раз ты промах дал. Взгляни-ка на шрам, что на лице его. Он уже мечом крещенный! Воин! Он не немогузнайка какой-то! Так что писарем ему не быть! А есаул из него выйдет славный!  — И, тронув коня, Суворов поехал вдоль казачьих рядов.

        Ч А С Т Ь   В Т О Р А Я

        Чертеж пригодился

        Не успели 3 сентября 1789 года в куренях Черноморского войска пропеть утреннюю молитву, как есаула Кондрата Хурделицу вызвали к командующему корпусом.
        Будущий фельдмаршал армии Гудович имел тогда чин генерал-поручика. Жил он в самом большом здании Очакова. В этом доме еще девять месяцев назад размещался гарем трехбунчужного паши Сеид-Магомета.
        Темно-вишневый румянец зацвел на смуглых скулах Кондрата, когда он поднимался по каменным ступеням генеральского крыльца.
        «Может быть,  — думал он,  — вот по этой же лестнице вели басурманы связанной невольницей невесту мою, Маринку». И сразу у него от гнева кровь застучала в висках, а рука невольно до боли сжала эфес сабли.
        Два гренадера, охранявшие вход в дом, взяли ружья на караул. Дежурный офицер провел есаула во внутренние покои.
        В просторной комнате стоял стол, заваленный книгами и ярко раскрашенными картами. Лучи утреннего солнца уже легли на застланный коврами пол, но в канделябрах все еще горели свечи. Жилистый невысокий человек в генеральском мундире отложил в сторону карту, которую перед этим внимательно рассматривал. Его продолговатое суровое лицо выражало досаду. Умные серые глаза строго глядели из-под седеющих бровей.
        — Добре,  — сказал глуховатым голосом Иван Васильевич Гудович, выслушав рапорт Хурделицы.  — А скажи, казаче, откуда у себя сие?  — Генерал показал на рубец, что алой полосой пересекал черную бровь Кондрата.
        — Это меня под Хаджибеем ордынец царапнул,  — ответил есаул.
        Вспоминая славный набег на ордынский улус, казак приосанился. Чуть раскосые глаза его заблестели, статная высокая фигура как-то вся подтянулась, а под сукном жупана заиграли тугие мускулы. Это не укрылось от глаз командующего. Он любил молодечество, и добродушная улыбка появилась у него на лице.
        — Эге, раз ты под самым Хаджибеем такую зарубку получил, то, верно, дорогу туда хорошо запомнил.  — Голос Гудовича звучал шутливо.
        — Запомнил, ваше высокоблагородие! И не только запомнил, а даже чертеж сотворил,  — ответил Кондрат.
        Гудович поднялся из-за стола.
        — Про сей чертеж мне Харько Алексеевич Чапега говаривал. Он при тебе?
        Кондрат вынул из кармана шаровар кожаную трубочку и вытащил из нее берестяной свиток.
        — Вот, ваше высокоблагородие!
        Гудович развернул свиток. Глазам командующего открылся вырезанный на коричневой коре вид крепости, тонкие стрелы дорог, ведущих к ней, пересекаемые паутиной степных речек и ручейков. Иван Васильевич долго разглядывал работу Кондрата, сравнивая берестяной чертеж с раскрашенными картами, что лежали на столе.
        — Сам вырезал?  — спросил он Хурделицу.
        — Сам!
        — А ведь ты, сударь мой, не наврал. Вот глянь-ка на французскую карту Хаджибея. Все напутал в ней французишка-ученый. Все! И Куяльники-речки неверно показал, и холмы степные. Я сам вчера объезд сделал по местности сей и убедился: французские карты врут. А ты воспроизвел все верно и, гляжу, ничего не напутал…
        — Да как мне было напутать, ваше высокоблагородие, когда я тутошний,  — пояснил Кондрат.
        Узнав, что Хурделица уроженец этих степей, командующий стал подробно расспрашивать его о местных жителях. Есаул рассказал Гудовичу о многочисленных хуторах, зимовниках, рассыпанных по балкам и оврагам очаковских степей. Здесь с незапамятных времен сеют пшеницу, овес, рожь, промышляют рыбу, добывают соль. Ни набеги татарских орд, ни грабежи и насилия турецких янычар не смогли согнать исконных жителей с родной земли. Как копыта татарских коней не могут вытоптать степную траву, так разбойным ордам не одолеть тех, кто является исконными хозяевами края…
        Командующий внимательно слушал взволнованную речь казака. Он, как и Суворов, любил советоваться с простыми людьми.
        Когда есаул смолк, Иван Васильевич сказал, чеканя слова:
        — Да ведомо тебе будет, что сегодня ночью поведу я войска в поиск на Хаджибей. Ты будешь указывать путь на крепость. Мы пойдем самой глухой дорогой, чтобы, как снег на голову, обрушиться на зловредное гнездо супостатов. Чертеж твой берестяной понадобится. Готовь коня к походу немедля…

        Друг субалтерн[Младший офицер.]

        Полный каких-то смутных волнений вышел Хурделица из дома командующего. Он направился на выложенный ракушечником плац Очаковской крепости. Обычно в эти часы здесь проходили учения гренадерских и мушкетерских полков. Есаул надеялся повидать здесь своего друга Василия Зюзина, субалтерна Николаевского гренадерского полка. Кондрату хотелось поделиться с товарищем последними новостями. Но плац был пуст.
        Солдат, дежуривший у пожарной каланчи, в которую был превращен турецкий минарет, сказал ему, что сегодня строевые экзерциции[32 - Учения.] отменены начальством и войска отведены на отдых. Кондрат поспешил на квартиру Зюзина. Застал он его сидящим возле раскрытого походного сундука с дымящейся трубкой в зубах. Молодой субалтерн размышлял, как лучше разместить в сундуке свои немногочисленные пожитки. Тут же рядом его денщик Кузьма, разбитной быстроглазый паренек, обшивал красным сукном потрепанные обшлага старенького офицерского мундира. Увидев в дверях товарища, Зюзин швырнул в сторону трубку и стремительно поднялся ему навстречу. Косичка, в которую были заплетены его рыжеватые волосы, от быстрых движений заметалась по широким плечам.
        — Кондратушка, я тебя давно ожидаю. Новостей для тебя припас — уйму!  — воскликнул Зюзин, обнимая гостя. Его зеленоватые, как апрельская трава, глаза весело засверкали.
        — Ежели о походе на Хаджибей, то уже знаю,  — улыбнулся гость.
        — Нет, братец, не только о походе. Вести сии более сердечных дел твоих касаемы,  — ответил Василий.  — Садись к столу. А ты, Кузьма,  — обратился он к денщику,  — пойди раздобудь закуски да и того, чем горло промочить. Не видишь разве — гость у нас?
        Кузьма быстро выскочил из комнаты. Зюзин подошел к Кондрату и взял его за руку.
        — Слушай, вчера из разведывательного поиска вернулся командир донских казаков майор Иван Петрович Кумшацкий. Он видел нашего лазутчика Николу Аспориди, который держит в Хаджибее кофейню. Аспориди поведал, что еще до взятия нашими войсками Очакова Саид-Магомет-паша перевел оттуда весь свой гарем и невольниц в Хаджибей, к брату своей жены паше Ахмету, чтобы затем отправить их в Стамбул. Невольницы сейчас живут в доме Ахмета под неусыпным надзором евнухов. Но турки не решаются отправить «живой товар» в свою столицу. Они боятся, как бы в море их корабли не перехватила наша эскадра. Видать, памятную острастку дал им под Фидониси адмирал Ушаков. Среди невольниц, говорит, есть красивая казачка по имени Маринка…
        Его рассказ Кондрат прервал радостным возгласом:
        — Василь, да ведь то же моя, моя Маринка!  — Однако через мгновение лицо его стало мрачным.  — Эх, Василь, Василь! Хороша твоя весть, да недолго она радует. Ведь Маринка моя все еще там.  — Кондрат безнадежно махнул рукой.  — Там, в когтях турецких…
        — Не горюй, Кондратушка. Дай срок — вырвем ее! Скоро скрутим вязы чертям хаджибейским,  — загорячился Василий.  — Ух, и надо мне с ними за Очаков расплатиться!  — продолжал он.
        Тонкие сильные пальцы Зюзина до боли сжали руку Хурделице. В задорной убежденности субалтерна было столько юношеского огня, что есаул грустно улыбнулся: «Ничего его, чертяку, не берет. Гляди, и в самом деле опять первым на крепостную стену полезет, как тогда в Очакове»,  — подумал Кондрат. И перед ним возникла картина одного памятного ему декабрьского дня.
        …Картечь, которой турки осыпали наши полки, со свистом рвала морозный воздух. Русские только что пошли на штурм очаковской твердыни. Хурделица, вручив приказ Потемкина командиру пикинерного батальона[33 - Вооруженная пиками легкая кавалерия.], возвращался на своем вороном коне к командующему. Выполнив поручение, есаул не мог удержаться, чтобы не проскакать вдоль крепостной стены, штурм которой только что начали зеленомундирные гренадеры. Внимание Хурделицы привлек по-юношески стройный офицер, который с обнаженной шпагой в руке карабкался по тряской лестнице, приставленной к крепостному валу. Несколько гренадеров, последовавших за ним, были сбиты турецкими пулями.
        Выстрел турецкого янычара сорвал медную шапку с головы офицера, и он рухнул в глубокий крепостной ров. Хурделица не колеблясь спрыгнул с лошади и бросился к нему. Кондрат нашел в глубоком рву раненого офицера. Тот лежал без памяти.
        Вряд ли субалтерн Василий Зюзин остался бы жив, не подоспей тогда на помощь Хурделица. Есаул вытащил его, окровавленного, из заснеженного рва и, закутав в свой бараний полушубок, отнес в землянку. Больше двух месяцев Кондрат ухаживал за Василием. Гусиным салом смазывал его раны, поил крепкой варенухой, настоянной на перце и кореньях степных трав. Субалтерн стал поправляться. В один из зимних вечеров Кондрат поделился с Василием своим горем. Рассказал ему, как ордынцы во время набега увели в неволю его невесту Маринку и продали в турецкий полон.
        Шли дни. Срослась переломанная ключица субалтерна, и весной Зюзин снова зашагал в гренадерском строю. В его зеленоватых глазах уже не осталось и следа от пережитых страданий. Только две резкие морщины появились над уголками всегда улыбающихся припухлых губ…
        Очнувшись от нахлынувших воспоминаний, Хурделица пристально посмотрел на своего товарища. Кондрату вдруг стало неловко перед ним за свою минутную слабость. «Размяк, словно баба какая, а не казак»,  — подумал есаул.
        — Это я так, Василь, сердце у меня чего-то занедужало,  — сказал он глухо.  — Как пойдем на Хаджибей турка рубать — пройдет.
        В комнату вошел Кузьма и поставил перед друзьями глиняные кружки с красным волошским вином. Они чокнулись. Василий поймал благодарный взгляд есаула. Субалтерн почувствовал себя счастливым, хотя понимал, что еще ничем не помог другу. Но разве не приятно человеку сознавать, что он искренне готов сделать все для любимого товарища.

        Ночной марш

        Этой же ночью корпус Гудовича, состоящий из пехотинцев, драгунов, казаков при тридцати трех осадных и полевых орудиях, вышел из Очакова и направился к Хаджибею. Войска двигались медленно, соблюдая тишину. Запрещено было петь, громко говорить, высекать огонь, курить — вообще производить какой-либо шум. Офицеры вполголоса отдавали команды. Казалось, что бесчисленные ночные призраки молча движутся по степной дороге на турецкую крепость.
        В арьергарде, замыкая колонны полков, медленно ехал на коне Гудович. Его сопровождали чернявый бригадный генерал Иосиф де Рибас, высокий поджарый полковник Хвостов, круглолицый курносый граф Илья Безбородко, майоры Воейков, Меркель, Кумшацкий, капитан Трубников и другие офицеры. Мягко покачиваясь в казачьем седле, полузакрыв глаза, командующий слушал тихий разговор приближенных.
        — Не кажется ли тебе, Иосиф,  — промолвил на плохом французском языке Безбородко, обращаясь к де Рибасу,  — что для турок наше шествие — слишком уж почетная церемония?
        — А почему бы нам, дорогой граф, не приучить этих варваров к церемониям?  — дипломатично сострил де Рибас.
        Но граф не улыбнулся. Он был зол на командующего за отказ назначить его начальником авангарда. Как он ни просил, а Гудович назначил на эту должность не его, а де Рибаса. И, не привыкший прощать обиды, Безбородко пустил стрелу:
        — А фельдмаршал Петр Александрович Румянцев поступил бы проще. Да, наверно, и умнее…
        Воцарилось неловкое молчание. Все затаили дыхание. Гудович нахмурил клочковатые брови. И все же эта дерзкая выходка не вызвала у него гнева. Он искоса взглянул на освещенное луной курносое обиженное лицо графа и почувствовал к нему не злость, а презрение. Он понял досаду этого еще молодого, но уже располневшего, изнеженного человека, прибывшего на войну лишь затем, чтобы у его брата, могущественного канцлера императрицы, был предлог выхлопотать для него новые чины, ордена, поместья… Увы! К сожалению, он, Гудович, никак не может доверить Безбородко авангард, потому что граф хотя и храбр да горяч, но не слишком умен, и сие дело лучше доверить де Рибасу.
        Однако нужно как-то проучить зазнавшегося вельможу, и Гудович лениво, словно нехотя, спросил его:
        — Ваша светлость, откуда вы знаете, как поступил бы на моем месте Петр Александрович?
        — Я хорошо изучил его. Недаром, как вам известно, я был у фельдмаршала в ординарцах,  — нагловато прогудел Безбородко.
        — Ординарцы не всегда знают мысли своих командиров,  — по-прежнему спокойно ответил Гудович.  — Я, граф, у фельдмаршала в генералах служил, но этого сказать не могу. Все же одну его мысль вам напомню: «Виктория приходит от неожиданного и хорошо подготовленного удара по врагу». Сие, как видите, мы сейчас с вами и делаем.
        Безбородко досадливо усмехнулся.
        — Напрасно меня поучать, ваша светлость,  — отрезал он.
        — Учиться никогда не поздно, друг мой. Я вот три университета окончил: Кенигсбергский, Галльский и Лейпцигский, но почитаю за честь великую у каждого сведущего человека перенять, что мне еще неведомо,  — сказал командующий ровным, спокойным голосом, словно не замечая надменного тона графа.
        Но Безбородко невыносимо было слушать поучения генерала. Ежась от ночной сырости, он застегнул на бриллиантовые пуговицы свой бархатный плащ и пришпорил коня.
        — Граф все еще не может отвыкнуть от своих старых ординарских привычек — позлословить,  — процедил сквозь зубы ему вслед де Рибас так, чтобы отъехавший Безбородко не мог расслышать его слов. В черных глазах де Рибаса светилось торжество.
        Командующий взглянул на него и отвернулся. Он не выносил коварства.
        Всматриваясь в ночной мрак степи, вдыхая солоноватый, дующий с недалекого моря ветерок, Гудович задумался.
        Перед ним возник образ славного фельдмаршала Румянцева, лицом и ростом похожего на Петра Первого. Блистательными победами над Фридрихом Прусским и над турками фельдмаршал доказал всю несостоятельность западной линейной тактики, превращавшей солдат в бездушные механизмы. Он сменил напудренные букли и узкие мундиры, годные лишь для парадов, на удобную для походов одежду.
        Он, Гудович, почитает заветы Румянцева. Ведь на войне, чтобы одержать полную викторию над противником, надо не только занять его крепости, но достигнуть главного — истребить живую силу. Разумеет он и замыслы Потемкина, который идет по тропе, Румянцевым проторенной. Ивану Васильевичу ведомо, что поиск на Хаджибей — часть генерального движения русских войск на неприятеля. Оно предполагает одновременные удары по врагу, дабы сковать его силы. В Молдавии полки Суворова и Репнина уже завязали баталии. Значит, надо спешить и нам. Промедление в бою — смерти подобно! Вот почему, когда майор Кумшацкий, возвратясь из разведки, доложил, что в Хаджибее много больших и малых кораблей вражеских, Гудович немедленно выступил в поход. Его не страшит, что весь многопушечный турецкий флот сейчас стоит на рейде Хаджибея, что турки готовы огнем орудий поддержать крепость. Тем более славы российскому оружию будет!
        Мысль о скорой встрече с врагом, как ни странно, успокоила генерала. Он взял за локоть ехавшего рядом с ним полковника Хвостова. Тот, неловко горбясь, наклонился к командующему.
        — Мы ночь не спим, торопимся, а турки нас в гости, поди, и не ждут,  — весело подмигнул полковнику Гудович.

        Заботы паши Ахмета

        После обильного обеда хаджибейский двухбунчужный паша Ахмет прилег на ковер и, затянувшись кальяном, стал обдумывать свои дела. Паше было о чем поразмыслить.
        С тех пор как русские взяли Очаков, проклятые гяуры каждый день могли напасть на Хаджибей. Правда, со стороны Молдавии должна была скоро появиться могучая армия правоверных, чтобы снова отбросить русских за Днепр. Но пути Аллаха неисповедимы, и, надеясь на лучшее, неплохо подумать и о худшем… Ведь русское войско возглавляет грозный «топал-паша» — Суворов.
        Ахмет только погрузился в эти невеселые размышления, как вдруг тишина его дворца была возмущена громкими женскими криками. В гареме опять ссорились женщины.
        — Шайтан в образе человека, как только наш паша поместил тебя под одной крышей с нами! Видно, Аллах ослепил его светлые очи, что он позволил тебе и твоему щенку здесь жить!  — вопила одна из женщин.
        Паша узнал голос своей некогда любимой, а теперь опостылевшей ему старшей жены Зейнаб.
        — Порождение крысы и змеи! Только отсутствие красивых женщин заставило пашу выбрать тебя в жены. Старая шелудивая обезьяна!  — кричала ей другая женщина, бывшая жена Сеид-Магомета, а теперь новая супруга паши татарка Селима.
        Затем крики обеих перешли в сплошной визг — очевидно, женщины начали потасовку. Это было уж слишком!
        Разгневанный властелин Хаджибея вызвал старшего евнуха Абдуллу, разжиревшего, задыхающегося от астмы тунисского мавра.
        — Певзен! Балбес! Гнусный ленивый ишак! Разве я тебе так поручал оберегать покой в гареме?  — заорал на него Ахмет.  — Чтоб сейчас же было тихо! Не то я прикажу начинить твою тупую баранью башку навозом!
        Перепуганный евнух со всех ног бросился выполнять приказание паши.
        Однако тишина наступила не скоро. Долго еще дворец оглашали вопли усмиряемых евнухом женщин, крики и плач детей.
        Проклиная всех женщин на свете, паша стал затягиваться зеленоватым дымом кальяна, чтобы уйти от суетных мыслей. С тех пор как очаковский сераскер Сеид-Магомет-паша прислал в хаджибейскую крепость своих жен и наложниц, а также пленниц, паша Ахмет потерял покой. Женщины очаковского паши сразу не поладили с обитательницами его гарема. С утра до поздней ночи покой дворца, где прежде царила безмятежная тишина, оглашали крики и брань.
        Дело приняло еще худший оборот, когда при штурме русскими Очакова погиб Сеид-Магомет. Паша Ахмет, как родственник погибшего, стал законным обладателем его гарема. Теперь между старыми и новыми женами Ахмета началась настоящая война. Много волнений доставляли хаджибейскому паше и невольницы. Сделать их своими наложницами Ахмет не решался, так как они предназначались для отправки в Стамбул в дар самому султану. Ахмет знал: сделай он невольниц своими наложницами, и его же друзья и ближайшие помощники немедленно пошлют об этом доносы владыке Турции. Ведь все эти лукавые бинь-баши, аги, байрактары[34 - Офицерские чины турецкой армии.] только и мечтают о том, чтобы сесть на его место. Тогда никакие прежние заслуги не спасут его, пашу Ахмета, от ужасного гнева султана. И быть ему посаженным на кол на одной из базарных площадей Стамбула…
        Но нет — Аллах велик! Он наградил пашу мудростью. Никогда Ахмет не впадет в соблазн, на радость своих тайных врагов, присвоить хотя бы одну из невольниц, предназначенных для султана. Нет!
        Однако уж больно они хороши, эти молодые невольницы-украинки!
        Каждый день шел паша в их покои. Там огромный, тучный Ахмет ложился на тахту и, поглаживая седую бороду пухлой, усыпанной драгоценными перстнями рукой, долго рассматривал пленниц. Особенно нравилась ему одна — молодая казачка по имени Маринка.
        В ее взоре не было страха, когда она смотрела на пашу. В каждом движении ладной, гибкой фигуры девушки чувствовался непокорный свободолюбивый характер. Старый турок все больше и больше очаровывался девушкой. О, если бы можно было купить ее, он дал бы самую высокую цену на невольничьем рынке. Тысячу полновесных пиастров и в придачу пригоршню крупного цейлонского жемчуга! Гордая казачка стала бы украшением его гарема…
        Но нет! Аллах наградил пашу мудростью, и он никогда, на радость своих тайных врагов, не присвоит невольницу, предназначенную для самого султана.

        В разведке

        Пришпоривая коня, скакал с отрядом казаков Кондрат Хурделица.
        Высокими травами заросла степная дорога. Ее нелегко найти ночью. Даже старые опытные казаки, которые всю жизнь кочевали по югу Украйны, и то сбивались с пути. Но Хурделица, хорошо запомнивший эти места, по каким-то ему только ведомым признакам находил верную дорогу в ночной степи и указывал корпусу путь на Хаджибей. Хурделица получил приказание задерживать всех, кто мог бы сообщить противнику о движении наших войск. Кондрат должен был также присмотреть места, где после ночных маршей армия могла бы укрыться от глаз турецких разведчиков.
        Лишь шорох волнуемой ветром травы нарушал тишину ночи. Да порой раздавался лисий лай или крик серокрылой совы. Нигде не было видно и признаков человеческого жилья.
        Опередив на десять верст армию, Хурделица вместе с отрядом свернул с дороги в глубокую, заросшую лесом балку. Казаки спешились и повели потных коней в лощину. Здесь они сделали остановку, пока не остыли лошади. Напоив коней в ручье, протекающем по дну балки, казаки стали осторожно подниматься по склону к дороге.
        Неожиданно послышался конский топот и людские голоса.
        Вскоре показался небольшой отряд конников, направляющихся в сторону Очакова. Хурделица насчитал десять всадников. На фоне звездного неба отчетливо вырисовывались головы в чалмах и в лисьих татарских шапках. Казаки поняли: это турецкие разведчики.
        Есаул сразу принял решение. Он разделил весь отряд на две группы. Пять человек под начальством опытного старого казака Максима Коржа были посланы навстречу туркам. Большую группу, состоящую из пятнадцати сабель, Кондрат повел в обход противника, чтобы перерезать ему путь на Хаджибей.
        Обойдя турок, есаул построил отряд в виде полумесяца и стал ожидать врагов. Вскоре раздались первые выстрелы, а затем послышался приближающийся цокот копыт. Это неприятель, как и предполагал Кондрат, встретил группу Коржа. Не приняв боя, он повернул своих коней назад к Хаджибею. Увидев казаков, перерезавших им дорогу, турки на миг оторопели. Затем бросились в атаку, чтобы вырваться из окружения.
        Хурделица сразу наметил себе рослого турка, скакавшего впереди своего отряда на вороном жеребце. Кондрат решил выбить всадника из седла и взять его в плен.
        Но вышло иначе.
        Приблизившись к казаку, турок выхватил пистолет и почти в упор выстрелил в Хурделицу.
        Простреленная шапка-кабардинка, сверкнув золотым позументом, слетела с головы Кондрата. Встав на дыбы, сшиблись кони всадников. Опережая на какой-то миг взмах кривого меча противника, Хурделица сильным косым ударом сабли сбил его. Разгоряченный конь унес есаула на несколько саженей вперед от места поединка.
        Когда Кондрат повернул коня, битва уже закончилась. Двух прорвавшихся из окружения турецких всадников прикончили посланные им вдогонку казачьи пули. Третьего турка седоусый Корж вырвал из седла арканом.
        Сброшенный на землю полузадушенный турок оказал отчаянное сопротивление: размахивал саблей, пока ее не выбили у него из рук прикладом ружья. Он протяжно, по-волчьи, завыл и смолк, лишь когда Корж связал ему руки. Это успокоило турка: он понял, что убивать его не собираются.
        — Видишь,  — добродушно сказал Максим Корж Кондрату,  — он думал, что мы, как и они, поганые, головы пленным рубим.
        Подойдя к месту схватки, Кондрат увидел на дороге свою шапку-кабардинку. Ее малиновое донышко сверкнуло в ночной мгле позументом. Казак поднял пробитую пулей шапку и внимательно осмотрел ее. «Взял бы турок прицел только на полпальца ниже — и лежал бы я сейчас мертвым на степной дороге»,  — подумал он.
        Теперь простреленная шапка показалась ему намного дороже. Не без тайной гордости он надел ее на голову.
        Скоро, однако, пришлось снять ее. Он узнал, что двух казаков насмерть порубили турки. И, встав на колени возле лежавших на земле товарищей, Кондрат простился с ними, троекратно поцеловав мертвых в губы.
        Стараясь заглушить чувство тоски, он занялся делами. Велел поймать коней, что потеряли в бою хозяев, и зарыть трупы врагов, а сам стал направлять зазубрившееся лезвие сабли.
        Через час подошло войско.
        Хурделицу подозвал Гудович. Есаул рассказал ему о ночной стычке.
        — Ни один турок не утек,  — закончил Кондрат свой короткий рапорт.
        Убитых казаков отпевал полковой поп. По запорожскому обычаю похоронили их на высоком кургане.
        Когда взошло солнце, на степной дороге не осталось никаких следов ночной схватки. Пролитую здесь кровь жадно впитала в себя влажная от осенней росы земля.
        Самый зоркий наблюдатель, проходя мимо лесистой балки, вряд ли обнаружил бы, что здесь расположилось большое войско.

        В гареме

        Скоро Маринке пришлось испытать на себе ревнивую злобу Зейнаб. Бывшая старшая жена паши смертельно ненавидела всех жен, которые обращали на себя внимание ее господина. Всю жизнь Зейнаб вела непрекращающуюся борьбу с другими женами за первое место в переменчивом сердце паши. Она умела почти всегда выходить победительницей из этой борьбы. И не только ее красота — смуглое, с тонкими чертами лицо, пронзительные черные глаза,  — но и изворотливый, гибкий ум позволяли Зейнаб долгие годы сохранять привязанность Ахмета. Старшая жена, в случае нужды, ловко умела плести интриги. Только теперь, когда красота Зейнаб стала блекнуть, ее место в сердце паши сумела занять молодая татарка Селима. С болью наблюдала эта тучная, рано поседевшая женщина, как паша то удалялся в покои Селимы, то часами не сводил глаз с юной казачки Маринки.
        Этого было достаточно, чтобы Зейнаб возненавидела девушку. Теперь старшая жена только и ожидала удобного случая, чтобы вцепиться ногтями в лицо Маринки. Она-то уж сумеет напугать, унизить, а при случае даже изуродовать навеки гордую гяурку, чтобы та никогда больше не привлекала взоров паши.
        Зейнаб подготовила расправу. Исподволь восстановила она остальных жен и наложниц против Маринки. Распустила слух, будто бы казачка — хитрая чародейка и хочет околдовать властелина Хаджибея.
        — Гяурка спозналась с самим шайтаном. Без его помощи она бы не сумела так приворожить к себе пашу!  — нашептывала Зейнаб в уши другим женам, когда Ахмет приходил в гарем, чтобы полюбоваться Маринкой. Завистливые суеверные женщины легко поверили в это. Вскоре ничего не подозревавшую казачку окружило плотное кольцо тайного недоброжелательства и злобы.
        После полудня, когда евнух ушел из гарема, Зейнаб решила, что подходящий момент настал. С искаженным от злобы лицом вошла она в покои невольниц и направилась к Маринке. Девушка в это время сидела на ковре в окружении подруг и вышивала цветной украинский узор на своей холщовой свитке.
        Зейнаб с размаху ударила пленницу по щеке.
        — Поганая, ленивая гяурка, набери в таз воды и вымой мне ноги,  — повелительно прошипела турчанка.
        Девушка вскочила, выпрямилась во весь рост. Нападение не испугало, а только ошеломило казачку. Светлые глаза Маринки сузились от гнева. Она с такой ненавистью в упор посмотрела на обидчицу, что та растерялась. В следующий миг сильным ударом Маринка сбила турчанку с ног и далеко отшвырнула от себя. Толстая Зейнаб завизжала от страха:
        — Убивают! Спасите! Гяурка убивает правоверную! Спасите от проклятой колдуньи!
        Крики взбудоражили всех женщин гарема. Жены и наложницы бросились спасать Зейнаб. Их охватила ярость: как осмелилась презренная невольница поднять руку на жену паши?!
        Лежа на ковре, вопя сколько было сил, Зейнаб зорко наблюдала из-под опущенных ресниц за всем, что творилось вокруг. Увидев прибежавших женщин, она обрадовалась: гяурка получит за все в десятикратном размере!
        Пусть не Зейнаб расцарапает лицо казачки — это сделают за нее другие женщины. Но не миновать тебе, злая гяурка, ужасной расправы!..
        Но тут случилось то, чего никогда еще не бывало в гареме.
        Другие невольницы встали на защиту своей подруги. Смелый поступок Маринки придал им мужества. Высокие и сильные, девушки легко оттеснили изнеженных женщин паши. Увидев, что невольницы полны решимости отстоять свою подругу, жены сразу потеряли воинственный пыл. Одно дело сообща избить рабыню, а другое — вступить в единоборство с гяурками…
        — Ах вы, черные вороны! Чего вы напали на сиротину? Разве она вам что плохое сделала?!  — кричала чернобровая Ганна, оттесняя от своей подруги нападающих.
        Одна из турчанок, маленькая желтолицая Фатима, попробовала было вцепиться в пышные волосы Ганны, но, получив от нее увесистую оплеуху, отлетела в сторону.
        — Гяурки с ума сошли! Да покарает их Аллах!  — испуганно завопили жены паши.
        Привыкшие к молчаливой покорности рабынь, они в испуге разбежались по своим покоям, проклиная гяурок.
        Их бегство привело в бешенство Зейнаб. Она потеряла всякое самообладание. Неужели гяурка избежит уготованной ей расправы! Мысль эта не давала ей покоя. Теперь Зейнаб уже не вопила о спасении, о защите от проклятой колдуньи. С воплем турчанка бросилась на девушек, стараясь прорваться к Маринке.
        В дверях показалось оливковое морщинистое лицо евнуха Абдуллы. Услышав вопли, он прибежал в покои невольниц. Увидев, что старшая жена яростно нападает на них, евнух хитро усмехнулся. Он сразу понял обстановку. После того как любимой женой паши стала Селима, евнух перестал считаться с Зейнаб. Он вспомнил, сколько унижений пришлось ему испытать, когда она была любимицей его господина. Теперь час расплаты настал, и мавр решил свести с Зейнаб старые счеты.
        Свирепо закусив одутловатую лиловую губу, он неслышно подкрался к Зейнаб и изо всей силы хлестнул ее по толстому заду плеткой. Турчанка, завопив от жгучей боли, резко обернулась и встретилась с ехидным взором мавра. Крик мгновенно оборвался, словно замер на побелевших губах Зейнаб. В глазах евнуха старшая жена прочла свою дальнейшую суровую судьбу. Никогда в жизни она не испытывала такого позора. Все евнухи гарема еще недавно трепетали перед ней. Настолько, значит, поблекла ее красота и охладел к ней паша, что теперь презренный мавр, который некогда ползал у ее ног, осмелился поднять на нее руку!..
        Зейнаб уже не чувствовала ни гнева, ни боли. Страх, мелкий противный страх охватил турчанку. А евнух снова взмахнул нагайкой и закричал:
        — Старая разжиревшая ведьма, ты опять буянишь! Убирайся отсюда!
        Закрыв лицо руками, Зейнаб выбежала из покоев невольниц.
        Недолго радовались пленницы победе над обидчицами. Заметив веселье на лицах девушек, Абдулла выразительно пригрозил им плеткой.
        Улыбки сразу угасли. Печальные, молча разошлись они по своим углам.
        Маринка упала на постель — солому, покрытую жестким войлоком. Все время ее поддерживала надежда на скорое избавление от турецкой неволи, вера в то, что русское войско, взяв Очаков, освободит и Хаджибей. Но уже почти год прошел со дня взятия Очакова, а от освободителей не было никаких известий. «Где же вы, храбрые солдатушки, где вы, удалые казаченьки, где ты, мой Кондратко? Разве не знаете, родные, как страдают в басурманском полоне ваши сестры, ваши жены, ваши невесты? Когда же вы придете и избавите нас от рабской недоли?.. Или сила басурманская одолела вас в ратном поле?» — горько вздыхала Маринка.
        Быстро стемнело — сентябрьские вечера коротки. Сквозь железную решетку узкого окна скупо просачивался мглистый свет. Начал густеть полумрак. Черные тени легли по углам комнаты.
        Тоска по дому, дорогим, близким людям, по родной степной шири сжала сердце Маринки. Слезы потекли по щекам. Беззвучные рыдания подкатили к горлу. Не в силах с ними справиться, желая скрыть душевную боль от подруг, девушка уткнулась лицом в подушку, чтобы задушить рыдания, и вдруг чья-то теплая, ласковая рука коснулась ее плеча.
        — Ганна? Не тревожь меня, не надо,  — прошептала Маринка, думая, что это подруга.
        Но рука так же ласково скользнула по щеке и дотронулась пальцами до губ девушки, как бы подавая ей знак молчать.
        Маринка обернулась. Две женщины, присев, склонились у ее изголовья. Присмотревшись, Маринка узнала немолодых рабынь паши Ахмета: сербиянку Янику и полтавку Одарку.
        — Тише, тише, любонька моя,  — зашептала сербиянка.  — Мы пришли к тебе с хорошей вестью. Толичко сначала три раза крест святой поцелуй, что никому на свете — ни подругам, ни поганым ворогам — никогда не скажешь о том, что узнаешь от нас. Ведь бабий язык нелегко удержать. А это тайна великая.  — Яника протянула к губам Маринки свой медный нательный крестик.
        Удивленная Маринка перекрестилась и три раза поцеловала пахнувшую потом медь.
        Обе женщины пристально посмотрели ей в глаза. Дыхание Яники снова коснулось уха Маринки.
        — Слушай, наши, русские, идут на Хаджибей,  — прошептала сербиянка. Густые, сросшиеся брови Яники радостно взметнулись. Но, словно предупреждая порыв девушки, она крепко, до боли сжала руку казачки.  — Молчи и слушай дальше. Сейчас мы с Одаркой решили бежать. Каждую минуту турки могут посадить нас на корабли и увезти в Туреччину. Тогда нам всю жизнь придется пропадать в рабстве. Для побега нам еще нужна одна подружка. Мы долго присматривались к тебе. Ты смелая, умная… Согласна?
        Женщины опять испытующе взглянули на Маринку.
        Взволнованная, девушка крепко обняла каждую из них.
        — Так слушай,  — зашептала Яника.  — Кондратко твой с мужем моим Лукой — друзья. А Лука здесь. Верные люди помогут нам бежать отсюда. А пока каждый должен делать свое… Ты должна будешь отвлечь внимание паши — мы тебе поможем…
        Женщины подробно разъяснили девушке весь хитрый замысел побега, который им устраивают люди, что живут здесь, под самым носом паши.

        Подкоп

        В каменном лабазе, что примыкал одной стороной к стене, окружающей сад хаджибейского паши, шла работа. Здесь при тусклом свете фонаря два обнаженных до пояса человека копали продолговатую яму. Один из них, плотный, обросший до самых глаз черной волнистой бородой, не спеша набрасывал лопатой мокрую рыжеватую глину в аккуратную горку. Его товарищ — высокий, худой, с длинными седыми усами — работал торопливо, нервно. По временам он испуганно посматривал на стоящего рядом невысокого одноглазого человека в чалме. Тот с явной тревогой наблюдал за работой. Когда яма подошла к самой стене сада и железо лопат заскребло по камням фундамента, одутловатое лицо одноглазого перекосилось от страха и злобы.
        — Тише, тише, христианские собаки! Вы разбудите весь Хаджибей,  — прошипел он.
        Те на миг приостановили работу. Чернобородый почтительно скосил на турка карие лукавые глаза и сказал вкрадчиво:
        — Достопочтеннейший Халым, да будешь ты славен на долгие годы, успокойся! Мы сейчас лишь подкопаем фундамент, и больше никакой шум уже не будет терзать твои нежные уши…
        Его слова, а главное ласковый тон, каким они были произнесены, подействовали успокаивающе на Халыма.
        Сердито сверкнув своим единственным глазом, он вздохнул и, насупившись, смолк.
        Однако стоило только товарищу чернобородого снова звякнуть лопатой о камни, как Халым, потрясая кулаками, зашипел с прежней яростью:
        — Проклятые гяуры! Вы хотите, чтобы паша с меня вместе с вами содрал живьем шкуру? Прекратите работу, или я крикну стражу. За такой малый бакшиш я не хочу рисковать своей головой.
        — Успокойся, успокойся, Халым, больше Семен ни разу шума не учинит,  — ответил по-прежнему ласково чернобородый, кивнув на товарища.
        Но турка было нелегко успокоить. Гневно вращая единственным глазом, он схватил огромный ржавый замок и, произнося шепотом проклятие, направился к дверям лабаза. Выпрыгнув из ямы, Лука схватил его за полу кафтана.
        — Достопочтенный Халым, да ниспошлет тебе Аллах счастье, не торопись! Мы еще прибавим тебе золотых талеров и полновесных пиастров, только не торопись!
        Эти слова подействовали на Халыма. Он перестал вырываться из сильных рук Луки.
        — Сколько прибавишь?
        — Еще десять пиастров, достопочтеннейший.
        — Сто! Или я, христианская собака, сейчас же крикну стражу.
        — Побойся Аллаха, Халым, мы ведь и так отдали тебе все свое состояние — все деньги, что получили от Ашота. Разве это мало — триста пиастров?  — взмолился Лука.
        Но Халым был неумолим.
        — Сто, и только сто! Я и так беру с вас дешево. Риск слишком велик. Одни только невольницы, которых вы похитите, стоят дороже. А немилость паши! А кара в случае, если вас и ваших невольниц поймают! О, я и так слишком мало прошу с вас…
        — Халым, достопочтеннейший Халым! Сбавь цену,  — по-прежнему не отпускал турка Лука. Он подмигнул Чухраю.
        Поймав взгляд товарища, Семен выбежал из ямы и загородил проход. Халым пришел в ярость. Он снова стал вырываться:
        — Пустите меня, гяуры, или я сейчас же кликну стражу.  — Одноглазый уже открыл было рот, но Семен вынул из своих широких штанов пистолет и приставил дуло ко лбу турка.
        — Тогда, достопочтеннейший Халым, ты погибнешь…
        Бледное одутловатое лицо турка позеленело от страха.
        — Видишь ли, Халым, если нас схватят, то и тебе несдобровать,  — по-прежнему ласково ворковал чернобородый Лука, словно ничего особенного не случилось.  — Мы скажем паше, сколько пиастров ты взял с нас, прежде чем дозволил сделать этот подкоп. Тогда не уберечь и тебе головы от гнева паши. Послушай нас, Халым, возьми еще двадцать пиастров, да продлятся дни твоей жизни!
        Двадцать золотых монет, тут же отсчитанных и вложенных в руку Халыма, сломили сопротивление одноглазого. Он недовольно кивнул им в знак согласия и молча уселся на бочке.
        Лука и Семен взялись за работу. Вскоре узкий, глубокий лаз прошел под фундаментом стены. Вот уже лопата Семена стала срезать корни травы, растущей в саду гарема паши.
        — Хватит копать, Лука,  — сказал он своему товарищу.  — Хватит, а то сам паша провалится нам на голову, если выйдет погулять в свой сад.
        Лука в ответ крепко стиснул локоть Семена и, пятясь, тяжело дыша, первый вылез из душного лаза. За ним последовал и Семен.
        Их встретил тревожный вопрошающий взгляд Халыма.
        — Кончили,  — коротко бросил ему Лука, сплевывая землю, что набилась в рот.  — Теперь, Халым, передай Янике, Одарке и Маринке, чтобы завтра, как стемнеет, были в саду и ожидали совиного крика.
        Лука и Семен накинули на потные плечи чекмени, осторожно прикрыли дверь лабаза и исчезли в прохладной темноте сентябрьской ночи.

        В походе

        Весь день армия находилась в балке. В лагере, где расположилось несколько тысяч человек, стояла тишина. Люди разговаривали только шепотом.
        Хорошо отдохнув после ночного марша, солдаты и казаки поднялись на заросший дубняком склон. Лежа в кустарнике, воины делились своими думами, вглядывались в озаренную вечерними лучами солнца широкую степь. К ним присоединился Василий Зюзин. Субалтерна всегда тянуло к простым ратным людям. Солдаты знали, что их благородие сам много лет служил рядовым — из гренадерских сыновей он,  — и уже привыкли к молчаливому присутствию младшего офицера.
        Зюзин залюбовался шумящим морем высокой, тронутой осенней желтизной травы. Солдат — русоголовых светлоглазых крестьянских парней — волновал могучий простор непаханной земли.
        — Ох и силища громадная в ней, родимой! Глянь-ко, какую травищу вымахала! Зря она, эта землица наша, под турком пропадает,  — кручинился гренадер Сергей Травушкин.
        — И верно! Турок насчет земли — дурак. Ничего он в ней не понимает. Ему бы по степи, как татарину, только коней гонять,  — поддержал Сергея его однополчанин ефрейтор Иван Громов — суровый темноусый богатырь.
        И снова слышен голос Сергея Травушкина, веселого, бойкого солдата:
        — Братцы, а знаете, как турка с татарвой отсель погоним, так земля эта станет насовсем нашенской, вольной…
        — Как это — вольной, нашенской?  — недоуменно переспросил Громов.
        — А вот так: кто ее зачнет пахать, тот и владеть будет землицей этой…
        — Так тебе ее бары и отдадут!  — махнул безнадежно рукой Громов.
        — А на что, посуди сам, барам эта земля? У них земли и без того досыта… Вот так,  — яростно провел ладонью по горлу Травушкин.
        Это убедило всех.
        Зюзин заметил, что у казаков, как и у солдат, от слов Травушкина повеселели глаза. Еще бы! Хотя черноморские казаки и называли насмешливо по старой запорожской привычке тех, кто пахал землю, обзаводился хозяйством и семьей, гречкосеями и гнездюками, но мечта о вольной, своей, пашне волновала и их. Большинство казаков были бедняками-сиромахами. Всю жизнь мечтали они о своем вольном пшеничном поле, о белой хате, окруженной вишневым садочком, да о чернобровой жинке. Лишь немногим удавалось обрести это.
        Седоусый казак Максим Корж, совершивший за свою жизнь немало походов еще в товариществе сечевом, много порубивший в битвах супостатов земли родной, пристально посмотрел на Травушкина.
        — Хлопец правду каже, святое дело это — вражину с земли нашей изгнать,  — сказал казак.
        Слова эти запали в душу ратным людям. Когда огромное солнце стало опускаться в степную траву, солдаты и казаки с посветлевшими лицами начали дружно готовиться к ночному маршу.
        Семь переходов по очаковской степи сделала армия Гудовича, нигде не встречая ни местных жителей, ни их следов. К концу седьмого перехода в предрассветной мгле показались плоские холмы Куяльницкой возвышенности. Сергей Травушкин почувствовал, что идет по стерне.
        — Братцы,  — зашептал он идущим рядом гренадерам.  — Братцы, да это же пашня.
        Он вырвал из рыхлой земли пучок срезанной пшеничной соломы и передал ее товарищам.
        — И впрямь стерня. Значит, где-то здесь наши, крещенные, живут, пашут…
        — А если это не наши, а турки пашут,  — взволнованным шепотом высказал догадку один из солдат.
        Но товарищи его запротестовали:
        — Да что ты! Будет тебе турок или татарин землю пахать!
        — Не иначе как наши тут живут или волохи,  — порешило большинство.
        Утром, когда войско отдыхало, расположившись лагерем в лесистой балке, Хурделицу разбудили часовые. Перед есаулом стоял высокий худой старик в залатанной холщовой свитке. В больших жилистых руках он держал кошелку, набитую пучками сухих трав.
        Кондрат протер глаза, чтобы окончательно удостовериться, не снится ли ему сон: перед ним стоял дед Бурило — постаревший за полтора года разлуки, но Бурило, живой-здоровый!
        — Диду!  — Есаул крепко обнял старика.
        Тот тоже так обрадовался неожиданной встрече, что не мог скрыть слез.
        — Крестник, не гадал я тебя встретить. Не гадал… Дайка глянуть на тебя хорошенько. Ой, какой пышный стал!  — разглядывал Бурило есаула.
        Хурделицу смутила эта похвала, и он, посадив деда на свой походный сундук, тут же начал расспрашивать его о Маринке.
        — Слава богу, с помощью Луки, Чухрая и Озен-башлы узнал я, что хаджибейский паша ее в неволе держит. И теперь, коли нам самим не удастся ее из лап Ахметки вырвать, так ты за это берись, крестник,  — ответил Бурило.
        — Я этим, дед, давно забочусь.
        — И добре…
        — А кто еще с тобой Маринку вызволяет?  — спросил Кондрат.
        — Кто? Многие, крестник,  — скупо ответил Бурило.
        Зная нрав старика, есаул понял, что дед больше ничего не скажет об этом, и перевел разговор на другое:
        — Ну, как вам здесь, диду, у Хаджибея живется?
        — Лучше не спрашивай об этом, сыну,  — вздохнул Бурило.  — Терпят нас турки лишь потому, что нужны мы им. А не то — давно бы всех вот так…  — Он провел рукой по горлу.  — С Лукой я,  — продолжал старик,  — устроился, пашем землицу у турецкого бея. Озен-башлы тоже возле нас. Иногда и Чухрай заходит. Он у Атттотки в джигитах, что ли… Кто их там разберет! За последнее время Чухрай с Лукой дружбу водит. У них обоих жинки в неволе, в доме паши… Трудно нам. Вся надежда на вас, что скоро поганых с земли нашей сгоните. Сил больше нет, Кондратушка, терпеть супостатов проклятых… В Хаджибее ныне слух прошел среди наших, что скоро туркам конец. Вот я этой ночью присматривал за скотиной на выпасе, вздремнул было маленько, а проснулся — боже правый! Сила несметная идет на Хаджибей. Подполз ближе, пригляделся (звездный воз уже на край неба ушел)  — да это ж наши казаченьки да солдатушки. Я в догляд за вами до самой балки шел, не помня себя от радости… Все люди хрещенные радуются, как и я.  — Голос старика задрожал, и снова по морщинистым щекам потекли слезы.
        Хурделица обнял его:
        — Успокойся, диду, скоро ударим по туркам так, что они за море синее убегут.
        В тот же день, 11 сентября, войска Гудовича поднялись на Куяльницкую возвышенность. Отсюда, с плоских рыжеватых холмов, было видно море. Оно, словно ширь непаханной земли, манило и волновало сердца солдат и казаков. Во время похода они постоянно называли его ласково, как в старинной песне: морюшко. Когда, бывало, в ночной степи дул влажный, пахнущий йодистыми водорослями ветер, солдаты говорили: морюшко дышит. Когда в походе сталь штыков и чугун пушек покрывались каплями солоноватой росы, то это значило: морюшко слезы шлет. А когда со стороны берега, по степи, начинал клубиться туман, то объясняли: к нам с морюшка белый гость идет.
        И теперь, хотя люди понимали, что пришло время смертной битвы, бодрость духа их не покидала. С вершины холма Кондрат зорко всматривался в далекий противоположный берег подковообразного залива. Там он отыскивал знакомые очертания зубчатых стен Хаджибея.
        С какой бы радостью, не медля ни секунды, помчался он туда на своем коне и с обнаженной саблей бросился на штурм этого разбойничьего гнезда! Он бы вырвал из плена свою Маринку и по-казацки расправился за ее муки с проклятыми супостатами! Нетерпение охватило есаула. Каждая минута промедления приводила его в отчаяние.
        Василий Зюзин, встретив Хурделицу, взглянул на его обострившееся от бессонных походных ночей лицо, пылающие лихорадочным румянцем скулы и понял душевное состояние есаула.
        — Потерпи-ка, немного уже осталось,  — сказал Василий другу.
        Пересилив себя, Кондрат улыбнулся. Зюзин молча обнял товарища. По беспокойному блеску глаз есаула Василий понял, скольких сил стоила ему эта улыбка.
        А Гудович, казалось, совсем не торопился. Приказав войску отдыхать, командующий долго и внимательно разглядывал в подзорную трубу Хаджибейский залив, подсчитывал количество стоящих напротив крепости турецких кораблей.

        Кофейня

        Кофейня Николы Аспориди стояла на самом краю татарского поселка, так называемого форштадта Хаджибея, расположенного по откосам Карантинной балки.
        Это было место, где любили собираться за стаканом вина или чашкой кофе жители Хаджибея. Русские, турки, украинцы, греки, молдаване, татары, евреи, болгары встречались здесь с друзьями, передавали друг другу последние новости, играли в кости. Тут же был и постоялый двор. Хозяин удачно выбрал место. Недалеко от кофейни проходили три дороги: Очаковская, Аджидерская и Бендерская.
        Из окон ее были видны широкие колеи Бендерской дороги. Два десятка лет тому назад купец Аспориди построил здесь длинную глинобитную хату с плоской соломенной крышей и открыл кофейню.
        Теперь турецкие, греческие, русские купцы заключали здесь всевозможные торговые сделки. В одной из комнат заведения важные чиновники блистательной Порты, турецкие военачальники, бинь-баши, аги, байрактары, наслаждаясь кальяном, возлежали на удобных диванах и проводили часы в медлительной беседе друг с другом. В другой комнате солдаты турецкого гарнизона, янычары, спаги и матросы играли в кости, потягивая из узких глиняных бутылок дешевое вино. А в длинном, похожем на конюшню помещении полудикие татарские наездники, чубатые запорожцы, чумаки, приехавшие за солью, беглые крепостные из России, беженцы молдаване, сербы, болгары, арнауты находили ночлег и кусок хлеба.
        Никола Аспориди умел угодить всем. Природа наградила его сметливым, острым умом и добрым сердцем. Он сразу отличал хитрого соглядатая паши от преследуемого турецкими властями беженца-серба. Первого Аспориди, хорошо угостив, направлял по ложному следу, а второму помогал скрыться.
        В кофейне почти никогда не случалось ссор, драк, поножовщины, убийств, которые были так часты в других трактирах и на постоялых дворах.
        Хозяин кофейни, гостеприимно предоставляя посетителям свой кров, всегда брал с них обещание не применять оружия, вести себя тихо, не сводить счетов с недругами, не осквернять его дома убийством и насилием. В чертах горбоносого лица Николы, в его умных быстрых черных глазах, в приветливом голосе было нечто такое, что заставляло и чванливых агов, и свирепых степных кочевников, и грубоватых моряков — полупиратов-полуработорговцев с уважением прислушиваться к его словам. Все знали, что он их не бросает на ветер.
        Хотя сам паша Ахмет дал указание турецким стражникам приходить на помощь хозяину кофейни для водворения порядка, Аспориди никогда не обращался к ним. Он имел столько друзей, что всегда мог справиться своими силами с любыми буянами.
        Это знали все. Но не только поэтому сдерживались бесшабашные, опьяненные вином или крепким, как спирт, кофе янычары, турецкие моряки, полудикие кочевники. Их удерживало от ссор и кровопролитий умение Николы, не прибегая к угрозам и силе, вовремя укротить спорщиков. Если бы не это его качество, вряд ли кофейня могла бы просуществовать столько лет. Ее глинобитные стены давно были бы разрушены воинственными ватагами разбушевавшихся гостей.
        Но здесь всегда царили мир и тишина. Вот это-то и влекло под ее соломенный кров самых разнообразных посетителей. Степной кочевник, пират, турецкий военачальник, преследуемый стражником беглец чувствовали себя здесь в полной безопасности. Хорошая слава об этом мирном приюте разнеслась далеко за пределы Хаджибея. Добрым словом вспоминали Аспориди и на далеком берегу Египта, и на Балканах, и в Крыму.
        Кем же он был, хозяин кофейни? Никто этого определенно не знал. Сам паша Ахмет, благоволивший к Аспориди и получавший от него ежемесячный солидный бакшиш, имел весьма смутное представление о хозяине кофейни. Паша, если бы его спросили, не мог бы даже с уверенностью сказать, какой Аспориди национальности и религии. Правда, пашу это никогда и не интересовало: ведь он получал от Николы хороший бакшиш.
        Аспориди носил турецкую одежду и говорил по-турецки, как урожденный стамбулец. Он очень хорошо изучил мудрость Корана и мог лучше любого муллы без ошибки прочесть на память любой стих из этой книги, правильно истолковать любое изречение пророка.
        Среди мусульман ходил слух, что Аспориди — сын знатного турка, за какую-то провинность изгнанный султаном из Стамбула и временно лишенный права называться своим настоящим именем. Греки, украинцы, русские и сербы считали Николу христианином. Чумаки говорили, что он — сын грека и выкупленной из турецкого полона невольницы. И действительно, Аспориди отменно владел русским и греческим языками. Всех смущало только одно обстоятельство: Никола также свободно, без толмача, разговаривал с молдаванами, ногайскими татарами, сербами и поляками. На вопрос, кто он по национальности, откуда родом, Аспориди отвечал шуткой и ловко переводил разговор на другую тему.
        Вот каков был хозяин кофейни, в дверь которой, закончив подкоп в лабазе, в ту же ночь постучались Лука и Семен Чухрай. Им пришлось подождать, прежде чем в глинобитной стене открылось узкое, напоминающее бойницу окошечко. Из него выглянул юноша. Он внимательно оглядел пришедших.
        — Не узнаешь, Озен-башлы?  — спросил тихо Лука.
        Тот приложил палец к губам и через некоторое время открыл дверь.
        — Заходите,  — пригласил посетителей высокий горбоносый мужчина.  — Только поосторожнее ступайте, у нас полно народу.
        Освещая фонарем дорогу, он повел Семена и Луку по длинному, похожему на коридор помещению. На полу, покрытом свежей соломой, положив под головы седла и лисьи шапки, спали, обняв друг друга, степные наездники-ордынцы. Рядом с ними храпели чубатые казаки. Между чернявых молдаван рыжели кудлатые бороды беглых российских хлеборобов.
        Хозяин ввел гостей в большую квадратную комнату, посреди которой стоял стол, заставленный медными кофейниками, кувшинчиками, чашками, бокалами и другой посудой. На полу, застланном сильно потертым ковром, лежали широкие, как матрацы, засаленные подушки. Семен и Лука без приглашения, как свои люди, устало опустились на них.
        — Рассказывай, Аспориди, что слышно?  — спросил Лука хозяина, когда тот плотно закрыл дверь комнаты.
        — Вот тебе и на!  — улыбнулся Никола.  — Вы целый день ходили по Хаджибею, а спрашиваете у меня. А ведь я-то ни разу за целую неделю не переступал порога кофейни.
        Ответ хозяина заставил расхохотаться гостей.
        — Ты, Никола, знаешь все, что делается в Хаджибее и его окрестностях, лучше самого паши. Его шпионы, прежде чем доложить ему все, что удалось разнюхать, обязательно заходят в твою кофейню промочить глотку,  — сказал Лука.
        — Может, это и так,  — ответил Аспориди.  — Но, к сожалению, турецкие шпионы сейчас сами знают немного. От них мало проку и мне, и их хозяину-паше.
        — Э-э, не может быть, чтобы ты знал меньше нас о том, что делается в Хаджибее,  — не сдавался Лука.
        Лицо Аспориди стало серьезным, словно он вспомнил о чем-то важном.
        — У меня времени сегодня мало, а ночь коротка. Еще много надо сделать. Как с подкопом?
        — Закончен,  — ответил Чухрай.  — Но Халыму я не верю. Зря Лука с ним сегодня полаялся.
        И Семен рассказал о стычке с одноглазым турком.
        — У вас все равно одна задача: освободить жинок. А сделать это можно лишь с помощью Халыма,  — произнес, выслушав его, Аспориди.  — И не бойтесь! Наши недалеко. Если Халым вас предаст — выручим.
        В тот миг в дверь постучали. В комнату вошел Озен-башлы.
        — Дед Бурило,  — сказал он Аспориди.
        — Веди его сюда,  — приказал Никола.
        Через минуту Озен-башлы вернулся с Бурилой. Вид старика был страшен. Его холщовая рубаха промокла от крови, морщинистое лицо пересекала красно-лиловая ссадина. Левый глаз совсем распух. Седая борода слиплась от крови.
        — Садись, дед, рассказывай, что с тобой? Кто это тебя так? Надо бы помыться да одежду сменить. Я сейчас распоряжусь,  — направился было к двери Аспориди.
        Но старик властным жестом остановил его:
        — Ничего не надо, Никола. Завтра на зорьке я вот так пойду к паше… Ничего не надо.
        — Что ты, Иван, в уме ли! За каким тебе бисом к паше?  — воскликнули удивленно, вскочив на ноги, Семен и Лука, а Никола пристально посмотрел на старика.
        — Чего всполошились?.. Садитесь да слухайте… Садитесь,  — повторил настойчиво Бурило.
        И лишь когда все сели, сам со вздохом опустился на подушку.
        — Слухайте,  — начал старик,  — я сейчас от Куяльника шел. Туда уже наши войска пришли. Сила-силушка — конные да пешие, тьма-тьмущая, и пушечки есть. Так что коли все они грянут сюда, от турка один прах останется. Постой, постой!  — закричал он на Семена, открывшего было рот, чтобы задать Буриле вопрос.  — Погоди! Я как есть все по порядку скажу. Войско ведет генерал главный, по кличке Гудок. Так вот, он через есаула своего, моего крестника Кондрата, повелевает нам турка в обман ввесть. Меня по дороге сюда сучий сын спага конный так нагайкой отделал… Я в канаву дорожную упал да в кусты уполз, затаился, только тем и спасся от него. А то бы насмерть, окаянный! Ныне басурмане совсем озверели. Видно, чуют свою смертушку. Но это делу на пользу выйдет,  — нахмурил седые брови старик.
        — Как делу?  — спросил Аспориди.
        — А ты слухай и разумей! Лучше всего для обмана турка идти к паше мне. Скажу я ему, что это казаки меня плетьми избили и еще что на Куяльник их сила малая пришла: всего сотни две сабель. Что хотят казачишки у татарина скот отбить, а главное, слыхал я, мол, их хвастовство, что к весне лишь большое войско русское на Хаджибей пойдет…
        — Это главное, что есаул тебе повелел?  — спросил Никола.
        — Главное,  — ответил старик.  — Так вот почему мне нынче мыться и одежды менять нельзя. Так паша поверит мне скорее, да и помирать у поганых в рубище слаще. А то им, собакам, хорошую рубаху отдавать — душа болит…
        Аспориди ласково взглянул на деда:
        — Уразумел я тебя. Слова твои в сердце мне запали навечно. Доколе жить буду — не забыть! Не заботься, слух сей, что русские весной Хаджибей воевать будут, я распущу. Чтобы дошел он до Стамбула…
        С этими словами Никола обнял Бурилу.

        Дед Бурило

        Утром 12 сентября в комендантскую Хаджибейской крепости янычары притащили истерзанного старика. Увидев перед собой пашу, окруженного байрактарами, Бурило пал на колени и, что-то вопя, затряс сивой, измазанной кровью бородой.
        Паша и байрактары приготовились к забавному зрелищу. Паша Ахмет свирепо глянул на толмача:
        — О чем скулит этот пес?
        — Могучий паша,  — перевел толмач,  — заступись, спаси. Казаки меня на Куяльнике избили, поле мое вытоптали, хату сравняли с землей. Заступись…  — Старик замолчал и, кланяясь, затряс бородой.
        Ахмет в недоумении вытаращил на Бурилу желтые, как у совы, глаза. Такого еще никогда не бывало, чтобы русские или украинцы, эти неверные собаки, просили у турок защиты. Лица байрактаров тоже выражали удивление. Но кое-кто уже злорадно улыбался: нашел же старый, выживший из ума ишак у кого просить защиты!
        Паша с укоризной глянул на улыбающихся байрактаров. И они, уже готовые разразиться хохотом, стали серьезными.
        «Надо использовать этого старого дурака,  — решил паша.  — Великий Аллах недаром отнимает разум у неверных…»
        — Ай-ай, какие плохие дела творят эти казаки, эти русские. Да покарает их Аллах! Мы, воины султана, защитим вас от этих разбойников. Только ты, бедный старик, должен сказать мне, паше, твоему заступнику: не заметил ли ты, каковы силы врагов?
        — Заметил, заметил, благородный паша!
        — Так говори, старик! Только правду, большая награда ждет тебя…
        — А какую награду за это даст мне паша?  — спросил старик.
        Услышав эти слова, паша покраснел от гнева. «Жадная христианская собака,  — подумал он, скрипнув зубами.  — Только приласкал его, а он уже обнаглел. О, я бы тебя хорошо наградил сейчас нагайкой». Но Ахмет сделал над собой усилие и бросил старику мешочек с мелочью.
        — Вот задаток. Говори!
        — Великий паша, сила врагов небольшая. Я насчитал до двух сотен казаков. Пушек нет и пеших воинов нет… Из их разговора я узнал, что хотят они отбить у ордынцев скотину. Начальник казаков хвастался, что весной они с великой силой придут сюда и тогда уже не оставят от Хаджибея камня на камне.
        Выслушав Бур илу, паша всплеснул руками.
        — Великий Аллах! Так вот почему нет вестей от нашего юзбаши, что с десятью джигитами ускакал в разведку под Очаков. Наверно, мой доблестный Майдала-Овалу со своими храбрецами погиб в неравном бою с гяурами и уже пять дней вкушает блаженство в райских садах пророка. Но, клянусь бородой Магомета, мы отомстим неверным за их гибель!  — Паша сжал кулаки.  — Ты, старик, не солгал. Но ты принес мне черную весть о гибели славных джигитов и за это достоин смерти. Таков обычай. Уберите эту падаль, чтобы она никогда больше не оскверняла землю!  — крикнул он байрактарам и провел пухлой ладонью по шее. Это означало смертный приговор.
        Два дюжих телохранителя-янычара скрутили руки Ивану Буриле и поволокли его из комендантской.
        Ахмет задумался, а потом, понизив голос, сказал своим приближенным:
        — Надо заманить гяуров к самой крепости в засаду. Слава аллаху — их немного. Я верю этому глупому старику. Дела русских плохи. Наше огромное войско в Молдавии сковало их немногочисленные силы. Если было бы иначе — они не послали бы такой ничтожный отряд к Хаджибею. У нас нет причин беспокоиться…
        В это время два янычара вытащили Ивана Бурилу на широкий двор, окруженный высокой крепостной стеной. С тоской посмотрел старик на ее каменные зубцы, которые, казалось, цепляли свободно проплывающие в небе прозрачные облака. Всю жизнь, всю свою долгую жизнь мечтал Бурило быть таким же свободным, как они, вольно летящие в голубых просторах неба…
        Бурило понял, что ему не вырваться из каменного мешка. Ему стал ясен замысел янычар, которые, хохоча, тащили старика к деревянной лестнице, ведущей на крепостную стену. Турки хотят подтащить его к самому обрыву над берегом моря и там, на высоте, отрубить ему голову. Он хорошо знал обычаи и нравы турецких солдат.
        Здесь, на стене, им будет удобнее без свидетелей поделить между собой мелкие монеты, что дал Буриле паша, и одежду. Затем ленивым янычарам совсем не надо будет зарывать обезглавленное тело. Они просто сбросят его с крепостной стены так, чтобы он скатился с обрыва в волны берегового прибоя. А голову пленника спрячут в тот самый мешок, который сейчас заткнут за красный кушак одного из янычар. Ведь турецкое командование платит своим солдатам деньги за каждую отрубленную голову неверного.
        Отчаяние придало силы старику. Сильным движением руки он выхватил у державшего его янычара ятаган, но второй турок успел оглушить его, ударив по голове рукояткой сабли. Ятаган выпал из обессилевших пальцев. Бурило свалился под ноги стражникам.
        Порыв свежего морского ветра, бушевавшего на крепостной стене, вывел Бурилу из забытья. Перед его прояснившимся взором открылась голубоватая рябь залива и — в прозрачной дымке — рыжеватый откос далекой горы.
        «Наши, поди, там. Уже подходят к Хаджибею»,  — подумал Бурило.
        В этот же миг янычар, ободрав ногтями щеку, дернул старика за бороду.
        — Вытягивай шею, шайтан!  — крикнул турок, стараясь поставить его на колени.
        Другой янычар обнажил саблю, изготовившись для удара.
        Бурило понял, что стражники хотят как можно аккуратней отсечь ему голову.
        Руки Бурилы были свободны. Очевидно, его мучители считали, что он уже не способен сопротивляться. Подобие улыбки промелькнуло на морщинистом лице Бурилы. Что ж, он покажет супостатам, как запорожец вытягивает шею! И, собрав последние силы, Бурило прыгнул на взмахнувшего саблей турка. Вцепившись ему в горло, он опрокинул янычара на край зубца и, не выпуская его из своих объятий, бросился с ним с крепостной стены. Раздался короткий вопль.
        Оставшийся в живых янычар долго не мог прийти в себя от ужаса.
        — В старого казака вселился шайтан,  — пробормотал он и, наклонившись над краем крепостной стены, глянул с высоты вниз.
        Там, под откосом, на острых камнях, у самой кромки прибоя, лежали два изуродованных тела.

        Вести с воли

        Всю ночь Маринка не могла уснуть. Известие о приближении русских войск взволновало ее: теперь каждая минута пребывания в неволе была невыносимой. От бессонной ночи нервный румянец опалил щеки. Эту перемену сразу же заметили подруги.
        — Ты что, Маринка, словно мак, зацвела? Ныне ведь не весна, а осень,  — сказала Ганна.
        Марине стоило немало труда, чтобы удержаться и не поделиться новостью с подругами. Но она вспомнила клятву, данную сербиянке, и только улыбнулась в ответ.
        — Ты чего смеешься? Отчего тебе так весело?  — допытывалась Ганна.
        — Да я, Ганнушка, сон радостный видела. Вроде Кондратушка сюда прискакал. Басурманов саблей посек, а нас на волю выпустил,  — ответила Маринка.
        Ответила и заколебалась.
        «Сказать или нет? Ведь Ганна не выдаст»,  — мелькнуло в ее голове. Но через минуту ей стало стыдно: выходит, Яника была права, когда опасалась за нее. «Нет, пусть лучше Ганна не знает пока. Ей спокойней будет,  — решила Маринка.  — А как я до казаков доберусь, так всех их приведу сюда наших дивчат освободить».
        — Крепись, Ганнушка, чует мое сердце — недолго уже нам мучиться,  — сказала и крепко поцеловала подругу.
        В полдень в покой к невольницам пришел паша. До сих пор Маринка дичилась его: забивалась в самый дальний угол, избегала его настойчивых взглядов. Сейчас, вспомнив совет Яники, она подавила свое отвращение к паше и приветливо ему улыбнулась. Угрюмое лицо турка просияло. Маринка смело подошла к нему. За полтора года жизни в неволе молодая казачка выучилась говорить по-татарски и по-турецки. И она сказала ему:
        — Великий паша, разреши обратиться к тебе!
        Тучный турок приосанился, приложил пухлую руку к сердцу и осклабился.
        — Говори, говори, красавица!
        — Милостивый господин! Разреши этой ночью подышать прохладой твоего сада мне и моим подругам Янике и Одарке,  — промолвила Маринка, склонившись в поклоне перед пашой.
        — Считай, что просьба твоя уже исполнена,  — ответил Ахмет и, сверкнув камнями перстней, хлопнул в ладоши.
        Из соседнего покоя выскочил евнух Абдулла.
        — С этого же часа и днем и ночью ворота сада должны быть всегда открыты для отрады глаз моих.  — Паша указал на Маринку.  — С ней пропускай в сад всех, кого она пожелает.
        С этими словами паша подошел к Маринке и взял ее за подбородок.
        — Сегодня ночью я приду в сад, чтоб тебя развлечь,  — сказал он.
        Этого-то Маринка больше всего и опасалась. Возможность ночного свидания с пашой показалась ей настолько ужасной, что она чуть не выдала себя.
        — О господин! Я хочу встретиться с тобой, только не сегодня и не завтра… Я потом скажу тебе о причине, почему должна отложить наше свидание,  — в растерянности произнесла Маринка. Облачко недовольства пробежало по лицу паши. Он на секунду задумался, но потом засмеялся. Смятение девушки он понял по-своему и объяснил его девичьей стыдливостью. «Добыча все равно не уйдет от меня. Лучше будет завладеть ею не силой, а лаской»,  — подумал он.
        — Я сама назову час нашего свидания,  — пообещала Маринка.
        Паша просиял и, полный надежд, ушел. Как только за ним закрылась дверь, Маринка подбежала к Янике и Одарке, чтобы сказать им о согласии паши.
        В это время в гарем вошел Абдулла и строго произнес:
        — Закройте лица, женщины. Сейчас Халым с малярами будет красить стены.
        Его слова вызвали радостное волнение среди пленниц. Жены паши, турчанки и татарки, с испуганным визгом накинули покрывала на лица. Их примеру нехотя последовали русские женщины. Когда одноглазый Халым с Лукой и Семеном, вооруженные кистями и ведрами с белилами, вошли в гарем, все пленницы были закутаны в черные покрывала. Сквозь узкие щели на них смотрели невеселые глаза.
        Поставив ведра с белилами, Лука и Семен под надзором Халыма и Абдуллы начали красить облупленные стены комнаты. Когда у евнуха от неусыпного наблюдения за их работой стали слипаться глаза, Халым незаметно потянул его за рукав красной куртки. Абдулла в недоумении уставился на него. Тогда одноглазый, распахнув шелковый халат, вытянул плоскую флягу с длинным горлышком. Мавру не нужно было пояснять, что в ней содержится. Евнух, несмотря на запрещение Корана пить вино, имел к нему непреодолимую склонность. Халым знал эту его слабость. Увидев, как вспыхнули темные выпуклые глаза Абдуллы, он молча встал и подал мавру знак следовать за ним. Оба вышли из покоя.
        И тотчас же Яника и Одарка приоткрыли лица. Маринка увидела, как побледнели их щеки. Семен и Лука подошли к женщинам. Нельзя было терять ни секунды. За каждым их движением наблюдали десятки глаз. Лука притянул к себе Янику и что-то шепнул ей на ухо.
        — Пусти, шайтан, не то скажу Абдулле,  — невесело вырвалась та из его рук, делая вид, что рассержена.
        В следующую минуту Одарка и Яника снова закрыли лица и отошли от маляров. Те снова принялись за работу. Они добелили стену и, взяв ведра и кисти, молча ушли.
        — Это были наши мужья,  — шепнула Яника Маринке.  — Мой Лука пообещал мне, что сегодня ночью мы будем на свободе. Как только стемнеет — выходи в сад. Крик совы будет сигналом. Под стеной прокопан подземный выход на волю.

        Предательство

        Месяц скрылся, нырнув в дымчатую волну облака, когда Маринка вошла в прохладную мглу гаремного сада. Опавшие листья зашуршали под ногами. Наталкиваясь на стволы деревьев, она вышла к узенькой тропочке. Здесь ее тихо окликнул знакомый голос. Пройдя несколько шагов, Маринка увидела женскую фигуру. Это была Одарка. Взяв за руку девушку, она уверенно повела ее в глубину сада. Там, у кряжистой столетней груши, их встретила Яника. Прижавшись друг к другу, женщины стали вслушиваться в шум ветвей, шорох травы, ожидая условного сигнала.
        Минуты медленно проходили одна за другой, а сигнала все не было. Месяц вновь выплыл из облака. Его свет бесчисленными бликами затрепетал на листве, колеблемой ветром. Нервное напряжение беглянок достигло предела.
        — Ой, милые, сердце так и замирает. Нет силушки больше ждать…  — вздохнула Маринка.
        — Успокойся, девонька, успокойся! Скоро дождемся волюшки,  — подбадривала девушку Яника. Но тут же сама не выдержала и вздохнула: — Вот ты не так долго в неволе томишься и то измаялась, а другим каково, бесталанным? Я уже пятый годок мучаюсь, а Одарка — пятнадцатый. Ой, горькая наша долюшка!  — Голос Яники задрожал. В нем послышались нотки такого страдания, что собственное горе показалось Маринке ничтожным. Слезы потекли по увядшему лицу Яники. Всхлипывая, она стала рассказывать Маринке о своих мытарствах. В этот момент раздался совиный крик.
        — Никак Семен знак подает,  — обрадовалась Одарка. И беглянки поспешили к каменной ограде сада. Когда они подошли к стене, их уже ожидал там Лука.
        — Скорее, скорее полезайте сюда,  — прошептал он, указывая на небольшую яму.  — Полезайте, скорее!..
        Яника, Одарка, а за ними Маринка ползком втиснулись в узкий, похожий на волчью берлогу лаз.
        Лука влез последним, прикрыв отверстие лаза охапкой ветвей.
        Вот Маринка, задыхаясь от сыплющейся на голову земли, уже почти проползла длинную узкую щель под стеной сада. Еще минута-две — и подземный путь кончится. Она будет на свободе!
        Вдруг раздался протяжный женский вопль. Это Яника! Крик ее заглушила бешеная турецкая ругань. У Маринки оборвалось сердце. Она замерла в своей подземной ловушке.
        Стражник за волосы вытащил из траншеи потерявшую сознание девушку. Она пришла в себя от резкой боли. Это один из янычар хлестнул ее нагайкой. Маринка увидела гневное лицо паши, освещенное красноватым пламенем факела.
        — Ты, порождение змеи и шайтана, обманула меня!  — закричал Ахмет, намотав ее темно-русые косы на руку. Он притянул девушку к себе и долго молча всматривался в ее побледневшее лицо.
        Но в глазах казачки не было страха. Приступ отчаяния уже прошел. До ушей Маринки донеслись стоны. Она скосила глаза и увидела лежащих в углу лабаза избитых и окровавленных Луку и двух своих подруг. «Но где же Семен?» — подумала Маринка. И обрадовалась: Чухрай сбежал.
        Халым, этот одноглазый негодяй, предал их. Ни ей, ни ее несчастным друзьям теперь нечего и ожидать пощады. А раз так, то зачем ей скрывать свою ненависть к врагу?
        Гнев закипел в ее сердце, и она плюнула в лицо паши.
        Оскорбление привело в неистовство старого турка. В бешенстве он ударил Маринку раз, другой, еще и еще.
        Закованных в цепи беглецов ввели в просторный зал дворца Ахмета. Паша, окруженный байрактарами и седобородыми в зеленых чалмах муллами, важно восседал на подушках. Рослые янычары ударами плетей заставили пленников упасть на колени. Среди немногочисленной челяди, стоящей в противоположном углу зала, Маринка увидела одноглазого Халыма.
        Ахмет ненавидящим взором оглядел пленников. Злобная улыбка искривила его тонкие губы.
        — Великий Аллах не допустил, чтобы вы, презренные христианские собаки, сбежали от меня, вашего законного господина. Мой почтенный Халым поступил как доблестный мусульманин. Он не поддался соблазну и вовремя сообщил о вашем побеге. Что вы, отродье змей и шакалов, можете сказать в свое оправдание?  — закончил краткую речь паша.
        — То, что твой Халым — гнусный предатель и обманщик! Он содрал с нас триста пиастров за побег и молчал бы, если б мы пообещали ему еще сотню золотых монет. Он обманул тебя, как и нас!  — крикнул Лука Ахмету.
        — Врешь, пес!  — побледнел Халым.  — О, доблестный паша! Христианские собаки, чтобы отомстить мне, твоему преданному слуге, обливают меня потоками грязи… Не верь ни одному их лживому слову, о великий паша!  — закричал одноглазый.
        — Успокойся, мой честный Халым! Я и так не верю ни одному их нечистому слову. Но,  — продолжал Ахмет,  — ты должен мне, как своему господину, дать две трети из тех трехсот пиастров, что тебе передали эти грязные псы.
        — Они врут, клянусь бородой пророка! Врут! Я не брал никаких денег!  — взмолился Халым.
        Однако Ахмет был неумолим.
        — Я знаю тебя много лет и не сомневаюсь в твоей честности. Все же двести пиастров ты должен отдать мне, и не позже восхода солнца,  — многозначительно усмехнулся паша.  — А теперь,  — Ахмет злобным взглядом уставился на пленников,  — мы воздадим преступникам по заслугам.
        Он теперь ненавидел Маринку, не мог простить ей обмана. Ненависть усиливала суеверная мысль, что, может быть, молодая казачка и вправду колдунья. Недаром ему об этом все время твердила Зейнаб.
        «Может, это шайтан помог казачке замутить мой разум»,  — думал про себя Ахмет.
        Суеверный и невежественный, он верил в чародейство и волшебство, а поэтому искренне считал, что сделает доброе дело, если приговорит к самой лютой казни светловолосую гяурку.
        — Эта молодая ядовитая змея, возможно, ведьма,  — ткнул Ахмет пухлым пальцем в сторону Маринки.  — С нее надо содрать кожу, затем зашить нечестивую в мешок и утопить в море.
        Он перевел взгляд на Янику и Одарку.
        — Эти две менее опасны. Одну из них после хорошей порки нужно послать на тяжелые работы. Ее!  — Он указал на Янику.  — А другую,  — он кивнул на Одарку,  — как и этого чернобородого,  — брови паши грозно сошлись на переносице,  — повесить за ребра на крепостной стене. Пусть все в Хаджибее знают, что меч ислама, врученный мне нашим мудрейшим султаном, не затупился и без пощады карает преступных тварей. Ну, как, справедливо я рассудил?  — обратился паша к байрактарам и муллам.
        Те поспешно наклонили головы. Но один мулла поднял руки над головой и произнес:
        — Светлоликий султан наш, повелитель вселенной, наместник пророка на земле, недаром доверяет твоей мудрости, о славный паша Ахмет! Твой приговор этим тварям — пример справедливости и великодушия! Однако ты, мудрейший, в своем благородном желании скорее покарать этих ядовитых скорпионов забыл о том, что сегодня и завтра — счастливые дни. Поэтому казнь придется отложить на два дня…
        Глаза Ахмета недовольно сверкнули. Подумав, он ответил мулле:
        — Ты прав, как всегда, достопочтеннейший хаджа. Нехорошо нарушать святые обычаи и законы. Поэтому мы отложим казнь. Но через два дня, как только взойдет солнце, мы покараем нечестивцев. А пока пусть они в моей подземной секретной тюрьме ожидают без воды, пищи и света прихода палачей…  — И Ахмет сделал знак телохранителям.

        Тайна Николы

        Никола Аспориди от солдат турецкого гарнизона, что зашли в кофейню поиграть в кости, узнал о гибели Ивана Бурилы и провале побега. Хотя оба известия наполнили его сердце болью и тревогой, они не убавили ни его энергии, ни мужества.
        Никола вел постоянное наблюдение за военными приготовлениями турок, за их боевыми силами. В этот тревожный день он заметил оживление в крепости. Паша произвел смотр гарнизону, после чего усилил крепостную артиллерию новыми пушками. Их сгрузили с кораблей, стоящих в гавани, и втащили на высокие крепостные стены Хаджибея. Если раньше крепость защищало всего четыре орудия, то теперь внимательные глаза хозяина кофейни насчитали в амбразурах крепостных стен двенадцать пушек. Никола, чтобы немедленно известить Гудовича об этом, решил послать своего сына Симона навстречу русским войскам.
        Молодой Аспориди уже не раз выполнял подобные поручения. На низкорослой выносливой татарской лошаденке он выезжал из Хаджибея в степь, где встречался с командирами казачьих разъездов и передавал им сведения о том, что происходит в крепости. Этот невысокого роста юноша, белокурый, слегка курносый, унаследовал от отца черные внимательные глаза, сообразительность и смелость.
        Как только начало вечереть, Никола повел сына в отдаленный угол заросшего кустарником двора кофейни. Здесь стоял глинобитный сарай, заваленный поношенной конской сбруей, старыми рассохшимися бочками, ветхими войлочными коврами.
        Никола ввел сына, засветил фонарь и замкнул дверь на железный засов. Потом взял стоящий в углу дубовый рычаг, похожий на короткую оглоблю с массивной рукояткой. Конец оглобли представлял собой аккуратно обтесанный прямоугольный брусок. Отсчитав от порога сарая два шага, Никола откопал в земляном полу прямоугольное отверстие и, словно ключ в замочную скважину, сунул в него прямоугольный брусок, надавив плечом на массивную рукоятку. От его усилий стал расходиться глинобитный пол и открылась широкая щель. Когда она стала такой, что в нее смог бы свободно пролезть человек, Никола, освещая путь фонарем, первый стал спускаться по деревянной лестнице. Пройдя узкий коридор, вырубленный в рыхлой известковой породе, отец и сын очутились в небольшой подземной комнате-тайнике.
        При тусклом свете коптящего фонаря Симон увидел кованые крышки двух объемистых сундуков и влажные замшелые пузатые бочки.
        — Скрываясь здесь от врагов, сын мой,  — сказал старший Аспориди,  — в этих сундуках в черные дни ты можешь найти пищу и одежду, а в этих бочках — вино, которое утолит твою жажду. Самый хитрый враг никогда не найдет тебя, если ты закроешь вход сюда передвижным глинобитным полом.
        Никола отомкнул замок одного из сундуков, поднял кованую крышку и вынул дорогой костюм зеленого бархата, широкополую шляпу, плащ, высокие ботфорты и шпагу.
        — Одевайся скорее, Симон, одевайся!  — торопил он сына.
        Когда юноша облачился в щегольский костюм, который пришелся ему впору, Никола поцеловал сына три раза в губы и опоясал его длинной шпагой.
        — Сын мой,  — сказал он, обняв юношу за плечи,  — ты часто спрашивал меня, откуда твой отец родом? Я никогда не отвечал тебе на эти вопросы, но сейчас пришло время рассказать обо всем. Твой дед — грек из города Пирея. Он был шкипером на бриге и считался одним из лучших моряков архипелага. Женился он на выкупленной из плена казачке — дочери далекого Дона. Это была твоя бабка. Она-то и научила меня русскому языку. Когда мне было пятнадцать лет, отец мой за отказ перейти в мусульманскую веру был замучен в стамбульской тюрьме, мать и братья тоже были задушены янычарами. Спасся я, поступив матросом на корабль, где шкипером был друг моего отца. И начал я скитаться по морям и океанам. Побывал в портах далекой Индии, Китая, Африки. Как свой родной дом, знал все Средиземное море. За время странствий изучил нравы, обычаи и язык многих народов. Несколько удачных торговых сделок обогатили меня, и я стал купцом. Но сердце мое не волновала жажда наживы. Нет! Я пристрастился к опасным путешествиям. Купеческие дела всегда связаны с риском, с далекими странствиями. Россия — родина моей матери — постоянно манила
меня. Дороги туда шли через степи, где кочевали татарские орды, а водный путь к ним стерегли султанские стражники. А они для мирных путников страшнее разбойников. Трудно было добраться до России. Не многие купцы из восточных стран решались на такой путь. Все же мое желание увидеть Россию было так сильно, что я пренебрег опасностями и повез из Трапезонда в Киев товары. Там, на берегу Днепра, в ясный ярмарочный день я встретил светловолосую девушку, которая потом стала моей женой и твоей матерью. Торговые дела звали меня обратно в Турцию, и через два года я вернулся с твоей матерью и тобой, тогда еще малюткой, в Трапезонд. Но на Туретчине немусульманину опасно иметь красивую жену. А твоя мать была настоящая красавица! Это от нее ты, сын мой, унаследовал густые светлые волосы и правильные черты лица! Скоро трапезондский паша прислал мне горсть золотых пиастров: продай, мол, жену.
        — Если ты, христианский пес,  — велел передать мне паша,  — не возьмешь этих денег и не пришлешь свою жену в мой гарем, будет тебе горе!
        Я знал, что шутки с султанскими сатрапами плохи, и решил немедленно бежать со своей семьей из Трапезонда. В тот же вечер я вместе с твоей матерью, с тобой, сын мой, и преданными слугами тайно выехал на лошадях по гористой дороге из города. Через несколько часов нас настигли какие-то всадники. Это была погоня — слуги паши, которым он отдал приказ захватить нас и живыми или мертвыми доставить к нему в Трапезонд.
        Мои слуги, греки, были храбрые люди и неплохо владели оружием. У каждого из них, как и у меня, были старые счеты с поработителями нашей родины — турецкими насильниками. Не сговариваясь, мы оказали отчаянное сопротивление нашим преследователям и, уложив нескольких из них, остальных обратили в бегство.
        Но тут случилось несчастье. Отстреливаясь, один из врагов смертельно ранил твою мать. Она упала с лошади, прижимая тебя к груди…
        Похоронил я ее там же, у подножия большой горы, невдалеке от дороги.
        Заметая следы, я переменил фамилию и под именем Аспориди приехал сюда в Хаджибей, чтобы воспитывать тебя, чтобы мстить тем, кто с Кораном и мечом хочет поработить чужие страны. Теперь настал час, когда решается судьба наша и нашего города. Более двадцати лет связан я с русскими, и если проклятые турки только заподозрят это, мне не избежать мучительной смерти. Не хочу пугать тебя, но, может быть, когда ты вернешься сюда, то не увидишь больше ни меня, ни нашей старой кофейни… И если тебе дорога память матери и родных, замученных янычарами,  — верно служи России, как я верно служил.

        Дальницкий хутор

        Никола с сыном вышли из тайника в прохладную мглу ночного дворика кофейни. Оба после душного подземелья с наслаждением вдохнули солоноватый ветерок, дующий с моря. Движимые одним чувством, отец и сын посмотрели в ту сторону, где среди синевы звездного неба четко вырисовывался зубчатый силуэт крепости.
        Симон неожиданно погрозил в ее сторону кулаком. Взглянув на отца, он застыдился своего порыва и хотел было потушить фонарь, но старый Аспориди остановил его:
        — Не надо тушить. Так будет лучше.  — Он повел сына по дороге в степь.
        Тут их встретил Озен-башлы. Аспориди подошел к татарину.
        — Иди в крепость, надо помочь Луке, он в тайной тюрьме паши. Надо помочь Маринке, Янике и Одарке. Халым предал их… Один Чухрай смог бежать. Он сейчас в Дальнике. К нему поедет Симон.
        — Я все сделаю,  — сказал коротко Озен-башлы и исчез в темноте.
        Никола и Симон прошли с версту, никого не встретив. Только у самой развилки дороги их окликнули издалека по-турецки.
        — Кто идет в такой поздний час?
        — Свои, свои, правоверные. Мир вам,  — замахал Никола фонарем.
        В ответ послышался конский топот, и из тьмы вырисовались морды лошадей.
        — Это ты, хозяин? Куда так поздно?  — спросил, узнав его, знакомый юзбаши.
        — По делу, по большому делу, доблестный,  — ответил Аспориди и, взяв его за стремя, добавил шепотом: — Завтра сам паша зайдет в мою кофейню. Сам паша, понимаешь? Так вот я в молдавский хутор еду, чтобы волохи утром вино подвезли. А вы что тут делаете в степи?.. Спать пора.
        — Ныне не до сна, хозяин,  — ответил озабоченно юз-баши.  — Казаки близко. Да и ты бы возвратился. Опасно.
        — Что ты, доблестный! Разве мне страшны казаки, когда такие джигиты, как ты, в поле?  — рассмеялся весело Аспориди.  — Через часок я буду уже в кофейне. Заезжай ко мне, вином угощу.
        — Заеду, хозяин, обязательно заеду, а то в самом деле что-то холодно,  — сказал юзбаши и, тронув коня, поехал со своими спагами к кофейне.
        Никола с Симоном направились по Аджидерской дороге. Пройдя с пол сотни шагов, они свернули в кустарник и стали по едва заметной тропинке спускаться в балку. Тут они остановились. Оглянувшись по сторонам, Никола потушил фонарь. Теперь они наощупь пробирались сквозь колючий терновник, пока не достигли дна балки. Никола тихо залаял по-лисьи. Невдалеке послышался ответный лисий брех. Они пошли на звук. Скоро из травы навстречу им поднялся невысокий кудлатоголовый мальчик.
        — Давно нас ждешь?  — спросил Никола.
        — С вечера.
        — Никого здесь не было?
        — Никого.
        — А где лошадь?
        — Здесь пасется.
        — Оседланная?
        — Как вы велели.
        — Так веди ее сюда. Живо! Сейчас Симон поедет…
        Мальчик молча кивнул и исчез в высокой траве. Через несколько минут он возвратился, ведя под уздцы низкорослую оседланную лошаденку. Аспориди-старший сам проверил ее сбрую. Проверил и два пистолета, которые лежали в кобурах по обеим сторонам мягкого казачьего седла.
        Кружным путем — длинной степной балкой мчал Симон к Дальницкому хутору, где проживал Семен Чухрай. Он хорошо помнил добродушное лицо этого высокого казака.
        Скоро густая трава сменилась зарослями камыша. Под копытами коня зачавкала болотистая почва. Симон понял, что он едет по дну обмелевшей речки. Разбуженные водяные курочки-лысухи, похожие на уток, с шумом поднимались из-под копыт коня.
        Переехав русло речки, юноша спешился и, взяв лошадь под уздцы, стал по крутой дороге взбираться на высокий курган. С вершины кургана он увидел зарево пожара. Горело примерно в двух верстах. «Неужели турки или ногайцы напали на Чухрая?  — подумал Симон, но не повернул коня обратно.  — Хотя Хурделица задержался со своими казаками, но наши недалече, и я должен прорваться к ним»,  — решил Симон, направляясь к хутору.
        Он осторожно свел лошадь с кургана. Вскоре начались молодые сады. Послышались отдаленные ружейные выстрелы. Отблески пожара пробились сквозь листву деревьев.

        Бой

        Симон погнал коня напрямик через сад, на пламя и выстрелы. Шальная пуля пропела над ухом. Не доезжая полусотни шагов до хутора он выпрыгнул из седла и, привязав лошадь к дереву, вытащил пистолеты из седловых кобур. Обнажил шпагу и стал, перебегая от дерева к дереву, приближаться к месту пожара. На широком дворе хутора, освещенном огнем двух горящих хат, он увидел толпу ордынцев. В развевающихся халатах, в рыжих лисьих шапках, они торопливо подбрасывали охапки соломы, сухие ветви под двери и узкие окошки домика.
        Кривоногий мурза в яркой феске, надетой на большую бритую голову, размахивал обнаженной саблей. Он ругался и торопил подначальных своих воинов.
        Из оконных ставен и щелей вспыхивали огни выстрелов. Когда кто-нибудь из ордынцев приближался к домику, осажденные стреляли. Несколько татар уже было убито.
        Симон догадался о замыслах нападающих. Убедившись, что без больших потерь им не ворваться в домик, а поджечь земляные стены невозможно, татары решили выкурить осажденных, как выкуривают из нор лисиц степные охотники. Еще несколько минут, и ордынцы подожгут солому и хворост, а тогда осажденным не спастись от гибели. Они или задохнутся, или выбегут под сабли разъяренных татар.
        Симон понял, что действовать нужно немедленно, иначе Чухрая и его товарищей не спасти. Правда, Симону в первую очередь надо было выполнить важное поручение — передать сведения о крепости командующему русскими войсками. Но не прийти на помощь в опасную минуту ему казалось низкой трусостью.
        Симон оглядел свое оружие. Трудно с парой пистолетов и саблей одолеть опытных в баталиях басурманов. Горькая усмешка тронула его мальчишески пухлые губы. Что ж, он сделает все, что в его силах! Он постарается хоть ненадолго отвлечь ордынцев от их затеи, а там, может быть, Хурделица подоспеет на выручку.
        Прижавшись к стволу дерева, Симон прицелился в бритый затылок мурзы. Тот стоял спиной, шагах в пятнадцати от него, и все торопил ордынцев.
        Прицелился Симон старательно. Он знал, что участь осажденных зависит от его выстрела. Только смерть мурзы может вызвать смятение в рядах татар. Юноше трудно было справиться с охватившим его волнением: рука не слушалась, дрожала. Наконец мушка пистолета остановилась на бритом затылке мурзы, как раз чуть пониже отороченного алым шелком края фески.
        В это мгновение кто-то до боли стиснул руку юноше, с медвежьей силой сдавил ему локти и тяжелой ладонью плотно зажал рот. Симона бесшумно оттянули на несколько шагов в сторону от того дерева, под которым он стоял. И вдруг послышался тихий шепот:
        — Это, хлопче, я, Хурделица. Не волнуйся. Ты рано задумал мурзу из пистолета бить. Не время сейчас их, ворогов, полошить. Надобно сперва окружить басурманов, чтобы ни один не утек, а уж потом… Мои казаки на эти дела добре сподручны. А мурза — он нам еще как язык пригодится. Разумеешь?
        Симон был и рад Хурделице, и смущен такой неожиданной встречей.
        Пронзительные чуть раскосые глаза есаула оценивающе оглядели юношу. Невысокий Симон рослому Кондрату показался совсем мальчиком.
        — Ты лучше отойди отсюда подальше. Мы сейчас с басурманами разговор по-казацки поведем. А то, не ровен час, зацепит тебя саблей или пулей. Грицко,  — позвал есаул кого-то невидимого. От ствола соседнего дерева тотчас отделилась лохматая тень.
        — Проводи-ка сего хлопца до коня. Да пуще глаза береги его от басурманов. Не пускай его драться с ними…
        Грицко Суп повел Симона к подножию кургана. У дерева, к которому он привязал коня, Симон, к своему удивлению, увидел рядом со своей лошадью еще десяток оседланных казачьих лошадей, которых охраняли два вооруженных казака.
        — Мы, хлопче, за тобой аж от самой горы по следу шли. Спервоначалу у нас думка была, что ты турка и есть — срубить хотели головушку твою, да Кондрат Иванович удержал. «Погодите, говорит, может, это нужный нам человек. Давайте посмотрим да уверимся, кто он и куда едет». Это пока ты на мурзу пистоль не навел, а тогда у нас у всех на сердце повеселело. Свой, значит, человек,  — весело рассказывал Грицко.
        Не успел Аспориди отвязать коня, как послышались выстрелы.
        — Это наши басурманов окружили. Поди, сейчас там рубиться начали. Слышишь — зазвенели сабли! Эх, хлопче, не повезло мне, что тебя стеречь надо. Видно, не придется ноне шашку на супостатах опробовать,  — горько вздохнул во всю свою широкую грудь молодой казак.
        Симону и самому хотелось, обнажив саблю, вернуться туда, в огненную баталию. В душе он проклинал Хурделицу за то, что тот повелел ему оставаться здесь, в стороне от схватки. Ведь, возможно, сейчас басурманы теснят казаков…
        — Слушай, Грицко,  — сказал юноша.  — У меня тоже душа горит. Давай поскачем нашим на подмогу.
        Грицко недовольно засопел и недоверчиво посмотрел на юношу.
        — Что ты! А коли тебя басурман побьет?
        — Не побьет. Я сам любого побью. Ты не гляди, что я ростом не вышел. К бою привычный. Да ведь и ты рядом будешь, если что — поможешь…  — уговаривал его Симон.
        — Помогу. Это верно… А как с наказом есаула?  — не сдавался казак.
        — А ты скажешь есаулу, что я тебя не спрашивал, взял да и поскакал. Ты удержать, мол, не успел,  — сказал Симон и, вскочив в седло, пришпорил коня.
        — Вот бисов хлопчина!  — восхищенно воскликнул Грицко и, в свою очередь, вскочив на коня, поскакал к хутору.
        Но как ни гнали они коней, как ни спешили к месту сражения, принять в нем участия им не пришлось. К их прибытию все было закончено.
        Окруженные плотным кольцом казаков, открывших прицельный огонь из ружей, ордынцы попытались было прорваться, но их встретили в сабли сошедшие с лошадей казаки. В умении вести бой в пешем строю черноморские казаки — бывшие запорожцы — не имели себе равных. Они дружно отбросили низкорослых татарских воинов — искусных кавалеристов, но очень посредственных пехотинцев.
        В этот миг Семен Чухрай с пятью казаками сделали вылазку из каменного домика и с тыла врубились в ряды татар. Их неожиданная атака вызвала замешательство у ордынцев. Ища спасения, они заметались, окруженные плотным кольцом казаков.

        Поединок

        Желая прекратить побоище, Хурделица пробился сквозь строй аскеров — телохранителей мурзы. В знак вызова Кондрат скомкал свою рукавицу из красной кожи, расшитую медными бусами, и швырнул ее в лицо мурзы. Тяжелая рукавица звонко шлепнула татарина по толстой щеке. Мурза принял вызов. В ярости он издал боевой клич и прочертил кривой саблей круг над головой, словно приказывая телохранителям расступиться. Казаки и ордынцы опустили оружие, схватка прекратилась. Как только очистилось место для поединка, мурза бросился на есаула. Замелькала сабля ордынца, со свистом рассекая воздух. Под яростным напором Кондрат отступил на несколько шагов. Раздались ликующие крики ордынцев, которые с нетерпением ожидали момента, когда есаул упадет под ударами мурзы, чтобы напасть на казаков. Но Хурделица хладнокровно отпарировал все молниеносные удары. Кондрату не раз приходилось сталкиваться с опытными противниками, но такого, как этот едисанский мурза, он встретил впервые. Настоящий мастер сабельного боя, фехтовальщик высшего класса. Вряд ли его удастся победить, даже перейдя в наступление. И Кондрат продолжал медленно
отступать, терпеливо выжидая малейшего промаха противника. Но татарин был точен в атаке. Считая, что есаул подавлен его стремительным нападением, он усилил натиск. Сабля Хурделицы покрылась глубокими зазубринами — оружие мурзы было выковано из дамасской стали.
        Кондрат чувствовал, что только хитростью можно вырвать победу у опасного врага. Понимая, что мурза уверен в своем преимуществе, он стал отступать еще быстрее. Татарин усилил свою бешеную атаку. Отражая удары, Хурделица неожиданно упал на одно колено.
        У присутствующих вырвался единодушный вопль: крик радости — у ордынцев и ужаса — у казаков. Всем показалось, что есаул побежден. Мурза от неожиданности на какую-то долю секунды приостановил атаку, высоко занеся саблю, чтобы обрушить на голову противника. Этого-то и ожидал Хурделица. Распрямившись в молниеносном выпаде, Кондрат с такой силой ударил тыльной частью клинка по сабле мурзы, что она отлетела далеко в сторону.
        Но мурза не сдался. Он питал лютую ненависть к гяурам, недаром паша Ахмет его, как своего самого свирепого волка, послал с отрядом татар истребить в окрестностях Хаджибея всех жителей, которые могут оказать поддержку русским. Мурза предпочел бы скорее смерть, чем позор плена. Поэтому он выхватил из ножен короткий кинжал, показывая этим, что не намерен сдаваться на милость победителя. Кондрат понял, что противник не дастся в руки живым. Еще миг — и сабля есаула рассекла бы голову мурзы. Но тут петля аркана, просвистев, затянулась на шее ордынца, и он упал на землю. Это старый Максим Корж, наблюдавший поединок, решил, что мурза будет неплохой «язык», и накинул на него аркан. Татары бросились на выручку к своему предводителю, да запоздали.
        Казаки мгновенно подтянули за аркан полузадушенного мурзу к себе и дружно отбили нападение.
        В отчаянии мурза пытался зарезаться. Он взмахнул кинжалом, чтобы ударить себя в сердце, но Хурделица вырвал оружие.
        — Погоди, рано тебе еще смерть принимать, Ураз-бей,  — сказал с ненавистью Кондрат.
        Увидев, что их предводитель попал в плен, ордынцы побросали оружие и подняли руки.
        Как раз в это время Симон и Грицко примчались на хутор. Уже стало светать.

        Утро

        Измученные ночным походом и сражением, казаки хотели было расположиться в хуторе на отдых, но Хурделица, посоветовавшись с Коржом, решил, что лучше уйти отсюда.
        Надо было как можно скорее связаться с главными силами армии и сообщить Гудовичу о положении в Хаджибее.
        Торопило есаула и сообщение Симона о том, что Маринка брошена в тайную тюрьму паши.
        Похоронив убитых, есаул повел казаков на соединение с авангардом генерала Иосифа Михайловича де Рибаса.
        Теперь летучий отряд Хурделицы, несмотря на потери, увеличился почти вдвое. Дело в том, что казаки отбили у ордынцев пленных женщин и детей, которых те гнали в неволю, разгромив соседнее с Дальником селение.
        Много верст безостановочно гнали татары их, привязанных арканами к седлам, по безлюдной степи. Пленницы были так измучены, что едва держались на ногах. Узнав, что казаки уходят из хутора, они испугались, что вторично могут попасть в руки врагов, и стали умолять есаула не оставлять их на произвол судьбы. Кондрат был взволнован. Он вспомнил свою Маринку… Она, наверное, тоже, как и эти женщины, десятки верст бежала за седлом какого-нибудь степного разбойника. Черты приветливого лица Кондрата стали резкими, жестокими. С обветренных губ слетели хриплые, злые слова:
        — Посадить жинок на ордынских коней! А каждого басурмана на веревку — и к бабьему седлу! Пущай побегают за конем, узнают, сладко ли!..
        Казаки посадили женщин на коней и стали привязывать пленных ордынцев к седлам лошадей, на которых сидели женщины.
        — Нехай скачут басурманы за бабами!
        — Неповадно будет потом им наших баб неволить…
        — Потрясет мурза жирным пузом,  — хохотали казаки. Лишь Максим Корж покачал неодобрительно головой и сказал Хурделице:
        — Не гоже робиш, есауле… Не гоже.
        — Что «не гоже»?  — удивленно переспросил Кондрат.
        — Недобре нам следовать их проклятым обычаям,  — пояснил Максим, поглаживая длинные седые усы.
        — А им, бисовым детям, гоже такое делать?
        — Нет! Нам, как они, не можна,  — твердо ответил Корж.
        Его слова вызвали недовольный ропот у некоторых казаков, других заставили призадуматься. Насмешки над пленниками прекратились. Хурделица был явно уязвлен ответом Коржа. Он едва не накричал на упрямого казака.
        Еле сдерживая негодование, сердито глянул в светлые глаза старика, но прочел в них спокойную уверенность в своей правоте. Гнев Хурделицы сразу прошел. «Да что я в самом деле, басурман какой-то, чтоб над пленными издеваться? Я ведь казак»,  — подумал Кондрат. Он почувствовал глубокую справедливость в словах старика, но отменять сразу свое приказание молодому есаулу было неловко.
        Его душевное состояние понял Корж. И пришел ему на помощь.
        — Не быстрее ли ехать нам будет, есаул, коль ордынцев, по двое связанных, посадим на лошадь?  — спросил он.
        Хурделица с благодарностью глянул на Коржа.
        — А дед, хлопцы, правду говорит. Так и сделаем…
        Казаки охотно отвязали пленников и посадили их по двое на одну лошадь. Отряд уже тронулся в путь, когда к есаулу подскакал Семен Чухрай со своими казаками.
        — Есаул, хотим вместе бить турка,  — молвил он, едва сдерживая горячего коня.
        Семен Чухрай и еще пять казаков были уже снаряжены для похода.
        — Я вас, братчики, принимать в войско не могу. На это волен лишь наш батько кошевой атаман Харько Иванович Чапега, который сейчас на поиске под Бендерами,  — сказал Кондрат.  — А коли вам здесь, под турком, тяжко быть, то пристраивайтесь в хвост отряду нашему, а там видно будет…
        Поблагодарив Хурделицу за доброе слово, казаки поскакали в хвост колонны, идущей по дороге к Куяльницкой возвышенности.

        Кривая балка

        Неяркая утренняя заря застала отряд Хурделицы в Кривой Балке. Здесь есаул неожиданно для себя увидел большое скопление военных людей, которые отдыхали или, вернее, спали в самых разнообразных позах. Между спящими бесшумно ходили караульные гренадеры с длинноствольными фузеями. Это был авангард армии, которой командовал генерал де Рибас. Он еще вчера ночью, 12 сентября, с тремя полками конных и тремя полками пеших казаков Черноморского войска, шестью пушками прошел незаметно пересыпь между морем и лиманом. К казакам присоединились два батальона Николаевского гренадерского полка с четырьмя осадными, двумя полевыми и четырьмя полковыми орудиями.
        Весь ночной марш прошел так скрытно и тихо, что в турецкой крепости, расположенной в пяти верстах от Кривой Балки, и не подозревали о приближении русских войск. Турки считали, что пройти по песчаной пересыпи невозможно. Всякое движение войск здесь не могли не заметить моряки стоящих на якоре у берега кораблей. Паша Ахмет говорил, что даже мышь не проскочит в этом месте — сразу увидят ее зоркоглазые янычары, поэтому дозорных из крепости не выслал.
        Караульных русских войск уже давно не тревожили султанские разведчики. Де Рибас, пользуясь беспечностью врага, решил, что его войскам неплохо было бы отдохнуть перед предстоящим штурмом. Поэтому отдал приказ расположиться на привал. И вот несколько сот человек сладко спали почти на виду у врага. Поставив лагерем своих казаков рядом с батальоном спящих гренадер, Кондрат пошел с рапортом о результатах разведки к де Рибасу. Есаула пропустили в шатер генерала. Там уже находился Гудович и высшие чины. В шатре было тесно. Иван Васильевич сидел с де Рибасом на обломке доски, положенной на два камня, за маленьким походным столиком. Офицеры разместились кто на чем — на барабанах, на опрокинутых ведрах, даже на седлах.
        Иван Васильевич говорил медленно, по привычке отчеканивая каждое слово.
        — Перед нами не только Хаджибей — это еще было бы полбеды. Весь турецкий флот, у которого пушек в сто раз более, чем у нас… А посему Хаджибей взять надобно сразу, не мешкая, с проворством великим, чтобы неприятель со стороны флота сикурс[35 - Помощь.] крепости не успел дать. Вот ты здесь, ваша светлость, и пригодишься.  — Гудович медленно скользнул серыми глазами по курносому лицу Безбородко.  — Тебе из главных сил я двадцатипушечную батарею дам — побить султанцев и амбаркации[36 - Посадка войска на суда.] ихних беглецов из крепости на корабли помешать. А ты, ваше высокоблагородие,  — обратился Гудович к де Рибасу,  — знаешь, что делать. На рассвете как можно тише подойдешь к Хаджибею — и на стены с криком «ура!» в штыки.
        Черные глаза де Рибаса сверкнули, он хитро улыбнулся.
        — Я графа Войновича попросил помочь нам. Он подведет из Очакова свои канонерские лодки и по турецкому флоту учинит огонь.
        — Это верно,  — согласился Гудович.  — Только, зная графа Войновича, я сомневаюсь, чтоб сей контр-адмирал отважился на это.  — Иван Васильевич улыбнулся.  — Я лучше тебе для прикрытия левого фланга отряжу батальон пехоты с батареей из десяти орудий. Этак надежней будет.
        Де Рибас кивнул в знак согласия и подозвал к себе стоящего у входа в шатер Хурделицу.
        — Перед тем как принять окончательное решение, неплохо бы выслушать есаула. Он только что вернулся из разведки,  — сказал начальник авангарда по-французски.
        Хурделица рассказал о последних событиях в турецкой крепости, обо всем, что узнал от Симона Аспориди.
        Выслушав есаула, Гудович повеселел:
        — Сей репорт лишь подтверждает мою мысль. А теперь, что думают господа офицеры? Дадим слово самому младшему по чину.  — Генерал-поручик посмотрел на Кондрата.
        У Хурделицы горло перехватило от волнения. Но он овладел собой и произнес хрипло:
        — В Хаджибее нас пока и не чуют. Штурмовать надобно!
        Гудович весело глянул на де Рибаса.
        — Штурм!
        — Штурм!  — словно эхо прокатилось по шатру.
        Все были за немедленную атаку крепости.
        Перед тем как вернуться к главным силам своей армии, которые находились в семи верстах от Кривой Балки, в оврагах около Усатовых хуторов, Гудович произвел смотр поискам авангарда. Он не торопясь прошел вдоль выстроенных рядов гренадеров и казаков. Останавливался перед каждым капральством[37 - Отделение.], перед каждой сотней. Говорил с солдатами и казаками запросто.
        — Оружие перед боем почистить, ребята, проверить, чтоб в деле не отказало. Супостата бейте пулей, но и про штык не забывайте. Турок нашего штыка не любит — страсть!
        Бодрые слова генерала были по душе воинам. «Прост, да, видно, настоящий воин». Хурделица почувствовал расположение к этому человеку с некрасивым продолговатым лицом. И вспомнился Кондрату другой генерал, внешне совсем не похожий на этого. Тот самый, что вручал в Васильковом урочище черноморцам знамя…
        После смотра Кондрат со своим отрядом был направлен к гренадерам. Здесь он повидал своего друга Василия Зюзина. У одного из солдатских костров до слуха есаула долетели слова, заставившие его приостановиться.
        — Раз Гудок сказал возьмем Хаджибей — значит, так оно и будет! Я его еще с турецкой войны знаю. Подполковником он тогда был. Помню, два дня нас янычары да спаги взять пытались, но Гудок — ни шагу назад! С фузеей[38 - Кремневое оружие.] солдатской с нами в одном ряду в каре стоял, штыком отбивал врага. А подмога подошла — в штыки нас повел и погнал турка… Вот каков!
        Подойдя ближе, Кондрат узнал в рассказчике ефрейтора Громова.
        Среди гренадеров был и субалтерн Зюзин. Василий тепло встретил друга.

        Перед грозой

        Граф Илья Безбородко в тот же день осмотрел вверенные ему войска. Он был доволен. Наконец-то Гудович дал ему возможность проявить себя. В том, что он проявит себя блестяще, граф не сомневался нисколько. Завтра, лишь взойдет солнце, он поведет батальон на Хаджибей. Его пушки ударят по крепости, вражескому флоту, и он покажет этому де Рибасу, как надо выигрывать баталии!
        Войдя в свой шатер, граф с отвращением сбросил пропыленный плащ и приказал денщику переодеть себя. Тот принес изумрудного цвета атласный кафтан, шелковые чулки, лакированные башмаки с большими золотыми пряжками. Безбородко облачился во все это и повернулся к походному, в позолоченной раме, зеркалу. Увидел дородное, осыпанное пудрой лицо, обрамленное волнистыми локонами парика, и улыбнулся. Что ж, в таком виде не стыдно быть увенчанным лаврами виктории…
        Туалет был полностью закончен, когда в шатер вошел, отвешивая глубокий поклон, Боассель. Это был худосочный француз, один из многих иностранцев, зачисленных Потемкиным на русскую службу. Боассель имел прекрасные манеры, славился находчивостью, а главное — был услужлив и считался забавным собеседником. Француз понравился Безбородко, и тот взял его под свое покровительство, приказав слугам в любое время допускать его к себе.
        — Мой граф! Вы напоминаете мне сейчас принца Анжуйского перед сражением. Фортуна сделает непоправимую ошибку, если не увенчает вас завтра лаврами победителя.
        Комплимент Боасселя понравился Безбородко, хотя он и знал, что между его курносым лицом и орлиным профилем принца Анжуйского мудрено отыскать сходство. Граф милостиво улыбнулся и пригласил француза поужинать.
        Пробило уже за полночь, когда Боассель, рассказав немало забавных историй о своих амурных приключениях в Париже, покинул, наконец, графский шатер. Безбородко приказал камердинеру разбудить его не ранее как с первыми лучами солнца. Де Рибас все равно не начнет штурм раньше.
        Успокоенный этой мыслью, Безбородко глубоко зарылся в мягкую пуховую перину и сладко заснул.
        Плечистый, невысокого роста, Меркель зябко кутался в свой выцветший старенький плащ: его до костей пробирал внезапно подувший резкий ветер. Майор всматривался в закипевшее волнами море. Там, на белых гребнях, то высоко поднимались, то опускались огни турецких кораблей. Меркель улыбнулся озябшими губами. Он вспомнил приказ Гудовича: как только стемнеет — перейти с батареей пересыпь, чтобы при штурме прикрывать левый фланг авангарда от пушек турецкого флота. Он, Меркель, хорошо выполнил этот приказ!
        В сумерках де Рибас повел свой авангард из Кривой Балки к крепости. Кондрат Хурделица, оставив своего иноходца в обозе, шел во главе штурмового отряда, которым командовал полковник Хвостов. Отряд полковника состоял из двух пеших полков черноморских казаков и батальона гренадеров, где служил субалтерн Зюзин. Кондрата, хорошо знающего подходы к стенам крепости, де Рибас послал проводником к капитану Трубникову, молодому командиру гренадерского батальона. Такое назначение обрадовало есаула.
        Он знал, что гренадерам Трубникова назначено первыми ворваться в крепость. Участвовать в штурме было сокровенной мечтой Кондрата. Радовало его еще и то, что во время штурма он будет рядом со своим другом Василием. Ведь они давно договорились брать Хаджибей вместе, плечом к плечу!
        Шагая впереди гренадерского батальона за капитаном Трубниковым, рядом с Зюзиным, Кондрат был возбужден так, словно шел не в бой, а на какое-то большое торжество. Ему не терпелось поделиться своими мыслями с Василием, но этого нельзя было сейчас сделать.
        Наступили решительные минуты. Штурмовой отряд должен был как можно бесшумней, незаметней и ближе подойти к стенам крепости. Поэтому не только солдатам, но и офицерам строжайше запретили разговаривать. Колеса пушек обмотали соломой, а тесаки, чтобы не звенели,  — паклей.
        Рядом с колонной полковника Хвостова двигался второй штурмовой отряд в составе полка черноморских пеших казаков и батальона солдат. Вел эту колонну тучный, приземистый секунд-майор Воейков.
        Обе колонны незаметно сосредоточились в двух верстах от Хаджибея в балке, где уже заняла позиции батарея майора Меркеля.
        Четыре осадных орудия и двенадцать пушек, которые были в авангарде, де Рибас приказал установить на пересыпи, чтобы из них стрелять с фланга по неприятельским судам.
        После полуночи войска авангарда уже были готовы начать штурм. В это время с моря подул резкий ветер. Де Рибас понял, что вряд ли боязливый граф Войнович, командующий флотилией канонерских лодок, рискнет в штормовую погоду атаковать турецкий флот, стоящий у Хаджибея.
        Получалось, что Гудович был прав, когда говорил, что не стоит всерьез рассчитывать на сикурс со стороны флотилии Войновича. Обстановка усложнялась. Де Рибас с досады стал покусывать тонкие губы. Неужели придется до рассвета ожидать подхода отряда графа Безбородко и делить с ним лавры победы?
        А ветер, как назло, усиливался. Теперь уже было ясно, что Войнович не рискнет сняться с якоря в такую погоду.
        Пронзительный сыроватый ветер не повлиял на бодрый дух солдат и казаков, одетых по-летнему. Они с нетерпением ждали только одного — сигнала к штурму.
        — Сейчас бы в атаку! Там враз отогрелись бы!
        — От пушечного огонька жарко станет!  — шутили воины.
        — В темноте штурм начать — меньше урона будет,  — подсказал де Рибасу Хвостов.
        Начальник авангарда пристально посмотрел на боевого полковника. Каждая черточка его худощавого лица была напряжена. В выцветших глазах светилась решимость.
        Слова Хвостова рассеяли колебания де Рибаса. Он на секунду представил себе, как будет раздосадован Безбородко в случае, если гром пушек задолго до рассвета возвестит всем, что Хаджибей уже взят им, де Рибасом, и ласково улыбнулся Хвостову:
        — Я тоже так думаю…
        Ветер доносил с моря отдаленный грохот прибоя.

        Штурм

        Золотая стрелка брегета дошла до цифры четыре. Всего два часа оставалось до зари. Командующий авангардом взмахнул шпагой. Это был сигнал.
        Начальники штурмовых отрядов хорошо знали, что им делать. Полковник Хвостов повел свою колонну берегом. Два казачьих полка двинулись на Хаджибей, охватывая крепость полукольцом со стороны моря. Перед казаками стояла задача: привлечь к себе внимание противника и совместно с гренадерами капитана Трубникова взойти на крепостные стены.
        Василий Зюзин с ефрейтором Иваном Громовым и рядовым Сергеем Травушкиным сразу обогнали остальных гренадер. Кондрат Хурделица, не привыкший отставать, едва поспевал за Василием.
        — Не отставай, кавалерия!  — крикнул ему Зюзин, слыша позади себя тяжелое дыхание есаула. Кондрат никогда еще не воевал в пешем строю, и ему трудно было состязаться с закаленными пехотинцами. Он подивился выносливости сухопарого субалтерна, который не бежал, а, казалось, летел впереди, помогая солдатам тащить тяжелые лестницы.
        До Хаджибея осталось не более ста саженей, когда земля, море и даже темные лохматые облака вдруг озарились пламенем пушечной и ружейной стрельбы. Это начали стрелять с кораблей и крепостных стен турки, всполошенные штурмовым отрядом секунд-майора Воейкова, атаковавшего Хаджибей с правого фланга.
        Над головами гренадер завыли ядра, засвистела картечь, тонко запели пули. Но жестокий огонь не остановил атакующих.
        Видимо, опасность утроила силы Кондрата, и он на крутом подъеме у самой стены обогнал Василия. Когда тот нечаянно споткнулся, есаул подхватил у него лестницу и один понес ее в гору. Он уже приставил было ее к крепостной стене, высотой в три с половиной сажени, когда его снова перегнал Зюзин. Быстрее птицы взлетел субалтерн на крепостной вал. Кондрат еще карабкался за ним, когда Василий, сверкнув штыком фузеи, с криком «Ребята, за мной!» исчез за каменным зубцом. Есаул бросился за ним, и вовремя. Субалтерна окружили вооруженные ятаганами янычары.
        Но только Кондрат успел ударить саблей одного из них, как крепостная стена дрогнула ог дружного «ура!». На ней появились десятки гренадер, сразу ударивших турок в штыки.
        Крики «ура!» смешались с воплями «вай, вай!»[39 - Беда (тур.).], «сюбхан аллах»[40 - Великий боже (тур.).]. Русские штыки казались янычарам страшнее самой смерти. Гренадеры в несколько минут очистили левую сторону крепости. Пользуясь замешательством в рядах врага, Кондрат прорвался во двор и устремился ко входу в бастион — четырехугольную крытую башню. Он знал, что бастион этот — логово паши. Пожалуй, здесь можно будет найти проклятого басурмана и рассчитаться с ним за все обиды. Вход сторожил рослый турок, но ему не удалось задержать Хурделицу. Всего один раз цокнулись клинки, и часовой, охнув, упал с рассеченной головой.
        Гренадеры пытались последовать за Хурделицей, но путь им преградил большой отряд турок. В крепостном дворе начался рукопашный бой.
        Три солдата, сражавшиеся рядом с Василией Зюзиным, были мгновенно изрублены кривыми султанскими саблями. Несколько гренадеров получили тяжелые ранения. Такая же участь постигла бы и Зюзина, и остальных смельчаков, если бы на помощь к ним не подоспел Иван Громов со своим капральством.
        Турецкая контратака была остановлена.
        Несколько раз телохранители паши стремительно бросались на горсточку гренадер, но с воем вынуждены были откатываться назад. Ощетинившиеся штыками ряды солдат были несокрушимы. Гренадеры, отбрасывая турок, стали медленно, шаг за шагом, продвигаться к бастиону. Они спешили на помощь есаулу.
        Держа в одной руке саблю, а в другой пистолет, Кондрат вбежал в бастион. В тесном каземате, освещенном тусклым светом плошек, он увидел трех человек. Двое из них, в чалмах и богатых одеждах, яростно спорили у раскрытого окованного медью сундука.
        — Почтенный Халым, прибавь еще хотя бы сто пиастров,  — иступленно кричал тучный, с лоснящимся ястребиным носом турок одноглазому хромцу.
        Третий, молодой татарин, безучастно стоял в стороне, в темном углу. Турки были так увлечены спором, что в первый миг не обратили внимания на вбежавшего казака. Одноглазый первым заметил Хурделицу и, захлопнув крышку сундука, судорожно выхватил из-за пояса пистолет. Но не успел прицелиться — Кондрат свалил его метким выстрелом в голову.
        Тучный янычар с ястребиным носом выхватил кривую саблю. Есаул отпарировал его удар и, косясь на татарина, пристально посмотрел на своего противника. «Ашотка!» — чуть не вырвалось у Кондрата.
        Да, это в самом деле был еще более растолстевший и обрюзгший хозяин разбойничьей усадьбы. В воспаленных глазах турка сверкнула злоба. Он не узнал Кондрата и вновь атаковал его. Рука у Ашота была крепкая. Он вновь сделал выпад. Кондрат ответно нанес сильный удар в грудь противника, но клинок его наткнулся на стальной панцирь, который носил под халатом Ашот, и переломился пополам.
        Это привело Кондрата в ярость: сабля осталась ему еще от отца. Обломком клинка нанес он короткий удар по сабле Ашота, и та со звоном покатилась в сторону, где стоял татарин.
        Тот быстро наклонился и поднял ее.
        Ашот выхватил из-за пояса длинный узкий нож.
        Холодный пот прошиб Кондрата. Он понял, что одному ему, обезоруженному, не отбиться от двух врагов. С обломком клинка в руке стал он отступать к дверям каземата, зорко наблюдая за обоими противниками. Вдруг татарин бросил Кондрату саблю и крикнул:
        — Лови, кунак!
        Кондрат поймал саблю и только теперь, когда свет упал на лицо татарина, узнал в нем Озен-башлы.
        В этот миг нож, брошенный Ашотом, просвистел в воздухе и впился в шею татарина.
        — Получай, предатель!  — крикнул турок.
        Обливаясь кровью, Озен-башлы упал.
        Нож глубоко засел у него в шее. Кровь лилась из перерезанных артерий, клокотала в горле, мешала говорить.
        Хурделица бросился на Ашота. Тот уже открыл было дверь, ведшую во второй каземат, чтобы скрыться, но есаул зарубил его на пороге. Затем подбежал к Озен-башлы и склонился над ним. Осмотрев рану, есаул понял, что ему не спасти своего друга.
        Озен-башлы тоже понимал это. И как ни крепился Кондрат, слезы потекли по его щекам.
        Вдруг в глазах Озен-башлы мелькнула тревога. Он поднял руку, словно приказывая товарищу оглянуться назад. Повернув голову, Кондрат мгновенно вскочил на ноги. В каземат вошел дородный седобородый турок. Рука его сжимала ятаган.
        Однако Хурделице не пришлось скрестить с ним оружие. В этот же миг в каземат ворвались гренадеры Зюзина. Ефрейтор Иван Громов приставил к груди седобородого янычара штык фузеи.
        — Сдавайся, черт гладкий!
        Ятаган выпал из рук седобородого. На пухлых пальцах турка сверкнули бриллиантовые перстни.
        Гренадеры ахнули:
        — Братцы, не простой басурман!
        — Смотри, и одежда у него вся в золоте!
        Зюзин деловито оглядел турка и сказал:
        — Ребята, пашу Ахмета взяли мы. Не простой он паша — двухбунчужный. Вот так. Так что глядите за ним в оба!
        Гренадеры окружили пленного.
        — Двухбунчужный дьявол!
        — Знатный.
        — Наряжен, будто павлин.
        — А правда, братцы, что паша сто жен имеет?  — спросил Травушкин.
        — Правда!
        — И этот?
        — А этот вдвое! Ведь сказано тебе, что он двухбунчужный!
        — Ох, старый кобель!  — от всей души возмутился Травушкин.  — И зачем его, братцы, было в плен брать?
        — Как зачем?  — возразил ему ефрейтор Иван Громов.  — В плен всякого брать должно. Меня еще Ляксандр Васильевич Суворов-батюшка, командир мой полковой, поучал: «Раз в полон неприятель сдается — не обижай!» Понял? И второе: «Супостата живьем имать — почет воинский». Вот…  — И ефрейтор приставил Травушкина охранять пашу.
        Зюзин заметил кованый сундук, открыл крышку и увидел мешочки с золотыми и серебряными монетами. Субалтерн взглянул на убитых турок, раненого татарина, и ему стало ясно, что произошло здесь совсем недавно.
        — Кондратушка, да ты, пока мы замешкались с янычарами, казну пашинскую отвоевал,  — просиял Зюзин.  — Молодец!  — Но увидел печаль в глазах Кондрата и спросил: — Ты чего хмурый?
        Есаул показал глазами на лежащего в луже крови Озен-башлы:
        — Это кунак мой, Василий.
        Он подошел к татарину. В глазах Озен-башлы застыла грусть. Смуглое лицо стало бледным. Видно было, что жизнь покидает его. Движением руки он подозвал Кондрата ближе к себе, показывая знаками, что хочет рассказать что-то важное. Но кровь душила раненого, не давала вымолвить ни слова. Наконец, сделав над собой усилие, он прошептал:
        — Маринка… Лука живы… Они здесь… В подвальной тюрьме… Вход под камнем, там, в каземате… Спеши… Прощай, кунак…
        Кондрат попытался было приподнять Озен-башлы, но он снова прошептал:
        — Иди… Скорей… Скорей…
        Хурделица с Зюзиным побежали во второй каземат. Там в углу стояла грубо обтесанная гранитная плита. Отодвинув ее, Кондрат увидел небольшое отверстие — вход в подвал.
        Две железных двери пришлось распахнуть есаулу, пока он добрался до небольшой камеры, где на полу, залитом водой, он увидел связанного по рукам и ногам чернобородого человека.
        Наклонив к его лицу светильник, он узнал Луку.
        — А Маринка?  — спросил Кондрат, обнимая друга.
        — Ищи рядом,  — прохрипел Лука.
        Есаул увидел у стены еще двух узников. Это были женщины. Одна из них оказалась незнакомой. Тогда он поднес светильник к лицу другой и радостно вскрикнул. На него глядели Маринкины глаза.
        — Кондратко,  — прошептала девушка.
        Кондрат взял ее на руки и, словно дитя малое, вынес из темного подвала на крепостной двор.
        Утреннее солнце ослепило обоих.
        Еще гремели пушки вражеских кораблей.
        Небезопасно было от летящих пуль и ядер. Но казак Яков Рудой, влезши на шпиль крепостной башни, уже сбивал турецкий полумесяц.
        Дующий с моря ветер развернул над Хаджибеем боевое русское знамя.

        Враг ушел навсегда

        Безбородко проснулся от грохота пушечной пальбы и направился в шатер к Гудовичу. В стороне Хаджибея предутренняя мгла полыхала зарницами.
        У Гудовича он застал фурлейтов[41 - Обозные солдаты.], которые собирали вещи командующего. Сам Гудович уже ушел с отрядами своих войск к крепости.
        Безбородко впал в отчаяние. Рушились все его честолюбивые планы. Он понял, что де Рибас неспроста начал штурм Хаджибея раньше, чем было условлено: «Хитрец, хочет сам взять крепость, дабы себе присвоить сию викторию».
        Граф приказал подать лошадь. Он вскочил в седло и, расстроенный, помчался догонять командующего.
        Гудович прибыл в расположение батареи майора Меркеля, когда уже начинало светать. Генерал-поручик взошел на пригорок и поднес к глазам подзорную трубу. Части полковника Хвостова почти полностью заняли крепость. От противника не были очищены лишь две круглых угловых башни. Штурмовой отряд секунд-майора Воейкова уже выбил неприятеля из хаджибейской слободы — форштадта и теперь под обстрелом турецкого флота занимал позиции на берегу для отражения возможного десанта.
        Гудович понял, что наступают решительные минуты битвы за Хаджибей. Турецкие корабли, среди которых были не только легкие военные суда — лансоны, но и многопушечные фрегаты, близко подойдя к берегу, начали жестокий обстрел наших позиций.
        Батарее Меркеля неудобно было стрелять с левого фланга по вражеским кораблям.
        Гудович отнял трубу от глаз и обратился к стоящему рядом майору Меркелю.
        — Возьми, ваше благородие, свои единороги[42 - Гладкоствольная пушка типа гаубицы.] и скачи с ними во весь дух в обход крепости на правый фланг. Разверни батарею на берегу и дай по кораблям бландску-гелями[43 - Зажигательные ядра.], чтоб туркам жарко стало.
        — Слушаюсь!  — Майор Меркель бросился выполнять приказание.
        И рослые артиллерийские лошади потащили на правый берег тяжелые, на низких лафетах пушки.
        Гудович снова поднес к глазам трубу. Эскадра, стреляя залпами, все ближе подходила к берегу.
        Опасность возрастала с каждой минутой. Спасти положение могли только пушки Меркеля. «Неужели он замешкается?» — думал Гудович, внимательно следя за турецким флотом.
        Но Меркель поспел. Его батарея быстро обогнула крепость и на крутом морском берегу развернула все свои десять пушек жерлами на турецкую эскадру.
        Отсюда, с высокого обрыва, хорошо просматривалась подковообразная хаджибейская гавань. Можно было прямой наводкой бить по вражеским кораблям.
        Артиллеристы замерли по обеим сторонам каждого единорога — у фитиля и у ганшпуга[44 - Рычаг для поворота ствола пушки.]. Впереди стали подносчики снарядов и солдаты с прибойниками.
        По команде «картуз!» пороховые заряды вбили в дула пушек, утрамбовали прибойниками, а сверху положили зажигательные ядра.
        Меркель проверил правильность прицела каждой пушки и скомандовал:
        — Пали!
        Артиллеристы отступили на шаг от орудий.
        Когда рассеялась пороховая гарь, все увидели, что два ближайших лансона окутаны черным дымом. На корме одного из фрегатов тоже начался пожар.
        Второй залп русской батареи снова накрыл ядрами турецкую эскадру. На вражеских кораблях началось замешательство. Они потеряли боевой порядок и стали уходить из гавани в открытое море, спасаясь от обстрела.
        На двух лансонах ядра сбили рангоуты, повредили рули. Лишенные возможности спастись бегством, суда эти спустили флаги в знак сдачи в плен на милость русского оружия.
        Смолкли выстрелы и в Хаджибее. Янычары, запершиеся в крепостных башнях, увидели, что им не дождаться помощи со стороны флота, и прекратили сопротивление…
        В полдень в освобожденный Хаджибей прибыл Гудович. Он принял рапорт. Де Рибас доложил, что нами взяты в плен: двухбунчужный паша Ахмет, один бинь-баша, 5 агов, 5 байрактаров, один капрал судна и 66 нижних чинов. Убито более 200 турок. С нашей стороны убито 5 человек, ранено 33 человека. В боях наши войска взяли трофеи: 12 пушек, 7 знамен, 2 флага, 22 бочки пороха и 800 ядер.
        Гудович поздравил войска с победой и поблагодарил за хорошую службу родине. По-отечески обнял он своих ближайших помощников — де Рибаса, командиров штурмовых отрядов Хвостова, Воейкова, черного от порохового пушечного дыма Меркеля. Увидев Безбородко, командующий нахмурился.
        — Проспал ты свою викторию, ваша светлость, проспал,  — сказал ему Гудович.  — Вот возьми в пример Иосифа Михайловича де Рибаса. Он до рассвета баталию начал, и верно сделал.
        — О, Иосиф Михайлович никогда не проспит! Ему мечты о счастливых викториях и вовсе спать не дают,  — ответил Безбородко.
        Офицеры рассмеялись. Улыбнулся и де Рибас. Он понял, что граф снова пытается острить над его честолюбием. Но не в его планах было ссориться с Безбородко.
        — Я не в претензии на вашу светлость. Меркель успел отлично выполнить то, что поручалось вам. А вот на графа Войновича я в большой обиде. Атакуй он турецкий флот своими канонерскими лодками — сколько бы неприятельских кораблей спустило флаги!  — сказал де Рибас.
        Гудович нахмурил брови.
        — Вы правы, генерал. Не мешало бы Войновичу помочь нам. Турецкий флот — большая для нас угроза.
        Слова Гудовича подтвердились. Хаджибейская гавань была удобной стоянкой для всей турецкой эскадры — ее главной черноморской базой.
        С потерей этой небольшой, но важной крепости турки не могли легко примириться.
        На другой день большая эскадра, состоящая из двадцати шести линейных кораблей и фрегатов, подошла к Хаджибею и открыла огонь из своих орудий.
        Султанский адмирал считал, что маленькая армия Гудовича устрашится его могучей армады и отступит от крепости.
        Адмирал приказал своим янычарам в промежутках между залпами пушек кричать и всячески шуметь, чтобы запугать гяуров.
        И действительно, вид огромных турецких кораблей, идущих на всех парусах к берегу, был грозен.
        Но русских не испугал ни вид неприятельской эскадры, ни громовая канонада ее пушек, ни дикие крики янычар. Солдаты и казаки непоколебимо стояли на родной земле, отвоеванной у врагов. Меткими пушечными ядрами да раскатами дружного «ура!» встретили они султанские корабли.
        Турки дрогнули.
        Их адмирал понял, что здесь его не ожидает победа. Он хорошо знал русских. В его памяти было свежо поражение, которое нанес турецкому десанту Суворов на Кинбургской косе. Там вот такое же малочисленное войско неверных бесстрашно встретило и разгромило превосходящие силы султана…
        Истратив напрасно огромное количество пороха, надорвав до хрипоты глотки, турки повернули от хаджибейских берегов.

        Новые хозяева

        Кондрата Хурделицу в этот день ранило осколком камня, разлетевшегося от удара пушечного ядра. Осколок глубоко вошел в мякоть левого плеча. Товарищи тут же вытащили его, промыли морской водой рану и туго перевязали.
        Хотя у Кондрата кружилась голова от потери крови, он не уходил с поста. Есаулу казалось постыдным покидать товарищей, когда басурманы атаковали Хаджибей на кораблях. Морской ветер освежил есаула, и он переборол слабость.
        Султанская эскадра, усиливая свой огонь, подходила все ближе и ближе… В этот миг из форштадта прибежала Маринка.
        Какой-то казак сказал ей, что на берегу ранили Хурделицу. Не обращая внимания ни на летящие турецкие ядра, ни на казаков, что встретили появление ее недовольным ворчанием: «Только бабы здесь не хватало!», «Где баба — там беда!», Маринка бросилась к Кондрату. Тот встретил ее неласково, но Маринка все же заставила его показать плечо и не успокоилась, пока не перевязала рану по-своему.
        — Меня сам дед Бурило этому учил,  — улыбнулась с гордостью девушка, когда Кондрат сказал, что ему стало легче.
        В это время турецкие корабли перестали стрелять и повернули от Хаджибея. Их бегство солдаты и казаки сопровождали радостными криками:
        — Тикают, окаянные!
        — Скатертью дорога!
        Казакам уже не надобно было находиться на берегу, и они ушли в крепость, оставив Кондрата с Маринкой на камнях у морских волн.
        Кондрат ласково погладил широкой ладонью плечи девушки.
        — Маринка, прости, что встретил так…  — сказал он.
        На ресницах девушки сверкнули слезы.
        — Ладно уж,  — сказала она, силясь улыбнуться, но улыбка не получилась, и слезы покатились по ее бледным щекам.
        — Маринка, прости меня, черта,  — взмолился есаул, пытаясь успокоить девушку. В голосе его зазвучало такое искреннее раскаяние, что Маринка сразу перестала плакать и улыбнулась.
        — Ты знаешь, Кондратушка, отчего я плакала? Не только от обиды, страшно мне стало здесь. Давай уедем отсюда! Какая тут жизнь? Того и гляди, снова приплывут эти…  — Она показала рукой на море, в ту сторону, куда ушла турецкая эскадра.
        Кондрат усмехнулся:
        — Я разумею тебя, Маринка, счастье ты мое! Но не бойся. Басурманы больше никогда сюда не придут. А коли сунутся, мы их так встретим, что снова не досчитаются голов. Земля-то здесь наша. Дед твой, Бурило, за нее костьми лег. Так что грех нам отсюда ехать. А они,  — Кондрат тоже указал в сторону моря,  — супостаты проклятые, никогда сюда не вернутся.
        Маринка посмотрела в глаза Кондрату:
        — Правду говоришь?
        — Правду, Маринка.
        — Коли так, то давай будем здесь жить! Мне сторонка морская нравится. Только, чур, уговор: на Лебяжью заводь когда-нибудь да поедем!
        Маринка побежала по тропинке к крепости. Кондрат хотел догнать ее, но не мог — ослабел от раны. Заметив это, девушка остановилась и подала ему руку. Счастливые, они стали вместе взбираться на береговой откос.
        На следующий день Хурделица узнал, что Гудович за храбрость, проявленную при штурме крепости, похвалил его в своем рапорте Потемкину. В результате Кондрат получил младший офицерский чин русской армии, а в связи с ранением — отпуск.
        Василия Зюзина произвели в поручики.
        Кондрат поделился с ним своими думами.
        — Ну к чему мне чин этот?  — сказал Хурделица, когда они остались с Зюзиным вдвоем.  — Мне в бары лезть несподручно. Не люблю я бар… Вот кончится война с турком — посчитаюсь еще с ними. А с паном Тышевским, что меня на ошейнике железном держал,  — в первую очередь. Ты мне, ваше благородие, чай, поможешь?  — насмешливо прищурился казак.
        Зюзин рассмеялся:
        — Да какой я «ваше благородие»? Сын солдатский был и есть, да к тому же друг твой… Так-то, брат! Ты лучше сказывай, когда свадьба твоя? А то наш полк скоро переведут на другое место, и я не смогу погулять на твоей свадьбе.
        — Коли так,  — улыбнулся Хурделица,  — то откладывать дальше не можно. Завтра приходи — погуляешь!
        Кондрат вскочил на своего иноходца и помчался к Николе Аспориди. Кофейня его сгорела, и Никола жил теперь со своим сыном Симоном в дворовой пристройке. Грек объяснил Хурделице, что кофейню сожгли янычары накануне штурма, заподозрив его в связях с русскими. Донес на него Ашот. Но Аспориди успели предупредить друзья, и он скрылся, опасаясь турецкой расправы. Никола уже знал подробно, как погиб Озен-башлы, и поведал Кондрату, что его кунак проник в крепость, поступив в услужение к Халыму, чтобы помочь освободить из тюрьмы Маринку, Луку и Одарку.
        Вспомнили добрым словом и старика Бурилу, а Хурделица рассказал Аспориди о своем поединке с Халымом и Ашотом.
        Напоследок Кондрат сказал Николе, что хочет с Мариной обосноваться на жительство в здешних местах, и спросил, не знает ли он, где продается хата.
        Никола задумался на минутку, а потом ответил, что знает на Молдаванской слободе одну, хозяева которой убиты турками. Если она понравится Кондрату, он сможет в ней поселиться. Хурделица расспросил, как отыскать эту хату, и через час уже осматривал с Маринкой новое свое жилище.
        Глинобитный маленький домик, обсаженный вишневыми деревьями, понравился девушке. Неподалеку от него, в балке, поросшей высокой травой, поблескивала водная гладь ставка. Дальше шла ровная степь…
        В тот же день молодая хозяйка перенесла в хату немногочисленные свои пожитки, достала в крепости мел и начала побелку нового жилища.
        Кондрат сдержал слово, данное Василию. Через день на Молдаванской слободе состоялась свадьба.
        Приглашенные знали, что у молодых, как говорится, ни кола, ни двора, и поэтому каждый старался принести в подарок что-нибудь нужное в хозяйстве.
        Маленькая горенка скоро оказалась заваленной турецкими коврами, расшитыми бухарскими платками, разной утварью.
        Денщик Зюзина Кузьма принес в мешке кастрюли, кружки, тарелки, без которых, как он уверял, семейная жизнь невозможна.
        Ефрейтор Громов с гренадером Травушкиным прикатили бочку доброго вина, найденную в подвале паши, а Грицко Суп и Яков Рудой пригнали корову и пару баранов.
        Пришли и Семен Чухрай со своей женой Одаркой, и Лука с Яникой…
        Кондрат и не подозревал, что у него в Хаджибее столько друзей.
        Маленькая горенка не могла вместить всех гостей, и, так как осенний вечер выдался теплый, решено было перенести пиршество на двор под вишневые деревья.
        Никола Аспориди подарил Марине красивое свадебное платье. Сам Хурделица нарядился в зеленый кафтан, широкие шаровары, красные сафьяновые сапоги — обычный казацкий костюм, в котором он чувствовал себя легко и свободно.
        Гости помогли хозяевам соорудить из досок и бревен сиденья и стол, который накрыли цветными тканями и заставили едой и флягами с вином.
        Когда все выпили «горько», Кондрат поднял тост в память деда Бурилы и своего кунака Озен-башлы.
        Но не на свадьбе грустить. Вскоре за столом грянула дружная песня. Ударили по струнам два слепца бандуриста, и начались веселые пляски.
        Это была первая свадьба на черноморской земле, освобожденной от многовекового иноземного ига.

        Книга II
        УТРО ОДЕССЫ

        Ч А С Т Ь   П Е Р В А Я

        Ночной всадник

        Только сгустились сумерки над низким дунайским берегом, как со стороны накаленной за день степи потянуло душным, горячим ветром. Камыши, среди которых пролегала узкая дорога, тревожно зашумели. Кондрат припал грудью к жесткой гриве своего низкорослого татарского коня. Смутное предчувствие опасности заставило его взяться за рукоятку сабли. Всматриваясь в темноту, он пришпорил лошадь и с облегчением вздохнул, когда конь вынес его из камышовых зарослей на освещенную луною болотистую степь.
        Копыта лошади теперь чуть слышно зашлепали по влажной податливой почве. Привстав на стременах, всадник оглянулся. От черной стены камышей по дороге тянулась блестящая цепочка следов. Ямки от лошадиных копыт в топкой почве сразу, словно серебром, наполнялись сверкающей от лунного света водой. Кондрат свободно отпустил поводья, и лошадь пошла неторопливой рысцой. Дорога располагает к раздумьям, и Хурделице сразу припомнилась Маринка, ее горячие губы, прощальные поцелуи. Ох, до чего же быстро пролетел год их супружеской жизни в отбитом от врага Хаджибее!
        Там уже давно по приказу главнокомандующего русской армией генерал-фельдмаршала Потемкина были взорваны зубчатые стены турецкой твердыни, на которые Хурделица когда-то сам взбирался с обнаженной саблей во время штурма. Окрестные городки вокруг Хаджибея были давно очищены от разбойничьих шаек. Из ближайших крепостей — Аккермана, Паданки и Бендер — выбиты янычары и ордынцы.
        В самом Хаджибее из черного, обугленного камня взорванной крепости гарнизонные солдаты начали строить казармы и жилые дома. А на широком пустыре около бывшего дома Ахмет-паши козы пощипывали солончаковый бурьян. По утрам жители ближайших хуторов бойко торговали здесь сеном, соленой рыбой, хлебом и овощами…
        Но этот теперь мирный, отбитый у врага клочок черноморского берега напоминал тихий островок среди полыхающего пламени войны. Слушая часто доносившийся с моря грохот пушечных батарей, Маринка догадывалась, что происходит в душе ее мужа. Хотя у Кондрата открылась старая, плохо залеченная рана, ему, казачьему есаулу, а ныне офицеру гусарского полка, было мучительно стыдно, что он уже целый год сидит возле жинки, когда его друзья-товарищи сражаются с врагом. Эх, плюнуть бы на все уговоры полкового цирюльника — немудреного лекаря — еще полежать да еще подлечиться, посыпать бы по запорожскому обычаю гноящуюся рану толченым порохом, вскочить на коня и помчаться бы прямо в бой!
        Маринка по глазам Кондрата понимала, в чем дело. Ей припомнились слова деда Бурилы: «Ты мне, девка, казака не порть!» Наверное, если бы дед был жив, то рассердился бы: ведь это из-за нее сидит Кондратко дома. Ох, ганьба![45 - Позор (укр.).]
        И вот когда однажды погожим сентябрьским утром из Хаджибея по Аджидерской дороге, громыхая пушками и фурами, мимо слободы Молдаванской, мимо их тихого, обсаженного вишневыми деревцами домика пошли в сторону Дуная войска, она решилась. Кондрат работал на огороде и, увидев проходящие в походном порядке роты, так на них засмотрелся, что Маринке пришлось дважды потянуть его за рукав, чтобы он повернулся к ней.
        — Ох и задомовничался ты, Кондратко…
        Хурделица удивленно взглянул на жену. Но, увидев в ее глазах лукавые огоньки, усмехнулся.
        …Сейчас, покачиваясь в седле, Хурделица припомнил их разговор.
        — Правду говоришь, жинка… И в самом деле давно мне с ними пора.  — Он взмахнул рукой в след уходящему войску.  — Да только с тобой как?
        Маринка прижалась к его груди.
        — Ты обо мне не думай. Я ведь казачка,  — ответила бойко и весело, хотя у нее тоже заныло сердце.  — Не бойся за меня.
        — Ну, а ежели в Хаджибей турки придут? Вот и войска нашего уже здесь нету. Все ушли,  — мрачно сказал Кондрат.
        — Не придут они сюда… Никогда не придут. Нечего теперь им здесь делать. Крепости уже нет. Поэтому ее ныне и взорвали…
        — Откуда у тебя думки эти?  — спросил жену удивленный таким ответом Кондрат.
        — Как откуда?  — воскликнула Маринка.  — Да ведь ты сам с Василием Миронычем Зюзиным про то говорил. Ну, я и слышала…
        — И вправду, был у нас такой разговор. Да я позабыл о нем. Немало времени прошло. А ты памятливая… И умница. Не всякая баба такое рассуждение иметь может,  — восхитился Кондрат и не удержался от нового, волнующего его вопроса.
        — Ну, а коли мне в баталии гибель придет? Подумала ты об этом?
        — Ох, подумала, Кондратушка… И решила: коли порубает тебя басурман — и мне тогда свет мил не будет. В тот же час, как услышу такую весть о тебе,  — себя порешу. Без тебя мне не жить…
        — Да что ты, голубка!  — ужаснулся Кондрат.  — Разве можно так?!
        — Можно!  — ответила Маринка и, смахнув набежавшую слезу, улыбнулась.  — Только верится мне, что тебя ни пуля, ни сабля не возьмет.
        В этот же день Кондрат стал готовиться к походу.

        «Не извольте беспокоиться»

        Хурделица догнал свой гусарский полк далеко за Днестром. Главнокомандующий русской армией Потемкин приказал всем войскам, занимавшим Хаджибей, Бендеры, Паланку и Аккерман, выступить 11 сентября 1790 года в направлении татарского селения Татарбунары. 14 сентября десять батальонов пехоты и несколько полков кавалерии, образуя отдельную армию генерал-аншефа Ивана Ивановича Меллер-Закомельского, разбили лагерь в Татарбунарах у развилки трех дорог: Аккерманской, Килийской и Измаильской, готовясь к наступлению на сильную турецкую крепость, стоящую на Дунае,  — Килию.
        Скоро Кондрат увидел арьергард армии Меллер-Закомельского, которым командовал Гудович, и узнал, что его гусарский легкоконный полк находится в передовой колонне армии.
        Здесь, в лагере, Кондрат впервые сменил просторный казачий кунтуш на красный камзол и темно-зеленый, расшитый серебром офицерский ментик.
        Через день, во время смотра, Хурделица увидел командующего отдельной армией. Пожилой тучный генерал в черно-красном артиллерийском кафтане, окруженный блестящей свитой, объезжал на огромном белом коне выстроенные по ранжиру ряды войск. Поравнявшись с сотней Кондрата, он холодными белесыми глазами оглядел атлетически сложенного незнакомого гусарского офицера и невольно залюбовался его кавалерийской выправкой. Но тут острый взор командующего приметил у нового офицера небрежно заплетенную косичку, совсем куцую, на вершков пять короче, чем положено по уставу. Толстые, в розовых прожилках щеки генерал-аншефа сразу стали пунцовыми от гнева. Он открыл было рот, чтобы распечь нарушителя перед строем, но в это время командир легкоконных полков принц Виттенбергский, внимательно следивший за выражением лица Меллер-Закомельского, перехватил его взгляд и понял причину раздражения генерал-аншефа.
        Принцу совсем не хотелось, чтобы офицер его полка получил на параде выговор. Потому Виттенберг, подъехав вплотную к командующему, сказал ему вполголоса по-немецки:
        — Не извольте беспокоиться, ваше превосходительство! Этот прапорщик только что произведен в офицеры из казаков и не успел обрести приличествующего офицерскому воинству вида.
        Слова принца успокоили Меллера-Закомельского. Он презрительно усмехнулся и проехал мимо Кондрата.

        Западня

        Через несколько дней, двигаясь с армией по топкой, заросшей камышами дороге на Килию, Хурделица, сойдясь ближе с офицерами своего полка, узнал много любопытного о прошлом генерал-аншефа.
        Иван Иванович Меллер-Закомельский, сын обрусевшего немца, начал свою военную службу простым канониром и первого офицерского чина добился в результате долголетней службы. Блестящую карьеру он сделал, став доверенным офицером любимого фаворита императрицы Григория Орлова, который был главным начальником всей артиллерии Российской империи, ничего не смысля в артиллерийском деле. Обременительные обязанности начальника артиллерийского парка империи Орлов всецело возложил на аккуратного, исполнительного немца и во всем доверял ему. За преданную и усердную службу Меллера быстро повысили в чинах, наградив самыми высокими орденами. Когда Орлова сменил Потемкин, Меллер стал так же преданно служить и новому могущественному фавориту.
        Потемкину Иван Иванович также пришелся по душе. В декабре 1788 года, лично участвуя в отчаянном штурме Очакова, Меллер проявил незаурядную храбрость и мужество. Потеряв во время битвы сыновей, он сказал: «Если бы у меня еще были дети, я не задумываясь и их послал в бой».
        Эти слова дошли до императрицы Екатерины II. Меллер был немедленно произведен в генерал-аншефы и возведен в бароны. Отныне к его фамилии было прибавлено название имения — «Закомельское», пожалованное ему в Белоруссии. Потемкин доверял своему любимцу более, чем кому бы то ни было. Отлучаясь в Петербург из армии, светлейший всегда оставлял его своим заместителем. Когда решено было взять Килию, Потемкин назначил командиром отдельной армии Меллера-Закомельского, а Гудовича поставил под его начальство.
        4 октября части русской армии, не встречая сопротивления противника, окружили Килийскую крепость, приблизившись на расстояние двух верст к ее передовым окопам.
        Командующий армией, получив еще 30 сентября от Потемкина ордер[46 - Приказ.]: «Приложите, Ваше высокопревосходительство, все старания достать скорее Килию в руки. Не принимайте никаких отлагательств, а только сдача или сила», решил было, не ожидая подхода Гудовича с артиллерией, начать штурм. Меллер-Закомельский считал, что храбрые русские солдаты и без пушек — одной только штыковой атакой — возьмут крепость. Однако это решение было несколько поколеблено, когда он узнал, что турки, готовясь к упорной обороне, перевезли несколько тысяч янычар с другого берега, усилив гарнизон, и что военная флотилия противника намерена со стороны Дуная огнем поддержать крепость. Пожалуй, без пушек Гудовича не обойтись! И он решил срочно вызвать свой арьергард.
        В этот же день вечером Кондрата позвали в шатер к командующему. Сам Меллер-Закомельский вручил ему запечатанный пакет для генерал-поручика и кавалера Гудовича и отдал устное приказание: незамедлительно привести войска под стены Килии.
        — Скачи, куда велено. С Богом!  — сказал генерал-аншеф, и через минуту Хурделица выехал из лагеря в Татар-бунары, к Гудовичу…
        …Сейчас, мчась на лошади по освещенной луной болотистой степи, Кондрат думал, как быстрее выполнить приказ командующего. Надо торопиться, чтобы вовремя подтянуть пушки к турецкой крепости. Он доехал до маленькой рощицы, состоявшей из десятка кряжистых ив, бросавших на землю причудливые тени. «Последнее место на дороге, пригодное для засады»,  — мелькнула у него мысль, и в тот же миг жесткая веревка обожгла ему горло.
        Вырванный из седла арканом, он упал на землю и ударился головой о придорожный камень.

        Брат побратима

        Кондрат пришел в себя от резкой боли в связанных руках. Он попытался крикнуть, но не смог. Рот плотно забила вонючая тряпица-кляп. Притороченный поперек седла бегущей лошади, он видел только мелькавшую под копытами узенькую тропку. Лицо хлестали стебли высокой травы. Скосив глаза, Хурделица пытался разглядеть своего победителя. Тот скакал впереди, держа на поводу лошадь своего пленника. Кондрату в ночной мгле была видна только широкая спина всадника и его островерхая татарская лисья шапка-малахай.
        «Татарин, видно. Турок не одел бы такого малахая»,  — решил Хурделица. Он напряг мускулы, пытаясь разорвать ремни, которыми были связаны его руки и ноги, но тщетно. Сыромятная бечева не поддавалась. Ох, до чего же искусно связал его коварный враг! «Крепки татарские узелки»,  — тоскливо подумал Кондрат.
        А лошадь несла его дальше и дальше в сторону вражеского стана. От толчков во время скачки, а главное от прилива крови к голове у Кондрата глаза стало застилать пеленой. Он снова впал в беспамятство.
        Только когда начало светать, всадник стишил бег коня, свернул с тропы в камышовую заросль и сделал привал у старой ивы. Чтобы дать отдых лошади, татарин отвязал своего пленника от седла и, как мешок с зерном, сбросил на землю. Хурделица снова пришел в сознание. Он почувствовал, как грубые руки, обшарив его кафтан, вытащили из-за пазухи спрятанный пакет. Кондрат забился в ярости, стараясь разорвать ремни, а татарин, спокойно вскрыв пакет, с любопытством стал рассматривать приказ командующего. Вдруг резким движением руки он вырвал кляп изо рта Кондрата.
        — Говори, собака, что здесь написано!  — по-татарски крикнул ордынец пленнику и угрожающе выхватил из ножен кривую саблю.
        Уже окончательно рассвело. Только теперь Хурделице удалось по-настоящему рассмотреть своего победителя. Глянув на сердитое лицо молодого татарина, Кондрат невольно ахнул. Перед ним было дорогое ему лицо убитого друга Озен-башлы, словно его кунак-побратим чудесно воскрес. Сходство татарина с убитым потрясло Хурделицу.
        Его изумление не мог не заметить ордынец.
        — Озен-башлы!  — вырвалось у Кондрата.
        Татарин, отшвырнув в сторону бумаги и саблю, бросился на Кондрата и стал трясти его за плечи.
        — Ты, гяур, знаешь, где мой брат? Скажи, где мой брат? Что с ним? Где он сейчас? Жив? Жив?
        — Озен-башлы погиб в Хаджибее,  — ответил Кондрат.
        Услышав эти слова, ордынец закрыл лицо руками и замер. Но через миг он схватил свою саблю и снова бросился к Кондрату.
        — Вы, неверные, убили моего брата! Я отомщу за него… Прими смерть, презренный!  — И татарин взмахнул кривым клинком.
        — Я видел, как погиб твой брат. Его убил турок. И если ты зарубишь меня, то никогда не узнаешь, как погиб Озен-башлы. Никогда! Только мне привелось видеть его гибель.
        — Говори, как умер мой брат,  — сказал ордынец, опуская клинок. Нервная судорога прошла по его лицу.
        — Сначала развяжи мне ноги, освободи от ремней грудь, чтобы я мог свободно дышать и сидеть,  — потребовал спокойно Кондрат. И, видя, что татарин раздумывает над его словами, добавил: — Неужели ты боишься меня, безоружного?
        Татарин метнул на него свирепый взгляд и молниеносным взмахом сабли разрезал ремни, связывающие пленника. Хурделица с наслаждением размял затекшие ноги, сел и облегченно вздохнул. Только руки его оставались связанными.
        — Так слушай… С братом твоим мы кунаки с детства, а заколол его проклятый турок Халым,  — начал свой рассказ Кондрат и поведал внимательно слушавшему ордынцу историю своей многолетней дружбы с Озен-башлы.  — Он геройски погиб во время штурма султанской крепости. Я похоронил его на мусульманском кладбище в Хаджибее с Кораном в руках. Как положено по вашему закону,  — сказал грустно Кондрат.  — Твой брат перешел к нам не зря. Что пользы вам, татарам, быть сторожевыми псами у супостатов наших? Вам бы землю пахать да скот пасти, а вы свою да чужую кровь льете. Переходи к нам, как брат твой. Так лучше будет. Большая сила наша на турка идет. Всех султанцев с земли нашей сметем. А коли вы с ними будете, так и вас…
        Но молодой ордынец решительно отказался:
        — Ёк! Никогда! Я, Селим, поклялся на книге святой во имя Аллаха драться с вами, гяурами, и никогда не изменю султану.

        Освобождение от клятвы

        Пленник испытующе взглянул на Селима и уловил в его лице мрачную суровость. Кондрат понял, что ему не удастся переубедить ордынца. В отчаянии изо всех сил напряг связанные сзади руки и почувствовал, что впившиеся в тело ремни немного ослабли. Чтобы отвлечь внимание татарина от своих движений, он громко расхохотался. Его неожиданный смех удивил Селима.
        — Ты чего смеешься, нечестивый?  — спросил недоуменно ордынец.
        — Как не смеяться, когда тебя клятвой крепче, чем ты меня арканом, попутал хитрый турок.
        — Не смейся! Святая клятва — нерушима. Я дал ее Аллаху, а не туркам…
        — Но эта клятва заставляет тебя служить туркам. Вот это-то и понимал твой брат, Озен-башлы, когда брал вместе с нами их волчье логово — Хаджибей. Крепость эту султанцы построили против нас и против вас, татар.
        — Хаджибей построили не турки, а татары. Ты ничего не знаешь об этом, гяур,  — сказал важно Селим.
        Новым усилием мускулов Кондрату удалось еще больше ослабить ремни. Теперь он уже мог незаметно освободиться от своих пут. Чтобы усыпить внимание татарина, Хурделица продолжал разговор.
        — А мне по-другому один старый человек сказывал. Мол, построен Хаджибей турками по повелению самого султана. Нарекли сию крепость Ени-Дунью — Новым Светом, значит… А после позабыли это название турецкое… Стали крепость по имени вашего татарского поселка Хаджибеем звать.
        — Подожди, гяур! Не так все было,  — прервал его ордынец.  — Совсем не так! Не запомнили вы, урусы!  — Лицо Селима покраснело, черные глаза заблестели. Сейчас он особенно походил на Озен-башлы.
        «Ох, до чего же схож на брата! Только, пожалуй, погорячей его будет»,  — мелькнула у Кондрата мысль. Он продолжал незаметно, обдирая кожу о ремни, освобождать связанные руки. Несмотря на боль, он все же ухмыльнулся в ответ на последние слова татарина. Это еще больше разгорячило ордынца.
        — Ты, урус, не смейся! Твой старик ничего о Хаджибее не знал. Слушай! Хаджибей строили мы, татары, а не турки. Может быть, когда из неволи освободишься, своим об этом расскажешь. А было вот как.  — Он ближе подвинулся к пленнику.  — Слышал я это еще в детстве от отца, который служил садовником при дворе последнего нашего хана Крым-Гирея. Тогда у хана чтецом священных книг был ученый человек Мегмет-оглы-бей. Он был приметен высоким ростом и красотой. Много путешествовал, много повидал на свете и умел рассказывать такие интересные истории, что вскоре стал одним из первых любимцев хана.
        Мегмет-оглы-бей презирал женщин. Хан за это еще больше стал доверять ему во всем. В Бахчисарайском дворце Мегмет-оглы-бей чувствовал себя как дома и даже часто ночевал там. Однажды он попросил у Крым-Гирея дозволения совершить путешествие в Мекку и получил разрешение.
        В отсутствие Мегмета хан был угрюм и печален. Он тосковал о своем друге-паломнике и, когда тот вернулся из путешествия, встретил его в белой чалме, как родного брата. По возвращении из святых мест Мегмет получил право на святое имя — Хаджи, и стали его все называть Хаджибеем. Крым-Гирей полюбил его еще крепче.
        — Хаджибей?  — переспросил Кондрат, не спуская глаз с Селима. Он уже незаметно стянул ремни и теперь расправлял занемевшие руки.
        — Да, Хаджибей,  — повторил Селим, недовольный тем, что его перебили. И продолжал: — Прошел год. Как-то раз вечером хан вышел в сад. И вдруг под одной из чинар увидел любимую свою наложницу Фатиму в объятиях Хаджибея. Хан, не доверяя себе, стал протирать глаза. В страхе наложница убежала. А Хаджибей, вынув кинжал из ножен, протянул его хану и упал перед ним на колени, прося тут же убить его.
        В гневе Крым-Гирей схватил кинжал. Замахнулся. Но овладел собой.
        — Уходи от меня сегодня же! Уходи, и никогда не встречайся мне на пути,  — сказал он своему неверному другу.
        Через день Хаджибей отплыл на каком-то судне из Крыма в Стамбул, захватив с собой богатства, подаренные ему Крым-Гиреем. В Стамбуле он выпросил себе у султана деревушку Качибей, что находилась на берегу Черного моря. В этой деревушке он на свои деньги построил крепость. Турецкие корабли с той поры стали частенько останавливаться в гавани Качибея. Затем султан прислал в крепость несколько своих янычар и двенадцать пушек — все под команду Хаджибея. С тех пор Качибей начал называться Хаджибеем[47 - Легенда эта приводится также В.А. Яковлевым в «Истории завоевания Хаджибея» (Одесса, 1889).].
        Селим умолк.
        — Но турки все равно отняли у вас, татар, Хаджибей,  — сказал Кондрат.
        — Такова воля Аллаха,  — согласился ордынец.
        — А ты бы, Селим, хотел побывать на могиле своего брата?
        — Это можно сделать только после войны. Я ведь дал клятву воевать с вами, урусы,  — с какой-то грустью ответил ордынец.
        — Так я помогу тебе освободиться от клятвы, Селим!
        — Это невозможно.
        — Возможно,  — усмехнулся пленник.
        Вдруг на лице Кондрата появилось выражение тревоги, и он испуганно посмотрел в ту сторону, где были привязаны лошади. Селим невольно оглянулся. В ту же секунду огромное тело Кондрата распростерлось в прыжке. Ударом кулака в голову Хурделица сбил татарина с ног и навалился на него. Селим попытался было вырваться из объятий Кондрата, но, получив еще один удар в лицо, впал в беспамятство. Через несколько мгновений татарин был связан по рукам и ногам и приторочен к седлу в таком же положении, в каком недавно находился Кондрат. Хурделица забил ему в рот ту же самую тряпицу, что побывала в его собственном горле. Кондрат спрятал за пазуху разорванный пакет с документом, опоясался саблей, проверил кремни пистолетов и отвязал коней.
        — Я освободил тебя, Селим, от клятвы!  — усмехнулся он, садясь в седло своей лошади.

        Новый денщик

        Только к вечеру Кондрат добрался до Татарбунар, где на холме белели палатки арьергарда армии. Перед тем как въехать в лагерь, Хурделица разрезал ремни, которыми был связан Селим, и вырвал из его рта кляп. Освобожденный ордынец тяжело сполз с лошади и повалился на землю. Кондрат помог пленнику встать на ноги и, когда тот поднялся, сказал:
        — Я взял тебя, Селим, в полон и этим освободил от твоей клятвы служить султану. Теперь ты — мой ясырь. Но если ты сейчас поклянешься мне памятью твоего брата, а моего кунака-побратима Озен-башлы никогда не лить кровь нашу, тогда я отпущу тебя на волю.
        Селим удивленно посмотрел на Хурделицу. Затем смуглое лицо ордынца стало серым от волнения, и он срывающимся голосом произнес слова клятвы.
        — Добре. Верю тебе,  — промолвил Кондрат и добавил: — Садись на коня и скачи, куда хочешь. Ты свободен!
        Татарин ловко вскочил в седло и с песней, похожей на радостный вой, помчался по степи.
        Кондрат же направился своей дорогой. Но когда он подъезжал к лагерю, то услышал позади цокот копыт. Обернувшись, Хурделица увидел ордынца.
        — Я с тобой…  — задыхаясь, на скаку прокричал Селим.  — Джурой твоим буду, как брат мой,  — с тобой!..
        Кондрат недоуменно поскреб затылок. Для него эта просьба Селима была неожиданной. Взять ордынца к себе в джуры, как тот просил, означало зачислить его на военную службу. Но как на это взглянет начальство? К султанцам теперь дорога татарину заказана, коли он с нами воевать не хочет. Видно по всему — он человек честный. В брата своего пошел и клятву держать верно будет. Раз так, то грех не помочь человеку. Возьму его к себе вроде в денщики, выпрошу на это разрешение. И Хурделица, улыбнувшись, весело вскрикнул:
        — Добре! Следуй за мной!
        Они поехали вдоль линейки лагеря к шатру начальника арьергарда генерал-аншефа Гудовича. Встречные солдаты и офицеры с любопытством посматривали на странного вида всадников: высокого статного офицера в запыленном гусарском мундире и следовавшего за ним в рваном халате татарина.
        Иван Васильевич Гудович сразу принял гонца. Кондрат, как было приказано Меллером-Закомельским, лично вручил Гудовичу донесение. Заметив, что запечатанный секретный пакет уже разорван, Гудович удивленно поднял седые щетинистые брови. И Хурделица подробно рассказал ему о своем дорожном приключении.
        Генерал-аншеф с любопытством поглядел на поручика. Руки в свежих ссадинах, лопнувший во многих местах по швам камзол, оборванные обшлага и пуговицы, измятый, рваный ментик — все это было красноречивее его слов.
        Выслушав Кондрата, Гудович сказал:
        — Молодец, что из плена вырвался!
        На нервном морщинистом лице генерала промелькнула улыбка.
        И этого было достаточно, чтобы Хурделица, облегченно вздохнув, попросил:
        — Дозвольте, ваше сиятельство, пленника моего в денщики определить.
        Иван Васильевич от души рассмеялся:
        — Ишь чего захотел! Взял басурмана в плен — да прямо в денщики. Ты мне так соглядатая турецкого в армию приведешь.
        — Ваше сиятельство, да он же брат побратима моего — Озен-башлы, кунака, что еще в Хаджибее за нас в бою голову сложил,  — взмолился Кондрат.
        — Ох и прост же ты, милостивый государь! Смотри, с ордынцами погаными брататься вздумал! Ведь ты же теперь офицер, к дворянской чести приобщенный, а блюсти — то эту честь не умеешь,  — уже с сердцем сказал Иван Васильевич. Но, глянув на расстроенное лицо Хурделицы смягчился.  — Беда мне с тобой! А ну-ка, веди сюда своего татарина. Гляну, каков он…
        Кондрат бросился за Селимом и быстро возвратился с ним в шатер генерал-аншефа. Татарин увидел перед собой пожилого человека, одетого в расшитый золотом мундир, и сразу понял, что перед ним главный русский «паша», который сейчас решит его судьбу. Селим опустился перед ним на колени и согнулся в поклоне так, что коснулся лбом земляного пола. Сделал это ордынец не из страха: таков был турецкий обычай приветствовать высшее начальство.
        — Встань,  — поморщился генерал-аншеф, но Селим не понял и поднялся на ноги только по знаку Кондрата.
        Красивое лицо ордынца, его смелый открытый взгляд понравились Гудовичу.
        — На лазутчика никак не похож,  — усмехнулся он.  — Что ж, пожалуй, я возьму его к себе. Татары — люди услужливые, аккуратные. Что ты на это скажешь?  — обратился он к Хурделице.
        — Ваше сиятельство!  — воскликнул Кондрат.  — Ведь я обещал Селимке, что он со мной будет. Оставьте его при мне!
        Просьба Хурделицы привела в веселое настроение Гудовича, и он расхохотался.
        — Ох и потеха с тобой! Я вижу, что ты к басурману успел привязаться. Пусть по-твоему будет. Бери его в денщики. Только помни: за него — твоя голова в ответе.
        Хурделица, решив, что разговор закончен, хотел было уже выйти из шатра, но Иван Васильевич жестом руки остановил его.
        — Надо спешить в Килию, чтобы к штурму поспеть. Ты дорогу туда знаешь — тебе повелеваю и вести нас. Понял? Так вот — даю тебе час на сон и еду. А экипировкой твоей да басурманом этим мой интендант займется. Уж очень-то вы оба одеждой поиздержались.

        На выручку

        Через час Хурделица в тщательно вычищенном и отглаженном, словно новом, мундире, побритый, в завитом напудренном парике выехал из лагеря во главе отряда разведчиков-гусар. Позади трусил на своем татарском коньке Селим.
        За ними из лагеря потянулись походные колонны пехоты и артиллерии, составлявших главное ядро арьергарда.
        Хурделица со своими конниками произвел глубокую разведку, но нигде не обнаружил следов неприятеля и доложил об этом Гудовичу.
        — Видно, генерал-майор и кавалер Голенищев-Кутузов со своими егерями успели перерезать коммуникации между Килией и Измаилом. Татарская конница из крепости и носа высунуть не смеет!  — весело промолвил Иван Васильевич, вспомнив донесение разведчиков.
        Путь на Килию был в самом деле свободен. По дороге, проложенной вдоль топких берегов и камышовых зарослей, с огромным трудом двигались тяжелые осадные пушки, дальнобойные шуваловские гаубицы-единороги. Орудия по самые лафеты проваливались в болотистый грунт. Тощие артиллерийские лошаденки порой не в силах были вытащить их из цепкой грязи, и только дружные усилия солдат помогали — грозная артиллерия то под забористую ругань, то под залихватскую песню медленно приближалась к турецкой крепости.
        Всю ночь длился каторжно трудный марш. Командирам не надо было подгонять людей. Измученные тяжелой работой и бессонницей, солдаты и не помышляли об отдыхе. Лишь бы скорее прийти на помощь товарищам, которые начали штурм вражеской твердыни!
        Только утром колонне Гудовича удалось выйти на холм, откуда виднелась осажденная Килия. Ветер доносил грозный гул битвы.

        Сражение за ретраншемент[Вторичная преграда внутри земляных укреплений, дающая возможность войскам, отступая, удерживать за собой внутреннее пространство.]

        Весь день 5 октября 1790 года Меллер-Закомельский с нетерпением ожидал прихода артиллерии и появления военной флотилии. Он мог бы еще на несколько часов отложить штурм — подождать прихода артиллерии Гудовича. Ведь приказ Потемкина «скорее достать Килию в руки» не был призывом к немедленному штурму. Тем более сам-то Потемкин всегда по месяцам топтался с войском около каждой вражеской крепости, прежде чем решиться на штурм. Командующий армией должен быть и решительным, и осторожным. Таким был всегда Суворов. Но желание взять турецкую крепость без помощи Гудовича и де Рибаса пересилило в нем осторожность.
        И вот на другой день рано утром он появился перед выстроившимися войсками на огромном белом коне, одетый в полную парадную форму, при всех регалиях. Построив полки в боевой порядок, он отдал приказ штурмовать Килию.
        Турецкую крепость со стороны поля окружали пояса окопов и отдельное невысокое земляное укрепление — ретраншемент. Главный удар армии Меллер-Закомельский и нацелил на этот ретраншемент, направив туда свой любимый Херсонский полк.
        В белых волнах рассветного тумана, принесенного ветром с реки, гренадеры с примкнутыми к ружьям штыками, под барабанную дробь, двинулись в атаку.
        Турецкие пушки с крепостных стен и боевых кораблей, стоящих на Дунае, открыли сильный перекрестный огонь по наступающим херсонцам. Но гренадеры, смыкая редеющие шеренги, молча, без единого выстрела добрались до земляного укрепления и здесь стремительным штыковым ударом выбили неприятеля из ретраншемента. Турки бросились бежать. На плечах противника гренадеры ворвались в окопы. Завязалась рукопашная схватка.
        И здесь произошло то, что не предвидел командующий русской армией. Из обоих распахнувшихся ворот турецкой крепости, подобно потоку бурлящей реки, внезапно хлынули толпы вооруженных ятаганами янычар. В один миг орды турецких солдат окружили и смяли боевые порядки гренадеров. Разрозненные группы русских солдат, отстреливаясь на ходу от наседающих султанцев, стали беспорядочно отступать.
        Меллер-Закамельский, увидев, что янычары опрокинули херсонцев и всему нашему фронту угрожает прорыв, выхватил саблю и поскакал на своем белом коне в самый центр сражения. За ним, обгоняя его тяжеловесную, привыкшую к медленному бегу лошадь, устремились солдаты и егеря Лифляндского корпуса. Опередив командующего, они успели сомкнуть ряды и заслонить его от передней волны янычар. Встреченные ружейной пальбой, турки с воем отпрянули назад. Но тотчас нахлынула новая орда султанцев и отчаянным натиском прорвала русскую шеренгу.
        Первый плутонг[49 - Взвод.] роты Херсонского полка был мгновенно вырублен янычарами. Меллер-Закомельский понял, что настал решительный миг схватки. Он пришпорил коня и, крикнув солдатам: «За мной, ребята!», ринулся на наседающих янычар. Встреченный градом пуль и ударами ятаганов, огромный белый конь главнокомандующего встал на дыбы, но тут же рухнул с перерезанным горлом на землю вместе со своим всадником.
        Горбоносый янычар с торжествующим воплем подскочил к распростертому на земле командующему и занес над ним ятаган. Но отточенное лезвие кривого клинка скользнуло по стальному стволу солдатского ружья: это вовремя подоспевший ефрейтор Иван Громов отпарировал удар ятагана своей фузеей. В следующий миг он обрушил приклад ружья на голову горбоносого турка, а штыком поддел другого наседающего янычара.
        Но, наверное, плохо пришлось бы и самому Ивану Громову, и не помогли бы ефрейтору ни его богатырская сила, ни воинская выучка, если бы за его плечами не раздалось дружное русское «ура!». То поручик Василий Зюзин со своим взводом бросился в контратаку.
        Яростный штыковой удар отбросил янычар, и они в беспорядке стали отступать.

        Помощь

        Травушкин и еще несколько пехотинцев освободили из-под храпящей в смертельной агонии лошади главнокомандующего. Но генерал-аншеф не мог встать на ноги. Расшитый золотом мундир, украшенный алмазными и золотыми звездами, намок от крови. Травушкин перевязал ему рану, и солдаты, сделав из ружей носилки, положили на них Меллер-Закамельского. Зюзин построил свой взвод в каре, и солдаты сомкнулись живой стеной над командующим.
        Янычары также успели перегруппироваться в боевую колонну и снова начали наступление. Они со всех сторон теснили русских, во что бы то ни стало стараясь разорвать их железный строй. Но горстка храбрецов, отстреливаясь и отбиваясь штыками, пробивалась к лагерю, унося раненого полководца.
        Положение русских полков продолжало оставаться опасным. Турки стремились развить успех. Из Килии прибывали все новые и новые отряды янычар. Увлеченные фанатиками-дервишами и муллами, которые распевали стихи из Корана, турки, не обращая внимания на ружейный огонь, вступили в рукопашную схватку и в нескольких местах потеснили наши колонны. Некоторые турецкие отряды пробились к самому лагерю. Русских солдат охватило смятение. Неотвратимую беду почувствовали многие ветераны. Даже Василий Зюзин, всегда улыбающийся и веселый, сейчас побледнел…
        В это время раздался внезапный гром пушечной пальбы, заглушивший все звуки сражения. Этот нарастающий грохот слышался со стороны русского лагеря. Зюзин оглянулся и увидел: всю степь заволокло густыми клубами черного порохового дыма, прорезанного языками пламени.
        «Гудович подошел с пушками. В самый раз»,  — мелькнула радостная мысль у Василия, и в его зеленоватых глазах снова вспыхнули веселые искорки.
        Зюзин не ошибся. Увидев отступление наших войск, Гудович приказал немедленно палить изо всех пушек по наступающим янычарам. И осадные орудия-единороги, и мортиры, стреляющие двухпудовыми ядрами, и полковые пушки развернулись с хода жерлами в сторону противника и открыли огонь. Картечь и ядра произвели страшное опустошение в рядах янычар. Немало полегло и русских воинов, попавших под обстрел своих же орудий. Первые залпы остановили турецкие орды, заставили их медленно податься назад, а затем броситься в паническое беспорядочное бегство. Казаки и гусары начали преследовать и рубить бегущих, но Гудович остановил кавалеристов.
        — Трубите отбой! Трубите!  — приказал он горнистам и пояснил удивленным офицерам: — Неровен час… Казаков наших-то из крепостных пушек могут достать.
        Иван Васильевич взял подзорную трубу. Турецкая крепость отчетливо была видна со всеми своими пятью башнями, из которых две массивные восьмиугольные грозно впились каменными зубцами в кровавое закатное небо.
        В открытые ворота Килии вбегали, толпясь и давя друг друга, спасавшиеся от русских ядер и картечи турки.
        Гудович внимательно осмотрел поле сражения, где рядом с трупами янычар лежало много убитых русских. Вздохнув, он покачал головой:
        — Ох и много же барон понапрасну солдатушек наших загубил… Да и сам, гляди, живота своего не пощадил.
        Кондрат, стоявший невдалеке от командующего, услышав эти слова, помрачнел. Глядя на павших товарищей по оружию, он почувствовал и свою вину перед ними. Не попади он в засаду, не опоздай он с донесением, Гудович пришел бы со своей артиллерией раньше и потери наши были бы меньше. И Хурделица, встав во фрунт, обратился к Гудовичу:
        — Ваша светлость… Я повинный больше всех.
        Гудович внимательно оглядел взволнованного офицера и медленно покачал головой:
        — Нет этой вины за тобой, прапорщик. Ты долг свой выполнил. А в том, что на час фортуна к тебе спиной повернулась и ты в плен попал, разве твоя вина? Отнюдь! Война полна предосадных случайностей… Ты же, по-моему, похвалы достоин в том, что из силка, судьбой расставленного, вырвался и с честью донесение доставил. Сие не всякий сможет… А ежели не доставил бы ты мне пакета, вряд ли бы мы успели битву эту нашими пушками решить. Тогда, наверное, пагуба была бы обширнее.
        Кондрату показалось, что слова командующего сбросили с его плеч страшную гнетущую тяжесть. И он смог только повторить дрогнувшим от радости голосом:
        — Верно, ваша светлость…
        Гудович вытер вспотевшее лицо батистовым платком.
        — Так вот, прапорщик, ты про это мыслить прекрати. Душевное спокойствие воину потребно. А я возьму теперь сию отаманскую твердыню без единой потери. Недаром-то единороги наши на всемирном испытании артиллерии в Вене над всеми пушками иноземными верх добыли. Я в наши пушечки зело верю…

        Пушечный штурм

        Гудович поспешил в шатер Меллера-Закомельского. Тот уже лежал в своей широкой удобной кровати, которую возили за ним в походах фурлейты. Глаза раненого барона, обведенные темными пятнами, были прикрыты опухшими веками. Казалось, он спал. У его постели стояли медики и приближенные: принц Виттенбергский, генерал-майоры Мекноб и Бенкендорф, генерал-поручик князь Волконский.
        У изголовья Меллера-Закамельского сидел одетый в черное платье седой костлявый немец доктор Граббе. Иван Васильевич вопросительно взглянул на врача. Тот сокрушенно покачал седой высохшей птичьей головой.
        Гудович несколько минут молча разглядывал осунувшееся восковое лицо раненого. И вдруг Иван Васильевич почувствовал сострадание к нему, своему сопернику по воинской карьере, которого он до этой минуты терпеть не мог, называя про себя «бездарным немчурой». Теперь этот «бездара» умирал. И хотя его смерть освобождала Гудовичу место командующего армией, он, вопреки всем расчетам, не желал ему смерти и готов был сделать все, чтобы спасти барона. «Нужно немедля гонца отрядить в ставку к Попову[50 - Чиновник особых поручений при Потемкине. Ведал его канцелярией.], чтобы лекаря прислал того самого, что светлейшего пользует. Он, поди, получше наших полковых медиков будет»,  — подумал Иван Васильевич. Он тяжело вздохнул и хотел было выйти из шатра, чтобы не беспокоить раненого, но тот приоткрыл глаза и увидел Гудовича. Взгляды их встретились.
        — Напрасно я поспешил…  — прошептал командующий,  — а ныне мне очень худо. Я…  — Он сделал паузу, как бы собираясь с мыслями.  — Я вынужден сдать вам вверенное мне войско…  — Болезненная гримаса искривила его бескровные губы, глаза бессильно закрылись.
        Гудович хотел было поблагодарить за доверие, но доктор Граббе встал со стула и умоляюще замахал руками, прося не тревожить больного.
        И новый главнокомандующий армией тихо вышел вместе с другими генералами из шатра.
        Через день, в ночь с 7 на 8 октября, майор Меркель со своими артиллеристами, по приказу Гудовича, выкатил пушки из взятого ретраншемента и возвел из восемнадцати осадных орудий батарею.
        С восходом солнца эта батарея открыла огонь по турецкой крепости и кораблям военной флотилии. Русские ядра заставили замолчать крепостные пушки, а брандскугели подожгли несколько судов. Султанская флотилия вынуждена была укрыться от обстрела за одним из островов, расположенных вблизи Килии.
        В следующую ночь, по распоряжению Ивана Васильевича, на расстояние 60 саженей подвели к крепости могучие брешь-батареи из стенобитных осадных пушек и мортир. Установка этих орудий, страшных для осажденных, совпала со смертью Меллера-Закомельского. Ураганный огонь, который утром 11 октября обрушили на Килию эти могучие брешь-батареи, был, таким образом, своеобразным траурным салютом русской армии в честь погибшего в бою генерала.
        От ударов тяжелых ядер заколебались и стали трескаться толстые стены крепости, обрушились зубцы.
        После двухдневного обстрела у противника вышла из строя почти вся артиллерия. В крепостных стенах были пробиты огромные бреши. Уничтожена большая часть гарнизона. Но уцелевшие янычары поклялись не сдаваться и, запершись со своим отчаянным пашой в башнях, продолжали сопротивление.
        Взять крепость, у которой были разбиты стены, и истребить упрямых янычар теперь не представляло труда. Однако Гудович все же хотел избежать атаки. Он по-прежнему не терял надежды овладеть Килией одними пушками.

        Хитрый замысел

        После долгих размышлений у карты Иван Васильевич решил, что нужно окончательно изолировать осажденных янычар. Ведь разведка неоднократно сообщала ему, что турки в Килии продолжают получать припасы и подкрепления от судов флотилии, которые укрываются невдалеке от крепости в рукаве реки между островами. Не является ли эта флотилия для турок последней надеждой, что вдохновляет их на упорную оборону? Если так, то нужно лишить их этой последней надежды. Надо установить на одном из ближайших островов батарею, которая сможет держать Килию под обстрелом со стороны реки, чтобы вражеские корабли не подошли к крепости. Для этого необходимо сначала хорошо разведать остров, на котором будет воздвигнута батарея. Это нелегкое дело можно поручить только умному смелому офицеру, хорошо знающему эти места.
        Командующий приказал адъютанту немедленно вызвать Хурделицу.
        Через несколько минут Кондрат стоял перед Гудовичем. Генерал подвел его к карте и указал на длинный, напоминающий своими очертаниями огромного осетра остров, головой обращенный к крепости.
        — Тебе, милостивый государь, ведома сия земля, окруженная водой?
        — Никак нет, ваше сиятельство,  — покачал головой Кондрат.
        — Плохо,  — нахмурился Гудович.  — А не знаешь, кто из наших про это ведает?
        — Как не знаю? Знаю.
        — Кто же?
        — Мой Селим. Он тут все места знает.
        — Да разве он наш? Его в разведку пускать нельзя. Перебежит, выдаст…
        — Не выдаст, ваше сиятельство. Головой ручаюсь.
        — Пожалуй, тебе и вправду головой за него отвечать придется,  — мрачно усмехнулся командующий и добавил отрывисто, уже тоном приказа: — Как стемнеет, ступайте на остров, в разведку. Возьми с собой татарина и человек десять охотников. Осмотрите остров: есть ли там укрепления и какие? Коли встретите часовых турецких в малом количестве, берите в полон.
        Хурделица, откозыряв, вышел.
        Ему понравился хитрый замысел командующего, и он сразу поспешил в полк, к своему боевому товарищу Зюзину, который тоже был охоч до таких дел.

        Килия

        В этот вечер и Кондрату, и его товарищам казалось, что в дунайских волнах очень уж медленно тонут огнистые искры осеннего заката. И как только сгустилась синяя темнота, в речную воду из береговых камышей бесшумно вошли один за другим одиннадцать человек.
        Селим уверенно вел разведчиков вброд к острову. Порох и пули, огниво и табак они привязали каждый к голове. Оружие и пистолеты несли, высоко подняв руки. Путь по воде до острова преодолели быстро и легко. Ордынец хорошо знал дунайское дно — в самых глубоких местах вода доходила по грудь. Выйдя из реки, поползли по пологому берегу, поросшему камышом и мелким кустарником. Так они пробирались около версты, пока не увидели с вершины пригорка неровный свет костра.
        Около самого пламени похрапывали, завернувшись в теплые войлочные халаты, трое янычар. Четвертый, видимо караульный, сидел у костра и время от времени подбрасывал в огонь сухие сучья. Ружья и ятаганы спящих турок тут же поблескивали на песке.
        Разведчики стали медленно подползать к янычарам. Они были уже совсем близко, шагах в пятнадцати, когда Зюзин нечаянно придавил коленом какую-то сухую веточку. Сидевший у костра янычар сразу вскочил на ноги, схватил ружье и стал пристально всматриваться в темноту.
        — Дур! Дур![51 - Стой! (тур.)] — воскликнул он тревожно.
        — Селим, поговори с ним,  — шепнул Кондрат татарину.
        Селим поднялся во весь рост, выкрикнул по-турецки приветствие и спокойно подошел к костру. Он ответил на все вопросы турка, объяснив ему, что прислан к нему из отряда Буджанской орды вести наблюдение за русским лагерем. А сейчас он, дескать, возвращается к своим с важными сведениями. Селим присел у костра. Янычар, успокоившись, стал снова подбрасывать сухие ветки в огонь.
        Видя, что турецкий часовой успокоился, разведчики еще ближе подползли к костру, пока не оказались у неровной полосы света.
        — Что нового ты там приметил,  — спросил Селима турок, показывая рукой в сторону русского лагеря.
        — Гяуры, будь они прокляты, готовятся к штурму,  — ответил Селим и, выхватив из-за кушака маленький острый кинжал, полоснул янычара по горлу. Тот, захрипев, повалился на землю. Разведчики бросились на турок. После короткой борьбы связали всех троих.
        Тяжело дыша после схватки, разведчики поднялись на вершину холма. Отсюда далеко просматривалась окрестность. Видно было, как у противоположного берега дрожат на волнах огни неприятельских кораблей, как мигают факелы в бойницах турецкой крепости.
        — Вот где надобно установить батарею,  — тихо сказал Хурделица Зюзину.
        Тот согласился с ним.
        Оставив солдат под начальством Громова охранять пленных янычар, Хурделица, Зюзин и Селим направились в обратный путь. К полуночи они добрались до лагеря, где их с нетерпением ожидал главнокомандующий. Гудович внимательно выслушал рапорт Хурделицы, и тотчас пехотинцы начали наводить понтонный мост через Дунай.
        На другой день русские пушки, установленные на холме острова, начали обстрел султанских кораблей. Неприятельские суда вынуждены были удалиться. Несколько турецких лансонов, поврежденные бомбами, спустили флаги и, подойдя к острову, занятому нашими войсками, сдались.
        Теперь Килия была отрезана от Дуная. Батарея на острове начала методично обстреливать крепость со стороны реки.
        Осажденные янычары, наконец, убедились, что они обречены. 18 октября на обеих восьмиугольных башнях турецкой крепости взвились белые флаги. Русские войска вошли в чадящую пожарами Килию.
        Гудович сдержал свое слово. Он взял одну из сильнейших на Дунае крепостей, не прибегая к атаке.

        Святой в феске

        Победители с любопытством оглядывали разрушенные кварталы города, из которого еще до осады разбежались жители, устрашенные надвигающейся войной. Выбитые окна опаленных пожаром глиняных домишек, брошенный на улицах домашний скарб наводили Кондрата на невеселые думы. Ему припомнилась разгромленная ордынцами родная слободка.
        — Вот они, плоды свирепства батального. Видать, война и впрямь есть дикое безумство,  — сказал задумчиво Зюзину Хурделица, когда они бродили по развалинам Килии.
        К его удивлению, друг насмешливо скривил губы и возразил:
        — Ты не прав. Не всякая война — безумство. Сия баталия — слава наша. Ведь иначе супостатов с земли родной не сгонишь, вот и приходится их в крови топить. А нам, воинам, такая жалостливость не к лицу…
        Хурделица ничего не мог ответить товарищу, тот в самом деле был прав. Но, видимо, картины разрушенного города и на Зюзина произвели тягостное впечатление. Кондрат заметил, что в глазах Василия затаилась грусть.
        Молча, понимая друг друга, вышли они к берегу Дуная, где на холме у низкой, словно врытой в землю церквушки столпились высшие чины армии. Среди собравшихся они заметили Гудовича.
        — Церковь осматривают. К благодарственному молебствию по случаю победы над неприятелем готовятся,  — догадался Зюзин.
        И Кондрат с Василием направились к группе офицеров, которые во главе с командующим приблизились к храму.
        Церковь глубоко входила в землю, и, только спустившись по каменным ступеням в подземелье, офицеры очутились на паперти.
        Хотя русские солдаты уже успели прибрать оскверненный янычарами храм, все же следы варварского его разгрома были явственно видны: разбитый аналой, сорванные двери алтаря, продырявленные пулями иконы. Среди всей этой разрухи особенно бросалась в глаза установленная у входа и уцелевшая огромная икона в богатой позолоченной раме. Гудович с офицерами остановился перед ней в изумлении.
        Написанная яркими масляными красками искусным художником, икона изображала молодого черноусого воина с продолговатыми лукавыми восточного типа глазами. Одет он был в турецкий янычарский костюм — в голубые шаровары, яркий бархатный кафтан; вооружен пистолетами и ятаганом. Ноги воина были обуты в расшитые золотом туфли, а на голове красовалась алая турецкая феска, окруженная святым нимбом. Святой воин так походил на янычар, с которыми еще недавно встречался Хурделица в бою, что Кондрат не выдержал и тихо сказал Зюзину:
        — Ох, Василий, до чего же он схож на турка!..  — Слова эти, произнесенные почти шепотом, ясно прозвучали в воцарившейся тишине.
        Многие офицеры невольно рассмеялись, и даже по угрюмому лицу Гудовича скользнула улыбка.

        Сомнения

        В этот миг раздались четкие шаги, и два солдата в сопровождении офицера ввели в церковь костлявого старика в рваной монашеской рясе. Седая всклокоченная борода священнослужителя обрамляла худое горбоносое лицо, на котором мерцали большие спокойные глаза.
        — Ваша светлость, сего старца мы в склепе, что во дворе церковном находится, имали,  — отрапортовал Гудовичу офицер.
        Главнокомандующий вопросительно взглянул на монаха.
        — Я божьей милостью спасенный Авраамий, пастырь сего храма господня. Когда нечестивые азаряне стали ратоборствовать с вами, защитниками веры нашей праведной и церкви восточной кафолической, и насилие в граде сим над жителями учинять, скрылся я в подземном тайнике, где стоят гробы с останками праведников. Там, сидя во тьме кромешной дни и ночи, молил я Творца великого и милостивого о ниспослании побед над азарянами нечестивыми. И, лишь услышав речь российскую, вылез из темницы моей на свет божий.
        — Чем же ты, святой отец, силу телесную поддерживал в затворничестве подземном?  — спросил Гудович.
        — Пищей апостольской — сухими просвирами да соками лозы виноградной — вином,  — потупил взор отец Авраамий.
        — Видно, послал Бог слугам своим немало испытаний,  — посочувствовал главнокомандующий.
        Святой отец в знак того, что понял иронию, скрытую в словах генерала, слегка поджал тонкие синеватые губы. «А поп умен»,  — подумал Гудович.
        — Ох и крепко погромили святую церковь супостаты! Теперь негде и молебен благодарственный отслужить. Все испоганили проклятые басурманы,  — указал Иван Васильевич на пробитые пулями, посеченные ятаганами иконы.
        — Истинно, истинно, ваша светлость,  — сокрушенно закачал головой Авраамий.  — Но сия многострадальная обитель Божья от ярости и бесчинства азарян нечестивых еще и не такие беды знавала, а всегда поднимала из пепла животворящий крест Спасителя…
        — Какие же беды знавала она, отче?  — спросил Гудович.  — Я человек хотя и в чине военном, но до стародавних историй любопытен зело.
        — Чую, ваша светлость, в воине мужа, науками умудренного,  — улыбнулся священнослужитель.  — Вот почему все, что сам из книг старинных узнал о храме нашем, я вам охотно поведаю.  — Он откашлялся и продолжал: — Место, где церковь утвердилась, особенное. Здесь в седьмом веке до летоисчисления нашего древние построили колонию свою, Ликостмоном нареченную, а в 334 году до Рождества Христова Александр, царь Македонский, благополучно переправился через Дунай и построил храм языческий в честь любимого своего героя — Ахиллеса, а город нарек Ахиллеею. Предание гласит, что много веков спустя сам Кий — основатель города Киева — бывал тут и город новый основал, наименовав его Киевцем. А князь земли Русской Святослав, отец святого Владимира, мыслил сделать город Киевец столицей своего обширного государства. «Середина земли Русской здесь,  — рек он дружине своей.  — Сюда все блага сходятся». И стояла тут церковь сия, пока азаряне нечестивые, завоевав край наш, не превратили ее в мечеть и не начали справлять в ней свои шабаши магометанские. Так было, пока Николай-воин, чей облик вы видите ныне,  — Авраамий
показал рукой на изображение святого в феске,  — не вернул снова храм христианству. Вот глядите, следы времен минувших…  — Авраамий подвел воинов к стене, сложенной из мраморных плит.
        Одни плиты были исписаны древнегреческими изречениями, другие — украшены затейливым орнаментом византийских букв или тонкой паутиной арабского алфавита.
        Некоторое время Гудович и его свита задумчиво стояли перед вязью высеченных на камне букв.
        — А скажи, отче,  — прервал затянувшуюся паузу Иван Васильевич.  — Как же святой Николай вызволил из магометанской неволи церковь сию?.. И… почему он в феске?
        Черные глаза Авраамия засверкали.
        — Эта история воистину дивная! В лето от сотворения мира 7105, а по-нашему — в год от Рождества Христова 1647, господарь[52 - Князь.] здешний Николай,  — он снова указал на икону святого в феске,  — войско турецкое разбил и заставил пашу этот храм, превращенный в мечеть, снова вернуть церкви православной. За подвиг оный Николай и причислен к лику святых, а церковь именем его наречена.
        — Знать, изрядно искусен в деле воинском был господарь Николай,  — заметил Гудович.  — Только почему он все же в феске и в одеянии янычарском? Ты, отец, позабыл нам поведать.
        — Да он сам на Туреччине янычарствовал. Вот почему…  — пояснил Авраамий, потупив глаза.
        — Коли янычарствовал, то и веры он был, поди, не нашей, а поганой, магометанской. Иначе бы турки его в янычарах своих не держали!  — воскликнул, не выдержав, Зюзин.
        — Может, и так, сын мой,  — согласился священник.  — Только, обретя силу, проклял веру нечестивую Николай. И за крест наш стал ратоборствовать. Ныне вот тоже чудо сотворил — спас облик святой свой для храма нашего. Глядите, православные, все разгромили нечестивцы.  — Авраамий взмахнул руками и бросил взгляд на пробитые пулями иконы; голос его зазвенел.  — Глядите! А лик его святой так и не смогла осквернить сила басурманская! Не смогла! Велико сие чудо!
        — Да схожесть его с янычарами спасла,  — сказал Зюзин, толкнув в бок Кондрата.
        Но Авраамий не расслышал или сделал вид, что не понял сказанного Зюзиным. Он закатил глаза к потолку, очевидно желая еще что-то поведать о чудесах святого Николая, но главнокомандующий, которому уже, видно, наскучила эта беседа, тоном приказа предложил ему как можно скорее подготовить храм к благодарственному молебну.
        История Килийской церкви и рассказ о святом Николае-янычаре, переметнувшемся в православные, показалась Кондрату насмешкой над многим, что ранее было для него святым.
        Как и все запорожцы, Хурделица относился к попам и монахам с добродушной насмешливостью, а к их проповедям о загробном царстве и христианском смирении — как к забавным побасенкам, рассчитанным на простаков. Однако многие положения религии считал незыблемыми заветами отцов, дедов и прадедов. А теперь оказалось, что могущественный Бог христианский целыми столетиями терпел, что его дом божий — церковь православную — оскверняли турецкие муллы, вознося молитвы нечестивому Магомету. И святой Николай тоже хорош! Таких изменников веры еще дед Бурило советовал предавать самой позорной казни. Святой, нечего сказать…
        В этот же день на благодарственном молебне в честь одержанной победы Кондрат стоял в каком-то странном оцепенении. С холодным любопытством посматривал он на своих товарищей по оружию, которые то и дело склонялись в поклонах перед изображением святого в турецкой феске. Хурделице хотелось рявкнуть на всю церковь: «Что вы, братцы, делаете? Кому кланяетесь?!»
        — Ты что окаменел? А ну, перекрести лоб,  — шепнул Василий, лукаво подмигнув.
        Зюзин, больно наступив на ногу, отвлек Хурделицу от этой мысли.
        Кондрат понял, что Василий разгадал его тайную думу. Выйдя из церкви, Кондрат рассказал другу все, что было у него на душе. Оказалось, что пехотный офицер и сам был обременен теми же мыслями.
        — Эх, Кондратушка, вот как на свете бывает. Святые даже в фесках турецких на иконах щеголяют. Видно, в самом деле верна пословица: кто силен да богат, тот и свят. Но об этом — молчок. Крести лоб да помалкивай, не то в тайную экспедицию мигом угодишь.
        — Тошно мне, Василь…
        — Понимаю… Но сейчас касательно «божьих дел» строго. В Париже знаешь, что совершилось? Короля французского свергли. То-то… У нас об том Емельке Пугачеву мечталось. Там, говорят, во Франции-то, не только королю, но и попам досталось. Так что нечего, друже, в поповские дела мешаться! Нам одно — супостатов бить. Вот ведомо мне, что на Измаил скоро пойдем. Как флотилия наша появится, так и двинемся. А Измаил, говорят, крепость знатная! Во сто раз Килийской обширнее, да и покрепче. Так вот под Измаилом баталия будет трудная…
        Хурделица вздохнул.
        — Вот возьмем Измаил, а там со святым, намалеванным не в феске, а в чалме, глядишь, придется свидеться. И снова ему кланяться будем,  — мрачно пошутил он.
        — Все может быть, друг любезный. У святых отцов не найдешь концов,  — беззаботно рассмеялся Василий.

        Спор

        Зюзин не ошибся. Через три дня рано утром розовый от зари Дунай посуровел от косых пеньковых парусов. Лиманская флотилия казачьих лодок-дубков и галер подошла к Килии. Появление долгожданных кораблей всполошило русскую армию. Главнокомандующий с офицерами вышел из крепости на высокий береговой холм. Оттуда хорошо была видна та часть реки, где остановилась флотилия.
        Вооружившись подзорными трубами, Гудович с офицерами разглядывали корабли, а когда от одной галеры отделился ялик, все свое внимание перенесли на него.
        — Видно, сам командующий флотилией генерал-майор де Рибас жалует к нам,  — высказал предположение стоящий рядом с Гудовичем принц Виттенбергский.
        Но адъютант генерала, обладавший лучшим зрением, чем принц, сразу разглядел, что де Рибаса нет в ялике.
        Скоро ялик подошел ближе, и теперь можно было хорошо рассмотреть лица всех, кто в нем находился.
        — Да это же казачий войсковой судья и атаман Головатый со своей свитой,  — определил уверенно адъютант.
        — Не атаман Головатый, а полковник и кавалер Антон Андреевич Головатый, милостивый государь,  — строго поправил его командующий.
        — Виноват, ваша светлость,  — смутился тот.
        — О, как необыкновенно быстро этот простой казак делает карьеру! Такое возможно лишь у вас, в России. Ведь еще недавно, я слышал, был он только подполковником,  — сказал по-немецки принц.
        — Он совсем не простой казак,  — нахмурил густые брови Гудович.  — Совсем не простой. Ранее он был куренным атаманом Запорожской Сечи, потом стал войсковым судьей. Казаки и дня не терпели бы бесталанного начальника. Если бы не он, не Сидор Белый да не Чапега, то вряд ли бы его светлость принц Нассау-Зиген и кавалер де Рибас увенчали себя лаврами, командуя у нас флотилией черноморских казаков.
        — Вы забыли, граф, что принц Нассау-Зиген показал себя как выдающийся полководец не только на Черном море,  — ответил запальчиво, закусив губу, принц Виттен-бергский.
        — Если ваше сиятельство имеет в виду Роченсальмское сражение у острова Киркума[53 - В Роченсальмском сражении у острова Киркума Нассау-Зиген, командовавший русским флотом, не выяснив сил шведского флота, решил дать сражение 28 июня 1790 года, так как это был день восшествия на престол Екатерины II. Он повел гребные суда на верную гибель, в штормовую зыбь. Корабли противника спокойно стояли на якорях на хорошо выбранной позиции, укрывшись от ветра между островов. В результате бездарных распоряжений Нассау-Зигена русский флот потерял 52 судна и свыше 7370 человек.],  — промолвил Гудович,  — то бестолковое распоряжение принца в сей бесславной баталии погубило весь российский гребной флот на Балтике.
        На пергаментно-желтых щеках принца вспыхнул румянец.
        — Вы несправедливы, граф!  — воскликнул принц.  — Были же у Нассау баталии, в коих он добивался блистательных побед? Например, сражение под Очаковом, которое разыгралось там 17 июня 1778 года.
        — Тогда дело тоже решили казаки. По знаку своего атамана они на лодках окружили турецкие суда и взяли в полон два линейных шестидесятичетырехпушечных корабля, из которых один был флагманский. Казаки сорвали с мачт два неприятельских флага, связали 235 янычар… А из наших, насколько мне ведомо, было ранено восемь казаков да трое убито. Смертельную рану получил в тот день наш атаман Сидор Игнатьевич Белый. Он, несмотря на преклонный возраст, сражался в первых рядах и увлек казаков на абордаж. Недаром генерал-аншеф Александр Васильевич Суворов на другой день посетил раненого героя. Поцеловал его в губы, поздравил со славной викторией. Надеялись, что Белый будет жив, но он умер на третий день. Лавры его также пожали другие…
        Воцарилось неловкое молчание. Принц, явно раздосадованный словами командующего, до крови прикусил губу.
        — Но при чем тут ваш Головатый? Ведь не он помогал Нассау?!  — наконец, после длинной паузы, выдавил из себя принц.
        — Головатый помогал не Нассау, а Рибасу…
        — О мой бог!  — взмахнул руками принц.  — И тут ваши казаки… Но, надеюсь, к знаменитой виктории дона де Рибаса на Березани они не касательны!..
        — Вы и тут ошибаетесь, ваша светлость,  — вкрадчиво промолвил Гудович.  — Впрочем, наш спор может, если вам угодно, решить сам участник этого дела — полковник Головатый. Посмотрите, он уже приближается к нам…

        Готовы к походу

        И в самом деле, как только ялик подошел к берегу, из него вышел окруженный есаулами человек небольшого роста, полный, в малиновом кунтуше. Он удивительно быстро для своего грузного тела обогнал всех сопровождающих его и стал подниматься на береговой холм, где его ожидали Гудович и принц Виттенбергский. Добравшись до вершины, полковник снял с круглой бритой головы казачью папаху и отвесил глубокий поклон командующему и офицерам.
        — Что же вы, милостивый государь, опоздать изволили?  — ответив на его приветствие, холодно спросил Гудович.
        — Его превосходительство Осип Михайлович де Рибас задержали меня,  — хитро прищурил маленькие карие глазки Головатый.  — Наши-то казачьи дубки у Днестра двадцать с лихвой ден ихнего прибытия дожидались. Осип Михайлович по случаю сильных супротивных ветров все опасались из лимана в море выходить… Ну и вот…
        Казачий полковник, не окончив фразы, развел короткими руками. По его рябоватому загорелому лицу промелькнула усмешка.
        — Ясно,  — побагровел Гудович.  — Подвел и вас и нас Иосиф Михайлович.  — Он тяжело вздохнул и, покосившись на стоящего рядом принца, спросил: — Много ли преград чинил противник флотилии во время плавания по Дунаю?
        Головатый рассказал, как у входа в Сулинское гирло казаки разгромили турецкие суда и прикрывающие их две батареи, заставив противника бежать к Килии.
        — Молодцы! Хотя все же плохо, что запоздали. Без кораблей нам великая трудность была достать сию крепость. Но впереди дело еще потрудней,  — грозно нахмурился Гу-дович.  — Ну, как тебе, сударь, пояснить? Взятие Березани помнишь?  — Иван Васильевич выразительно взглянул на принца.
        Головатый перехватил этот взгляд и сразу понял, что командующий армией неспроста упомянул о Березани!
        — Как не помнить, ваша светлость!  — быстро сказал полковник и, видя, что Гудович внимательно слушает, продолжал: — На том острове скалистом, Березани значит, только один подход был к крепости султанской, и то на подъеме высоком, защищенном оградой, окопами, валом. К тому же берег тот крутой турецкая батарея прикрывала. Смерть изо всех пушечных жерл на нас глядела…
        — Знаю!  — нетерпеливо махнул сжатой в кулак рукой Гудович.  — Ты, милостивый государь, расскажи лучше, как его превосходительство де Рибас сию викторию провел. Как тебя напутствовал…
        — Меня не он напутствовал… А сам светлейший, Григорий Александрович Потемкин. Кликнул он меня к себе в шатер да и приказал взять Березань.
        — А ты?
        — Что я,  — хитро улыбнулся Головатый.  — Встал я в шатре на колени перед божницей и запел: «Кресту поклоняемся!» Ох и разозлился на меня тогда Григорий Александрович! Аж зубами заскрипел! А потом вдруг захохотал и говорит: «И крест будет!» Видно, добре светлейший меня уразумел. Ох, добре! А за все наши виктории казачьи всегда награждал других. Забывал про нас.
        — Зато других помнил… Тех, вместо кого вы, казаки, жар своими руками загребали.
        — Ну, что делать?  — опять развел руками Головатый. И, взглянув на сердитое лицо принца Виттенбергского, разгадал мысли Гудовича.  — Не без этого, конечно, ваша светлость…  — Полковник достал из кармана шаровар огромную в серебряной оправе люльку, высек огонь и затянулся дымом…  — Так вот, в тот же день полезли мы из лодок на скалы острова и взяли батарею. Семьдесят турок посекли наши сабли. В полон самого коменданта Березани пашу двухбунчужного Келлерджи взяли. Двадцать четыре казака черноморских головы сложили, но взяли остров.
        — А Иосиф Михаилович, сказывают, тоже в штурме участвовал?
        — Тоже,  — усмехнулся Головатый.  — Он с фрегатов палил по острову. Да без пользы. Березань-то никакой пальбой одолеть нельзя было.
        Гудович захохотал. Принц, смерив его презрительным взглядом, только плечами повел. На этот раз он нашел в себе силы скрыть свое бешенство.
        Иван Васильевич внезапно перестал смеяться и спросил:
        — А светлейший не забыл про крест?
        — Не забыл. Многих казаков тогда наградил и мне в мае сего года дал Георгия…
        — Ныне более трудный подвиг ждет нас, а может, и кресты иные — деревянные. Не думай о наградах, драться сейчас надобно.
        — Да я Потемкину тогда про награду напомнил из-за обиды. Ведь он раньше с нами в войске запорожском служил. Мы его тогда Грицком Нечесой звали. А потом забывать про нас стал. Вот почему я ему про крест-то перед штурмом Березани напомнил. А за Дунай-батюшку мы и без наград с турками драться будем.
        — Ладно!  — весело сказал Гудович.  — Ты только скажи мне, милостивый государь, на Измаил вы идти готовы?
        — А хоть сейчас.  — И Головатый указал дымящейся люлькой в сторону флотилии.

        Боевые друзья

        К вечеру Килия опустела. Почти все войско ушло отсюда по дороге, ведущей в Измаил. Только сотня гусар, которыми командовал Хурделица, да рота пехоты остались в городе.
        В сумерках берег у подножия Килийской крепости озарили яркие костры, и темно-синие волны Дуная зацвели красными пятнами отраженного пламени. Это казаки флотилии решили сварить себе на ужин юшку из только что пойманной рыбы. А где костры казацкие, там и песни запорожские. Услышал их Кондрат в крепости и пошел, взволнованный, на берег. Расстегнул свою офицерскую гусарскую венгерку и, хмельной от радости, что снова среди родной вольницы, долго бродил среди костров, встречая знакомых. Здоровался с казаками, жал им руки, обнимал друзей по оружию. Многие черноморцы дивились такому необычному обращению офицера с нижними чинами и, улыбаясь, качали головой, поговаривая между собой, что их благородие не иначе как хватил где-то лишнюю чарку горилки.
        У одного костра при неровном свете пламени вдруг возникло перед Хурделицей худое длинное усатое лицо Семена Чухрая.
        Кондрат от удивления протер глаза, словно желая убедиться, что ему не померещилось. Никак не ожидал он встретить старого запорожца сейчас вот здесь, в Килии… Через миг, крепко обнимая его, не мог удержаться от упрека:
        — Чего ты, старый, сюда, в это пекло полез? Сидел бы лучше возле своей Одарки в Хаджибее. Тихо там…
        Слова эти обидели Семена. Он грубовато отстранил Хурделицу.
        — Пошто ты меня так? Казаку, когда война, возле бабиной спидныци сидеть не можно. Сам знаешь… Разве я больше не казак?!  — промолвил он и отвернулся.
        — Семен, да ты не обижайся! Я не со зла. Повоевал ты за свой век за десятерых таких, как я. Вот почему так сказал…  — стал его успокаивать Хурделица.
        Сердиться Чухрай долго не мог. Он был вспыльчив, да отходчив и, вздохнув, простил.
        — Только ты другой раз такого мне не говори…  — И пригласил Кондрата у костра посидеть, юшки отведать.  — Сидай.  — Добавил шепотом: — Многое тебе сказать надо.
        Семен незаметно подмигнул казакам, что сидели у костра, и те сразу удалились, чтобы не мешать беседе их старшого с господином офицером.
        — Так вот. Как уехал ты, заскучал я в Хаджибее,  — начал Семен.  — Дуже заскучал. И стал на берег морской ходить, разглядывать гребные суда да дубки, которые казаки смолили, готовясь к походу. Горько мне стало. Одна думка сердце грызет. Браты мои на ворога собираются, а я тут в хате ховаюсь… Увидал я в один час на берегу войскового судью нашего, а ныне полковника Головатого, которого я по Сечи еще знавал, да к нему. Попросил, как никогда еще никого не просил: возьми меня, пане полковник, с собой в поход. Я, батько-атаман, сгожусь еще тебе! Посмотрел на меня Головатый, посопел люлькой и велел писарю, что был при нем, занести меня в бумагу на должность казака флотилии. Вот так я сюда и попал. Да, видно, вовремя.
        — Верно… В самый раз,  — согласился Хурделица.
        Чухрай как-то грустно усмехнулся в усы. Кондрата удивила эта усмешка.
        — Ты что?
        — Не понял ты меня… А раз так — поясню. Слухай! Неспокойно нынче в Хаджибее. Народу много туда понаехало и еще едут. Война с турком не кончилась, а люди все едут… Словно вода с горы, так разный люд в Хаджибей течет. И беглые, что от доли холопьей спасаются, и торговцы, и паны. Важные паны едут, чтобы себе крепаков добыть. Потому что великие земли, которые мы от турок и татар освободили, пахать надобно. Вот и ищут они для ярма людей.
        — А нам с тобой пошто об этом думать?  — отмахнулся Кондрат. Слова Семена его расстроили, а ему сейчас нельзя поддаваться грустным думам.  — Ты лучше мне о Маринке поведай.
        — О ней-то я речь и веду. Не торопи меня… Ну так вот… Отпросился я у есаула жинку свою проведать. Иду из гавани и вижу у дома, где комендант живет, стоит карета панская в гербах золоченых. Глянул я на герб — сердце заныло. Отошел в сторону, спрятался за угол и смотрю: выходит из комендантского дома сам пан. Сразу я его узнал. Знакомый он нам, Кондратка, дуже знакомый!
        — Тышевский?!  — вырвалось у Хурделицы.
        — Он. Тот, что в оковах тебя держал.
        — Так что же ты с ним сделал? Говори скорее! Не томи!  — закричал Кондрат.
        — Что я мог сделать? Ничего не сделал. Сел пан в свою карету с гербами и поехал, окруженный конными гайдуками. А я бегом домой, к Одарке моей. Понял я, что не с добра пан к коменданту ездил. Сразу собрал весь свой скарб да на возок! И айда с жинкой моей к тебе, то есть к Маринке твоей! А в своей хате окна и двери досками заколотил.
        — Правильно сделал, Семен!
        — Ну, и сказал я Маринке, чтобы Одарку она мою всем чужим, кто придет, за свою тетку выдавала. А Луку и Николу Аспориди попросил, если надобно будет, под защиту наших жинок взять. Обещали они. В тот же день, сказывали мне, пан с гайдуками к моей хате наведывался. Постоял у забитой двери, покрутил носом и плюнул с досады… «Улетела птичка»,  — сказал, а затем к тебе поехал. Видно, комендант ему наши адреса дал.
        — Ко мне?!  — побелел как снег Кондрат.  — А Маринка? Что с Маринкой?
        — Да ты не бойся. Ничего пан твоей Маринке не сделал. Руки у него коротки. Слухай! Приехал с гайдуками к твоей хате. Вышел из кареты и прямо в горницу вошел. Встретила его Маринка. У нее тогда Лука с Яникой в гостях были, потом они мне про все и рассказали. Обвел их пан грозным взглядом и говорит: «Где мой беглый холоп Кондратка?» Маринка твоя даже бровью не повела. Сняла висевший на стене пистоль, взвела курок и навела его на пана. «Кто ты таков, чтобы без спросу в дом господина офицера Кондратия Ивановича ломиться?! Убирайся пока жив». Позеленел от злости пан, но пересилил свой лютый нрав и сказал ласково: «Убери, красавица, не офицера Кондратия разыскиваю я, а уж какой год Кондратку-холопа, что из оков моих вырвался да лучших лошадей с разбойником Семкой Чухраем свел…» Не докончил пан своей речи, как стрельнула в него твоя жинка. Отчаянная она! Убила бы, наверное, наповал пана, не толкни ее под руку в этот миг Лука. Пуля мимо головы панской пролетела, парик сбила. Оцепенел пан, побелел от страха, как мертвец, лысой головой с испуга затряс. Тут Лука поднял с полу парик и на голову ему надел.
«Счастье твое, пан, что не застал ты его благородия, Кондрата Ивановича, мужа сей жинки. На войне он с турками бьется. Убил бы он тебя. У него рука такая, что мне его пистолет с прицела не сбить бы…» Пошел пан к дверям, у порога обернулся и сказал: «Не знал я, что беглый мой холоп офицером стал и воюет с супостатами. За это прощаю его. Но лишь война кончится — за лошадей моих возьму с него сполна. Один жеребец англицкой породы — цены не имеет… Он дороже дома этого со всей землей вокруг.  — И, обратившись к Маринке, добавил: — А тебе, красавица, надлежит поласковей со мной быть. Я люблю таких, как ты, строптивых».
        Чухрай умолк, словно задумался.
        — А дальше что было?  — спросил Хурделица.
        — Все. Сел пан в карету и уехал. Никто его более в Хаджибее не видывал. А я с флотилией нашей в поход на Дунай ушел. Маринка тебе поклон шлет. Просит себя беречь и о ней тревогу не иметь.
        — Спасибо тебе, Семен, за весть такую…
        — Ты погоди благодарить-то. От пана Тышевского опаску теперь на всю жизнь имей. Я его добре знаю.
        — Лютый он?
        — Не только лютый. Зло помнит крепко. Спесивый, зело. Из поляков он. Война кончится — засудит тебя, по миру пустит, а жинку-то сведет с гайдуками своими. Вот каков он, Тышевский-то!
        — За Маринку я боюсь,  — тревожно сказал Кондрат.
        — Пока не бойся. Она тебя любит. Верные други наши — Лука и Аспориди — ее в обиду не дадут. А война кончится — уезжай с Маринкой из Хаджибея, чтобы с Тышевским век не встречаться, не то погубит он тебя…
        — Не погубит,  — упрямо покачал головой Кондрат.  — Не погубит. Мне самому за оковы с него расчет взять треба.
        — Тебе ли с ним тягаться? Подумай! У него сотни гайдуков.
        — А у меня один, да зато верный,  — вспыхнул Кондрат и обнажил саблю.  — Видишь, какой гайдук!..
        Вскоре, отведав ухи, Кондрат простился с Чухраем. Боевые друзья условились, что теперь их новая встреча состоится у стен Измаила.

        Яссы

        Хурделице пришлось со своими гусарами из Килии сопровождать принца Виттенбергского в Яссы, где находилась тогда ставка Потемкина, командующего всей русской армией на юге. Хурделицу, скромного офицера из казаков, совсем ошеломила та суетливая раззолоченная мишура, которой окружил себя Потемкин. Маленький тихий молдавский город он превратил в какой-то огромный шумный постоялый двор. Все узенькие кривые улицы его были забиты каретами, возками, бричками, кибитками. Многочисленная свита князя, гости, их слуги заняли все дома. Днем и ночью здесь шел бешеный круговорот веселья — попойки, балы, пиры, беспечные празднества. Играла музыка, раздавались то песни, то визгливый смех, то пьяные крики. Шум, несмолкаемый гомон порой неожиданно заглушался артиллерийскими выстрелами. Это для усиления эффекта десятипушечная батарея светлейшего сопровождала канонадой оркестровую музыку.
        Кондрат со своими гусарами остановился на окраине Ясс, в землянке казачьего полка, далеко от ставки командующего. Но и сюда долетали звуки непрекращающегося там веселья. Хурделице не часто приходилось бывать на главной квартире, но то, что он слышал и видел там, вызывало у него тяжелое чувство тревоги и обиды.
        «Мы под пулями турецкими не всегда вдоволь хлеба имеем. По полгода, а то и более денег за службу не получаем, а здесь с жиру бесятся»,  — лезли в голову Кондрата бунтарские мысли.
        Перед отъездом из Ясс ему удалось повидать и самого Потемкина. Хурделицу вызвали за пакетом к начальнику канцелярии генерал-майору Попову. Он вручил Кондрату пакет с приказом немедленно со всей сотней отправляться в Измаил.
        — Сие донесение как можно скорее надлежит вам вручить его светлости кавалеру генерал-поручику Павлу Сергеевичу Потемкину.  — Заметив недоумение на лице Кондрата, снисходительно усмехнувшись, пояснил: — Павел Сергеевич племянником приходится светлейшему.
        Кондрат вышел из флигеля во двор, отвязал коня, вскочил на него и вдруг увидел стоящего на высоком крыльце капителя[54 - Главная квартира, штаб.] рослого, могучего сложения человека в гетманском малинового бархата кунтуше, усыпанном бриллиантовыми звездами и орденами. Бледное лицо с хищным крючковатым носом, русые взлохмаченные волосы делали его похожим на степного орла-беркута. Он исподлобья смотрел куда-то вдаль, не обращая никакого внимания на суетящихся вокруг него офицеров. Потом повернул голову и перевел взгляд на Хурделицу. В этот миг Кондрат приметил, что один глаз этого степного орла блеснул стекляшкой.
        «Ого! Да ты, брат, одноглазый! Значит, это и есть сам Потемкин, а по-нашему, по-запорожскому, Грицко Нечеса. И впрямь-то, по волосам ты и ныне нечеса»,  — подумал Кондрат.
        — Он?  — спросил Потемкин подбежавшего к нему Попова.
        — Так точно, ваша светлость! Он. Уже наряжен с пакетом к Павлу Сергеевичу.
        Светлейший сделал знак рукой, и Кондрат подъехал к самому крыльцу капителя.
        — На словах от меня передай Пашке,  — хмуро улыбнулся Потемкин Хурделице,  — то есть племяннику моему, его светлости генерал-поручику и кавалеру Павлу Сергеевичу, чтоб от Измаила — ни шагу! Понял? Так… А то слух до меня дошел, что он уже отступил и с войском своим сюда прется, на зимние квартиры. Вот… Скажи, чтобы немедленно повернул на Измаил. Понял?
        — Понял, ваша светлость…
        — Коли так — с Богом!
        Построив сотню гусар в походную колонну, Кондрат повел свое воинство к Измаилу.
        На другой день утром недалеко от излучины Дуная встретил он группу конников, за которыми нестройной толпой шла пехота. Подъехав ближе, Кондрат увидел чернявого, грузно сидящего на гнедом жеребце генерала и приблизился к нему.
        Хурделица спросил, где можно увидеть его светлость Павла Сергеевича Потемкина.
        — Он перед тобой,  — сказал генерал, и Хурделица вручил ему пакет, а также передал устное распоряжение светлейшего.
        Выслушав посланца и прочитав донесение, генерал гневно сверкнул черными выпуклыми глазами и, побагровев, выругался.
        — Плохую весть вы принесли мне, милостивый государь. Хорошо ему, светлейшему, в Яссах менуэты танцевать да приказы приказывать. Сам бы попробовал…  — Но, почувствовав, что сказал лишнее, генерал осекся и тут же приказал повернуть войско вспять.
        Обогнав идущую обратно в Измаил пехоту, Кондрат к ночи добрался до лагерного расположения русских полков.

        Армейская крепость

        На другой день в расположении Херсонского полка Кондрат разыскал любезного своего друга Зюзина. Василий сильно похудел за время их разлуки.
        «Оголодал, видно, на интендантских харчах»,  — подумал Кондрат, разглядывая осунувшееся лицо товарища. Тот под его внимательным взглядом невесело поморщился.
        — Зябнем здесь в палатках полотняных на ветру. Подчас и хлебушка не видим. Все без толку турецкие бастионы разглядываем…  — Он печально улыбнулся, кутаясь в свой видавший виды плащ.
        Голодные, одетые в рваные летние мундиры солдаты и офицеры произвели тоскливое впечатление на Хурделицу.
        — Светлейший день и ночь в веселых пирах пребывает, а здесь черных сухарей да квасу не хватает,  — сказал с горечью Кондрат. Хотел еще что-то добавить, но Зюзин прервал его:
        — Ладно! Лучше о викториях поведаем друг другу,  — и кивнул на стоящих рядом солдат.
        — Что ж… Это можно,  — согласился Хурделица. Он понял товарища.  — Говорят, что у вас тут настоящего дела еще не было.
        — Какое!.. Вот только со стороны Дуная,  — Зюзин показал рукой в направлении реки,  — казаки капитана Ахматова захватили угловой бастион Табия, да турки снова его отбили. Без ума сию эскаладу[55 - Штурм.] де Рибас затеял. Лишь головы казачьи зря погубил…
        — Много?
        — Свыше трехсот человек полегло да потонуло. Правда, турецкую флотилию почти всю истребили. Но она малое значение имела. И крепость этим не возьмешь. Взгляни, какая она. Недаром французы называют ее неприступной.
        — Неприступная,  — невольно повторил Кондрат и глянул в степь, туда, где верстах в четырех виднелся серый земляной вал Измаила.
        — То-то и оно… Затаилась там целая султанская армия в тридцать пять тысяч человек при трехстах орудиях. Знаешь, как турки Измаил назвали? Ордукалеси! Ведаешь, что сие гласит?
        — Как не ведать,  — усмехнулся Кондрат.  — Это турецкое слово будет по-нашему «армейская крепость».
        — Да, брат, пока это — неприступная армейская крепость,  — вздохнул Зюзин.  — Давай подъедем ближе, посмотрим.
        И оба офицера, торопя лошадей, поспешили к каменным воротам Измаила.
        Разглядывая ломаную линию земляного вала крепости, Кондрат слушал нервную торопливую речь друга.
        — Сказывал мне нынче один молоденький офицер, что светлейший наш Потемкин приказ отдать изволил сию «ордукалеси» на шпагу взять. А кто брать-то будет? Не племянник ли светлейшего или де Рибас? У них ни ума, ни смелости на такое дело не хватит. Един, кто бы мог сей подвиг совершить, это…
        — Суворов!  — вырвалось у Кондрата.
        — Верно. Только он. Да сказывают, что умер…
        — Да что ты! Это турки распространяют слух о его смерти… Не умер Суворов! Живехонек. Я слыхивал в Яссах, что он в Белграде иль в Галаце, вроде как в опале,  — с трудом пересиливая дующий в лицо холодный резкий ветер, крикнул Хурделица.
        — Если так, то дела наши не столь уж плохи. Может, пришлют его к нам…
        — Конечно,  — согласился Кондрат и насмешливо прищурился.  — Ты меня затем в степь и приманил, чтобы рассказать?.. Ведь вся армия об этом толкует.
        — Не только, Кондратушка, затем.  — Зюзин обнял Хурделицу за плечи. Кони обоих всадников пошли рядом.  — За месяц бесполезного сидения у Измаила истомились мы все тут… Мне стыдно в глаза голодным солдатам глядеть. Начальство наше здесь жидковатое. Для взятия такой крепости неспособное. Ведь одного войска турецкого за стенами этими поболе нашего. Пушек, пуль и ядер у супостатов тоже хватает. Даже у Ивана Васильевича Гудовича духу не нашлось штурм начать. И переведен он ныне, сказывают, аж на Кавказскую линию… А промеж трех генералов наших — Самойлова, племянника светлейшего Павла Сергеевича и де Рибаса — грызня идет.
        — Суворов приедет — порядок наведет.
        — Наведет!  — согласился Зюзин, и его зеленоватые глаза на какой-то миг повеселели.  — Так вот я о том речь веду…  — И он, хотя поблизости никого не было, понизил голос: — Говорил мне один секунд-майор, что, если бы «князь тьмы», как зовут нашего светлейшего Потемкина, послушался Суворова, мы бы еще в прошлом году турка разбили и крепости все ихние с нашей земли срыли.  — Он кивнул в сторону Измаила.
        — А не брешет ли твой секунд-майор?  — приостановил коня Кондрат. Зюзин тоже остановил лошадь и смерил Хурделицу сердитым взглядом.
        — Нет, Кондратушка. Не брешет. Слова его истинны. Но что же мы остановились? Едем!
        Василий пришпорил коня. Кондрат последовал его примеру. Они опять поехали рядом к крепости, и Зюзин снова по-дружески обнял Хурделицу.
        — Майор сей приближен к светлейшему. Многое ведает… Он говорил, что в прошлом году, когда Суворов сокрушил под Рымной стотысячную турецкую армию, более войска у султана не было. Дорога на Константинополь нам открытой легла. Тут-то как ни просил Суворов светлейшего отправить его с войском за Дунай — султана кончать и мир добывать,  — не захотел Потемкин и с места не велел трогаться. На мелкие крепостицы армию всю свою распылил. А султан не зевал. За год турки гляди какую силушку собрали…
        Друзья подъехали так близко к крепости, что турецкие часовые на каменном бастионе всполошились и открыли стрельбу из ружей. Одна из пуль прострелила медную каску Зюзина, но он показал туркам кукиш и предложил Кондрату подъехать еще ближе к крепости.
        — Не привыкать нам к басурманским пулям. Стреляют янычары плохо. Глянем…  — задорно сверкнул глазами Василий.
        Удаль товарища передалась и Хурделице. Они галопом погнали коней к бастиону. В нескольких десятках саженей от крепостного рва обоих всадников встретил злобный собачий лай. Кондрат недоуменно покосился на скачущего рядом Василия, но тот как ни в чем не бывало продолжал мчаться к крепости. Они доскакали до обрывистой широкой канавы, которая тянулась вдоль крепостных стен. Кондрат направил коня вдоль рва и заглянул в него. На самом дне он увидел деревянные палисады и привязанных к кольям истошно лающих огромных ощетинившихся псов.
        Турецким солдатам, очевидно, надоело стрелять по всадникам. Пальба прекратилась. Друзья перевели коней с галопа на тихую рысцу и стали объезжать зигзагообразную линию земляных укреплений. Во многих местах они смыкались с каменными башнями бастионов. Пришлось потратить около часа, чтобы объехать вокруг крепости.
        В восточной части ее, так называемой Новой, в земляном кавальере[56 - Высокий бастион, где сосредоточена артиллерия.] размещалась двадцатиорудийная батарея турок. В западной части крепости темнела другая высокая гранитная башня, из двухъярусных бойниц которой выглядывали жерла более десятка пушек.
        — Вот об этом бастионе я и говорил тебе,  — указал на мрачные, опаленные огнем стены Василий.  — Это Табия. Ее-то и взяли было казаки. Помоги им тогда генералы — пожалуй, сейчас бы над всей Ордукалеси российский флаг уже реял…
        Последние слова Василия потонули в нестройном грохоте пушечной пальбы, который донесли порывы ветра со стороны Дуная.
        — Чьи пушки бьют?  — спросил Кондрат.
        — С острова Сулина, там стоят девять наших батарей. Бьют, да все без толку. Разве пальбою такую крепость возьмешь? Только порох зря жгем. Там вала нет, да берег обрывистый. И десять батарей с восьмьюдесятью пушками и пятью мортирами на нем укреплены, одна из коих бросает ядра в пять пудов весом.
        Зюзин хотел продолжать свой рассказ о крепости, но мрачный вид товарища заставил его умолкнуть.
        — Ты чего закручинился?  — спросил он Кондрата. Но тот не ответил и, тяжело вздохнув, круто повернул коня обратно к лагерю.
        «У него, поди, своего горя хватает, а тут еще я добавил»,  — подумал Зюзин и помчался вслед за Хурделицей.

        Суворов прибыл

        Турецкая крепость обоим друзьям показалась неприступной. После ее осмотра Кондрат возвращался в расположение войск еще более мрачным. Он тяжело вздыхал и все глядел, глядел пустыми глазами куда-то вдаль.
        «Туманы с Дуная плывут. Дождя со дня на день жди. Размоют они глину на земляных валах, морозец ударит, заблестит гололед, и совсем тогда не взберешься на стены измаильские. Упускаем мы время для штурма. Проплясал светлейший крепость сию в Яссах»,  — невесело думал офицер.
        Въехав в лагерь, они были удивлены необычным здесь оживлением. Солдаты и офицеры, собираясь в группы у гудящих на ветру палаток, взволнованно жестикулируя, обсуждали, очевидно, что-то важное.
        — Не одержали ли наши викторию где?  — сказал Зюзин и, приблизясь к группе, спросил: — Что, братцы, приключилось?
        — Суворов приехал!  — хором ответили те. В их простуженных голосах звучала радость.
        — Слава богу!  — воскликнул Василий.  — Теперь все по-иному будет…
        Кондрат промолчал. Он слышал о Суворове много хорошего, но бедственный вид русских воинов настроил его на грустный лад, и он не мог принять сразу эту весть так восторженно, как Василий. У Кондрата лишь затеплилась слабая надежда на лучшие перемены…
        Но никто не ожидал, что перемены эти начнутся в ту же ночь. Еще задолго до рассвета весь русский лагерь подняли на ноги звуки утренних горнов.
        — Вот она, суворовская побудка,  — говорили бывалые воины.  — Так у него всегда. Ни свет ни заря, а он, соколик, все войско поднимает.
        И ночью же, при свете факелов, начались воинские учения и подготовка к эскаладе. Тогда каждому — от генерала до солдата — стало ясно, что штурм Измаила неотвратим.
        Солдат для штурмовых отрядов не хватало, и многие кавалерийские полки тут же были превращены в пехотные подразделения.
        Полк Кондрата не избежал этой участи. Гусары стали обучаться искусству вести бой в пешем строю. У новоиспеченной пехоты не было ружей, и ее вооружили укороченными пиками. С ними-то и повел Кондрат свою сотню в лихую учебную штыковую атаку.
        Под барабанную дробь сомкнутым строем, ощетинившимся пиками, бросались гусары с криком «ура!» вслед за Хурделицей на воображаемого врага.
        После одной из таких атак Кондрат, потный и усталый от бега, едва успел вложить саблю в ножны, как услышал над собой негромкий, но звучный голос:
        — Лихо, поручик! Помилуй бог, лихо!
        Хурделица обернулся и увидел перед собой всадника. Пламя факела вырвало из темноты худощавое бледное лицо в струистых морщинах. Железная каска с зеленой бахромой закрывала его высокий лоб. И Кондрат, как и вся его сотня, мгновенно, по каким-то ему самому непонятным признакам, узнал, вернее, почувствовал, что это он, Суворов.
        — Но толку так бегать по степи мало! Ведь мы турка не в степи бить будем. Так за мной, братцы!  — Суворов взмахнул шпагой, тронул лошадь, и Хурделица снова повел своих гусар в темную степь.
        Они остановились почти у самой турецкой крепости, у высокого, неожиданно выросшего перед ними земляного вала, слабо освещенного чадящими на ветру факелами.
        Кондрат остолбенел. Вал был, видно, только что насыпан. Он походил на Измаильский. Перед ним в сиреневой мгле рассвета чернел широкий ров. Тут же стояли возы с фашинами[57 - Связки соломы или хвороста для заполнения крепостного рва.] и лестницами.
        Суворов по-юношески легко спрыгнул с лошади. Бросил подбежавшему адъютанту поводья. Тускло сверкнул клинок его шпаги.
        — Валы измаильские высоки. Рвы — глубоки. А все-таки нам надо их взять!
        По широкой степи прокатились слова команды. Зазвенело оружие. Грянуло «ура!».
        Началось учение войск по подъему на крепостной вал. Гусары быстро забросали ров фашинами, перенесли через него связанные лестницы и приставили их к земляной стене. После ряда неудачных попыток, ободрав в кровь руки, Хурделица одним из первых поднялся на вал. С его высоты он оглянулся, ища глазами Суворова. Но главнокомандующего не было видно среди бегущих, кричащих людей.
        Позже, возвращаясь с гусарами на исходную позицию, он снова увидел Суворова. Александр Васильевич уже с ружьем в руках показывал солдатам Херсонского полка, как с разбега надо колоть неприятеля штыком. Он ловко и быстро орудовал тяжелой гренадерской фузеей…
        А потом уже суворовская каска замелькала среди других солдатских рядов. Главнокомандующий обходил батальоны, проверяя обучение и готовность воинов к предстоящему штурму. До каждого офицера и солдата он старался донести мысль: необходимо совершить небывалый подвиг.
        — Помилуй бог! Последнее гнездо супостата на земле нашей взять надобно. И возьмем! Дунай-то — наша река!  — донесся до Кондрата задорный, по-юношески звонкий голос Суворова.
        — Видно, торопится Александр Васильевич,  — поговаривали солдаты.
        И командующий в самом деле торопился со штурмом. Ведь каждый день могла измениться погода — начаться дожди, промозглые придунайские туманы. Тогда земляные валы вражеской крепости станут скользкими — на них не взойти. Суворов спешил за несколько дней подготовить слабо обученные, плохо вооруженные войска к решительной битве. Предстояло совершить чудо…
        Через пять дней после своего приезда в армию, осаждавшую Измаил, он писал Потемкину: «Уже бы мы и вчера начали, если б Фанагорийский полк сюда прибыл».
        Никогда еще в мировой истории подготовка к такой сложной и ответственной операции не совершалась за столь короткий срок.

        Секрет полководца

        Дунай вздымался свинцово-черными волнами. С севера все еще дул морозный ветер, и оледеневшие палатки продолжали гудеть, как корабельные паруса.
        Но в русском лагере теперь никто не обращал внимания на холод, потому что каждому здесь, по меткому выражению ефрейтора Ивана Громова, уже стало «дюже жарко».
        Учебные тревоги следовали одна за другой, днем и ночью.
        Всю армию разделили на девять боевых колонн. Каждая колонна получила все необходимое для эскалады: фашины, лестницы, доски, топоры, пилы, ломы, веревки…
        6 декабря к Измаилу прибыл, наконец, из Галаца его любимый, с нетерпением ожидавшийся Суворовым Фанагорийский гренадерский полк, а с ним сто пятьдесят человек апшеронцев, части донских казаков и арнаутов.
        Можно было начинать штурм, но русский полководец сделал попытку уговорить упрямого врага сдать крепость без сопротивления, «дабы отвратить кровопролитие и жестокость».
        С этой целью в Измаил был послан наш офицер с письмом от Потемкина для переговоров к начальствующему над тамошним гарнизоном сераскир Айдозле-Мехмету-паше.
        Суворов от себя также послал турецкому командующему письмо, а с ним отдельно решительное требование:

        «Сераскиру, старшинам и всему обществу.
        Я с войском прибыл. 24 часа на размышление — воля. Первый мой выстрел — уже неволя. Штурм — смерть. Что оставляю вам на размышление».

        Опытный военачальник и хитрый дипломат Айдозле-Мехмет-паша только на другой день прислал уклончивый ответ с явной целью выиграть, затянуть время. Его помощник с открытой издевкой сказал парламентеру: «Скорее Дунай остановится в своем течении и небо упадет на землю, чем сдастся Измаил».
        Все было ясно. Пришла пора действовать. Об этом высокомерном ответе врагов Суворов приказал оповестить каждую роту. Всю армию охватило негодование. Военный совет, на котором русские генералы еще десять дней назад постановили отступить от Измаила, теперь единогласно потребовал немедленного штурма.
        …Александр Васильевич вышел из мазанки, где заседал военный совет, легко прыгнул в казацкое седло своего дончака и, окруженный свитой, помчался вдоль лагерной линейки, где были выстроены полки. Но как ни быстро мчался на своем коне Суворов, видно, радостная весть о решении военного совета успела его опередить. Он прочел это на лицах солдат и офицеров, услышал в раскатистом громовом «ура!», которым армия приветствовала своего полководца.
        Через два часа адъютант доложил Суворову, что несколько черноморских казаков бежало к туркам. Александр Васильевич усмехнулся:
        — Из тридцати тысяч человек войска российского только несколько человек оказались трусами. Совсем неплохо. У турок, поди, таких намного больше. Хорошо, что сами убежали.  — И, уловив в глазах приближенных офицеров недоумение, пояснил: — Трус в бою — большая помеха!
        — Не порассказывали бы о чем не следует басурманам,  — высказал опасение адъютант.
        Суворов хитро прищурился:
        — И пусть, помилуй бог! Хоть самому сераскиру Мехметке все расскажут. Хоть весь план нашей эскалады. Турку ничего не поможет! Ничего!  — И он раскатисто рассмеялся.
        С диспозицией предстоящего штурма Суворов ознакомил не только командиров, но и солдат. Вся атакующая армия разделялась на три отряда по три колонны в каждом. Наступающим предстояло взять Измаил в кольцо. Одновременный натиск армии по всему фронту должен был принести русским победу.
        Главное направление ударов было нацелено на места, где противник меньше всего их ожидал: на Новую крепость, на Килийские ворота, каменный бастион Табия и приречную сторону. Для штурма этих позиций выделялось более половины всей армии — две колонны генерал-майора Михаила Илларионовича Кутузова и Бориса Петровича Ласси, а также три колонны черноморских казаков под командованием де Рибаса. Остальные четыре штурмовых колонны должны были отвлечь внимание турок от мест основных наших ударов.
        Суворов понимал, что этой части диспозиции — основного ее замысла — пока никому знать не надобно. В этом был секрет будущей победы. И, вглядываясь в озабоченные лица своей свиты, полководец обронил, как будто совсем не к месту, любимую поговорку:
        — Тот не хитер, кого хитрым считают!

        «Почекай нiченьки!»[Подожди ноченьки! (укр.)]

        10 декабря весь день громили ядра Измаил. Вышки минаретов, зубцы бастионные то и дело обволакивались черными клубами дыма. От бомбежки в крепости то и дело вспыхивали пожары. Особенно метким был огонь двух двадцатипушечных батарей, выставленных на флангах наших войск. Они били прямой наводкой с предельно близкого расстояния — 160 и 200 саженей — по Ордукалеси.
        На Дунае суда нашей флотилии также развернули боевые порядки и стали стрелять по крепости изо всех своих пушек. Их огонь поддерживали девять наших батарей, установленных на острове Сулин.
        Измаильские янычары ответили жаркой и небезуспешной канонадой. Картечь и ядра засвистели по палубам, кося людей. Но ни один наш корабль не отступил, не обратился в бегство. Казаки мужественно продолжали артиллерийскую дуэль. Ведь сам Суворов приказал черноморцам сбить все батареи султанцев и проникнуть в крепость со стороны Дуная.
        И флотилия твердо стояла под самыми жерлами огромных турецких пушек. Даже когда пятипудовое каменное ядро попало в пороховой погреб бригантины «Константин» и корабль взлетел на воздух, черноморцы не прекратили сражения. Шестьдесят отважных моряков вместе с капитаном пошли на дно, но их товарищи на казачьих дубках и лансонах продолжали осыпать противника ядрами и подошли вплотную к измаильским обрывам. Не останови черноморцев их храбрые атаманы Харько Чапега и Антон Головатый, казаки бросились бы тотчас в стихийную атаку, чтобы рассчитаться с басурманами за гибель товарищей.
        — Почекай нiченьки!  — крикнул Чапега и распорядился повернуть свой корабль от Измаила.
        Слова его охладили пыл черноморцев. Штурм крепости отложили, но по турецким батареям продолжали палить еще яростней. Дубок, кормилом которого правил Чухрай, дважды добирался до самого турецкого берега. Новому канониру Якову Рудому удалось из корабельной пушечки разбить в щепки лафет турецкой мортиры. Он совсем недавно научился палить из пушки, но уже успел так прокоптиться пороховым дымом, что его золотистые волосы совсем почернели от сажи.
        Пальба русских усилилась. Ядра стали все чаще и чаще попадать в султанские батареи. Турецкие солдаты и канониры не выдержали натиска и прекратили артиллерийскую дуэль. Они скрылись за толстыми стенами казематов, попрятались за земляные валы бастионов, залегли по траншеям и окопам.
        Хотя пушки противника замолчали, наша артиллерия продолжала огонь не только весь день, но и большую половину ночи.

        Неспроста

        Ночью под грохот пушечной канонады Суворов обошел войска, уже построившиеся в девять штурмовых эшелонов.
        По всему фронту полков то там, то здесь взвивались к небу яростные языки пламени. То пылали огромные костры: солдатам приказано было не жалеть более скудных запасов топлива.
        Вражеская крепость казалась охваченной огненным кольцом.
        — Возьмем Измаил, там, поди, дровишек предостаточно найдем. Так что не жалей, бросай поленцы в огонь!  — говорил командующий, здороваясь с воинами. Он подходил к офицерам, сверял карманные часы, напоминал предписанное время.
        — Начнем по сигналу, который последует в пять часов.
        Александр Васильевич казался особенно веселым, шутил, а сам зорко проверял готовность войск к штурму, присматривался к каждой мелочи.
        Пожимая руки солдатам и офицерам, подбадривая молодых, еще не побывавших в бою, он вселял спокойную уверенность в сердца закаленных ветеранов. Как-то особенно внимательно вглядывался Суворов в знакомые лица. За его веселой бодростью крылась большая человеческая грусть. Александр Васильевич знал, что многих из этих здоровых, сильных людей, его добрых товарищей по оружию, через несколько часов уже не будет в живых.
        Была уже полночь, когда Суворов вернулся к себе в палатку, где жарко пылал очаг. Канонада умолкала. Александр Васильевич, оставшись наедине с офицерами своего штаба, сразу переменился. Погас веселый блеск в его серых глазах, морщинистое лицо утратило задорное выражение.
        Он безучастно взглянул на только полученное от австрийского императора письмо, которое принес ему адъютант, и, не распечатав, отложил его в сторону. Потом молча жестом руки отпустил офицеров и, оставшись в палатке один, прилег у горящего очага.
        До штурма оставалось немного времени. Можно было поспать еще пару часов, но он не мог заснуть. Ему хотелось как бы побеседовать с самим собой, оглянуться на прожитую жизнь, полную ратных трудов, подвигов, тревог, горечи лишений и славных побед.
        Да, славных побед! Ибо всегда водимые им в сражения войска поражали неприятеля.
        Вот и недавно еще, всего год назад, он, командуя небольшим отрядом при Рымнике, разгромил главные силы противника — стотысячную султанскую армию. А его начальник Потемкин в то время совершал с огромным войском маневры около Бендер.
        После победы под Рымником можно было добиться мира. Ведь турки не имели сил для сопротивления, путь в их столицу был открыт. Надо было лишь всей армией идти за Дунай, вперед, и русские флаги взвились бы над древней Византией…
        Но главнокомандующий Потемкин не внял его совету, не двинул русскую армию за Дунай. Нерешительность светлейшего, который целый год занимался осадой незначительных крепостей, дала возможность туркам сосредоточить ныне на Дунае огромную армию и подготовить Измаил к длительной обороне.
        Сильно ухудшилось положение русских оттого, что союзница России Австрия заключила с Турцией перемирие, по которому обязалась не пускать русских в Валахию. Теперь наша армия должна была воевать в тяжелых условиях, на узкой болотистой местности между черноморским берегом и Галацом.
        Вот в какое тяжелое положение вверг российскую армию светлейший, любимейший фаворит императрицы, год назад высокомерно отвергнув спасательное предложение Суворова.
        Но России нужна эта победа! И он, Суворов, дал согласие светлейшему взять штурмом Измаил. Потому что России нужна эта победа, а не потому, чтобы, как думают иные, затмить подвигом всех других полководцев российских и желанный жезл фельдмаршала получить…
        Его сердце волнует другое. Он-то знает, что никто из российских полководцев — ни сам Потемкин, ни Репнин, ни Салтыков, ни Каменский, ни Гудович, ни прославленный фельдмаршал Румянцев-Задунайский,  — никто не решился бы на такой штурм. Никому из них, кроме него, не удалось бы успешно выполнить такую задачу. Тут нужен его, суворовский, расчет и опыт. Итак: погибнуть или победить! Но он победит. Ведь Измаил — последний оплот иноземных захватчиков на родной земле. Возьмем Измаил, и освободится от турецко-татарского ига родная земля по самый Дунай…
        Александр Васильевич приподнялся на своем ложе и подбросил охапку сухих веток в очаг. Вспыхнувшее пламя озарило внутренность палатки и осветило его нервное лицо ярким светом.
        «Так и народная храбрость солдат русских: дай ей только пример, вдохни в нее любовь к земле родной — как очаг этот, вспыхнет пламенем славного подвига. И любой Измаил сокрушит»,  — подумал он.
        Улыбка пробежала по тонким сухим губам старика. Суворов снова опустился на лежанку и немигающим взором стал смотреть на яркие, веселые язычки пламени в очаге.
        Да, российские орлы возьмут сегодня ночью неприступную крепость! Возьмут штурмом вопреки мнению всех иностранных авторитетов. Знаменитый маршал Вобан, например, твердит: крепости надо брать измором, постепенной осадой. А если и решаться на штурм, то лишь имея подавляющее преимущество в численности войска…
        А он возьмет Измаил, хотя у него меньше солдат, чем у турецкого паши, сидящего за крепостным валом. Пусть дивятся иностранцы русскому солдату… Кстати, этих сиятельных и несиятельных иностранцев сейчас видимо-невидимо понаехало сюда из Петербурга и штаба светлейшего. Все они, как воронье, слетелись, почувствовав поживу — битву измаильскую! И французы, и немцы, и англичане, и итальянцы, и шведы: принц де Линь, Дюк де Ришелье, графы Дама и Ланжерон и много других, рангом пониже. Есть среди них и опасные соглядатаи, и агенты враждебных нам иностранных держав.
        Все они прибыли сюда в надежде на легкую карьеру, новые чины, но он, Суворов, сразу направил всех их, невзирая на громкие имена, в штурмовые колонны.
        — В бой, господа! Понюхайте пороха! Отведайте турецких ятаганов и пуль!
        Видимо, зело интересуются иноземцы нашими делами под Измаилом. Неспроста это, помилуй бог! Неспроста!..

        Ночь

        Конечно, неспроста! Многого он не знает, лишь догадывается, чувствует. Видно, недаром турки упорно распространяли среди европейских дипломатов слухи, что он, Суворов… уже умер. Неспроста все это…
        Не зря беспокоился Александр Васильевич. В далеком Константинополе султан Селим этой же ночью получил известие о прибытии Суворова и, полный яростной тревоги, заметался по своему сералю. Только красноречие советников несколько успокоило его тревогу.
        Не знал Александр Васильевич, что в это же время и престарелый немецкий король, и глава английского правительства лорд Пит-Старший тоже встревожились не на шутку, узнав о предполагаемом штурме Измаила. Они не очень-то верили в то, что голодная, плохо вооруженная русская армия может взять первоклассную турецкую крепость, но даже малая вероятность того, что русские одержат победу и окончательно прогонят турок со своей земли, твердо встанут на берега Дуная и Черного моря, бросала их в дрожь.
        Прусский король уже передвинул свою сорокатысячную армию к границам России и стремился теперь как можно быстрее заручиться поддержкой англичан, чтобы прийти на помощь турецким янычарам. И Пит-Старший подумал о том, что в случае падения Измаила надо будет направить британский флот в Балтику против русских.
        Русскую царицу также беспокоили многие события в мире. И разразившаяся французская революция — штурм Бастилии, в котором приняли участие некоторые ее подданные,  — и растущее вольномыслие вокруг. Лишь недавно за крамольную книгу «Путешествие из Петербурга в Москву» сослала она в Сибирь Радищева. А вольнодумие в стране все же не искоренено. Призрак новой пугачевщины навис над голодными деревнями, истощенными войной.
        Августейшая правительница хорошо понимала, что надо как можно скорее кончать затянувшуюся войну с султанской Турцией, пользуясь моментом, пока отпал ее союзник Швеция. Ох, скорее бы взять Измаил! Лишь тогда, видимо, султан запросит мира. И Екатерина стала в уме подбирать суровые слова срочного письма к Потемкину с новым решительным требованием о незамедлительном овладении турецкой твердыней.
        Все эти тайные и явные мотивы хитрой международной политики сплелись сейчас в один важный узел, называвшийся Измаилом.
        Александр Васильевич чувствовал, что настало время разрубить этот узел, изгнать захватчиков за пределы родной земли, отбросить их за Дунай. Суворов знал, что сегодня он со своими солдатами сделает это.
        Полководец взглянул на часы и по-молодецки вскочил со своего ложа.
        — Помилуй бог, и в самом деле пора!
        Через минуту он, в полной форме, подтянутый, вышел из палатки. На его генеральском кафтане бриллиантами сверкали ордена. Боевая кирасирская каска и высокие лакированные сапоги с раструбами были начищены до блеска. Рука в белоснежной перчатке крепко сжимала золотой эфес шпаги.
        Своим парадным мундиром главнокомандующий как бы подчеркивал всю важность наступающего момента. Лицо Суворова помолодело, в глазах затеплились задорные огоньки. Даже обычная хромота при ходьбе стала незаметной.
        Невдалеке от палатки главнокомандующего пылали костры. Ветер совершенно утих, и языки пламени спокойно тянулись к темному небу. С Дуная на русский лагерь ползли белые клубы речного тумана. Суворов быстрым шагом направился к выстроенному уже батальону гренадер любимого им Фанагорийского полка.
        — Чудо-богатыри, возьмем ныне Измаил? Побьем басурманов, как бивали их под Рымником и Фонштанами?!
        — Не выдадим, батюшка! Побьем супостата!  — раздались взволнованные голоса солдат.
        — То-то, что побьем!  — уверенно сказал Александр Васильевич и показал на медленно ползущий туман.  — В тумане — то, братцы, басурманов нам сподручнее будет колоть, а?
        Дружный смех прокатился по рядам.
        — И впрямь сподручнее, Лександр Василич,  — весело ответил молодой солдатский голос.
        Когда все стихло, Суворов, вынув карманные часы, обратился к адъютантам:
        — Уже три часа. Пора!
        Его приказа ожидали с нетерпением — сразу же взвилась первая ракета. Ярким зеленым светом озарила она плывущие высоко в небе тучи.

        Ракеты взвились

        Не во всех штурмовых колоннах заметили первую сигнальную ракету, но вся армия ровно в три часа ночи покинула лагерь. Тихо двигаясь в белых волнах тумана, полки, как и предписывала суворовская диспозиция, залегли в трехстах саженях от крепости.
        В это же время снялась с якорей дунайская флотилия и, построив корабли в две боевые линии, бесшумно подошла к крепости. Впереди скользили по ночным волнам сто черноморских казачьих дубков и плотов с десантниками. За ними двигалась вторая линия: плавучие батареи, лансоны, бригантины и сдвоенные шлюпки. Эти суда, нацелив орудия на турецкий берег, ожидали команды начать шквальный огонь, чтобы прикрыть высадку десанта.
        Гренадеры Василия Зюзина заняли исходную позицию в узкой, поросшей кустарником балке. Здесь сосредоточились части шестой колонны.
        Солдаты, лежа на обрывистом, покрытом прошлогодней травой склоне, чутко вслушивались в тишину уходящей ночи.
        До Зюзина долетел солдатский шепоток:
        — Слышишь, как басурманы зашевелились… Видно, беду учуяли…
        Но как ни напрягал слух Василий, он не мог ничего уловить. Лежащий рядом с ним Громов пояснил:
        — Вы, ваше благородие, прислоните ухо к земле, то и услышите, как она говорит. Неспокойно в стане врагов, неспокойно…
        Василий так и сделал. Снял каску, приложился ухом к влажной земле и услышал далекий, похожий на грохот прибоя, неясный гул, который шел со стороны крепости. Было похоже, что земля и впрямь «заговорила», как бы предупреждая о том, что враг не спит, что и он готов к битве. Зюзину представилось, как тысячи турецких янычар, обозленных, с наточенными обнаженными ятаганами бессонно ожидают их, русских солдат.
        И вдруг совсем рядом он услышал быстрые шаги. Поднял голову и увидел прямо над собой знакомую коренастую фигуру человека в белом кафтане. Зюзин узнал генерал-майора, командующего шестой колонной, Михаила Илларионовича Кутузова. Василий впервые видел его так близко, как сейчас.
        Зюзин вскочил, вытянулся перед генерал-майором и хотел было, как положено, отрапортовать, но тот, положив ему руку на плечо, спросил:
        — Слушали противника?
        — Так точно, ваше превосходительство!
        — Не спится басурманам?
        — Бодрствуют…
        — Так мы их сейчас успокоим. Успокоим,  — повторил Кутузов. В голосе его звучала уверенность и вместе с тем насмешливость.
        Он снял руку с плеча Зюзина и в сопровождении двух адъютантов неторопливым шагом пошел в расположение соседней роты.
        Василию стало легко на душе от этих неторопливых шагов и уверенности, которая прозвучала в голосе Кутузова.
        И противник, что притаился совсем недалеко, в трехстах саженях за крепостной стеной, показался нестрашным.
        Через некоторое время в вышине вспыхнул дрожащий огонь второй ракеты, и мимо гренадеров, пересекая балку, бесшумно двинулась вереница теней.
        — Навалом идут бугские егеря. Им штурм начинать…  — сказал лежащий неподалеку от Зюзина Травушкин.
        Василию послышалась в его словах скрытая зависть.
        — А ты не сетуй!  — сказал другой солдат.  — И до нас дело дойдет. Даром, что резерв…
        — Резерву завсегда более всего достается.
        — Тише, братцы, раскудахтались,  — прикрикнул на них ефрейтор Громов.  — Солдат, самое первое дело, молчать должен.  — Но сам не удержался и добавил: — Нам нынче и впрямь бугцев выручать придется.
        Совсем близко от Зюзина, тяжело дыша, быстро прошел невысокий офицер. Несмотря на темноту, Василий сразу узнал в нем командира егерей бригадного генерала Рибопьера.
        Тот, видимо, услышал разговор гренадеров и бросил на ходу:
        — Ошень похвальный мысль… Зольдат всегда долшин виручать другой воин. Всегда виручай друг друга, ребьята!
        — Так точно, ваше благородие!
        — Завсегда выручим…  — раздались возгласы.
        Рибопьер, подняв руку, как бы прощаясь, исчез в темноте. А вслед ему несся шепот гренадеров:
        — Хороший бригадир!
        — Даром, что хранцуз…
        — Не француз, а швейцарец,  — поправил Зюзин.
        — Все одно, ваше благородие, хороший. Без страха идет…
        — Верно. Друг он русским. Свой.
        Зюзину невольно вспомнился Хурделица. Видимо, Кондрат сейчас, как и он, Василий, нетерпеливо ожидает грозного часа…
        Наконец, в небе, возвещая о начале штурма, сверкнула третья ракета. И не успели растаять ее зеленоватые искры, как гулко ударили пушки дунайской флотилии.
        Зюзин почувствовал, как задрожали вокруг и земля, и воздух. Орудийные выстрелы на мгновение выхватили из тьмы высокие угрюмые стены султанской крепости.

        Атака

        Атака Измаила началась во всех направлениях почти одновременно. Лишь нетерпеливый генерал-майор Борис Петрович Ласси повел на штурм свою вторую колонну минутой раньше, чем было приказано.
        Стрелки второй колонны под градом ядер и картечи лихо преодолели ров и открыли прицельный огонь по десятипушечному угловому бастиону Мустафы-паши. Большая часть защитников бастиона была сразу убита или ранена их меткими пулями. Уцелевших охватила паника. Пользуясь замешательством противника, приземистый рыжеватый секунд-майор Неклюдов стремительно поднялся по штурмовой лестнице на высокий земляной вал. За ним хлынули на бастион стрелки. Навстречу им — янычары с обнаженными ятаганами. Турецкий офицер выстрелил из пистолета в грудь Неклюдову. Стрелки подхватили тяжело раненного командира, заслонили его от кривых янычарских клинков. На помощь им подоспели егеря во главе с юным прапорщиком Гагариным. Штыками очистили они бастион от турок. И впервые над Измаилом взвилось в синем утреннем полумраке пробитое пулями боевое знамя Егерского полка.
        — Начало сделано!  — крикнул отважный Ласси и послал к Суворову ординарца с донесением, что вторая штурмовая колонна проникла в турецкую крепость.
        Весть эта обрадовала Суворова, с нетерпением наблюдавшего до этого за багровыми вспышками пламени, объявшего крепость.
        Выслушав ординарца, командующий обернулся к офицерам, которые грелись у костра. Среди них Александр Васильевич увидел высокопоставленных особ, прикомандированных к его штабу самим Потемкиным: белокурого юнца, сына принца де Линя; остроносого и близорукого Дюка де Ришелье, прозванного солдатами «индюком на вертеле»; бледного, страдающего от флюса Ланжерона; долговязого полковника соглядатая самого светлейшего барона Закса.
        Обращаясь к ним, он озорно воскликнул:
        — Смотри-ка! Сам Ласси, помилуй бог, научился воевать по-нашему, по-русски. Молодец!
        «Фазаны», как называл своих титулованных адъютантов Суворов, в замешательстве переглянулись. Все они, ярые поклонники линейной тактики прусского короля Фридриха II, советовавшего избегать всяких штурмов, были поражены. Ведь тот, кто добился сейчас успеха, генерал Фридрих-Мориц Ласси, или Борис Петрович, как его называли в русской армии, еще недавно считался одним из ярых приверженцев линейной тактики.
        Еле сдерживая закипевшее в душе раздражение, барон Закс сердито процедил сквозь зубы:
        — Ласси всегда был храбрым генералом. Но он противник больших потерь.
        — Осады пагубны еще большими потерями, чем штурмы, господин барон. А начало сей баталии — хорошее. Помилуй бог, какое хорошее!  — Суворов усмехнулся и направил зрительную трубу на пылающую крепость.
        Полководец не ошибся. Это было только начало гигантского многочасового упорного сражения.
        На других участках, где рвы были шире, а валы выше, проникнуть в крепость было труднее. Сотни воинов выбила из рядов турецкая картечь. Сразу получили ранения командиры колонн генералы Мекноб, Безбородко, Львов и Марков. Но геройский порыв русских уже ничто не могло остановить. Теряя командиров и товарищей, солдаты не останавливались ни перед каким препятствием, преодолевали широкие рвы, ломали палисады, добирались до крепостных стен и, приставив к ним штурмовые лестницы, опираясь на штыки, поднимались на валы. Уже ничто не могло остановить их!
        Противник отчаянно сопротивлялся. Несколько раз его контратаки и неожиданные вылазки принуждали отступать наших солдат. Порой казалось, что янычары вот-вот опрокинут боевые порядки русских, прорвут их кольцо, сомнут. Ведь численное превосходство обороняющихся было явным. Но Суворов умело применил незнакомую на Западе тактику — взаимодействие рассыпного строя и штурмовых колонн. Этим он добился такого могучего натиска русских солдат, которого ничто уже не могло остановить. Словно бурные волны штормового моря, они, встретив препятствия, откатывались назад, чтобы через миг с новой силой обрушиться на преграду.
        Отступив, отхлынув, наши сразу же делали новый стремительный рывок, неотвратимо продвигаясь вперед, все сметая на пути своем. Стены крепости не были уже для них непреодолимой преградой.
        Особенно неистовая схватка разгорелась у Килийских ворот, на шестнадцатипушечном бастионе. Его турки считали несокрушимым. Именно поэтому Суворов послал сюда шестую колонну под командованием Кутузова. Он хорошо знал Михаила Илларионовича и не без умысла доверил ему самый отдаленный от своего командного пункта участок сражения.
        Рассылая офицеров связи с указаниями к начальникам колонн перед самым штурмом, Суворов сказал: «Одному прикажи, другому намекни, а Кутузову и говорить нет нужды — он сам все понимает».
        В штурмовой колонне Кутузова первым ринулся в атаку Бугский егерский корпус, который много лет «по-суворовски» обучал сам Кутузов[59 - Суворовские правила Михаил Илларионович почитал и знал хорошо. Недаром в молодости прошел он военную выучку у самого Александра Васильевича. Кутузов командовал тогда ротой Астраханского полка, где Суворов был полковником.].
        Бугские егеря — легкая пехота — умели быстро двигаться в рассыпном строю, ловко преодолевать преграды, метко стрелять. В бою солдаты корпуса строились в две шеренги, а в атаку всегда шли беглым шагом.
        Вот и теперь стремительно ринулись они вместе с отрядом особо выделенных стрелков на Килийский бастион, который в предутренней мгле, казалось, пламенел от пушечных выстрелов. Егеря вместе со своим генералом Рибопьером вмиг преодолели широкий ров. В утренних сумерках Кутузов увидел их, уже дерущихся на стенах бастиона. Командующий колонной облегченно было вздохнул — что ж, его солдаты выполнили самую трудную часть задачи, но в этот миг случилось то, что не всегда может предвидеть даже самый опытный командир.
        Со стороны крутизны, которую штурмовали донские казаки Платова, донесся вдруг яростный крик «алл-ла!», и во фланг егерей ударила толпа янычар.
        Оказалось, что турки сделали неожиданный бросок и прорвали колонну сражавшихся рядом донцов. Чтобы отразить грозный фланговый удар, Кутузов немедленно отправил егерям подкрепление — шесть рот из своего резерва. Противник был остановлен, но натиск наших батальонов, сражавшихся на крутой стене, сразу ослабел.
        Оборонявшие Килийский бастион янычары немедленно бросились в контратаку. Под свистящими ударами их кривых клинков все чаще стали падать русские солдаты и офицеры. Егеря разбились на группы-плутонги и стали медленно пятиться от наседающего врага.
        В этот страшный для русских миг Кутузов услышал:
        — Убит Рибопьер!
        Лицо командующего колонной побледнело. Он любил этого смельчака, веселого швейцарца, начальника егерей. Михаил Илларионович обнажил голову, потом снова надел каску. Глянул на пламенеющий в пороховом дыму крепостной вал, где из последних сил сражались егеря, и понял, что вот-вот, окрыленные успехом, янычары опрокинут солдат, потерявших командира. Дорога была каждая секунда. И Кутузов приказал адъютанту двинуть на подмогу егерям свой последний резерв — два батальона херсонских гренадеров. А сам, не дожидаясь их прихода, взмахнув над головой тяжелым кавалерийским палашом, бросился к заваленной трупами штурмовой лестнице.
        Через несколько минут его плотная фигура появилась на гребне крепостной стены.

        Кутузов

        Кутузов поспел вовремя. Янычары уже прижали разрозненные, ощетинившиеся штыками группы солдат к самому краю крепостного вала. Появление любимого генерала в гуще схватки воодушевило егерей. Отчаянным штыковым броском они остановили наседающих турок. Кутузов косым ударом тяжелого палаша повалил дюжего усатого ату. Но дальше участвовать в рукопашной схватке ему не дали. Егеря окружили генерала, образовав вокруг него живой заслон.
        Отступив, турки снова набросились на русских, но тут на бастионе показались зеленые мундиры херсонских гренадеров. Рота Зюзина, поднявшаяся на крепостной вал, с ходу атаковала янычар. Крики «ура!», «алла!» смешались с лязгом стали. Зюзин на миг опередил первую шеренгу гренадер и бесстрашно бросился на скопление разъяренных турок. Ему удалось ловко уклониться от кривого клинка и ударить шпагой в грудь ближайшего янычара. Василий взмахнул тонким клинком, готовясь нанести новый удар, но его опередил Иван Громов. Гигант-ефрейтор вонзил штык в янычара и, довольно бесцеремонно оттеснив плечом своего офицера, пошел с гренадерами впереди него на неприятеля. Схватка началась с новой силой. Звон металла, хруст ломающихся клинков и штыков, вопли раненых, хрип умирающих заглушались грохотом выстрелов, гулом турецких литавр, барабанной дробью.
        Херсонцы медленно теснили турок, но янычар было слишком много. Чувствуя свое численное превосходство, они дерзко бросались на русских солдат, стремясь разорвать, смять их ряды.
        Кутузов зорко наблюдал за битвой. Гул турецких литавр становился все сильнее. Отряды турок все прибывали, подходили новые и новые подкрепления, свежие части, еще не утомленные сражением.
        Генерал-майору показалось на миг, что турецкие полчища рано или поздно опрокинут, как бы растворят в себе его поредевшие батальоны. И тогда — катастрофа. Ведь херсонцы у него — последний резерв. И Кутузов приказал послать ординарца к Суворову за подкреплением.
        Но в этот миг, расталкивая окружавших его офицеров, перед ним появился молодой, задыхающийся от быстрого подъема на крепостную стену адъютант. Приветствуя генерал-майора, он отчеканил:
        — Его сиятельство генерал-аншеф Суворов назначает вас, ваше превосходительство, комендантом Измаила!
        Кутузов удивленно взглянул на посланца. Он понял, что, назначая его комендантом еще не взятой вражеской крепости в самый трудный момент штурма, Суворов как бы подчеркивает свою полную уверенность в победе, веру в то, что русские чудо-богатыри без всякой помощи справятся с противником.
        Кутузов вспомнил суворовскую поговорку: «Русский солдат десятерых противников стоит!» Он сейчас как-то по-новому взглянул на сражавшихся рядом воинов — Травушкина, Громова, Зюзина. Хмурые, сосредоточенные, черные от порохового дыма, лица их выражали мужество и решимость.
        Лица турок были иными — на них читалось отчаяние и страх. Да и движения янычар были какими-то судорожными, суетливыми. Кутузову вдруг раскрылась вся глубина суворовского расчета, предусмотревшего моральное воздействие нападающих на противника. Круговой штурм крепости заставлял турок думать, что русские в любую минуту могут прорваться в крепость с тыла.
        — Да, Суворов прав!
        Кутузов поблагодарил адъютанта и, взмахнув палашом, крикнул гренадерам:
        — Вперед за Россию, братцы!
        — На штык! На штык супостата! Ур-ра!  — дружно отозвались гренадеры, на миг заглушив грохот турецких литавр, и ринулись вперед за своим генералом.

        Огонь

        Херсонцы, словно гигантский зеленый таран, правильной колонной врезались в толпу турок. Сначала казалось, что толпа эта поглотит русских солдат. Первая шеренга гренадер, встретившая наиболее отчаянный натиск противника, была почти вырублена, но херсонцы продолжали рваться вперед. Глухой лязг сабель о штыки прерывался одиночными выстрелами. Несколько турецких стрелков с ближнего расстояния стреляли в Кутузова из пистолетов, но они не попадали в него или от волнения, или потому, что солдаты успевали заслонить собою любимого полководца.
        Продвигаясь, херсонцы разрезали на две половины толпу янычар и ударили по флангам противника. Враг дрогнул и сначала медленно, а потом все быстрее и быстрее начал сползать с крутизны бастиона внутрь крепости.
        Херсонцы и егеря на плечах отступающего противника ворвались в Измаил. Здесь, на узких и кривых улицах, уже свирепствовало пламя пожаров — горели зажженные бомбами кварталы. Янычары продолжали отчаянно сопротивляться. Гренадерам Зюзина пришлось с боем брать дом за домом. Солдат встречали пули засевших на крышах зданий янычар.
        К полудню черные от копоти и дыма херсонцы прорвались, наконец, к мечети. Тут уже сражались черноморские казаки, гусары и пехотинцы из разных штурмовых колонн. Плотным кольцом окружили они янычар и татарских наездников последнего крымского хана Каплан-Гирея, еще недавно победившего австрийцев под Журжей.
        Седобородый хан вместе с пятью рослыми джигитами — своими сыновьями и их телохранителями — свирепо рубился с черноморскими казаками, вооруженными только короткими пиками. Сабля Каплан-Гирея метко наносила удары. Несколько зарубленных казаков лежало у его ног.
        — Ох и злобен пес!  — вымолвил Иван Громов и двинулся на Гирея. Увлеченные им в атаку херсонцы штыками расчистили путь ефрейтору.
        — Бери в полон!  — крикнул Зюзин своим гренадерам и бросился на хана, стараясь выбить у него саблю. Но тот успел выхватить пистолет и выстрелить в наседавшего на него Громова.
        Выстрел опалил лицо ефрейтору, пуля, оцарапав висок, сбила с него каску. Хан, отбросив дымящийся пистолет, рванул из-за пояса серебряную рукоятку другого. Но не успел прицелиться — упал, проколотый ефрейторским штыком.
        — Эх, поторопился ты маленько, Громов!  — горячо упрекнул его Зюзин.  — Живым его брать надо было…
        — Так точно, ваше благородие! Оплошку дал… Погорячился,  — спокойно оправдывался Громов.
        За спиной раздался гулкий цокот копыт по каменным плитам площади. Зюзин оглянулся и увидел подскакавшего на саврасом коне Кутузова. Его генеральский мундир был в нескольких местах разорван вражескими саблями, но сам генерал остался невредим.
        — Заговоренный он!..
        — Характерник,  — шептали вслед ему восторженно солдаты.
        Генерал-майор пристально взглянул на Громова:
        — Молодец! Заслужил награду.  — И, показывая плетью на поверженного Каплан-Гирея, вздохнул: — Ох и много сей волк хищный нашей крови пролил.
        Пришпорив коня, Кутузов помчался туда, где еще гремели выстрелы.

        Подвиг

        Каждый воин, штурмовавший неприступную крепость, стал в этот день героем, а вся русская армия в целом совершила бессмертный подвиг.
        Около десяти тысяч наших солдат было ранено или убито. Из 650 офицеров — 317 выбили из строя вражеские ядра, пули и сабли.
        Все генералы, командиры колонн непосредственно участвовали в битве и показали примеры бесстрашия, мужества, воодушевляя на подвиги рядовых. Многие из них получили тяжелые ранения.
        Безбородко, неудачно действовавший при атаке Хаджибея, учел свои промахи. За год участия в походах и сражениях он превратился в опытного командира и теперь совместно с бригадиром Платовым возглавил штурм пятой колонны. Он первый взобрался на крутизну вала и овладел турецкими пушками. Раненный в руку, Безбородко до самого конца штурма оставался в строю.
        На один из самых трудных участков битвы — Бендерский бастион, где были наиболее высокие валы и глубокие рвы,  — направил свою третью колонну генерал-майор Мекноб. Когда турецкая пуля ранила командира стрелков, Мекноб сам повел на штурм мушкетеров Троицкого полка. Мушкетеры, некогда бравшие штурмом Хаджибей, и здесь быстро преодолели шестисаженные стены Измаила, очистили их штыками от янычар. Мекноба тяжело ранило в ногу. Приказав продолжать атаку, он сдал командование полковнику Хвостову.
        Получил новую отметку от турецкого клинка в этот день и Кондрат. Его гусарский эскадрон неожиданно был переведен в резерв, состоящий из конных казаков и регулярной кавалерии. Но отдыхать в резерве Хурделице не пришлось. С первых же минут штурма по приказу Суворова его эскадрон неоднократно посылали на выручку попавших в тяжелое положение отрядов.
        Грозная опасность создалась на правом фланге наших войск, когда внезапно трехтысячный отряд татарской конницы прорвался в расположение наших полков. Нависла угроза над тылом всей русской армии. Надо было как можно скорее остановить атакующих татар. Суворов двинул им навстречу кавалерийский резерв.
        Хурделица развернул свою сотню гусар навстречу несущейся татарской лавине.
        С визгливым гиканьем, сверкая кривыми клинками, словно воскресшие воины Батыя, неслись в облаках взвитой пыли ордынцы. Всего несколько месяцев назад они в такой же лихой атаке изрубили и растоптали большую часть австрийской армии под Журжей. Малочисленные эскадроны русских смело встретили лаву татарских конников сабельными ударами.
        Кондрат, несколько опережая передовых своей сотни, на всем скаку полоснул всадника. Врубившись в первый ряд противника, он выбил из седла еще одного янычара, но тут же почувствовал, что и сам валится на землю вместе с захрапевшим конем. С ужасом понял Хурделица, что конь его ранен. Он освободил ноги из стремени, но не выпрыгнул из седла. Все равно это бы не спасло его: он будет сбит, раздавлен копытами мчащихся лошадей.
        И тут чьи-то крепкие руки схватили его сзади за плечи, сильным рывком приподняли с седла. Уже сидя верхом на лошади впереди своего спасителя, Кондрат узнал в нем Селима.
        Мимо них с гиканьем проскакала вся сотня.
        Ордынцы, храбро встретив первый ряд гусар, не устояли перед напором второй волны кавалеристов и, повернув коней, обратились в бегство. Гусары стали рубить убегающего противника и на плечах у него ворвались через широкие Хотинские ворота в старую крепость Измаила.
        Здесь еще продолжались жаркие бои. Сюда со всех сторон стягивались части прорвавшихся штурмовых колонн добивать иступленно обороняющегося врага. В черно-сером дыму, как призраки, возникали и снова растворялись толпы то русских, то турецких солдат.
        В Измаиле находились тысячи лошадей. Вырвавшись из горящих конюшен, обезумевшие табуны носились по городу, растаптывая всех и все, что попадалось им на пути.
        Слева от Хотинских ворот возвышалось большое каменное здание — хан. В окнах здания вспыхивали оранжевые молнии выстрелов. Здесь засел сам комендант Измаила — Айдозле-Мехмет-паша с тысячью самых преданных ему янычар.
        Кондрат соскочил с лошади и с обнаженной саблей стал пробиваться сквозь толпу фанагорийских гренадер и черноморских казаков, штурмовавших хан. Когда Хурделица пробился сквозь плотные кольца штурмующих, гренадеры уже сорвали с петель дверь и ворвались внутрь здания. Штыки нависли над растерявшимися янычарами.
        Командир фанагорийцев Золотухин, спокойный коренастый человек в рваном, засмоленном копотью полковничьем мундире, хриплым, простуженным басом потребовал у турок сдачи, гарантируя пленникам пощаду.
        Айдозле-Мехмет-паше немедленно перевели на турецкий язык слова полковника.
        В огромном зале наступила напряженная тишина. Русские и турки замерли, ожидая ответа.
        Айдозле-Мехмет-паша, высокий сухопарый с ястребиным профилем турок, ненавидящими черными глазами обвел русских. И он, поклявшийся султану бородой пророка никогда не сдаваться в плен презренным гяурам, вдруг дрожащей рукой сорвал с шеи белый шарф и взмахнул им в знак сдачи.
        По залу прокатился одобрительный гул. Янычары сразу стали бросать на пол оружие.
        Золотухин оглядел ряды своих фанагорийцев. Среди солдат не было видно ни одного офицера. Всех их выбили из строя турки. Вдруг полковник заметил протискивавшегося через ряды гренадеров рослого гусарского офицера. Это было очень кстати.
        — Господин офицер, примите оружие у этих супостатов — обратился к Кондрату Золотухин и показал шпагой на пашу, окруженного телохранителями.
        Хурделица вложил свою саблю в ножны и с десятком солдат смело направился к паше. Но не прошел и нескольких шагов, как вдруг тупой сильный удар обрушился на его голову. Перед глазами Кондрата промелькнуло злобное горбоносое лицо Айдозле-Мехмет-паши, и через мгновение все скрылось в густом багровом мареве. Обливаясь кровью, он упал на руки подхвативших его солдат.
        Гренадеры на секунду как бы оцепенели, потрясенные коварством янычара, в упор выстрелившего в русского офицера. Затем, в порыве неудержимого гнева, бросились на ненавистных врагов.
        Ни один янычар не ушел от справедливой мести. Айдозле-Мехмет-паша неистово отбивался ятаганом, пока не повис на пронзивших его штыках.
        Хурделица пришел в себя от холодной воды, которую лил ему на голову из деревянной бадьи Чухрай. Открыл глаза и медленно приподнялся с мокрого плаща.
        — Ага, очухался, наконец! Я говорил вам, хлопцы, что его лишь водица в чувство приведет,  — торжествующе обратился Чухрай к столпившимся вокруг Кондрата гусарам и казакам.  — Возьми вот, зачерпни еще для его благородия,  — обратился он к Селиму, протягивая опорожненную бадью.
        Перспектива нового холодного купания так испугала Кондрата, что он напряг все силы и вскочил на ноги.
        — Хватит меня поливать водой, дед… Хватит… Не надо, Селим… Я и так до костей промок… Не лето…
        — Ну, встал слава богу,  — улыбнулся в седые усы Чухрай.
        Хурделица оглянулся вокруг. Он находился у колодца, на широком мощеном дворе хана.
        — Пашу взяли?  — спросил он у Чухрая, который не без любопытства разглядывал его.
        — Порешили и пашу, и всех басурман с ним заодно наши фанагорийцы. Ну, конечно, и того нехристя, что из пистолета в тебя выстрелил. Метко бил, проклятый! Все мясо до кости на голове сковырнул пулей. Ухо отщепил трохи…  — Семен ткнул пальцем в обвязанную тряпкой голову Хурделицы.
        — А ты, дед, как здесь очутился?
        — Как сошли мы с дубков на берег, выбили турка с редутов, так и повел нас всех батька атаман Чапега Мехметку брать. Но фанагорийцы опередили нас. Вот тут я побачил — гренадеры на ружьях тебя несут. Офицер, говорят, убиенный… Ну, я тебя сразу и признал. Тронул я рану твою — кость цела… Какой же, говорю, он, братцы, убиенный? Его благородие живой! Еще очухается от контузии своей. Кладите его здесь, говорю, у колодца. Лечить его водой будем. Вот и вылечили…
        Кондрату стало совестно перед бывалыми воинами за свою слабость. «Ведь мозги-то мне пулей не выбили, а я в беспамятство впал, ровно баба какая… И пашу упустил — в полон не взял»,  — подумал он, морщась от досады.
        Его тошнило. Шатало от слабости. Голову разламывала тупая боль. Горела на виске рана, присыпанная порохом. Но Хурделица нашел в себе силы справиться с недомоганием. Он одел на обвязанную голову офицерскую каску, которую только что раздобыл для него один из гусар, и опоясался саблей. В это время во дворе появился Селим, ведя под уздцы двух оседланных породистых коней. Ордынец знал толк в лошадях и, видимо, успел побывать в пашинских или ханских конюшнях.
        С трудом Хурделица вскочил на вороного коня. Объезжая на храпящей лошади горы трупов, которыми были завалены улицы Измаила, он выехал на обширную площадь, запруженную военным людом всех родов оружия и всех званий. Тут он почувствовал труднопреодолимую усталость — очевидно, стало сказываться огромное нервное напряжение, в котором он находился несколько последних дней. Его вдруг потянуло домой, к Маринке. Кондрату показалось вдруг, что взятие Измаила было битвой за безопасность его родного дома, который находился на солнечном берегу, там, в Хаджибее.
        Это и в самом деле было так.
        На возвышении из набросанных цветных персидских ковров Хурделица увидел невысокого худого человека в зеленом генеральском мундире с красными обшлагами. Кондрат издали узнал в нем Суворова.
        Измученное лицо полководца сейчас казалось совсем молодым от сверкающих задором и торжеством серых глаз. До Хурделицы долетел ответ Суворова на рапорт Кутузова:
        — Слава! Слава чудо-богатырям! Всем, кто ныне изгнал с земли Русской врагов извечных!

        Ч А С Т Ь   В Т О Р А Я

        После победы

        Поутру над Измаилом прокатились пушечные залпы. Это под грохот прощальных салютов опускали в могилы погибших генералов: умершего от ран Мекноба, убитых Рибопьера и Вейсмана.
        На отпевании павших и на благодарственном молебне присутствовало не много воинов — всего несколько рот. Почти вся армия находилась в суточном отпуске…
        Более недели очищали улицы города от обломков рухнувших зданий и сооружений. Вывозили трупы.
        Суворов спешил как можно скорее подготовить вверенные ему войска к большому победоносному походу по Балканам прямо на турецкую столицу — Константинополь. Ведь путь к ней теперь, после взятия Измаила, был открыт: султанская армия перестала существовать.
        Но смелым планам Суворова не суждено было сбыться. Через несколько дней на пиру у племянника светлейшего князя Александр Васильевич, к своему удивлению, узнал, что войска решено отвести на зимние квартиры, что уже в Петербург к императрице отправлен Потемкиным придворный «фазан» с соответствующей реляцией об измаильской победе. Суворову все стало ясно. Он понял, что главнокомандующий помышляет совсем не о том, чтобы завершить окончательный разгром коварного врага — султанской Турции, за спиной которой против России интригуют иностранные державы — Пруссия и Англия.
        Отнюдь! Потемкин сейчас занят иным. Все помыслы светлейшего направлены к тому, чтобы похитить у него, Суворова, славу Измаильского подвига и одному погреться в лучах этой славы…
        На другой день, надев бараний тулуп, на казачьей лошади выехал Суворов в Галац, а оттуда вскоре в Яссы — в ставку светлейшего.
        Потемкин хотел принять измаильского героя с почестями. Он прислал ему приглашение, а город в честь приезда победителя велели украсить флагами, иллюминировать.
        Но Суворову всегда претило лицемерие. Он чувствовал, что за всей этой фальшивой мишурой светлейший прячет свое глухое недоброжелательство, черную зависть к нему. Поэтому он подъехал к дворцу Потемкина не в карете, а в ветхой, крытой рогожей кибитке, которую тащили клячи в веревочной упряжке… Так будет лучше. Пусть вельможный интриган, бездарный полководец поймет, что он, Суворов, видит насквозь его лицемерие и в глубине души презирает его нечестную игру.
        Слуга Суворова Прошка только ухмылялся, слушая, как Александр Васильевич гневно бушевал в дороге:
        — Поганый бестолковка! Виляйка, немогузнайка! Трус!
        В Яссах Суворов действительно сбил с толку поджидавших его на дороге гайдуков, которым предстояло своевременно известить Потемкина и его свиту о прибытии героя Суворова. Торжественная встреча с треском провалилась. А когда одноглазый великан Потемкин с притворной сердечностью обнял щупленького низкорослого старичка Суворова, только что выпрыгнувшего из своей неказистой кибитки, то услышал дерзкие слова:
        — Ваша светлость! Меня только царица одна может наградить!
        Потемкин покраснел от ярости. Как осмелились бросить вызов ему, главнокомандующему всей русской армией?! И светлейший молча повернулся к Суворову спиной.
        Императрица во всех важных делах всегда доверяла своему фавориту, и Потемкину было нетрудно очернить перед ней даже великий подвиг Суворова. Светлейший высказался против пожалования Суворову заслуженного им чина фельдмаршала. Все награды за измаильскую победу Потемкин самым бесцеремонным образом присвоил себе.
        Царица устроила Потемкину в Петербурге пышную триумфальную встречу, подарив шитый золотом фельдмаршальский мундир ценою в двести тысяч рублей, и повелела в Царском Селе соорудить в его честь обелиск. А Суворов был отправлен в почетную ссылку — строить оборонительные укрепления на финляндской границе.

        В Галаце

        Скоро по занесенным мокрым снегом дорогам потянулись на зимние квартиры колонны войск. В обозах на телегах лежали раненые и больные.
        В Измаиле ими уже были забиты лазареты, под которые пришлось отвести два уцелевших после штурма городских квартала. Эти лазареты, где скопились тысячи раненых, простуженных, завшивевших людей, превратились в настоящее гнездо заразы. Повально свирепствовала горячка — каждый день от нее умирало много людей. Теперь за армией победителей, которая двигалась на зимовку в соседние города и села, тянулся страшный хвост — телеги с больными и умирающими. А недалеко от обочин дорог вырастали невысокие холмики — безымянные солдатские могилы.
        Кондрат заболел уже в дороге — как только выехал со своими гусарами из разрушенного Измаила. Его бросало то в жар, то в холод. Голову разламывала тупая нарастающая боль. Он еле держался в седле, но старался казаться здоровым, так как больше всего боялся попасть на больничную телегу, где лежали умирающие.
        Хурделица обрадовался, когда после нескольких мучительных для него переходов они стали, наконец, спускаться с Ренийской возвышенности к длинному узкому мосту, ведущему к маленькому городку Галацу.
        Здесь со своей частью Хурделица должен был провести зиму.
        При переезде через галацкий мост силы на минуту оставили Кондрата. У него закружилась голова, поводья выпали из рук. Ехавший рядом Селим помог ему удержаться в седле. Так, поддерживаемый своим другом ордынцем, въехал он в Галац и после недолгого блуждания по узким улицам города остановился у маленького домика на берегу Дуная, где вестовые уже приготовили ему квартиру.
        В жарко натопленной горенке этого домика пролежал Кондрат в постели без малого шесть недель. Селим преданно ухаживал за больным. Поил его то настоями трав, которые ему давали знахари-цыгане, то какой-то микстурой, что приносил пользовавший больного лекарь.
        Болезнь протекала бурно. Периоды полного расслабления, почти забытья, вдруг сменялись припадками горячечного бреда. Тогда Кондрат вскакивал со своего ложа и вырывался из рук ордынца, пытаясь выбежать на ночную улицу. Большого труда стоило Селиму в таких случаях связать своего кунака и снова уложить в постель. Иногда, глядя на мечущегося в жару, в бреду друга, суеверный ордынец, считавший, что причиной болезни являются злые духи, вселившиеся в Кондрата, став на колени у его кровати и повернувшись лицом к востоку, читал стихи из Корана, прося Аллаха помочь занедужившему побратиму. Если молитвы не помогали и больной продолжал бредить, Селим выхватывал шашку и начинал яростно рубить воздух над хворым, чтобы отогнать терзавших его злых демонов.
        Вступая в такую отчаянную борьбу со злыми духами, суеверный ордынец шел на самопожертвование, ибо считал, что нечистая сила, мучившая Кондрата, может в любой миг наброситься на него самого…
        Так прошло для Селима много тревожных дней и ночей. Только на втором месяце своей болезни стал Кондрат понемногу поправляться.
        Лекарь, чтобы больной не скучал, разрешил ордынцу допускать к нему гостей. К Хурделице приходили знакомые офицеры, вместе с ним сражавшиеся под Измаилом. Каждое их посещение и развлекало Кондрата, и в то же время наводило его на мрачные размышления. Слухи о наградах и милостях, которыми осыпала императрица Потемкина и своих придворных вельмож, и пороха не нюхавших во время великой битвы за Измаил, обижали армию.
        Офицеров и солдат особенно возмущало то, что награды эти щедро раздаются царицей разным проходимцам-иностранцам, ненавидящим все русское, что на придворные празднества тратятся огромные суммы денег, когда армия испытывает недостаток во всем необходимом.
        Непонятным и даже предательским казалась многим близорукость царицы и светлейшего, отказавшихся от похода на турецкую столицу в самый благоприятный для этого момент. Ведь султанская армия фактически была разгромлена под Измаилом, и коварный враг мог быть легко и навсегда усмирен. Но больше всего огорчало то, что герой-полководец, вожак армии, которого любили и которому так верили,  — Суворов — находился в опале, а лавры его пожинали разные сановные вертопрахи.

        За вольность

        В одно из своих посещений офицеры за стаканом вина прочитали Кондрату презабавное сочинение некоего Павла Дмитриевича Цициянова — «Беседа российских солдат в царстве мертвых». Автор едко высмеивал Потемкина.
        Сатирическое произведение это было написано в виде разговора двух павших в сражении солдат — Статного и Двужильного.
        В другой раз офицеры, предварительно удалив из комнаты Селима, прочитали статью из только что полученного, но уже потрепанного «Политического журнала», издаваемого профессором Московского университета А. Сохацким. Статья, открывавшая этот журнал, защищала так называемые «низкие сословия». Автор утверждал, что с 1789 года началось новое время — время «ограничения деспотических сословий». Кондрату многое было сначала неясным. Почему, например, «ограничение деспотических сословий» начиналось с 1789 года? Он, не стесняясь, спросил об этом у одного из своих собеседников. Гости переглянулись.
        — Экий ты, брат, несообразный,  — досадливо поморщился молоденький чернявый подпоручик Яблочков и, нахмуря прямые сросшиеся брови, пояснил: — В 1789 году в Париже народ восстал, провозгласив вольность супротив тирании. Бастилию — тюрьму королевскую — в прах поверг!
        — Я слыхивал про это… Да что Париж! У нас такое, пожалуй, раньше повелось,  — усмехнулся Хурделица. Ему вспомнилась гайдамацкая вольница, за которую отдал жизнь его отец, и железный ошейник пана Тышевского, который ему пришлось носить, и восстание в селе Турбаи, всколыхнувшее всю Украину. Турбаевцы в 1787 году истребили панов Базилевских, пытавшихся закрепостить их. Вот еще откуда пошло «ограничение деспотических сословий»! Но ничего об этом он не сказал собеседникам.
        — Да, вольность сия всегда была в натуре нашего славянского племени,  — важно выпячивая полные красные губы, нараспев сказал второй собеседник, белобрысый крепыш поручик Аношин. Наполнив бокалы вином, он провозгласил густым бархатным баском: — За вольность!..
        Все трое дружно чокнулись за это волнительное слово.
        Глотая терпкое темно-красное вино, Хурделица в упор рассматривал своих гостей. Он понимал, что они несколько иначе, по-своему, а не так, как он, понимают это слово.

        Грустные думы

        После ухода гостей Кондратом надолго завладела тоска. Лекарь запретил Хурделице выходить из дому, и он теперь, садясь у крошечного окошечка своей комнатушки, целыми часами смотрел на просторы замерзшего Дуная, где по рябому льду гуляла белодымная поземка.
        В памяти его воскресали картины недавнего штурма, подвиги, совершенные товарищами по оружию. Больно было думать, что все эти славные дела, ради которых столько близких ему людей пожертвовали своей жизнью, могут быть забыты. С горечью вспомнил Кондрат муки и страдания, перенесенные им самим.
        Вспомнил он и свою Маринку, живущую где-то далеко, в Хаджибее, родную и любимую, которую он оставил ради борьбы с поработителями. Перед ним в огненных отсветах последних битв промелькнули лица его дорогих друзей — черного от пороховой копоти с поднятой шпагой Зюзина, сивоусого костлявого Семена Чухрая.
        Как бы ему хотелось сейчас встретиться с ними, поделиться своими мыслями, одолевшими его сомнениями и тревогами! Но верные друзья сейчас далеко. Зюзин со своим полком зимует где-то в селе около Измаила. Чухрай на дунайском острове Сулине подымает с черноморскими казаками погибшие в битве турецкие корабли. Ох! Нелегкая работенка в зимнее время выпала его товарищам! Трудно вытаскивать разбухшие от воды лансоны и шлюпки из глуби речной.
        Ему вдруг ясно представились толпы плохо одетых, отощавших на скудных казенных харчах людей, что под свист зимнего ветра тянут на берег оледеневшие суда. Не многие, поди, выдержат такую каторгу, а престарелый Чухрай может и смерть тут найти. Уж очень плох был на вид старик, когда они прощались с ним в Измаиле…

        Неприятное поручение

        Как только Хурделица стал поправляться, ордынец воспрянул духом. Он решил, что злые демоны, вселившиеся в его побратима, наконец побеждены. Теперь нужно лишь подкрепить хорошей едой силы изнуренного недугом Кондрата. И татарин энергично взялся за дело.
        В разоренном длительной войной крае нелегко было с провиантом, и тут практичному Селиму пригодились золотые червонцы, которые он нашел в одном из пашинских домов в Измаиле. Монеты живо пошли в ход. За них ордынец стал покупать в окрестных селах то, чего не могли достать армейские интенданты: молодую баранину, гусей, кур, доброе красное вино. У Селима обнаружились недюжинные способности кулинара — чего только не сделаешь для товарища! Татарин после нескольких своих поварских опытов начал хорошо готовить не только турецкий пилав и шашлыки, но и ароматный бузбаш. Такой обильный стол и заботливый уход помогли окрепнуть выздоравливающему. Кондрат скоро смог вернуться в строй и приступить к обучению молодых рекрутов, которыми пополнился его изрядно поредевший в боях эскадрон.
        В начале февраля Хурделица был вызван на квартиру шефа легкоконных полков принца Виттенбергского. Его принял полковник Закс — адъютант принца, его правая рука. На мундире полковника поблескивал новенький Георгиевский крест. Рядом с Заксом сидел немолодой хмуроглазый бригадир. Старательно выговаривая с немецким акцентом русские слова, Закс поздравил Кондрата с наградой — золотым тельмяком на шпагу за храбрость и медалью за участие в штурме Измаила. И тут же вручил награды.
        «А себе, небось, Георгия исхлопотал. Хотя пороху, видно, и не нюхал»,  — подумал Хурделица, косясь на новенький орден полковника.
        После затянувшейся паузы — должен же награждаемый офицер прийти в себя, прочувствовать милость — Закс представил Хурделицу бригадиру — комиссару криг-срехта[60 - Карательно-судебный орган в русской армии в XVIII в. Одно из средств принуждения для того, чтобы держать в повиновении солдатские массы.] его светлости князю Бельмяшеву.
        Князь скользнул недобрым взглядом по лицу Хурделицы и тонким бабьим голосом, словно жалуясь кому-то, стал рассказывать о пагубе, которую терпит русская армия от дезертирства. Все чаще убегают нижние чины, нарушив присягу, данную матушке-государыне, то в Польшу, то в Валахию… Особенно прискорбно, что умножилось количество дезертиров в сих победных над супостатами годах. И не только в регулярной армии, но и в иррегулярных частях. Недавно кригсрехт получил донесение о том, что из полка черноморских казаков, который расположен на Сулин-острове, бежала, учинив злодейский разбой интендантского склада, целая полусотня бунтовщиков.
        — Вам, милостивый государь, надобно идти на поиск с эскадроном гусар для розыска сих беглых злодеев,  — снова кольнул недобрым взглядом Кондрата Бельмяшев.  — Мы дадим вам надежного соглядатая-проводника. Вам предоставляется отличная возможность заслужить благодарность нашу. Только действовать надобно без промедления.
        Приказ князя ошеломил Кондрата. Он привык всегда не на страх, а на совесть выполнять воинские распоряжения, но такое… Он вышел из квартиры принца растерянным и подавленным. Мысль, что ему придется поднять оружие на своих товарищей, угнетала его.

        Обман

        Студеная зимняя дунайская вода обжигала руки. Его благородие бывший войсковой судья, а ныне полковник Головатый только пообещал прислать рукавицы, высокие сапоги-бахилы и теплую одежду черноморским казакам, которым поручил подымать затопленные в боях турецкие корабли. Да, видно, запамятовал. А без одежды подымать корабли — мука лютая!
        Кожа на ладонях казачьих накрепко прилипала к обледенелым канатам, за которые тащили из глубины дунайской лансоны и галеры. Задубевшие веревки становились красными от крови. Обмороженные ладони гноились, а ноги пухли, покрывались язвами. Подкашивало черноморцев и бесхлебье. Тюря да квас из червивых сухарей, которыми дважды в день кормили казаков отощавшие злые кашевары, вызывали нестерпимые боли в животе, рвоту. Даже Семен Чухрай, на что уже «двужильный», как называли его товарищи, и тот стал сдавать. Ему, старшему в своей полусотне, доставалось больше всех — надобно было пример каждому подавать. И старик, возвращаясь ночью с адовой работенки в землянку, валился на гнилую солому мертвый от усталости. Он все еще крепился, надеясь на перемены к лучшему, ободряя товарищей, веря, что скоро из Слободзеи, где была квартира войскового судьи, придут обозы с обещанной одеждой, снаряжением и провиантом.
        Но проходили недели, а обозов по-прежнему не было.
        Однажды Семен особенно дотошно расспрашивал связного казака, который прискакал из самой Слободзеи на Сулин-остров, об этих самых обозах. Тот был явно удивлен вопросами Чухрая и сказал, что по дороге сюда он не только не видел обозов, но и не слыхивал о них.
        После этого разговора Семен помрачнел. Его длинное худое лицо, обросшее клочковатой седой бородой, как-то сразу потемнело, а глубоко запавшие глаза засветились лихорадочным блеском. Чухрай понял, что Головатый своими посулами обманул их. «Обдурил нас, ровно несмышленышей»,  — подумал он, закипая гневом. И ему припомнились былые обиды, которые, как ни стремился выбросить их из памяти, не забывались.
        Словно сквозь дымку прошедших лет, увидел он, как в хмурое зимнее утро 1768 года голытьба-сиромахи саблями разогнали богатеев-старшин и освободили гайдамаков из Сечевой тюрьмы. Тогда он, Семен, вместе со всеми яростно, надрывно кричал:
        — В шею Колыныша! В шею Головатого!
        Колыныш, или, как он именовал себя в грамотах, Калинишевский, был тогда кошевым атаманом Сечи, опорой и вождем богатой старшины, а Антон Андреевич Головатый — его правая рука — войсковым судьей. Настоящего имени этого рябоватого коренастого человека уже и тогда никто не помнил на Сечи. А Головатым его прозвали запорожцы за хитрость и изворотливый ум. Только уж и тогда, видно, все думки его направлены были на то, чтобы потуже затянуть хомут на шее простых казаков и возвеличить силу мироедов-старейшин… Семен Чухрай, оттеснив куренных атаманов и старшин, с группой таких же отчаянных, как и он сам, молодцов, добрался тогда до самого кошевого и войскового судьи. В горячке даже стукнул крепким кулаком по шее Антона Андреевича. А куренное начальство все упрашивало их слезно удержаться от расправы над Колынышем и Головатым…
        Припомнилось Чухраю и другое событие, случившееся уже сравнительно недавно — в 1788 году. Тогда де Рибас придумал простой способ, как пополнить гребную флотилию судами. Он предложил поднять турецкие корабли со дна Днепробугского залива. Светлейшего привела в восторг мысль хитроумного итальянца. Он дал свое согласие, и де Рибас приказал Головатому приступить к делу.
        Антон Андреевич всегда охоч был порадеть начальству. Он, как и теперь вот, погнал черноморцев на обледенелые берега. Казаки погибали тогда от голода и холода и, не подыми они бунта, погибли бы все…
        Головатый пытался запугать восставших. По его приказу были до смерти запороты киями казацкие вожаки.
        Жестокость Головатого вызвала еще большее возмущение. Восставшие отняли у хорунжих полковые знамена, захватили пушки, арестовали командиров.
        Захарий Алексеевич Чапега, командующий войсками черноморских казаков, понял, какие грозные события могут произойти, если дать разгореться мятежному костру. Он осудил жестокость Головатого и принялся уговаривать черноморцев. По распоряжению Чапеги казакам было выплачено жалованье, улучшено питание. Черноморцы успокоились.
        Все это, старое, пережитое, подкрепило решимость Чухрая.

        Сговор

        Несколько дней Семен с прохладцей выполнял обязанности старшего. Не поднимал, как прежде, ни свет ни заря полусотню на работу, не впрягался в тягло, когда тащили на берег затонувшие суда, делал вид, что не замечает, как казаки «бьют байдыки» — часами греются у костров.
        Однажды Семен и сам присел у огня. Некоторое время он молча посасывал люльку, глядя куда-то мимо казаков, жаловавшихся на невыносимую муку, в которую их ввергли проклятые старейшины здесь, на обледенелых диких дунайских берегах… Казалось, Чухрай не слышит жалоб товарищей на скудный харч, на постылую работу, противную воинской чести, от которой, кроме гиблой хвори, ничего не добудешь.
        Когда казачий ропот перешел в грозные выкрики, Семен внезапно поднялся над сидящими во весь свой огромный рост. Казаки сразу замолчали, удивленно взглянув на Семена. А он, взмахнув рукою, гневно закричал:
        — Боягузы! Я бачу, вы боягузы, а не сечевики. Языками только мелете, как бабы, а что толку? Настоящие казаки давно бы тут с голодным брюхом грязь не месили…  — Семен плюнул в сердцах и отвернулся.
        — А куда ж нам податься, батько? К султану турецкому аль до черта в пекло?  — отозвался всегда молчаливый казак Устим Добрейко.
        — Зачем к султану? Вот некрасовцы[61 - Запорожские казаки, которые вместе с атаманом Некрасовым ушли за Дунай.] подались к султану, а что хорошего вышло? Еще в худшую беду попали. Нет, не к султану надо и ни к черту в пекло! Другое у меня на уме.  — Чухрай смолк.
        — Сказывай, батько!..
        — Не тяни душу!
        — Сказывай!  — раздались нетерпеливые возгласы.
        Семен приосанился, погладил желто-белые усы и понизил голос до шепота.
        — Господа казаки, такое дело надо в тайне великой блюсти. А сможете вы? Нет у меня такой уверенности…
        — Говори, батько, не бойся,  — сказал Яков Рудой.
        — Да я за себя не боюсь,  — с досадой проговорил Семен.  — Чего мне бояться? Я то выживу, а вот вы…
        — Сказывай!
        Чухрай сердитым взглядом посмотрел на товарищей.
        — Ясно, куда шлях наш лежит — на Днепро. Туда, где места привольные, степные. По хуторам да зимовникам рассеемся. Тогда до нас панские руки не дотянутся. А гроши у кого или трофей какой — давайте в кош один складем и по-братски поделим. Ведь их все товарищество наше кровью добывало… Так вот, каждому и дадим долю равную.
        — А харч где возьмем, батько, чтобы в пути с голоду не околеть?  — выкрикнул Грицко Суп.
        — Харч найдем.  — Семен показал в сторону молдавской деревни-саты.  — Харч на фуры погрузим — и в путь.
        — Там теперь и за золото хлеба не достанешь. Крестьяне нынче сами кору деревьев объедают,  — возразил ему Грицко.
        Чухрай усмехнулся:
        — Не понял ты… Мы там хлебушка да сухариков у солдатушек призаймем маленько. Не пропадут они, а нас выручат. Был я в том селе не раз. У склада караул жидкий — по два часовых на амбар. Перевяжем в сумерки…
        — Неладно, батько! Неладно! Бунт это… Сибирь,  — испуганно вырвалось у Супа.
        — Испугался? Знаю, тебе есть пошто в испуг впадать. Гроши измаильские за пазухой греешь. За них у интендантских крыс харчуешься. Вон какую рожу отъел!
        Грицко Суп в самом деле отличался розовым полным лицом среди своих бледнолицых, изморенных голодом и тяжкой работой товарищей.
        От насмешливых слов Чухрая он побагровел. Семен попал не в бровь, а в глаз.
        — Что ты, батько? Разве я боягуз какой?  — прищурил маленькие светлые глазки Грицко.  — Мне тоже тикать отсюда охота. Только харч воинский взять — дело опасное… Воровство это. Бунт.
        — Побег — тоже бунт. И за то, и за это — расчет один!
        — Струсил ты, Грицко… За золото свое дрожишь. А у нас грошей в кишене не так богато, как у тебя. Дрожать нема за что!  — зло крикнул ему Яков Рудой.
        — Верно говорит Яков!
        — Клади гроши, Грицко, на круг, то и бояться перестанешь,  — поддержали Рудого казаки.
        — Тише, братцы,  — гулким басом покрыл голоса спорящих Чухрай.  — Дело ясное — харч возьмем. Сходиться всем у склада, как только стемнеет. А теперь айда сабли точить, сапоги веревками вязать. Торбы походные готовить… Да глядите, чтоб начальство не прочуяло… А ты, Грицко, сам решай. Не хочешь с нами идти, так оставайся. Тебе, может, пан Головатый за верность награду какую даст…  — насмешливо обратился Семен к Супу.
        Тот смущенно заморгал:
        — Да я, как все… Я с вами.

        Побег

        В сумерки казаки без шума и кровопролития повязали сонных солдат, отдыхавших в караульной избе, и часовых у склада. Черноморцы запрягли цугом четырех кляч в одну из фур, стоявших на интендантском дворе, и нагрузили ее мешками с пшеном, мукой и сухарями.
        Замкнув связанных солдат в караульной избе, казаки не мешкая двинулись в далекий путь. На облучке тяжело нагруженной фуры уселся Семен. Он правил лошадьми.
        Сорок два казака, так называемая полусотня Чухрая, вооруженные саблями и ружьями, в пешем строю сопровождали фуру.
        Беглецы благополучно вышли из села. Последний раз взглянули на мерцающие редкие огоньки разрушенного Измаила и свернули по Аккерманской дороге в черную, обожженную морозным ветром степь.
        Измученным голодом людям было тяжко передвигать опухшие, покрытые язвами ноги, обутые в рваные сапоги. Опасаясь погони, Чухрай торопил товарищей.
        — Вся хвороба от скорого шага повытрусится. Это сначала невмоготу, а там по привычке легче будет. А за Аккерманом, в обжитых местах, совсем добре станет. Так что швыдше, паны казаки.
        Чтобы поднять дух товарищей, он соскочил с облучка, посадил ездовым на фуру самого слабого казака и, обогнав всех, зашагал впереди.
        — Двужильный, старый черт!
        — Как верблюд!
        — А долгоногий! Он — шаг, ты — два…
        — Что ноги! Ты гляди, сила какая! Это только на вид он дохлый…
        — И я говорю, что батька наш — верблюд!  — восхищались казаки своим старшим.
        А он шел впереди и, глухой к просьбам остановиться хотя бы на минутный роздых, как бы тянул за собой всех.
        Только когда на востоке побелело небо, Семен решил сделать первый привал и велел свернуть с дороги в заросшую кустарником балку. Измученные люди попадали на снег возле костра, который начал разжигать ездовый.
        Тут только казаки обнаружили, что с ними нет Супа.

        У озера Катлабух

        Исчезновение Грицка встревожило казаков.
        — Неужели он, как Иуда, укажет начальству, куда мы путь-дорогу держим?  — высказал вслух думку, волновавшую всех, Яков Рудой.
        — Да не скажет он ничего начальству. Он казак правильный,  — поспешил успокоить товарищей Чухрай, хотя сам еще в большей степени, чем Яков, подозревал Супа в предательстве. Уж очень не нравился ему ловкач Гришка в последнее время! Но Чухрай не хотел раньше срока пугать казаков.
        Путь вперед был нелегок, ох нелегок. Он потребует огромного напряжения душевных и физических сил от каждого. Зачем же, чтобы сердца товарищей разъедали сомнения и страх? Поэтому Семен сделал над собой усилие и пояснил:
        — Грошенят, видно, пожалел, скупой чертяка! Много их у него: и золотой монеты, и всяких камешков дорогих припрятал. Я сам видал, как он дорогой кошель с паши, убитого в Измаиле, снял. Трудно Гришке в общий наш кош свои гроши отдать было, вот и сбежал…
        Слова батьки несколько успокоили казаков, а сам Чухрай принял меры, чтобы сбить со следа погоню, которая, по его расчетам, могла уже скоро их настигнуть. Вряд ли Суп не расскажет начальству обо всем. Так что погони не миновать! Не такой Суп казак, чтобы стерпеть допрос. И не жди добра от человека, который в беде покинул друзей из-за горсти золотых! Пожалуй, не дожидаясь вызова на допрос, побежит Гришка к начальнику с доносом. Такая, видно, у него собачья душа!..
        Мысли эти так одолели Чухрая, что он, сокрушенно вздохнув, велел казакам тотчас собираться в путь и двигаться дальше уже не дорогой аккерманской, а нехоженой степью.
        — Так путь наш дольше будет, зато спокойней,  — сказал он товарищам, и те согласились с батькой.
        Казаки стали пробираться по неезженым и нехоженым местам в снежной степи, через сугробы, глубокие овраги. Хотя дорога была тяжела, но измученные люди как-то сразу оживились. Вольная морозная степь, где им не грозила уже опасность быть настигнутыми погоней, где страх уже не давил, не сковывал душу, вдохнула бодрость в каждого беглеца. В глазах появился веселый блеск, зазвучал смех, послышались шутки.
        Чухрай теперь не торопил свой отряд. Он старался делать почаще и попродолжительней привалы, чтобы дать возможность товарищам отдохнуть, набраться сил.
        На стоянках у костров, когда в котлах варилась заправленная салом каша, беглецы откровенно рассказывали каждый о себе.
        Так неожиданно для себя казаки узнали, что их давний боевой товарищ Устим Добрейко — добрый казак и по нраву своему, и по силе — годков семнадцать тому назад гулял по волжским и донским местам. И не просто на Волге-реке Устим гулял — волю да землю люду черному крестьянскому добывал. Вместе с самим мужицким царем Емелькой Пугачевым господ дворян, помещиков и купцов рубил да вешал… А когда одолели генералы царицыны Пугача, бежал Добрейко на Днепровщину, к голытьбе запорожской прибился. Чудом от лютой казни спасся…
        И тут словно в другом облике предстал перед друзьями-однополчанами Устим Добрейко — не очень высокий, да широкий в плечах, седой курносый казак с большими серыми, как полынь-трава, глазами. Теперь друзьям стали ясны многие ранее непонятные черты его нрава. И то, почему так угрюмо глядел Устим на всякое начальство и почему в бою всегда первым бросался на ятаганы янычарские, словно смерти себе искал…
        — А скажи, Устиме, воля, за которую Пугач бился, навечно сгибла? Сильны ведь теперь паны?  — спросил Семен у Добрейко.
        — Сильны!  — сверкнув очами, зло рассмеялся Устим.  — Сильны они тем, что изменников да боягузов, вроде Гришки Супа, среди нашего брата находят. В этом и вся сила их панская. А наша воля не сгибла! Вот где наша волюшка. Гляди, старый.  — Он выдернул свою шашку из ножен и взмахнул ею над костром. На блестящей стали клинка заплясали багряные отблески пламени.  — Вот чем будет добыта воля наша. А если не нами, то внуками нашими! Понял, батько?
        — Добре ты, Устиме, кажешь. Добре,  — улыбнулся Семен.  — Я тоже так думаю: коли мы сабли из рук выпустим, паны нас в бараний рог скрутят.
        — Ну я-то не выпущу. Мне ярмо на шею паны не наденут. Лучше в бою сгину.  — Он любовно погладил лезвие сабли и вложил ее в ножны.
        Несколько минут казаки молча глядели на яркое пламя костра. Потом Яков Рудой затянул было любимую казачью песню:
        Їхав козак за Дунай,
        Сказав дівчині прощай…

        Но Устим перебил его:
        — Почекай, друже… Я иную песню знаю, ее вы еще не слыхивали. Да, может, не скоро и услышите. Про Емельяна Ивановича Пугачева.
        — Да ты ж, Устиме, никогда не пел,  — удивился Чухрай.
        — А вот послухай.  — И он низким голосом затянул:
        Из-за леса, леса темного
        Не бела заря занимается,
        Не красно солнце выкатилося —
        Выезжал туто добрый молодец,
        Добрый молодец Емельян-казак,
        Емельян-казак сын Иванович.

        Песня заканчивалась воспоминанием о сражении, где
        Мы билися трое суточки
        Не пиваючи, не едаючи,
        Со добра коня не слезаючи…

        Эти мужественные и гордые слова напоминали каждому о его собственной трудной судьбе. Запретное имя Пугачева как бы окрыляло их. И каждому песня Устима — эта российская песня — казалась близкой, словно сложена была она не на Волге, а их дедами и прадедами на родном Днепре.
        На вторые сутки путь беглецам преградила широкая гладь замерзшего озера Катлабух. Казаки попробовали было перейти озеро, но лед его оказался тонким. Даже у берега он стал трещать, расходиться под ногами. Чухрай в сердцах содрал с седой головы папаху и ударил ею о землю.
        — Эх, подвела ты меня ныне, зима! Слаб мороз, не мог доброго льда сковать! Придется нам, браты,  — обернулся он к казакам,  — опять по опасному шляху идти.
        Выхода другого не было. Единственный путь на Аккерман пролегал только по наезженной дороге, где их могла настигнуть погоня.
        Посоветовавшись, казаки решили пойти на риск и, не дожидаясь сумерек, повернули на аккерманский шлях.

        Гусары

        Не прошли они и десяти верст по этой дороге, как их настигла сотня гусар.
        Черные всадники неожиданно вынырнули из ночной тьмы и окружили казаков. Чухрай взглядом опытного воина сразу оценил положение, в какое попал его отряд. Он понял, что сопротивляться бесполезно. Хорошо вооруженной конной сотне не стоит большого труда в миг перерубить пеших черноморцев. Оставалась слабая надежда — обмануть гусар, и Чухрай, приказав казакам сохранять спокойствие, пояснил наехавшему на него рослому, богатырского телосложения гусару, судя по серебряным шнурам на его черно-зеленом ментике, офицеру, что они из полка черноморского по распоряжению начальства переводятся в Аккерман. Семен не умел складно врать и притворяться, поэтому произносил это не очень убедительным тоном. Заикаясь, хриплым, взволнованным голосом повторял он по нескольку раз одно и то же…
        Офицер в упор посмотрел на Семена, и только тогда казак узнал в нем Хурделицу. Чухрай, удивленный и одновременно обрадованный, открыл было рот, чтобы воскликнуть «Кондратка!», но Хурделица, опережая его порыв, до боли сжал его плечо и громко спросил:
        — А скажи, старый, по дороге беглых ты не встречал?
        «Не выдаст нас Кондратка»,  — подумал Семен и, еле скрывая радость, ответил:
        — Никак нет, ваше благородие.
        — Куда ж они, к бису, девались?!  — воскликнул притворно сердито Хурделица и, сняв руку с плеча Семена, как бы давая понять Чухраю, что разговор окончен, повернул своего коня.
        — Ваше благородие, да разве вы не бачите, что это беглые и есть перед вами? Вы ведь сейчас с их главным атаманом говорили! Иль Чухрая самого уже не признали?  — вдруг раздался знакомый Семену сиплый голос.
        Из рядов конников выехал одетый в казачий кафтан всадник. Среди беглецов произошло движение, раздался глухой грозный ропот. Казаки узнали Григория Супа!
        Многие черноморцы схватились за сабли, чтобы расквитаться с предателем, но их остановили слова Хурделицы.
        — Ты что, братец, городишь! Какие это беглые? Видно, горилки хватил без меры, что в глазах у тебя помутилось… Ты погляди на них: разве беглые строем ходят? А старшина их разве Чухрай? Правда, он схож на Чухрая, да и только. Тот и ростом повыше будет и поплотнее в плечах. Я его, братец, добре знаю! Получше тебя,  — отчитывал Супа Кондрат. В переливах его баса звучала явная насмешка.  — Вот что значит горилку хлебать без меры… Тебя мне господин комендант отрядил беглых помочь сыскать, а ты только путаешь, братец. Делу помеха…
        — Дозвольте слово сказать… Ваше благородие. Это они, под присягой клянусь,  — настаивал на своем Суп.
        — Не дозволяю!  — гневно осадил его Кондрат и, притянув к себе Грицка, добавил негромко: — А коли ты с пьяных очей ошибаешься, я могу тебя у них,  — показал рукой на черноморцев,  — оставить, чтобы разобрался. Они объяснят тебе, беглые они или нет.
        Григорий окаменел от страха.
        — Пошел в строй!  — крикнул Хурделица и обратился к казакам: — А вам я не советую более ходить по этой дороге… Гляди, еще за беглых примут.
        Он скомандовал своим конникам построиться походным порядком, и через миг гусары быстро, как летучие призраки, растворились в морозной темноте ночи.
        Ошеломленные неожиданной встречей, казаки долго молча вслушивались в стук копыт удаляющейся сотни.
        Первым нарушил молчание Чухрай. Он схватился руками за живот, и степь вдруг огласилась раскатистым хохотом.
        — Братчики мои, паны казаки! Ох и здорово наш Кондратам над Иудой Супом потешился. Сказал ему, что я не я: ростом, мол, Чухрай повыше и в плечах поширше… Ха-ха-ха!
        Смех Семена заразил и остальных беглецов. Захохотали даже самые хмурые. Видимо, только что пережитый страх нашел свой выход в этом веселье. Когда оно утихло, Яков Рудой посоветовал сойти с дороги и пробираться далее к Аккерману малыми группами.
        — Не зря нам это Кондрат присоветовал. Не зря. А то в недобрый час на других гусар наткнешься…  — согласились с ним товарищи.
        И опять казаки нехоженой степью стали пробираться к Днестру на Аккерман.

        Предатель

        Ни встречный морозный ветер, ни быстрая езда не смогли успокоить Кондрата. Мысль о том, что Григорий Суп, друг его юности, только что у него на глазах пытался предать своих боевых товарищей, вызывала в нем ярость. «Неужели наша Лебяжья заводь вскормила такого гада? Отроду в нашем краю зрадников[62 - Предатель (укр.).] не было! А ведь раньше он был не таким»,  — думал Хурделица.
        И ему вспомнились те далекие дни, когда он с Супом — оба мальчишки — бродили по камышовым тилигульским зарослям, охотились на кабанов, часто выручая друг друга из беды. Вспомнилось Кондрату, как он в одном строю с Супом не раз рубился с ордынцами… «Почему же он так изменился? Почему?» — размышлял горестно Кондрат и не находил ответа. «Видно, дурь какая-то в голове завелась»,  — наконец решил он. Хурделица знал единственный способ, как избавить человека от этого. Надо было применить силу, выбить из казака дурь, чтобы и впредь он паскудить закаялся…
        Теперь он чувствовал себя в какой-то степени ответственным за товарища. Кондрат уже знал, как поступить с человеком, запятнавшим казачью честь, как вывести его снова на правильный путь. Пусть это жестоко, но он обязан сделать это.
        Хурделица осмотрелся вокруг. До молдаванской деревушки, куда он вел на ночлег свою сотню, оставалось не более версты. Дорога шла по безлюдной заснеженной степи. Только ледяные огоньки далеких звезд дрожали над ними высоко в небе.
        Кондрат приказал гусарам следовать к деревушке, а сам подозвал к себе Супа и, пропустив вперед сотню, медленно поехал рядом с ним, молча поглядывая на встревоженное лицо предателя. Поеживаясь от холодного ветра, насупившись, тот мрачно косился на Хурделицу.
        — Видал, какие они бедолаги… В гроб краше кладут… А Чухрай?.. А Чухрай? В чем душа только держится… Совсем на каторге иссохлись, измучились все. А ты их…  — волнуясь, отрывисто сказал он Григорию.
        Суп остановил лошадь.
        — Напрасно, ваше благородие, ты этих беглых отпустил. Отвечать придется,  — с угрозой произнес Суп.
        Хурделица понял, что никакие слова не подействуют на Григория. Этот человек способен снова предать всех и даже его самого.
        Весь гнев его, который он так долго и терпеливо сдерживал, теперь вдруг прорвался.
        — Ах ты, Иуда препаскудный! Еще грозишься!  — крикнул Кондрат.
        Григорий схватился за саблю, но не успел ее вытащить из ножен: ударом казацкой нагайки Хурделица вышиб его из седла. Свалившись с лошади, Суп вскочил на ноги, обнажил саблю, но нагайка Кондрата снова просвистела в воздухе. Ее кожаный конец с зашитой свинцовой пулей впился в руку Григория. Парализованные болью пальцы разжались и выпустили рукоятку сабли. Град новых ударов обрушился на голову и плечи предателя. Оглушенный ими, он упал. Ярость Кондрата сразу утихла. Он спешился, подбежал к лежащему Супу, стал прикладывать снег к его окровавленному лицу. Григорий пришел в себя. Хурделица вернул ему оброненное оружие, помог сесть на коня. Суп еле держался в седле. Поэтому Кондрат поехал с ним рядом, поддерживая его, словно хмельного, за плечи.
        — Ты обиду на меня не держи,  — говорил он Григорию.  — Ведь я же тебя для пользы так… Для пользы твоей! Пакость твою иудину выбить по дружбе хотел… Ты же полсотни людей невинных чуть не сгубил! Братов своих… Они от смерти лютой тикалы, а ты их…  — страстно убеждал Хурделица Супа.
        Григорий угрюмо молчал. Раскаяния он не чувствовал. Разбитыми пальцами поглаживал хранящийся у него за пазухой мешочек с золотыми монетами. Он был рад, что не потерял его. А Кондрату он не простит. Будет время — сведет счеты.
        Когда они подъехали к ожидавшей их сотне, Хурделица сказал гусарам, указывая на Супа:
        — Помогите, братцы, казачку. С коня упал, разбился…
        Но глазам гусар Кондрат понял, что они догадываются обо всем и одобрительно относятся к наказанию предателя. Ведь каждый из них, как и Хурделица, ненавидел и презирал подлецов.

        «Осторожно, ваша светлость!»

        «Беглые не отысканы»,  — доложил начальству Хурделица, прибыв в Измаил.
        Обугленные, занесенные снегом, полуразрушенные здания Измаила не отапливались и были плохо приспособлены для жилья. Но гусары так измотались на марше по зимним дорогам, что Кондрат, как ему ни хотелось поскорее вернуться в Галац, вынужден был остановиться здесь на отдых.
        На третьи сутки утром, когда он только построил сотню, чтобы двинуться в путь, перед ним появился Зюзин.
        Кондрат спрыгнул с коня, и друзья крепко обнялись. Оказалось, что батальон херсонцев, в котором служил Зюзин, зимует недалеко отсюда, в селе Броска, и Василий приехал в Измаил по какому-то делу. Друзьям не удалось вдоволь наговориться — Хурделицу окликнул ординарец коменданта. Приглашение удивило Кондрата своей категоричностью. Оно напоминало скорее приказ.
        — Видно, случилось невесть что,  — сказал он Зюзину и, простившись с ним, поспешил в комендантскую.
        Там он увидел князя Бельмяшева, сидящего за столом, и двух часовых у дверей. Кондрат хотел было спросить, где комендант, но Бельмяшев, не дав ему раскрыть рта, сразу объявил (в голосе его слышались торжествующие нотки):
        — Вы арестованы. Немедленно сдать оружие.
        По знаку князя, звякнув ружьями, часовые стали плечом к плечу с Хурделицей.
        Кондрат все понял. Он снял саблю и отдал ее князю. Сколько раз безотказно выручала она его в боях. Бельмяшев как-то поспешно схватил клинок холеными белыми пальцами, стал поглаживать золотой тельмяк. «Не тебе держать ее»,  — чуть не вырвалось у Кондрата, но он сдержался и тихо спросил:
        — А пошто на меня такая напасть, ваша светлость?
        Бельмяшев прищурил недобрые глаза:
        — Ты еще спрашиваешь, клятвопреступник, за что?!  — В его бабьем голосе послышались визгливые нотки.  — Да за то, что вместо имать бунтовщиков, злодеев предерзостных, ты, изменив присяге, данной державоправительнице нашей, вопреки званию и чину своему, оных крамольников на волю пустил. Да еще верного человека, которого тебе в помощь дали, избиению подверг. Что молчишь? Отпустил злодеев? Ответствуй!
        — Что ж, отпустил. И сейчас, в другой раз, отпустил бы…  — не повышая голоса, ответил Кондрат. Но в его тоне звучал такой вызов, что Бельмяшев, ожидавший от арестованного офицера отрицания своей вины, был поражен.
        — Да, ваша светлость! Я не неволил их, ибо они браты мои по чести казачьей, по кошу вольному…
        — Замолчи! Тебя в звание благородное возвели, а ты был и есть отродье хамово,  — заскрежетал зубами князь.  — Тебя, одного из тысячи холопов, светлейший осчастливил, а ты… Ты так отблагодарил! Лукавый, подлый раб! Таким ноздри рвать да в Сибирь!  — Он выхватил из ножен саблю Кондрата и замахнулся на него клинком.  — Таких, как ты, четвертовать надобно…
        — Осторожно, ваша светлость! Сабля у меня вострая. Неровен час — и порезаться можете!  — поднял Кондрат голову и двинулся на Бельмяшева.
        Тот невольно отступил назад. «Видать, силен этот хам-крамольник. Пока его саблей срубишь, он голыми руками тебе шею свернет». И, бледнея от страха и злобы, князь, все еще продолжая пятиться, закричал часовым:
        — Увести злодея!

        В бастионе

        Стражники замкнули арестованного в полуподвальном каземате двухъярусного измаильского бастиона, который не так давно Хурделица отбивал во время штурма у турок. В каземате было тесно, темно, а главное, очень холодно — словно в ледяной могиле. Но Кондрат был так потрясен неожиданным поворотом своей судьбы, что ни на что не обратил внимания. Он страдал от другого — от мысли о том, что ему теперь едва ли придется вернуться в свой родной дом в Хаджибей, к Маринке. Вряд ли помилует его тайная экспедиция или кригсрехт, где заседают такие судьи, как князь Бельмяшев. Видимо, не миновать ему — в лучшем случае — разжалования, шпицрутенов и вечной солдатчины. А в худшем, пожалуй, и сибирской каторги. Мрачные думы так овладели Кондратом, что он даже не услышал, как открылась дверь каземата. Очнулся от прикосновения чьей-то теплой ладони к щеке.
        — Ваше благородие, что с вами? Ваше благородие!  — раздался знакомый голос.
        Кондрат вскочил на ноги и больно ударился головой о низкий свод каземата. При ярком свете фонаря он увидел словно вырезанные из дерева крупные черты лица ефрейтора Ивана Громова. Еле передвигая затекшие ноги, Кондрат вылез из своего каменного гроба и с наслаждением распрямил тело. Только уловив запах копченой свинины, он ощутил голод и вмиг расправился с ломтем сала и краюхой ржаного хлеба, которые молча протянул ему Громов.
        Покончив с едой, Хурделица поблагодарил ефрейтора.
        — Спасибо, братец, теперь мне в этом гробу легче будет.  — И, показав на раскрытый каземат, спросил: — А мне не пора снова сюда заходить на отсидку?
        — Нет, ваше благородие, заходить сюда уже не надобно. Другой путь вам Василий Федорович уготовил,  — сказал загадочно ефрейтор.
        — Какой другой, братец? Не пойму,  — удивился Кондрат.
        — Вот сейчас Василий Федорович придут, сами расскажут. Все и поймете,  — невозмутимо ответил Громов и добавил сочувственно: — Лишнее слово дело портит. Вы, ваше благородие, отдыхайте, силушки набирайтесь, а то дорога вам припадает дальняя, лихая.
        Кондрат хорошо знал, что ефрейтор умеет молчать — от него больше ничего не добьешься. Поэтому Громова он больше не расспрашивал, а последовал его совету: присел на корточки у порога каземата, прислонясь спиной к стене.
        Однако «отдыхал» он так недолго. Вскоре в темном коридоре бастиона зазвучали тяжелые шаги, а потом из мрака вынырнуло два человека. Когда они приблизились, Кондрат увидел Зюзина с солдатом, который, тяжело дыша, тащил какой-то длинный тяжелый мешок, обмотанный холстиной.
        — Клади!  — коротко приказал офицер.
        И солдат положил мешок на каменный пол бастиона.

        План Зюзина

        Зюзин крепко обнял Хурделицу и отвел в сторону.
        — Слушай, друг мой бесценный! Тебе, конечно, ведомо, что за беда нависла над тобой?  — спросил он тихо, скрывая волнение.
        — За беглых, что отпустил… А мог ли я иначе, Василий?  — стал пояснять Кондрат, но Зюзин прервал его:
        — Я все, все, Кондратушка, знаю… Даже то, как ты сгоряча на допросе Бельмяшеву признался. Уже он и приказ отдал — тебя завтра в кандалы заковать и в Елизаветград с конвоем отправить на суд тайной экспедиции. А что это значит, ты разумеешь: поругание чести твоей да мука лютая — Сибирь.
        — Я надежду имею, что Иван Васильевич Гудович или светлейший заступятся за меня. Ведь они-то меня знают…
        Чином жаловали,  — выразил свою тайную надежду Хурделица.
        — Эх, Кондрат, Кондрат! Ты, гляжу, ровно дитя малое. Нашел на кого надеяться! Да Иван Васильевич Гудович переведен далеко отсюда — Анапу у турка сейчас воюет. Ему не до тебя… А светлейший в Петербурге все еще викторию за взятие Измаила с царицей празднует. Балы дает… Челобитная твоя туда и не дойдет. Впрочем, даже если бы Гудович и Потемкин вот тут сейчас были, вряд ли они тебя из беды вызволили. Они и сами за то, что ты, брат, учинил, карают люто!
        Хурделица нахмурился.
        — Что ж ты мне на Туреччину иль к ляхам тикать прикажешь? На чужбину бежать я не согласный. Сибирь каторжная мне и то краше,  — гневным взглядом ожег он Василия.
        — Я отечеству моему не изменник и изменников ненавижу! Не будь ты друг мне, я бы с тебя сейчас за такие слова сатисфакцию потребовал,  — вспылил Зюзин.
        — Прости!  — воскликнул Кондрат.
        — Ладно, прощаю,  — сразу отошел Зюзин.  — А ты впредь и думать не моги об этом. Я тебя от лютости пришел спасать и спасу. Вот глянь сюда, и поймешь.  — Василий подошел к мешку и стянул с него холстину.
        Кондрат вздрогнул. Перед ним лежал труп атлетически сложенного рослого мужчины. Лицо его представляло собой сплошное кровавое месиво. Русые с проседью волосы свидетельствовали, что убитый был человеком среднего возраста, а его крытый черным сукном тулуп, бархатный синий кафтан, такого же цвета широкие шаровары, заправленные в добротные сапоги, свидетельствовали, что принадлежал он к торговым, зажиточным людям.
        Как бы отвечая на вопрошающий взгляд Кондрата, Василий вынул из кармана сложенную вдвое синюю гербовую бумагу и сказал:
        — Из этого пашпорта, выданного канцелярией самого светлейшего, явствует, что убитый родился в 1757 году от Рождества Христова. Зовут его Дмитрий. Он Дмитриев сын, по фамилии Мунтяну. Молдавский негоциант из Ясс, принявший русское подданство. Занимается барышничеством. Бери сию бумагу,  — протянул Зюзин паспорт Кондрату.  — В нем — воля твоя.
        Удивленный Хурделица машинально взял бумагу и, прочитав ее, хотел снова отдать Зюзину, но тот не принял.
        — Не понимаешь?
        — Ничего не понимаю!  — признался Кондрат.
        — Тогда я поясню. Когда Бельмяшев тебя посадил, я тотчас узнал — ведь мои херсонцы ныне караульными по всему Измаилу стоят,  — что тебе кнут да Сибирь грозят, и стал думу думать, как тебя на волю выпустить. Побег учинить — дело нехитрое, да без документа тебя скоро изловят. Задумался я, а тут мне Громов и докладывает: «Ваше благородие, в одной хате купца-молдаванина дружки при дележе выручки кистенем насмерть пришибли». Такое у нас сейчас частенько встречается — поналетели сюда в Измаил, как воронье на падаль, всякие мародеры да барышники. У солдат трофейное золото выманивают. А при дележке часто до поножовщины доходит. Этому я не слишком удивился, да Громов мне в руки бумагу тычет: «Ваше благородие, казны при убитом не найдено, а пашпорт есть. Может, сгодится!..» — «Почему ты думаешь, что сгодится?» — спрашиваю его. «А вы поглядите в пашпорт получше»,  — улыбнулся Громов. Поняли мы тут, что думка у нас одна — тебя выручать. Прочел я пашпорт и говорю Громову: «Скажи, друг, а убиенный схож на его благородие Кондрата Ивановича?» — «В том-то и дело, что фигурой схож… А лицо изуродовано». Тогда я взял
Травушкина — он, как и Громов, человек верный, и пошел за убитым. А сюда послал ефрейтора, чтоб часового у твоего каземата сменил да меня ожидал. Теперь понял?
        — Понял! Но что ж тогда, Василий, мне навечно в молдаванах быть? Как же это так…  — растерянно проговорил Кондрат.
        — Да очень просто,  — перебил его Василий.  — Сбрось мундир да одевайся в то, что на мертвом. А мы пособим тебе в машкараде этом.  — И он обратился к стоящим в стороне Громову и Травушкину: — Ну-ка, братцы, помогите переодеться его благородию!
        Времени на размышления было мало, а воля, которую он получал вместо темного каземата, унижений, пыток, была пленительна.
        — Пойми, Кондратушка, ты навек вольным будешь. На молдаванина ты схож. Уедешь себе в Таврию. Сейчас там молдаван да немцев землей наделяют. Будешь колонистом с жинкой жить. Я к тебе под старость еще внуков крестить приеду. А его,  — Василий показал на убитого,  — под твоим именем мы предадим земле. Я завтра доложу его светлости, князю Бельмяшеву, что арестованный, то есть ты, убит при нападении на караульного.
        — Ох и страшно все это, Василь! Ровно сон дьявольский.
        — Да что тут страшного?  — усмехнулся Зюзин.  — Мы воины, а не бабы какие. За остальное ж не бойся. Завтра я самого князя приведу сюда. Пусть посмотрит. Ведь ты,  — он показал на убитого,  — на него очень схож. И князь рад будет твоей погибели. Поди, Громову еще награду даст. А ты, друг, плюй на все. Главное — свобода, Маринка… В Сибири железом греметь не будешь.
        Доводы Василия окончательно убедили Хурделицу. Он стал быстро срывать с себя офицерский мундир.

        Дмитрий Мунтяну

        Лязгая зубами от холода, преодолевая отвращение, Кондрат надел вещи, снятые с убитого. Одежда Дмитрия Мунтяну оказалась лишь чуть велика — покойник был немного полнее Кондрата и шире в плечах. Зато бараний тулуп, крытый черным сукном, и выстланные внутри мехом сапоги были впору. Хуже обстояло дело с высокой мерлушковой шапкой молдаванина. Ее серый мех так слипся от крови, что Травушкину пришлось долго тереть шапку снегом, чтобы уничтожить зловещие пятна. Лишь после этого Зюзин разрешил Хурделице нахлобучить ее на голову.
        Покидая бастион, Кондрат крепко обнял Ивана Громова, который остался стоять на часах у каземата. Хурделица в последний раз взглянул на убитого. Мертвый молдаванин был уже облачен в его черно-зеленый гусарский офицерский мундир.
        Он был так схож на него самого, что холодок страха пробежал у Кондрата по спине. Ему почудилось на миг, что он стал свидетелем своей собственной смерти. «Да, не в бою сгинул казак Кондрат Хурделица!» — пронеслось у него в голове. Зюзин, понимавший состояние друга, быстро вывел его из бастиона.
        Тут его уже ждал Селим с оседланной лошадью. Зюзин успел сообщить верному ордынцу о своем замысле. Селим и Кондрат не хотели расставаться, но Зюзин решительно воспротивился их совместному побегу.
        — Этого делать нельзя! Опасно. Ты должен остаться со мной на некоторое время, чтобы не навести на своего кунака подозрение. А я при первой оказии спроважу тебя к нему в Хаджибей.
        И Селим, как ни горька была ему разлука с Хурделицей, согласился с Зюзиным. Ордынец молча протянул Кондрату свой ятаган и простился с ним.
        Зюзин и Травушкин проводили Хурделицу за черту города. Здесь, в ночной степи, Василий протянул товарищу кошель с деньгами — все, сбереженное за долгие годы.
        — Они мне на войне, Кондратушка, все равно ни к чему. А ты человек вольный теперь, да к тому же «негоциант из Ясс», а ведомо, что купцу деньги нужнее, чем солдату. Только помни, кто ты теперь,  — пашпорт свой пуще глаза береги. Еще свидимся…  — Он хотел что-то добавить, чтобы подбодрить товарища, но не мог. Голос его неожиданно задрожал, так что Травушкин не выдержал и пришел на помощь своему командиру. Он повторил:
        — Дай Бог вам счастье, ваше благородие! Обязательно свидимся.
        Кондрат обнял обоих, смахнул набежавшую на глаза слезу и, вскочив на коня, помчался по заснеженной дороге.
        Солдат и офицер долго смотрели ему вслед.

        Домой!

        Нелегко добирался Кондрат от Измаила к Хаджибею. В опустошенном турками и ордынцами краю было голодно. В разоренных городках и селах жители питались кониной да лепешками из толченой древесной коры. Хурделица несколько раз в дороге покупал у интендантов себе провизию и фураж коню. Он ехал, избегая всяких встреч с начальством. Его молдаванская одежда и паспорт ни у кого не вызывали подозрений. Какое-то удивительное спокойствие и уверенность в своей полнейшей безопасности чувствовал он сейчас. И если что его волновало, то лишь желание как можно скорее добраться до дома, увидеть жену.
        К его досаде, уже через день после выезда из Измаила, мороз спал, началась весенняя оттепель. Степь почернела, побурела. Конь Кондрата медленно плелся, с трудом вытаскивая копыта из липкого грязного месива, и Хурделица, чтобы окончательно не загнать измученную лошадь, должен был делать частые привалы. Поэтому только на второй неделе подъехал он к рыжеватым холмам, на которых расположился у моря Хаджибей.
        Кондрат не хотел, чтобы в городке заметили его появление, и несколько часов — до самой темноты — провел на пустынном берегу. Весенний напористый ветер обдавал его каскадом мелких пронзительных брызг, когда он, пришпоривая испуганного, вставшего на дыбы коня, съезжал с обрыва.
        Шум волн, соленые брызги моря, его косматые гребни, слившиеся на горизонте с далекими облаками, напомнили Хурделице день, когда он с черноморцами, вот так же захлебываясь солоноватым ветром, отбивал нападение турецких кораблей. Где-то здесь, на этом берегу, Маринка промыла морской водой его раненое плечо и перевязала своей косынкой.
        Ему показалось невыносимым это дополнительное ожидание, и вдруг так потянуло к ней, находящейся здесь где-то совсем недалеко, что Кондрат сгоряча даже повернул коня. Но тотчас одумался — рисковать нельзя. Он спешился и, чтобы скоротать время, занялся делом. Вымыл лошадь, почистил свою одежду. Когда он закончил это, в сгустившейся над морем темноте вспыхнул маяк. Хурделица вскочил на коня и направил его к золотистым огонькам Хаджибея. Быстрой тенью промелькнул по кривым узеньким улицам, свернул влево вниз, к землянкам Молдаванской слободы. Наконец, различил в темноте знакомый белый контур родного домика.
        В окошках было темно. «Видимо, спать легла»,  — с нежностью подумал Хурделица. Но Маринка сразу откликнулась на его тихий стук в окошко:
        — Это ты, любый?
        Она сразу догадалась, что это он, ее Кондрат… Хотела зажечь светильник, но у нее от волнения дрожали руки. Бросив огниво, кинулась встречать Кондрата.
        Открыла дверь, увидела его на пороге и припала к широкой груди мужа.
        Долго стояли они на крыльце, крепко обнявшись, пока не услышали голос Одарки: ее разбудил холодный ветер, ворвавшийся в открытую дверь хаты.

        Совет Маринки

        Кондрат проснулся рано. В рассветном полумраке долго разглядывал лицо спящей рядом жены. Маринка за время их разлуки стала, как показалось ему, намного краше. «Как яблоко спелое»,  — подумал он, ласково поглаживая полную смуглую руку спящей.
        Он был счастлив, что видит рядом с собой Маринку. В то же время его мучила тревожная мысль, что сейчас ему придется опечалить любимую известием о своих неудачах.
        Кондрат считал, что Маринке будет горько узнать о потере им офицерского чина, о том, что он скрывается под чужим именем и должен как можно скорее покинуть Хаджибей, где его многие знают…
        Нечего сказать, хороший гостинец привез он жене.
        А рассказать все о своих злоключениях он должен был без промедления. Не то Маринка и Одарка на радостях поведают соседям о его приезде, и это навлечет на него новую беду.
        Он тяжело вздохнул. Маринка открыла глаза и вопросительно взглянула на мужа.
        — Чего ты вздыхаешь так тяжело, Кондратушка? Говори, не скрывай. Я еще вчера приметила, что ты на сердце горесть какую-то держишь. Говори!
        Она обняла Кондрата, и он без утайки поведал ей обо всем. Маринку не испугал его рассказ.
        — Я, Кондратко, рада, что ты живой с войны вернулся. А что без офицерского чина приехал — бог с ним! Мне паненкой быть непривычно. Да и тебе паном тоже. Ну какие из нас паны? Ты ведь казак! Ничего, что будешь время какое под молдаванским именем жить. Молдаване народ хороший. Ведь мой дед Бурило тоже не под своим именем значился. Только вот Одарку надо предупредить, чтобы о твоем приезде никому не говорила,  — сказала Маринка и улыбнулась ему с каким-то веселым лукавством.
        «Может, меня печалить не хочет иль не поняла всей опасности, что мне грозит?» — подумал Хурделица и добавил горько:
        — Вот видишь, и Одарку уведомить надо. От всех мне таиться теперь придется. Первый донос — и Сибирь. Теперь и ты за меня тревожиться будешь…
        — Чудно ты, Кондратко, говоришь! Помыслить, так с твоих слов выходит, что ранее я в тиши да покое жила? А я ведь на Ханщине, как и ты, родилась. Надо мной сызмальства беда саблей машет. А тут разве я покойно жила? Каждый миг о тебе думку имела… А вот когда ты, Кондратко, рядом, мне никакая беда не страшна, даже сама смерть… Уедем с тобой отсюда. Я ведь давно об этом думаю. И знаешь куда?  — Глаза Маринки засияли.  — На Лебяжью заводь нашу. Там теперь ордынцев нет, места спокойные. Никто там нас, Кондратко, не сыщет. Хату сложим, хлеб посеем и будем жить без горя. А домовничать тут Одарку оставим. Пусть старика своего дожидается. Приезжать к ним за солью будем…
        Упоминание о Лебяжьей заводи согнало хмурь с лица Кондрата.
        Он сразу повеселел.
        — Я тоже об этом подумывал. Да тебя, Маринка, в печаль вводить опасался. Не жалко ли тебе дом хаджибейский покидать будет? А ты вон какая оказалась…  — Он не договорил, голос его задрожал, и, чувствуя, что не в силах будет скрыть свое волнение, Кондрат уткнулся лицом в плечо жены.

        Вольный ветер

        Маринка спешно готовилась к отъезду. Кондрату опасно было оставаться в Хаджибее: ведь его могли опознать и выдать в руки властей. Хурделица всячески успокаивал ее, говорил, что вряд ли его ищут, что «по закону» он, наверное, давно уже благодаря заботам Зюзина «предан земле». А документ на имя Дмитрия Мунтяну — хорошая защита от всяких хаджибейских начальников. Маринка в ответ на все это лишь недоверчиво качала головой.
        — Мало что может быть… Вот уедем отсюда на Лебяжью, тогда мне спокойней на душе станет.  — И она не только запрещала мужу днем выходить из хаты, но держала его взаперти в темном чулане.  — Сиди здесь, чтоб не заприметил тебя кто-нибудь,  — умоляла она Кондрата. И он, не желая излишне волновать ее, подчинялся.
        Однако собрать вещи и сразу же выехать не удалось. Нужно было починить возок да соху. Купить пару волов. Корова, овцы, домашняя птица у Маринки в хозяйстве были. Требовалось только приобрести косы, серпы, топор. Без них не обойтись в глухой степи. Маринка погрузила на возки несколько мешков пшеницы-арнаутки для посева.
        — Будет у нас свой хлеб,  — сказала она помогавшей ей Одарке.
        Старая селянка вздохнула:
        — Счастливая ты! Будешь с чоловиком хлеб сеять… А я… Где мои Семен? Скоро ли увижу его?  — Она утерла рукавом слезу, покатившуюся по морщинистой щеке.
        — Да вернется твой Чухрай. Дожидайся здесь. Он тебя везде отыщет,  — обняла ее за плечи Маринка. И та сразу приободрилась.
        — Он у меня такой! Если в басурманском полоне отыскал, то теперь и подавно,  — ответила она убежденно.
        Сборы уже подходили к концу, когда утром в дверь хаты постучался солдат инвалидной команды и с важным видом вручил Маринке уже вскрытый, с обломанной сургучной печатью пакет. Маринка не знала грамоты и поэтому хотела было побежать в комендантскую канцелярию попросить писаря, чтобы он прочитал ей полученную грамоту. Но, вспомнив, что Кондратка ее — сам грамотей, бросилась к нему в чулан.
        Кондрат вышел из своего заточения и по складам прочитал вслух сообщение из полка о том, что прапорщик и кавалер гусарского полка Хурделица Кондрат, сын Иванов, убит в марте седьмого дня тысяча семьсот девяносто первого года и предан погребению по христианскому обычаю. Это было все, о чем сообщал полковой писарь жене погибшего.
        Лишь закончил он чтение, как руки жены крепко обвили его шею. Маринка, словно безумная, рыдала, смеялась и целовала его.
        — Кондратко, бедовый мой, страсть-то какая! А все ж ты жив и свободен, как сокол вольный,  — восклицала она.  — Живой! Живой!
        — Да, Маринушка… И жив, и волен, а все потому, что друзьями спасен.
        В ту же ночь под утро, простившись с Одаркой, выехали они из Хаджибея на двух высоких возках, груженных домашним скарбом, провиантом и фуражом.
        Кондрат повел свой «караван» по мало кому известной дороге, ведущей к Тилигулу. Путешествие их было медленным и долгим. Но вольный ветер, уже несущий запахи весны, освежал Маринку и Кондрата. Вырвавшиеся из города, они радовались, что каждый, даже медленный поворот колеса, приближает их к родной Лебяжьей заводи.
        Кондрат часто вынимал свой паспорт и читал его Маринке, чтобы она получше запомнила его новое имя.

        Родные места

        И вот путники въехали в знакомую балку. И трех лет не прошло, а уже исчезла, словно никогда и не существовала на земле, их Безымянная слобода!
        Тихий шелест прошлогодней травы, невнятное бормотание ручья, как и раньше, струившего свою прозрачную воду,  — вот те единственные звуки, которые мог уловить здесь их слух.
        — Ровно на погосте каком,  — зябко пожала плечами, вслушиваясь в тишину, Маринка.
        — Погост и есть,  — мрачно согласился Кондрат.
        С болью в душе направили они лошадей по сухому высокому бурьяну, росшему там, где когда-то тянулась узкая длинная улочка из белых землянок и понор. Только по кое-где возвышавшимся над дорогой обросшим травой холмикам Кондрат и Маринка могли теперь угадать то или иное жилище.
        А от многих землянок и вовсе ничего не осталось. Видимо, разрушенные ордынцами глиняные домишки до конца уже успели размыть осенние дожди.
        Кондрат нашел остатки своей поноры. Стены ее почти совсем сравнялись с землей, а крыша, на которой и раньше шумела лебеда, ушла глубоко в грунт. Сняв шапку Кондрат долго стоял в оцепенении, словно у могилы.
        Голос Маринки вывел его из тяжелого раздумья.
        — Едем дальше, Кондратко! Посмотрим, может, дедова хата устояла.
        Землянка Бурилы и в самом деле сохранилась. Кондрату пришлось приложить всю свою силу, чтобы открыть дубовую дверь и ставни маленьких, похожих на бойницы окошек. Крепко заколотил их дед Бурило, отправляясь в далекий поход.
        Кондрат и Маринка с волнением вошли в горенку. От затхлого, спертого воздуха кружилась голова. Здесь все сохранилось, как и было при жизни старого хозяина. Сделанные его руками лавки, дубовая, окованная медью скрыня-ларь для одежды стояли вокруг столешницы. По стенам висели полки-мисники. Их тоже смастерил дед. На мисках под тусклым слоем пыли поблескивала цветистая глазурь глиняной утвари: узорчатые миски, кувшины, глечики, сулеи и кружки, из которых хлебосольный Бурило некогда любил угощать гостей.
        А в углу у печки стояли закопченные ухваты-рогачи. И сама печь, расписанная красными, желтыми и синими петухами, вызвала у Маринки слезы. Ведь это она по указке деда когда-то подновляла ее.
        Кондрат попытался успокоить Маринку.
        — Ох и обрадовался бы дед Бурило, увидев нас в своем гнезде живыми и здоровыми. Ведь все это он для нас приберегал. Видно, чуял, что мы вернемся сюда.
        — И верно,  — ответила Маринка, вытирая платком мокрое от слез лицо.  — Очень бы обрадовался! Гляди, здесь все целехонько, словно дед только что из хаты вышел… Если б не пыль, то можно бы подумать, что не годы минули, а день прошел.
        Понурив головы, вышли они из горенки и очутились среди кряжистых деревьев, окружавших землянку. Это были старые вишни памятного им садочка. Здесь Кондрат впервые сказал Маринке о своей любви.

        Лебяжий край

        Хотя уже пришло время немедля браться за соху и многие дела по хозяйству налаживать, все же Кондрат с Маринкой не могли не поехать на заводь. Тянуло их туда неудержимо. Красота этого лебяжьего края запомнилась им на всю жизнь. У Кондрата была еще одна, пока смутная думка — подыскать подходящее место для постройки новой хаты. Хотелось жить подальше от слободы, куда могут понаехать люди, знавшие его раньше. Такая встреча пугала Кондрата: узнают, донесут…
        Об этом он не говорил Маринке, чтобы не тревожить ее лишний раз, но жена первая заговорила об этом.
        — Треба Кондратушка, взглянуть на заводь. Красота там ведь какая! А может, и гнездо себе совьем. Слобода наша в лощине лежит — от ордынцев таились там. А ныне зачем? На заводи вдоволь и птицы, и рыбы, и зверья разного. И никто воли-вольной у нас не отнимет.
        И вот, оседлав лошадей, они отправились на Лебяжью заводь. Подъехав к камышовым зарослям, Кондрат указал на прибрежный холм.
        — Здесь хату построить бы… Место не топкое. В полую воду не зальет. И степью идти — сухая дорога.
        Они направили коней к холму. С его плоской вершины далеко просматривалась вся заводь. Прошлогодние пепельно-серые камыши — новые еще не успели поднять свои зеленые побеги — простирались далеко на добрый десяток верст, до самого Тилигула. Среди этих зарослей то там, то здесь ослепительно сверкали бурхливые струи. То шла в заводь полая вода.
        Кондрат соскочил с седла, ковырнул кинжалом грунт. Растер на ладони влажный маслянистый комок.
        — Бачишь, какая землица? Вишни да яблони сразу привьются. Посадим их здесь и хату построим. А? Крышу, двери и окна из дедовой перенесем…
        Он помог жене спрыгнуть с лошади, и они стали размечать на земле место для будущей усадьбы: хаты, двора, садочка, хозяйских пристроек.
        — Хату надобно такую ставить, чтобы долго стояла — на каменном фундаменте. Чтобы и детям нашим в ней жить…
        Она давно не видела его таким счастливым.
        — Постой, Кондратко!  — прервала его Маринка, краснея.  — Где ж ты камень на основу раздобудешь?
        — Недалеко. У реки, где обрыв каменный. Там и наломаем. Вот жаль, что секиру с собой не прихватили, а то сейчас бы за камнем и поехали.
        Обсуждая новую большую затею, они направились в слободу. Но ехали медленно, делая частые остановки в приметных для них местах Лебяжьей заводи. Лишь к вечеру добрались они к землянке Бур илы…
        Рассвет еще не начинался, когда Маринку разбудил скрип возка и топот конских копыт. Она потрогала постель. Место, где спал Кондрат, было еще теплым. Она поняла, что муж уехал добывать камень. Маринка быстро поднялась, оделась, запрягла коня.
        Встающее солнце застало ее уже на бугре у Лебяжьей заводи. В полдень Кондрат приехал сюда на возке, груженном глыбами желтоватого известняка. Он был обрадован, что жена уже начала копать канавы для фундамента хаты. Однако у Маринки был какой-то растерянный вид.
        — Глянь-ка, на чем мы хату ставим… На могиле, что ли.  — Она показала на человеческие череп и кости, лежащие на горке только что вырытой земли. В комьях суглинка чернели кусочки угля и золы.
        Кондрат разгреб землю, и ему вдруг попалась на глаза синяя от окиси медяшка. Он поднял ее. Это был крестик.
        — Нет, Маринка, мы ставим хату не на могиле. В стародавнее время хата здесь была. По кресту видно — наши жили люди. Сгорели, наверное, во время набега ордынского… А мы, значит, вместо них жить будем.
        Он закопал найденные кости на холме. Видя, что Маринка задумалась, и стараясь отвлечь ее от печальных мыслей, Кондрат похвалил ее за усердие.
        — А много ты накопала. Что парубок дюжий…
        — А разве я ленивая?  — улыбнулась Маринка и тут же сказала строго: — Теперь камыш давай, пока земля сухая.
        — А зачем камыш?  — удивленно поднял брови Кондрат.
        — Чтобы сырость в стены не шла, на основу камыш надо положить. Тогда дождь хату не подмоет и никакой мокроты не будет. Понял? Меня так дед наставлял.
        — Неужто он и хату строить тебя обучал?  — еще больше удивился муж.
        — А чего же? Жинка,  — говорил дед,  — сама должна уметь хату ставить — из глины мазать. Это женское дело.
        Кондрату хотелось помочь Маринке, но она настояла на своем:
        — Ты мне лучше камыша нарежь, а потом в степь езжай — поле орать. Тут я и сама управлюсь,  — бросила она и, взяв ведра, пошла к заводи.
        До первых звезд ходил Кондрат за сохой и только на другой день смог побывать на Лебяжьей. Взойдя на бугор, он увидел, что все четыре стены мазанки уже на целый локоть поднялись над землей. Тут же, рядом, Маринка размешивала в огромной яме мокрую глину, смешанную с рубленым камышом…
        Как ни торопились Кондрат и Маринка, хату удалось закончить лишь в июле, когда уже пошла в стрелку посеянная Кондратом пшеница.
        Маринка начисто выбелила новую горенку, куда были перенесены и лавки, и стол, и скрыня — все убранство, сделанное руками деда. Вот тогда-то за ужином Маринка почувствовала какую-то подступающую к горлу тошноту. Ей сделалось совсем плохо. В себя она пришла уже в постели. При тусклом огне светильника увидела встревоженное лицо мужа и улыбнулась ему. Вдруг что-то шевельнулось у нее под сердцем. Она сразу поняла причину своего нездоровья.
        — Кондратко, это ребеночек наш первую весть о себе подал.

        Новая хата

        Недомогание Маринки быстро прошло. Уже на другой день она занялась хозяйством. Всегда трудолюбивая, теперь, готовясь стать матерью, она с какой-то особенной торопливостью бралась за любую работу, подзадоривая своей энергией мужа.
        — Кондратко, скоро у нас третий едок появится. Ребеночку достаток нужен,  — частенько говаривала она ему.
        Но Хурделице не надо было напоминать об этом. Мысли о ребенке тоже волновали его. Задолго до рассвета с думой о сыне спешил он взяться за работу. Кондрат был почему-то уверен, что родится именно сын. Они с Маринкой потеряли счет времени и двумя парами своих молодых крепких рук делали то, что было под стать десятерым. Не зная ни праздников, ни роздыха, трудились они от зари до зари — то в поле на уборке урожая, который дала впервые за долгие годы разбуженная сохой земля, то на покосе в лугах, готовя корм скоту, то на рубке камыша для топлива на зиму.
        Лишь когда отшумели осенним золотом деревья, а по воде Лебяжьей поплыло первое «сало» — тонкий хрупкий ледок, успокоились Маринка с Кондратом.
        Близился срок родов. Собранный и обмолоченный хлеб уже лежал в закромах. Вяленая и копченая рыба была заготовлена на зиму. Сено и солома скирдами стояли во дворе. Даже хмельная горилка сцежена в бочонок на случай семейного торжества. И последнее, что было нужно, сделал Кондрат,  — он смастерил зыбку и, многозначительно подмигнув жене, подвесил ее в горенке. Маринку тронула заботливость мужа.
        Теперь у них уже было время обоим заняться тем, о чем в крутоверти дел можно было лишь мечтать: омыть горячей мыльной водой тело, очистить кожу от въевшейся соли и пыли.
        Попарившись всласть в бане, одев чистое холщовое белье и праздничное платье, Кондрат хотел было начисто сбрить острым ятаганом свою порядком выросшую черную бороду. Но потом, усмехнувшись, аккуратно подстриг ее полукругом, по-турецки. Увидев мужа в таком виде, Маринка воскликнула:
        — Ой, до чего же ты схож на барыгу молдаванского!
        — Правда?  — обрадовался Кондрат.  — Мне это и надобно. Я ж за Одаркой в Хаджибей собираюсь. Привезу ее сюда. Она повитуха знатная. Тебе родить — помощь окажет.
        — Ох, Кондратко, боязно… Как признают тебя в Хаджибее вдруг…
        — Не бойся. Не признают. Ты ж сама говоришь, что я на молдаванина схож. Ведь и в паспорте у меня про то же написано.  — Он вынул из кармана свой вид.  — Да если бы и грамоты у меня сей не было, все равно бы я в Хаджибей поехал за повитухой.
        — Пока ты с повитухой возвратишься, я, может, и сама рожу…
        — Не успеешь! Я как ветер. На трех конях слетаю,  — пошутил он, а сам снял висящие над кроватью трофейные штуцерные нарезные ружья, зарядил их и снова повесил на прежнее место.
        — Это на тот случай, чтобы у тебя от обидчиков защита была, когда меня не будет,  — пояснил он жене.
        Маринка все же боялась, чтобы его не опознали в Хаджибее соглядатаи да не посадили в тюрьму. Она снова стала отговаривать его от поездки. Но Кондрат считал, что, раз дело идет о жизни его жены и будущего ребенка, постыдно страшиться риска. Он молча вышел на двор и стал запрягать лошадей в возок, заранее нагруженный и приготовленный для далекого пути. Увидев лежащие на нем мешки с пшеницей и овсом, вязками сушеной рыбы и другой кладью, предназначенной для продажи в Хаджибее, Маринка поняла, что бесполезно отговаривать мужа от поездки. По всему видно: он хорошо все обдумал заранее и принял твердое решение!
        Кончив запрягать лошадей, Кондрат подошел к жене и молча поцеловал ее в губы. Затем нахлобучил шапку на самые брови, чтобы ветром не сорвало, вскочил на возок и тронул вожжи. Кони лихо понесли его по степи в сторону Хаджибея.

        Сын

        Правду сказал Хурделица жене, что быстрее ветра слетает в Хаджибей. Неделя не прошла, а он уже возвратился. Кондрат привез с собой не только одетую в овчинный тулуп, закутанную в верблюжий платок раздобревшую Одарку. С ней на возке сидел и худощавый, странного вида хлопец в ветхом красного сукна кафтане, которые носили тогда так называемые чугуевские казаки. Кафтан ему был явно велик. Очевидно, с чужого плеча. Глянув на худое скуластое лицо юноши, его раскосые живые черные глаза под тонкими, словно нарисованными бровями, Маринка ахнула. Перед ней стоял воскресший Озен-башлы, которого она запомнила на всю жизнь.
        От мужа она слышала о Селиме. Но то, что люди могут быть так разительно похожи друг на друга, она вообразить не могла.
        Неожиданное появление в их доме татарина обрадовало Маринку так же, как и приезд Одарки. В отсутствие мужа она остро почувствовала одиночество в пустынной тилигульской степи, и сейчас появление в их доме каждого нового человека было для нее желанным.
        Кондрат привез много новостей. В Хаджибее он повидался с Николой Аспориди, который на месте старого построил новый красивый двухэтажный дом и открыл в нем кофейню. В новой кофейне Николы, как и в прежние времена, жители узнавали и обсуждали свежие новости. Именно здесь за чашкой кофе старый грек поведал Кондрату о событиях, что произошли на свете за последнее время. Он рассказал, как умер осенью у степного кургана по дороге из Ясс в Николаев светлейший князь Потемкин, оставив после себя только недвижимого имущества, приобретенного за время службы у матушки-государыни, на пятьдесят миллионов рублей, и тотчас же место светлейшего занял новый фаворит Екатерины — Платон Зубов. Аспориди порадовал Хурделицу известием о новых победах наших войск, достигнутых в баталиях с турками. Никола рассказал, как на Дунае у Баба-Дата и в долине Мачина наша армия под начальством Репнина и Кутузова разгромила восьмидесятитысячную армию султана. Это известие вдвойне было радостно Аспориди, потому что в бою у Мачина отличился его сын, служивший в армии Кутузова. Узнал Кондрат от Николы и о том, как на Кавказе Гудович
штурмом взял Анапу да такого страху нагнал на противника, что турки бежали и из другой крепости — Суджук-Кале[63 - На ее месте вырос город Новороссийск.]. В довершение всех этих побед около Золотистого мыса Калиакрии в последний день июня черноморская эскадра Федора Федоровича Ушакова разбила турецкий флот, которым командовали лучшие мореходы султана: капудан[64 - Главнокомандующий турецким флотом.] паша Гусейн и алжирский знаменитый флагман Саид-Али.
        — Теперь в Яссах денно и нощно идут переговоры с турками о мире. Султанские визири Реис-эфенди, Абдулла-эфенди, Ибрагим Исмет-бей и Мехмет-эфенди с графом Александром Андреевичем Безбородко торгуются, с каких земель султан тягло сбросит,  — пояснял Никола Кондрату.
        Обрадовался Кондрат и появлению в кофейне Луки с Чухраем.
        Оба они сильно изменились. Тот изнеможенный, отощавший Чухрай, каким его запомнил Кондрат во время последней ночной встречи у озера Катлабух, теперь мало походил на высокого бодрого сухопарого старика в бархатном полукафтане.
        По-иному выглядел и Лука. Он сбрил свою курчавую бороду, прикрыл черные кудри седым напудренным париком. На нем красовался синий расшитый серебром кафтан, короткие из палевого сукна штаны. Белые чулки обтягивали толстые ноги, обутые в тупорылые черные башмаки. Кондрат, встретив на улице Луку, ни за что не опознал бы в этом пестро одетом толстяке своего бывшего друга.
        Из немногих слов, сказанных при этой встрече, Хурделица понял, что торговые дела Луки пошли в гору и что это он выхлопотал Чухраю справные документы, по которым дед сейчас вольно проживает в Хаджибее возле своей Одарки. Узнал он, что Луку все величают теперь негоциантом и Лукой Спиридоновичем и что Семен служит в его коммерческом доме, который ведет торговлю солью и скотом.
        — Честные люди в моем деле потребны. Вот я и взял Семена. И тебе, если хочешь, место у меня найдется,  — важно похлопал Лука Кондрата по плечу. Он сказал это с доброжелательной улыбкой, но Хурделице очень не понравились покровительственные нотки, которые звучали в его голосе.
        Он пригласил Кондрата к себе в гости, но когда Хурделица, в свою очередь, пригласил его приехать на Лебяжью заводь, чтобы отметить рождение ребенка, тот снисходительно улыбнулся и покачал головой. За него ответил Никола.
        — Лука Спиридонович ныне в большие люди вышел,  — пояснил Аспориди.  — У него каждый день столько важных гостей бывает, что ему не до тебя…
        Кондрата смутил такой ответ. Он покраснел и сказал Семену:
        — Видно, гусь свинье не товарищ… Тогда ты, Семен, ко мне с Одаркой приезжай.
        Чухрай вопросительно взглянул на хозяина.
        — Если вот Лука Спиридонович отпустят.
        Но Лука снова усмехнулся:
        — Тебе Никола уже сказывал, что у меня дело немалое. Оно помехи не любит. Семену в Таврию обоз с товаром везти… А ко мне заходи — угощу, гостинцев дам,  — сказал он и, важно кивнув, поплыл к выходу.
        Чухрай только крякнул и потупился — его огорчил отказ хозяина. Кондрата тоже обидели слова Луки. Он хотел было броситься вслед за Лукой, догнать его, сказать ему тоже что-то обидное, но Аспориди крепко схватил его за рукав и удержал:
        — Не горячись, Кондрат, не стоит. Я же сказал тебе, что большой, боолыпой человек стал Лука Спиридонович. Зачем обижать его? Еще пригодится. Ты, Кондрат, лучше сходи в гости к нему. Посмотри, как он живет.  — В голосе Аспориди слышалась едва уловимая насмешка, и все его смуглое морщинистое лицо и большие черные глаза слегка улыбались.
        Кондрат понял, над кем смеется сейчас старый грек. Конечно, над раздувшимся от важности Лукой! Это как-то успокоило Кондрата. Стоит ли ему в самом деле гневаться на смешное чванство бывшего товарища? Ведь Лука вообще-то был неплохим человеком.
        — Ты, Никола, как и прежде, уговаривать мастер,  — обернулся к нему Хурделица.  — Ни в чем не изменился…
        Кондрат с Семеном пошли домой к Одарке, где Хурделицу ожидал новый сюрприз. В горенке он встретил Селима. Оказалось, что Зюзин сдержал свое слово и отправил ордынца в Хаджибей с первым попутным обозом.
        На другой день Кондрат с Чухраем сводили Селима на могилу Озен-башлы. Затем все трое отправились в греческий форштадт в гости к Луке.
        Хурделица удивился: сколько новых каменных и деревянных домов выросло на месте прежних убогих татарских юрт и землянок! Особняк, в котором жил негоциант Лука Спиридонович, был двухэтажным зданием, построенным из золотистого камня-ракушечника, с небольшим садиком и двориком, выложенным полированными плитами гранита.
        Одетый в ливрею юноша не пустил гостей в покои, а повел в людскую комнату, где обедали слуги. Через некоторое время сюда вышла одетая в дорогое господское платье немолодая полная смуглолицая женщина, в которой Кондрат признал жену Луки Янику.
        Она приветливо встретила гостей. На славу угостила их и подарила Хурделице новый темного сукна кафтан-венгерку, а Маринке — цветистые турецкие ткани на платье. Но сам Лука не вышел к гостям.
        Возвратился Кондрат Хурделица поздно, очень хмельной и очень грустный. Он испытывал горечь, смутно понимая, что деньги, богатство разрушили его хорошую дружбу с Лукой.
        Обо всем этом и пытался подробно поведать жене Кондрат. Но она, к великому огорчению мужа, плохо слушала его. Видимо, Маринка была озабочена другим, чем-то очень важным. Кондрат понял это лишь тогда, когда она вдруг торопливо выбежала из горенки, а Одарка бросилась вслед за ней.
        Роды Маринки прошли удивительно быстро.
        — Дуже здоровая у тебя жинка. Дуже! Уж я за свой век рожениц повидала, но таких, как она, редко встречала,  — сказала Одарка, появившись в горенке, где с нетерпением ожидал ее Кондрат.
        Он бросился в комнатушку. На постели рядом с Маринкой он увидел спеленатого ребенка.
        — Сын?  — спросил он.
        Маринка открыла счастливые глаза и прошептала, слабо улыбаясь:
        — Сынок…
        — Значит, казак!  — воскликнул Кондрат. Он поцеловал в бледные искусанные губы жену и, схватив висевшие над кроватью ружья, бросился на крыльцо.
        Тут он вместе с Селимом восторженно палил в декабрьское зимнее небо в честь рождения сына.

        Замыслы Луки

        Вернулся Чухрай из поездки в Таврию только к весне. Путешествие его продолжалось долго потому, что обратно он двигался с обозом, груженным солью, которую частично пришлось завезти в Аджидер. Вернулся в Хаджибей Семен хворым. Ночевки в степи во время метелей подточили здоровье деда. Приехал он домой к заждавшейся его Одарке — она уже два месяца как возвратилась с Тилигула — и свалился в горячке.
        Луку сильно раздосадовала болезнь Семена. Чухрай нужен был ему для новой поездки по торговым делам, а тут — неожиданная заминка. Пришлось отправить караван с малоизвестным человеком, а «полезного деда», как называл его Лука, пришлось лечить, чтобы как можно скорее поставить на ноги.
        Поэтому Лука Спиридонович, кряхтя от досады, распорядился послать к Чухраю самого лучшего в городе врача — немца Греббе. Это стоило ему нескольких окороков и бочонка вина.
        Но Семен не мог сразу одолеть болезнь. Только к весне начал старик медленно передвигаться на своих длинных ослабевших ногах. Он с трудом стал добираться до кофейни Николы. Здесь можно было узнать, что делается на свете. Одарке не нравились такие походы. И не потому, что он возвращался, как правило, из кофейни хмельным. Ее огорчало другое. Она видела, что известия, которые ее старик узнавал в кофейне, будоражат Семена, делают его раздражительным, угрюмым. Чухрая особенно расстраивали вести о том, что хотя, по недавно заключенному Ясскому миру, Турция и уступает России все пространства земель от Днестра и Буга, включая Очаков, но оставляет за собой уже освобожденные от турок земли за Днестром с крепостями Измаил, Аккерман, Бендеры и Хотин.
        — К чему отдавать обратно басурманам нашу землю? Сколько мы крови пролили, чтобы Измаил взять? А вот второй раз его супостатам, нами битым, отдаем… Не иначе как изменники генералы царицыны… За деньги нашу кровь продали Катькины холуи…
        Слушая бунтарские слова мужа, Одарка леденела от ужаса. А вдруг Семен что-нибудь «ляпнет» в присутствии начальства… Одарка хорошо знала, что может за этим последовать,  — острог, ссылка в Сибирь, кнут палача. Ее, столько повидавшую на своем веку — и панское ярмо, и турецкую неволю,  — страшили новые испытания. Одарке было жаль и своего многострадального мужа. Хотелось хотя бы в старости уберечь его от опасности.
        Чтобы отвлечь старика от мятежных размышлений и разговоров, грозящих несчастьями, она начинала рассказывать ему о том, какого хорошего сына родила Кондрату Маринка. Семена обычно успокаивали такие речи жены. Его, никогда не имевшего своих детей, радовало, что Кондрат, наконец, имеет наследника.
        — Вот, Одарка, внука мы теперь нянчить будем. Подрастет — к себе его возьмем, воспитывать будем. И нам радость, и им легче…  — высказывал ей свои заветные думки Семен.  — Я его настоящим казаком сделаю.
        Одарке и самой хотелось бы понянчить-попестовать малыша.
        К мятежным речам Семена одобрительно, к удивлению Одарки, относился сам его хозяин. Лука Спиридонович, прослышав о выздоровлении Чухрая, заехал к нему на своей пролетке, запряженной четверкою вороных рысаков.
        Очень уж, видно, понадобился Семен хозяину, если он не поленился примчаться в утопающую в лужах Молдаванскую слободку. Лука готовил партию товаров в дальний поход. Он, наверное, решил сам посмотреть на деда: сможет ли Семен после весенней распутицы повести новый обоз.
        Чтобы расположить к себе старого, Лука не побрезговал выкушать с ним чарку горилки и внимательно выслушал его жалобы на то, что зря отданы туркам наши города и земли между Днестром и Дунаем.
        — Да, большую промашку дали! Ведь от Хаджибея до Днестра, за коим Буджатские орды бродят, всего тридцать верст будет. Торговать нам с городами дунайскими из-за этого большая помеха. Ох и помеха!  — Лука покачал головой.  — Кроме того, надо преграды нам строить по границе новой. Вот Днестровскую линию крепостей ее величество государыня ныне удумала строить.  — И он, покровительственно потрепав по плечу Чухрая, добавил: — Большие скоро перемены будут. Гавань построим такую, что по всему свету отсюда на кораблях товары повезем.

        Семь раз отмерь…

        Перемены, о которых говорил Лука Спиридонович, наступили не так скоро, как ему хотелось. Чухрай успел до дыр износить подаренный хозяином кафтан, стоптать две пары сапог в торговых походах, а постройка новой крепости да гавани в Хаджибее все еще не начиналась. Планы по-прежнему лишь оставались «мыслями на бумаге зело прельстительными», как метко сказал о них в кофейне во время жаркого разговора Никола Аспориди.
        С мертвой точки дело сдвинулось, лишь когда царица вернула из Финляндии Суворова, куда она его направила, словно в ссылку, «подале с глаз», чтобы за измаильский подвиг, совершенный им, увенчать лаврами другого — своего фаворита Потемкина.
        Теперь, когда светлейший уже покоился в могиле, Суворов не был помехой. Он снова стал необходим императрице. На юге страны требовался умный, энергичный хозяин: на Черноморье надо было строить новые укрепления, города, крепости. Султан опять начал зариться на наши земли. Требовалось охладить его боевой пыл. Это мог сделать только Суворов. Одно лишь его имя вызывало ужас у врагов, и Екатерина II назначила Александра Васильевича командующим войсками на юге России, вменив ему в обязанность надежно укрепить здесь границы.
        В своем рескрипте от 1792 года ноября 10 Екатерина II поручала Суворову: «Возлагаем на Вас и все предположенные для безопасности тамошних границ и апробованные нами по проектам инженер-майора де Волана в разных местах укрепления немедленно привести в исполнение…»
        И на юге Украины появился настоящий хозяин. Он прискакал на черноморский берег, в Хаджибей, нежданно, жарким летом, поутру, на взмыленном рыжем донском жеребце с небольшим отрядом конных егерей и сразу всполошил сонную тишину этого «мусульманского», как его тогда называли, городка.
        По кривым горбатым улочкам, ведущим к морю, галопом помчались адъютанты, загремели колесами кареты вельможных особ. А по хрустящему ракушками берегу уже шагал тот, к кому мчались всполошенные его приездом в пестрых расшитых золотом и серебром мундирах офицеры и генералы. Это был щуплый маленький старичок, по-юношески резкий в движениях, в высоких из грубой кожи ботфортах, в простом полотняном камзоле.
        Суворов, казалось, совершенно не замечал всей блистательной суеты окружавших его вельмож. Поглядывая на ослепительно синее море, на идущую к берегу под парусом казачью лодку-дубок, он вдруг снял треугольную шляпу, сунул ее в руки адъютанту.
        — На море по-рыбацки надо! По-рыбацки!  — крикнул он своей свите и, вынув из кармана белый батистовый платок, повязал им голову.
        Тем временем дубок подошел к берегу и прислонился смоленым бортом к низкому дощатому помосту — пристани, стоящей на позеленевших от времени сваях.
        Александр Васильевич, прихрамывая, быстро опередил свиту и поспешил, стуча каблуками по сосновому помосту, к дубку. На самой середине помоста он вдруг остановился и так крепко топнул ногой, что проломил трухлявую доску и выразительно взглянул на подоспевшего де Рибаса.
        — Милостивый государь Осип Михайлович! Чай, еще турки невежественные гниль сию нам оставили?
        Улыбка появилась на оливковом лице де Рибаса.
        — Вы, как всегда, проницательны, ваше сиятельство,  — ответил тот.
        — Так вот, надобно нам здесь пристань исправную построить, чтобы корабли торговые и военные могли здесь пристанище иметь. Ведь это по твоей морской части, Осип Михайлович.
        — Я на сей счет, ваше сиятельство, давно уже прожект имею.
        — Да что прожекты… Дело мастера боится. Промеры глубины в бухте есть?
        — После взятия Хаджибея я любопытствовал — глубины подходящие,  — ответил де Рибас.
        Но Суворов уловил некоторую неуверенность в ответе.
        — Семь раз отмерь — один отрежь… Так вот, проверим глуби сии.  — Он показал рукой на синий простор залива и устремился к дубку.
        Суворов умостился на свернутом бунте смолистого каната в носовой части скользящего по волнам дубка. Раскинув на коленях чертеж Хаджибейского залива, он сверял его с теми местами, мимо которых медленно проплывало судно, и слушал рядом сидящего де Волана.
        Недавно произведенный в инженер-полковники, уже немолодой, всегда подтянутый и аккуратный, Франц Павлович был уважаем Суворовым за свою образованность, честность и усердие. Александр Васильевич любил де Волана и звал его по-домашнему Деволантом. Он любил его за бесстрастные, казалось бы, тирады, за которыми угадывалась большая душевная взволнованность. Де Волан сейчас тихо, не повышая голоса, методично бубнил:
        — Ваша светлость, надобно обратить внимание на недостатки Гасан-пашинского форта Очаков, где судоходство, как и в Херсонской и Николаевской гаванях, неудобно. Водоемы сии остаются запертыми льдами в течение пяти или шести месяцев ежегодно.  — И он перешел на тихую хрипотцу: — А потому не осталось места для передовой гавани, не подверженной вышеупомянутым неудобствам, коей расположение соответствовало бы намерению, в каковом она предполагается, как и залив Хаджибейский. Доброта его рейды, а особливо грунт дна, известны были нашим мореходам… Льды там не могут ни малейшего причинить вреда и течение воды оной замести…[65 - Из донесения де Волана сенату.]
        Александр Васильевич от урчащей речи инженера-полковника порой морщился, порой прикрывал светло-голубые глаза тяжелыми веками, и тогда казалось, что прислушивается он не к словам де Волана, а к шуму ветра в снастях дубка, к плеску волн или к голосам черноморцев, ведущих промеры глубины в бухте.
        И виделся Суворову в этот миг не только чертеж Хаджибейской бухты, но и очертания черноморских берегов от устья Дуная до кавказских скалистых склонов. Он видел акваторию Ахтырской бухты, где основывался ныне Севастопольский порт, где морскую военную гавань нужно было строить ему ныне и немедленно.
        А теперь и Хаджибей! России нужны южные морские ворота, незамерзающий порт. Его тоже требуется создать не мешкая.
        Александр Васильевич давно продумал то, о чем вел сейчас речь инженер-полковник. Слова де Волана только подтверждали его собственные думы. Но не мелководное ли здесь место для будущей огромной гавани? Поэтому каждое слово матроса-промерщика, возвещавшего глубину, Суворов слушал внимательно.
        Когда судно обошло берега — всю широкую подкову залива — и промеры закончились, было все ясно. Отдавая чертеж де Волану, Суворов посоветовал:
        — Вы бы, милостивый государь, все мысли свои на бумаге закрепили. Пригодится!
        Потом уже в Херсоне, когда заспорили между собой о том, где строить большой порт на Черном море и де Рибас предложил Хаджибей, а вице-адмирал Николай Семенович Мордвинов рекомендовал Очаков, Александр Васильевич решительно поддержал первого.
        И вот в Хаджибей пригнали восемьсот солдат — руки работные. Там, на обрывистом берегу залива, где еще видны были развалины старого маяка[66 - По преданию, его построили мореходы — выходцы из Эллады.], запели пилы, разрезая ноздреватый камень-ракушечник на равные бруски. Зазвенели молотки.
        10 июня 1793 года начали строить рассчитанную на двухтысячный гарнизон крепость. Сверху она была похожа на огромную звезду. Народ назвал ее Суворовской.

        В ожидании кораблей

        Постройка крепости привлекла внимание многих жителей Хаджибея. Некоторые шли смотреть, как работают солдатики, из простого любопытства. Других, особенно простой люд, интересовало иное: с частями инженерных войск трудились здесь и арестантские роты. Некоторые искали среди арестантов своих знакомых, друзей, родичей. В те времена человеку «низкого» звания угодить сюда было нетрудно. Семен Чухрай тоже пошел взглянуть на строительство. Среди арестантов он повстречал Якова Рудого и Устима Добрейко. Он едва признал их в замученных, отощавших старцах. Оказывается, оба казака уже второй год как тянули каторжную лямку. Изловили их на одном из хуторов, в окрестностях бывшей Сечи во время ночевки в корчме. Кригсрехт приговорил их к наказанию кнутом и ссылке на казенные каторжные работы.
        — Вот так-то, батько! Не удалось нам вольным духом подышать. Но я все равно утеку,  — сказал Устим.
        Яков угрюмо молчал. Но Семен понял, что и у него такая же думка.
        — Убежать — дело нехитрое,  — ответил Чухрай.  — Да без бумаги далеко не уйдешь. Снова изловят. Надо с умом. Потерпите, братцы, может, я что и надумаю…
        На другой день Чухрай принес им еду и пару старых кафтанов. А больше пока ничем помочь не мог.
        Никола Аспориди, когда Чухрай обратился к нему с просьбой вызволить из беды земляков, только печально покачал головой:
        — Не такое теперь, Семен, время, чтобы арестантов выручать. Скажи спасибо, что сам цел.
        Лука отнесся по-иному. Выслушав Чухрая, он ударил его по плечу и неожиданно рассмеялся.
        — Смотри, чего захотел!  — Он долго хохотал, а когда увидел, что Семена обидел его смех, сказал шепотом: — Пусть еще потерпят твои дружки. Вот морскую торговлю заведем — они мне понадобиться могут. Тогда мы их к делу и пристроим. Пусть потерпят…
        Эти слова Луки Чухрай передал обоим арестантам. Они выслушали его хмуро, с явным недоверием.
        — Сколь еще терпеть нам! Час каждый в этом тягле — хуже смерти. Мрут кандальные вокруг нас: то от горячки, то от голодухи, то от побоев. Ежедневно покойника хороним,  — сказал Устим.  — Силушки больше нет… Вот глянь батько. Он сбросил с себя подаренный Чухраем кафтан, и старый запорожец, перевидевший много страшного на своем веку, содрогнулся.
        Грудь и спина арестанта были сплошь покрыты багрово-черными кровоподтеками.
        — Вот как недавно отделал меня ефрейтор за одно нечаянное слово.
        Семен, едва сдерживая слезы, простился с товарищами. Ныне он покидал их надолго. В новый далекий путь посылал его Лука.
        Уходя в торговое странствие, Семен не позабыл наказать жене, чтобы она каждую неделю приносила обоим арестантам харчи. Одарка с усердием стала выполнять просьбу мужа.
        Вид измученных Устима и Якова вызвал сострадание у старой женщины. Она часто, словно арестанты были ее сыновьями, отказывала себе в скудной, нелегко добываемой пище и несла им лучший кусок.
        Приходя на обрывистый берег моря, где они строили крепость, часами стояла она под дождем, ожидая, когда им, занятым тяжелой казенной работой под неусыпным надзором грозного на вид унтера, будет возможно подойти к ней, взять кошелку с припасенной едой. Солдаты арестантской роты, завидев фигуру пожилой женщины, закутанной в суконный выцветший платок, шептали Устиму и Якову:
        — Матушка ваша пришла.
        Одарка даже к Маринке не поехала погостить, когда исполнился год ее сыну: так захватила ее новая забота. Ей казалось жестоким оставлять без доглядки Устима и Якова. При встречах они ей, словно родной, доверяли самое сокровенное. Мечтали, что, как только наладится морская торговля в Хаджибее, их выкупит из каторжной неволи богатый купец Лука. Ведь они привычны к мореходному делу.
        — А не прикует ли он вас цепями к веслам, как галерников?  — спросила Одарка.  — Я, когда в Очакове да здесь в Хаджибее полонянкой жила у турок, видывала, как на галерах гребцы, цепями гремя, веслами море пенили. Кнутами хлестали их…
        — Ну такого у нас еще нету. Не дошли до этого паны наши,  — горячо возразил ей Устим.  — Да и галеры весельные купцам не надобны. Им корабли парусные выгодней. А с парусами мы добре знакомы.
        Одарка радовалась вместе с ними. Может, и в самом-то деле корабли торговые придут в Хаджибей, и купцам мореходы понадобятся. Вот Лука их и приставит к мореходному делу. Тогда и воля им будет.
        С тех пор Одарка часто стала поглядывать на море: не спешат ли в Хаджибей желанные кораблики. Но дни летели за днями, а море было пустынно. Лишь облака проплывали над ним, обманчиво похожие на белые корабельные паруса.

        Первые ласточки

        Когда Одарка уже перестала ожидать, корабли, наконец, пришли. Было это погожим летом 1794 года. В Хаджибейском заливе появилось не два, не три, а сразу семь громоздких трехмачтовых парусников, принадлежащих греческим купцам. На мачтах их реяли турецкие флаги. Хаджибейская гавань только начинала строиться. Успели навалить лишь каменные насыпи, забить первые сваи — не везде еще их покрыли дощатым настилом. Вот к таким-то ненадежным причалам и пришвартовались первые заморские суда.
        Команды кораблей, состоящие больше из смуглолицых горластых греков и пестро одетых чернокожих алжирских негров, начали выгружать из трюмов на шаткие, гнущиеся под ногами доски товары — тюки с сушеными фруктами и бочки вина. Разгрузка судов сначала шла медленно. Но вдруг у матросов неожиданно появились помощники. Неизвестно откуда взялись одетые в лохмотья, нечесаные, обросшие клочковатыми бородами люди. Они, не рядясь со шкиперами о том, как вознаградят их за труды, ловко взваливали тяжелые тюки на плечи, катили бочки, опережая в работе матросов.
        Появление в гавани такого количества обнищалого люда удивило портовых чиновников[67 - Наиболее точная перепись населения в Одессе была проведена в 1797 году. По ее данным, в Одессе проживало уже 5 тысяч человек, из них 1223 беспаспортных.]. Они и не предполагали, что в Хаджибее скопилось так много непрописанных беглых.
        Приход кораблей сразу внес оживление в городок. На улицах зазвучала разноязычная речь. Иноземные моряки в красных фесках, широкополых шляпах и чалмах заполнили кофейни и лавки купцов. Началась меновая торговля между иностранцами и местными жителями. Сразу в Хаджибее запахло апельсинами, пряностями. На женщинах появились платья, сшитые из ярких турецких тканей.
        Греческие купцы дивились тому, что молодые женщины ходили свободно, без провожатых. Они по привычке оценивали их достоинства, потому что в городах Малой Азии все еще процветала торговля невольницами, которой не брезговали заниматься некоторые из них.
        Но в основном прибывших на кораблях негоциантов интересовало здесь одно — хлеб. Каждый греческий купец мечтал обменять свои товары на доброе пшеничное зерно и до верха наполнить им трюмы своего корабля, чтобы затем продать его в портах Малой Азии втридорога. Турция, Греция, весь Ближний Восток остро нуждались в хлебе.
        Однако прибывшие в Хаджибей купцы на этот раз едва не потерпели неудачу. 1794 год выдался неурожайным — засуха охватила все Причерноморье. Правительство, опасаясь голода, запретило вывозить за границу хлеб. Лука Спиридонович и другие хаджибейские купцы от досады скрежетали зубами. Их попытка завязать выгодную торговлю с иностранцами на сей раз не удалась. Огорчение усилилось оттого, что крупнейший помещик граф Потоцкий, воспользовавшись запретом торговать хлебом, совершил выгодную сделку. Чумаки из его польских имений доставили в Хаджибей караван пшеницы. Он добился разрешения отправить польскую пшеницу за море и продал ее грекам по повышенной цене.
        Корабли уплыли из Хаджибея не пустые. Они повезли в своих трюмах доброе зерно.
        После ухода судов Хаджибей взбудоражили новые события. Сюда со всех концов империи стало съезжаться — и морем на украшенных флагами галерах, и в каретах — сановное начальство для торжеств по случаю основания нового града.
        Из Херсона прибыл сам командующий гребной флотилией градостроитель вице-адмирал де Рибас, а с ним важные особы от военной коллегии и адмиралтейства. Приехали и чиновники от Екатеринославского и Таврического генерал-губернатора графа Платона Зубова, всесильного фаворита, и посланцы Екатеринославского губернатора Хорвата.
        Но новому градоначальнику де Рибасу присутствие на торжестве этих лиц показалось недостаточным. Он решил, что для вящей помпезности нужна колоритная фигура духовного звания, и пригласил в Хаджибей митрополита Гавриила, друга покойного Потемкина.
        Кондрат и Селим, привезшие на хаджибейский базар зерно из Тилигула, были удивлены скоплением титулованной чиновной знати. Кривыми, горбатыми улочками бывшего татарского форштадта к морю нельзя было ни пройти, ни проехать — так они были запружены каретами да бричками.
        — Ого, сколько вельможных скопилось здесь! Такое мне лишь в Яссах при светлейшем довелось бачить,  — сказал Кондрат Селиму, когда они проезжали на базарную площадь мимо форштадта.
        — Как у хана на встрече паши… Зачем их столько?  — спросил Селим. Его тоже разбирало любопытство.
        На базаре они узнали, что завтра состоится праздник великий по случаю основания нового града.
        Кондрат с Селимом чуть было не продешевили свой товар. На рынке хлеб ныне — засуха виновата — поднялся в цене. Они этого не знали. На Лебяжьей урожай был богатый — не подвела плодородная болотная низина.
        Скупщики хаджибейских богатеев, как воронье, налетели на пшеницу Кондрата. Он уже хотел было и по рукам ударить с одним краснобаем и продать зерно по дешевке, но сзади его кто-то крепко, словно железом, пропечатал меж лопаток. Такую тяжелую руку имел только один знакомый ему человек — Чухрай. Кондрат, даже не оборачиваясь, мог узнать его по этому удару.
        — Потише, Семен, я не столь дюж ныне…  — Он не очень-то обрадовался Чухраю, имея на него большую обиду. Ведь ни Семен, ни Одарка не проведали их зимою в Лебяжьем, хотя Кондрат специально посылал за ними Селима с лошадьми.
        — Да я, Дмитро,  — по-новому назвал его Семен,  — так зря не бью. Тебя надо и не так еще ударить. За дурницу зерно отдаешь, что в трудах тяжких добыто…
        — Ты, дед, не мешай,  — злобно огрызнулся скупщик, чувствуя, что выгодная для него сделка может не состояться.
        — Что?! Ты, может, со мной побалакать хочешь?  — грозно поднял седую косматую бровь Чухрай, надвигаясь на скупщика.  — Говори, хочешь?
        Тот побледнел, отпрянул от него в испуге и нырнул в толпу барышников. Скупщики хорошо знали, что со старшим приказчиком негоцианта Луки Спиридоновича Чухраем лучше не ссориться. Кое-кому из них уже пришлось отведать железных кулаков этого старика.
        Хотя Кондрат и был раздосадован непрошеным вмешательством Семена, все же его не могло не потешить паническое бегство покупателей. Не мог он не позабавиться и видом старого запорожца: высокий, худой, как жердь, одетый в нарядный кафтан и казачью смушковую шапку, он казался молодцеватым и грозным. В то же время было в нем что-то смешное. «Молодец Семен»,  — подумал Хурделица, но вслух сказал:
        — Что ж ты мне, старый, торговать помешал?
        — Ох, и купец из тебя, Кондратко… тьфу, Дмитро,  — поправился он.  — Из тебя такой торговец, как из меня хвост жеребячий. Глядел я на твою торговлю с этими барыгами длинноносыми и не выдержал! Ведь они же тебе, сучьи дети, полцены за зерно давали. А ты, словно дитя неразумное, и рад. Я за твою пшеницу вдвое больше дам, а Лука Спиридонович мне еще спасибо скажут. Ну а что с Одаркой к тебе на Лебяжье в гости не приехали, обиду на нас не держи. Не могли мы.  — И Семен рассказал Кондрату о беде Якова и Устима, о своих беспокойных торговых странствиях и других делах, что помешали ему навестить их.
        Выгодно продав Чухраю зерно, Кондрат и Селим поехали к нему на Молдаванскую слободу.
        Домик, приютивший когда-то Хурделицу с Маринкой, по-прежнему выглядел таким же чисто побеленным и уютным. Он дорог был сердцу Хурделицы по счастливо прожитым здесь дням…
        Семен и Одарка встретили его с Селимом как родных и угощали всем лучшим, что у них имелось. Хозяева ни за что не хотели отпускать их под вечер в обратную дорогу на Тилигул.
        — Завтра глянешь на праздник — и тогда в дорогу,  — строго, словно приказывая, промолвил Чухрай.  — Ведь не каждый день города закладывают. Дело сие и тебя касаемо! Ты же Хаджибей у турка отвоевывал.  — Он дипломатично не упомянул о басурманах, чтобы не обижать сидящего рядом Селима.
        Кондрат, как ему ни хотелось побыстрее вернуться к жене и сыну, решил остаться. Ведь верно говорил старый — это торжество и его касается. Кровью собственной полил он землицу приморскую.
        Весь вечер гостеприимные старики расспрашивали его о том, как растет его сын Иванко, о Маринке, о привольной жизни на Лебяжьем хуторе. Попивая доброе вино, Кондрат рассказывал о своей новой крестьянской жизни. А когда замолкал, на помощь ему приходил Селим, пуская в ход свое восточное красноречие.
        Уже время подошло к полуночи, когда их беседа была прервана громкими пушечными выстрелами, долетавшими со стороны моря.
        Одарка испуганно перекрестилась. Гости вопросительно взглянули на хозяина. Семен весело захохотал:
        — Не пугайтесь! Привыкать надобно. То корабли торговые пришли. Вот и палят — знак подают, что на рейде нашем якоря бросают. Лука Спиридонович ныне мне об этом сказывал. Он об их прибытии давно ведал…

        Конец Хаджибея

        Солнечным осенним утром все жители Хаджибея собрались на широком пустыре недалеко от развалин старой турецкой крепости. Отсюда виднелась ершистая синева залива, где на якорях стояли три больших корабля. Сюда и привел Чухрай жену, Кондрата и Селима. Здесь уже толпилось высокое начальство, именитые богачи, негоцианты, духовенство. Лучи жаркого осеннего солнца искрили позолоту ярко-пестрых кафтанов и камзолов важных господ. Среди этого блеска первое место занимали сверкающие алмазами митра и ризы митрополита Гавриила — рослого краснощекого чернобородого человека, манерами своими похожего скорей на военного, нежели на смиренного служителя церкви. Рядом с молодцеватым митрополитом градоначальник де Рибас и инженер-полковник де Волан, оба невысокие и поджарые, казались невзрачными.
        Многие заметили, что новый градостроитель находится в лихорадочном возбуждении. Обычно скупой в движениях своих, де Рибас сейчас оживленно жестикулировал. На его хитром желтоватом лице появилось невиданное ранее выражение надменного торжества. Он не мог сдержать обуявшее его чувство. Ведь то, к чему он стремился много лет, наконец свершилось. Власть над тысячами людей и огромная сумма денег, ассигнованная на строительство приморского града, теперь в его руках. О, он сумеет распорядиться и тем и другим!..
        В группе богачей невольно обращал на себя внимание немолодой тучный щеголь. Его кафтан и шпага переливались драгоценными камнями. Это был помещик и коммерсант Прот Потоцкий. Он возглавлял группу самых важных купцов, среди которых Кондрат заметил и Луку.
        — Ну и ловок же Лука Спиридонович! В круг ясновельможных втесался как равный. А нас, что пашу отсюда султанского выкурили, гляди, и близко не подпускают,  — усмехнулся Чухрай, когда его и Кондрата, очищая место для господ, грубо толкнул в грудь солдат гарнизонной команды.
        Кондрат, оскорбившись, хотел было уйти прочь вместе с Чухраем, но их остановила Одарка:
        — Куда же вы? Постойте! Краса яка, бачите! На митрополите шапка от алмазов аж горит!
        — Ох и дурна ж ты баба! Ей-богу, дурна!  — вылил свое раздражение на жену Семен.  — В чем красу нашла? Каждый алмаз в шапке его — слеза наша. Ведь то он слезами нашими усыпан.  — Последние слова Чухрая потонули в гнусавом пении дьякона.
        После молебна митрополит зычным голосом произнес проповедь и зачитал рескрипт царицы, в котором вицеадмиралу де Рибасу, назначенному градостроителем Хаджибея, повелевалось создать здесь «военную гавань купно с купеческой пристанью». Кондрату и Чухраю понравилось то место рескрипта, где прозвучало имя человека, которого они так любили и уважали и которого почему-то не было в толпе раззолоченной знати: «…работы же производить под назиданием генерала графа Суворова-Рымникского, коему поручено от нас все строения укреплений и военных наведений в той стране».
        Слова эти как-то успокоили обоих друзей.
        После проповеди митрополит положил камень в основание фундамента будущего храма, названного в честь императрицы церковью святой Екатерины.
        Затем духовенство, вице-адмирал и его свита направились закладывать основание других городских строений.
        Когда процессия подошла к месту, где вехами были отмечены места будущих домов и сооружений, Кондрат увидел пару белых лошадей, запряженных в плуг. Митрополита подвели к плугу, чтобы он провел первые борозды под фундамент. Гавриил пухлыми руками взялся за чепиги[68 - Ручка плуга (укр.).]. Погонщик — молодой широкогрудый парубок в белой парусиновой свитке — торопил вожжами лошадей. Они потянули плуг, и чепиги вырвались из неумелых рук митрополита. Лемехами заскрипели по твердому грунту. В толпе засмеялись.
        — Не гож святой отец ораты!
        — На поле робыть — не молитву читать…
        Тогда погонщик пришел на помощь Гавриилу, побагровевшему от досады. Он привычно положил широкие ладони на чепиги, и плуг, глубоко врезаясь в землю лемехами, протянул ровную борозду. Митрополит важно двинулся за ним, держа руку на плече пахаря.
        Наблюдая за ними, Кондрат почувствовал, как Селим крепко, до боли, сдавил его локоть.
        — Ты что?  — спросил он ордынца.
        Тот молча указал глазами на холмик, в нескольких дюймах от которого прошла борозда. Это была могила Озен-башлы.
        Селим побледнел и тяжело задышал от волнения. На его ресницах дрожали слезы. Тоска сжала сердце Кондрата. Как успокоить Селима? Ведь еще немного времени пройдет, и от могилы Озен-башлы не останется следа. На его месте будет выстроено какое-то здание. Неужели все в мире так непрочно? Даже после смерти?..
        Охваченный грустью, он все же нашел в себе силы утешить друга. Обняв его за плечи, Кондрат стал рассказывать ему о том, что их домик в Лебяжьем тоже стоит на чьей-то могиле, что, может, и его, Кондрата, кости тоже какие-нибудь люди потревожат в земле…
        — Жизнь, брат,  — это сила, она все подомнет. Все!  — горячо убеждал он побратима.
        Селима успокоил не столько смысл слов товарища, сколько участие, которое звучало в голосе Кондрата. А может быть, он смутно понял, что это закон — новая жизнь побеждает, и возникают города и села там, где ранее были пустынные степи, раздольные кочевья да тихие погосты.
        В толпе Кондрат с Селимом потеряли Чухрая и Одарку. Но когда вернулись домой, старики уже ожидали их.
        Чухраю не терпелось откровенно высказать Хурделице все, что наболело у него на душе.
        — Обижены долей мы с тобой, Кондратко. Видно, не о баталиях помышлять нам нужно было, а о грошах, как Лука. Тогда бы и нам почет был,  — рассуждал дед.
        — А кто б тогда этот край вызволял? До сих пор бы пашам, ханам, султанам да сераскерам всяким кланялись… Так, что ли?  — возразил он Семену.  — И совсем не жаль мне, что я не гроши, как Лука, считал, а саблей басурманов сплеча жаловал. Не завидую я, Семен, нисколько ни Луке — хозяину твоему, ни иным богатеям. Слава тогда гладка, когда получаешь ее по заслугам. А у них они разве есть? Мы бились за славу отечества, хотя попы не нас сегодня славили, а царица для нас ордена не прислала. Да и тебя, дед, более генерала того, золотом сверкающего, почитаю…
        Чухрай с удивлением слушал речь Хурделицы. Он не знал, что Кондрат так добре разбирается в том, о чем он, старый Чухрай, и думать боялся.
        — Башковит ты, Кондратко!  — вырвалось у Семена.
        — Это мне, бывало, еще дед Бурило говорил. Да что толку!  — усмехнулся Хурделица.
        — Вот и я про то,  — ухватился Семен за возможность поспорить.  — Что толку! Измаил взяли, кровью своей залив стены неприступные, а ныне землю сию по Днестр снова турку по договору отдали. И вновь буджакские орды неподалеку бродят. За что же кровь лилась?
        — Ну, ты, Семен, не прав. Толк великий есть. А хребет мы турку под Измаилом сломали на веки вечные. Он свою силу теперь потерял, не страшен… Да и орда уже не та. Придет время — вернем свои земли придунайские.
        — Вернем! Вернем! Может, и волю, у нас панами похищенную, вернем?  — заворчал старик.
        — И волю!
        — Ждать только, думаю, долго. Знаешь, пока солнце изойдет — роса очи выест.
        — Не мы воли добьемся, так внуки наши.  — Кондрат говорил с каким-то ему ранее неведомым убеждением. Спокойная уверенность его слов подействовала на Семена.
        — Ладно. Хай будет не нам, так внукам нашим доля великая,  — сказал он и наполнил вином стоящую на столе кружку.  — Давай за сынка твоего!
        Они выпили вино. Чухрай хотел снова наполнить кружки, но Одарка, заметившая, что супруг уже порядком охмелел, убрала сулею с вином со стола.
        — Годи! Спать пора,  — строго поджала она полные губы.
        Чухрай вскипел было, но, встретившись с осуждающим взглядом супруги, сразу обмяк.
        — Ладно. Коли жинка говорит, все равно по ее будет,  — пробурчал он и, безнадежно махнув рукой, пошатываясь, направился к постели.
        Кондрат уснул не сразу. Он был возбужден не столько выпитым вином, сколько впечатлениями дня. В его памяти прочно засело странное слово, которое сегодня несколько раз повторили проходившие мимо него офицеры из свиты де Рибаса. Слово было звучное, приятное, похожее на название Едисанской орды. По смыслу разговора Кондрат понял, что теперь так будет назван Хаджибей. Засыпая, он повторил это слово:
        — Одесса! Одесса!..

        Одесса[Когда, где и кто впервые произнес слово «Одесса» и назвал им Хаджибей, до сих пор историки точно не знают. Указ о переименовании Хаджибея в Одессу не найден, и, по всей вероятности, его никогда и не было. В официальных правительственных документах слово «Одесса» начало появляться с января 1795 года. Однако так, по-новому, Хаджибей начали называть значительно раньше, еще весной 1794 года. Существует легенда о том, что Хаджибей был переименован в Одессу на придворном балу 6 января 1795 года. Другая популярная версия утверждает, что слово «Одесса» родилось как результат остроумия придворных, которые французский язык предпочитали своему родному русскому: от слияний французских слов assez (достаточно) и deau (вода) получилось новое — assezd'eau. В Хаджибее действительно было достаточно воды. Широкое море шумело у его стен. Наиболее вероятно, что к рождению нового названия города причастна Академия наук (об этом пишется и в Указе от 27 января 1795 года). Ученые в то время ошибочно считали, что Хаджибей расположен на месте, где в глубокой древности находилась греческая колония Одиссос. Желая
сделать это слово благозвучнее, а главное, польстить Екатерине II, намекая, что это название дается в ее честь, сделали Одиссос женского рода — Одесса. Польщенная Екатерина утвердила это новое название Хаджибея.]

        Слово это сразу понравилось народу, которому «Хаджибей» напоминал о ненавистном турецко-татарском иге. Устиму и Якову новое название стало ведомо одновременно с вестью о том, что скоро Одесса станет вольным городом, поведет свободную беспошлинную торговлю с заморскими странами, и гавань, которую они начали строить, забелеет от корабельных парусов. Слово «вольная» волновало всех солдат, но в первую очередь так называемых арестантов.
        Устим и Яков теперь строили корабельную пристань — широкий мол, длинным прямоугольником уходящий в море. Они вручную забивали в песчаное дно огромные сваи, насыпали вокруг них камни. Во время прибоя их часто накрывало высокой волной, сбивало с ног, относило от берега.
        — Эх, уплыть бы,  — произносил Устим, выплевывая соленую, пахнущую водорослями воду и указывая рукой туда, где море сливалось с небом.
        — И уплывем!  — коротко отвечал Яков, сердито хмуря огненно-рыжие брови.
        В последнее время он все отмалчивался, редко раскрывал свои узкие, крепко сжатые губы. И глядел, глядел с тоской на торговые корабли, которые заходили в гавань. Не так давно он проплыл на утлой казачьей лодке отсюда до самого Дуная. Теперь его манил морской простор. Он мечтал о матросской работе и все крепче верил, что скоро их все же вызволит купец из неволи.
        — Потерпим,  — иногда говорил он, подбадривая себя и Устима.
        А терпеть им приходилось немало. Они строили не только большой мол, но еще и малое жесте — гавань для гребных судов, элленги, верфи, две пристани, здание порта, адмиралтейство, таможню, частные дома — и равняли берег для карантинной гавани. Работы становились все тяжелей, а харчи и условия жизни для казенных людей — все хуже.
        Лишь в дни, когда из Херсона или Севастополя приезжал Суворов, еда сразу становилась лучше, а командиры — ласковее. Такие внезапные перемены не оставались незамеченными.
        — Суворов опять у нас объявился, значит, ныне каша с салом будет,  — говорили солдаты, завидев любимого полководца, стремительно сбегающего с береговой крутизны в порт, к морю.
        Но Суворов все реже и реже появлялся в гавани. А потом и совсем уехал командовать войсками в Польшу.
        Перед своим отъездом Александр Васильевич сделал все, чтобы строительство нового города и гавани шло лучше и быстрее. Фельдмаршалу Петру Александровичу Румянцеву-Задунайскому он послал рапорт, где просил распоряжения использовать черноморских казаков на нужных работах[70 - См.: Суворов А.В. Документы. Т. III. М.: Воениздат, 1952.].
        Новые сотни и сотни солдат и казаков вливались в армию строителей. Работы приняли еще больший размах, но жизнь рядового люда сразу намного ухудшилась.
        Иосиф Михайлович де Рибас, не чувствуя над собой суворовского надзора, стал беспощаден. Каждый грош был ему дороже жизни простого человека. Он, один из поставщиков войска, заботился лишь о собственной прибыли.
        Де Рибас знал, что солдатам и казакам дают гнилой провиант: муку, смешанную с песком, в которой копошатся черви, и затхлую крупу. Знал и допускал все эти безобразия. Не беспокоило его и то, что зимой, возвратясь с тяжелых работ, полузамерзшие люди спали в сырых нетопленных казармах. Смертность в Одессе среди рядового состава возросла до невиданных размеров. За год команда, в которой находились Яков и Устим, вымерла почти сплошь — уцелело лишь пять человек. Рудой и Добрейко тоже погибли бы, если бы им не помогала Одарка.
        Чухрай опять повел торговый обоз. Год выдался неурожайным, и приношения Одарки стали теперь редкими и скудными. Она сама порой голодала, но ее краюха хлеба не раз спасала жизнь арестантам.
        Несмотря на эту помощь, они окончательно обессилели и потеряли веру в то, что когда-нибудь их «выкупят» из каторжной неволи. Эту веру в них убило известие о том, что уж год, как Лука Спиридонович собственный корабль завел, а их к себе не забрал. Видно, купцу совсем не нужны ни они, ни их матросские руки. Последняя надежда на свободу исчезла, и Устим перестал сдерживать себя. Он все чаще и чаще вступал в перебранки с ефрейторами, становясь все неистовей после каждого наказания.
        Весной 1796 года он грубыми словами обозвал унтера и был отведен на гауптвахту, откуда его, залитого кровью, без сознания, приволокли два гарнизонных солдата и бросили в казарме на пол. Яков уложил Устима на нары. Он невольно подивился, до чего легок стал этот некогда грузный и сильный человек.
        В бреду он выкрикивал мятежные слова, пытаясь подняться со своего ложа. Умер Устим к утру.

        Лука оплатил счет

        После смерти друга отчаяние охватило Якова. Запретные колодники, как тогда называли арестантов, жили в казармах, расположенных недалеко от развалин старой турецкой крепости. В свободные минуты Яков часто смотрел на ее руины. Рассматривая развалины черных стен, он то вспоминал день, когда сбил со шпиля крепостной башни турецкий полумесяц, то обдумывал план побега. Иногда ему хотелось рассказать самому градостроителю господину вице-адмиралу о муках своих. Может, ему неведомо о страданиях народных? Мысль эта так захватила Якова, что он однажды чуть было не бросился на колени перед вице-адмиралом, когда тот шествовал со своей свитой мимо казармы.
        Де Рибас торопился осмотреть строительство огромного здания — адмиралтейского управления. Остановили Якова долетевшие до его слуха слова самого вице-адмирала, сказанные молоденькому офицеру:
        — Жалость к солдату вредна, мой друг…
        Яков оцепенел. Видно, и впрямь он рехнулся с горя, что захотел у панов справедливости искать!..
        Неожиданно пришла помощь со стороны тех, в кого он давно уже потерял веру. На этой же неделе к нему пришел вернувшийся из своего чумацкого похода Чухрай. Он был взволнован вестью о том, что Устим умер. Яков никогда еще не видел такого гневного блеска в глазах старого запорожца. Семен торопливо сунул Якову узелок с едой и, буркнув: «Я покажу ему, толстопятому!», ушел.
        Позднее Яков узнал, что Семен имел короткую, но горячую беседу с Лукой и говорил с ним предерзко — не как со своим хозяином-благодетелем, а как с человеком, который не выполнил своего обещания.
        Решительный тон Семена подействовал на Луку. В его планы совсем не входило ссориться с Чухраем. Старик был ему еще нужен, и, добродушно улыбнувшись, хитрый купец сказал:
        — Хорошо, что напомнил. А то, было, позабыл… Что ж, вызволим… Только втолкуй своему Якову, что он мне теперь жизнью обязан.  — И Лука приказал казачку привести к себе господина прапорщика Мускули — шкипера и владельца шхуны, которую он зафрактовал у грека для торговых рейсов.
        С Мускули, греком, принявшим русское подданство, Лука давно уже вел какие-то коммерческие дела.
        На другой день Чухрай опять навестил Якова. Он сообщил ему план побега и передал тоненькую, полую внутри камышовую трубку.
        К вечеру, по окончании работ, когда ефрейторы начали строить «запретных колодников» в ряды, чтобы вести их на ночлег в казармы, Яков незаметно соскользнул под настил пристани. Обхватив одну из свай, зажав камышовую трубку в губах, он тихо опустился в спокойную, нагретую за день солнцем воду. Через несколько часов, когда замолк шум поисков, а над морем уже опустилась теплая южная ночь, он услышал мерный скрип уключин. Скоро к молу подошел маленький ялик, и кто-то трижды ударил ладонью о воду. Это был условный сигнал.
        Бесшумно разрезая волны, Рудой подплыл к ялику. Чухрай и незнакомый ему коренастый человек молча втащили его в лодку и поплыли к стоящей на рейде шхуне.
        Не прошло и часа, как сытно накормленный, одетый в полотняные матросские порты и куртку, Рудой лежал на мягких, пахнущих смолой тюках в трюме шхуны.
        Утром его разбудил арапчонок в красной турецкой феске и позвал к шкиперу.
        В шкиперской каюте коренастый смуглолицый мужчина, тот самый, что сидел вчера за рулем ялика, показал ему грамоту, написанную на синей гербовой бумаге.
        — Это паспорт твой,  — плохо выговаривая русские слова, сказал он.  — Получишь его через пять лет, когда отработаешь деньги, которые уплатил за него твой хозяин. Отныне ты — уволенный в отставку солдат греческого дивизиона с острова Родоса. Разумеешь? Это ничего, что ты рыжий. Рыжие греки тоже бывают,  — раскатисто захохотал шкипер.  — Имя твое теперь Георгий. Фамилия — Родонаки. Это ты хорошо должен вбить на всю жизнь в свою рыжую башку. Разумеешь? Повтори: Георгий Родонаки.
        Яков повторил.
        — Ну вот, ты, кажется, не дурак… Мне говорили, что ты уже ходил по морю. К парусу и рулю привычен? Хорошо! Кормить тебя будут три раза в день — досыта. Твое же дело — поменьше болтать, побольше работать. Тогда тебе кое-что перепадет на вино. Разумеешь?
        Яков молча кивнул.
        — Ну, коли так — марш на палубу брашпиль вертеть! Сейчас якорь выбирать будем.
        Новокрещенный Георгий Родонаки вышел из каюты шкипера на палубу.
        Вместе с другими матросами он молча налег грудью на деревянный рычаг брашпиля. Когда выбрали якорь, подняли паруса и шхуна начала медленно выходить из залива в море, Яков облегченно вздохнул.
        Город, где ему пришлось изведать столько горя, наконец остался за кормой судна.

        «Сердце мое окровавлено…»

        Фельдмаршалом возвратился Суворов на юг Украины в 1796 году. Новые победы, одержанные им в Польскую кампанию, еще более упрочили его славу. Но ни самый высокий чин русской армии, ни почести, которые с запозданием, скрепя сердце, все же воздала ему императрица, не вскружили ему голову, не сделали его ни важным, ни тщеславным.
        Он по-прежнему был таким же скромным, простым Суворовым, ненавистником барской праздности и лени, неспособным почивать на лаврах. И снова его потянуло туда, где он больше всего был нужен,  — на берега черноморские, заканчивать начатое им здесь строительство новых городов, гаваней, укреплений…
        В Одессе Суворов появился неожиданно. Стремительный, как всегда, на своем любимом казачьем коне сразу обскакал он весь город, побывал в крепости, в порту. Ему хотелось как можно скорее своими глазами увидеть все, что возникло здесь за два года его отсутствия. А изменилось за это время многое. Неузнаваемым стал Хаджибейский форштадт. На месте кривых переулков, ордынских землянок и понор, крытых лошадиными и верблюжьими шкурами, пролегли теперь прямые улицы из красивых двухэтажных казенных, а больше так называемых партикулярных[71 - Гражданских.] зданий итальянского типа — с нишами, колоннами, балконами. Дома были построены из местного камня — золотистого ракушечника. Принадлежали они дворянам или купцам.
        Бедные землянки и убогие лачужки переместились на окраины города, в его слободки — Пересыпь, Молдаванку, а также в ближайшие деревни и хутора.
        Щурясь от яркого весеннего солнца, Суворов с интересом разглядывал большое красивое здание, принадлежащее генералу князю Волконскому. Оно было похоже на замок, обнесенный каменными строениями[72 - Это здание впоследствии было куплено у Волконского бароном Ренно и превращено в гостиницу. Здесь в 1823 году жил Пушкин.].
        Внимание Александра Васильевича привлекла также обширная Базарная площадь, окруженная деревянными лавками. К площади вели строящиеся в две линии каменные и деревянные магазины — будущий гостиный ряд.
        Не ускользнули от его взора и склады для хлеба, три ветряные мельницы, глиняные сараи, где размещались фабрики, делающие пудру и сальные свечи.
        Новый город был не похож на другие черноморские города — Николаев и Севастополь. Здесь было больше шумного оживления, яркой пестроты костюмов, иноземного говора, меркантильной суеты. Она, эта пестрота и суета, была везде — ина улицах, и в гавани, и в греческих кофейнях на берегу моря, где, прихлебывая крепкий кофе, негоцианты совершали свои коммерческие сделки. Этот торговый дух особенно чувствовался в гавани,  — там на рейде стояло много русских и иностранных купеческих кораблей. Некоторые суда, пришвартовавшись к пристани, выгружали товары. Оживленная, шумная толпа торговцев и моряков встретила Суворова у глиняных зданий карантина и таможни.
        Новая гавань вызвала большой интерес у Суворова. Малая жесте — так называемый Платоновский мол, пристанище для судов гребной флотилии, получивший свое название в честь фаворита царицы Платона Зубова; новые длинные, во всю Карантинную гавань, казармы для матросов, а выше, на склоне берега, красивый дом де Рибаса понравились Александру Васильевичу.
        Да и весь город, так чудесно поднявшийся на месте турецко-татарской деревушки, произвел на него отрадное впечатление. Суворов хотел было уже направить своего коня к дому де Рибаса, чтобы от души поблагодарить его за усердие перед отечеством, как вдруг взгляд фельдмаршала упал на казаков-черноморцев, которые, сгибаясь под тяжестью, тащили на плечах сосновые сваи для постройки адмиральской пристани. Александр Васильевич сразу остановил лошадь.
        — Помилуй бог! Что за странный заморенный вид у этих воинов? Они еле ноги волочат! И какие у всех худые лица. Словно у защитников крепости, что много дней томились без пищи в осаде… Разве такими должны быть российские чудо-богатыри?
        Суворов подъехал к черноморцам поближе. При виде фельдмаршала казаки сбросили свою кладь с плеч — бревна глухо грохнулись на землю.
        — Что вы, братцы, еле ногами двигаете? Иль плохо кормлены?  — спросил с легкой иронией фельдмаршал.
        Черноморцы угрюмо молчали.
        Правду говорите. Я — Суворов.
        — Да какое кормление! Хлеб с землей едим,  — раздался сзади несмелый голос.
        — Кашу с червями на обед…
        — Вся команда наша вымерла. Последние остались…
        Суворов легко спрыгнул с коня. Отдал поводья одному из черноморцев и спросил:
        — Где кашевары? Знаешь?
        — Точно так, ваша светлость!
        — Ну, веди меня к ним живее.
        И пяти минут не прошло, как Александр Васильевич уже пробовал вонючее варево, кипевшее в котлах. И не только сам пробовал, но и заставлял есть затхлую сухую кашу и господ офицеров, и командиров частей, где варилась эта «пища», угощал интендантов. Даже самого военного коменданта Одессы генерал-майора Федора Ивановича Киселева попотчевал ею.
        А как Суворов разнес интендантов и самого градостроителя, ведающего провиантским снабжением,  — Иосифа Михайловича де Рибаса! Особенно бушевал он, когда на складах обнаружил гнилой, червивый провиант, от которого болели и умирали люди. Не позабыл фельдмаршал заглянуть и в недавно построенные казармы, где в сырости и холоде ютились казаки Черноморского гренадерского корпуса.
        Много бесчеловечного и преступного открылось Суворову, и он гневно упрекнул в приказе командующего дивизией князя Григория Семеновича Волконского, владельца роскошного особняка, которым он еще недавно любовался.
        Но самое ужасное лихоимство, из-за которого гибли сотни людей — солдат и казаков, строящих Одессу, Суворов увидел, когда стал проверять хозяйство де Рибаса. Это по его вине смертность в Одессе среди рядовых дошла до одной четверти штатного состава войск в год!
        Люди умирали и от плохого питания, и от гнилой питьевой воды, от простуды, которую получали в сырых и холодных жилищах, от изнурительных работ…
        Александр Васильевич глядел на длинные колонки фамилий погибших, и перед его глазами как бы вставали в ряды крепкие, сильные чудо-богатыри, с которыми не раз он добивался победы в сражениях. Руками этих погибших людей можно было построить десяток таких городов, как Одесса! С душевной болью он свернул листы с именами погубленных — все, что осталось от неведомо где похороненных воинов.
        Суворов умел владеть своими чувствами и подавил гнев. Он не мог выгнать со службы вельможных преступников. Не только де Рибаса или Волконского, но даже меньшую сошку, как, например, генерал-майора Киселева. Слишком сильны они были своими связями при дворе императрицы. Никогда не даст их в обиду царица и ее любимец Платон Зубов.
        Но он, Суворов, сделает все, что в его силах. И Александр Васильевич тотчас отдал приказ: немедленно удалить со службы наиболее виновных в преступлениях соучастников де Рибаса и Волконского.
        И вот тут-то перед Суворовым во всей своей зловещей неприглядности предстал вице-адмирал. Де Рибас дал тысячу червонцев для подкупа кого следует, чтобы показать в отчетах погубленных им казаков и солдат живыми, а потом — в новых отчетах — снова показать их умершими. Таким образом он хотел свою вину в смерти сотен людей свалить на Суворова[73 - См.: Суворов А.В. Документы. Т. III.]. Честный и прямой, Александр Васильевич был потрясен интригой вице-адмирала и уехал в Тульчин подавленный.
        В письме Дмитрию Ивановичу Хвостову от 16 апреля 1796 года Суворов писал:

        «Третий бугский [74 - батальон] простительнее других.
        Казачья пешая команда вымерла в Одессе — из 150 человек, а сверх того 6 — в одну последнюю неделю. Полоцкий (полк) был в Тирасполе в сырых казармах недалеко от князя Г.С. Волконского. Что на это скажете?.. Сердце мое окровавлено больше об Осипе Михайловиче, нежели о торговой бабе Киселеве. В С.-Петербург первый, видя мой оборот сюда, утая зло… послал тотчас 1000 червонцев, чтоб воскресить больных по лазарету и меня омрачить».

        Да, крепко окровавил сердце Суворову черными делами своими Иосиф де Рибас.

        Голубая тетрадка

        Окружающие Суворова офицеры все чаще и чаще видели затаенную грусть на его лице. Они догадывались о ее причинах. Александр Васильевич всю жизнь вел упорную и, увы, безнадежную борьбу не только с бездарными, тупыми сановниками и горе-полководцами, но и со всякого рода казнокрадами, которые крепче пиявок присосались к русской армии. Суворов сам сознавал всю сложность этой борьбы. На место выгнанного казнокрада или бездарного начальника приходили другие, такие же или худшие. Честному бескорыстному патриоту Суворову трудно было найти себе место среди придворной знати, высокопоставленных карьеристов. В глазах царицы и ее двора бескорыстность и прямота великого полководца были явлением непонятным. И Александра Васильевича порой опасались, относились к нему, нужному, но странному чудаку, с недоверием. А он никак не мог не вступать в столкновения с теми, кто вредил армии российской…
        И знать в свою очередь мстила ему. Двор Екатерины II не прощал Суворову смелых и справедливых упреков, стараясь всячески унизить его, отравить ему жизнь мелкими неприятностями. Против него велись бесконечные интриги.
        Де Рибас много лет, как и подозревал Суворов, с тайным недоброжелательством относился к нему. Но только теперь Александр Васильевич окончательно убедился в этом. Его невольно заинтересовала фигура этого ловкача. О начале блистательной карьеры де Рибаса ходили невероятные, противоречивые слухи. В чем секрет, что де Рибас, только появившийся в России, сразу же был обласкан императрицей?..
        У Александра Васильевича была привычка вслух рассуждать с самим собой, и его адъютанты часто слышали, как он, словно обращаясь к кому-то, задумчиво повторял:
        — И с чего бы лживка, лукавка, двухличка, да на море бестолковка, а, помилуй бог,  — в адмиралы?!
        Или:
        — Итальянцы у нас немцев и французов не обгоняли, а этот, гляди, всех обставил! С чего бы?
        И вот однажды Суворов нашел у себя на рабочем столике маленькую, размером в осьмую листа, тетрадь. Не заметить ее было невозможно. Аккуратно обернутая в голубую бумагу, она лежала поверх стопки любимых книг фельдмаршала.
        Суворов, как только увидел ее, невольно взял в руки и, раскрыв на первой страничке, прочитал написанный бисерным ровным «штурманским» почерком заголовок:
        «Удивительная карьера и похождения дона Иосифа де Рибаса-и-Бойонс[75 - Don Josph de Ribas-y-Bouons.], сочиненная лейтенантом флота Российского и кавалером, коий был знакомым оного де Рибаса во время плавания на линейном корабле „Три иерарха“ в 1769 —74 годах».
        Александр Васильевич удивленно поднял брови и кликнул своего денщика Прохора.
        — Кто дал тебе сию тетрадь?
        — Никто, ваша светлость.
        — А кто заходил в комнату во время моего отсутствия?
        — Да многие…
        — Припомни.
        — Запамятовал, ваша светлость…
        — Тьфу, что за наваждение! Очевидно, кто-то из адъютантов подсунул мне сие сочинение.  — Суворов улыбнулся и стал листать голубую тетрадь.

        «Княжна» Тараканова

        «Дон Иосиф де Рибас-Бойонс родился в Неаполе 6 июля 1749 года. Отец его дон Михаил де Рибас, испанский дворянин из Барселоны, вступил на неаполитанскую службу директором министерства государственного управления и военных сил. Занимал эту должность 19 лет. Мать Иосифа — Маргарита Плюнкет, из старинной ирландской фамилии Дункан. 4 июля 1765 года семнадцатилетний Иосиф де Рибас за заслуги отца королем Фердинандом IV был зачислен подпоручиком в Самнитский пехотный полк. На этой службе он оставался до начала 1769 года. В это время Иосиф де Рибас случайно познакомился с одной молодой женщиной. Она называла себя то Елизаветой — принцессой Азовской, то принцессой Владимирской… То утверждала, что является внучкой самого императора Петра Первого — единственной законной претенденткой на русский престол. Впоследствии она стала известной под именем княжны Таракановой.
        „Княжна“ жила роскошно. Деньги она получала от своего покровителя, злейшего врага России князя Радзивилла, а также от других своих поклонников, среди которых был и престарелый английский посланник лорд Гамильтон.
        В это время Россия воевала с Турцией. Высокие покровители „княжны“ готовили ее к отправке на театр военных действий. Они рассчитывали проникнуть в стан действующих против Турции русских войск и провозгласить ее там законной императрицей всея Руси, чтобы начать смуту и интервенцию в нашем отечестве.
        Очевидно, создатель сего коварного плана князь Радзивилл надеялся повторить вариант, который удался польским магнатам в смутное время с самозванцем Лжедимитрием…
        „Княжна“, хотя и имела именитых покровителей, не брезговала встречаться со многими красивыми молодыми людьми и рангом пониже, чем Радзивилл или лорд Гамильтон.
        Подпоручик Самнитского полка также обратил на себя ее внимание. Несомненно, что он не только был с ней близко знаком, но и сумел проникнуть в ее тайные замыслы.
        Мне неизвестна причина, которая заставила де Рибаса из Италии устремиться в Ирландию. Говорили, что он мечтал при посредстве своего родственника лорда В… сделать там карьеру. По пути в Ирландию, в Ливорно, он был представлен графу Алексею Григорьевичу Орлову, который тогда приехал в Италию для „необходимого лечения“, как он всем говорил. А на самом деле руководить, по поручению матушки-государыни, антитурецким восстанием на Балканах и Греческом архипелаге. Орлову нужны были ловкие, хитрые люди. Эти качества он сразу заметил в де Рибасе и предложил ему вступить волонтером на русскую службу. Сделать карьеру в России де Рибасу показалось легче, чем в Англии. Он сразу принял предложение Орлова.
        В сентябре 1769 года он уволился из королевских неаполитанских войск, а в ноябре в Средиземном море появилась наша русская эскадра, которая пришла из Балтики, чтобы учинить диверсию Турции с тыла.
        Я служил тогда на 66-пушечном линейном корабле „Евстафии“, где держал флаг сам командующий эскадроном адмирал Григорий Андреевич Спиридов.
        Вскоре общее командование нашей эскадрой принял прибывший из Ливорно граф Алексей Григорьевич Орлов. И на корабле нашем появился его новый протеже — смуглолицый, с лисьим лицом, проворный юноша, который вскоре получил у нас тайное прозвище Уши Алексея Григорьевича. Хотя новый волонтер не важничал и охотно шел на сближение с нами, мы опасались с ним вести откровенные беседы и по возможности избегали его дружбы.
        Сторонился де Рибаса и я, хотя особа его и возбуждала мое любопытство. Уже тогда я думал, что сей итальянец со временем станет видной персоной в нашем отечестве и заткнет за пояс других ловких авантюристов. По этой причине я с первого же дня знакомства с ним стал интересоваться его судьбой…
        Должен сказать, что в этом отношении мне повезло. Все четыре года, пока наши корабли находились в морях Греческого архипелага, я плавал на одном судне с де Рибасом. Не изменилось положение и после славного сражения, где наш „Евстафий“ был взорван в бою. Среди спасшихся матросов и офицеров этого корабля оказались я и интересовавший меня волонтер. Сразу же нас обоих перевели на линейный корабль „Три иерарха“, где держал флаг командующий русскими силами в архипелаге граф Алексей Григорьевич Орлов.
        Таким образом, Провидение послало мне возможность не только далее пребывать в непосредственной близости к де Рибасу, но еще и около его высокого покровителя. Вскоре я убедился, что не ошибся в своем волонтере. Его счастливый час пробил! Случилось это через четыре года после вступления его на русскую службу, когда наша эскадра, одержав прогремевшие на весь мир виктории над турками, возвращаясь домой после Кючук-Кайнарджийского мира в 1774 году, вновь вошла в италийские воды. Наш корабль тогда встал на якорь в живописной бухте.
        Тогда-то граф Орлов и получил от матушки-государыни нашей секретнейший пакет, в коем ему повелевалось найти „всклепавшую на себя имя“ самозванку и любыми средствами, дабы уберечь отечество наше от опасной смутьянки, изловить ее и доставить под крепкой стражей в Россию.
        Тут на помощь Орлову и пришел де Рибас. Он хорошо знал ту, кого поручалось поймать Орлову, и, как добрый охотничий пес, навел графа на верный след.
        Надобно сказать, что в то время „княжна“ жила трудно. Мир, заключенный Россией с Турцией, нанес сокрушительный удар по замыслам Радзивилла и его единомышленников. Поскольку война окончилась, отправить самозванку на дунайскую границу для смуты в русских войсках уже было невозможно. У польского магната сразу пропал всякий интерес к „княжне“. Предлог для разрыва нашелся сразу.
        Ночью стражей был пойман молодой шляхтич из свиты князя, который пытался проникнуть в спальню „княжны“. Этого было вполне достаточно, чтобы Радзивилл, ранее снисходительно относившийся к ее увлечениям, навсегда покончил знакомство с легкомысленной авантюристкой и лишил ее денежной помощи. Появление богатого графа для обнищавшей „княжны“ было почти спасением. Алексей Григорьевич Орлов, богатырь и красавец (хотя лицо его обезображивал шрам, полученный им в кабацкой драке), без особого труда завоевал благосклонность „княжны“.
        Богатые пиры и праздники в ее честь потрясали маленькую Рагузу. Говорят, что не без помощи де Рибаса Орлову удалось внушить „княжне“, что достаточно лишь ей появиться на любом корабле нашей эскадры, как русские моряки сразу провозгласят ее императрицей, а затем, по прибытии в Кронштадт и Петербург, взбунтуют всю страну и посадят ее царицей на престол.
        Самозванка поверила. Да и немудрено — слишком уж соблазнительны были для нее посулы. К тому же она была влюблена в графа, брюхата от него… А Орлов так искренне клялся ей в преданности и заверял, что весь могучий российский флот, которым он командует, готов присягнуть ей как новой законной государыне.
        Мне и поныне не забыть того дня, когда погожим утром к нашему линейному кораблю под звуки музыки причалил украшенный флагами баркас и по трапу на палубу поднялась, опираясь на руку графа, молодая женщина. Мне памятна ее гибкая стройная фигура, затянутая в бархатное вишневого цвета платье. Красивое смуглое с ямочками на щеках лицо улыбалось. Смелые карие глаза с любопытством рассматривали русских моряков.
        Весь экипаж нашего корабля в полной парадной форме, в том числе и я со своей вахтой, были выстроены на верхней палубе. Могучим троекратным „ура!“ приветствовали мы Орлова и его спутницу. Они прошли на командный мостик, после чего экипажу было приказано разойтись. Как только мы, моряки, очистили палубу, на ней, сверкая примкнутыми к ружьям штыками, появились гренадеры. Они бросились на мостик, окружили Орлова, „княжну“ и ее свиту. Затем, взяв под стражу, развели их по разным каютам.
        К дверям каюты арестованной „княжны“ наш капитан-бригадир Грейг приставил двух часовых. Через несколько минут Орлов покинул корабль. По его приказанию „княжне“ доставили в апельсине записку, где он извещал ее, что, к великому прискорбию, их замысел не удался. Он, мол, также находится под арестом. Очевидно, Орлов хотел как-то обелить себя в глазах обманутой им жертвы.
        Но графа совсем не тревожила ее дальнейшая судьба. Спектакль, затеянный им, был разыгран блестяще. Он с честью выполнил августейшее повеление: опасная самозванка поймана. За этот подвиг его должны были хорошо наградить. Я заметил, что графу, когда он покидал корабль и прощался с нами, офицерами, невмоготу было скрыть самодовольную улыбку.
        Мне говорили, что жители Рагузы, узнав о предательской игре Орлова, устроили ему обструкцию. Но в Петербурге — вскоре он выехал в Россию — государыня щедро наградила его за услугу.
        Лишь только пополнили мы трюмы корабля необходимыми для дальнейшего плаванья припасами, как наше судно снялось с якоря и взяло курс на Кронштадт.
        Никогда не участвовал я более в столь стремительном плавании. Мы мчались на всех парусах, делая лишь по необходимости короткие остановки в некоторых портах, и через месяц вошли в Кронштадтскую гавань.
        Ночью к нашему кораблю подошел черный тюремный баркас и, взяв княжну на борт, с величайшей секретностью отвез ее в Петропавловскую крепость.
        С тех пор много лет я ничего не знал о ее судьбе. Но разве каменные стены и железные двери могут схоронить какую-нибудь тайну?.. По России глухо прокатилась молва о таинственной княжне Таракановой — так в народе стали называть женщину, которую привез наш корабль из Италии. Недавно один престарелый чиновник поведал мне под секретом о дальнейшей ее участи.
        Княжну посадили в один из самых мрачных казематов Петропавловской крепости — в настоящий каменный мешок. На допросах выяснилось, что узница ни слова не знала по-русски, а лучше всего владела немецким языком. Она упрямо отстаивала свои мнимые права на царский престол и требовала свидания с государыней. Следователям так и не удалось установить ни ее имени, ни страны, откуда она родом. Есть предположение, что она дочь пражского кабатчика… В тюрьме у нее родился ребенок, который вскоре умер. А затем от чахотки, полученной в сыром холодном каземате, угасла и жизнь самой княжны.
        Говорят, погибла княжна Тараканова в воде, затопившей ее камеру во время большого наводнения. Это неверно. Княжна умерла от чахотки. Прах ее покоится ныне под каменной плитой в Петропавловской крепости.
        Государыне самозванка казалась весьма опасной преступницей. Может быть, потому, что некоторые крамольники распространяли слух, что-де сама она, наша царствующая императрица, не имеет никаких прав на престол. Поэтому матушка-государыня на всю жизнь осталась благодарна тем, кто сумел изловить и навек замуровать в крепости „княжну“ Тараканову. Милостями был осыпан вернувшийся из похода на архипелаг граф Алексей Орлов. Он получил чин генерал-аншефа, титул „Чесменского“, орден Георгия I степени. А главный герой Чесменской виктории адмирал Георгий Андреевич Спиридов отмечен был совсем не по достоинству. Ему дали лишь орден Андрея Первозванного…
        Зато не позабыт был милостью государыни де Рибас. Как только волонтер сей прибыл в Петербург, его, по ходатайству графа Орлова, императрица сразу пожаловала в капитаны кадетского шляхетского корпуса, что равняло его чином с премьер-майором армии.
        Но это было только началом его блистательной карьеры. Государыня никогда не забывает об оказанной им важной услуге. Уже в 1780 году его произвели в полковники. Но и это было только началом его успехов. Уже…» — Тут Суворов прекратил чтение.
        — Остальные успехи Осипа Михайловича мне хорошо и самому ведомы.  — И фельдмаршал закрыл синюю тетрадь. «Однако автор сей, бывший лейтенант флота и кавалер, человек не только умный, но и предусмотрительный. Он не указал ни имени своего, ни фамилии. И правильно. За такое сочинительство легко угодить в лапы тайной канцелярии»,  — подумал Александр Васильевич и взглянул на дверь.
        В комнату вошел молоденький адъютант Толоконников. По его быстрому взгляду, брошенному на голубую тетрадь, Суворов понял, что ему знакомо ее содержание.
        — Значит, если бы не было «княжны» Таракановой, у нас не было бы и де Рибаса. Ответствуйте прямо, милостивый государь,  — обратился к нему фельдмаршал.
        Александр Васильевич любил ошарашивать собеседника самыми неожиданными вопросами, как бы проверяя его смекалку. И все знали, что фельдмаршал не терпит только одного ответа: «Не могу знать!» Поэтому Толоконников, взглянув в глаза Суворову, ответил лихо, весело, по-суворовски:
        — Так точно, ваша светлость! Не будь «княжны» Таракановой — не бывать ему у нас вице-адмиралом!
        Фельдмаршалу вспомнилось, сколько казаков и матросов погибло на строительстве Одессы.
        — Дорого же обошлась нам сия «княжна» Тараканова,  — сказал он грустно.

        В ясное утро

        Близко принимая к сердцу все беды и несчастья армии и флота, Суворов всеми силами старался приостановить заболевания и смертность среди солдат и матросов. Он открыто вступил в неравную борьбу с де Рибасом, хотя знал, что вряд ли добьется успеха.
        Видя, что в Одессе, по воле ее градостроителя и коменданта, продолжаются злоупотребления, 5 мая 1796 года он написал смелое письмо брату всемогущего фаворита императрицы, своему зятю Николаю Александровичу Зубову, рассчитывая, что содержание письма станет известным Платону Зубову и самой Екатерине II. В каждом слове его — тревога, глубокое душевное страдание за обиды, чинимые русской армии и флоту. Вот оно:

        «Время проходит, люди мрут, суда гниют. Князь Платон Александрович[76 - Платон Александрович Зубов.] знает, сколько ныне в лом и пред сим было против прежнего. Найдет, что оба уменьшились, а у турков флоты возросли, многочисленнее и несказанно исправнее наших.
        Не без военных видов…
        У Осипа Михайловича при мне умирает против прежнего 1/4 доля, другой месяц будет умирать 1/8 доля, а третий и 16-я. Киселеву[77 - Комендант Одессы.] я послал паспорт: под Очаковом он из Астраханского гренадерского полку уморил в 2 месяца 700. Зато от князя Григория Александровича[78 - Григорий Александрович Потемкин.] был лишен полку. Вот все его достоинство! Чего ради я его никогда не хочу у себя иметь»[79 - Суворов А.В. Документы. Т. III.].

        Однако все усилия Суворова оздоровить обстановку в одесском гарнизоне сильно тормозились. А сам градостроитель по-прежнему был неуязвим. Лишь только через несколько месяцев, когда 6 ноября 1796 года умерла Екатерина II, над ним, как, впрочем, и над всеми ее вельможами, нависли грозовые тучи. Новый самодержец Павел I ненавидел всех любимцев своей матери, и с его восшествием на престол многие из них ушли в отставку[80 - Де Рибас был отстранен от должности в начале 1797 года и уехал в Петербург, где умер в декабре 1800 года.].
        Суворову было еще труднее ужиться с самодуром императором Павлом, чем с его матушкой Екатериной II. Гениальный полководец не мог не восстать против опруссачивания русской армии, за что и был отправлен в ссылку. Но уже через год император должен был снова вернуть его в ряды армии, и Александр Васильевич увенчал свою долгую славную жизнь бессмертным походом русских по снежным Альпийским вершинам.
        Кондрату Хурделице мало что было ведомо о переменах, происшедших в Одессе. Седьмой урожай он уже снял с Маринкой и Селимом, который жил при них, как брат родной. Забот у Хурделицы все прибавлялось. Теперь более всего его волновало желание как можно скорее достать документы на владение домом-усадьбой и землей, которую он обрабатывал. Такими грамотами обзавестись ему советовали и Лука, и Аспориди, и Чухрай.
        — Бумага на землевладение и дом твой — важное дело. Без них у тебя прав никаких нет на то, что собственным трудом создал,  — поучал его Лука.
        Кондрат и сам понимал это. Но достать такие грамоты можно было только за большие деньги. Нужно было взятку дать чиновнику. Так говорили сведущие люди. Не выдать документы на поселение чиновники ему не могли, так как он, по паспорту купец-молдаванин, имел известные в том отношении привилегии. Но землю ему могли дать не там, где он уже жил, а подале где-нибудь, совсем в других местах. Деньги, которые ему подарил в свое время Зюзин, он уже успел потратить. Больше на помощь Василия Кондрат не мог рассчитывать: Зюзин был переведен в полк, который стоял на финской границе. Об этом Кондрат узнал из письма, оставленного Василием для него у Аспориди.
        Надо было торопиться. В Безымянной балке постепенно стали появляться новые поселенцы. Не ровен час, и весь Лебяжий хутор, где жил Хурделица, со всеми окрестными землями мог быть неожиданно приписан какому-нибудь помещику в вечную собственность. Тогда в лучшем случае Кондрату пришлось бы платить пану аренду, а в худшем — стать его крепостным либо уходить куда глаза глядят.
        Эти тревожные мысли Хурделица старательно скрывал от жены. Ему не хотелось огорчать Маринку. Ей и так доставалось: уход за скотиной, тяжелая работа в поле, по хозяйству. Да и за маленьким Иванком надо присмотреть. Мальчик унаследовал от родителей крепкое здоровье, сообразительность и трудолюбие. Без помощи отца в шесть лет он уже вскакивал на лошадь и, вцепившись в гриву, с гиканьем гнал ее к заводи на водопой. Вместе с Селимом он пас скотину, помогал матери копать огород, ухаживал за деревьями. Кондрат, поглаживая светловолосую головку сына, часто задумывался: мальчик растет, надо все сделать для его счастья.
        Безоблачные дни ранней осени принесли Кондрату много радостных надежд. Он выгодно продал зерно своего урожая. Если дело пойдет так и дальше, то на будущий год кончатся все его тревоги. Он соберет достаточно денег, чтобы заплатить нужный «хабар» чиновникам, и на веки вечные он и его сын будут иметь все права на усадьбу, на обрабатываемую ими землю.
        Ясным и солнечным было утро, когда Кондрат чинил вместе с Иванком старый невод, готовясь к вечерней рыбалке. Неподалеку, в летнем курене, Маринка готовила обед. Вдруг раздался цокот копыт, и в воротах появился Селим. Кондрат только что послал его в слободу раздобыть у переселенцев веревок для невода, поэтому был удивлен столь скорым его возвращением. Селим почему-то не вошел во двор, а остановился в воротах и, приложив в знак молчания палец к губам, позвал к себе Хурделицу. Когда Кондрат подошел к нему, татарин тихо сказал:
        — Плохой, очень плохой человек! Ты его нагайкой бил — помнишь? Он теперь начальником большим. С двумя джигитами из Безымянной сюда едет. Скоро будет.
        Кондрат ничего не ответил побратиму. От известия Селима у него на миг остановилось дыхание. Показалось, будто голубое небо закрыла низкая черная туча.

        Осенний путь

        Незваные гости — трое всадников — не замедлили подъехать к усадьбе. В тучном есауле Хурделица не сразу узнал Супа — так раздобрел он на офицерских харчах! Малинового сукна щеголеватая венгерка, украшенная серебряными шнурками, туго обхватывала его полное тело. Розовощекое лицо Григория еще больше округлилось и казалось бы добродушным, если б не острый блеск маленьких злых глазок. Левую бровь его пересекал тонкий рубец. «Видно, отметина от нагайки моей»,  — подумал Кондрат.
        С Григорием было еще два казака, одетых в зеленые кафтаны.
        Гости спешились у ворот и, взяв лошадей под уздцы, вошли во двор усадьбы.
        — Так вот каков молдаван здесь живет! Принимай гостей, Кондратко! Мы дюже проголодались с дороги,  — сказал, подойдя к Хурделице, Суп и небрежно, словно хозяин слуге, бросил ему поводья своей лошади.
        Кондрату не понравился нарочито спокойный тон его голоса. Он насторожился. Видно, Суп не забыл, не простил обиды, а лишь сдерживает до поры до времени свою ненависть, чтобы лучше отомстить. Сам-то Кондрат не страшился Супа. Но теперь у него семья, Маринка, сын. Он боялся только за них.
        Кондрат скрепя сердце взял поводья лошади Супа и отдал их Селиму, чтобы тот отвел ее на конюшню. Затем пригласил гостей в хату — закусить с дороги.
        Маринка быстро поставила на стол миску вареников, сало, соленые огурцы и бутыль горилки. Суп то и дело поглядывал на хозяйку. Казалось, горе, тревоги, тяжелая работа не коснулись Маринки. Красота ее стала ярче, приметнее. Темно-русые косы венцом были уложены вокруг головы, как у замужней женщины. Прикрывал их сшитый из голубой материи, украшенный яркими бусами очипок-кораблик. Он очень хорошо оттенял покрытое золотистым загаром лицо молодой женщины, ее большие зеленоватые глаза.
        — Красивая у тебя, Кондратко, жинка! Она бы нас с тобой помирить могла,  — сказал как бы в шутку во время застольного разговора Суп, не отрывая восхищенного взора от Маринки. Та покраснела. Этот нескромный намек показался ей обидным. Она ждала, что муж сейчас же вспыхнет и, как положено, одернет наглеца-есаула. К ее удивлению, Кондрат промолчал. Только как-то странно повел глазами. Маринка хорошо знала его характер и поняла: муж сдерживает свой гневный порыв. А почему — она поняла, когда после третьей чарки Григорий начал хвастаться.
        — Я теперь здесь единый хозяин. Мне в Вознесенском наместничестве, к коему уезды здешние причислены, вся землица сия на двенадцать верст вдоль Тилигула и на двенадцать вширь за заслуги мои нарезана…[81 - Вот так нередко наделяло правительство Екатерины II землей представителей казацкой верхушки.] Значит, и хата эта с усадьбой всей и с тобой самим — на землице моей. У меня грамоты на то с печатями есть. Права законные!
        — Да побойся Бога, Григорий! Я ж ранее тебя тут землицу трудом своим обласкал! Своими руками хату построил, деревья посадил… Разве есть на то закон, чтобы землю мою, дом мой отнимать? Никуда я от родного места не уйду!  — воскликнул Кондрат.
        Грицко ухмыльнулся:
        — Ты б лучше об том помолчал, Кондратко. По закону тебе не здесь, на чужой земле, сидеть, а в Сибири греметь кандалами. По закону… Это и ныне не поздно тебе сделать. Сказать лишь словечко, где надобно, и молдаванство твое не спасет тебя,  — пригрозил он, подымаясь из-за стола.
        — Гришенька, не губи Кондратку, ведь он друг твой с детства! Не губи… Хочешь, к ногам твоим паду,  — побледнев, взмолилась Маринка. Только страх за участь мужа заставил ее пойти на такое унижение.
        — Не позорь меня и себя,  — схватил жену за руку Кондрат. Он еле сдерживался, чтобы не броситься на Супа.
        Тот, очевидно, понял, что хватил лишнего. В его планы не входило сводить счеты с Хурделицей сейчас же. Показал свою власть над будущим холопом — и хватит на первый раз.
        — Да я его губить и не собираюсь. Я человек добрый. Христианский закон соблюдаю. Пусть смирится, тогда посмотрим…  — обернулся он к Маринке.  — А пока,  — тут он обратился к Кондрату, словно никакой ссоры и не было,  — дело сделаем. Я хочу до вечера земли мои обозреть. Седлай лошадей, вместе поедем.
        Казачьи сборы недолги. И пяти минут не прошло, как Суп со своими казаками, Кондратом и Селимом мчались по топким берегам Лебяжьей заводи к Тилигулу. Там Суп решил провести межу своих владений.
        Вид желто-зеленой поймы, переходящей в обширную степь, не тронутую еще плугом, привел в умиление Григория. Его маленькие глазки жадно заблестели.
        — Все это мое… Мое! Эх, нагнать бы сюда беглых мужиков,  — мечтал он вслух.  — Ныне они сюда тысячами бегут. Дать им на год-два землицу в аренду пахать — пусть тут осядут.
        — А потом сих беглых в крепаки записать, как повсюдно паны делают. Так, что ли?  — спросил Хурделица, перебивая мысли Супа.
        Тот сердито взглянул на Кондрата, но или не понял насмешки, или решил не обращать внимания. Лишь сказал с досадой:
        — Умен ты, Кондратко, не в меру. А что, ежели и закрепостить их? Разве им от сего худо будет? Хлебом весь рынок одесский завалим. Да разве тут хлеб один! Для скота выпасы какие! А для птицы! Хочешь — домашнюю заводи, хочешь — дикую бей. Только успевай в город возить — гроши верные.
        Над камышами, всполошенная топотом коней, взвилась стайка уток. Суп с детства, как и Кондрат, был страстным охотником. Ведь оба они выросли здесь, на Лебяжьей!.. Суп остановил лошадь, спешился и, взяв карабин у одного из казаков, прицелился в летящую стаю. Выстрелил. Одна утка, перевернувшись несколько раз в воздухе, шлепнулась в камыши.
        — Гляди, метко стреляет хозяин,  — самодовольно сказал Кондрату Григорий.
        Хурделица нахмурился. Видно, совсем обалдел от счастья Григорий, коли сам себя уже хозяином величает. И хотя Кондрату лучше бы промолчать, он не смог не осадить хвастуна:
        — Зря ты птицу сгубил. Без собаки ее не достать.
        — Достанем! И пес у нас есть. Вот!  — Грицко указал на Селима.  — Чем не пес ученый, татарская собака!
        — Ты его не тронь. Не обижай. Он побратим мой,  — побледнел Кондрат.
        — Да разве крещенному басурман поганый может побратимом быть? Бунтуешь ты все, Кондратко! Я научу тебя, какое обращение надобно с татарвой иметь.  — И он обернулся к Селиму: — Слушай, гололобый! Немедля скидай порты и — в воду! Чтоб с уткой ко мне вмиг обратно. Разумеешь?  — Суп поднял плеть и шагнул к застывшему на месте Селиму.
        В узких раскосых глазах Селима не было страха. Его взор горел ненавистью.
        — Марш в воду, собака!  — неистово рявкнул Суп.
        Кондрат хотел было остановить его руку, но плеть со свистом опустилась на голову татарина.
        — Еще хочешь?  — крикнул Суп, но не успел замахнуться. Нагайка Хурделицы стеганула его по лицу.
        В тот же миг Селим бросился на своего обидчика. Раздался короткий вопль, переходящий в хрип. Кондрат оторвал ордынца от упавшего на землю Григория, но было поздно. Тот уже бился в смертельной агонии.
        Казаки схватили татарина, стали крутить ему руки, вязать ремнем, но Кондрат отбросил их от Селима, выбил из их рук оружие.
        — Вам, братцы, со мной не справиться. Побратима моего не троньте. Есаул ваш,  — он показал на убитого,  — сам повинен в беде своей. Или вы его дюже любите?
        — Какое!  — покачал головой один из казаков.  — Нам бы век его не знать. Въедлив он был да жаден. Но за его смерть с нас спросится. Вот и надобно нам его погубителя к начальству доставить.  — Он кивнул в сторону Селима.
        — Отдай им меня,  — сказал татарин, обращаясь к Кондрату.  — Отдай! А то вся вина на тебя падет.
        Казаки с удивлением посмотрели на Селима.
        — Совестливый басурман,  — проворчал один из них.
        — И такие бывают…  — согласился его товарищ.
        Хурделица с укоризной взглянул на побратима:
        — Нет, Селим! Не отдам я тебя! У нас с тобой давным-давно одна доля. Коли тебя в кандалы возьмут, то и до меня доберутся. А вам,  — он снова обратился к казакам,  — допроса все равно не миновать. Так что говорите правду.
        Завтра я вам и карабины отдам — езжайте в Вознесенск. И его возьмите,  — показал он на убитого.  — А сегодня у меня, на Лебяжьем, переночуйте. Еще успеете начальству на нас донести…
        Казаки согласились. Они привязали труп есаула к его храпящей лошади и двинулись вслед за Кондратом и Селимом к усадьбе.
        Маринка, выслушав страшный рассказ, прижала Иванка к груди.
        — Ой, не судьба, не судьба нам, Кондратушка жить спокойно в родном краю. То ордынские набеги, то власть панская…
        И сразу же стала собирать, укладывать вещи.
        В полночь семья Хурделицы вместе с Селимом навсегда покинула родной дом.
        Они выехали из усадьбы на тех же самых двух возках, что семь лет назад доставили их сюда. Маринка долго крепилась, но когда дорога пошла вдоль Лебяжьей заводи и лунная тропинка засеребрилась меж камышей, она не выдержала. Припав к плечу мужа, глухо зарыдала.

        Новые тревоги

        При въезде в Одессу возки были остановлены у полосатого шлагбаума. К Хурделице подошел казак и потребовал документы.
        Раньше таких проверок не было. Кондрат удивился, но казак пояснил:
        — Уже год, как проверочные кордоны у заставы учинены. Ну, кажи письменный вид или вертай обратно.
        Кондрат вынужден был протянуть казаку свой паспорт. Тот передал его вышедшему из сторожки важному пожилому чиновнику в очках. Он медленно прочитал паспорт, потом, подняв очки, оглядел Хурделицу и проворчал:
        — Молдаванешты… Много вас сюда едет,  — и отдав вид, велел казаку пропустить возки.
        Обрадованный благополучным исходом проверки, Кондрат тронул лошадей. Но казак, ткнув пальцем в Селима, сказал чиновнику:
        — А у этого проверяли, ваше благородие?
        Чиновник велел снова остановить возки и грозно уставился на Селима:
        — Кто таков?
        — Это мой слуга. Татарин,  — пояснил, стараясь говорить с молдаванским акцентом, Кондрат.
        — По роже вижу, что татарин. А паспорт где? Беспаспортный?!
        — Не успели выписать ему еще, ваше благородие.
        — Не успели?! Ну вот когда выпишут, тогда и пропущу. Ты езжай, а слуга твой, нехристь басурманский, пущай подождет.  — Чиновник повернулся и засеменил к сторожке.
        — Как быть, братец?  — спросил Кондрат у казака.
        Тот осклабился:
        — С него особый пашпорт треба…
        Хурделица понял намек. Он достал кошель и, не глядя казаку в глаза, протянул ему серебряный рубль.
        Тот крепко зажал монету в кулаке и разрешил:
        — Вези своего нехристя. С Богом!
        Со скрипом поднялись возы в гору и выехали на широкую прямую улицу, состоящую из побеленных землянок, меж которыми то там, то здесь попадались одноэтажные каменные домики.
        Несколько лет тому назад здесь, по пустынной вершине рыжего холма, проходила дорога с Пересыпи к Хаджибейскому форштадту. Маринке и Селиму не раз приходилось бывать в этих местах, и сейчас они не могли не надивиться новой улице.
        Удивлен был и маленький Иванко. Мальчику, выросшему среди степных просторов, странным казалось такое скопление домов. Он время от времени спрашивал правившего лошадьми отца:
        — Батько, а батько! Зачем нам столько хат?
        Вскоре их взору открылись двухэтажные каменные здания в центре города, а слева заголубела подкова залива с кораблями, стоящими на рейде и у причалов новой гавани. Все четверо были изумлены.
        — Ой, краса какая! От Хаджибея турецкого ничего и не осталось. Ровно и не было его никогда!  — воскликнула Маринка и, взглянув на мужа, добавила: — А может, нам здесь жить лучше будет, нежели в Лебяжьем…
        Кондрат был не меньше ее взволнован. Ведь он сам одним из первых пошел на битву с иноземцами, что веками губили и опустошали этот край! Он был горд и тем, что его братья по оружию не только отвоевали землю родную у врагов, но и смогли своими руками возвести на пустом месте этот красивый город.
        Кондрат ласково посмотрел на жену. Он-то хорошо знал, как сильно тоскует она о родном брошенном гнезде. А вот смотри, находит в себе силы и его подбадривать! И он, поворачивая лошадей в сторону Молдаванской слободы, весело ответил жене:
        — Не вышло нам хлебопашествовать, Маринка, так город будем строить. Просторно здесь, море!..
        — Конечно, нам лучше здесь будет,  — закивала та.
        Старики Чухраи были очень довольны, что все семейство Хурделицы перебралось нежданно-негаданно к ним в Одессу.
        — Хата у нас просторная, живите! Места всем хватит. И нам теперь свой век коротать не так скучно будет,  — сказал Семен.
        Одарка тоже радовалась. Наконец-то Бог сподобил ей внука! И чтоб расположить к себе Иванка, стала угощать его сладостями, припрятанными в кладовке.
        Когда веселое оживление понемногу стихло, Кондрат вышел с Семеном в садок и наедине поведал ему о причине, заставившей бежать их из Лебяжьего.
        Чухрая взволновал его рассказ. Особенно огорчился он, когда узнал, что чиновник на заставе проверил паспорт у Хурделицы и при этом обратил внимание на Селима.
        — За убиение Супа Селимку да и тебя с ним заодно ловить прилежно будут. Ведь Гришка-есаул успел уже в паны выйти. А у нас в Одессе ныне полицию учинили. Две землянки полным-полно полицаями набиты. Господин секунд-майор Киряков городским комендантом над ними поставлен. Значит, как бумага из Вознесенска к нему придет, что тебя имать надобно, он перво-наперво чиновника, что на заставе приезжих проверяет, и спросит: был ли молдаванин с татарином примечен? Тот ему и скажет, что ты с Селимкой в городе. Тогда он соглядатаев своих, как псов, пустит на ваш розыск. Понял?
        Чухрай вопросительно глянул на Хурделицу.
        — Разумею, дед… А как быть теперь — не ведаю. Вроде я в западню сюда приехал. На погибель свою.
        — Постой ты о погибели говорить!  — с раздражением воскликнул Чухрай.  — Послухай, что сделать надобно. Перво-наперво я ныне же Селимку твоего на берег моря сведу, за город. Там в курене, что для рыбалки сложен, поселю его пока. А пропитание себе добывать он будет на рубке камня. В катакомбе подземной, что недалече от куренька моего вырыта. Маринку я у жены Луки, у Яники, пристрою. Ведь подруги они давние. Так лучше будет. А Иванка моя Одарка доглянет. Он нам отрадой будет.
        — А про меня ты, дед, забыл?  — улыбнулся Хурделица.
        — Нет. Мы с тобой завтра на зорьке обоз Луки Спиридоныча на Днепро поведем. Чумаковать будем.
        — А возьмет меня Лука к себе?
        — Еще и обрадуется. Ему теперь возле товаров честные люди надобны. Он тебя добре знает. Верит тебе. Значит, возьмет. Он торговлю ведет ныне огромную: с Туреччиной и с разными городами нашими. С ним ныне сам пан Тышевский — враг наш лютый — вместе в одном деле. Увидал раз меня пан на дворе у Луки — опознал. Глазами сверкнул и спросил: «Кто сей?» Лука ответил: «Приказчик старший мой». Пан и говорит: «Ну, счастье его, что он твой… Поэтому только старый грех ему прощаю». С тех пор меня как бы не замечает.
        — А мне Тышевский тоже простит, коли приметит?
        — Конечно, простит. Ведь дело-то у них с Лукой общее. Коль ты у Луки служишь, значит, и у пана. Жаден он. Ради корысти, коль ты ему потребен, другом тебя любезным назовет… Сказывают, девок своих крепостных и то туркам в гаремы за море продает.
        Тем же вечером Семен увел Селима на берег моря, а Одарка Маринку — в дом Луки.
        Крепко обняла Кондрата на прощание Маринка.
        — Себя береги — за меня не бойся. Никому себя в обиду не дам.  — Она показала маленький охотничий нож, что всегда носила под байбараком[82 - Верхняя женская одежда.] на поясе.
        Еще не расцвела заря, а Кондрат, поцеловав спящего сына, ушел с Семеном в чумацкий поход.

        Похищение

        Яника встретила Маринку радушно. Отвела ей одну из уютных комнат на женской половине огромного своего особняка, где жила сама со своими детьми и прислугой.
        Хотя на Янике лежало много разных семейных забот и хлопот — и содержание в порядке большого дома, и воспитание троих детей,  — ее радовало появление Маринки. Жены высокопоставленных знакомых Луки сторонились ее, считали ниже себя по происхождению и воспитанию и каждый раз при встречах давали ей понять это. Однако такие неприятные встречи были редки.
        Яника старалась по возможности держаться подальше от них, но в то же время остро страдала от одиночества. Поэтому встреча с Маринкой была для нее приятным сюрпризом. Вскоре они и совсем сдружились. Сербиянка стала относиться к Маринке, как к младшей сестре. Даже иногда приглашала в гостиную, когда к мужу приходили его знакомые по коммерческим делам.
        Янику забавляло, когда эти важные немолодые господа при виде красивой молодой женщины, забыв о своем почтенном возрасте, превращались вдруг в галантных кавалеров.
        И вот в гостиной Яники Маринка неожиданно для себя встретила человека, которого однажды чуть не подстрелила из пистолета. Хотя это было давно, но лишь вошла Маринка с Яникой в гостиную, как пан Тышевский сразу узнал ее.
        Маринка тоже узнала пана, хотя он сильно постарел и обрюзг.
        Тышевский вел деловой разговор с Лукой и еще каким-то коммерсантом в чалме, но тут же прервал беседу и подошел к женщинам. Поклонился Янике, поцеловал ей руку, любезно осклабился Маринке и тотчас спросил, где находится сейчас ее муж.
        — В дальнем пути,  — ответила Маринка.
        — О, понимаю, на пути к Всевышнему.  — Пан поднял к потолку свои бесцветные студенистые глаза.  — Я слыхал, что он погиб в Измаиле.
        Маринка поняла, что проговорилась, и с досады прикусила губу. К ней на помощь немедленно пришла Яника.
        — Муж Марины Петровны жив-с. Он в дорожном отбытии,  — пояснила сербиянка.
        Но пан не унимался:
        — Позвольте спросить, как долго вы изволите пребывать у нас в Одессе?
        Вопрос этот был задан неспроста. Лгать она не умела, поэтому промолчала.
        Яника решила, что гостья смущена, и опять попыталась выручить ее:
        — Марина Петровна остановилась пока у меня. До приезда своего супруга.
        — Очень приятно, очень приятно,  — заворковал пан и перешел на игривый тон.  — В Одессе славный климат. Но скажите, вы по-прежнему, подобно древней амазонке, столь воинственны, сколь и прекрасны?
        Маринка не знала, что такое «амазонка». Не знала этого и Яника. Поэтому Тышевский так и не получил ответа на свой вопрос. Он, словно оценивая, смерил Маринку неприятным взглядом с головы до ног. Ноздри его хрящеватого носа затрепетали, а студенистые глаза неприятно заблестели.
        Извинившись, пан отошел от них и присоединился к беседующим мужчинам…
        На другой день вечером служанка привела к Маринке пожилую женщину, одетую как монашенка, во все черное.
        — Я прислана человеком, который привез известие от твоего мужа. Он ждет тебя около дома. Выйди,  — шепотом сказала ей женщина.
        Пусть он придет сюда.
        — Он не может этого сделать. Поэтому и прислал меня к тебе. Выйди… А то он уйдет. Известие важное…
        Маринка набросила на плечи платок и пошла за женщиной.
        Та вывела ее на темный двор.
        — Он за воротами…
        Маринка вышла на ночную улицу. И тотчас кто-то сзади накинул ей на голову мешок. Потом сильные руки схватили ее, связали, потащили, бросили в карету. Лошади быстро помчали ее по темным улицам городка.
        Маринка кричала, вырывалась, но напрасно. Ее похитители хорошо знали свое ремесло и надежно связали ей руки и ноги. Мешок, надетый на голову, не пропускал ни звука.
        Скоро карета остановилась. Ее снова схватили и понесли. Потом бросили на что-то мягкое, развязали. Сорвали с головы мешок.
        Она зажмурилась от яркого света. А когда через мгновение снова открыла глаза, то увидела себя в большой пустой комнате, ярко освещенной свечами.
        В углу в кресле сидел одетый в нарядный халат пан Тышевский.

        Удар в сердце

        Маринка вскочила и бросилась к двери. Но та оказалась запертой. Все тщетные попытки пленницы открыть дверь вызвали только смех у Тышевского. Тогда Маринка кинулась к пану.
        — Отпусти меня! Зачем я тебе? Отпусти!  — закричала она.
        — И отпущу!  — медленно процедил сквозь зубы Тышевский.  — Только подожди. Сядь, успокойся. Выслушай меня.
        Но видя, что Маринка стоит как окаменелая, он нахмурился и повелительно крикнул:
        — Да садись же!
        Маринка села в уголке. Тышевский поднялся с кресла и подошел к ней.
        — Слушай меня. Слушай внимательно,  — сказал он, переходя на ласковый тон.  — Я не желаю делать тебе зла, хотя ты и заслуживаешь наказания. Я не мщу красивым женщинам. Ты мне полюбилась, казачка, а твой муж свел у меня лошадей. Один только английский жеребец, которого он у меня похитил с этим безбожником Чухраем, стоит целого состояния. Я прощу ему все за твою любовь. Выбирай. Или сегодня же продам тебя турецким купцам, и они увезут тебя в Стамбул, или ты сейчас же будешь моей. Будешь любить меня, ласкать… Тогда утром я отпущу тебя домой с богатой наградой. Ведь я богат. Я всемогущ… Так иди же ко мне, моя коханочка.  — Он простер к ней костлявые руки.
        Маринка увернулась от его объятий и, не помня себя от ярости и отвращения, ударила Тышевского по щеке. Пан охнул, схватился за щеку и побежал к выходу.
        — Ты, хамово быдло, пся крев, попомнишь, как бить Тышевского! Попомнишь,  — обернулся он к ней с искаженным от гнева лицом и стал неистово стучать в дверь кулаками, пока ее не отворили.
        В комнату вбежали два здоровенных гайдука.
        — Берите ее!  — задыхаясь от злобы, неистово завопил пан.  — Берите! На всю ночь отдаю вам эту девку!
        Гайдуки медленно двинулись на Маринку. Она бросилась в дальний угол комнаты. Нет, она не дастся на бесчестье, на позор. Маринка выхватила спрятанный за поясом нож. Вот когда он пригодится!
        Гайдуки, увидев сверкнувшее в ее руке лезвие, остановились в нерешительности. Трусы, думают, что она решила отбиваться!
        Маринка с презрением посмотрела на дюжих слуг проклятого пана, а тот испуганно прятался за их спинами и все торопил:
        — Чего вы остановились? Смелее! Берите ее! Смелее!
        Да, ей, конечно, не вырваться от них. Не уйти. Прощай, мой сынок Иванко! Прощай, Кондратко! Больше мне никогда не увидеть вас. И Марина ударила себя ножом в сердце.
        Подбежавшие гайдуки подхватили на руки ее падающее тело. Осторожно положили на пол.
        — Преставилась, пан…  — одновременно сказали они и сняли шапки.
        Глаза Тышевского на миг угасли, но затем в них снова вспыхнул злобный блеск.
        — Наложить на себя руки — великий грех. Не видать теперь ей Царства Божьего. Недостойна она и обряда христианского. Уберите сию падаль немедленно. И в море! В море! Скорее! С камнем на шее!
        Гайдуки, испуганно косясь на своего пана, вынесли мертвую.

        Последняя встреча

        Осенним дождливым днем вернулся Хурделица с Чухраем из чумацкого похода в Одессу. Обнял соскучившегося по отцовской ласке сына, но глянул на Одаркины застланные слезами глаза и побледнел. Понял, что стряслась беда.
        От плачущей старухи он узнал, что убила себя Маринка, чтоб не достаться пану и его гайдукам на поругание. А где похоронена она — никто не знает. Говорят, брошена в море. Дознался обо всем этом Никола Аспориди от гайдука, который продал ему нож и платье Маринкино, после чего, хлебнув вина, по-пьяному рассказал все хозяину кофейни. Никола обо всем этом поведал Одарке под строгим секретом, взяв клятву никому не говорить ни слова, кроме Кондрата. А какой пан виноват в Маринкиной гибели, и Аспориди неведомо…
        — Будет ведомо!  — крикнул Кондрат, выбежал из хаты, вскочил на коня и помчался к Николе.
        Аспориди показал Кондрату нож и женское платье. На нем с левой стороны лифа был прорез с запекшейся кровью. Хурделица признал и платье, и нож. И заплакал, глядя на них.
        — Кто?  — коротко спросил он, вытирая слезы, текущие по лицу.
        — Не сказал мне гайдук, кто хозяин его… Поэтому и неведомо мне.
        — А мне ведомо!  — крикнул Кондрат.  — Знаю я, кто погубить ее мог. Это он! Говори мне, где живет Тышевский? Говори, где он свое гадючье гнездо свил?! Где хоромы его?
        Кондрат был страшен. Никола, заикаясь от волнения, несколько раз должен был объяснить ему, где находится дом Тышевского.
        Кондрат слушал его, а сам, казалось, не понимал ни слова. Не простившись с Николой, он выбежал из кофейни.
        Через несколько минут он уже поднимался на крыльцо особняка Тышевского. Рослый привратник преградил Кондрату дорогу. Но Хурделица сказал ему, что он с важным известием прислан от своего господина Луки Спиридоновича. Один из торчавших в передней лакеев, услышав имя компаньона хозяина, поспешил доложить Тышевскому и через миг возвратился, попросив Кондрата следовать за ним.
        Он провел Хурделицу через ряд богато обставленных комнат, пока не распахнул перед ним дверь кабинета Тышевского.
        Пан сидел за столом в кресле и что-то писал. Услышав шаги, вопросительно уставился на Кондрата.
        — Ну, докладывай!
        — Это ты говори!  — крикнул Кондрат и двинулся на пана.  — Говори, как ты ее сгубил?!
        — Она сама! Сама! Не я! Люди! Ко мне! На помощь!  — завопил пан. Это были его последние слова.
        На грохот опрокинутого стола в кабинет ворвались гайдуки. Кондрат швырнул в толпу слуг задушенного хозяина и, разбросав лакеев ударами кулаков, вышел из особняка под мелкий осенний дождь.

        На рассвете

        Слуги Тышевского, испытав на себе силу Кондрата, не осмелились его преследовать. Оставив свою лошадь привязанной у столба, он медленно, пошатываясь, пошел по улице в сторону моря. Встречные прохожие, принимая его за пьяного, шарахались в сторону, уступали ему дорогу. На пустынном берегу он увидел белую хатку. При вспышке молнии огляделся. По всем признакам, о которых ему неоднократно рассказывал Семен, это был куренек, где жил Селим.
        Хурделица тихо постучал в дверь. Окошко куренька осветилось неровным пламенем светильника.
        — Селим, это я, кунак твой,  — сказал Хурделица.
        Дверь сразу распахнулась. Радости Селима не было границ. Он принялся было угощать нежданного гостя всем, что у него было, но Кондрат отказался.
        — Горе у меня. Нет больше Маринки,  — коротко пояснил он.
        Ордынец не стал расспрашивать. Он внимательно оглядел своего побратима. Его измученный вид, потухшие глаза были красноречивее всяких слов.
        Татарин снял с Кондрата мокрую одежду, набросил на него теплый тулуп и уложил, словно малого ребенка, на свою постель из пахучей полыни.
        Всю ночь думал Кондрат свою горькую страшную думу, вслушиваясь то в мерный шум волн, то в глухое ворчание грома. На рассвете Селим поднялся: надо было спешить в каменоломню. Не успел он еще разогреть на очаге с вечера сваренную юшку, как послышались шаги, и в курень, согнувшись вдвое, вошел Чухрай. С ним был рыжебородый здоровенный парубок, одетый в матросские штаны и куртку. Лишь пожимая его твердую, в роговых мозолях ладонь, Кондрат узнал в парне Якова Рудого. Тот начал рассказывать о своей матросской жизни, но Чухрай бесцеремонно перебил его:
        — Потом, Яков, потом… Не до этого сейчас. О деле сначала надобно,  — и обратился к Кондрату: — Ох и шуму ты наделал! Весь город поднял. А кто пана к чертям в пекло спровадил — не догадываются. Знает лишь Никола Аспориди да мы… От нас никто не дознается. А все же тебе оставаться здесь опасно. Мало ли что может быть! Тебе теперь лучше всего на корабль, где Яков плавает. У шкипера Мускули служить будешь. За Иванка не бойся. Приглянем за ним со старухой, как за родным. А Мускули Луке — друг. Паспорт тебе купит новый — после отработаешь. Иди в море, Кондрат! В чужих краях побываешь.
        Хурделица прочел в глазах Чухрая отцовскую тревогу. Но он грустно покачал головой:
        — За совет, дед, спасибо. Я всегда слушался тебя, а ныне не могу. Горе у меня большое. А от горя разве на каком корабле уедешь? Не хочу я по чужим краям разъезжать… А за то, что сына моего присмотришь,  — великая благодарность моя…
        — Что же ты делать здесь будешь? Чумаковать, что ли? Опасно. Розыск по тебе уже везде идет за Гришку Супа.
        — Ну и пусть ищут! Я ранее их не боялся, а ныне и вдвое. А что делать буду? Да вот с Селимкой вместе в карьер пойду камень бить.
        — Тяжелая это работа,  — предупредил его Селим.
        — Знаю. Работа, коли хорошая, всегда тяжелая…
        — Ты что, Кондрат, затеял? Да разве это для тебя — камни бить? Тебе полки в бой водить, на корабле по морю плавать! А ты — в карьер. С Селимкой в ряд один,  — решительно осудил его Чухрай.
        — Нет, дед… Надоело мне саблей махать… Я Хаджибей-крепость брал, первым в башню ворвался. Ныне же, гляди, какой город поставлен! А я в его стены до сих пор ни одного камня не вложил. А может, дед, камень бить чести поболее, чем саблей махать, а? Иль у Луки в холопах служить?
        Чухрай развел руками.
        — До чего же ты дошел с горя горького, Кондратко! А ведь какой казак был добрый. Ну, хоть ты ему, Яков, скажи, какой на море дух привольный. Скажи, может, одумается.
        Рудого не надо было просить. Пока Семен с Кондратом деревянными ложками хлебали юшку, он рассказывал о своем мореходстве, о доме своем новом — шхуне, хвалил шкипера и других матросов, но больше всего расхваливал последний рейс свой, когда, причалив к румынскому берегу, они взяли на борт более сотни болгар и греков, спасали их от разбойной турецкой орды страшного Кара Фержи[83 - Этот исторический факт имел место в сентябре 1801 года. Автор сознательно «сдвинул» время события. Спасенные экипажем корабля Мускули болгары и греки основали впоследствии села нынешней Одесской области: Большой Буялык, Малый Буялык, Кубанку.].
        — По прибытии нашего корабля в Одессу спасенным болгарам и грекам дали земли для поселения,  — сообщил Рудой.  — Так что морское наше дело тоже важность большую имеет,  — многозначительно переглянулся Яков с Чухраем.
        Кондрат грустно усмехнулся:
        — Не по мне мореходство твое. Вот Иванко, сын мой, подрастет, тогда ты его к делу морскому приучи… Я же хочу на земле родной, что у басурмана отбил, город ставить. Думку эту мы еще с Маринкой имели.
        Он вышел с Селимом из куреня.
        Чухрай с Рудым последовали за ними. Все они направились по узкой тропке к пещере, вырытой в откосе берегового холма.
        У входа в катакомбу уже толпился сермяжный люд с каменнорезными пилами, молотами, топорами. Здесь Кондрат простился с Чухраем и Рудым и подошел к толпившимся людям, которые один за другим опускались в карьер.
        Скоро и его широкая спина скрылась в проеме пещеры.

        Книга III
        КАМЕННОЕ МОРЕ

        Ч А С Т Ь   П Е Р В А Я

        Странник

        Солнце медленно выкатывалось из-за лесистого пригорка. Лучи тронули мокрые от росы верхушки тополей, скользнули по соломенным крышам убогой деревеньки Трикраты и расплылись багряными бликами на полукруглых окнах барской усадьбы.
        Это двухэтажное здание с белыми колоннами и ступенчатой верандой как бы оседлало плоскую верхушку холма, у подножия которого простиралась обширная луговина, полная толпившихся людей. Очевидно, люди, а это были в большинстве своем крестьяне окрестных деревень, стеклись сюда еще до рассвета. А когда взошло солнце, луговина плескалась голосами, как огромный базар. И хотя собравшиеся были одеты по-различному: дядьки и парубки в чисто выстиранных холщовых свитках и портках, а бабы и девчата в цветастых юбках и ярко расшитых сорочках, в рокоте толпы не слышалось того веселого задора, что звучит обычно на народных торжищах и гуляниях. И даже заливистый смех девчат-хохотушек перекрывали тревожные голоса.
        Тревога и настороженность были на лицах большинства собравшихся. Не без любопытства посматривали они то на закрытые двери веранды барского дома, то на центр луговины. А там выстроилась окруженная ватагой ребятишек длинная шеренга спешившихся конников, каждый из которых держал под уздцы оседланную гривастую лошадь.
        Конники были одеты в одинаковую форму казачьих ополченцев. И хотя многие из них отличались друг от друга и возрастом, и внешностью, все они казались очень похожими один на другого.
        Это сходство придавала им не только одинаковая одежда — полукафтания и епанчи из грубого сероватого цвета сукна и такого же цвета шаровары, заправленные в добротные козловые сапоги, да высокие шапки с пышным султаном из черного конского волоса. Самое разительное сходство ополченцев друг с другом было в выражении их лиц, сосредоточенных на какой-то очень важной и, очевидно, общей для всех мысли.
        — Ох, и зажурились, сердечные! Чуют, видно, что погибель от поганых басурман принять придется,  — вздыхала дородная чернобровая красавица.
        Ее слова подхватила худая востроносая женщина, одетая, словно монашенка, в черное платье.
        — Истинно говоришь, милая… Истинно. Чуют они, сердечные, погибель свою от француза… С нами крестная сила…
        — Цыц, бабы! Перестаньте каркать! Что вы им погибель нарекаете? Да вы на них только поглядите… Они казаки добрые! От них ворогу тикать придется,  — прикрикнул на женщин костлявый высокий старик.  — От таких казаков басурманам голов не сносить.
        — А ты, старый, на жинок не кричи, ровно свекор какой… Не пугай баб… Они, может, и правду говорят,  — заступился за женщин стоящий неподалеку в выцветшем длинном кафтанчике молодой парень. За спиной у него на веревочках была прилажена котомка, а в руке — сучковатая палка. Он с негодованием уставился вострыми глазами на старика.  — Иль неведомо тебе, старый, что сила у супостата огромная… Не только Бонапартий французов своих на нас навел, но и немцев разных…
        — А ты отколь знаешь это?  — с подозрением посмотрел на парня старик.
        — Откуда?… Ведомо откуда!.. Я, старик, с Волыни. Из села Уманцы Владимирского повиту. Да нет ныне моего села… Изничтожили его проклятые!.. Вот и иду я странником… куда глаза глядят и негде мне головушки приклонить,  — сказал странник дрогнувшим голосом. Из его глаз брызнули слезы и покатились по загоревшему пыльному лицу на рыжеватую тощую бороденку.

        Ополченцы

        Странника сразу окружили любопытные. Посыпались вопросы:
        — Расскажи, а что он, Бонапартий, и впрямь зверюга?…
        — Значит, лютует француз?…
        — И село спалил, и людей изничтожил?…
        Странник не растерялся. Он деловито утер рукавом слезы и яростно заголосил:
        — Село наше супостаты в дым пустили… А кто в этом виновен?!. И Бонапартий проклятый, и барин наш лютый Дзинковецкий. Ой, лютый пан! Злее ката нас, крипаков, мучал — травил собаками, голодом морил. Сил не стало наших… Вот мы и подпустили под панские хоромы червоного пивня… Бежал пан, да к самому Бонапартию, и поутру явился в село наше с немецкими драгунами. Окружили драгуны село, запалили хаты наши с четырех сторон и всех, кто из горящих хат выбегал, стали саблями рубить, стрелять да конями топтать. Всех подряд!.. И малого, и старого, и жинок с детьми грудными — без разбору!.. Только нескольким судьба выпала из кольца того погибельного вырваться и бежать…
        Мужики молча слушали странника и многозначительно переглядывались. Бабы охали, вздыхали, шептали молитвы, а стоящий неподалеку усатый гигант-ополченец, видимо, не из простых казаков, из унтеров, приблизился к страннику.
        — А как насчет слуха, что, мол, царь, коли француза побьем, крестьянам волю да землю накажет?… Не ведаешь, добрый человек?  — спросил он пришельца.
        Не, слыхал я и про это,  — ответил странник.  — По всем землям, где проходил я, средь христианства слух такой тайный имеется. Даже царское повеление вышло, да таят его паны от народа.
        Последние слова странника, словно камень, упавший в стоячий пруд, всколыхнул мужиков.
        — Панам такая воля царская, известно,  — поперек горла!
        — Еще б не поперек!.. И землицы лишатся, и нас — рабов божьих.
        — Они-то и супостатов бить препятствуют. Мы бы на Бонапартия всем миром пошли…
        — Насилу барин наш молодой дозволение ополчить нас испросил. Да и то лишь сотню разрешили.
        — Барин наш — молодец! Редкий… Он с мужиками ласковый… Сам вызвался нас вести.
        — Виктор Петрович и в самом деле ничего… Да вот его матушка, генеральша Сдаржинчиха. Она — становой хребет всему… И нас, и сына в кулаке держит.
        — Да, Сдаржинчиха, что волчица… У нее землицу да волюшку из зубов ни за что не вырвешь.
        — Когда Бонапартия побьем, ей от царского указа деться некуда будет… Сынок ее ведь сам ополчение ведет.
        — Чего-то его все нет… Видать, не пускает старая…
        — И не пустит!
        — Долго ждем что-то…
        Взоры всех невольно обратились в сторону барского дома. И вдруг послышались голоса: «Идут… Идут!..»
        Черноусый гигант-ополченец сразу отпрянул от мужиков и бросился к своим воинам. Он выкрикнул команду. Ополченцы сели на коней. Вдруг застекленная дверь веранды, сверкнув пучком зайчиков, дрогнула и распахнулась. На крыльцо вышла пожилая женщина в черном платье, очень похожая на большую ворону. Она что-то говорила бережно поддерживавшему ее под руку высокому, не по годам дородному лет двадцати пяти офицеру, очевидно, сыну. Он был одет в такой же, как его ополченцы, серый, лишь не грубого, а тонкого английского сукна полукафтан с епанчей и в казацкие с лампасами шаровары, заправленные в щегольские лакированные сапоги с раструбами. Но одежда, только что пошитая и отлично пригнанная, то ли вследствие дородности ее владельца, а скорее от отсутствия у него военной выправки, сидела на нем несколько мешковато. «Новоиспеченность» всего облика молодого воина подчеркивало и выражение его полнощекого румяного лица: нервно вздрагивающие уголки по-мальчишески пухлых губ, выпуклые с нежно-голубоватым отливом глаза, влажные от слез. Пожилая женщина в черном холодновато и, казалось, совсем неодобрительно
поглядывала на офицера.
        А тот, сорвав шапку с пышным султаном, вдруг опустился перед матерью на колено, склонил русоволосую кудрявую голову.
        — Благословения материнского на битву испрашивает,  — пронеслось в толпе.
        — Богобоязненный сынок. Матушку почитает.
        Женщина в черном трижды перекрестила и поцеловала в лоб сына. Сын почтительно поцеловал материнскую руку, надел шапку и, придерживая саблю, сбежал со ступенек крыльца. Он неуклюже вскочил на подведенного к нему конюхом породистого жеребца и, бросив прощальный взгляд на крыльцо усадьбы, поехал узкой тропинкой к луговине, откуда доносился рокот голосов. Когда он подъехал ближе, толпа раздалась, освобождая дорогу. Мужики обнажили головы — кланялись. Черноусый ополченец, тот, что беседовал с мужиками, подъехал на коне к молодому Сдаржинскому и зычно, как положено, отрапортовал.
        Офицер поздоровался с ополченцами. Дружное трехкратное «ура!» прокатилось по луговине. Тогда Сдаржинский негромким, срывающимся голосом произнес:
        — Мы не вложим меч в ножны, пока не изгоним неприятелей наших из пределов отечества! С богом, братцы, в поход!.. Марш!..
        И сотня походной колонной двинулась по дороге. А следом за конниками в клубах серой пыли, скрипя колесами, потянулись телеги и фуры с провиантом и фуражом.
        Колонна медленно подошла к развилке дороги. Вдруг в облаке пыли выплыл силуэт встречного всадника. Он поравнялся с колонной и, спросив о чем-то ополченцев, подъехал к офицеру.
        — Ваше благородие… Вам из Одессы от его высокоблагородия письмо.  — И гонец протянул офицеру запечатанный сургучом пакет.
        Сдаржинский вскрыл пакет и пробежал глазами послание. Его румяные щеки побледнели. Кусая губы, он пробормотал:
        — Слава богу, что письмо попало ко мне в руки. Не надо бы таким печальным известием волновать матушку…  — Он обратился к гонцу: — Ты, братец, не смей и появляться в Трикратном.  — И, взглянув на покрытое слоем пыли лицо всадника, дал ему несколько золотых.  — Езжай-ка в обоз… Я велю каптенармусу обласкать тебя… А затем возвращайся обратно в Одессу. Только в усадьбу — ни ногой!
        Когда гонец направился в хвост колонны к обозу, Сдаржинский обратился к ехавшему рядом гиганту-унтеру:
        — Кондратий, беда стряслась… Одна надежда на тебя… Выручай.

        Неожиданное известие

        Гигант-унтер подъехал ближе к офицеру.
        — Слушаю, ваше благородие…
        Сдаржинский поморщился.
        — Оставь, пожалуйста, братец, хоть на время свой официальный тон. Я никак не могу к нему привыкнуть. Да и не до этого…  — Он расстегнул душный воротник кафтана.  — Мне нужно сейчас совет от тебя получить. Ведь ты по возрасту в отцы мне годишься… Недаром сам почтеннейший наш негоциант Лука Спиридонович про твои удивительные дела не раз рассказывал, как ты с самим Суворовым в походы хаживал, да и про иное… Ну, помоги.  — Офицер просительно посмотрел на унтера. Но ни один мускул не дрогнул на бронзовом лице Кондрата.
        — Слушаю, ваше благородие.
        Подчиненный почему-то упрямо не желал переходить через грань служебных отношений. И этим несколько обескуражил и обидел Сдаржинского. Гот вздохнул и прикусил пухлую губу.
        — Не понимаю, почему ты так…
        — А мы, ваше благородие, люди воинские…
        — Ладно. Чудной ты, братец. Так вот… В этом любезно присланном мне письме от одесского коменданта и друга нашего дома генерал-майора Фомы Александровича Кобле говорится, что в Одессе свирепствует чума и он вынужден оцепить войсками город, установить строжайший карантин. Посему он не разрешает выехать из Одессы моей больной сестре и выражает свое искреннее соболезнование и извинения… Ведь моя сестра уже много лет страдает слабостью груди. Пойми, Кондратий… В городе, который посетило это бедствие, она погибнет. Одна, совсем одна, без близких, без средств, без привета и ласки… Ох, хорошо, что о болезни этой пока не знает моя матушка!.. Это известие убило бы ее!.. Я вынужден прийти сестрице на помощь… Я оставлю все и помчусь в Одессу. А ты возглавишь сей отряд.
        Глаза Сдаржинского были широко раскрыты. Он вынул из кармана белоснежный платок и поднес его к лицу. Вид плачущего командира, его жалостливые слова тронули Кондрата.
        — Нет, ваше благородие… Вам не след покидать отряд и ехать в Одессу. Потому что чумный карантин — дело долгое. Вас могут задержать в Одессе. Да и покидать самовольно отряд во время войны постыдно! Вы честь свою навеки замараете. Пошлите лучше в Одессу меня. Я доставлю деньги вашей хворой сестрице, найду людей верных, что ее будут беречь и холить, и привет сердечный от вас передам… Через недели две вернусь.
        — Ты с ума сошел! Как же ты сможешь вернуться? Тебя же так, как и меня, задержат в карантине солдаты Кобле!
        Улыбка тронула губы Кондрата.
        — Вы, ваше благородие, одно дело, а я — другое. Вас-то обязательно задержат, а меня — никак не смогут…
        — Понимаю… Ты опытный разведчик, пожалуй, лучше меня сможешь преодолеть все препоны. Но чума! Чума не щадит никого. Подумай, на что идешь…
        — Эх, ваше благородие! Нашли чем пугать… Меня никакая чума не берет. Я всякую чуму на своем веку видывал…
        Кондрат впервые улыбнулся так, что под тронутыми сединой усами блеснули крепкие, как у молодого, зубы. Он подбоченился в седле…
        — Так… Нужно письмо сестрице, да денег ей приготовить, да кому-нибудь из начальников, что поважнее, написать, чтобы мне, как посланцу вашему, препятствий не чинили… А я мигом… Только с Иванко, сыном, прощусь.
        Словно зачарованный смотрел на своего унтера офицер Логика, уверенный тон его были неотразимы. Сдаржинскому вспомнились те легенды, которые ходили об этом человеке. И о его богатырской силе, и о ловкости. И о том, что он когда-то сам был офицером и вынужден из-за какой-то романтической истории скрываться под чужим именем… Вспомнилась быль, как он под суворовскими знаменами совершал геройские дела. Лука Спиридонович, рассказывая эти удивительные истории о Кондрате, свидетелем которых он был сам, клялся в их достоверности. Лука-то и рекомендовал Кондрата, когда Сдаржинский стал формировать отряд ополченцев, как лучшего помощника:
        — Кондратий золотой человек. Такого второго с огнем не найдете.
        …То ли слова негоцианта сейчас пришли на ум Сдаржинскому, то ли сам Кондрат внушал всем своим обликом и поступками ему доверие, но молодой офицер сейчас без колебания сказал ему то, что вряд ли сказал бы кому-либо другому.
        — Видно тебе, Кондрат, суждено самим провидением спасти мою страдалицу-сестру, а пока я буду письма писать, ты иди, прощайся с сыном.
        Вскоре Кондрат крепко обнимал сына — зеленоглазого, по-юношески нескладного, в непригнанном мундиришке ополченца.

        Грозное напутствие

        К Одессе Кондрат добрался лишь поздним вечером на третий день своего путешествия. Еще в степи по кольцу ярко пылающих бивачных огней он заметил, что город окружен войсками. Через заставу его пропустили беспрепятственно. Дежурный офицер, краснолицый служака-поручик, бесцеремонно оглядев новоприбывшего при свете масляного фонаря, даже не взял протянутый Кондратом подорожный пропуск. Дохнув сивушным перегаром, он пробурчал:
        — Это теперь ни к чему. Спрячь свою бумагу… Может быть, она понадобится, когда тебя потянут хоронить. А может, и тогда будет ни к чему. Ныне покойничков всех сбрасываем в один овраг за городом и фамилии не спрашиваем… У нас, братец, чума в Одессе. Понял, куда заехал?
        — Так точно, ваше благородие…
        — Ну, ежели понял, так убирайся…
        — Мне, ваше благородие, приказано господину генерал-майору Кобле письмо вручить…
        — Можно,  — весело крякнул поручик.  — Генерал-майор Кобле с нами ныне в поле мается. Вон там налево, где огней поболее его шатер. Здесь, видно, безопаснее, чем в городе. Вот он поэтому сюда от чумы и перебрался…
        — Зачем вы начальство хулить позволяете! Как вы смел свой начальник так говорить?  — вдруг раздался громовой голос, и из темноты выплыл тучный человек в темно-зеленом генеральском мундире. Белесыми на выкате глазами он гневно уставился на поручика, красная физиономия которого мгновенно стала белой. Пришедший сморщил свой крупный, словно вырубленный из дерева, нос.
        — Я… я, ваше высоко… я хотел только похвалить вашу мудрейшую осторожность,  — произнес поручик слабым голосом.
        — Молшать! Молшать… Не сметь говорить неправда, мерзафец!  — прервал его, затопав блестящими сапогами, генерал.
        Поручик совсем растерялся. Он задрожал, зашатался и не поддержи его Кондрат, наверное, растянулся бы у ног грозного начальника. Жалкий вид поручика, видимо, умиротворил генерала, который при всей своей горячности не был злопамятным человеком. Фома — по-русски, а по-английски Томас Кобле — шотландец по национальности, всю свою жизнь прослужил в русской армии.[84 - В 1788 году двадцатисемилетний Кобле при помощи брата своей жены адмирала Н. С. Мордвинова из камергеров польского двора поступил в русскую армию капитаном. Но Кобле, однако, не принадлежал к придворным шаркунам и вскоре принял участие во второй русско-турецкой войне. За большие заслуги он в 1789 году был произведен в генерал-майоры. // Кобле — одна из колоритнейших фигур среди иностранных военных, поступивших в русскую армию. О степени его образованности говорит скрепленный его подписью формулярный список. Вот что там пишется: «Грамоте по-российски, итальянски, английски — читать и писать, арифметике, геометрии, фехтовать, танцевать и в манеже ездить — умеет». // Труды Кобле по установлению строжайшего карантина вокруг Одессы в 1812 году
высоко оценены. В 1816 году он получил особое «высочайшее благоволение» по прекращению в Херсонской губернии «заразы» (чумы) и награжден орденом. В Одессе одна из центральных улиц города была названа в честь его — Коблевской (ныне Подбельского).] Он известен был своей вспыльчивостью и необычайно громким голосом, а также и добротой. Подчиненные уважали Кобле как боевого генерала. Он одним из первых ворвался в Бендеры, Аккерман. Был контужен во время штурма Измаила, водил в атаку конных егерей при Мачине. Поэтому и не удивительно, что, случайно услышав слова поручика, который несправедливо бросал тень на его мужество, храбрый Кобле пришел в гнев от такой напраслины.
        Успокоившись, Фома Александрович посмотрел на Кондрата Форма ополченца, невиданная еще им, заинтересовала его.
        — Кто таков будешь?  — спросил он.
        — Унтер-офицер эскадрона ополченцев господина коллежского асессора Сдаржинского. Прибыл лично вручить письмо вам,  — четко отрапортовал Кондрат и протянул Кобле запечатанный пакет.
        Генерал-майор тут же стал читать послание Сдаржинского.
        — Гм… Твой Виктор Петрович правильно поступает. Ошень хорошо, што он ведет эскадрон на безбожного Бонапарта. Он достойный сын своего отца — моего друга. И то, што прислал тебя с письмом и с деньгами для своей больной сестры,  — тоже хорошо. А деньги ты не потерял в дороге?  — обратился он к Кондрату.
        — Никак нет! Деньги и письмо в сохранности. Мне велено вручить их в собственные руки сестрицы,  — ответил Кондрат.
        — И отлишно! Отлишно… Вручи деньги без промедления. Потому что сейчас чума и все важное надо делать сегодня, не откладывая на завтра… Не то завтра это уже может быть и не по силам. Понятно?  — хмуро улыбнулся Кобле.
        — Так точно.
        — Я вижу, ты смышленый солдат.  — На круглом лице генерала мелькнула улыбка.  — Хотя сейчас и поздно, но ты должен отдать деньги мадмуазель Сдаржинской. Она живет в загородном доме. Возле хуторов господина инспектора Рассет и негоцианта барона Рено. Впрочем, тебя туда проводит мой вестовой. Это ты сделаешь сегодня, а завтра рано понесешь письмо в Дюков сад на дачу. Эй, Кастьянка,  — крикнул Фома Александрович вестовому,  — проводи унтера на хутор к мадмуазель Сдаржинской.
        Из темноты вынырнул приземистый, похожий на своего генерала солдат. Кондрат хотел было уже ретироваться, но Кобле жестом руки остановил его.
        — Стой! Командир твой просит, чтобы я тебя пропустил с его сестрой через заставу на предмет отъезда ее для поправки здоровья в Трикратное. Сие — невозможно!.. Я даже бы родного брата, если бы от этого зависела его жизнь, пропустить из города не смог бы. Если птица летит из Одессы, мы в нее стреляем. И ты, унтер, назад не поедешь — не пустим. У меня тут за каждым кустом солдаты с заряженными ружьями припасены. Это, коли тайно удирать пытаться будешь. Пулю в спину получишь… Понял? А теперь — марш!  — Так напутствовал Кондрата грозный генерал.

        Натали

        К своей кузине Натали — двадцатидвухлетней девушке, Виктор Петрович Сдаржинский давно питал любовь, выходящую за рамки родственных чувств. Привязанность к кузине у него возникла еще семь лет назад, когда Натали, потерявшая родителей, появилась в Трикратном как бедная родственница. Ее взяла к себе на воспитание мать Виктора Петровича. Болезненная, с длинной жгуче-черной косой и большими такими же жгуче-черными чуть продолговатыми глазами, слабая на вид, девушка, почти еще подросток, оказалась с сильным характером и сумела заставить уважать себя всех обитателей усадьбы.
        Мать Виктора Петровича была внимательна и ласкова к дочери своего рано умершего любимого брата настолько, насколько ей позволяла ее властолюбивая эгоистическая натура.
        Но это благожелательное отношение к Натали являлось не только следствием сентиментальной жалости к бедной сиротинке со стороны хозяйки Трикратного. Мадам, как ее называли в усадьбе, умела ценить образованных людей, в душе восхищалась начитанностью, хорошими манерами и твердостью духа своей юной племянницы. Отец Натали был дипломатом. Ему в качестве советника посольства пришлось подолгу проживать с семьей почти во всех столицах Европы. Натали успела побывать в Риме, Париже, Лондоне. Отлично владела не только французским, что было почти обязательным для детей дворян, но великолепно, как свой родной язык, знала английский, итальянский, немецкий. Хорошие манеры Натали, ее умение корректно держать себя в обществе понравились не только семье Сдаржинских, но и всем знакомым. У отца Натали, большого книголюба, была огромная библиотека. Он дружил с русскими и иностранными литераторами, в том числе и с Николаем Михайловичем Карамзиным, который бывал у него частым гостем во время своих заграничных путешествий. Натали видела и знаменитого Вольфганга Гете. За рубежом было у нее много друзей, среди них —
сверстник Николай Раенко, побочный сын одного вельможи, отправленный отцом в Италию, в Падуанский университет. Из-за границы Николай Раенко присылал Натали письма, полные тоски по России. В них не по летам развитый и одаренный мальчик очень живо описывал итальянских патриотов, мечтавших избавить свою страну от иноземной опеки французов, оккупировавших Аппенинский полуостров.
        Натали, знающей взгляды энциклопедистов — Жан Жака Руссо, Вольтера, Дидро, читавшей в списке Радищева, крамольные стихи русских поэтов, сочинения Карамзина, были близки и понятны интересы Николая Раенко. Именно она приохотила приехавших на каникулы кадетов, своих кузенов, к таким книгам, от дерзких строк которых, как от хмеля, кружилась у них голова. Особенно полюбилась Виктору и его старшему брату Николаю повесть Карамзина «Бедная Лиза» — чувствительное и горькое повествование. Молодые люди не раз проливали слезы во время чтения этой книги. Им казалось, что их просветительница Натали чем-то походит на несчастную героиню повести. Правда, кузина принадлежала к благородному сословию, но была так же бедна, как героиня Карамзина. За ней не числилось, как объяснила юношам мать, никакого имущества и никакого приданного. А без этого и самая лучшая, красивая, умная девушка не могла тогда рассчитывать на счастливое замужество, на безоблачное будущее…
        Но. может быть, именно это обстоятельство и окрашивало образ Натали в глазах ее двоюродных братьев в необычайные, романтические тона. Юность всегда сочувствует обездоленным и несколько идеализирует их.
        Натали в житейских делах была опытней своих двоюродных братьев. Ей, жившей с детства в среде, где плелись дипломатические интриги, хорошо были понятны окружающие ее люди. Не удивительно, что маленькая Натали скоро стала не только другом, но и советчиком братьев Сдаржинских, которые с обожанием смотрели на свою кузину. Особенное расположение питал к ней Виктор. Пухлый, краснощекий увалень, склонный к мечтательности, он сразу же влюбился в двоюродную сестру.
        Властолюбивая хозяйка Трикратного заметила это. Но не препятствовала их растущей близости.
        Дальнейшая судьба ее детей была заранее предопределена. Николая и Виктора ждала судьба в самом привиллегированном из гвардейских полков империи — в Преображенском. Затем блестящая карьера в Петербурге. Для этого у ее сыновей есть все: родовая дворянская знатность и богатство, огромное богатство. А также хорошие надежные связи. Государь Александр Первый приблизил к себе представителей самых знатных и богатых польских магнатов. Мария Антоновна Нарышкина, жена Новгородского губернатора,  — полька, урожденная графиня Четвертинская — пылкая любовь царя, а ее дочь Софья — единственная дочь властелина Российской империи. Александр Первый любит все польское. Друзья и родственники ее покойного мужа — генерал-майора у государя в чести.
        В Петербурге Николая и Виктора обласкают. Там они среди великосветских ослепительных красавиц быстро позабудут кузину. О ней же, умнице, но увы! бедной бесприданнице, она, госпожа Сдаржинская, позаботится. Подыщет ей хорошего жениха из обеспеченных помещиков или чиновников. Вдовец какой-нибудь всегда найдется…
        Однако влияние умницы Натали оказалось более сильным, чем предполагала мадам. Младший сын Виктор неожиданно наотрез отказался от военной карьеры.

        Письма

        По стопам отца-генерала пошел только старший сын Николай, поступивший офицером в лейб-гвардейский Преображенский полк. Виктор же поехал в московский благородный пансион. Вскоре в университете вместе с Жуковским, Муравьевым, Блудовым, Дашковым стал слушать лекции, посещать литературные вечера, где бывал и его любимый писатель Карамзин. Мадам Сдаржинская догадывалась, что именно Натали приохотила младшего сына ко всяким там литературным и философским наукам, и не могла простить себе, что «прохлопала» сына. Хорошо еще, что старшего не сбила с пути,  — думала хозяйка Трикратного. Неприязнь к Натали стала расти. Девушка уже редко появлялась в обществе избранных гостей. Натали перевели на положение приживалки, строжайше запретив переписываться с двоюродными братьями.
        Успехи в служебной карьере старшего сына — его прилежание было отмечено самим государем — несколько успокоили мадам. К тому же и Виктор поступил на службу в департамент народного просвещения и главного правления училищ. Сдаржинскую радовало внимание к сыну самого министра — графа Завадовского, друга ее покойного мужа.
        «Нет худа без добра,  — думала мать.  — Николай пошел по военной, а Виктор — по гражданской линии. Это теперь тоже в чести. Вон Сперанский, сказывают, какую власть получил…»
        Но Виктор, только произведенный в чин коллежского асессора, внезапно оставил государственную службу под предлогом того, что хочет оказать матери помощь в управлении имением, раскинувшимся по необъятным просторам не только Херсонской, но и Киевской губернии. Мадам Сдаржинскую это известие поразило. Она несколько дней лила слезы, вздыхала и ахала. Мечты о блестящей карьере младшего сына безнадежно рухнули. Она перебирала в душе все возможные причины, терялась в догадках, пока, наконец, не пришло собственноручное письмо от министра, покровителя Виктора.
        Граф Завадовский обстоятельно разъяснил в своем письме причины, побудившие «к сему неразумному шагу Виктора» «…Ваш сын ушел со службы из-за неразумной и непомерной страсти к особе, которая проживает в вашем доме… с коей он и намеревается связать свои прожекты…»
        Сообщение графа показалось невероятным. Мадам Сдаржинская еще и еще раз перечитывала строки письма. Неужели несмотря на запрет негодница Натали переписывалась с Виктором?!
        В тот же вечер, после тщательного обыска в комнате племянницы, тайна раскрылась. В дорожном сундучке Натали лежала целая сотня писем от Виктора.

        Тайна открывается

        Хозяйка Трикратного без промедления взялась за изучение писем. Оказывается, негодная Натали всячески отклоняла страстные признания и предложения выгоднейшего жениха — ее сына. Гордая бесприданница отказывалась стать женой одного из богатейших помещиков юга Украины. Да за него сочла бы за счастье выйти замуж самая знатная девушка империи! Поведение Натали было свыше понимания старой помещицы.
        — Сознайся, что ты, коварная, отказалась от столь лестных для тебя предложений лишь для того, чтобы крепче привязать к себе моего сына!  — негодовала Сдаржинская.
        Сначала Натали долго и упорно отмалчивалась. Наконец, измученная вопросами, она сбивчиво поведала своей тетке, что никогда не любила Виктора и лишь его угроза — лишить себя жизни, заставила ее согласиться.
        Признание девушки не примирило ее с мадам Сдаржинской. Оно лишь еще больше уязвило самолюбивую мадам. Одно сознание, что за ее красавца сына согласились выйти замуж только из жалости к нему, было нестерпимо для гордой шляхтянки. В расчеты Сдаржинской не входила женитьба Виктора на бесприданнице. Усугубило ее неприязнь и то обстоятельство, что среди писем сына нашлись и прибывшие из Италии письма от некоего Николая Раенко.
        Изливая свою тоску по отечеству, студент Падуанского университета в самых непочтительных и грубых выражениях насмехался не только над католическими священниками, но и позволял себе кощунственно оскорблять и свою родную православную церковь, называя священнослужителей лицемерами и ханжами в рясах. Оскорбляя религию, юный безбожник самым непристойным образом отзывался о русском правительстве. Обожаемого монарха императора Александра он обвинял в отцеубийстве, а данное самим господом богом крепостное право, владение крестьянами, объявлял гнусным незаконным насилием, позорящим Россию…
        От его писем веяло якобинством. Новой пугачевщиной…
        Мадам пришла в ужас. Она содрогалась при мысли, что письма безбожного якобинца могли быть перехвачены тайной полицией. А это бросило бы тень не только на ее вероломную воспитанницу, но и на безупречную репутацию всего рода Сдаржинских, которые всегда были преданы святой вере, царю и отечеству Мадам поняла, что она понятия не имела о поступках, взглядах и мыслях Натали, отравленной и развращенной вольтерианством и западным вольномыслием. Поистине не племянницу, а ядовитую змею пригрела она на своей груди.
        Нет, подальше надо держать эту хитрую гадину от семьи!
        Участь Натали была решена. Чтобы не допускать встречи племянницы с сыном, Натали немедленно отправили в Одессу на излечение грудной болезни, которой она действительно страдала. Там ее поселили под присмотром верной домоправительницы — старой немки Амалии Карловны, получившей наказ подлечить бесприданницу, а затем без промедления выдать замуж за первого попавшегося жениха…
        Прибывшего из Петербурга в Трикратное Виктора мать встретила сурово. Под угрозой* проклятия и лишения наследства она уговорила его вновь поступить на службу под крылышко графа Завадовского.
        Виктор вернулся в Петербург, в постылый департамент. Может быть, он спился бы с горя, может быть, стал бы исправным чиновником, но в это время Россию потрясла война с Наполеоном, который, тесня наши войска, неудержимо двигался со своими разноплеменными полчищами к Москве…
        Виктор Петрович 6 июля 1812 года случайно попал на собрание, где огласили высочайший манифест, призывавший к защите отечества.
        Спустя несколько дней на одной из станций под Тверью он получил от проезжавшего Александра Первого поручение — доставить некоторые бумаги в Москву генерал-губернатору Ростопчину, который формировал тогда московское ополчение. Разговор с Ростопчиным вызвал у Виктора Петровича желание сформировать эскадрон ополченцев и повести его на врага.
        С этим желанием он прибыл в Трикратное. Решение Виктора, к его удивлению, было благосклонно принято матерью. Мадам обрадовалась стремлению сына пойти по военной стезе…
        10 августа 1812 года Виктор Сдаржинский подал херсонскому предводителю дворянства П. Ф. Чербе прошение с просьбой разрешить сформировать на свои средства эскадрон ополченцев. 4 сентября он, выезжая из Трикратного, узнал, что в Одессе чума.
        Дорогая его сердцу кузина, с думой о которой он шел на битву, оказалась в опасности.
        …Кондрату пришлось долго побродить по ночному берегу с денщиком, таща под уздцы усталую голодную лошадь. Денщик Кобле оказался на редкость бестолковым проводником, плохо ориентировался в ночной темноте. Было уже за полночь, когда они среди деревьев увидели белые стены особняка.

        Ночной визит

        Дача Сдаржинских стояла у самого обрыва, на крутом берегу. Влажный морской ветер шелестел листвой старых кленов, равномерно постукивающих сучковатыми ветвями о черепицу крыши. Сквозь листву проглядывали звезды. На какое-то мгновение их сметали с неба колышущие ветви, а затем звезды снова появлялись в просветах листвы, такие же блестящие и такие же вечные. А снизу из черной пропасти докатывался глуховатый шум разыгравшегося прибоя.
        Кондрату и денщику пришлось долго по очереди стучаться колотушкой в чугунную доску, повешенную на воротах. Денщик уже хотел было перелезть через решетчатую ограду, когда вдруг хрипло залаял проснувшийся цепной кобель. Из будки, пошатываясь от сонной одури, вышел с железным фонарем сторож и, не спросив, кто пришел, отворил калитку.
        Кондрату предложили отвести лошадь на конюшню, расседлать ее, почистить, напоить, дать овса, а денщика отправили отдыхать в людскую. Когда засветились окна особняка, седая дебелая немка, недовольно ворча, повела Кондрата в барские покои.
        В приемной, скупо освещенной огоньками свечей, Кондрат увидел сидящую в широком кресле худенькую барышню. Видимо, она только поднялась с постели. Ее стройную фигуру небрежно обтягивал спальный капот. Густые черные волосы были туго закручены в папильотки. На смуглом, отливающем болезненной желтизной лице барышни, некрасивом, но приятном и запоминающемся, застыла любезная и в то же время вопрошающая улыбка.
        Твердо ступая по скользкому зеркальному паркету пыльными тяжелыми сапогами, Кондрат остановился, как положено по воинскому уставу, в трех шагах перед барышней и, звякнув острыми шпорами, представился. Затем спросил, кто перед ним. Получив ответ и удостоверившись, что перед ним та, к кому он послан, Кондрат вынул из сумки мешочек с деньгами, письмо и все это вручил девушке.
        У Натали радостно заблестели глаза. Она небрежно бросила мешочек с деньгами на столик и, быстро разорвав конверт, вынула письмо, но читать не стала, а грациозным жестом руки, показав на стоящее рядом обтянутое голубым шелком кресло, сказала:
        — Присядьте, пожалуйста. Ведь вы, наверное, очень устали…
        Кондрат не привык к такому вежливому обращению со стороны господ, к тому же он, суровый воин, считал унизительным признаться женщине в усталости. И он продолжал стоять, сделав вид, что не расслышал приглашения.
        Ему казалось, что барышня, отдав дань вежливости, оставит его теперь в покое, но он ошибся.
        — Садитесь, пожалуйста. Не стесняйтесь. Вам необходимо отдохнуть после продолжительной дороги.
        Она быстро подошла к Кондрату и, цепко схватив его огромную мускулистую руку, со смехом повела гостя к креслу.
        — Садитесь же!..
        В ее голосе не было постылой барской снисходительности, которую так ненавидел Кондрат. Голос девушки звучал так искренно, что сразу исчезла куда-то неловкость и скованность. Кондрат добродушно улыбнулся и, уступая ее настояниям, легко и свободно, словно это было не в барском доме, а в крестьянской хате, удобно расположил свое огромное могучее тело, в кресле. Эта своеобразная капитуляция, видимо, доставила удовольствие Натали. Весело улыбаясь, она тоже уселась в свое кресло и позвонила в серебряный колокольчик.
        Вошла седая немка.
        — Амалия Карловна, распорядитесь накрыть стол и хорошенько накормить нашего гостя. Он из самого Трикратного прискакал. Надо подать вина и холодные закуски.
        Амалия Карловна бросила на Натали явно осуждающий взгляд.
        — Мадмуазель, сейчас глубокая ночь. Ключник спит. Кухарка спит. Вся дворня тоже… Я могу провести гостя на кухню… там его накормят, чем бог послал…
        Смуглые щеки Натали вспыхнули румянцем.
        — Потрудитесь разбудить дворню… и сейчас же! А не то мне придется самой взяться за хозяйство…  — сказала она тихо.
        Слова Натали подействовали на немку.
        — Как вам угодно, мадмуазель… как угодно. Я ведь только… я сейчас…  — пробормотала она, вежливо осклабившись, и, покосившись на унтера, вышла из комнаты.
        Кондрат почувствовал себя неловко и рванулся было из кресла.
        — Хлопоты я вам только роблю, барышня… Но взгляд черных жгучих глаз Натали заставил его снова опуститься в кресло.
        — Вы обижаете меня… Нам ведь еще нужно поговорить. Пока Натали читала письмо, дворовая девушка и Амалия Карловна накрыли белой скатертью стол, поставили перед Кондратом кувшин темно-красного вина, нарезанное ломтиками холодное мясо с тертым хреном, сыр, хлеб и какой-то странной формы пампушки, которых он сроду не видывал…
        При виде такой вкусной пищи у проголодавшегося гостя невольно разгорелся аппетит. Он все же пересилил себя и попытался было из вежливости отказаться. Но не тут-то было! Молодая хозяйка отлично владела искусством ухаживать за гостями. Она сама налила в хрустальный бокал вина и поднесла его к черным от пыли губам гостя.
        — Выпейте за победу славных воинов российских!.. От такого тоста Кондрат не в силах был отказаться. Он даже взялся за бокал, чтобы осушить его единым духом. Но, посмотрев в смеющиеся глаза молодой хозяйки, широкой ладонью прикрыл бокал.

        «Я смерти не боюсь…»

        — Я выпью с удовольствием за победу российских воинов. Но только сначала о деле нам надобно разговор иметь. А то на хмельную голову серьезное дело решать негоже. Это старый запорожский обычай.
        — Да ведь вы голодны…
        — Что ж… Голоден и выпить хочется. Терпи казак — атаманом будешь,  — усмехнулся Кондрат.  — Ведь дело у нас важное. Виктор Петрович поручение мне дал по возможности вас из чумной Одессы вызволить. В Трикратное увезти, к его матушке.
        — Это невозможно. Одесса оцеплена солдатами. Фома Александрович постарался. Он неумолим!  — всплеснула руками Натали.
        Кондрат рассмеялся.
        «Ох, барышня, да ведь я, когда Одесса еще басурманским Хаджибеем была, первым в ее крепость проник, а у фельдмаршалов российских Суворова и Гудовича разведчиком служил. Мне ли сквозь заслон Фомы Александровича не пройти?» — подумал он, а вслух произнес:
        — Пройду и вас проведу. Не сомневайтесь…
        Натали задумалась. Затем тихо, почти шепотом, в котором слышалась твердая решимость, произнесла:
        — Нет, никуда я не поеду. Стыдно мне бежать из зачумленного города — дальше разносить заразу по отечеству нашему. И особенно сейчас, когда отчизна наша в сражении кровью истекает. Нет, ни за что не поеду. Смерти я не боюсь.
        — Так мне, значит, тоже не след уезжать от чумы?
        — Вам — другое дело. Вы — воин. А я — слабая женщина Вы — ополченец и с эскадроном Виктора Петровича пойдете врага бить… А я?…
        И потом вдруг спросила:
        — А о старшем брате Виктора Петровича — Николае Петровиче вы ничего не слыхали? Он, говорят, со своим Преображенским полком уже сражается с Бонапартом.
        — Слыхивал, что сражается. Но плохого известия от него не получали. Раз он в лейб-гвардейском, да еще Преображенском, то это не то, что армейцы… В гвардии не опасно. Ее берегут… Вернется еще Николай Петрович живой-здоровый.
        — Ну, слава богу,  — вдруг просияла Натали.  — Вашими устами да мед пить…
        — А вы, барышня, сдается мне, старшого, видать, более чем Виктора Петровича любите,  — вдруг выпалил Кондрат.
        — Полноте! Пустяки все это… Лучше выпейте вина,  — с явным замешательством промолвила Натали.
        — Что ж, коли поговорили о деле, можно и за победу воинства российского опрокинуть чарку,  — деликатно согласился он и единым духом осушил бокал.
        А проворная хозяйка уже придвинула ему полную тарелку мяса, подала вилку.
        — Не стесняйтесь, откушайте, Кондрат Иванович!
        — Откуда имя мое да отечество знаете, барышня?  — удивился гость.
        — А из письма, что вы изволили от Виктора Петровича мне доставить,  — рассмеялась, словно звон серебряного бубенчика рассыпала, хозяйка.
        И Кондрату от этого смеха стало так легко, что он уже без церемонии принялся за еду. Он незаметно для себя и выпил и съел все, что предложила девушка. Даже диковинные пампушки.
        Насытившись, поблагодарил:
        — Пора ко сну… Завтра вставать мне чуть свет… Надобно письмо ваше Виктору Петровичу доставить…
        Амалия Карловна увела гостя в комнату, где для него уже была приготовлена мягкая белоснежная постель. Такая, на которой он уже много лет не лежал. Кондрат разделся и с наслаждением растянулся на великолепном ложе. Но перед тем. как заснуть крепким сном воина, который ценит каждую минуту отдыха, подумал, что в лице этой черноглазой барышни он повстречался с таким новым к себе отношением, с которым ему еще ни разу не приходилось встречаться в жизни. Кто она такая? Странная… Ведь из господ, а без барской спеси? Из благородных, а вроде простого человека уважает…  — недоуменно рассуждал Кондрат.

        Цветы и цепи

        С первой зарницей Кондрат был уже в седле. Его предупредили, что герцог Эммануил Осипович Ришелье — генерал-губернатор трех губерний и градоначальник — встает рано и может чуть свет покинуть свою дачу, отправиться по делам на весь день. Тогда ищи ветра в поле…
        Поэтому Кондрат торопился и погнал рысью коня по улицам Одессы. Хотя солнце еще только поднималось, жители города, подавленные ужасами чумной смерти, уже проснулись. Кондрату приходилось то и дело останавливать коня, чтобы пропустить дроги, везущие трупы чумных. Рядом с дрогами шли мрачные, в черных просмоленных длинных рубахах, закованные в цепи колодники. Их конвоировали солдаты, вооруженные ружьями с примкнутыми штыками. На мрачных лицах могильщиков-колодников и конвойных солдат застыл ужас. Те и другие считали себя обреченными. С покойниками вместе везли их одежду: личные вещи, даже мебель, все предметы, к которым прикасались или пользовались они перед смертью.[85 - Чумные считались заразными. Их вещи сжигались, а чаще всего бросались вместе с трупами в огромный глубокий овраг, который находился в степи за кладбищем, далеко за чертой города. // Сейчас в Одессе на месте этого оврага, напротив нынешнего канатного завода, возвышается известная Чумная гора — Чумка. Она трижды наполнялась трупами умерших от чумы во время трех эпидемий этой болезни, свирепствовавшей в Одессе в прошлом веке. Овраг
впоследствии был засыпан землей, которую вывозили при планировании улиц города Одессы.]
        Поэтому иногда дроги с трупами, в зависимости от имущественного положения чумного, сопровождал еще целый погребальный обоз с вещами умершего, который также был окружен колодниками и конвоем.
        Это превращалось во внушительную, иногда растянувшуюся на целый квартал зловещую похоронную процессию, наводящую ужас на жителей, и без того напуганных призраком чумной смерти. Звон цепей одетых в черную одежду колодников, лязг оружия, грозные выкрики конвоиров, бледные изможденные испуганные лица — все это потрясло Кондрата. Закаленный воин, много раз заглядывавший в пустые глазища самой курносой, участвовавший в штурме Измаила, вдруг почувствовал леденящий холодок противного страха, словно скользкая змея поползла по груди.
        Кондрат сжал зубы и, не обращая внимания на грозные окрики конвойных, пробивался сквозь траурное шествие: пробившись, уже не рысью, а галопом гнал коня по освободившейся от черной толпы улице. Только проскакав Тираспольскую заставу и очутившись за чертой города в привольной степи, он облегченно вздохнул.
        Здесь воздух благоухал пожелтевшей солоноватой лебедой, густо росшей по дну длинного оврага, где протекал широкий чистый родник. С противоположного склона балки ветер доносил запахи осенних цветов. Там начало склона было опоясано каменной оградой, из-за которой возвышались зеленые головы высоких тополей.
        Кондрат поскакал по дороге к воротам ограды, украшенным двумя похожими на гигантские каменные стрелы, направленными остриями в небо, колоннами.
        Въехав в открытые ворота, он был остановлен стариком-сторожем.
        Узнав, что всадник — гонец с письмом к герцогу, страж сказал, что лошади въезжать в сад герцог не дозволяет и показал на коновязь, устроенную недалеко от входа. Кондрат спешился. Привязал лошадь к коновязи и пошел по аллейке, усыпанной желтым песком, в гору, где среди кустов зелени, под кронами высоких деревьев, виднелись затейливые, необычного вида постройки.
        Внимание Кондрата привлекло красивое здание с белыми колоннадами, похожими на греческий храм. Несколько в стороне от него находилось другое, не менее красивое и диковинное сооружение — павильон, построенный в виде ротонды. Это сооружение окружали беседки, увитые багряными осенними листьями винограда, затейливыми цветочными клумбами и декоративным кустарником.
        Вся эта живописная роскошь растительного мира отражалась в овальном зеркале обширного пруда и освежалась струями журчащего фонтана.

        Дюков сад

        Кондрату приходилось много слышать о чудесных постройках дачи герцога, о волшебной красоте Дюкова сада. На создание этой милой для себя красоты герцог Ришелье Арман Эмманюэль дю Плесси,[86 - Ришелье, Арман Эмманюэль дю Плесси, герцог (1766 -1822 гг.)  — французский политический деятель конституционно-монархического направления. Во время революции эмигрировал в Россию. С 1803 г. был градоначальником Одессы, а с 1805 г.  — генерал-губернатором всего Новороссийского края. После реставрации Бурбонов в 1814 г. вернулся во Францию. Дважды был главой кабинета. В свое первое министерство (1815 -1818 гг.) Ришелье боролся против крайних монархистов (ультрароялистов) и стоял за соблюдение конституционной хартии 1814 г. Возвратясь к власти в начале 1820 г., Ришелье пытался сблизиться с крайними монархистами, провел новый закон, усиливающий влияние помещичьего дворянства, принял суровые меры против либеральной печати и либеральной профессуры. Несмотря на это, в декабре 1821 г. Ришелье сместили и заменили графом Виллелем — ставленником самых крайних монархистов.] или как он себя называл Эммануилом Осиповичем,
не жалел ни колоссальных денег, ни сил российских подданных. Герцог, тосковавший в чужой для него России по своей родине — милой Франции, куда он не мог вернуться из-за революции, старался хоть здесь устроить для себя подобие Версаля. Божественного Версаля — резиденции его близких и дорогих родственников: казненного короля Людовика XVI, его августейшей супруги красавицы Марии-Антуанетты… Версаль, в котором проходили счастливые дни его детства и юности. Версаль — далекий и ныне запретный для него… Туда он уже много лет не мог вернуться…
        Вот почему он, герцог, так неустанно заботился о своем Дюковом саде,[87 - Ныне в Одессе на этом месте расположен Парк культуры и отдыха «Победа».] занявшем под его насаждения более 15 десятин земли, защищенный естественными складками почвы от ветра. Это сюда для улучшения грунта крепостные мужики доставляли за 400 с лишним верст на телегах землю из Тульчина и Умани. Оттуда же ему привозили целыми обозами огромные, выкопанные с корнями деревья, которые высаживались вокруг его дачи.
        Некоторые виды деревьев выписывались из-за границы. Чтобы прихотливые растения не сохли и получали достаточно влаги, по указанию Эммануила Осиповича, не жалея золота, предприняли большие гидравлические работы для регулирования течения ручья, орошающего сад. Под землей были проложены гончарные водопроводные трубы. Забили, насыщая воздух влагой, высочайшие фонтаны…
        Глядя на эти чудеса гидротехники, герцог не только восхищался, но и порой горестно вздыхал. О, если бы само время было подвластно ему, как эти струи воды… Он, не колеблясь, направил бы его вспять! Направил его к тем годам, когда короли прочно сидели на тронах, когда их троны не шатались, как ныне…
        А Дюков сад вскоре украсила не только пышно расцветшая отечественная флора: тополя, берест, ясень, акации, орех, абрикосы, вишни, кусты бузины и сирени. Тут появились самые прихотливые растения, породы деревьев и цветов, которые были присланы герцогу его тещей из Франции, из родового имения.
        Через несколько лет неустанной заботы герцог достиг того, о чем мечтал. Его дача, расположенная далеко от шумной торговой Одессы, от дорог, стала поистине уединенным тихим уголком, где можно было забыться от всех тревог, связанных с жизнью в чужой варварской стране. Приезжая на дачу после исполнения служебных обязанностей, герцог как бы переносился в свое родовое имение, на лоно милой его сердцу французской природы, причесанной и подстриженной заботливыми руками искусных русских садовников. А природу герцог боготворил. Еще в молодости он увлекался идеей, выдвинутой знаменитым его современником Жан-Жаком Руссо, призывавшим людей вернуться к естественному свободному образу жизни на лоне природы.
        Правда, став более зрелым, герцог осознал опасные заблуждения этого сумасброда-философа, провозгласившего равенство всех людей, независимо от их рождения, идею которого с восторгом подхватили мятежные якобинцы, казнившие помазанника божьего короля и по милости которых сам герцог сейчас очутился на чужбине… Лучше было бы во время отрубить голову сему философу! Но мысль, где Жан-Жак звал человека к отдохновению среди сельской тишины и покоя, он, герцог, и сейчас принимает…
        С большой осторожностью, чтобы не нарушить гармонии своей жизни, выбирал герцог себе соседей. В соседи Эммануил Осипович пригласил людей отменного воспитания: господина коменданта Фому Александровича Кобле, богача чудака графа Петра Алексеевича Разумовского, внука знаменитого гетмана Кирилла, последнего в мужском колене из этой фамилии, и марсельского негоцианта Шарля Сикорда. Из тех, с кем он проводил время на даче, был брат и кузен его жены — Рошешуары, которых он выписал из Франции. Здесь жили также полупомешанный от старости его воспитатель аббат Лабадан и адъютант И. А. Стемпковский. Эти иностранцы и помогали Арману Эмманюэлю Ришелье в часы досуга мысленно переноситься с чужбины в родные, отвергнувшие его края. И не удивительно, что надзор по уходу за своим садом и хозяйством он доверял лишь самому ближайшему родственнику — своему личному секретарю — графу Луи Рошешуару. Именно он, когда герцог уезжал по делам службы в Крым или на Кубань, заведовал его огромным хозяйством: домом, дачей, конюшней, состоящей из 15 лошадей. Ему и только ему доверял герцог надзор за садом.
        Его, Рошешуара, молодого человека, кособокого горбуна с некрасивым лицом, Кондрат встретил у дверей дачного жилища герцога — небольшого двухэтажного особняка изящной постройки. Кособокий молодой человек в упор уставился на пришельца маленькими бесцветными, как у судака, глазами. Затем, приложив ладони рупором к губам, плаксивым голосом по-русски, с иностранным акцентом, крикнул в окно:
        — Ваше сиятельство, гонец уже здесь.
        — Я сейчас выйду, Луи…  — ответили с таким же акцентом из окна.
        Прибывший невольно удивился: «Откуда Луи узнал, что он именно гонец?» Потом Кондрат догадался, для чего сторож дернул за какой-то узелок на колонне ворот. Видимо, это был шнурок от звонка, просигналивший Рошешуару о том, что к герцогу направляется гонец.
        Ждать герцога пришлось недолго. Из двери домика вышел Ришелье. Кондрат чуть не ахнул. Он хорошо запомнил герцога. Двадцать два года назад он видел его на дымящихся развалинах Измаила, взятого Суворовым. Помнил его еще двадцатилетним волонтером русской армии, когда тот еще не был герцогом де Ришелье, а лишь капитаном де-Фронсак,[88 - Ришелье получил титул герцога после смерти своего отца. До этого он именовался капитаном французских драгун де-Фронсак.] недавно прибывшим из Вены со своим другом, с сыном генерала де-Ли-ня, у которого он гостил, вынужденный эмигрировать из Франции. Юный де-Фронсак казался тогда чернявым маленьким толстеньким близоруким человечком… Теперь перед Кондратом стоял высокого роста, слегка сутулый, худощавый человек. На его смугловатом лице выделялись по-прежнему выпуклые черные глаза, но вьющиеся густые черные волосы теперь стали грязно-серыми от седины. Нос герцога, большой и острый, уже не выпячивался, как тогда, клювом хищной птицы. Его острые контуры как-то сгладило время и надменно жестокие черты лица смягчились, стали человечнее от горьких морщин, появившихся возле
маленького чувственного рта.
        На герцоге был темно-синий генеральский мундир с расшитым высоким стоячим воротником, золотыми массивными эполетами, а ноги плотно обтягивали белоснежные лосины, заправленные в лакированные сапоги. Его грудь украшали голубая андреевская лента, оправленные в золото бриллиантовые звезды, среди которых сверкал французский орден святого Людовика…

        Награда

        Герцог, не глядя на Кондрата, взял из его рук пакет, распечатал и вынул письмо Виктора Петровича Сдаржинского. Затем протянул письмо кособокому Рошешуару. Тот варварски коверкая русские слова, стал его читать.
        Письмо было очень похожим на послание Кобле и заканчивалось той же просьбой: выпустить из зачумленной Одессы Натали вместе с сопровождающим ее унтером-ополченцем Кондратом Хурделицыным.
        Выслушав до конца письмо, Ришелье обменялся понимающим взглядом с Рошешуаром.
        — Сие невозможно…  — Только теперь он впервые посмотрел на Кондрата.  — Так передай госпоже Сечинской вместе с моим глубочайшим приветом и сожалением… А ты должен пока находиться в ее власти. Скажи госпоже, что все будет хорошо. Чума скоро кончится, и вы уедете из Одессы… Луи,  — обратился герцог к Рошешуару,  — дайте мне империал, а то лучше дайте целых два.
        Получив от Луи две золотые монеты, он вручил их Кондрату и похлопал его по плечу.
        — О, вы настоящий богатырь, унтер Хурделицын! Я хорошо помню вашу фамилию. Господин Сдаржинский очень ходатайствовал о включении вас в список ополченцев. Я три раза вычеркивал вашу фамилию из списка, пока не узнал, что вы ветеран и были в деле под Измаилом. Я сам был в Измаиле. Получил тогда вот этот крест.  — Ришелье показал на Георгиевский крест, украшавший его грудь.  — А где твоя измаильская медаль? В каком изволил служить полку, братец?  — вдруг снова переходя на «ты», спросил герцог.
        — Нес службу в гусарском эскадроне, что Александр Васильевич Суворов под своей рукой держали… Там же потом на отражении ордынской конницы он нас послал…
        — Помню, помню, жаркое дело было! Это у Хотинских ворот. Вы, гусары, тогда прекрасно атаковали татар. Я все помню. Я со стороны наблюдал в подзорную трубу. Вашим эскадроном командовал офицер… фамилия… похожа на твою… Как его, помнишь?…
        — Как не помнить… Поручик Хурделица,  — спокойно ответил Кондрат.
        — Как? Хур-де-лица?  — по слогам удивленно переспросил герцог.
        — Так точно. Хурделица.
        — Вы однофамильцы?
        — Никак нет, ваша светлость. Моя фамилия немного другая: Хурделицын.
        — Гм… Весьма странно. Очень ваши фамилии похожи. Может, родственники?
        — Никак нет. Не родственники. У нас, на Руси, ваша светлость, так уж повелось… Многие фамилии схожи…  — по-прежнему спокойно, с простодушным видом отвечал Кондрат.
        Ришелье и Рошешуар рассмеялись.
        — А эту отметку тогда получил?…  — прикоснулся герцог пальцем ко лбу Кондрата, к тому месту, где рубец алым твердым шнурком пересекал левую бровь…
        — Никак нет, ваша светлость. То отметина от басурманского ятагана… Дюже давняя… А под Измаилом я получил другую. Вот.  — Кондрат стянул шапку и откинул с лысеющего лба пряди седых волос. Открылся глубокий багровый шрам.
        Ришелье и Рошешуар невольно ахнули.
        — Какое ужасное ранение! Это от сабли, не иначе…
        — Нет… От пули янычарской. Она, злодейка, сковырнула у меня с головы добрый кусок мяса…
        — Ну, вы родились под счастливой звездой!.. Однако же, где ваши награды?
        — Я был ранен, ваша светлость… Про меня просто забыли…
        — Досадно…  — посочувствовал герцог.  — Но не будем обвинять в неблагодарности фортуну. У нее, видимо, не хватило сил дважды оказывать тебе милость. Один раз, она явно оказала… Пуля, попав в твою голову,  — не убила. А во второй раз у фортуны, видимо, милости не хватило, как говорят солдаты: пороху не хватило…  — засмеялся Ришелье.
        «А сам ты, ваша светлость, и царапинки в Измаильской баталии не получил. В сторонке с пригорка в подзорную трубочку на бой поглядывал. Все же почему-то у фортуны хватило сил оказать тебе милость И пороху хватило…» — подумал Кондрат.
        И герцог — тонкой души человек — мгновенно понял, что шутка его не удалась. Он смущенно поправил на груди Георгиевский крест, полученный за Измаил, даже как-то прикрыл его рукой, затянутой в белоснежную перчатку.
        — Ничего, братец,  — сказал он, поймав посуровевший взгляд унтера.  — Как закончим войну с узурпатором, безбожным Бонапартом, я тогда выхлопочу для тебя медаль за храбрость… А пока… пока мы поправим фортуну… Луи, одолжите мне десяток империалов.
        Рошешуар с прежней готовностью протянул герцогу руку, сжимавшую столбик золотых монет. Тот торжественно вложил их в огромную ладонь унтера.

        Герцог

        Кондрата, как огнем, обожгли золотые кружки… «Разве же я за деньги проливал свою кровь в битвах?! Это вот ты, сбежавший с земли родной, за деньги на чужбине служишь»,  — так и хотелось крикнуть в сердцах герцогу. Эх, была бы воля, он швырнул бы эти золотые монеты в лицо дарителю…
        Но Кондрат понимал, что и намеком нельзя выразить охватившие его мысли и чувства. Герцог уж очень настороженно относился ко всему, что, по его словам, пахло якобинством. Ему везде мерещилась пугачевщина, призраки нового мужицкого бунта. Тут Ришелье превосходил подозрительностью самых матерых российских крепостников-вельмож.
        Виктор Петрович Сдаржинский не раз рассказывал Кондрату о том, сколько мытарств пришлось ему вытерпеть при формировании эскадрона ополченцев. Хотя герцог как будто на первых порах отнесся к патриотическому долгу Сдаржинского «с живейшим чувством удовольствия», как он изволил сообщить в своем официальном письме от 30 августа 1812 г., и даже дозволил укомплектовать эскадрон из некоторого количества вольных людей, но на этом по сути и закончилась вся помощь дюка. Когда герцогу Ришелье был подан именной список ополченцев с указанием общественного положения каждого, то герцог безжалостно вычеркнул из него всех добровольцев, которые принадлежали к сословиям крепостных крестьян, мещан и даже купцов.
        Видимо, добрый дюк неспроста боялся дать оружие простому люду. Урок революции в его родной Франции, загнавшей герцога на чужбину, не прошел и для него даром!
        Вот поэтому перо герцога произвело настоящее опустошение в предложенных ему списках, что даже удивило видавших всякие виды царских бюрократов. Например, в списке, состоящем из фамилий сорока добровольцев, герцог оставил только… семь фамилий.
        Кого же он изволил оставить в ополченцах? Четверо из них названы в списке шляхтичами, один — «цысарский выходец» (из Австрии), двое — «причисляющиеся», но еще не причисленные к мещанству, в том числе один выкрещенный из евреев.[89 - А. В. Флоринский. Отечественная война и Новороссийский край, стр. 18, Одесса, 1913 г.]
        Безжалостно отказывая крестьянам и работным людям защищать свою Родину, герцог не стеснялся в то же время лицемерно заявлять в одном из своих писем, что «весьма приятно видеть в народе такое рвение, наипаче тогда, когда общие усилия и единодушие необходимы».
        Кондрат несколько раз видел у Сдаржинского список, из которого герцог вычеркивал и его фамилию, по причине, что он из казаков.
        «Его бы к поселянам приписать, дабы нес тяготы, возлагаемые на низшее сословие, а вы его к воинам причисляете»,  — сделал он замечание Виктору Петровичу по этому поводу.
        Но Сдаржинскому нужен был в отряде опытный унтер Рассказы о честности, воинском мужестве и находчивости человека, который служил разведчиком у самого Суворова, произвели на него большое впечатление. Да и сам Кондрат, помогавший ему в комплектовании и обучении эскадрона, ставший его правой рукой, полюбился молодому патриоту. Виктор Петрович горячо вступился за Кондрата. Пустил в ход все свое немалое влияние и связи, какие он имел, как богатейший помещик юга Украины. Лишь после такого натиска дюк уступил, и Хурделицын был зачислен унтером в эскадрон…
        А сколько хлопот имели ополченцы из-за боязни герцог доверить им исправное оружие![90 - По предписанию Ришелье эскадрону выдали 30 негодных волонтерских ружей, 125 негодных казачьих, турецких и волонтерских сабель, 60 пар негодных пистолетов Это негодное оружие было выдано с иезуитским условием: «содержать „его“ в надежнейшей годности (!) и возвратить по окончании войны».]
        И вряд ли ополченцы, получив такое «оружие», представляли бы собой военную силу, если бы не выручили золотые руки умельцев, их неистощимая смекалка и энергия. Среди ополченцев нашлись искусные кузнецы, слесари, плотники. Они взялись за ремонт оружия. И не прошло недели, как к старым ружьям, пистолетам, саблям вернулась их грозная молодость. К ружьям были приварены вместо поломанных новые курки. Выструганы деревянные ложа, приклады. К пистолетам — рукоятки. Сабли наново запилены и отточены, а к пикам откованы новые наконечники. Некоторое количество оружия, главным образом, карабины и кинжалы, Сдаржинскому удалось приобрести с помощью Кондрата у моряков, на стоящих в Одесском порту иностранных кораблях. И ополченцы вооружились не хуже любой регулярной части. Все это вызвало такую тревогу у Ришелье, что он специальным предписанием установил самый неусыпный надзор за ополченцами. Сдаржинский обязан был по строго установленной форме ежемесячно отправлять рапорты о состоянии эскадрона своему первому и ближайшему начальнику и даже самому императору…
        Кондрат прилагал все усилия, чтобы ничем не выдать своих истинных чувств и не вызвать подозрений у этого тонкого и умного царского любимца. Поэтому он решил, что лучше всего не выходить из своей роли. И как полагается верному холопу-служаке, унтеру, он до ломоты в пальцах крепко сжал в кулаке золотые кружочки.
        — Премного благодарствую, ваша светлость…
        Кондрат напрасно тешил себя мыслью, что он не вызвал подозрения у герцога. Арман Эмманюэль дюк де Ришелье, хотя лично и не встречался с восставшими против гнета аристократов простолюдинами, все же извлек для себя кое-какие уроки из революции. А не встретился он с восставшим народом лишь по счастливой случайности. Когда произошла революция во Франции, он по разрешению короля находился вне королевства, в приятном заграничном путешествии. И хотя он избежал встречи с санкюлотами, что без проволочек тащили таких, как он, аристократов на гильотину, герцог понял, что простодушной покорностью простолюдина может скрываться все понимающий и не прощающий обид человек…
        У этого Хурделицына уж очень умные глаза. Такие, словно он все понимает и видит насквозь. А что если он презирает в душе его, герцога Армана Эмманюэля, ставшего в России эмигрантом Эммануилом Осиповичем?
        Перед ним снова возникла сцена аудиенции у русского царя Александра, только занявшего престол, коварно свергнувшего своего отца Павла Первого. Царь Александр Первый тогда сказал ему:
        — Дорогой дюк! Вы знаете, юг России достался мне в наследство. Этот край богат и плодороден, но землевладельцы пользуются своими правами для его разорения. Я даю вам неограниченные полномочия и прошу вас возможно скорее установить связь между Малороссией, Турцией и портами Средиземного моря.
        — Государь,  — ответил тогда Ришелье,  — я сделаю все возможное, чтобы оправдать ваше доверие. Прошу вас только об одном условии: пусть моя шпага никогда не будет направлена против француза.
        Царь как будто бы принял просьбу. Но хитрый, как древний византиец, ответил неопределенно:
        — Идите, дорогой дюк. Я вас отпускаю…
        Помнит ли теперь император российский эту его просьбу? Или пошлет, как графа Ланжерона, сражаться против французов?…
        Неужели только чума поможет ему, Ришелье, остаться в стороне от войны со своими соотечественниками и не замарать чести своей и шпаги?…
        Ришелье бросил последний взгляд на Кондрата. Да, этот унтер, конечно, не так прост, как кажется. Ведь сумел же он деликатно, так что и не придерешься, затронуть самое уязвимое, самое больное место в его душе. Но нельзя сердиться на людей только за то, что они не дураки…
        И Ришелье решил быть до конца милостивым:
        — Ты поможешь сейчас графу Рошешуару отвезти венок на похороны и потом отправляйся на дачу к госпоже Сечинской. Там отдыхай себе, сколько хочешь… Только избегай, по возможности, встречаться с людьми. Всюду чума…

        Чума

        Через несколько минут три всадника — Ришелье, Рошешуар и Кондрат — выехали за ворота дачи.
        Герцог скакал впереди на вороном породистом коне, за ним следовал на рыжем английском жеребце похожий на уродливого подростка Луи Рошешуар. А за ними с огромным венком из желтых и белых астр Кондрат Хурделицын.
        Всадники миновали Тираспольскую заставу, подымая клубы пыли на немощенных улицах. Быстро помчались через весь город в сторону гавани.
        Несколько длинных похоронных процессий, увидев скачущего градоначальника, мгновенно сторонились, прижимаясь к самым обочинам тротуаров вместе с телегами, везущими страшный груз, чтобы пропустить герцога и его спутников. Кондрата поразила зловещая тишина некогда запруженных пешеходами улиц. Александровский проспект, тогда самая главная артерия Одессы, теперь подавлял своей пустынностью. Бойко торговавшие магазины, лавки, трактиры, кофейни, где всегда шумело, спорило, смеялось разноязычное население города и его постоянные гости — приезжие негоцианты, купцы в пестрых одеяниях, иностранные моряки,  — все это буквально обезлюдело На дверях ржавели увесистые замки. Даже окна домов, несмотря на жару, не открывались. Хотя сентябрь, как всегда в Одессе, выдался солнечным, жители сидели запершись безвыходно дома, предпочитая духоту заразе. Тогда считали, что чума передается по воздуху.
        Проезжая мимо домов, Кондрат видел бледные лица этих добровольных затворников, с любопытством глядевших на него сквозь мутные стекла плотно закрытых окон. На Гимназской,[91 - Ныне Дерибасовская.] около небольшого одноэтажного дома герцога уже ожидала похоронная процессия. На дрогах лежал гроб умершего от чумы важного чиновника, личного друга Ришелье, а рядом с ним стояли две телеги с вещами покойного, подлежащие уничтожению.
        Герцог соскочил с коня, подошел к гробу и бесстрашно поцеловал усопшего в лоб. Немногочисленные родные и друзья покойника не решались последовать примеру Ришелье, боясь прикоснуться к чумному. Выполнив этот ритуал, герцог дал знак. Тучный священник, торопливо пропустив целые фразы, пробормотал слова молитвы, после чего гроб окружили, звеня цепями, каторжники в черных рубахах, а затем выстроились конвойные.
        Погребальная процессия тронулась.
        Впереди нее ехал на своем вороном коне герцог. За ним — Рошешуар. Их окружали несколько ближайших родственников покойного. Затем — Кондрат с венком из желтых астр и эскадрон почетного эскорта конных егерей.
        Смелое поведение герцога, видимо, подействовало на горожан. Многие, подражая Ришелье, покинули свои жилища и вышли проводить покойного в последний путь. Траурное шествие постепенно стало обрастать большой толпой, которая вышла из пределов города и медленно поползла по степи к лощине, где хоронили чумных. Оттуда ветер доносил тяжелый трупный запах.
        Однако знатного чиновника не сбросили, как обычно сбрасывали чумных, в овраг. Его зарыли в могиле недалеко от «Чумки». В овраг полетели лишь вещи умершего. На свежий холмик земли Кондрат положил венок из желтых астр. Егеря по команде разрядили карабины. В пороховых дымных волокнах траурного залпа сверкнули и поплыли массивные золотые эполеты герцога. Он, первым возглавивший чумную процессию и отдав свой долг, теперь первым покидал ее, торопя коня в сторону своего сада. За ним помчалась, сверкая погонами и галунами, его свита.
        Теперь Кондрат имел возможность наконец-то заняться своими личными делами. И он направил коня в сторону Молдаванки, где находился его дом.

        Другая

        Каждый раз, когда Кондрат после долгой или короткой разлуки возвращался к маленькому глинобитному домику, расположенному в балке на Молдаванской слободе, он чувствовал, что опять, как много лет назад, в молодости, у него начинает учащенно стучать сердце.
        — Успокойся, старый, успокойся! С чего бы тут тебе волноваться? Все, все уже для тебя миновало!..  — тихо шептали его губы, словно он сам себя уговаривал.
        За всю свою трудную жизнь он научился хорошо владеть своими чувствами. А сейчас был бессилен справиться с собой. Сердце продолжало гулко биться в груди. Глаза туманили слезы… Видно, много воспоминаний было связано у него с этим маленьким домиком, обсаженным когда-то молоденькими, а теперь уже старыми вишневыми деревьями.
        Здесь, в этом домике, сразу же после взятия Хаджибейской крепости, сыграли свадьбу с Маринкой. Здесь пролетели быстрые, как ласточки, их самые счастливые дни жизни после свадьбы. Здесь она погибла из-за злодея пана…
        И вот прошли годы после ее гибели, а Кондрату все кажется, когда он подходит к домику, что Маринка жива, что вдруг выйдет она на крыльцо, увидев его, весело ахнет, рассыпет тонкий, как весенняя капель, смех, озарит небо, землю, все вокруг свечением своих чуть зеленоватых, как рассветная морская волна, глаз и побежит открывать ему калитку…
        Он медленно подъехал к домику. На стук лошадиных копыт на крыльцо вышла, как бывало выходила Маринка, другая женщина. Смуглая, гибкая, худенькая, лет тридцати, ниже Маринки ростом и чем-то неуловимым все же напоминавшая ее. Женщина остановилась, как вкопанная, видимо, обрадовалась и вместе с тем изумилась его появлению.
        — Не ждала?  — улыбнулся Кондрат, спрыгнув с коня.  — Я тоже не ожидал…  — Он отворил калитку и повел лошадь на конюшню.
        Женщина бросилась было к нему, но он властно остановил ее.
        — Стой! Не подходи, Гликерия… Неровен час — заразу от меня схватишь… Я с самого что ни на есть чумного места прискакал. Вот помоюсь, почищусь, коня приберу — тогда… А ты клич Чухраев. Они-то, надеюсь, живы?
        — Живы, Кондратушка, живы… и здоровы. Дай хоть на тебя поглядеть с дороги… Соскучилась… Бог с ней, с чумой.  — И молодая женщина, покраснев, несмотря на грозный вид Кондрата, припала к его груди.
        — Ой, бедовая ты жинка!  — сердито сказал Кондрат, освобождаясь от ее объятий, и повел коня.
        Он оглянулся и заметив, что молодая женщина со слезами на глазах смотрит ему вслед, ласково сказал:
        — Не серчай, Гликерьюшка… С чумой шутки плохи. Сама знаешь. Вот лучше поклич стариков да стол накрой, а я не задержусь…
        Смыв с себя дорожную пыль, сбрив седую щетину с загоревших щек и надев чистое платье, Кондрат уселся с повеселевшей Гликерией, Семеном Чухраем и его жинкой Одаркой за уставленный едой и вином стол. Попивая вино, он не спеша рассказывал обо всем, что пришлось испытать за время разлуки.
        — Бонапарт не только свое огромное войско к нам привел, а почти пол-Европы нагнал сюда. Силища! Понимаешь, дед? Силища…
        — А наши все пятятся?  — спросил Чухрай, нервно поглаживая седые длинные усы.
        — Пятятся. Дерутся и пятятся…  — мрачно ответил Кондрат.
        Старик поднялся с табуретки. Худой, высокий, он, сутулясь, чтобы не задеть головой потолок, по-молодому заметался по хате.
        Суворова Александра Васильевича на Бонапартия этого… Он бы показал ему кузькину мать… Тикал бы Бонапартии со своей силищей — только пыль столбом…
        Успокойся, Семен… Сидай… Будем вино пить… А я тебя хорошей вестью порадую.
        — Если доброй — сяду.  — И Чухрай протянул Кондрату кружку.
        Тот налил ему вина.
        — Выпьем, Семен.
        — Нет, ты сперва скажи, что за весть.
        — Ладно,  — усмехнулся Кондрат.  — Слух идет, что Кутузова самым главным ставят. И хотя царь его не любит — без него не обойтись.
        — Побожись!  — снова поднялся со своего места Чухрай.
        — Верь мне.
        — Тогда давай выпьем за Кутузова! Наш он, как Суворов…
        Старик опустился на свой табурет и так стукнул своей кружкой о кружку Кондрата, что расплескал вино.
        Выпив, Чухрай сразу захмелел. То ли от хмеля, то ли от радости, стал целовать свою Одарку, потом Гликерию, но когда дошла очередь до Кондрата,  — загрустил.
        — Ты вот идешь бить супостатов, а я…  — сказал он дрогнувшим голосом и по худому морщинистому лицу старого воина вдруг потекли слезы.
        Одарка сразу всполошилась. Она страсть как не любила, когда ее Семен начинал волноваться. За свою долгую жизнь он много пережил и поволновался.
        Кондрат и Гликерия даже удивились, как раздобревшая Одарка быстро и ловко, словно малого ребенка, вывела мужа из хаты и потянула к флигельку, что находился рядом. Там жили старики.
        Оставшись наедине с Кондратом, Гликерия стала его расспрашивать, надолго ли он, и узнав, что муж через сутки должен покинуть дом, не стесняясь, заплакала.
        — Снова одна остаюсь. Без тебя… Одна-одинешенька. Лучше мне от чумы сгинуть, чем одной тосковать.
        Ее искреннее признание застало Кондрата врасплох. Ему никогда не приходилось успокаивать плачущих женщин. Маринка, когда он уходил на войну, никогда не высказывала своей тоски, хотя страдала при разлуке не меньше.
        — Да будет тебе слезы лить. Ведь ты казачья жинка! Такая, знать, доля твоя. А я должен землю родную от ворогов защищать. Пойми, казак я, а не баба какая. Да не плачь, Гликерия, не плачь! Все хорошо обернется. Побьем супостатов и вернусь. Тогда до могилы вдвоем вековать будем.
        Но его уговоры никак не могли успокоить Гликерию. И лишь когда у него иссякли все слова и он, полный жалости, стал целовать ее, она улыбнулась. Потом, лежа в постели рядом с утешенной его ласками, счастливой Гликерией, он долго не мог заснуть, припоминая все годы своей жизни после смерти Маринки. Все до самых мелочей. И удивительные события, которые соединили его с этой женщиной.

        Легенда о Каменном море

        И словно в колдовском сне перед ним выплыли освещенные желтоватым пламенем фонаря ноздреватые известковые стены одесских катакомб, куда он спустился после смерти Маринки добывать золотистый камень-ракушечник, чтобы уйти от опостылевшего ему мира и от тех, кто загубил его жену, чтобы спастись от преследований полицейских ищеек.
        Ему хорошо врезались в память первые дни его подземного труда. Сколько жить будет — не забыть их! И не оттого, что ноздреватый хрупкий известняк под землей рубить да пилить ему сил не хватало! Сил у Кондрата для такой работы было с лихвой.
        Камень резали, как дерево, на ровные прямоугольные бруски в узких и душных галереях-катакомбах почти вслепую. Бледный язычок масляного фонаря плохо освещал сырую подземную тьму. Пропитанная мелкой известковой пылью мгла душила привыкшего к вольному степному воздуху казака. Белая жесткая пыль хрустела на зубах, оседала в груди, забивая дыхание. Низкий потолок не давал распрямиться, а в узких подземельях трудно было и плечи развернуть.
        И Кондрат, любивший в работе широкие размашистые движения, чувствовал себя скованно в похожих на кротовые норы штольнях. От слепой беспросветной духоты его могучие мускулы становились вялыми, а голова кружилась до тошноты. Только гордость не позволяла Кондрату бросить эту каторжную работу — подняться из шахты на поверхность земли и попросить Чухрая, чтобы тот помог ему на корабле уйти матросом в плавание по черноморским волнам.
        Теперь в темной душной катакомбе ему казалась как никогда заманчивой отвергнутая им ранее матросская работа. Там и солнечного света вволю, и настоенного на морской соли воздуха Но в то же время его охватывал стыд от этих предательских мыслей.
        «Ох, негоже вилять душой, казак, ровно пес хвостом»,  — корил он себя за свое малодушие и делал отчаянные усилия, чтобы не отстать в работе от своего напарника и друга Селима.
        А тот, казалось, чувствовал себя в катакомбах привольно.
        И душная давящая тьма подземелья, и каторжный труд были ему нипочем. Юркий, подвижный татарин легко и ловко пилил и рубил камень. Так же легко он обтесывал и ворочал громоздкие известковые брусья. Он порой сочувственно посматривал на тяжело дышащего, мокрого от пота Кондрата. И тому казалось, что Селим лишь из жалости к нему работает не торопясь.
        — Жалеешь?  — часто спрашивал он татарина.
        — Ты что, кунак?!  — возражал Селим.
        Но по тому, как энергично татарин при этом тряс головой, аж тень плясала на желтой, слабо освещенной фонарем стене катакомбы, Кондрат понимал, что его друг в самом деле жалеет его, но скрывает жалость. И он молча, шатаясь от изнеможения, с яростью вновь принимался за нелегкий труд.
        Когда они заканчивали работу и выходили из катакомбы, небо уже было густо покрыто крупными осенними звездами. Усталый Кондрат добирался с Селимом до куреня. Здесь, на обрыве черноморского берега, около своего жилища, Кондрат с наслаждением ложился на пахнущую прелой сентябрьской травой землю. Все его тело ныло от ушибов, которые он получил, натыкаясь с непривычки во тьме катакомб на углы в штольнях. Нестерпимо горели содранные в кровь, побитые на работе руки. А недалеко от него, меньше версты, светился, отражаясь слабыми огнями фонарей в темных морских волнах, новый порт и город — Одесса. Это был город, построенный из того самого золотистого камня, который Кондрат добывал сегодня весь день глубоко под землей.
        — Видно, каменья для града добывать тяжелее, нежели крепости брать,  — сказал он Селиму, который позвал его ужинать.
        — Ничего, кунак. Поначалу и мне трудновато было. А теперь привык…  — успокаивал его татарин. В голосе его слышалось сочувствие.
        Татарин не ошибся. И в самом деле, к зиме, когда на черноморских берегах закружились белые полосы снежной поземки, Кондрат освоился с тяжелой работой. Он, как и Селим, научился быстро и уверенно ориентироваться в темных закоулках штолен. Кондрат уже не задыхался от спертого мглистого воздуха подземелья. У него как бы открылось «второе дыхание» и второе зрение во время работы в темных штольнях. Он теперь без промаха метко и точно, как когда-то рубил в бою саблей, обтесывал топором известняк, пробивал в горной породе новые пути для штолен. Кондрат втянулся в каторжный труд «каменного крота» так называли в народе шахтарей-камнерезов, и постиг в совершенстве все тонкости этого нелегкого дела. Он научился как следует использовать свою природную могучую силу и стал работать намного лучше и быстрее Селима. Он не только перестал тяготиться своим трудом, но и полюбил его. Ведь именно этот труд давал ему возможность как-то забывать о своем горе.
        Вскоре Кондрат полюбил и подземный мир катакомб, куда загнала его злая недоля. Он так привык к подземелью, что уже не томился, как раньше, по солнечному свету, если ему приходилось по совету друзей — Селима и Семена Чухрая — иногда по неделям не подниматься на поверхность земли. А это случалось часто. Одесская полиция прилежно разыскивала его, считая опасным бунтарем и злодеем.
        Жизнь в катакомбах имела для таких обездоленных бедняков, как Кондрат, некоторые преимущества. Он чувствовал себя здесь не только в безопасности, но и как-то уютнее. В катакомбах и летом и зимой держалась почти одинаковая температура и в самую лютую январскую стужу здесь было тепло, намного лучше, чем в холодном, продуваемом колючим морским ветром курене Селима.
        Были здесь и другие «удобства». Например, одесский неимущий люд в то время страдал от отсутствия чистой питьевой воды Ее доставляли для знатных господ в бочках из пригородных слобод — Больших, Средних и Малых Фонтанов. А в катакомбах вода весело журчала у ног чистыми ключами — пей, умывайся вволю! Сколько хочешь! Чистую воду Кондрат любил с детства.
        Но более всего катакомбы привлекали его своим величественным торжественным безмолвием. Боль, которую он испытывал, вспоминая погибшую жену, родных и близких ему людей, становилась в этой строгой земной тишине менее острой, менее ощутимой.
        Но иногда даже здесь эта величественная тишина подземного мира нарушалась странными звуками, похожими на какой-то нарастающий гул. Из недр известковых пород, сквозь которые пролегли узкие галереи катакомб, начинала литься то нежная, то грозная симфония, очень похожая то на усиливающийся, то на затихающий шум морского прибоя.
        — Это волны окаменевшего моря гуторят,  — пояснил Кондрату один старый шахтарь. И тут же рассказал предание о том, что давным-давно здесь под землей шумело море, такое же огромное, как Черное. Захотелось этому подземному морю солнечный свет увидать, да злой колдун превратил его в каменную породу.  — Вот с тех пор и стонут, жалобно шумят его окаменевшие волны, жалуясь на свою горькую судьбу…
        — Складно говоришь, старик… Да только брехня все это… Ну разве могла вода в камень обратиться?  — рассмеялся в ответ Кондрат, стараясь вызвать старого каменотеса на дальнейший разговор.
        — Видно, могла,  — убежденно ответил старик и, помолчав, вдруг отломал от известковой стены катакомбы кусок ракушки — такой, каких тысячи валяются на морском берегу.
        — Вот скажи, откуда взялась эта морская ракушка здесь, в глубине земной, среди каменного моря? Откуда, ась?  — с торжеством в голосе спросил старик.  — Люди говорят, что море подземное в камень превратилось, и это правда истинная… Вот потому-то мы, шахтари, дело доброе творим, сами того не ведая. Думаем, ракушняк под землей добываем, а на самом-то деле море каменное к солнышку возвращаем. Да, море… Волны его окаменелые. Из него, гляди, Одесса строится. И у нас, шахтарей, камень ненасытно для этого просит. Просит Одесса.
        Кондрат, как сказку, жадно слушал дивные речи старика.
        Да, Одессе, строящей новые и новые улицы, в самом деле ненасытно требовался камень. А подрядчики-греки за каторжную его добычу платили так, что большинство шахтарей-каменорезов жило впроголодь, не могло себе справить даже сапог. Но, несмотря на нищенскую плату, Кондрат и его товарищи каждый день поставляли городу новые и новые тысячи золотистых брусков ракушечника.
        Однажды Кондрат увидел своими глазами, куда шло такое огромное количество камня. Как-то после многомесячной разлуки с сыном Иванком он, пренебрегая опасностью быть изловленным полицейскими, отправился на Молдаванскую слободку к Чухраям, которые воспитывали сына. Путь Кондрата пролегал через спящий город и то, что предстало перед ним, восхитило его.
        …От Гимназской потянулись стройные высокие красивые здания к новой, Преображенской, улице. Она шла от самого моря далеко в степь, ровная, как стрела. А там, где раньше вилась в зарослях бурьяна Тираспольская дорога на Аджидер, ныне Овидиополь, легла другая новая широкая улица, Связавшая город с Молдаванской слободой, которую ныне просто стали звать Молдаванкой.
        Подкову залива тоже опоясали новые красивые строения.
        У Кондрата от радости защипало в глазах. Эх, если бы Маринка увидела все это! Если бы она была сейчас с ним! Он не без гордости потер ставшими от каменной работы жесткими, как дубовая кора, ладони. И впрямь исполнилась его заветная думка: он не только отвоевал этот город у врагов лютых но и заложил первые камни в вечное основание его.

        Подземный огонь

        В катакомбах Одессы Кондрату пришлось встретить много такого, о чем ему даже во сне не снилось. Он часто во время ночной бессонницы, когда его тревожили горестные воспоминания о погибшей жене, бродил по лабиринту старых заброшенных штолен.
        Однажды, пройдя несколько верст в подземелье, он вдруг увидал далеко на замшелой известковой стене пляшущий отблеск пламени. Сердце его гулко застучало. Кондрат протер глаза. Нет, это ему не померещилось. Здесь, глубоко под землей, в ночной катакомбе, действительно полыхало пламя. Затаив дыхание, Хурделица тихо двинулся на таинственный подземный огонь.
        Скоро до его слуха донеслись неясные голоса. Затем штольня перешла в низкую и узкую галерею, так что пришлось ему ползти на четвереньках, пока он не добрался до широкого проема.
        Перед Кондратом открылась просторная пещера, озаренная пламенем костра. Вокруг него в самых разнообразных позах сидели на каких-то ящиках и тюках около десятка живописно одетых людей. Некоторые из них были в богатых нарядах и вооружены, а другие — одеты бедно, даже в лохмотья. Все это пестрое сборище, жестикулируя, что-то шумно обсуждало, спорило между собой на каком-то странном жаргоне из русских, украинских, турецких и молдавских слов. Собравшиеся по очереди прикладывались к огромной бутыли, которая ходила по рукам. Многие, видно, были изрядно пьяны. Кондрат по их виду и отрывистым речам понял, что перед ним шайка пиратов-контрабандистов.
        Вид этого пьяного, алчного, спорящего и бахвалящегося сброда показался ему отвратительным. Кондрат всегда ненавидел всякого рода темных дельцов.
        «Не успели город поставить, а Шахраи уже объявились»,  — подумалось ему, и Кондрат расстроенный возвратился в штольню.
        Эта встреча навела его на мысль, что в подземном мире Одессы находит себе приют не только эта шайка.
        «Не один век рыли здесь норы люди. Наверное, около гавани этих нор погуще, а таких шалых людей побольше»,  — думал Кондрат.
        Первая встреча с обитателями подземелья разбудила в Кондрате интерес к его тайнам. К этому присоединилось и другое чувство — тоска по людям. Оставаясь в силу необходимости по ночам в катакомбах, Кондрат остро, как никогда еще в жизни, ощущал свое одиночество, и его стало неудержимо тянуть в ту часть подземелья, где он мог повстречаться с людьми.
        Его предположения оказались верными. В катакомбах, расположенных в районе гавани и Молдаванской слободы, жило множество бездомных бродяг. В большинстве своем это были бежавшие от крепостной неволи и жестокого притеснения, произвола панов и царских чиновников серомахи. Такой бездомный нищий люд жил случайными заработками в гавани и на рынках города, либо батрачил в пригородных имениях одесских богачей. Среди них встречались и гордые свободолюбивые непримиримые бунтари-одиночки, боровшиеся с самодержавной властью. Попадались здесь и наглые, потерявшие человеческий облик преступники, темные дельцы и авантюристы, скупщики краденого, контрабандисты, пираты, поставщики живого товара — работорговцы, наемные убийцы, обанкротившиеся негоцианты, опустившиеся аристократы.
        Кондрат стал часто наведываться в ту часть катакомб, где ютилось это пестрое сборище. И он постепенно хорошо узнал характер и повадки многих, ближе познакомился с некоторыми обитателями.
        Сначала молчаливый, высокого роста, плечистый человек в сермяге, подпоясанной широким кушаком, из которого торчала рукоятка ножа, показался подозрительным обитателям одесского дна. Не сыскным ли делом промышляет он? Не послала ли его к ним в катакомбы полиция как ищейку?… Потому и не удивительно, что нового пришельца встречали настороженно. И простой бесхитростный характер Кондрата они познали лишь после горячей схватки его с головорезом, известным пиратом и контрабандистом шайки Гяура.
        Как-то во время своей обычной ночной прогулки по катакомбам Кондрат присел отдохнуть у потухающего костра в кругу людей, которых он сначала принял за обычных бродяг. Он не сразу разглядел при свете тлеющих углей богатую одежду и оружие у сидящих рядом. И только перехватив их многозначительные взгляды, понял ошибку. Он хотел встать и уйти, но было поздно. Один из шайки — детина, похожий на цыгана, сказав со смехом «На, погрейся!», выхватил горящее полено из костра и бросил его в Кондрата. Тот едва успелуклониться. Осыпав искрами, полено пролетело над его головой. Хурделица вскочил. Следом за ним поднялся его обидчик. Кондрат было взялся за рукоятку ножа, но сдержался Его миролюбие цыган истолковал как малодушие. С криком «Струсил, собака!» пират, вынув узкий чеченский кинжал, под одобрительный хохот бросился на Хурделицу.
        Кондрат увернулся от удара, и кинжал цыгана, направленный в его грудь, лишь со свистом распорол воздух. В тот же миг он метко ударил кулаком в лицо противника. Раздался сухой стук. И цыган, сбитый с ног, полетел в темный угол катакомбы. Все пираты, кроме одного, тучного чернобородого турка — самого предводителя шайки,  — вскочили со своих мест, готовые отомстить за своего поверженного товарища. Но Хурделица к их удивлению, вместо того, чтобы спасаться бегством, медленно обвел взглядом лица разъяренных людей, усмехнулся и спокойно, словно ничего не произошло, подошел к костру и сел рядом с предводителем шайки.
        Гяур удивленно поднял сросшиеся брови и сделал знак своим пиратам, чтобы они сели на прежние места. Он с интересом впился своими черными насмешливыми глазами в лицо Кондрата. Но тут внимание всей шайки отвлек побежденный. С трудом поднявшись на ноги, пошатываясь, цыган, приблизившись к костру, остолбенел, увидев сидящего спиной к нему рядом с Гяуром чужака. Затем его удивление сменилось злобой. Какой-то бродяга, а может быть даже переодетый полицейский, только что победивший его, лучшего и сильнейшего в шайке бойца, безнаказанно торжествует над ним свою победу! Нет! Он не допустит этого. Ярость снова наполнила его мускулы буйной силой. Цыган, приготовившись к прыжку, точно нацелил острие кинжала в спину Кондрата. Казалось, ничто уже не сможет теперь спасти его от гибели. Пираты замерли в ожидании развязки. Но в тот миг, когда цыган занес над пришельцем стальное лезвие, Кондрат стремительно поднялся во весь рост.
        Кинжал выпал из руки цыгана, сдавленной железными пальцами Кондрата. Он крепко дернул к себе руку противника, и пират со стоном повалился на землю, корчась от боли. Кондрат пинком отшвырнул от себя обезоруженного поверженного врага и поднял его кинжал. Он презрительно посмотрел на цыгана.
        — Добрая игрушка… Только владеть ею поучиться надобно,  — сказал он и неторопливо засунул завоеванный трофей за кушак рядом с ножом, который так и ни разу не вытащил за все время схватки.
        Цыгана знали как отчаянного, самого смелого и сильного пирата, и победа, одержанная над ним человеком, который даже не пожелал применить оружие, казалась невероятной.
        И Кондрат невольно вызвал у пиратов страх и восхищение.
        Предводитель шайки Гяур, за свою разбойничью жизнь перевидавший много храбрых и отчаянных людей, теперь с уважением смотрел на Кондрата. Лоб, отмеченный сабельным шрамом, спокойные непринужденные движения, смелый открытый взгляд говорили старому пирату, что он имеет дело не только с храбрым воином, но и человеком, не привыкшим лукавить и раболепствовать.
        «Такой не будет да и не сможет служить в полиции»,  — решил Гяур и, улыбнувшись, сказал Кондрату:
        — Иди к нам… Не пожалеешь.
        Кондрат усмехнулся. В его раскосых бесстрашных глазах сверкнуло презрение.
        — Нет. Я привык воевать честно…
        И он бесшумно, так же, как и пришел, скрылся в®> тьме катакомб.

        Выход в море

        Слух о победе Кондрата в единоборстве с цыганом эхом раскатился по всем закоулкам подземного мира. Имя незаметного ранее шахтаря-каменотеса сразу стало известным обитателям катакомб и вскоре Хурделица получил несколько предложений: принять участие в дерзких ограблениях, в «мокрых» делах, где требовались отважные, хорошо владеющие оружием люди. А некоторые главари уголовников даже делали попытки завербовать богатыря-каменореза в свои шайки Кондрат наотрез отказался от какого-либо участия в темных разбойничьих делах; и воровской бандитский мир Одессы, убедившись в непоколебимом отвращении каменореза ко всему темному и нечестному, оставил Кондрата в покое.
        Хурделица продолжал свою трудную, однообразную под-, земную жизнь горемыки-шахтаря. Будни проходили в под-, земной работе — от зари до зари без передышки, потому что все быстрее застраивалась Одесса и не переставала требовать в неограниченном количестве камень. Воскресный же день уходил на домашние, хозяйские заботы и хлопоты, на встречи с сыном Иванко, который по-прежнему воспитывался у стариков. Хозяйственные деда Кондрата не отличались сложностью. Он был по-солдатски неприхотлив, но его любовь к чистоте — ежедневное, даже в зимнее время года, купание в море или ручье, стирка одежды, ее починка, закупка провизии отнимали много времени. Эти заботы усложнились, так как друг его Селим, с которым Кондрат уже несколько лет ютился в курене на берегу моря, наконец-то женился. Его супруга — вдова, мать пятерых детей — гречанка, содержательница трактира-кофейни, категорически потребовала, чтобы он сначала переменил свою веру — крестился Селим за время долголетней дружбы с Кондратом, который равнодушно относился к религии, тоже охладел к вере отцов — исламу. Ради любви к прекрасной вдове ордынец без
колебаний дал согласие и был торжественно окрещен, получив новое христианское имя — Феофил и фамилию жены — Атманаки. Затем новоиспеченный православный Феофил, сын Махмуда, был приписан к мещанскому сословию. Его жена потребовала, чтобы он оставил малопочетное ремесло камнереза. Ей требовался надежный помощник, и Феофил занял место в трактире за стойкой, рядом с женой.
        Так неожиданно Кондрат не только лишился друга по жилищу, но и замечательного товарища по работе… Теперь домашние заботы, которые разделял с ним Селим, легли целиком на Кондрата Его суровая аскетическая жизнь озарялась только одной радостью — короткими встречами с сыном Иванко. Одарка Чухрай присматривала за мальчиком, как за родным внуком. Дед Семен, некогда занимавшийся в бурсе, учил его грамоте, арифметике и казацкой науке: ездить на коне, владеть саблей и стрелять из ружья.
        Иванко, сохранивший в памяти смутные картины тревожного детства, понимал, что его отец не без серьезной причины проводит почти всю жизнь под землей и приходит к нему только украдкой. Из разговоров деда и бабы, которые ему приходилось случайно слышать, мальчик понял, что отец его честный человек, храбрый воин и вынужден скрываться от злых людей. Кто они, эти злые люди? Иванко понимал, что это были казенные люди разных чинов. И сызмальства он стал ненавидеть их. А батько, такой большой и такой сильный, приходил к нему всегда в сумерках. Он молча нежно гладил сына по голове рукой, тяжелой как железо, вздыхал и садился в угол. Он никогда ни на что не жаловался, был веселым, даже шутил. Но Иванко чувствовал, что отцу очень плохо, что он отчего-то очень страдает, только не подает вида, не желая огорчить его, Иванко…
        И он, Иванко, тоже старался ничем не огорчить отца. Он с беззаботным видом разглядывал принесенный отцом гостинец: то заморские яблоки, совсем не похожие на наши, какие-то ананасы, то игрушечный кораблик, сделанный самим отцом, то клетку со скворушкой.
        Когда Иванко подрос, Кондрат понемногу стал рассказывать ему о себе, о матери, которую мальчик помнил очень смутно, о хороших людях, таких как Суворов, о воинах славных — солдатах да казаках, о своих друзьях-товарищах, что крепость Хаджибей от врагов отбили на том самом месте, где ныне раскинулся город Одесса. Говорил о штурме Измаила, о битвах трудных и славных…
        Иванко незаметно стал думать и рассуждать как взрослый. Фигурой и ростом он был в отца, а лицом — в Маринку: такие же, как у матери, глаза, светящиеся зеленоватым отливом, и золотистые волосы.
        Однажды Кондрат принес Иванко неожиданный подарок — отлично сшитый по его фигуре костюм моряка: парусиновую куртку, широкие штаны и шапку-бескозырку. Вместе с отцом порог переступил огромный рыжий детина. Отец познакомил его с Иванко, назвав шкипера шхуны «Святая Анна» Георгием Георгиевичем Радонаки. Чухраи давно были знакомы с господином Радонаки и к удивлению юноши называли его просто: то ли Яшкой, то ли Рудым. Да и отец тоже несколько раз путал его имя.
        Шкипер долго разглядывал Иванко холодными белесыми глазами, больно ущипнул за предплечье, затем по-дружески улыбнулся и сказал:
        — Для моря хлопец подходящий…
        Он еще раз, но уже не так больно, ущипнул юношу за руку, и Кондрат попросил сына выйти в другую комнату переодеться.
        И когда Иванко вышел к ним в шуршащем жестком парусиновом морском костюме, Кондрат обнял его:
        — Тебе, сынку, одна дорога, вольная дорога — в море. На земле такой воли сейчас не сыщешь. Согласен?
        — Согласен, батько…
        — Так вот… Тогда слушайся во всем господина Радонаки, как батьку родного. Он тебя делу морскому обучит и сам шкипером станешь.
        Кондрат вопросительно посмотрел на моряка. Тот важно кивнул рыжей головой.
        — И до шкипера доведу. Только пусть слухает меня, як батьку ридного…
        — Буду слухать…
        — Тримайся, сынку… В море идешь!
        Рассвет следующего дня юнга Иванко встречал в море на качающейся палубе шхуны «Святая Анна».

        Крик в ночи

        С уходом Иванко в море погрустнели Чухраи. Так же чувствовал себя еще более одиноким Кондрат. Он часто теперь с вечера до полуночи блуждал по берегу моря, следя за далекими, словно звезды, огнями проплывающих кораблей.
        В лунные ночи белые паруса судов были отчетливо видны с берега, и Кондрату казалось, что он различает на их фоне черные фигурки матросов. Может быть, этот проплывающий корабль и есть шхуна, на которой работает его сын…
        Морской берег стал притягивать Кондрата и в безлунные ночи. Он любил приходить к морю, когда затихал прибой, когда слышалось только тихое журчание и шелестящие всплески. В эти минуты Кондрату казалось, что море едва уловимым шепотом кому-то рассказывает свои тайны, и его, измученного, оглушенного тяжким трудом в подземной каменоломне, сразу освежала прохладная, наполненная едва уловимыми звуками тишина. Незаметно проходила усталость. Тогда он ложился на песок и, глядя в черное утыканное звездами небо, слушал и слушал море…
        В такую ночь, когда береговые камни еще хранили тепло полдневного солнцепека, Кондрат, как обычно, прилег на траву недалеко от самой кромки воды. Слушая тихие вздохи волн, он впал в полудрему и очнулся лишь когда в нескольких шагах от него раздались приглушенные голоса и торопливые шаги Тут-то и пригодилась ему выучка опытного разведчика.
        Кондрат мгновенно поменял позу, прижался к земле, сливаясь с травой так, чтобы наблюдать за ночными пришельцами.
        Они приближались. Глаза Кондрата, привыкшие к ночной темноте, хорошо рассмотрели идущих — четырех крепких рослых мужчин. Судя по одежде — широким шароварам, расшитым коротким курткам и фескам, это были греческие или турецкие мореплаватели. За поясами у них торчали рукоятки пистолетов. Двое из них несли какой-то длинный, завернутый в ковер тюк. А двое шли впереди с обнаженными кривыми саблями.
        «Контрабандисты,  — подумал Кондрат.  — Тащат какой-то Ценный товар на судно Наверное, где-то здесь неподалеку пристал к берегу их корабль».
        Кондрат решил ничем не обнаружить своего присутствия. Контрабандисты, как и пираты, обычно старались расправиться с невольными свидетелями их ночных похождений А Кондрату совсем не хотелось вступать в опасную неравную схватку с какими-то бродягами И, наверное, они благополучно прошли бы мимо своего незримого наблюдателя, не споткнись один из тащивших тяжелую ношу. Чтобы не упасть, он выпустил из рук конец тюка. Второй контрабандист не успел удержать груз, и он мягко шлепнулся об землю. Ковер развернулся, и Кондрат увидел человека. Он понял, что перед ним не контрабандисты, а гнусные работорговцы, похитители женщин. Этим грязным ремеслом занимались пираты, умыкавшие в Одессе красивых девушек и женщин, увозившие их на кораблях в Турцию для прибыльной продажи в гаремы турецких феодалов.
        Похитители с ругательствами на турецко-греческом жаргоне бросились поднимать свою жертву, и Кондрат услышал зовущий на помощь вопль. Он, словно острием, кольнул Кондрата в сердце. На миг представилось, что так, наверное, в смертельной тоске кричала его жена Маринка, когда похитители тащили ее связанную к проклятому убийце пану Тышевскому. Да, наверное, так же кричала его Маринка. Так звала на помощь, но никто не услыхал тогда ее крик.

        Гликерия

        Гневная бешеная сила подняла Кондрата на ноги. Эта же бешеная сила, как внезапно растянувшаяся пружина, метнула его в сторону похитителей. Единственным оружием у Кондрата был нож. Он в несколько прыжков очутился рядом с бандитами. Двое, вооруженные саблями, не успели ими взмахнуть, как раненые ножом Кондрата полетели на землю. Третьего бандита Кондрат свалил замертво тяжелым ударом кулака в висок. Но четвертый пират успел выстрелить в него из пистолета. Пуля обожгла левое плечо Кондрата. Он нагнулся и прежде чем стреляющий успел выхватить из-за пояса второй пистолет, с размаху метнул в него нож. Пущенное с расстояния нескольких шагов лезвие вонзилось в горло пирата. Он без стона повалился на землю, рядом со своими поверженными товарищами.
        Кондрат бросился к женщине. Она все еще продолжала кричать, глядя на него большими, обезумевшими от ужаса глазами. Кондрат поднял саблю, что уронил один из врагов, и не обращая внимания на вопли, разрезал путы на руках в ногах, которыми была связана женщина.
        Почувствовав себя освобожденной, женщина вскочила на ноги, перестала кричать и с благодарностью посмотрела на своего спасителя.
        В этот миг, на расстоянии шагов двухсот со стороны моря, из темноты раздались ружейные и пистолетные выстрелы и гортанные крики. Кондрат понял, что это пираты с корабля, поджидавшие с добычей своих товарищей, услышав пистолетный выстрел, ринулись на помощь. Оставаться на берегу было опасно.
        Взяв за руку дрожащую от страха женщину, Кондрат стал быстро карабкаться с ней вверх по крутому склону. Почти бегом они преодолели отвесный каменистый подъем и добрались до вершины. Отсюда было меньше версты до жилища Кондрата. Здесь можно было закрыться и в безопасности дожидаться рассвета.
        Но Кондрат вдруг почувствовал острую боль в плече, тошнотворную солоноватость во рту и головокружение. Он понял, что получил серьезное ранение. Он зашатался, борясь с наседающей слабостью, и вдруг услышал испуганный голос спутницы. Это она, поддерживая его, ощутила на ладони теплую кровь. Сразу же маленькие, но крепкие руки женщины настойчиво потянули его к земле и заставили сесть. Затем он услышал треск рвущейся ткани. Женщина оторвала часть своей сорочки и осторожно перевязала куском материи его рану.
        Головокружение на какой-то миг прошло. Те же маленькие сильные руки помогли ему подняться. Все еще шатаясь, Кондрат направился со своей спутницей к куреньку.
        Кондрат нашел в себе силы не только привести эту женщину в свое жилище, но и оказать ей гостеприимство. При тусклом свете фонаря он поставил на стол отличную соленую скумбрию, брынзу, краюху черного ржаного хлеба. Женщина без церемоний поела все, что ей было предложено, и, запив все это из кружки чистой родниковой водой, устало вздохнула.
        При тусклом свете фонаря Кондрат успел хорошо разглядеть свою гостью. Она выглядела не старше двадцати пяти лет. Смуглолицая, с черными блестящими большими глазами, такими же черными густыми волосами, правильными приятными чертами лица, невысокая, стройная, она, несмотря на измятое и порванное платье, казалось ему настоящей красавицей.
        Кондрат понял, что, видать, не напрасно выследили ее похитители-работорговцы. Любой богатый паша в Стамбуле, ценитель женской красоты, заплатил бы за нее большие деньги.
        Женщина хорошо понимала по-русски, но говорила, пересыпая русские слова с певучими эллинскими. Кондрату стало ясно — его гостья — гречанка. Она несколько раз повторила свое имя — Гликерия.
        Он не расспрашивал гостью, как и при каких обстоятельствах она попала в неволю. Рана заныла сильнее. Кондрат снова почувствовал головокружение и тошноту. Он закрыл на дубовую щеколду дверь куреня и показал Гликерии на чистую мягкую постель на топчане, а сам расстелил овчинный кожух на полу. Положив в изнеможении на сноп сена тяжелую горячую голову, раненый погрузился в сонное забытье.

        «Я об этом и знать не хочу…»

        Пробитое пиратской пулей плечо Кондрата продолжало болеть и на другой день. О том, чтобы идти на работу в каменоломню, не могло быть и речи. Хорошо, что пуля не затронула кости. Она прошла и не засела в мякоти плеча. Гликерия по просьбе Кондрата принесла в глиняном кувшине морской воды и ею промыла рану, нанесенную пиратской пулей рядом с приметным старым рубцом.
        — Видать, супостатам мое левое плечо не нравится… Изничтожить его норовят,  — пошутил Кондрат и уже без улыбки, хмурясь, пояснил: — А рубец на плече — не простой…, Я его здесь получил, когда крепость Хаджибей брал, на месте коей ныне Одесса стоит. Рану мне тогда тоже морской водой промыла жинка моя покойная.  — И спросил: — А у тебя муж есть или кто из родни? Коли кто есть — иди к ним. Не беспокойся. Я сам теперь как-нибудь справлюсь.
        Гликерия вместо ответа горько разрыдалась. И Хурделица понял, что никого у нее нет…
        Потом она подробно рассказала историю своей жизни.
        Родилась Гликерия в Греции в семье богатого торговца. В семнадцать лет вышла замуж. Имела двух сыновей. Ее муж, тоже торговец, принял участие в восстании против турецкого ига. Восстание было потоплено в крови. Ее муж и дети погибли под ударами янычарских ятаганов. При помощи большого выкупа отцу удалось ее спасти от смерти и рабства. Вместе с отцом они бежали на корабле в Константинополь к родственникам, а затем переехали в Одессу. Отец открыл на окраине города небольшую лавку, собирался расширить торговлю, но две недели назад внезапно заболел какой-то желудочной болезнью и скончался. Похоронив отца, Гликерия рассчиталась со слугами, распродала имущество, чтобы навсегда уехать из Одессы к родственникам в Стамбул. Она пошла на кладбище проститься с могилой отца. На обратном пути, уже у самого дома, ее встретили два красивых молодых человека. Они заговорили с ней на чистом греческом языке. Представились ее земляками, негоциантами, прибывшими по торговым делам на судне в Одессу. Они спросили ее имя и пригласили к себе на корабль. Развязное поведение молодых негоциантов не понравилось Гликерии,
воспитанной в строгих правилах. Она вежливо, но твердо отклонила их предложение. Тогда один негоциант со смехом внезапно схватил ее за руки и насильно потащил за собой. Гликерия подняла крик. Собрались прохожие. С их помощью Гликерии удалось вырваться из цепких рук торговцев. Не помня себя от стыда и обиды, молодая женщина прибежала домой, заперлась, считая, что укрылась от своих преследователей. Но поздно ночью ее разбудил треск открывающегося окна. В его проеме появились темные фигуры мужчин. Она не успела и крикнуть, как бандиты заткнули ей рот кляпом, связали руки и ноги. Двое суток находилась она во власти этих зверей. Ее мучили, их было четверо, по очереди терзали ее. Потом они отняли все, что только представляло малейшую ценность, даже золотой нательный крестик.
        — За тебя и голую паша даст хорошую цену,  — хохоча сказал ей один из злодеев.
        Привезти невольницу незаметно на корабль было не так-то легко. В гавани власти могли заметить неладное, раскрыть преступление. Бандиты решили доставить невольницу ночью на пустынный морской берег, а оттуда лодкой — на борт судна…
        — Так оно и было бы, если бы ты не избавил меня от них, проклятых. А зачем избавил? Никому я теперь не нужна… Такая испоганенная… И ни себе, и ни людям,  — закончила Гликерия свой рассказ.
        В ее больших черных глазах блестели не бабьи слезы, а окаменевшее ледяное отчаяние.
        Кондрат понял, что ее никакими словами сейчас не излечишь. Поэтому он нарочито сурово сказал:
        — Ну и чего чепуху городишь? Какая ты там испоганенная. Кто тебе зло принес, тех уже и на свете нет. Их, поди, уже черти в аду на смоле жарят… Так что считай теперь, что этого никогда в жизни с тобой не бывало…
        Его грубоватые слова, и даже сердитый тон, каким они были произнесены, показались Гликерии удивительно убедительными. Она сразу преобразилась.
        — Это правда… Нет их уже… А я-то, когда ты меня за водой послал, утопиться хотела… Да передумала… Решила, надо хорошему человеку воды принесть, рану промыть да перевязать… А уж тогда и…
        Кондрат разозлился.
        — Будет! Я об этом и знать не хочу!.. Я про все это не ведаю и никогда ничего не слышал. И ты все это забудь! Я тебя, как стемнеет, к одним старикам отведу. Там и решим, как дальше быть…

        Добрые слова

        Приход Кондрата с незнакомой женщиной обрадовал и удивил Одарку с Семеном. Старики многозначительно переглянулись, после чего Чухрай погладил свои усы, что он всегда делал, когда говорил о чем-нибудь важном:
        — Я ж Одарке часто говорил, что Кондрату без жинки жить не можна. Рано или поздно себе жинку выберет… Что, Одарка, говорил я тебе об этом или нет? А ну, згадай!  — И Семен, довольный своей шуткой, громко захохотал.
        Лица Кондрата и Гликерии покраснели от смущения и этих неожиданных слов. Особенно неловко чувствовала себя Гликерия. В ободранном платье, босая, она стеснялась в таком виде встречаться с людьми, которых видела первый раз в жизни. Что они подумают о ней? От стыда даже слезы выступили у нее на глазах.
        — Да что ты, дед, говоришь?  — с досадой воскликнул Кондрат.
        Но Семена еще больше подзадорил смущенный вид гостей, и он продолжал улыбаясь:
        — Ничего, Кондратко… Женитьба — дело хорошее. Ты ведь — казак, а не монах…
        Семен, наверное, долго бы еще болтал в этом роде, если бы не сильный тумак в спину, которым незаметно наградила его Одарка. Она глянула на печальные лица пришедших, на печальный наряд женщины и сообразила, что здесь о женитьбе и речи нет… А ее муженек попал впросак — пальцем в небо… Получив такой весомый сигнал, Семен недоуменно замолк и заморгал глазами.
        — Вот что, Семен, дело у нас серьезное. И совет твой нужен… Подмога Одарки.
        И Кондрат рассказал о том, как отбил Гликерию от похитителей-работорговцев. Как они ограбили ее в собственном доме…
        — Ох, и напустил дюк в Одессу проходимцев со всего света. На базарах нашего брата они на чем свет стоит дурят. Уже и в дома стали врываться, разбойники! А ты, Кондратий, добре сделал, что жинку из беды вызволил и с этих псов шкуру спустил по нашему, по-запорожскому…
        — Ну, да лях с ними… Дело прошлое, дед… Беда в другом… В моем куреньке опасно ей оставаться,  — он показал глазами на Гликерию,  — у вас бы ей пожить пока…
        — А что? Пусть у нас и живет,  — в один голос сказали Чухраи.
        — Еще не все… одна беда за собой другую тянет… Вот… она!  — Кондрат сбросил с левого плеча старый кафтан, рубашку и открыл рану. Из пистоля вчера один задел…
        Одарка внимательно оглядела рану.
        — Пуля вышла?
        — Вышла…
        — Так до свадьбы заживет,  — попробовал пошутить Семен. Но заметив, что Кондрат сразу посуровел, ответил: — Я тебя вылечу… Но не скоро…
        — Значит, работу мне бросить придется. В катакомбе с больным плечом не много камня добудешь. Что же делать?
        — А я тебе, Кондратко, давно советовал это дело бросить. Камень добывать — работа тяжелая, а платят за него — дулю с маслом. Так уж испокон веков на земле ведется: чем работа тяжелей, так за нее меньше денег дают. Потому, на тяжкий труд кто пойдет? Самый обиженный, что ни на есть, самый бесправный… Такому дают так, чтобы не околел,  — и тому рад будет, что дают… Хоть ты, говорят, и за троих дюжишь, а какой прок? Шиш… Давно говорил тебе — бросай, а ты упрямствуешь…
        — Эх, Семен… Да ты понимаешь, из камня, мною добытого, город растет. Вон сколько дворцов сложили из моего камня… Я По Одессе затемно к тебе пробираюсь, а камень, мной добытый, во многих домах признаю… Мой он, понял? Добрый камень!..
        Семен и Одарка с усмешкой переглядывались. Они не могли понять — чего он хочет? Им казалось, что Кондрат — такой умный и сообразительный казак, сейчас напускает на себя блажь. Одна Гликерия слушала его с сочувствием, но не весь смысл его слов доходил до нее. Видя, что Чухраи не понимают, почему же он продолжает работать в катакомбах, Кондрат напомнил им, что ему, беспаспортному, от полиции в подземелье хорониться приходится. Там безопаснее…
        — Ведаем, что безопаснее… Да чудак ты… Срок давно уже миновал… Много годов прошло… И начальство за это время переменилось. Кто знал тебя — забыл… Сходим завтра к Луке Спиридоновичу. Он теперь самой первейшей гильдии негоциант — все начальство возле него кормится. Он тебя и поныне помнит. Даже и спрашивает про тебя…
        — Так Лука еще помнит меня?
        — Как не помнить!.. Такой человек, как ты, ему ой как нужен! Дело у него огромное, а людей верных да честных, на кого бы он мог положиться,  — раз-два и обчелся. Он тебя обязательно в приказчики возьмет и денег положит в двадцать раз поболее, чем в катакомбах твоих распроклятых… И паспорт выхлопочет…
        — Эх, неохота, Семен, идти мне к Луке кланяться. Больно важным он стал…
        — Ты не кланяйся… Он твой нрав знает. Не поклонишься — тоже примет.
        — Ладно. Пойду,  — сказал Кондрат и посмотрел на Гликерию.
        Молодая женщина вспыхнула под его взглядом. Это заметил Семен и многозначительно погладил усы.
        — Да и жениться тебе, Кондратушка, надобно не откладывая. Может, она тебе богом суженая,  — тихо сказал Семен.
        — Ну и скажешь — суженая,  — возразил Кондрат.
        — Ты от разбойников ее отбил Она как трофей…
        — И чего ты, Семен, богохульствуешь?  — вмешалась Одарка.  — Сам бог ее Кондратке послал. Верно я говорю, что сам бог?  — обратилась она к Гликерии.
        Молодая женщина, наклонив голову, покраснела и смущенно молчала.
        — Да говори же! Говори!  — настаивала Одарка.
        Гликерия подняла голову и едва слышно, глядя на Кондрата, прошептала:
        — Не я ему, а он мне богом послан…

        Рождение Хурделицына

        На другой день Семен повел Кондрата к Луке Спиридоновичу, в его новый с белыми колоннами дом — настоящий дворец, на много больше и роскошнее, чем тот, в котором богач-негоциант жил десять лет назад.
        Осанистый привратник в расшитой золотом ливрее хорошо знал старика Чухрая, которого негоциант приказал допускать к себе в лю6ое время, но незнакомца он даже в переднюю не пустил и велел дожидаться на улице у подъезда. И сколько Чухрай не объяснял привратнику, что его спутника ждут с нетерпением сам господин Лука Спиридонович, тот спокойно и вежливо повторял одно и то же:
        — Окромя вас никого впускать не велено-с… Не приказали-с…
        Чухрай в сердцах даже плюнул и пошел один мимо застывшего, как статуя, привратника. Кондрату пришлось около часа дожидаться у подъезда, пока не вышел лакей и не повел его по мраморной, выложенной пушистым персидским ковром лестнице в приемную Луки Спиридоновича. Только здесь, перед кабинетом богача-негоцианта, Кондрат понял, каким могущественным человеком стал Лука Спиридонович, его бывший товарищ по странствиям…
        Приемная гудела от голосов собравшихся. Их тут было около дюжины: коричневые от загара лица капитанов морских кораблей и старшин чумацких обозов, подрядчиков, купцов. И рядом — изнеженные, бледнолицые толстые паны, приехавшие из своих маетков в Одессу продавать хлеб и лес. Здесь же были разорившиеся аристократы, клянчившие денег взаймы. Разного рода просители и дельцы.
        Лакей обходительно минуя одних, бесцеремонно отталкивая других, провел Кондрата через распахнутые двумя гайдуками белые двери, украшенные затейливыми позолоченными виньетками, в просторный сверкающий навощенным паркетом кабинет.
        Здесь — по углам стояли колонки из черного дерева, прохладным глянцем поблескивали круглые озера зеркал, в золоченых рамках висели картины, изображавшие полуголых румяных женщин. А посредине всего этого блеска и великолепия, за изящным из красного дерева столом, в голубом сюртуке, с большой звездой на груди сидел в кресле смуглолицый лоснящийся от жира крепыш.
        Кондрат с трудом узнал в нем своего старого приятеля Луку — до того изменилась его внешность. Теперь он был уже без седого пудреного парика, как десять лет тому назад, но его кудрявые волосы, заботливо уложенные в затейливую прическу, стали белее снега. Также поседели и брови. Это придавало темно-карим глазам Луки какой-то строгий мертвенные оттенок. Кондрат посмотрел в самую глубину этих глаз, очерченных белым инеем седины, желая уловить в них былые знакомые искорки, но ничего не увидел, кроме черного леденящего блеска. Тогда он перевел взгляд на полные обрюзгшие щеки Луки и ему стало жалко старого друга. Какой это был раньше красивый, стройный, сильный человек!
        Лука не протянул Кондрату руки и только кивком головы пригласил его присесть Кондрат удобно уселся в маленькое изящное позолоченное креслице. Лука был наблюдательным человеком и, очевидно, понял то состояние, которое испытывал Кондрат, увидев его. Это тронуло негоцианта…
        — Что ж, Кондратко, годы летят, летят… как птицы. Видно, сильно я постарел. Все труды, труды великие… А Яника — жена моя умерла. Я даже из-за дел своих и не заметил…
        И вдруг, словно подавив в себе минутную слабость, преобразился. Лицо его стало властным и суровым… Хмуря седую щетину бровей, он, цедя слова, уже не удостаивал своих гостей взглядом. Перед Кондратом возник бездушный барин, строгий хозяин. А Лука, не повышая голоса, говорил:
        — Чухрай все мне доложил. И я с нынешнего дня уже приказал господину управляющему Мускули взять тебя на службу приказчиком. Большим чумацким шляхом на Балту и Орлик обозы поведешь с пшеницей и водкою. За верную службу награжу тебя деньгами, одеждой и харчом. Для тебя и для семьи — хлеб, просо, сало. Бери вволю, только не воруй. Паспорт получишь на следующей неделе. Будешь пока называться «причисляющимся», но не причисленным к одесскому мещанству. Разумеешь?  — И тут Лука Спиридонович стал на миг прежним лукавым плутом Лукой. Он выразительно подмигнул своим темным оком.  — Но этого для тебя хватит, чтобы начальство не привязывалось. А фамилию даю тебе другую: не Хурделица, а Хурделицын…
        Из двора Луки Спиридоновича Кондрат и Семен вышли обнадеженные и в то же время словно пришибленные. Радость, что негоциант поможет выкарабкаться из беды, омрачало пренебрежительное отношение бывшего товарища, которое как бы подчеркивало колоссальную пропасть между ними, простолюдинами, и всемогущим богачом…
        Благодетель-негоциант сдержал слово. Мускули то ли по старости, то ли по бесталанности к коммерческим делам, ставший ныне из капитана шхуны и компаньона служкой-управляющим, вручил Кондрату десяток золотых — задаток в счет будущей службы, казачью одежду, пару пистолетов, саблю и хрустящую бумагу-паспорт, в котором указывалось, что причисляющийся к мещанству Хурделицын Кондрат сын Иванов, служит по найму в приказчиках у господина негоцианта…

        Суженая

        Есть люди, которые чувствуют себя наиболее счастливыми, лишь когда они имеют возможность заботиться о других. К таким относилась Одарка. С уходом в морское плавание Иванко старая женщина, привыкшая уделять все внимание своему воспитаннику, почувствовала, что лишилась чего-то очень важного, делавшего ее жизнь интересной и нужной. Не по годам крепкая здоровьем, она стала прихварывать, жаловаться то на боль в пояснице, то на колики в груди. По ночам она своими охами да вздохами будила Семена. Чухрай понимал, что его супруга тоскует по Иванко, пытался ее всячески успокоить. Он даже несколько раз водил ее в большой, белый, похожий на древнегреческий храм, с величественной открытой коллонадой театр. На верхние ярусы сюда за умеренную плату пускали и простолюдинов. Спектакли в театре ставила итальянская опера. Пение на незнакомом итальянском языке и балетные номера не очень пришлись сначала по вкусу Чухраям. Но залитый светом от огней масляных фонариков и плошек зал, блеск военных и чиновничьих расшитых золотом мундиров, роскошные платья знатных красавиц немного развлекли Одарку, охочую до всяких ярких
пестрых зрелищ.
        Однако такие развлечения все же не могли окончательно излечить супругу Семена от ее хандры. Она продолжала по-прежнему тосковать об Иванко, словно безутешная мать о своем родном единственном сыне… Поэтому, нужно ли говорить, что появление в доме Чухраев женщины, нуждающейся в заботе и помощи, обрадовало не только Одарку, но и Семена.
        «Будут у моей старухи хлопоты — и к добру. Может, об Иванко меньше скучать начнет»,  — подумал дед.
        И не ошибся.
        Первое, чем занялась Одарка, это заботой приодеть «приблудную красуню», как она про себя называла Гликерию.
        — Разве можно тебе в таком платье ходить? Ты, пока я тебя не приодену, Кондратке не смей даже и на глаза показываться,  — поучала она.  — Вот приодену тебя, тогда пусть и посмотрит, какая ты раскрасавица. Сразу у него на тебя глаза раскроются.
        И Одарка поселила Гликерию в глиняную хатку, стоявшую рядом в их же дворе, в которой раньше проживали Чухраи. Гликерия как бы исчезла с глаз Кондрата…
        Одарка не теряла времени. Она достала из сундуков старые платья и обувь покойной жены Кондрата Маринки и стала примерять их на Гликерию. Вышитые сорочки, хотя и пролежали более девяти лет, но, пересыпанные сухой полынью, отменно сохранились. Добротная материя была словно новая Также хорошо выглядела и ее праздничная обувка — казачьи из красной и желтой сафьяновой кожи сапожки. Одежда и обувь пришлись почти в самую пору Гликерии. Марина была только немного выше ее. Требовалось лишь незначительно укоротить платья.
        Но неожиданно, к великому огорчению Одарки, ее замысел встретил решительное сопротивление со стороны самой «приблудной красуни». Лишь только Гликерия узнала, что вещи, которые она одела, принадлежали покойной жене Кондрата, она немедленно сбросила их с себя и одела свое рваное платье.
        — Я не могу носить то, что раньше одевала его жинка… Не могу!.. Не могу!.. Не могу!..
        — Да ведь пойми, тебя, может, сам бог вместо покойной Маринки ему послал. Значит, и вещи ее носить можешь,  — пыталась уговорить ее Одарка.
        Но Гликерии ее слова напомнили лишь то, чего не знала Одарка: картины позорного насилия, которому она подвергалась, пока не вырвал ее из рук извергов Кондрат… Неужели это бог таким образом мог послать ее Кондрату в жены? Нет! Эта старая женщина ошибается. По доброте своей она, видать, говорит такое… И хотя сама Гликерия тоже, как и Одарка, была религиозной, но в данном случае здравый смысл не позволял ей и думать о каком-то божественном вмешательстве. Нет! Ее спас не бог, а смелость и благородство Кондрата! Конечно, только он… Он! Так какое же право имеет она, спасенная им, одевать то, что принадлежало некогда его жене? Гликерия сурово посмотрела на Одарку и та, взглянув в ее черные недобрым огнем засверкавшие очи, смолкла на полуслове. Одарка поняла, что «приблудную красуню» не переубедить.
        В первую минуту ее охватило раздражение: «Эта босоногая в рваном платье смуглянка еще упрямится! Ее, приблудную нищенку, одевают в роскошные платья, а она отказывается. Смотри, какую знатную панночку из себя строит…»
        Из уст Одарки уже хотели сорваться в адрес Гликерии грубые, осуждающие слова. Но, взглянув в огромные, черные, полные тоски глаза молодой женщины, на дрожащие на ресницах слезы, Одарка вдруг вместо сердитых слов произнесла ласковые, непонятно откуда нахлынувшие на нее:
        — Ладно, любонька моя… Ин по-твоему пусть будет… Найдем для тебя другое…
        Что другое, она не договорила, потому что и сама толком не знала. И крепко поцеловала «приблудную».
        Гликерия поняла, что произошло в душе старой женщины, поняла и, в свою очередь, захотела успокоить Одарку.
        — Да ничего мне не надобно…
        — Нет, любонька моя… Уж ты как хочешь, а одеть тебя я, как положено, одену. Все равно одену.
        На другой день Одарка обошла все лавки и магазины Одессы, выбирая на свой вкус дорогие ткани. И тут скуповатая Одарка не торговалась с приказчиками, щедро тратя скудные сбережения Чухрая. Затем она пригласила портного — поляка пана Строковского и одного из лучших сапожников города — еврея Пуриса. И через неделю Гликерия предстала перед Кондратом совершенно преображенной. К ее гибкой ладной фигуре хорошо шел новый черный, отделанный красной и белой вышивкой казакин. Это была своеобразная смесь греческой и украинской одежды. Сафьяновые с восточным золотым узором сапожки дополняли костюм.
        Увидев Гликерию, Кондрат обрадовался, и в то же время приуныл. Он вдруг почувствовал перед лицом такой красивой молодой женщины себя старым, словно разница в возрасте сразу легла между ними непреодолимой преградой.
        — Ну, до чего же ты гарная… Прямо невеста молодая!
        — Уж какая есть,  — покраснела Гликерия и скромно прикрыла своими длинными ресницами радостно сверкнувшие глаза.
        — Она и есть твоя суженая. Богом тебе данная, Кондратко. Богом…  — вмешалась в их разговор Одарка, но ее перебила Гликерия.
        — Не богом, прости меня святая Мария… Ты спас меня, благодаря храбрости своей. Спас…  — И она вдруг порывисто прильнула к широкой груди Хурделицы.
        Кондрат обнял и поцеловал молодую женщину.
        — Видно, так и будет,  — сказал он, смутившись, и попросил Одарку дрогнувшим голосом: — Благословите нас… За родных будьте. Как вернусь из похода, справим свадьбу…

        Новая жена

        Через месяц, возвратясь из чумацкого похода, приказчик Луки Спиридоновича Кондрат Хурделицын назвал Гликерию своей женой.
        Их свадьба была скромной не потому, что на большее свадебное пиршество не хватало у жениха достатка. Хозяин Лука Спиридонович, узнав, что Кондрат женится, готов был отвалить своему лучшему приказчику кругленькую сумму, да Кондрат решительно отказался.
        — Спасибо, хозяин… Ни к чему мне все это… Не весенняя у меня любовь. Сам знаешь… А осень есть осень…
        На свадьбу пригласили только Селима с его женой Ефимией, которая привела своего дальнего родственника Николаса — владельца небольшого магазина, хорошо знавшего отца Гликерии. Лука Спиридонович решил, что ему, хозяину, неудобно якшаться со своим приказчиком, поэтому он не пришел, а прислал вместо себя своего управляющего Мускули с подарками для молодоженов. На свадьбу нежданно-негаданно прибыли вернувшиеся из плавания Иванко со своим рыжим капитаном Григорием Радонаки.
        Присутствие сына на свадьбе тяготило Кондрата. Иванко, ставший высоким гибким юношей, уж очень был схож лицом на мать. У него были такие же продолговатые, как у Маринки, цвета утренней морской воды глаза, и Кондрату порой чудилось, что это сама его покойная жена глазами сына теперь смотрит на него. К кому же он думал, что сын в душе осуждает его женитьбу, осуждает потому, что он этим как бы оскверняет память о дорогой покойнице. Поэтому Кондрат тяжело вздыхал, против воли хмурился и, встречая взгляд сына, смущенно отворачивался.
        Иванко, наделенный от природы обостренной чуткостью, сразу понял, что у его отца нелегко на душе.
        После нескольких выпитых чарок горькой, когда за столом гости разговорились и стало шумно, Иванко подошел к отцу и, взяв его за локоть, прошептал:
        — Не журись, батько!.. Правильно сделал, что женишься… Трудно без хозяйки в доме!..
        Кондрат вытер рукавом глаза и благодарно обнял сына так, что у Иванко захрустели кости. Как ни странно, но сыновнее одобрение не сняло с его души тяжести, а скорее увеличило ее.
        «Жалеет сын меня, своего отца… Чует, видно, муку мою и жалеет…» — думал Кондрат.
        Самая мысль о жалости, которую питает к нему сын, казалось Кондрату ужасной. Чтобы уйти от мрачных мыслей, Кондрат усердно прикладывался к чарке, под крики «горько!» крепко целовал Гликерию, прислушивался к шумному разговору и громко смеялся вместе с гостями, когда подвыпивший Чухрай, путаясь, называл ордынца то Феофилом Мухамедовичем, то Селимом. Григория Радонаки он величал по старинке — Яшкой Рудым. Но скоро шумный разговор двух греков привлек к себе внимание всех присутствующих и заглушил шутки.
        А греки страстно спорили о том, что близко к сердцу принимали почти все находящиеся в комнате… О том, как разорвать цепи султанского рабства, которыми душили поработители малые балканские страны и в первую очередь Грецию.
        — Надо, как говорил основатель самой первой этерии Ригас Велестинлис,[92 - Ригас Велестинлис (1757 г.  — 1798 г.). Поэт и великий революционер. Вождь греческих патриотов.] оружием расторгнуть рабство вековое! Пришла пора!  — с жаром говорил худой с лысеющим костлявым лбом Николас.
        Ему возражал, высказывая не меньшую страстность, Мускули.
        — Еще не пришла пора! Бонапарт султана поддерживает, а султан… Еще войны нет, а он смотри, что делает. Запер проливы из Черного моря, нам и дороги нет. Не зря вот наши моряки с корабля на берег сошли.  — Он своей курчавой головой показал в сторону Радонаки и Иванко.
        — Ну, а как победим Бонапарта — тогда будет самая пора?  — спросил Николас.
        — И тогда не пора… Не так надо… Вот фанариоты[93 - Фанариоты — от названия квартала Стамбула — местопребывание греческого патриарха. Здесь жили представители греческого духовенства, а также богачи-греки.] знают, что делают. Они захватывают высокие должности в Стамбуле, и сломят со временем власть султана. Нет еще рано браться за оружие. И даже после победы над Бонапартием. Терпение все побеждает…
        Тут неожиданно для всех окружающих в спор включился густой и дрожащий от гнева басок Иванко.
        — А помните, господин Мускули, вы не раз мне рассказывали, как пришлось вам спасать от ножей янычарских мирных людей греческой и болгарской крови? Помните? Так что ж прикажете и далее спокойно глядеть на подобное, противное человеколюбию?…
        Все невольно обернулись к юноше, для которого порыв этот был также неожиданным.
        — Какой молодой да горячий!  — отшутился Мускули. Он положил узкую костлявую руку на плечо юноши.
        — Вот таких горячих, как он, на султана выпустить бы, господин Мускули,  — сказал Николас.
        — Да ведь он не грек…
        — Среди греков тоже такие имеются…
        Губы Мускули сложились в саркастическую ухмылку И Николас громче произнес:
        — И немало! Немало… Люди других наций к нам на помощь придут!
        — Придут!  — как эхо повторил слова Николаса Иванко.
        Мускули рассмеялся.
        — Если нас, греков, будут поддерживать с оружием в руках, тиранам придется плохо!
        Кондрат со странным чувством смотрел на Иванко. Его радовало вольнолюбие сына и та чуткость, которую он проявил. В этой чуткости была не только любовь к нему — отцу, тут раскрылась умная рассудительность совершенно зрелого человека. Словно Иванко, которого он считал до этого часа мальчишкой, мгновенно превратился по какому-то сверхестественному волшебству во взрослого.
        В то же время Кондрат уловил и снисходительность, будто бы теперь они поменялись ролями: Иванко по-отечески снисходительно смотрел на его слабости.
        Ночью в постели с Гликерией, во время горячих ласк, Кондрат вдруг вспоминал о сыне и отворачивался к стене.
        Гликерия безропотно, ничем не выдавая своих чувств, переносила внезапную перемену в настроении мужа. На все расспросы Одарки, почему она печальна, отвечала односложно, что вспоминает погибшего батюшку… С прозорливостью влюбленной женщины она проникла в самые тайные мысли мужа. Ее совсем не оскорбляла его тоска по Маринке. Эта тоска казалась ей благородной, возвышала Кондрата. Гликерия страдала от этой тоски вместе с мужем, жалела его. Она инстинктивно чувствовала, что сама жизнь да немалые труды, которые были по богатырским плечам Кондрата, могли бы излечить его от грустных воспоминаний.
        Однажды Кондрат вернулся домой взволнованный и принес весть о новой войне. Он хмурился и сказал, что стыдно ему, казаку, сидеть в такое время дома и держаться за бабью юбку, что ему надобно на войну идти… Выслушав его, Гликерия тихо сказала:
        — Если надобно, то иди… Не думай обо мне…
        Она не знала, что двадцать два года назад в этой же комнате, другая женщина — жена Кондрата, казачка Маринка, также нашла в себе силы так расстаться с любимым.

        Военные трубы

        12 июня 1812 года великая армия Наполеона переправилась через Неман и вторглась в пределы Русского государства. Царское правительство поняло, что, имея регулярную армию в пять раз меньшую, чем Наполеон, оно не сможет одолеть грозного противника. Для победы над миллионной разноязычной армией Наполеона потребовались силы всех народов, населяющих тогдашнюю Российскую империю. И хотя царское правительство пуще огня боялось своих крепостных, оно должно было перед лицом смертельной опасности прибегнуть к помощи этой народной силы.
        6 июля 1812 года император Александр Первый обратился ко всему населению России с просьбой помочь регулярным войскам в борьбе с врагом и предложил организовать ополчение.
        Этот манифест, обнародованный в Петербурге 22 июля, был доставлен в Одессу.
        А через несколько дней герцог Арман Эмманюэль Ришелье обратился ко всем «состояниям» и национальностям с призывом так или иначе принести жертву для спасения России, Его речь, произнесенная в дворянском собрании, сразу стала широко известна всему городу. Ее обсуждали в дворянских особняках и в негоциантских конторах, купеческих лавках, на рынках, в трактирах и кофейнях.
        Эта речь вызвала даже спор между Семеном Чухраем и Кондратом.
        — Эка дюкошка наш противо своих французов старается,  — сказал за ужином Семен.
        — Он по должности обязан… Ришелье от своих французов к нашему царю бежал и ему присягу давал,  — попробовал объяснить поведение герцога Кондрат.
        — Значит, он паныч крученый… А крученому верь, да с оглядкой!
        — Сорок тысяч рублей Ришелье пожертвовал на армию нашу. Сказывают, все свое богатство выложил — это что твой залог. По-моему ему верить можно…
        — Да разве я что, Кондратко… Я тоже говорю — можно верить. Да только с оглядкой,  — согласился было Семен.  — Видать, он сам ополчение поведет, а?
        — Может и сам…
        — И тебя, значит, Кондратко…
        — Может и меня,  — буркнул хмурясь Кондрат и вдруг рассмеялся.  — Где наши головушки не пропадали, дед?…
        Смех Кондрата совсем сбил с толку Семена.
        — Тут, братец, справа серьезная, а ты регочешь Как предастся дюкушка Бонапартию, так будет тебе смех. Видали мы и такое. Тикать от такого начальства надобно… Без промедления тикать подальше…
        Кондрат помрачнел.
        — Не, дед, тикать теперь не время… Теперь один к одному, плечо к плечу надобно строиться, не то — всех Бонапарт потопчет. Войска-то у него сколько! Полмира, сказывают, на нас погнал… Не время о бегстве разговор вести. Понял? И ты такие речи не веди…
        Кондрат пришел домой повеселевший. Гликерии даже показалось, что он где-то выпил, но, поцеловав мужа и убедившись, что от него не пахнет спиртным, не выдержала и спросила о причине его веселого настроения. Кондрат не ответил, только весело подмигнул. Причина его веселья стала ей известна на другой день, когда он подскакал к дому вместе с Иванко на оседланных по-казачьи саврасых конях.
        — Записаны мы теперь в ополчение, в эскадрон господина Виктора Петровича Сдаржинского,  — проговорил потеплевшим голосом Кондрат неведомое ранее имя. И, спешившись, стал ласково, с гордостью поглаживать блестящие от пота серовато-стальные спины лошадей.
        На стук конских копыт из хаты вышел Семен. Он долго и придирчиво стал осматривать лошадей: поднимал им мягкие верхние губы. Заглядывал в зубы. Шершавыми ладонями шлепал по упругим мускулам груди, узловатыми пальцами ощупал суставы конских ног.
        — Добротные кони! Ничего не скажешь,  — проговорил Кондрат.
        — Не очень уж… но без изъяна.  — Лукаво усмехнувшись, он поглядел на Кондрата и Иванко, снова подошел к скакунам.  — Хороших коней поставил тебе Лука Спиридонович…
        — А откуда, дед, ты пронюхал, что Лука дал коней?  — удивился Кондрат.
        — Разве я ошибся? Разве не он?  — спросил Семен.
        — Он. Лука. Да откуда тебе ведомо это?
        — Откуда?  — осклабился Чухрай.  — Да я нашего Луку Спиридоновича добре знаю. Каждую его мысль наперед ведаю. Вот, Кондратко, слыхал, небось, про одного из первых богатеев нашей Одессы — купца первой гильдии Ивашко Ростовцева. Он, сказывают, еще до получения высочайшего манифеста внес на защиту отечества пятьсот рублей. Его за это дюк в пример поставил… Так что ж… Нашему Луке от Ростовцева отставать зазорно.[94 - Выписка из письма Ивана Ростовцева с сохранением его орфографии: «…Ровно вижу и чувствую сердцем, что постретившимся и ныне обстоятельствам таковое пожертвование от свободных сынов Отечества к пособию государственной казни нужно, дабы же и я в числе неблагомыслящих в Отечестве не остался, для того в столь важном деле и нетребующем медленности, спешу приложить при сем остающиюся наличность от постройки моего дома пять сот рублей деньги покорнейше прошу Вашего сиятельства яко в том особое участие предпринимаете для употребления на означение потребы повелеть принять и доставить куда следует». Июня 27 дня 1812 года. Архив канцелярии Одесского градоначальника. Из «Одесской стороны», Одесса,
1812 г. А. В. Флоровский.] Тем более это ему и сподручно. Из-за войны торговля почти прекратилась и на суше и на море. Корабли торговые в порту на прикол поставили. Обозы тоже снаряжать некуда. Вот Лука Спиридонович и решил тебя, Кондратко, с сыном, чтобы вы хозяйский хлеб зря не ели, на войну отправить… Вот и коней подарил… Верно?
        — Верно, дед!
        — То-то и оно… Я купеческую сметку хорошо знаю… Лука Спиридонович тебе и амуницию справит добротную. Не хуже коней… Он хитрый…

        Коса на камень

        Чухрай не ошибся. Лука Спиридонович поставил отменную и экипировку и амуницию. В казачьих мундирах серого сукна, вооруженные саблями и пистолетами, на саврасых лошадях, Кондрат с Иванко — оба рослые и сильные люди — сразу преобразились в степных рыцарей. Лука Спиридонович даже несколько раз проехался с ними по Дерибасовской, мимо дома герцога, в надежде, что сам дюк увидит и оценит его щедрость. К великому огорчению Луки Спиридоновича ни Ришелье, ни его приближенные не могли полюбоваться бравым видом снаряженных на его средства ополченцев. Ришелье выехал на несколько дней в Херсон, и купец был утешен лишь мыслью, что об этом непременно все же доложат герцогу по его возвращении словоохотливые чиновники градоначальницкой канцелярии. В самом деле, как только Ришелье вернулся из Херсона, ему сразу же доложили о том, как щедро негоциант Лука Спиридонович снарядил двух ополченцев. Но герцог не успел выразить ему свою благодарность. Неожиданно из Петербурга пришел новый высочайший манифест, фактически отменявший на Украине действие первого.[95 - Новый царский манифест от 18 июня 1812 года — трусливая
лицемерная политика царского правительства — вызвал возмущение среди ополченцев. Не все крестьяне, взявшиеся за оружие, чтобы бить врагов, согласились снова вернуться «мирно возделывать поля свои», как их лицемерно призывали к этому царские чиновники. Многие решительно требовали отправки на театр военных действий. Вице-губернатор Калагеоргий доносил Ришелье: «Сорок человек (ополченцев), не снимая мундиров, вчерась к удивлению, явясь ко мне, слезно, убедительно и с неотступным упорством просили оставить их казаками в казацком мундире с тем, чтобы они были определены в казачьи полки». (Дело по Таврической губернии, 1812 г. «Киевская старина». 1906 г. стр. 150.).]
        Вице-губернатор Калагеоргий склонялся уступить патриотическим чувствам ополченцев, но неожиданно установил, что Новороссийский край, то есть весь тогдашний юг Украины, вместе с другими губернаторами «освобождается» от участия в ополчении. Новый манифест ярко отразил страх правящей верхушки Российской империи перед собственным вооруженным народом. Царское правительство, испуганное патриотическим порывом, с каким крестьяне, несмотря на весь гнет крепостного права, стали браться за оружие и вступать в ряды ополченцев, сократило число губерний, которым разрешалось формировать ополчения. Правительство даже стало принимать экстренные меры, чтобы охладить патриотический энтузиазм народа.
        Так, например, на Киевщине, где сразу сформировалось пятитысячное ополчение, указом императора Александра Первого все ратники-ополченцы были переведены в рекруты… Также правительство поступило и с ополченцами Одессы, Херсона и жителями других губерний.
        Генерал-губернатор Новороссийска Ришелье оказался самым непоколебимым, самым точным исполнителем царской воли. Здесь он превзошел всех самых верных царских слуг. Ришелье распустил все ополчение, кроме эскадрона Сдаржинского. Только Виктору Петровичу, благодаря своим огромным связям, поручительству самых важных и влиятельных лиц в империи, удалось уберечь свой отряд от расформирования…
        Кондрату, прибывшему с Иванко в Трикратное, выпала главная забота по проведению сотни ополченцев, как тогда говорили, в «благоустроенный эскадрон». Виктор Петрович слабовато знал военное дело и Кондрат, назначенный унтером, должен был обучать боевой кавалерийской службе людей, многие из которых никогда ничего не держали в руках, кроме вил и лопат.[96 - От ополченцев требовалось знание всего, что было заключено в военных артикулах, уставах и, в первую очередь, конечно, прохождение самой свирепой строевой муштры, так как степенью парадности измерялась тогда боевая готовность части.]
        Усердие унтера Хурделицына в обучении ополченцев окончательно расположило молодого Сдаржинского, который вел трудную борьбу не только с Ришелье, но и со всевозможными чиновными лицами, весьма косно смотревшими на затею создания ополчения и постоянно искавшими пути к его расформированию. Многие из этих лиц возлагали надежды, что эскадрон Сдаржинского произведет на инспекторском смотре такое жалкое впечатление, что это будет вполне хорошим предлогом для его ликвидации. Разве возможно за короткий срок обучить ополченцев…
        Но на смотре в Трикратном произошло настоящее чудо За два месяца унтер Хурделицын сумел из сборища крестьянских парубков создать настоящий эскадрон, ничуть не уступающий в боевой и строевой подготовке любой регулярной кавалерийской части.
        Одетые в добротные серого сукна мундиры, всадники не только ловко, как заправские гусары, рубили на скаку саблями лозу и кололи пиками чучела, не только с дружным «ура!» летели лихо в атаку на воображаемого врага, стреляя из карабинов и пистолетов. Главное — они порадовали сердца любителей военных парадов. Эскадрон, держа строй, шеренгами всадников безукоризненно дефилировал под звуки кавалерийского марша перед взорами поклонников мишуры, великолепно по команде проделывал самые сложные экзерции.

        Степная сторона

        Отличные результаты смотра окончательно утвердили право ополченцев на существование. Ришелье не был на смотре, но благополучные отзывы строгих инспекторов рассеяли последние подозрения герцога в неблагонадежности эскадрона Герцог, подобно многим его современникам, считал, что отличное усвоение фруктовой науки не совместимо с проявлением какой-либо крамолы и что солдаты, превращенные в безотказно действующие строевые автоматы, уже не способны вольнодумничать…
        Виктор Петрович после смотра горячо поблагодарил Кондрата. Сдаржинский уже многое знал о прошлом своего замечательного унтера. Знал, что тот некогда носил офицерский мундир. Обдумывая, как наградить Кондрата, Виктор Петрович решил подарить ему свои серебряные с боем часы.
        Поднося не без некоторого смущения этот подарок, молодой Сдаржинский заметно волновался, боясь отказа, но неожиданно услышал в ответ:
        — Премного благодарен, ваше благородие. Ваш подарок буду беречь как память о вас… А теперь разрешите обратиться с просьбой.
        — Разрешаю,  — растерянно сказал Сдаржинский.
        — Я, ваше благородие, ношу природную свою фамилию — Хурделицын. А сын мой единоутробный — Иванко, по вине, от меня не зависящей,  — так получилось,  — пишется Мунтяном, а отчество — Дмитриевич. Нельзя ли Иванко перевести на мою фамилию и отчество мое дать? Помогите…
        Виктор Петрович удивленно и не без подозрения посмотрел на Кондрата. Зачем добивается этот разжалованный из офицеров в низший чин унтер перемены фамилии своего сына? Ведь от этого ничего не изменится. Сын Кондрата будет находиться в том же положении. Он останется представителем низшего сословия — простолюдином. Неужели наши простолюдины не лишены понятия о своей чести, достоинстве, как об этом пишут некоторые иностранные сочинители? Или просто его унтер мечтает когда-нибудь за подвиги получить снова право носить офицерский мундир и передать его своему отпрыску? Как бы то ни было, Хурделицын человек непростой, не грех и похлопотать за него.
        И Виктор Петрович искренне, со всем пылом своей юной души пообещал помощь Кондрату:
        — Сейчас это мудрено. Но после того, как врагов наших одолеем,  — помогу!
        Вспоминая слова Виктора Петровича, даже не их смысл, а доброжелательный тон своего командира, вспоминая эскадрон, с которым он уже успел за два месяца мучительной военной муштры сродниться, как с огромной семьей, Кондрат чувствовал перед всеми этими людьми, как и перед своим родным сыном Иванко, долг. Долг его теперь в том, чтобы как можно скорее вернуться к ним и разделять с ними все — и горе, и радость. Все, что встретится его эскадрону на дорогах войны.
        Кондрату казалось теперь постылым «байбаковать» в чумной далекой от боевых тревог Одессе до конца войны, как собственно повелели ему генерал Кобле и герцог. Поэтому он, хорошо отдохнув, на другой день простился с Гликерией, Семеном и Одаркой, вскочил на своего саврасого и поехал на дачу к Натали. Там ему передали заранее припасенное для Виктора Петровича письмо.
        В густых сумерках он прискакал к той самой заставе, через которую еще недавно въезжал в Одессу. Здесь уже тянулись к звездам яркие чистые языки бивуачных костров, над которыми белыми венчиками вилась мошкара.
        Кондрат вдохнул на полную грудь привольный холодный воздух осенней степи, и его охватил прилив вдохновенной удали. Словно ночная степь властно полонила его своей хмельной свободой. Он вдруг почувствовал, что не в силах ожидать больше ни минуты, что должен сейчас же вырваться из зачумленного душного города. Хурделица пришпорил лошадь и быстро, как тень летящей птицы, промелькнул мимо группы спящих возле одного костра солдат — прямо на спящего возле рогатки часового, успевшего однако взять на изготовку ружье и прокричать срывающимся от волнения голосом:
        — Стой! Стрелять буду!
        В этот же миг Кондрат очутился рядом с ним.
        — Где генерал? Мне надобно ему эстафету сдать!  — в тон ему закричал Кондрат, наезжая на часового.
        Тот лишь успел отскочить в сторону, как всадник сбил саблей рогатку и пролетел мимо в открытую тьму.
        Кондрат плотно прижался грудью к гриве коня, зная, что сейчас прозвучит выстрел. Это мгновение растянулось в долгое мучительное ожидание, прежде чем пули пропели над головой.
        — Эх, дьяволы, неужто от пули ридной сгину!  — в сердцах произнес он.
        А саврасый, как прежде, легко уносил в ночную степь. Кондрат вложил саблю в ножны, оглянулся на окруженный огнями костров город и неожиданно, словно ребенок, рассмеялся.

        Статуя «Ночь»

        Скванчи со своим воспитанником Николи поселился в двухэтажном домике на одной из окраинных улиц Флоренции, вымощенной крупными неправильной формы плитами из белого камня. Хозяева — пожилые итальянцы и их престарелые слуги старались сделать все, чтобы мальчик из далекой России мог без помехи заняться своим образованием. Когда к Николи приходили учителя, дом погружался в благоговейную тишину.
        — Синьор, меня трогает до слез это внимание,  — говорил Николи своему наставнику синьору Скванчи, добродушному веселому тосканцу,[97 - Тоскана — область средней Италии. Омывается Лигурийским морем. Главный город — Флоренция.] любителю красивых женщин и живописи.
        Белокурый, уже начавший лысеть, синьор Скванчи, с кротким выражением красивого лица порой казался Николи очень похожим на одного из ангелов, которых он видел однажды на картине Вероккьо «Крещение Христа» в знаменитой флорентийской сокровищнице живописи — Уффици.
        Старый холостяк, пользовавшийся большим успехом у женщин, Скванчи, однако, находил время для воспитанника. Он обладал достаточной ловкостью и тактом, чтобы не посвящать Николи в свои интимные дела. Скванчи подобрал хороших, знающих учителей, а сам руководил философским и эстетическим воспитанием мальчика, помогая ему стать высокообразованным человеком, смелым, физически закаленным. Он обучил его умению обращаться с оружием, стрелять из пистолета, владеть саблей и шпагой, скакать на лошади, плавать. Будучи поклонником энциклопедистов и тех, кто воплотил их смелые идеи в дела,  — руководителей французской революции, Скванчи решил ознакомить Николи с их взглядами.
        — Я сам,  — говорил он воспитаннику,  — в юности примыкал к патриотам, которые до появления в Италии французских революционных войск боролись с поработителями своей родины — австрийцами. Французскую революцию мы приняли восторженно. В звуках Марсельезы нам слышалась весть о скором освобождении раздробленной на мелкие государства Италии от наших тиранов и австрийского ненавистного господства…
        Хотя синьору Скванчи жилось с воспитанником более чем скромно, потому что из ренты, присылаемой из России,  — отец выплачивал всего лишь 12000 рублей в год,  — ему едва хватало, чтобы сводить концы с концами. Николи не угнетала ни скудность стола, ни строгая экономия, ни другие денежные ограничения. Он всей своей юной душой привязался к Скванчи, который по-отцовски относился к своему воспитаннику.
        Жизнь философа из Тосканы с появлением Николи наполнилась заботами о воспитании — сначала тягостными, а затем счастливыми, потому что в синьоре Скванчи проявился настоящий талант, о котором он даже и сам не подозревал,  — талант замечательного воспитателя-педагога.
        Синьор Скванчи, пользуясь своими обширными знакомствами среди самых влиятельных лиц, имел бесплатный доступ во все театры города. Он часто по вечерам водил Николи в театр оперы — хохомеро или кокомеро, как произносили это слово местные жители. В этом театре было беднее, чем в одесском. И костюмы актеров, и декорации. Но для мальчика, который впервые в жизни посетил театр, все здесь казалось волшебным, прекрасным, неповторимым. Неповторимыми были и каждодневные прогулки по улицам самого чистого и необыкновенного города мира. Скванчи, великолепно знавший его историю и греко-готическую архитектуру, оказался вдохновенным проводником. Влюбленный во Флоренцию, гордый тем. что он родился в столице прекрасной Тосканы, Скванчи старался привить Николи любовь к своей родной стране.
        — Смотри,  — восторженно говорил он, когда они однажды в дорожном экипаже спускались с Апеннинских гор на равнину и перед их взором открылась неясная темная громада собора.  — Смотри, наконец-то ты видишь, мой мальчик, Санта-Марию-дель Фьоре с ее знаменитыми куполами — шедевром Брунеллески.[98 - Брунеллески Филиппо (1377 -1446)  — флорентиец, один из величайших итальянских зодчих. Строитель величественного сооружения — купола флорентийской церкви Санта-Мария-дель Фьоре, считающейся чудом зодчества.] Вот перед тобой город Флоренция, давший миру Данте, Микельанджело, Леонардо да Винчи! В этих стенах возродилась цивилизация. Здесь впервые после древних римлян, через две тысячи лет, предпочтение стало даваться не военным заслугам!
        Они побывали не только в легендарной Уфиции. Не только в церкви Санта-Мария-дель Кармине, где находятся фрески Мазаччо, в которых художник в евангельских сценах сумел создать типы людей, полных мужественной силы и красоты. Вскоре Скванчи решил показать мальчику и творения живописи, собранные во дворце Питти. Николи, широко раскрыв синие мальчишеские глаза, словно онемев, разглядывал гробницу Джулиано Медичи в церкви Сан-Лоренцо, украшенную статуями Микельанджело. Мальчик долго не мог оторваться от одной из мраморных фигур — спящей женщины.
        — Вглядись, это аллегорическое изображение ночи. Обрати только внимание, с какой пластической жизненностью показана каждая линия впавшей в сон женщины, в то же время готовой в любой миг его стряхнуть… Эта статуя как бы воплощает то тягостное забытье, в котором сейчас находится мое отечество, моя несчастная Италия, придавленная сапогом иноземцев-завоевателей. Впрочем, о своем творении хорошо сказал сам его создатель — Микельанджело Буонаротти, который был не только гениальным живописцем и скульптором, но и одаренным поэтом:
        Молчи прошу, не смей меня будить.
        О, в этот век преступный и постыдный
        Не жить, не чувствовать — удел завидный.
        Отрадно спать, отрадней камнем быть.[99 - Перевод с итальянского Ф. И. Тютчева.]

        С тех пор, когда написаны эти строки, прошло более трех веков. А над моей родиной все та же ночь по милости иноземцев. Будь прокляты они! Будь проклят их цезарь-узурпатор!  — Кроткое ангельское лицо Скванчи вдруг стало неузнаваемым.
        — Кто же они, синьор?  — спросил удивленно Николи.
        Он даже и не подозревал, что всегда невозмутимо добродушный попечитель может так волноваться. Но Скванчи уже овладел собой. Его лицо снова стало кротким и благодушным.
        — Тише, мой мальчик,  — сказал он, оглядываясь вокруг, словно опасаясь, не слышал ли кто его слов.  — Тише! Тебе рано знать об этом. Извини меня за мой порыв и забудь про это…

        Орлиные когти

        Видимо, некоторые события и слова, хотя в них нет как будто бы ничего особенно яркого и примечательного, почему-то навсегда остаются в памяти человека и он зачастую помнит их всю жизнь. И хоть прошло пять лет, как Николи из синеглазого хрупкого мальчика успел превратиться в высокого широкоплечего юношу, который даже казался старше своего возраста, но слова попечителя не изгладились из его памяти и постоянно тревожили его мысли. По временам Николи казалось, что его попечителя обуревают какие-то волнения. И что всегда добродушный и веселый, спокойный синьор Скванчи тщательно скрывает за своей кроткой ангельской внешностью ему одному ведомые таинственные тревоги и страсти. Впрочем, Николи — человек от природы чуткий и наблюдательный, все это ощущал инстинктивно, как это бывает, когда замечаешь, что творится в душе близкого тебе человека. А Скванчи стал самым близким человеком на свете. От него у Николи не было никаких тайн. Правда, воспитатель хранил лишь одну тайну, которая порой очень тяготила его самого. Лишь он один знал, что отец Николи — Раенко, с которым ему привелось служить во время своего
пребывания в России,  — совсем не отец мальчика. Настоящий отец Николи — богатый влиятельный сановник — никогда даже не видел своего сына. Он выписал ему жизненную ренту и хорошо заплатил тому, кто прикрыл его «грех» и дал фамилию его отпрыску — Раенко. Тот весьма холодно относился к усыновленному, даже ревновал мать к ребенку, запрещая ей проявлять какую бы то ни было нежность к «плоду греха». Как только мальчику исполнилось десять лет, его отправили учиться за границу «подальше, с глаз долой». И все заботы о воспитании ребенка взял на себя Скванчи, искренне полюбивший одаренного любознательного Николи.
        Совершая частые поездки в различные итальянские города, с жителями которых, своими единомышленниками, он вел тайную переписку, Скванчи всегда брал с собой воспитанника.
        Во время одной из таких поездок в Рим Николи познакомился с дочерью русского дипломата Натали. Их знакомство вскоре прервалось потому, что после неожиданной смерти родителей Натали уехала на родину, в имение своей тетки — Трикратное. Их юношеская дружба поддерживалась многолетней перепиской. С каждым годом все сильнее и сильнее росла у Николи тоска по родине. Каждое русское слово, каждая весточка из далекой отчизны заставляли учащенно биться его сердце…
        Письма из Отрадного от Натали после долгого странствия доходили до Флоренции и сначала вручались синьору Скванчи. А тот, не вскрывая конвертов, всегда незамедлительно передавал их своему юному воспитаннику.
        Надо сказать, что синьор Скванчи старался всеми силами усилить у своего воспитанника любовь к его отечеству.
        — Без любви к родине жизнь человека пуста и бессмысленна, Это есть самое прекрасное, что дается человеку в жизни. Вот австрийцы и французы хотят нас, итальянцев, лишить этого счастья,  — говорил он.  — А ты не должен забывать своей России… Она не менее Италии нуждается в честных людях, а главное — в образованных. Поэтому тебе, мой мальчик, надо переехать в Падую. Падуанский университет, основанный еще в 1222 году,  — одно из самых старинных и лучших учебных заведений Европы. Вот где тебе надобно учиться…
        Николи внял хорошему совету, переехал в Падую и с увлечением стал слушать лекции на философском и медицинском факультетах, а в свободное время осматривал достопримечательности древнего итальянского города — творение великих художников Возрождения, знаменитые фрески Джотто в капелле дель Арена, а также Андреа Мантенья в капелле Оветари церкви Эремитани.
        Как зачарованный бродил Николи по улицам древнего города, любуясь то знаменитой трехнефтной купольной церковью Сант-Антонио (Санто, как называли ее падуанцы), то величавым баптистерием, построенным в XII веке Рассматривая эти изумительные творения итальянского гения, Николи остро чувствовал, как не хватает ему сейчас вдохновенного гида — синьора Скванчи, который остался во Флоренции. Сколько захватывающего и интересного мог рассказать сейчас его попечитель об этих падуанских сокровищах! Ведь кто-кто, а он отлично знал каждое произведение искусства своей страны… Да разве только знанием искусства интересен этот необыкновенный человек?
        «Пожалуй, наверное, еще и тем,  — размышлял Николи,  — что за этой огромной эрудицией стоит горячая любовь человека к родине».
        И, тоскуя по синьору Скванчи, юноша впервые серьезно, по-взрослому задумался о внутреннем облике своего воспитателя. Но, к счастью, разлука с ним была непродолжительной.
        Однажды, возвращаясь из университета домой, Николи увидел возле своего дома запыленную карету, из которой вышел Скванчи. Взволнованный юноша бросился к своему воспитателю и сжал его в своих объятиях.
        Несмотря на радостное возбуждение, Николи не мог не заметить, что Скванчи был, видимо, чем-то сильно расстроен. А когда они остались наедине, воспитатель сказал:
        — Отныне, мой мальчик, у нас общее горе… Император Наполеон с миллионной армией вторгся в пределы России. Если он победит твою родину, моей несчастной Италии никогда не вырваться из когтей императорского орла!
        Николи уже не раз приходилось слышать о непобедимости Наполеона, армия которого одерживала бесконечные победы в сражениях: то над немцами, то над австрийцами, то над его соотечественниками — русскими. Здесь, в Италии, каждый победный залп бонапартовских пушек отдавался многократным оглушающим эхом. Большинство студентов, сверстников Николи, были ярыми поклонниками «гениального корсиканца». Многие все еще искренне верили, что под знаменами французского императора Италия обретет благоденствие…
        Вторжение французских республиканских войск, которыми командовал герой генерал Бонапарт, разгромивший австрийскую армию, они встретили восторженно. Да и как было не восторгаться Наполеоном и его солдатами, от которых в ужасе бежали из Италии и ненавистные жандармы австрийского императора, и все его ставленники, кровавые деспоты и попы. Даже неслыханный грабеж, которым подверглись итальянские города и села от новоявленных освободителей, не смог еще охладить их восторги.[100 - Особенно от грабежа французов пострадали старинные города Болонья, Ферара, Модена, Парма, из которых Наполеон вывез бесценные национальные сокровища: изумительные картины, статуи лучших мастеров Возрождения, древние рукописи, редчайшие книги, драгоценности…]
        Николи, слушая таких «патриотов», только скрипел зубами. Он уже однажды попытался вести с наиболее горячими поклонниками Бонапарта спор, но понял, что это безнадежное дело.
        — Ведь недаром сын Наполеона наречен Римским королем! Да и сам император по национальности скорее итальянец, чем француз! Разве его предки не обитали в течение веков в маленьком городке провинции Тосканы — Сан-Миньято!..  — закричали на него ослепленные наполеоновскими победами итальянские студенты.
        — И даже теперь, после грабежей и насилий его солдат у вас не исчезла вера в доброжелательство Наполеона к Италии?  — спросил Николи.
        Его сразу оглушил трескучий негодующий поток итальянского красноречия. Друзья упрекали Николи в том, что он не может беспристрастно судить, каким полководцем является Наполеон, потому что сам он — Николи — русский, то есть представитель страны, которую побеждал великий император.
        — Ведь он из России, где господствует варварское невежество, дикое рабство, а Наполеон — просвещенный правитель, поборник вольных прав каждого человека! Не он ли обещает освободить Польшу от деспотизма и даровать ей конституцию?!  — кричали яростно ему возмущенные противники…
        И одинокий голос Николи, обвинявшего Бонапарта в измене революции и попрании суверенных прав многих народов, потонул в гуле негодования. Николи понял, что говорит с глухими, и, затаив горечь, больше никогда не вступал в спор.
        Сейчас он не знал, что Скванчи, приехав в Падую, за час до встречи с ним имел тоже длинную и огорчительную для себя беседу со своими единомышленниками. Именно известие о вторжении «великой» армии Наполеона в Россию и заставило его прибыть из Флоренции.
        Здесь, в Падуе, было много его друзей. На них Скванчи возлагал, как на представителей мыслящей молодой Италии, большие надежды.
        Здесь, по его расчетам, мог родиться протест против тирана и завоевателя. Протест, который способен, наконец-то, всколыхнуть и пробудить общественное мнение всей Италии… Простившись с друзьями, еще разгоряченный спором с ними, с горьким осадком в душе, он встретился с воспитанником. Скрыть от него свое настроение Скванчи не удалось. Николи уловил, даже не в словах, а в тоне его голоса то, что было так хорошо понятно ему самому.
        — Беседа не дала того, что ожидал. Многие патриоты, даже находящиеся в оппозиции к Наполеону, склонны еще считать, что участие итальянских солдат в московском походе может благополучно сказаться на будущем. Эти бредни я давно уже считал пустыми, они вызвали у меня только улыбку,  — поведал об этой встрече своему юному другу Скванчи.  — Я уже давно один, наверное, из первых в Италии ясно понял, что моя родина из лап одного хищника попала в когти другого. Разочарованный, не в силах видеть нового горя своей земли, я стал скитаться по миру, посетил много европейских стран, в том числе и Россию, где некоторое время служил волонтером в Молдавской армии, сражавшейся с Турцией Там-то мне и пришлось подружиться с человеком, фамилию которого ты носишь. Возвратясь с тобой в Италию, я нашел мое отечество еще в худшем положении. Солдатский сапог нового тирана Бонапарта еще с большей силой давит горло моей несчастной страны. А теперь он вторгся в Россию. Если он победит ее, тогда произволу Наполеона не будет конца!.. Что делать? Что делать? Положение наше безвыходное и горестное…  — Скванчи в отчаянии стал
своими холеными красивыми пальцами потирать седеющие виски.
        Но юность всегда, даже в самых трудных обстоятельствах, не смиряется перед, казалось бы, непреодолимыми препятствиями и всегда готова на борьбу. На то она и юность! Поэтому не удивительно, что Николи, выслушав Скванчи, вдруг озадачил его вопросом:
        — А не является ли нашим долгом чести достичь полей, где идут сражения с неприятелем. Не принять ли нам участие в битвах?
        Этот неожиданный вопрос застал взволнованного тосканца врасплох. Ему самому такая простая мысль даже не приходила в голову! Он растерянно несколько мгновений смотрел на Николи, словно любуясь синими, горящими отвагой глазами юноши. Потом обнял его и тщательно подбирая слова, медленно сказал:
        — Твое желание, мой мальчик, прекрасно! Однако оно, к сожалению, неосуществимо. Если бы я был в России, то уже наверное бы сражался на стороне твоих соотечественников. Но Россия так далека!. Так дика! До нее не доберешься сейчас — границы закрыты. Да я к тому же уже стар. А ты еще юн… Слишком юн…
        Лицо Скванчи стало жалким и растерянным, и Николи впервые подумал, что его попечитель в самом деле сильно постарел.

        Благородный порыв

        Вечером, запершись в своей комнатке, Николи пытался мысленно восстановить облик родины, смутно вырисовывающейся перед ним из его детских воспоминаний. Десятилетним мальчиком он покинул отчую землю и теперь ее черты, сохранившиеся в памяти, казались расплывчатыми. Поэтому он, чтобы как-то дополнить их, долго с благоговейным трепетом перечитывал сохранившиеся письма Натали, в которых она рассказывала о том уголке южной России, где она жила,  — о Трикратном.
        От пожелтевших писем Натали на него как бы дохнул пахнущий травами далеких степей украинского юга ветер. И сразу ожили картины полузабытого детства.
        Потом он перечитывал статью о России, напечатанную в томике французского словаря. Там утверждалось, что его родина — страна удивительных контрастов, где богатство граничит с убогой нищетой, а просвещение — с дикой темнотой и варварством…
        И Николи вдруг овладело тягостное недоумение. Он с горечью понял, что, в сущности, почти ничего не знает о России Что ни его детские смутные воспоминания, ни волнующие письма Натали, ни статья во французской энциклопедии не могут ему дать представление о самом родном, от чего он был оторван еще в детстве. Он пересчитал все гордые кирпичные зубцы знаменитой крепости плаццо Веккьо, но никогда не видел стен московского Кремля. Он может на память нарисовать памятник кондотьера Гаттамелаты работы Донотелло, который украсил Падую, но лишь по рассказам синьора Скванчи знает о знаменитом Медном всаднике, сооруженном на берегах Невы. Он хорошо знает роскошную итальянскую природу. Но у него весьма смутное представление о русских березках, о степных просторах Черноморья, среди которых он появился на свет.
        Да, пожалуй, и свой родной язык он тоже позабыл, разговаривая столько лет на итальянском, как истый тосканец. Говорил он на английском, французском, латинском и только лишь изредка с попечителем на русском… А любовь к родине, как сказал ему Скванчи,  — самое прекрасное, что дается человеку в жизни Он должен быть достоин этого прекрасного.
        Николи развернул старую ученическую карту Европы. Он пером прочертил на ней свой будущий путь на родину…
        Отсутствие Николи во время завтрака удивило, но не обеспокоило синьора Скванчи Он решил, что у юноши возникла сегодня необходимость пораньше пойти в университет. Поэтому в полдень, когда слуга подал ему письмо Николи, где тот нежно, по-сыновьи, прощался с ним и ставил в известность, что «направился по велению совести на родину, чтобы бороться вместе со своим народом против узурпатора», синьор Скванчи упал в обморок. Придя в чувство, он яростно отчитал слугу, который с опозданием подал ему письмо и стремительно бросился в комнату воспитанника.
        Тщательное обследование помещения и опрос прислуги показали, что Николи покинул дом на рассвете, ничего не взяв с собой, кроме маленького саквояжа с бельем и кошелька со своими личными деньгами — десятком наполеондоров. На глаза Скванчи попалась лежащая на столе старая карта Европы. На ней рука Николи пометила маршрут побега. Тонкая чернильная линия пролегала от Падуи через Верону к Милану. Затем пересекала Альпы, швейцарскую границу, вела к столице этого государства Женеве. Скванчи все стало ясно.
        — Бедный мальчик! Он направился прямо в осиное гнездо наполеоновских ищеек!.. И как я, глупец, вовремя не разгадал его опрометчивых намерений? Надо немедленно догнать его и спасти от беды!
        И он приказал слуге собираться в дорогу.
        А в это время Николи в углу переполненного пассажирами мальпоста[101 - Мальпост — название почтовой кареты (дилижанса), перевозившей почту и пассажиров.] въезжал в предместье Вероны. Желая, как можно незаметнее добраться до Милана, он вышел в Вероне из мальпоста, сторговался с одним веттурино,[102 - Веттурино — кучер.] который за несколько золотых наполеондоров взялся доставить его в карете до Милана.
        Веттурино — бородатый, низкорослый, похожий на гнома веронец, сразу заинтересовался странным поведением своего пассажира, молчаливой задумчивостью Николи и его явным стремлением держаться подальше от посторонних глаз. И хотя пассажир разговаривал с безупречным тосканским произношением, веттурино безошибочно почувствовал в нем иностранца. Уж очень этот высокий голубоглазый юноша был не по-итальянски медлителен, спокоен и корректен. Он скорее похож на представителя какой-то северной национальности: на датчанина, шведа или англичанина. Англичанина?! О, это, действительно, подозрительно! Не английский ли он шпион? Веттурино совершенно не интересовали борьба Франции против Англии. Ему было наплевать, что английский шпион может навредить Наполеону. Он боялся хотя бы косвенно быть втянутым в какую-либо неприятную историю. Ведь эти жандармы его величества императора французов по рассказам не очень-то церемонятся на допросах с итальянцами, даже со знатными. Говорят, что они бьют сильно по малейшему подозрению… Лучше с ними не иметь дела!
        Поэтому, когда карета с Николи въезжала в пригород Милана и остановилась у заставы, веттурино, встретив строгий взгляд французских жандармов, выразительно повел своими черными большими глазами в сторону дремлющего Николи. Он ничего не сказал, не донес на своего пассажира. Это видит пресвятая Мадонна: не донес! Он только повел глазами, чтобы спасти себя от подозрения в причастии к делам своего странного пассажира.
        Жандарм сразу же потребовал у Николи паспорт и, узнав, что он его не имеет, повел юношу в префектуру. В префектуре Николи наотрез отказался назвать полицейскому чиновнику свое имя и сообщить, откуда и куда он направляется. Тогда его подвергли тщательному унизительному обыску, но найдя только кошелек с несколькими золотыми, отобрали деньги.
        Гордый отказ Николи отвечать на вопросы, его одежда и манеры, характеризующие его как образованного, а следовательно, знатного человека, произвели большое впечатление на полицейского комиссара. Он решил, что Николи хотя и важная персона, но, наверное, все же преступник, что раскрытие его тайных, несомненно опасных происков против Франции не пройдет незамеченным. Это дело возможно откроет перед его начальством недюжие способности его, скромного полицейского комиссара, и будет содействовать его дальнейшей карьере. Поэтому полицейский комиссар решил быть осторожным. Он решил сначала собрать как можно больше сведений о личности задержанного и, естественно, обратил внимание на кучера. Церемониться с ним, итальянцем, полицейский комиссар не собирался. И с веттурино случилось именно то, чего он так боялся. Он встретился с неумной полицейской недоверчивостью Его полная неосведомленность о Николи принималась как хитрое запирательство. Комиссар самыми жестокими мерами пытался выжать >^г^веттурино все, что только тот мог знать о своем пассажире. Рослые ажаны-жандармы стали усердно бить несчастного кучера.
Запертый в душную темную комнату, слушая приглушенные крики докрашиваемого веттурино, Николи пришел в отчаяние. Он ни за что не хотел говорить свое имя врагам, а французские жандармы были в его глазах именно врагами, ни за что не хотел он и прибегать к помощи своего попечителя, впутывать его в так смешно и печально закончившуюся историю побега Кусая до крови губы, Николи предался самому мрачному настроению и начал думать о самоубийстве.
        Однако долго находиться в таком состоянии ему не пришлось. Внезапно прекратились вопли веттурино. Потом раздались шаги и дверь, щелкнув запором, распахнулась. Николи увидел синьора Скванчи, который со слезами на глазах бросился к нему и сжал его в своих объятиях. На худощавом лице полицейского было явно видно разочарование. Его мечта о поимке важного преступника — иностранного шпиона — врага его величества императора рассеялась как дым. Задержанный оказался всего-навсего юным шалопаем, сбежавшим от своего воспитателя. Правда, юноша был сыном русского дворянина и, очевидно, богача, если имел возможность учиться за границей, в Италии. Он хотел, видимо, из патриотических чувств бежать к своему царю, чтобы служить ему, сражаясь против императора. Но все это звучало настолько несерьезно, что не представляло для полицейского департамента ни малейшего интереса. Утешить разочарованного комиссара удалось синьору Скванчи лишь при помощи столбика золотых наполеондоров да в какой-то мере трогательным рассказом о благородном порыве русского юноши. Комиссару припомнилась его собственная санкюлотская юность,
когда он добровольцем сражался под знаменами будущего императора, тогда только бригадного генерала — «маленького капрала», как называли его солдаты. Он тоже, как безумный, бросил тогда все, чтобы служить родине. С тех пор прошло немало лет, и комиссар привык свои самые сокровенные мысли облачать в приемлемую для нового времени форму.
        — О, я хорошо понимаю вас,  — сказал он Скванчи.  — Ваш воспитанник обожает своего государя. Русские не меньше, чем мы, французы, обожают своего императора. Он желал посвятить свою юную жизнь царю… Это прекрасно!
        Николи, услышав это, вспыхнул от гнева. Он хотел было запальчиво ответить, что ненавидит всех тиранов, но любит родину! Но Скванчи незаметно наступил ему на ногу Николи понял сигнал и сдержался А комиссар решил, что юношу, видимо, приятно смутила его похвала.
        Вернувшись в Падую, Скванчи уже не оставлял воспитанника без самого бдительного надзора. Николи теперь и днем и ночью находился под чуткой и нежной его опекой.
        — Видишь, мой мальчик… Не так-то легко посвятить себя родине. Сейчас для тебя это еще невозможно. Ты должен набраться терпения и готовиться к этому,  — не уставал твердить ему Скванчи, когда замечал печальный, угрюмый взгляд воспитанника.
        — Я все равно буду ей служить,  — ответил Николи, упрямо хмуря густые рыжеватые брови.

        Пути дороги

        Эскадрон Виктора Петровича Сдаржинского двигался без длительных привалов и остановок. Пройдя около ста верст вдоль скалистых берегов южного Буга, он резко повернул на запад, пересек шумящую тополями и березами подольскую возвышенность и достиг Каменец-Подольска Лишь здесь Кондрат смог догнать своих эскадронцев. Их серо-зеленые ряды, уже построенные в походную колонну, он увидел ранним утром, въехав во двор средневековой, вырубленной из камня крепости.
        Кондрат так обрадовался товарищам, что даже не смог удержаться от запорожского возгласа:
        — Братчики!..
        Ответом ему были дружелюбные восклицания, прокатившиеся по рядам конников. № Хурделицын направился рапортовать Сдаржинскому.
        — Молодец! Вовремя поспел,  — сказал, выслушав рапорт, Сдаржинский.  — Еще немного — и след наш простыл бы. Потому что приказано нам не медля двигать в Белую Русь, к городу Несвижу на соединение с Дунайской армией. Так-то, братец… И отдыха тебе с пути дальнего ни минутки дать не могу,  — погладил гриву Кондратьевой лошади Виктор Петрович.
        Серые выпуклые глаза Сдаржинского смотрели на Хурделицына так просительно, словно командир извинялся. Знакомый облик добрейшего Виктора Петровича, которого даже командование эскадроном еще не сделало по-настоящему военным, подбодрил уставшего Кондрата. «Такой, каким ты был цивильным, таким и остался. Видимо, пока в бою не понюхаешь пороха, таким и будешь»,  — усмехнулся в усы Кондрат, выпрямившись в седле, внимательно оглядел выстроенный эскадрон.
        Все ополченцы уже приобрели за месяц похода вид настоящих ветеранов. Они уже без напряжения, свободно, как настоящие конники, держались в седле. Обрели выправку и манеры настоящих воинов. Их лица загорели, обветрились. Движения стали легкими, непринужденными Но главное, что остановило внимание Кондрата,  — это внутренняя перемена, которая произошла в людях. Во взглядах эскадронцев появилась почти неуловимая, все оценивающая солдатская серьезность. Она всегда отличает бывалого воина от новобранца. «Гляди, и в деле не были, а посуровели»,  — подумал Кондрат и подъехал к сыну.
        Иванко за время его отсутствия стал шире в плечах. Научился по-щегольски носить шапку с высоким султаном так, что русые кудри пышно выбивались из-под околыша. А мундир, подогнанный по стройной фигуре, красиво облегал его тело. Он лукаво, оценивающе, посмотрел на похудевшее лицо отца. Кондрат перехватил этот взгляд.
        — Что, сынку, сильно я подался?
        — Да ничего, батько… Воевать еще годный,  — весело ответил Иванко и спросил озабоченно: — А дома как? Все здоровы?
        — Здоровы,  — лаконично ответил Кондрат и крепко прижал Иванко к своей груди.
        Приласкав сына, Хурделицын отъехал на правый фланг и занял свое место в строю.
        — Марш!  — тихо скомандовал Виктор Петрович. И эскадрон двинулся в трудный поход по Волыни, а потом по топким болотистым дорогам Белой Руси.
        Свои переходы эскадрон совершал, высылая в поход дозоры, так как в окрестностях хозяйничал неприятель — австрийские полки корпуса князя Шварценберга.
        Эскадрон часто встречал на своем пути толпы крестьян, убегающих от расправы жестоких оккупантов. Люди просили защиты от произвола захватчиков, но Сдаржинский получил от командующего строжайший приказ: избегать столкновений с неприятелем и как можно скорее идти на соединение с Дунайской армией. С трудом приходилось ему сдерживать своих ополченцев, рвавшихся в бой, чтобы отомстить врагу за жестокость, грабеж и надругательство над мирными жителями.
        Всегда уступчивый и мягкий, Виктор Петрович проявил необычную для него твердость и упорство — он непоколебимо выполнял полученное распоряжение.
        Кондрат, знающий о борьбе Сдаржинского за ополчение, не мог вторично не подивиться спокойной твердости своего добродушного командира. Как и раньше, при столкновении с чиновниками, так и ныне Сдаржинский проявил непреклонную настойчивость, и эта настойчивость вновь победила.
        Новое чудо произошло на белорусской, размытой дождем дороге, сжатой со всех сторон чахлым мелколесьем, когда края туч с сочившимся мелким дождиком уже окрасило оранжевое пламя заката. Измученные, промокшие до нитки ополченцы мечтали о ночлеге, как вдруг из кустарника на дорогу выбежала истерзанная молодая женщина. Простоволосая, босая, она в каком-то исступленном порыве подняла на руках окровавленное тело мертвого ребенка. Его русая головка беспомощно моталась, разрубленная ударом палаша. Страдание отняло речь у молодой матери. Страшная в своем горе, женщина показала рукой на черные клубы дыма, поднимавшиеся над вершинами деревьев. И словно в подтверждение ее непроизнесенных слов, ветер донес оттуда отчаянные вопли.
        — В сабли злодеев!  — невольно вырвалось у Кондрата. Он повернул коня в сторону, где неистовствовали враги. Еще миг и гневный порыв увлек бы его и всех других конников в атаку.
        Но вот тут-то им на пути вздыбил коня Виктор Петрович.
        — Остановитесь, братцы! Остановитесь! Не пришел еще час мести нашей. Запомните это,  — он показал обнаженной саблей на женщину с мертвым ребенком.  — Запомните в сердце своем. За все горе народное расплатимся в битве с мучителями нашими. А сейчас — не время…
        Слова командира, словно холодной водой, окатили Кондрата. Ему стало стыдно, что он позволил себе поддаться этому гневу и нарушить воинский приказ.
        — Слушайте команду его благородия!  — крикнул он товарищам и повернул коня.
        Его примеру последовали все ополченцы.
        — А скоро, ваше благородие, ударим на неприятеля?  — не удержался он от вопроса.
        — Пожалуй, что скоро,  — с жаркой верой ответил Сдаржинский.
        И опять потекли затянутые серым осенним дождем дни походные.
        Только 15 октября 1812 года генерал-майор Лидерс мог написать главнокомандующему Дунайской армией адмиралу Чичагову: «Сего числа явился ко мне в местечко Колках коллежский асессор Сдаржинский, который прибыл с эскадроном, сформированным из собственных своих людей; я ему приказал, впредь до разрешения вашего высокопревосходительства, где приказано будет ему быть, находиться при вверенном мне отряде».[103 - «Отечественная война 1812 г.», XXI, 75.]

        Перед «открытием неприятеля»

        Вопреки прогнозу Сдаржинского первое боевое крещение одесских ополченцев произошло не скоро. Австрийские союзники Наполеона вели двойственную политику. Австрийцы вовсе не собирались проливать кровь на русской земле за своего завоевателя — императора французов. Меттерних недаром по секрету предупредил царя, что австрийцы будут притворяться, что воюют с русскими. И командующий корпусом австрийских солдат князь Шварценберг, грабя местное население, в самом-то деле почти не беспокоил русские войска. Поэтому генерал-майору Лидерсу, под командованием которого находился теперь эскадрон Сдаржинского, было приказано двигаться на соединение с главными силами Дунайской армии.
        За Несвижем, на дороге к Минску, это соединение произошло.
        4 ноября 1812 года Минск был отбит русскими войсками авангарда армии Чичагова. Наши гусары, казаки, егеря на плечах отступающего противника ворвались в город.
        В панике неприятель не успел уничтожить огромные запасы хлеба, свинца, пороха, приготовленные для бегущей из сожженной Москвы наполеоновской армии.
        Отсюда авангард Дунайской армии, который вел генерал от кавалерии К. О. де Ламберт, быстро, делая по 30 верст в сутки, двинулся к Борисову.
        Стремительный марш, первые пленные, брошенные поспешно отступающим врагом пушки, фуры, экипажи, трупы убитых, оставленные противником раненые — все это говорило каждому ополченцу о предстоящих боях. Об этом марше, направленном на решительную встречу с врагом, скупо отмечено в донесении генерала, в отряд которого входили одесские ополченцы: «… для безопасности дорог и открытия неприятеля следует по правой стороне эскадрон коллежского асессора Сдаржинского».
        И 9 ноября на рассвете, наконец, произошло это «открытие».
        Ночью Виктор Петрович вызвал Кондрата к командующему авангардом. При неровном свете чадящего бивуачного костра они увидели полного, круглолицего, похожего на ленивого кота, генерала, окруженного офицерами. Взглянув на Кондрата, генерал ткнул указательным пальцем в лежащую на барабане карту.
        — Ты, говорят, понимайт карта. Так смотри,  — сказал Ламберт с сильным французским акцентом.  — Ну, смотри карашенько… Карашенько…
        Кондрат склонился над раскрашенным картоном. В неровных отсветах пламени он увидел изображенный клочковатым ромбом контур города, полуокруженного голубой лентой реки. Стоящий поодаль длинношеий узкоплечий офицер в черном мундире инженерных войск важно пояснил пискливым голосом:
        — Сей ромб на карте и есть сам город Борисов. А голубая линия — река Березина. Она и составляет границу Борисова. А переправа к нему — мост-плотина. На болотистой речке сей мост защищает два редута, соединенных между собою вот здесь ретраншементом. Обширные леса вокруг охватывают, смотрите, весь этот тет-де-пон,[104 - Тет-де-пон — предмостное укрепление/] что как бы прикрывает, изволите сами видеть, переправу с Запада. Я предмостные укрепления эти возводил по приказу его императорского величества в предвидении этой войны. Они должны были защищать на правом берегу переправу, то есть плотину со стороны Запада.  — Офицер, словно поперхнувшись, замолчал, горестно вздохнул. Он обвел темными блестящими глазами толпящихся вокруг него военных людей и, набрав воздуха, продолжал.
        — Увы! Увы! Господь всемогущий допустил, чтобы еще летом сего года маршал Даву[105 - Даву — маршал Наполеона.] занял Борисов, обойдя своим корпусом мой еще не совсем законченный тет-де-пон. По полученным нами данным, французы, считая, что укрепления прикрывают переправу с запада, не придали никакого значения тет-де-пону и даже частично скрыли его. Ныне его защищают части дивизии генерала Домбровского — всего около пяти тысяч человек…
        — Поэтому надобно, не теряя минуты, пока неприятель находится в объятиях морфея, произвести атак,  — густым баском перебил офицера Ламберт. Генерал дотронулся рукой до плеча, склонившегося над картой Кондрата.  — Ты. братец, понимайт?
        — Так точно, ваше превосходительство,  — вытянулся во фрунт Хурделицын.
        — Отлишно! Пойдемт…

        «Открытие»

        Раздвигая ветки молодого березняка, генерал де Ламберт и Кондрат вышли на край лесной опушки Отсюда сквозь редкие клочья тумана поблескивало черное зеркало реки, освещенное бивуачными огнями наполеоновских войск. Недалеко пылал костер ближайшего неприятельского поста.
        — Твой задача, братец, со своими охотниками захватить их без шума,  — кивнул де Ламберт в сторону поста.  — Без шум,  — он приложил палец к губам.
        Хурделицын понимающе кивнул, и через несколько минут он вместе с Иванко уже полз к неприятельскому костру.
        Иванко невольно подивился пластунской сноровке своего батьки, который сразу обогнал его. Кондрат полз, плотно прижимаясь к земле так, словно по воде плыл,  — бесшумно и быстро. Он легко преодолевал неровности местности — большие камни. Полз, переваливаясь с боку на бок, иногда останавливаясь, поджидая отставшего сына.
        А у Иванко горели огнем ладони, натертые до крови об жесткую землю, но сильнее боли в ладонях был жгучий стыд, что он не в силах поспеть за отцом. Кондрат, слыша за спиной тяжелое дыхание сына, испытывал какое-то странное удовлетворение. «Наконец-то, пришлось мне ныне вместе с сыном в бой вступать. Вместе! Узнала бы об этом Маринка — загордилась, что родила на свет такого справного воина…» И тут же, почувствовав нежность к сыну, пояснил себе: «Слаб еще ползти по-пластунски. Не пришлось ему с детства с ордынцами воевать, потому и непривычен».
        …Они вынырнули из темноты перед часовым сторожевого поста тет-де-пона. Сонный солдат не успел выстрелить, как свалился оглушенный ударом.
        Путь к укреплениям, прикрывавшим переправу через Березину, стал свободным.
        Связав пленного, Кондрат послал Иванко известить об этом генерала. Узнав, что сторожевой пост противника захвачен, Ламберт приказал немедленно атаковать 14-му егерскому полку правый редут тет-де-пона. А 38-му полку егерей — левый. Затем при первых же выстрелах 7-му егерскому батальону броситься на центральную часть укреплений — ретраншемент.
        Ополченцы Сдаржинского во главе с присоединившимся к ним Хурделицыным двинулись вместе с егерями 14-го полка и первыми приблизились к правому рву редута тет-де-пона, не возбуждая пока ни малейшей тревоги у неприятеля.
        Стоящий на валу редута часовой принял в темноте русских солдат за своих. К Борисову через переправу направлялся батальон наполеоновских войск дивизии Домбровского для обороны Борисова от русских. Считая, что перед ним свои, часовой показал рукой дорогу на Борисов. Наши части, не торопясь, прошли вдоль рва редута в сторону, куда показал французский солдат.[106 - Воспоминания участника сражения — офицера 14-го егерского полка Отрощенко.] Командир егерей полковник Красовский разделил свои силы, оставив один батальон у стен редута, он приказал батальону егерей вместе с эскадроном Сдаржинского обогнуть предмостное укрепление и захватить мост.
        Почувствовав неладное, французы, а это были, в основном, польские легионеры Домбровского,[107 - Легион Домбровского входил в состав наполеоновской армии.] устремились занять боевые посты в редуте.
        Наши егеря, воспользовавшись предрассветной темнотой, затаились в засаде и, пропустив первую колонну противника, открыли ружейный огонь по второй колонне. Среди легионеров началась паника. Ошеломленные неожиданными залпами, они побежали. Преследуя их, егеря ворвались в первый редут. Пока батальон егерей занимал правый редут, егеря другого батальона и ополченцы направились к мосту-плотине. Вместе с егерями конные ополченцы Сдаржинского устремились в атаку. Солдаты Домбровского, занявшие плотину, встретили их картечным и ружейным огнем.
        Виктор Петрович вырвался вперед и вдруг почувствовал, что леденеет от ужаса и одиночества. Ему показалось, что все дымящиеся, ощетиненные штыками ружья вражеских солдат сейчас нацелены на него одного. Он невольно зажмурил глаза и потянул было поводья, чтобы повернуть лошадь. Но убийственная мысль: «Трус, что ты делаешь?» — как бы обожгла мозг. Он отпустил поводья, припал к гриве коня, до боли сдавил его бока шпорами и в этот же миг за спиной услышал громкое успокоительное «Ура!».

        На тет-де-поне

        Страх, который сковывал его движения, прошел. Сдаржинский вдруг понял, что он не одинок, что вместе с ним на врага летит, как на крыльях, несметная могучая сила — его товарищи по оружию. Они — рядом с ним. Они сметут все на своем пути!
        И в самом деле, многие конники-ополченцы не только догнали своего командира, но и раньше его бесстрашно врубились в дрогнувшие ряды противника и смяли их. Ошеломленные неожиданным нападением разъяренных конников, наполеоновские солдаты бросились назад, опрокидывая стоящую в боевой готовности у орудия артиллерийскую прислугу.
        Началась рубка бегущих. Кондрат первый ворвался на батарею. Ударом пики повалил канонира. Другой артиллерист подхватил пылающий факел, выроненный канониром, и поднес его к фитилю пушки Но в этот миг подоспел другой конник — Иванко. Он с ходу ударил клинком по руке, сжимавшей факел, спрыгнул с коня и повернул орудие. Ему помогли подоспевшие ополченцы. Их дружными усилиями пушка обратила свое жерло на бегущего противника. Кондрат навел орудие. Поднес чадящий факел к фитилю и отбитое орудие, обдавая смрадной горячей копотью, брызнуло картечью.
        Наши егеря закрепили успех, преследуя бегущих легионеров, заняли головную часть моста через Березину, посветлевшую уже от восходящего солнца.
        Теперь окончательно рассвело. С береговой насыпи, где стояла захваченная у неприятеля пушка, было хорошо видно все, что происходило вокруг.
        Сюда подъехал на взмыленном тонконогом черном жеребце генерал де Ламберт. Не слезая с седла, он в подзорную трубу осмотрел противоположный редут тет-де-пона. Там уже хозяйничали русские солдаты.
        — Да это же егеря 38-го полка!.. Молодцы!  — обрадованно закричал он и снова стал разглядывать в подзорную трубу левый редут.
        Но через минуту круглое полное лицо генерала побагровело. Он с досадой бросил подзорную трубу адъютанту и гневно выругался:
        — Сволочь! Мерсавцы! В контр-атак… В контр-атак!
        Это была в самом деле яростная атака 1-го линейного полка дивизии Домбровского. Возглавил атаку старый ветеран наполеоновских войн полковник Малаховский. Натиск красно-синей сверкающей штыками колонны французов был такой неожиданный, что егеря, очистив левый редут, откатились от укрепления к самому оврагу…
        — Я им покажу кузьки-мать,  — закричал де Ламберт и, обнажив саблю, пришпорив коня, поскакал к подошедшему резерву 7-го егерского полка. Он с ходу построил в колонну первый батальон этого полка и, ударив во фланг наступающим французам, смял их в ожесточенном штыковом бою и снова ворвался в левый редут.
        К десяти утра наши войска заняли оба редута и только центр тет-де-пона — ретраншемент оставался еще в руках противника.

        Отдых надо завоевать!

        Положение отряда де Ламберта стало критическим, Предмостное укрепление взяли только частично, а в резерве остался только один Витебский полк, состоящий из необстрелянных новобранцев. Впереди были превосходящие силы неприятеля, который мог обойти с флангов и уничтожить измотанных боями воинов русского авангарда. Не каждый командир в таком сложном положении рискнул бы продолжать штурм тет-де-пона. Наверное, многие скорее подумали бы о спасении собственного отряда. Но де Ламберт был смелым генералом суворовской выучки. Он скомандовал витебцам двинуться на вражескую пехоту, занявшую опушку Зембинского леса и грозившую ударить с тыла. Все остальные части своего авангарда де Ламберт послал на правый фланг. Здесь он увидел колонны неприятельской конницы и пехоты. Это спешили на выручку французам войска Пакоша.
        Де Ламберт понял: противник пытается вырвать инициативу из его рук, что приведет к разгрому всего авангарда. Поэтому нужны самые энергичные, решительные действия. И он разворачивает навстречу наседающему врагу 12-ю конно-артиллерийскую батарею Конники-артиллеристы, нетерпеливо ожидавшие, когда придет их очередь принять участие в наступлении, двинулись навстречу неприятелю.
        Вот они во главе колонны на своих гривастых лошадях мчатся на французов. На полном ходу разворачивают свои орудия — и картечь ударила по врагу. Меткий огонь артиллеристов смешал сине-красные ряды вражеских батальонов. Они остановились и откатились назад. Их замешательством воспользовались гусары Александрийского полка, сжав противника с обоихфлангов.
        Колонна Пакоша бросилась в паническое бегство и перебралась через Березину, присоединившись к войскам Домбровского, что стояли в Борисове.
        В то же время витебцы останавливают французскую пехоту, которая пытается с опушки леса пробиться в тыл нашего авангарда.
        Обезопасив свой тыл и фланги, генерал де Ламберт, чтобы окончательно овладеть тет-де-поном, повел егерей в атаку на ретраншемент.
        Все пушки нашего авангарда открывают огонь по неприятельскому укреплению. Егеря и ополченцы бросаются на приступ, но их отбрасывают с большими потерями. Противник отчаянно сопротивляется. Тогда на левый занятый нами редут влетает только что разгромившая колонну Пакоша 12-я конно-артиллерийская рота. Наши батарейцы направляют на врага свои медные пушки и с близкого расстояния бьют ядрами по неприятелю, засевшему в ретраншементе. А ополченцы Сдаржинского, из захваченного ими орудия продольно простреливая мост, прерывают сообщения между защитниками ретраншемента и городом Борисовым, где находились с частями дивизии генерала Домбровского.
        Французы, засевшие в предмостном укреплении, уже не могут получить подкрепление. И егерозские полки, начав новую атаку, теснят попавшего в ловушку врага.
        Это решило исход битвы.
        Через несколько минут защитники ретраншемента были либо переколоты, либо взяты в плен Лишь немногим французам удалось пробиться сквозь ряды егерей. Ополченцы Сдаржинского, преследуя бегущих, вместе с арзамасскими драгунами, александрийскими гусарами и конными егерями ворвались в Борисов.
        Войска Домбровского были ошеломлены появлением конницы и без сопротивления, бросая обозы, артиллерию, раненых оставили город и побежали к Орше.
        Де Ламберт уже не мог участвовать в преследовании противника. Во время последней атаки, воодушевляя егерей, он на коне, осыпаемый градом пуль, подскакал к самой ограде ретраншемента. Здесь пуля французского стрелка ранила его в ногу. Де Ламберт, теряя сознание, зашатался в седле и, не поддержи его подскакавший Кондрат, упал бы с лошади. Придерживая его, Кондрат отъехал с ним в безопасное место, расстелил на земле свою епанчу, уложил на нее генерала, перевязал ему рану.
        Но как только де Ламберт пришел в себя и услышал могучее «ура!» наступающей кавалерии, он настойчиво потребовал коня. Не обращая внимания на категорический запрет подоспевшего лейб-лекаря, он сел на коня, бледный от потери крови и боли, и приказал Кондрату с Иванко сопровождать себя Шатаясь, еле держась от слабости в седле, он медленно добрался до ретраншемента и даже нашел в себе силы въехать на гребень покатого земляного вала. Отсюда просматривались оба болотистых берега, покрытых тонким льдом Березины, ее мост-плотина, по которому уже мчались наши конники, преследуя бегущих французов.
        — Березина наша!  — воскликнул де Ламберт.
        Его слова услышал раненый солдат-егерь, что лежал рядом на груде убитых, которыми был завален бруствер. Медную каску егеря рассек тяжелый удар французской сабли. Лицо, залитое запекшейся кровью, казалось обтянутым красной материей. Слова де Ламберта, словно лекарство, оживили егеря. Он приподнялся на дрожащих от слабости ногах.
        — Слава богу, что побили ворога… Теперь и помереть не стыдно,  — произнес егерь и, потеряв равновесие, рухнул на груду трупов.
        Де Ламберт грустно улыбнулся.
        — Я, кажется, тоже завоевал для себя отдых. Вечный отдых,  — прошептал он.
        Генерал не ошибся. Ранение, полученное де Ламбертом, оказалось смертельным.

        «…Ловить всех малорослых!»

        Победа отряда генерала де Ламберта, взявшего тет-де-пон, переправу через Березину и город Борисов, очень обрадовала командующего Дунайской армией адмирала Павла Васильевича Чичагова. Эта победа укрепила веру адмирала, что лишь ему одному удастся выполнить самое важное повеление царя.
        Мысль, что совершить такой «важный из важных» подвигов царь поручает никому другому, а именно ему, как самому Достойному и преданному из своих слуг, приятно щекотала самолюбие адмирала и как-то возвышала его в собственном мнении. Ведь неспроста государь-император так любит его! А Павел Васильевич Чичагов действительно имел все основания не сомневаться в горячей к себе любви царя. Он показывал адъютантам пространный рескрипт императора Александра Первого, обращенный лично к нему — Чичагову, где его величество связывал с ним свои самые радужные надежды: «Я полагаюсь на Ваш ум, на Вашу деятельность и силу воли»,  — писал ему царь.
        Александр Первый расточал свои монаршьи милости Чичагову за то же, за что он расточал их и своему фавориту графу Аракчееву, другим раболепным царедворцам, ценя в них в первую очередь «гибкость талии», а уж потом иные качества, в том числе и ум…
        Павел Васильевич Чичагов так умел понравиться царю, что, прослужив некоторое время морским министром, вскоре был назначен Александром Первым на небывалую ранее в Российской империи должность, любезно придуманную царем: главнокомандующего Молдавией, Валахией и Черноморским флотом.
        На этой должности его и застала война 1812 года, превратив просто в командующего Дунайской армией.
        Влюбленный в собственную персону, горячий, вспыльчивый, совершенно не способный командовать большими соединениями, адмирал стал считать себя поистине гениальным полководцем.
        Последний успех своего авангарда, которому способствовала смелость и распорядительность де Ламберта, Павел Васильевич также приписал себе.
        Этот успех окончательно вскружил голову самовлюбленному адмиралу. Он считал, что дело, порученное ему самим царем, у него уже, можно сказать, сделано.
        Что же за важное дело, которое его величество император всероссийский поручил своему любимцу?
        Это был план так называемой «поимки Наполеона», рожденный в лютую зиму 1812 года в уютном, жарко натопленном кабинете Зимнего дворца Тут укрывался русский царь от всех опасностей войны. Здесь ежедневно долговязый, круглолицый, плешивый император, щуря бледно-голубые выпуклые глаза, выслушивал именитых царедворцев в генеральских эполетах. Это были в основном те самые советники, чьи бездарные планы уже не раз приводили русскую армию к поражениям в столкновениях с Наполеоном.
        На этот раз советники царя скрупулезно разработали до мельчайших деталей план, суть которого состояла в одновременном решительном наступлении всех армий, находящихся на флангах главной русской армии Кутузова, с тем, чтобы, разбив войска, охранявшие тыл наполеоновской «великой» армии, перерезать ей путь к отступлению.
        По плану нужно было преградить французам путь в районе рек Улы и Березины, этих водных естественных рубежей. Главная роль выпадала на долю Дунайской армии адмирала Чичагова, который, овладев Минском, должен занять позиции нареке Березине, устроить укрепленный лагерь у Борисова и войти в связь с наступающей с севера армией Витгенштейна.
        Недаром же в рескрипте, который Чичагов показывал своим адъютантам, царь писал: «Вы понимаете, до какой степени важно Ваше соединение с графом Витгенштейном в окрестностях Минска или Борисова…»
        Чичагову вменялось в обязанность не ограничиться укреплением Борисова, а усилить все позиции между реками Березиной и Бобром, чтобы оказать отпор французам еще далеко от Борисова.
        Царский план доставил из Петербурга в Ставку главнокомандующего любимец императора флигель-адъютант Александр Иванович Чернышев.
        Ознакомившись с планом, Кутузов сразу же увидел в нем большие просчеты. Требуя взаимодействия войск, командование не могло обеспечить между армиями точной связи. Поэтому план легко мог быть сорван даже частичной неудачей. Царский «кабинетный» план сковывал действия начальников групп войск, указывая до мельчайших подробностей их задачи, что неминуемо глушило инициативу.
        А главное — план не принадлежал командующему фельдмаршалу Кутузову. Царь навязывал ему этот план, что лишало наши армии единого руководства, приводило к двоевластию, расшатывало их правильное управление.
        Поэтому Кутузов сразу отрицательно отнесся к бездарной затее императора и его царедворцев. Михаил Илларионович понимал, что ловить Наполеона, сидя в кабинете Зимнего дворца, куда проще и легче, чем на реке Березине. Он заранее знал, что из этой «кабинетной» затеи ничего путного не выйдет. Но отвергать царский план он, конечно, не мог. Поэтому, не одобряя затеи царя, он все же направил соответствующее распоряжение Витгенштейну и Чичагову.
        Тщеславный адмирал, которому в плане поимки Наполеона отводилась основная роль, был в восторге. Особенно эта радость усилилась, когда Ламберт захватил мост через Березину у Борисова, где по всем прогнозам именно и должен был переправляться отступающий Наполеон. Павел Васильевич Чичагов всерьез уповал, что именно ему суждено взять в плен остатки «великой армии» Наполеона вместе с ее знаменитым полководцем.
        Эта мысль настолько овладела им, что адмирал даже разослал старшим начальникам своей Дунайской армии такую инструкцию:
        «Наполеонова армия в бегстве. Виновник бедствий Европы с нею. Мы находимся на путях его. Легко быть может, что Всевышнему угодно будет прекратить гнев свой, предав его нам. Почему желаю я, чтобы приметы сего человека всем были известны: он роста малого, плотен, бледен, шея короткая и толстая, голова большая, волосы черные. Для вящей же надежности ловить и приводить ко мне всех малорослых. Я не говорю о награде за сего пленника. Известные щедроты монарха нашего за сие ответствуют».

        Двойная тяжесть

        Михаил Илларионович Кутузов, привольно откинувшись на мягкую кожаную спинку удобного кресла, сидел в жарко натопленной горенке. Перед ним — укрепленная адъютантами на подрамнике, крупно нарисованная карта междуречья Днепра и Березины.
        Только что он с главными силами русской армии перешел Днепр и теперь расположился на его берегу в маленьком местечке Копыся.
        Склонив несколько набок большую, покрытую жесткими седыми курчавыми волосами голову, Кутузов поглядывал своим единственным темным горящим глазом то на карту, то на деревянное лицо генерала Коновницына.
        — Петр Петрович, голубчик, а ведь дела у нас лучше и лучше.  — Надо теперь на пару деньков солдатушкам отдых дать. На маршах изморились они, поди, совсем. Чай, много отсталых?
        — Много. Но об этом ли думать, ваша светлость? Догонять Наполеона надо,  — возразил, не сдержавшись, Коновницын, и на его скулах появились розоватые пятна.
        Кутузов вздохнул. Расстегнул высокий воротник мундира.
        — Опять догонять! Все догонять да догонять… Смотри, какой горячий! Мы так додогоняемся, что последних солдат потеряем. А я хочу, чтобы Европа видела, что существование нашей главной армии есть действительность, а не призрак или тень. Нельзя же нам прийти на границу с пустыми руками.[108 - Подлинные слова Кутузова.] Беречь надо солдата. Беречь, голубчик, Петр Петрович. Так вот, немедленно распорядись, чтоб двухдневный привал и никаких догоняний…[109 - Русская армия имела двухдневный отдых в Копысе.]
        — Слушаюсь, ваша светлость.  — Коновницын, покраснев еще гуще, сердито повел плечами, так что эполеты засверкали, и вышел из горенки.
        Кутузов посмотрел ему вслед, покачал головой. «Вот уже целый ряд искренне любящих меня и уважающих командиров: Коновницын, Раевский, Давыдов, Ермолов, Толь — не могут понять мою тактику. Не могут понять моих замыслов Все они считают меня просто „утомленным старичком, начавшим увлекаться комфортом“. Все!» — подумал Михаил Илларионович.
        «А что же требовать тогда от тайных и явных врагов, таких, как генерал Беннигсен и английский соглядатай, доносчик царю сэр Роберт Вильсон?» — вздохнул Кутузов.
        Все они — и друзья, и враги — требуют от него одного: бесконечных сражений с бегущими полчищами Наполеона. Все они требуют «догонять», «отрезать», «окружать», словно слепые, не видя, что противник уже обречен на бесславную гибель на снежных просторах России…
        Михаил Илларионович взял лежавшее на столе последнее письмо царя, где император требовал того же. Ох, эти императорские рескрипты и письма!
        Презрительная, едва уловимая улыбка скользнула по губам фельдмаршала. О, если бы только его величество император Александр Павлович ведал, что в русской армии нет человека, который более отрицательно, чем он, ее главнокомандующий фельдмаршал Кутузов, относился к пресловутому плану поимки Наполеона.
        И не только потому, что план, присланный из Петербурга, был уж таким плохим. И не потому, что он сам не былего составителем. Эти причины более глубоки, более серьезны. Они исходили из дальних стратегических соображений — его, Кутузова, волновало будущее счастье России — и настолько сложных, что их не могли понять окружающие его генералы, даже самые умные и близкие. Уже это одно обстоятельство ложилось на плечи его, шестидесятисемилетнего человека, поистине непосильной тяжестью. Да и само по себе назначение его главнокомандующим в самую страшную годину России накладывало на него огромную ответственность. Эта тяжесть сразу стала как бы двойной. Двойное бремя потому, что верховный правитель России — император Александр Первый — ненавидел его, Кутузова.
        Михаил Илларионович тяжело вздохнул, вспоминая давнюю историю царской неприязни к себе. Она-то началась еще со 2-го декабря 1805 года, когда он, командуя соединенными силами русской и австрийской армий, противился, вопреки желанию царя, дать генеральное сражение Наполеону. Александр, окруженный такими же бездарными, как и он, генералами, полный тщеславного желания снискать себе лавры победителя, не послушал советов его, Кутузова, и настоял на своем. Битва под Аустерлицем закончилась страшным разгромом русских и австрийских войск. С тех пор мелочно мстительный царь не может простить ему, единственному человеку, который не только разгадал хитрые замыслы Наполеона, но и отлично обнаружил бездарность самого русского императора. Назначить на должность главнокомандующего его, Кутузова, вынудило Александра только безвыходное положение.
        Уступая силе общественного мнения, царь, скрепя сердце, утвердил его главнокомандующим.[110 - О том, что он именно вынужден был пойти на это вопреки своему желанию, царь красноречиво свидетельствует в своем письме к сестре Екатерине Павловне от 30 сентября 1812 года: «Я не мог поступить иначе, как уступить общим желаниям, и назначил Кутузова».]
        В своей антипатии царь был последователен. Для придворной камарильи он, Кутузов, никогда не был своим. Михаил Илларионович нахмурил седые брови. Соратник и друг таких великих полководцев, как Румянцев, Суворов, он продолжал их традиции. Ведь сам Суворов считал его на голову выше других генералов. А среди них ведь такие, как Багратион, Кульнев, Раевский, Коновницын, Неверовский, прославившие русское оружие в многочисленных битвах. Недаром они, как и он, по-суворовски близки солдатской массе. Вот здесь-то его тоже никогда не понять царю, который, подобно Павлу, отцу его, видит в солдате бездушный механизм. Видимо, у императора Александра это родовая черта — непонимание военного дела. Стратегия войны ему абсолютно чужда.
        — Поганые бестолковки!  — вдруг неожиданно для самого себя громко, так, что эхо раскатилось по горенке, воскликнул Кутузов.
        На его голос в горенке появилась переодетая казаком красивая чернобровая женщина.
        — Вы звали, ваша светлость?
        Кутузов рассмеялся.
        — Да нет, голубушка… Просто припомнились мне любимые слова покойного Александра Васильевича Суворова. Вот и не удержался и произнес… Ты иди к себе. Мне одному побыть еще надобно,  — сказал фельдмаршал и придвинул поближе подрамник с картой.

        Загадочный смех

        Разглядывая карту военных действий, Кутузов не удержался и с довольным видом потер ладони широких короткопалых рук. Он, побеждавший много раз на полях битв, неоднократно сражался и за столом самых сложных дипломатических переговоров. Он прошел хорошую дипломатическую школу. Поэтому привык даже наедине с самим собой быть непроницаемым и ничем не выдавать своих чувств. Но вот случился и с ним грех. Сейчас он не смог справиться с самим собой…
        — Помилуй бог, как хорошо!  — воскликнул бы Суворов,  — словно обращаясь к невидимому собеседнику, тихо сказал фельдмаршал. И ему тут же припомнились другие слова Суворова, сказанные о нем, о Кутузове: «хитер, хитер! Умен, умен! Никто его не обм