Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.


Библиотека / История / Табачник Гарри: " Последние Хозяева Кремля " - читать онлайн

Сохранить .
Последние хозяева Кремля Гарри Д. Табачник

        ГАРРИ ТАБАЧНИК
        ПОСЛЕДНИЕ ХОЗЯЕВА КРЕМЛЯ

        «ЗА КРЕМЛЕВСКИМИ КУЛИСАМИ» ОПЫТ ИСТОРИКО-ЛИТЕРАТУРНОГО ИССЛЕДОВАНИЯ
        Москва * «Орфей» * Нью-Йорк Moscow • Orpheus • New York 1990

        Garri D. Tabachnik
        THE LAST MASTERS OF THE KREMLIN
        1990 by G. Tabachnik
        . No part of this book may be reproduced or transmitted in any form or by any means, electronic or mechanical, including photocopying, recording or by any information storage and retrieval system, without permission in writing from the Publisher.
        Library of Congress Catalog Card Number: 90-82666
        ISBN 0-932249-00-0
        Published by ORPHEUS, New York.
        Mail orders and Sales Department:
        P.O. Box 70400 Washington D.C. 20024 USA

        БОРЦАМ С КОММУНИЗМОМ ВО ИМЯ СВОБОДЫ ДЛЯ ВСЕХ
        НЕСЧАСТЬЕ РЕВОЛЮЦИЙ ИМЕННО В ТОМ И ЗАКЛЮЧАЕТСЯ, ЧТО К ВЛАСТИ РАНО ИЛИ ПОЗДНО ПРИХОДЯТ ЛЮДИ ТРЕТЬЕГО СОРТА, С УСПЕХОМ ВЫДАВАЯ СЕБЯ ЗА ПЕРВОСОРТНЫХ.
        Марк Алданов
        ...НЕ ОТТАЛКИВАЙТЕ ИСТИНЫ, НЕ ВООБРАЖАЙТЕ, ЧТО ВЫ ЖИЛИ ЖИЗНЬЮ НАРОДОВ ИСТОРИЧЕСКИХ, КОГДА НА САМОМ ДЕЛЕ, ПОХОРОНЕННЫЕ В ВАШЕЙ НЕОБЪЯТНОЙ ГРОБНИЦЕ, ВЫ ЖИЛИ ТОЛЬКО ЖИЗНЬЮ ИСКОПАЕМЫХ.
        Петр Чаадаев
        ЧЕЛОВЕК ВСЕГО ЛИШЬ ТРОСТНИК. СЛАБЕЙШЕЕ СУЩЕСТВО В ПРИРОДЕ. НО ОН ДУМАЮЩИЙ ТРОСТНИК.
        Блэз Паскаль
        ДАЖЕ БОГ НЕ В СИЛАХ ИЗМЕНИТЬ ПРОШЛОГО.
        Агафон

        ОТ АВТОРА
        В ноябре 1989 года впервые после эмиграции я посетил Москву, город, где прожил большую часть жизни, где закончил школу, а потом университет, где начал печататься в различных газетах и журналах, где стал радиокомментатором, автором и ведущим передач об интересных людях, разных событиях, литературе, музыке, искусстве, которые, как тогда отмечала (для той поры — шестидесятых и начала семидесятых годов — это, надо сказать, было весьма необычно) «Советская культура», стали очень популярными.
        То, что я увидел в Москве, приехав туда после 16-летнего перерыва, то, что услышал от тех, с кем встречался, вошло в мою книгу. Да и родилась она в Москве, хотя написана была в Вашингтоне.
        Я вспоминаю тот день в парке Горького, когда я совсем юным журналистом впервые в жизни увидел не на трибуне и не на портрете, а рядом, одного из советских вождей. Став на стул, чтобы его было лучше видно, Никита Хрущев извергал перед группой советских и иностранных корреспондентов угрозы в адрес Америки. Он не следил за собой, и его искаженное злобой лицо навсегда врезалось мне в память. Через несколько лет я оказался в далеком целинном совхозе среди тех, кто слушал несущиеся из репродуктора тревожные слова о том, что потом вошло в историю под названием Карибского кризиса. Мир был на грани катастрофы, и я опять вспомнил лицо Хрущева. Оно дополняло те рассказы о советском режиме, которые я слышал от вернувшейся из лагерей моей мамы. Отец оттуда так и не вернулся. Посланный на фронт, он и погиб под Старой Руссой.
        Так что эта книга никак не могла быть бесстрастным академическим трудом. Сухие факты и статистические данные оживали, окрашиваясь воспоминаниями моих родных, помнивших «мирное время», как они называли предреволюционные годы, и большевистский переворот, гражданскую войну, и голод, и ленинских чекистов, и сталинских энкаведистов, массовые репрессии, жертвами которых они стали, и войну с гитлеровской Германией. К этому добавились и мои воспоминания о жизни на закате сталинского режима, во времена хрущевские и брежневские, под зловещей тенью бериевского и андроповского ведомства, о годах учебы в университете, где я застал тех же профессоров, лекции которых за много лет до меня слушал М. Горбачев. Лишь оказавшись на Западе, я понял, сколько было ими недосказано и сколько было ложного в том, чему нас учили. За время своих многочисленных поездок по стране я встречался со множеством руководителей различного ранга, что позволило хорошо узнать тех, из среды которых вышел нынешний советский руководитель.
        Но всего этого для написания книги было бы недостаточно. Как недостаточным было бы скрупулезное собирание материалов, масса прочитанных книг и проведенных интервью. Надо было оказаться в эмиграции, чтобы получить возможность взглянуть на все со стороны, узнать Америку и сравнить. Вот только тогда происходившее в Советском Союзе предстало в подлинном свете. Стала ясна не только чудовищность проводимого там над человеком эксперимента, но и стали понятны масштабы человеческих страданий. От расстояния они не стали дальше. Наоборот. Они стали ближе. Удача избежавшего их заставила ощутить чужую боль острее. И в то же время не угасла вера в то, что настанет день и, как когда-то писал Чаадаев, «сердце народа начнет биться по-настоящему... и мир узнает, на что способен народ и что от него ожидать в будущем».
        ГАРРИ ТАБАЧНИК ВАШИНГТОН, 1990

        СОДЕРЖАНИЕ
        Встреча на станции 3
        Ворота Лубянки 11
        Семена ненависти 21
        Крепостное право большевиков 31
        Матрос Андропов сходит на берег 39
        Трудом рабов 46
        Пешки в чужой игре 52
        «Концом копья своего» 56
        Уроки Куусинена 60
        Против вчерашнего друга 64
        На фронте и в тылу 70
        Очередная интрига 76
        Новые люди 80
        Встреча с юриспруденцией 85
        Готовится новая ежовщина 94
        Ударные бригады наготове 99
        Сталинская закалка 105
        Первая оттепель 114
        Танго советского посла 122
        Молдавская прелюдия 136
        Хрущев отступает 149
        Пестрое время 161
        Царь Никита — на покой 169
        Дверь в коридоры власти 179
        Весна в наручниках 189
        Охранитель империи 196
        Убивай чужими руками 208
        Вблизи Кремля 216
        Щит Давида и меч КГБ 221
        Андропов за работой 229
        Горбачев продвигается 237
        Отмычка — оружие КГБ 242
        Побег летчика 249
        Новое дворянство 263
        «Оккупация по-братски» 275
        В борьбе за наследство 284
        Польская опасность 289
        Очи черные и бриллианты 303
        Что же вы молчите? 322
        Метла Андропова 332
        Кучер не теряет надежды 341
        Невидимка в Кремле 356
        На облучке 367
        Сусальное золото 381
        Веселие Руси... 387
        Подводные течения 396
        Новый лозунг перестройка 400
        Подтаивание «вечной мерзлоты» 405
        Тупик под названием «экономика» 411
        Вырвался ли джинн? 420
        Советская власть плюс радиация 426
        На арене товарищ Горбачев 436
        Гром с Кавказа  443
        Сюрприз на пленуме 450
        За океаном 458
        Тени прошлого 463
        Старое вино в новых мехах 469
        Где взять принципы? 479
        Мартовские иды 488
        Кому сушить сухари? 492
        Рейган в Москве 501
        «Золотой» ленинский век 511
        Еще один переворот в октябре 521
        Атмосфера накаляется 540
        Некрократия у власти 549
        Победят ли Сталина? 556
        В плену у догмы 563
        Через полвека после Ялты 576
        Без империи 589
        Последнее предупреждение Сахарова 604
        Две очереди 610
        Кто вы, мистер Горбачев? 631
        На перепутье 645
        Живой труп истории 652
        Надеяться, но без иллюзий 656
        Примечания 664
        Именной указатель 685

        ВСТРЕЧА НА СТАНЦИИ
        Беседа неторопливо прогуливавшихся по перрону станции Минеральные Воды осенью 1978 года двух человек несомненно представила бы большой интерес, если бы кому-нибудь удалось узнать ее содержание. Высокая, несколько сутуловатая фигура одного из них была уже довольно известна. И хотя он не очень стремился к рекламе, его лицо с невыразительным, словно застывшим взглядом, все же иногда появлялось в газетах, в дни торжеств его портреты занимали отведенное ему по установленной на то время иерархии место среди портретов других вождей.
        Его коренастого собеседника с быстрыми живыми глазами, над одним из которых нависало большое родимое пятно, знали еще немногие. Пожалуй, только жителям Ставропольского края было знакомо его имя — Михаил Горбачев. Он относительно молод, ему еще нет пятидесяти. И хотя он занимает важный пост — первого секретаря Ставропольского крайкома, в той встрече, что должна произойти, главную роль предстоит играть не ему.
        Раздавшиеся гудки подходившего поезда Брежнева заставили приосаниться обоих. В том, что Горбачев оказался на станции, нет ничего необычного. По партийному ритуалу ему положено встречать генсека. Но одно дело встречать, а совсем другое быть представленным ему членом Политбюро, председателем КГБ Юрием Владимировичем Андроповым.
        Та борьба с коррупцией, которую он предпримет, станет для него борьбой за власть. Но логика ее развития приведет его к столкновению с существующей экономической и политической структурой. Это и подготовит горбачевскую программу перестройки. Абсолютное зло, воплощенное в деятельности КГБ и его председателя, помимо его желания привело к возникновению менее зловещего режима. Поэтому можно утверждать, что без Андропова не было бы Горбачева. И если мы хотим понять, каким образом вдруг в Кремле появился человек, утверждающий, что он стремится реформировать советскую систему, нам следует приглядеться и к карьере его предшественника и его будущего соперника, и рассмотреть события, предшествовавшие появлению Горбачева на мировой арене.
        Когда Андропов с Горбачевым поднялись в салон-вагон, они застали там не только генсека. Рядом с ним занимал место втянувший голову в плечи человек со скуластым лицом и узкими глазами, тонувшими в буграх нездорово красневших щек, в котором ставропольский секретарь узнал теперь повсюду сопровождавшего генсека Черненко.
        Тому, кто заглянул бы в вагон-салон и кто мог бы узнать заранее как развернутся события, картина показалась бы довольно интригующей. С одной стороны дубового стола располагались Брежнев и Черненко. Напротив — Андропов и Горбачев. О том, что Брежнев уже подумывает, чтобы сделать Черненко своим преемником, еще никому не известно. Если бы ему это удалось, то тем самым он обеспечивал не только продолжение своего курса, что, наверное, интересовало меньше всего этого наслаждающегося всем, что может дать ему его партийная жизнь, человека, но что было для него гораздо важнее — это обеспечивало ему место у кремлевской стены и, по крайней мере, на ближайшие после его ухода со сцены годы предохраняло от неизбежных разоблачений, обвинений в допущенных ошибках, с которыми каждый новый генсек обычно выступает по адресу предыдущего для оправдания того наследства, которое ему досталось. Брежнев не был дураком, он пережил два сбрасывания с пьедестала. Он не мог не понимать, что сбрасывание с пьедестала — это единственная свободная возможность, ставшая осознанной необходимостью для получившего власть, что она закон
партийной жизни. Все это Брежнев знал. По всей вероятности догадывался он и об амбициях сидящего напротив человека с дрожащими руками, в которых он тем не менее крепко держал свое ведомство — опору режима — КГБ.
        Но что мог думать дряхлеющий вождь, глядя на пышущего здоровьем ставропольца, родившегося в тот год, когда они с Черненко вступили в партию? Подсказывало ли ему его чутье, что реальный его наследник вот этот ставрополец, преданно смотрящий в глаза, ловящий его взгляд и подобострастно, заискивающе улыбающийся? Может, глядя на него, он узнавал себя, когда он, такой же молодой, с такой же улыбкой, готовый на все по первому зову, по одному лишь намеку вождя — сидел перед Сталиным, а потом — Хрущевым.
        Брежнев прекрасно понимал, что происходит сейчас в душе Горбачева, как затаилось все в ожидании одного слова, одного жеста генсека, с которым, как по мановению волшебной палочки, мог кануть в прошлое скучный, пыльный Ставрополь и возникнуть блестящая Москва.
        Горбачев ждал брежневского решения, наверное, гадая о том,удастся ли ему обойти своего давнего соперника — секретаря Краснодарского крайкома Медунова. Сейчас или никогда. Или он, или Медунов. Если победит краснодарец, Москвы Горбачеву не видать.
        Ждет и Андропов, которому нужен этот молодой, современно выглядящий, но тем не менее вполне надежный и ни на йоту не отступающий от партийной линии энергичный союзник. Именно такой партийный кадр нового типа, сочетающий внешнюю культуру с приверженностью партийным догмам, сейчас и нужен.
        Любящий цирк Брежнев, наверное, преставлял себя сейчас тем фокусником, за движением рук которого когда-то в детстве следил с таким же сердечным замиранием, с каким ждет от него сейчас решения своей судьбы ставрополец с родимым пятном.
        * Бог шельму метит, — мог думать Брежнев, — Шельма и есть, хитрая шельма. С Андроповым контакт установил, к Суслову втереться сумел. Земляки. Тянут друг друга. Ждет ведь, что из шляпы кролик выскочит. А вот и не выскочит . Но кролик все-таки выскочил.*
        На Брежнева произвели впечатление цифры, которые привел ставропольский секретарь. Край собрал рекордный урожай, продал государству 2,5 миллиона тонн зерна. Это на 700 тысяч тонн превышало установленный план и резко контрастировало с тем, что незадолго до этого генсек услышал, остановившись перед Ставрополем в Краснодаре. Его друг и протеже С. Медунов свое слово не сдержал. Краснодарский край продал зерна почти на миллион тонн меньше, чем он пообещал, выступая на ХХV съезде. А Брежнев очень рассчитывал на Медунова. Все было запланировано для его перевода в Москву, где ему предстояло возглавить сельскохозяйственный отдел ЦК. Но вначале Суслов, затем Косыгин и Андропов выдвинули своего кандидата — соседа Медунова. И Брежнев решил поступить иначе.
        В этот момент для него важнее ввести в Политбюро своих сторонников. Удалив из него К. Мазурова, он готовился выдвинуть кандидатом в члены партийного ареопага своего давнего днепропетровского друга Н. Тихонова, которого, зная о плохом здоровье Косыгина, прочил в председатели Совета Министров. Другой его ставленник — Черненко — должен был быть переведен из кандидатов в члены Политбюро. Главное для Брежнева — осуществить этот план, и тем самым добиться превосходства своей группировки в Политбюро. Потом можно будет и опять заняться Медуновым.
        Шеф тайной полиции знает о хранящихся в деле Медунова данных о его взяточничестве, присвоении государственных средств и других махинациях, о чем его подробно информировал Горбачев. Но он также знает, что докладывать Брежневу, занятому укреплением своих позиций и расстановкой повсюду лично ему преданных людей, одним из которых и был Медунов, об этом не только бесполезно, но и опасно.
        План Брежнева для него секретом не являлся. Воспротивиться ему у него сил было недостаточно, но осложнить его претворение в жизнь или задержать он мог. К тому же он был не одинок. Он мог полагаться на поддержку Суслова и Косыгина. И поэтому он рассчитывал на то, что, стремясь выиграть в главном, Брежнев пойдет на уступку в малом. Если бы случилось иначе, не исключено, что во главе Советской державы сегодня стоял бы не Горбачев, а взяточник и мошенник Медунов, и дело о коррупции, которое заведено было на него Андроповым, никогда бы не увидело свет. Но Брежнев предпочел уступить.
        Так в 1978 году перед Горбачевым открылась дорога в Кремль. Позднее он напишет, что именно с этого времени началось сползание страны на край катастрофы. В этом он неточен. Сползание к катастрофе началось с приходом к власти партии, которую ему предстояло возглавить. Но в эти, потом названные застойными, годы он и выйдет на ближние подступы к власти. Он будет приближаться к креслу генсека, а страна в это время — к краю катастрофы. И он не сделает ничего, чтобы помешать этому.
        Перевод Горбачева в Москву состоялся. Пока поезд с Брежневым отходит от перрона, следует напомнить об одном событии, на которое внимания было обращено меньше, чем оно того на первый взгляд заслуживало.
        20 февраля 1978 года читатели советских газет, развернув их, обнаружили Указ Президиума Верховного Совета СССР, в котором говорилось о награждении Леонида Ильича Брежнева орденом „Победы”. Советские люди, уже привыкли к тому, что глава государства и партии скромностью не отличается и потому не очень удивились его очередной награде. На Западе на это вообще мало кто обратил внимание. А зря! В награждении Брежнева орденом „Победы” нашел свое отражение важнейший факт современности.
        Для того, чтобы было понятно, о чем идет речь, следует из 1978 года перенестись на три с лишним десятилетия назад, к тем дням Второй мировой войны, когда полковник, а затем генерал-майор Брежнев читал в газетах указы о награждении орденом „Победы”. Увидеть в списке награжденных лучистой звездой, сделанной из платины и обрамленной бриллиантами, общий вес которых — 16 каратов, свое имя у него не было никаких шансов. Орден давался, как о том гласил его статут, ”за успешное проведение таких боевых операций, в масштабе нескольких или одного фронта, в результате которых в корне меняется обстановка в пользу советской армии”. Это было написано в 1943 году, когда шла война с Германией.
        Но в 1945 году Советский Союз войны не прекратил. Он продолжал вести ее. Изменился только противник. Им стали помогшие Советскому Союзу в ходе войны с Германией захватить пол-Европы западные демократии, из союзников превратившиеся во врагов. И в этой войне генерал-майор Брежнев принимал весьма активное участие. За четырнадцать лет пребывания на посту Генерального секретаря он сделал все, чтобы, несколько перефразируя положение об ордене „Победа”, в корне изменить обстановку в пользу Советского Союза.
        Эти изменения были весьма внушительны. Причем речь идет не об отдельных фронтах, а о целых странах и континентах.
        В Азии Западом в годы брежневского правления были потеряны Вьетнам, Лаос, Камбоджа. В Африке ему нанесены поражения в Анголе, Мозамбике и Эфиопии. У ворот в Красное море появился советский редут — Аден. В Латинской Америке Советский Союз по-прежнему сохранял находящийся в 90 милях от Флориды непотопляемый авианосец — Кубу.
        К этому надо добавить, что Советский Союз впервые стал обладателем военно-морского флота, бороздящего все моря и океаны. В то время как военные расходы Соединенных Штатов снизились с 9,4% национального бюджета до 5,4%. советские возросли с 11% до 13%, а возможно, и 15%. По американским расчетам, военные расходы Советского Союза в конце 80-х годов ежегодно достигали 17 процентов валового продукта страны. По официальным советским данным, на военные нужды уходит 20 миллиардов рублей, но западные специалисты полагают, что эту цифру надо увеличить по крайней мере в пять раз. В пересчете на доллары, согласно советскому курсу валюты, — это 155 миллиардов долларов в год!
        Распространение „холодной войны” на все континенты, ставшее основной приметой брежневской политики, как отмечал британский историк Пол Джонсон, „придало периоду 70-х годов атмосферу хронической нестабильности, столь характерную для 30-х годов”. Иными словами, создавалось впечатление, что в любой момент где-то может быть перейдена роковая грань, и мир опять, как и в 30-е годы, будет ввергнут в пучину всеобщей войны.
        За десять дней до опубликования Указа о награждении Брежнева орденом „Победы” вышли в свет его военные мемуары „Малая Земля”. В них он пишет, что тогда, когда он был всего лишь навсего начальником политотдела армии, то позволил себе не явиться на встречу с заместителем верховного главнокомандующего всесильным маршалом Жуковым, одного слова которого оказывалось достаточно, чтобы положить конец генеральской карьере, не говоря уже о каком-то полковнике-политике, которых Жуков терпеть не мог и пребывание которых в рядах вооруженных сил, как показали последующие его действия на посту министра Обороны, считал лишним. О том, что было, генсек пишет так:
        — Маршал хочет Вас видеть, — сообщили Брежневу из штаба.
        — Это что, приказ? — спросил я.
        — Приказа такого от него я не получил, — ответил штабной полковник. — Но он сказал, что хотел бы с Вами поговорить.
        Вся эта выдумка необходима генсеку, чтобы у читателя создалось впечатление, что несмотря на скромные полковничьи погоны, он, Брежнев был настолько значительной фигурой, что маршалы изъявляли желание с ним поговорить, как с равным, а он опять же, как равный мог себе позволить принять приглашение или отклонить его. Генсек стремился убедить всех, что уже тогда обладал стратегическими способностями, которые давали основание положить в его ранец маршальский жезл. Однако война кончилась, и тридцатидевятилетний „стратег” с „Малой Земли” маршальского жезла в своем ранце не нашел. Зато оказавшись у кормила власти Брежнев с лихвой наверстал упущенное. Он не только добился стратегического перевеса в пользу Советского Союза, но всерьез вступил в соревнование с Америкой в области вооружений. Так что если в годы войны с Германией у генерал-майора Брежнева не было никаких шансов прикрепить тот орден, на который он взирал с завистью, он его заслужил, воюя с Западом. Брежневское руководство совершенно игнорировало изложенный А. Сахаровым в 1968 году в его знаменитых „Размышлениях о прогрессе, мирном
сосуществовании и свободе” призыв пересмотреть тот традиционный метод в международной политике, который можно назвать „эмпирико-конъюнктурным” и суть которого „в максимальном улучшении своих позиций всюду, где это возможно при одновременном причинении максимальных неприятностей противостоящим силам без учета общего блага и общих интересов”.
        Нанести максимальный ущерб врагу оставалось всегда главной целью Брежнева, которого встречавшийся с ним неоднократно Никсон считал очень „жестким противником”. Для него это было куда важнее, чем собственные выгоды. И в этом он был достойным преемником и Ленина, писавшего о мирном „сожительстве” с капиталистическим миром, как о временном состоянии, и Сталина, заменившего неудачное слово „сожительство” на более благозвучное „сосуществование”, но по-прежнему грозившего неизбежностью решительного столкновения, и Хрущева, утверждавшего „необходимость и неизбежность революционной перестройки капиталистического общества”. Едва получив власть, Брежнев, поднявшись 6 ноября 1964 года на трибуну Кремлевского дворца съездов, заявляет, что „обстановка мирного сосуществования способствует успеху освободительной борьбы и осуществлению революционных задач народов”.
        Из всех ленинских цитат он наверное лучше всего запомнил эту:
        „Пока остаются капитализм и социализм мы мирно жить не можем: либо тот, либо другой в конце концов победит, либо по Советской республике будут петь панихиды, либо по мировому капитализму”. Порой кажется, что капитализм обречен. Но Брежневу невдомек, что остается совсем немного лет, когда начнут петь панихиду и по социализму и по основанной Ильичем Первым „Советской республике”. На часах истории отсчет приближающегося к ней времени уже начался. 7 ноября 1980 г., выступая в Нью-Йорке, я сказал, что мы до этого доживем. Хотя верили в это многие, уверенных в том, что это произойдет на самом деле и так скоро было немного.
        Брежнев, следуя правилам ленинско-сталинской стратегии, „использует вражду между капиталистическими странами” и делает все, чтобы служили панихиду по капитализму.
        Он полностью следовал ленинско-сталинской стратегии „слабого звена, ухватившись за которое надо вытянуть всю цепь”. Нежелание западных демократий, занятых научно-технической революцией, обеспечившей им невиданное процветание, уделить достаточно средств на оборону, их пренебрежение к тому, что происходит на периферии стран Запада, где ведутся так называемые освободительные войны, их непонимание того, какое значение приобрели террористическо-подрывные действия в сочетании с непрерывной массированной пропагандой, позволило брежневскому руководству нанести врагу серьезный ущерб.
        О масштабе развязанного в тылу западных стран террора, за кулисами которого стоял возглавляемый Андроповым КГБ, говорят следующие цифры. В 1971 году было совершено 279 террористических акций, а в 1980 году — 1709! Количество убийств, совершенных террористами, возросло за десятилетие после 1971 г. с 17 до 1169!
        Как писал в разгар разрядки в 1975 году тогдашний министр обороны маршал Гречко в своей книге „Вооруженные силы советского государства”, „советская военная доктрина всегда рассматривала наступление как главный вид боя и придерживается этого взгляда и сегодня... Только решительное наступление может привести к победе над врагом”. Такое наступление и было проведено в брежневские годы. Что бы потом ни говорили о времени Брежнева, называя его застойным, в этом отношении его таким назвать нельзя.
        А.Сахаров был прав, когда писал об отсталости „эмпирико-конъюнктурного” подхода к политике. Но он не учел того, что на восстановление своего влияния в потерянных вследствие применения „эмпирико-конъюнктурного” подхода регионах Западу придется тратить много сил и средств, которые он смог бы с большей пользой вложить в развитие своей экономики, добившись тем самым еще большего научно-технического и социального прогресса, став еще более в этом отношении недосягаемым для Советского Союза, и что победа коммунистов, к примеру, во Вьетнаме, нанесет американцам такую травму, которая надолго подорвет их волю к активным действиям на международной арене. К тому же, если успехи приходят один за другим, то это деморализует противника и укрепляет мораль внутри империи, где все больше и больше времени проводящего в очередях за всем необходимым обывателя это преисполняет чувством имперской гордости.
        В общем, несмотря на все разговоры о разрядке и тосты с Никсоном за смягчение напряженности, и в брежневские времена, как и прежде, число советских ракет, нацеленных на Запад, продолжало расти, и планета по-прежнему пребывала в беспокойном, хотя и не отмеченном большой войной, но и без надежного мира состоянии, которое можно назвать равновесием страха и ужаса.
        Но хотя внешне все было так же блестяще, как бриллианты на новом ордене Брежнева, отходивший от станции Минеральные Воды поезд заставлял вспомнить рисующий действительное положение дел за фасадом империи анекдот о поезде, в котором в разное время едут советские вожди.
        Говорят, что когда Сталину доложили, что перед поездом нет рельсов, он приказал расстрелять всех, кому стало об этом известно, кто мог прийти к такому заключению, а заодно и всех, кто расстреливал, и ехать вперед. Когда об этом сказали Хрущеву, тот предложил переложить вперед рельсы, оставшиеся позади, и продолжать движение. Сменивший его Брежнев, узнав, что двигаться опасно, предложил просто покачивать вагон и тем самым создавать иллюзию движения. История не сохранила высказываний по этому поводу промелькнувших, как тени, Андропова и Черненко, но пришедший им на смену Горбачев, узнав о том, что рельсов нет, заявит: „У нас гласность, потому говорю, товарищи, откровенно: никаких рельсов впереди нет!”
        Все это было лучше, чем кому-либо другому, известно довольно помахивающему вслед поезду генсека, стоящему рядом с Горбачевым человеку, которому он обязан своим переездом в столицу и который с полным основанием считает, что ему в не меньшей, а может, и в большей степени, чем Брежневу, полагается орден „Победы”, ему, Юрию Андропову, носителю негласного титула охранителя империи, путь к обладанию которым ему открыли неожиданные события, развернувшиеся в далеких от советских границ краях.

        ВОРОТА ЛУБЯНКИ
        Праздник был в самом разгаре. Кругом произносили тосты, опрокидывая одну рюмку за другой, громко пели. Никто не обратил внимания на то, как гостья вышла из-за стола и покинула зал. Быстро набрав какой-то номер телефона, она прошла к себе в комнату. Чемодан был приготовлен уже заранее. Захватив его, она вышла на улицу. Из темноты вынырнуло такси. Втолкнув торопливо чемодан, она назвала адрес.
        В Москве в этот день праздновали 8 марта. Здесь еще никто не знал о том, что произошло на вечере в советском посольстве в Индии.
        Попетляв по пустынным в эти часы улицам Дели, такси, наконец, остановилось перед входом в американское посольство. Выгрузив чемодан, который теперь казался особенно тяжелым, и расплатившись, женщина подошла к стоявшему у ворот морскому пехотинцу. Поговорив с посетительницей, солдат провел ее вовнутрь. Через несколько минут в приемной появились работники посольства. Она протянула им свой советский паспорт и назвала себя.
        В комнате повисла напряженная тишина. Короткие секунды казались ей вечностью. Наконец один из изучавших паспорт американцев спросил:
        - Вы говорите, что ваш отец Сталин? Тот самый Сталин? — в голосе его звучало с трудом скрываемое изумление.
        - Да, тот самый, - коротко подтвердила Светлана Аллилуева.
        Когда весть о побеге дочери Сталина достигла Москвы, там ей сначала отказывались верить. Это казалось невероятным... Дочь Сталина бежит на Запад - одна мысль об этом приводила в состояние шока.
        В Кремле не знали что делать. На Лубянке царила растерянность. Председатель КГБ В. Семичастный отдает приказ похитить беглянку и доставить в Советский Союз несмотря ни на что. Предпринимается несколько попыток, но все они заканчиваются неудачей. При этом множество советских разведчиков, которых сохраняли для более важных заданий, было раскрыто и арестовано. Это — грандиозный провал, и он не мог остаться без последствий.
        Как раз в это время развернувшаяся между двумя группировками в Кремле борьба за власть достигла своего апогея. Бывший комсомольский вождь Александр Шелепин только и ждал подходящего случая, чтобы совершить решающий прыжок. В своих руках он сумел сконцентрировать огромную силу. Когда в газетах перечислялись все его титулы, они занимали несколько строчек. Он был и членом Политбюро, и секретарем ЦК, и заместителем председателя Совета Министров СССР, и председателем комитета партийно-государственного контроля. Если к этому добавить, что многие из тех, кто работал с ним в ЦК комсомола (малом ЦК, как его называли), теперь занимали важные посты в „большом ЦК”, а КГБ было заполнено его ставленниками, включая и председателя В. Семичастного, то оказывалось, что власть и влияние, которыми уже располагал Шелепин, совсем немногим уступали влиянию и власти Брежнева. Казалось, ничто не может остановить „железного Шурика” на его пути к креслу генсека. Побег Аллилуевой рушил все его планы, хотя он об этом еще и не знает.
        Как человек, прошедший кремлевскую школу, Шелепин понимает, что удар, который теперь неминуемо обрушится на Семичастного, не пройдет бесследно и для него. Он предпринимает отчаянные усилия, чтобы спасти положение. И ему это отчасти удается. Но в решающий момент в большую политику вмешивается такая банальная вещь, как аппендицит. В мае „Железного Шурика” увозят в Кремлевку.
        Побег Аллилуевой, о котором секретарь ЦК Юрий Андропов был должным образом поставлен в известность, не представлялся ему событием, способным оказать какое-либо влияние на его карьеру и потому он не проявил к нему интереса больше, чем требовалось. Конечно, ему ясно, что это вызовет обострение в борьбе Шелепина с Брежневым. Поддерживать Шелепина он не собирался.
        Еще один человек, который в дальнейшем будет влиять на события, в это время лишь начинает выходить из тени. Его имя - Черненко, и его почти никто не знает. Положение, которое он занимает, пока не дает ему оснований ожидать, что то, что происходит, может иметь какие-то последствия для него. Правда, он уже заведует важным отделом в ЦК, и от него уже немало зависит, но погоды в большой политике он еще не делает.
        В своей палате на улице Грановского Шелепин оставался всего неделю. Но это была роковая для него неделя. Ее оказалось вполне достаточно, чтобы его надежды захватить власть растаяли навсегда. Он еще лежал в больнице, а судьба Семичастного была решена. На заседании Политбюро, где это обсуждалось, Брежнев предлагает своего кандидата. Он так же, как и Черненко, почти неизвестен стране. Но для Брежнева это и неважно. Главное, чтобы тот, кого он выдвигает, был полностью лоялен по отношению к нему. В том, что его кандидат именно такой человек, какой ему нужен, он не сомневался.
        В июне 1967 года имя брежневского ставленника узнает страна. Месяц назад назначенный председателем КГБ Андропов на июньском пленуме ЦК делается кандидатом в члены Политбюро. Тем самым Брежнев компенсирует ему потерю должности секретаря. На том же заседании Политбюро, знаменующем начало восхождения Андропова, происходит и окончательное падение Шелепина. Он теряет пост секретаря ЦК, дававший ему возможность контролировать КГБ и МВД, и со Старой площади отправляется на Калужскую заставу, став председателем ВЦСПС. Такого завершения своей карьеры был полон решимости избежать новый хозяин того здания на старинной московской площади, которое известно под именем Лубянки. К тому, что скрывается за этим именем, привыкли и совсем забыли, что было оно построено для других целей.
        Если бы кому-нибудь пришла в голову мысль покопаться в старых номерах когда-то популярного журнала ”Нива”, то в одном из них - за 1897 год, он бы обнаружил рисунки только что выросшего в центре Москвы величественного здания. Оно производит внушительное впечатление своими мраморными колоннами, украшающими все восемь его этажей широкими окнами и балконами, с искусной вязью оград. По тем временам оно считалось большим и было одним из самых богатых, построенных в столице за последние годы девятнадцатого века. Таким и полагалось быть месту пребывания второй по величине в империи страховой компании, стремившейся стать первой.
        Восемь лет назад, когда прибыль страхового общества "Россия” превысила два миллиона золотых рублей, владельцы общества, принадлежавшие к старинному московскому купечеству, решили, что пора расстаться со старым помещением на Варварке. Был куплен участок земли на вершине холма на углу Мясницкой и напротив Владимирских ворот. И вот теперь, весной 1897 года, цвет Москвы собрался на открытие нового здания страхового общества „Россия”. Среди гостей был и министр финансов, будущий премьер, С. Витте.
        * Когда была перерезана ленточка, гости прошли в просторный внутренний двор. Они с восхищением оглядывались вокруг.
        Особый интерес вызывали огромные, высотой в десять метров, чугунные с замысловатым орнаментом ворота с золотой буквой ”Р” на черном щите.
        - Наш символ! - с гордостью заметил один из владельцев, указывая на щит.
        - Да, такие ворота, если захлопнутся — пиши пропало, - осененный необъяснимым предчувствием, промолвил гость с бокалом шампанского в руках. Это восприняли как шутку, над которой следует посмеяться. Ну кто в том дворе, среди этих обряженных в крахмальные манишки, роскошные бобровые и соболиные шубы, легко попивающих и легко льющих рекой дорогое шампанское господ, мог вообразить, что всего через каких-то два десятилетия многие из них окажутся вновь в этом дворе и что железные ворота с великолепным орнаментом захлопнутся за ними навсегда?
        ...Разве можно поверить в это посреди веселья, когда жизнь кажется такой легкой и безмятежной?
        А пока звучит музыка, носится в весеннем небе аромат стоящих немалые деньги сигар и духов, сверкают бриллианты, среди которых, возможно, есть и те, что сыграют свою роль в жизни людей, которым суждено будет править страной, где неоспоримыми хозяевами чувствуют себя сегодня приглашенные на торжество.
        Минет 85 лет, и в Москве произойдет кража, о которой будут говорить повсюду. Среди украденных драгоценностей окажется и колье, некогда бывшее собственностью родовитой русской семьи. Сыщиков пошлют по следу. Но того, кто пошлет их, меньше всего будут интересовать старинные бриллианты... Колье станет оружием, с помощью которого будут пытаться свергнуть правителя страны, которая к тому времени перестанет называться Россией.
        Все это еще впереди. До этого еще десятилетия, а пока следует опять обратиться к тому, что писала „Нива”.
        Рассказывая о торжестве, журнал заметил, что сооружение такого здания прокладывает новые пути в архитектуре, что несомненно сделает имя Лубянки известным не только в России, но и далеко за ее пределами. „Нива” не могла и предполагать, насколько она оказалась права в своем пророчестве.
        Открытие новой резиденции страхового общества „Россия” не осталось незамеченным, но мало кто обратил внимание на то, что примерно в то же самое время некий симбирский дворянин и помощник присяжного поверенного по имени Владимир Ильич Ульянов выехал из Санкт-Петербурга к месту своей ссылки, в село Шушенское.
        Ему совсем неплохо живется здесь, в этом селе неподалеку от Минусинска. Своей матери он пишет: ”Шу-шу-шу... я называю в шутку место окончательного успокоения... Шу-шу-шу — село недурное.
        Невдалеке есть лес... река Шушь течет около самого села... На горизонте - Саянские горы или их отроги... Значит, и по части художественной кое-что есть, и я недаром сочинял еще в Красноярске стихи: ”В Шуше у подножья Саяна...”, но дальше первого стиха ничего, к сожалению, не сочинил.”
        Те, кто встречался с ним в то время, отмечают его необщительность, чрезмерную сдержанность, сухость и надменность в обращении. В 22 года он отговаривает товарищей от участия в сборе денег пострадавшим от голода. Он доказывает, как пишет Давид Шуб, что „голод играет прогрессивную роль, поскольку он заставляет крестьян задуматься о том, что из себя представляет буржуазное общество”. Вскоре он приобретает чемодан с двойным дном, в который помещает запрещенную литературу. За перевозку этой литературы он и получил три года сибирской ссылки.
        Появление на подмостках истории этого человека с монгольским разрезом глаз служило признаком грядущей опасности. В мир вступал политик нового типа: профессиональный революционер тоталитарного толка. Как и возникавшие за несколько веков до того на краю степи конные фигуры его предков говорили о скором приближении орды, так и он предвещал наступление разрушительной бури. Но как и на всадников с колчанами стрел за спиной никто не обращал внимания, пока не накатывался ордынный шквал, так же мало кто обратил внимания на то, что на самом деле представлял собой этот проповедовавший любовь к человечеству сибирский ссыльный. Стоит, однако, пристальнее взглянуть на то, какой была эта его любовь к человечеству. Потом его наследники тоже будут много говорить об этом, они тоже будут выступать в роли борцов за счастье людей.
        У Ленина, как свидетельствуют факты, любовь к человечеству носила абстрактный характер. Он, возможно, готов был любить человечество, но очень редко людей. Особенно тех, кто был рядом. Он любил дальнего. Он не принял, несмотря на получаемую им из года в год в гимназии пятерку по Закону Божьему, заповеди Христа о любви к ближнему. Было ли лицемерие чертой его характера уже тогда, когда он был гимназистом? Как пишут знавшие его, в окружавших его он видел не личности, а лишь проводников своих идей. С этой точки зрения он и оценивал их. Невозможно назвать ни одного человека, с которым он бы сохранил дружеские отношения. Друзей у него практически не было. Он готов был гладить кошечек, но человеческая жизнь для него мало что значила. Его последователь Гитлер в этом отношении пойдет еще дальше. Уничтожая миллионы людей, он, однако, озаботится судьбой собак и создаст даже пост специального уполномоченного по их охране.
        Пребывание в Сибири, при всех разговорах „о части художественной”, облагораживанию его характера не способствовало. Однако он, по-видимому, решил, что для удобства будущей революционной жизни необходимо обзавестись женой. Девица Крупская, с которой он познакомился в Петербурге, согласилась на его предложение. В „Шуше у подножия Саян” она стала его женой. Из ее воспоминаний мы узнаём, как им жилось там.
        „Владимир Ильич за свое „жалование” - восьмирублевое пособие - имел чистую комнату, кормежку, стирку и чинку белья - то считалось, что дорого платит. Правда, обед и ужин были простоваты - одну неделю для Владимира Ильича убивали барана, которым кормили его изо дня в день, пока всего не съест; как съест — покупали на неделю мяса, работница во дворе в корыте, где корм скоту заготовляли, рубила купленное мясо на котлеты для Владимира Ильича, тоже на целую неделю. Но молока и шанег было вдоволь и для Владимира Ильича, и для его собаки... Так как у Зыряновых мужики часто напивались пьяными, да и семейным образом жить там было во многих отношениях неудобно, мы перебрались вскоре на другую квартиру, полдома с огородом наняли за четыре рубля. Зажили семейно... Вначале случалось, что я опрокидывала ухватом суп с клецками, которые рассыпались по исподу. Потом привыкла...”
        Крупской приходилось стряпать, переписывать главы „Развития капитализма в России”, помогать Ленину переводить немецкие брошюры. После работы они ходили гулять.
        „Владимир Ильич был страстным охотником, завел себе штаны из чертовой кожи и в какие только болота не залезал. Ну, дичи там было!”
        Была у Ленина возможность применить к делу и свои юридические познания. Он завел у себя бесплатную юридическую консультацию, и к нему стали приходить поселенцы со всей округи. Это, кстати, давало ему возможность изучать сибирскую деревню.
        „Собственно говоря, - пишет Крупская, - заниматься юридическими делами Владимир Ильич не имел права, как ссыльный, но тогда времена в Минусинском округе были либеральные. Никакого надзора фактически не было.”
        Вот так он и жил, находясь на полном обеспечении ненавистного ему царского правительства, выписывая все необходимые русские и зарубежные издания, набираясь сил на лесных охотах и вырабатывая план свержения этого самого правительства. Отсюда, из Сибири, он шлет призывы к объединению социал-демократических организаций. Ему это необходимо для осуществления его целей. Из объединения должна, по его мысли, возникнуть партия. Небольшая, дисциплинированная, полностью ему подчиненная. Нечто вроде военной организации. В то время это было новостью. Ведь все существовавшие в России партии организационной строгостью не отличались. Многим такие вещи, как устав, были просто незнакомы, а членство было свободным и, в основном, выражалось в членских взносах. Ленин понял, что большая, пусть многочисленная партия, члены которой не связаны дисциплиной, куда менее эффективна, чем компактная, но дисциплинированная организация. За три с половиной века до него к той же мысли пришел и некий испанский дворянин дон Игнацио Лопес де Рекальдо, вошедший в историю под именем Игнация Лойолы. Основатель ордена иезуитов разработал
сложную организацию его. Сходство некоторых черт ее с ленинской партией поразительно. Например, первый разряд ордена — „испытуемые” — в ленинской партии получают имя кандидатов. А высший разряд, названный Лойолой „профессорами”, весьма напоминает Центральный Комитет. И те и другие подчиняются только высшему руководителю, которого избирают из своей среды. Отличительной особенностью иезуитов была их своеобразная мораль, если это можно было назвать моралью.
        В деле защиты католической веры она оправдывала обман, предательство, лицемерие, убийство. У тех, кто знаком с историей ленинской партии, возникает серьезное подозрение, что основатель ее неплохо изучил историю ордена иезуитов. Ведь и созданная им партия отличается той же беспрекословной подчиненностью нижестоящих вышестоящим и руководствуется все той же, оправдывающей все средства для достижения цели, моралью.
        Пописывавший стихи предшественник Андропова, циник и сибарит, Менжинский не случайно в минуту откровенности назвал Ленина „политическим иезуитом... незаконным сыном российского самодержавия... естественным наследником российского трона”.
        Осенью 1917 года Ленин мог уверенно заявить: „Есть такая партия!” В его руках она стала тем рычагом, с помощью которого он сумел перевернуть Россию. Для того чтобы перевернуть ее, ему не понадобилась огромная армия, а оказалось вполне достаточно кучки организованных партийцев, знающих, что делать, и делающих это, при общей растерянности более многочисленных противников, не имеющих единого руководства, разобщенных и потому не знающих, что делать.
        Ленин полностью следовал плану, некогда предложенному Огюстом Бланки, и теперь мог бы с удовлетворением повторить сказанное его учителем - „тоненьким, вкрадчивым, скрытным, похожим на институтку, впервые попавшую в общество” Ткачевым на похоронах француза: „Он был нашим вдохновителем и нашим вождем в великом искусстве заговора”.
        Предвидеть всего этого, живя в Шу-шу-шу, Ленин, конечно, не мог, но он упорно работает над созданием той организации революционеров, благодаря которой он в конечном счете перевернет мир, в котором не останется не только страхового общества „Россия”, но и само слово Россия исчезнет, а воздвигнутое с таким блеском здание в центре Москвы превратится в самый зловещий в истории человечества застенок.
        В 1897 году это казалось невероятным. Существующий порядок вещей казался прочным, устойчивым, как мраморные колонны нового здания на Лубянке. У его тогдашних хозяев не было ни малейших сомнений в вечности их мира, обеспечивавшего им процветание, которому не видно границ. И в самом деле то, чему они были свидетелями, могло лишь укрепить их оптимизм. Развитие империи шло стремительными темпами.
        Французский экономист Э. Тэри, изучавший Россию как раз в те годы, пишет, что за тринадцать лет с начала века промышленность выросла на 74%, а производство пшеницы — на 37,5%. Не было никаких оснований считать, что наступавший 1914 год будет хуже предыдущих.
        Приход четырнадцатого года двадцатого столетия отмечали, как и полагается, весельем, празднествами, балами и ярмарками. И кто мог знать, что в этом году суждено начаться войне, последствия которой окажутся роковыми для России? Кто мог предполагать, что через какие-нибудь три года российская империя перестанет существовать, а правителем страны станет мало кому известный человек с рыжеватой бородкой и калмыцкими глазами? Кому могло придти в голову, что через десять лет править страной будет некий кавказец, на заре века принимавший участие в бандитских налетах? Кто бы мог вообразить, что будущих правителей страны следует искать не в Зимнем Дворце, а в каких-то затерянных дремучих деревнях, всяких там Калиновках, Каменских, Больших Тесах, Нагутских?
        Хрущеву в этом году исполнилось двадцать. Брежневу только восемь. Черненко и того меньше — три года, а Андропов родился летом.
        XX век стремительно набирал темпы. Всего через пять лет после его начала, дотоле никому неизвестный сотрудник бернского патентного бюро, двадцатишестилетний Альберт Эйнштейн, опубликовал свою работу ,,К электродинамике движущихся тел”. Такое название могло привлечь только специалистов, но за ним скрывалось то, что не только опрокидывало просуществовавшее свыше двухсот лет ньютоновское видение мира, но и самым решительным образом повлияло на жизнь людей, не имеющих ни малейшего понятия о предмете работы бернского ученого, отнюдь не предполагавшего, что его теория относительности будет распространена и на социальные явления.
        Утверждения Эйнштейна об относительности таких, казалось бы незыблемых понятий, как пространство и время, позволяло поставить под сомнение все. Ничего постоянного, все относительно, провозглашал новый век. Это бодрящей дух музыкой отдавалось в ушах российского эмигранта, в 1913 году оказавшегося в том самом городе, где родилась теория относительности и где в то время жил ее создатель. Как он обещал однажды в юности, он и на самом деле пойдет другим путем. Он докажет относительность таких понятий как свобода, правда, справедливость, любовь. Он взорвет, казалось бы, незыблемый порядок вещей, отвергнет все привычные представления людей об отношениях друг с другом, заставит многих поверить в то, что единственно постоянная величина, действующая в независимости от скорости перемен в мире - это ненависть, классовая ненависть.
        В знаменитой формуле Эйнштейна М=ЕСон заменит массу материи — массой, оседланной его партией толпы, энергию — направленной на подрыв всего и вся энергией, созданной им партии, а скорость света — на возведенную не в квадрат, а в значительно большую степень быстроту распространения его призывов к революции. Такой была ленинская формула к тому времени, когда была сделана его фотография, которую спустя много лет можно было увидеть в Берне, неподалеку от дома, где жил Эйнштейн. С нее глядит хитрое с прищуренными глазами лицо человека, обозленного на весь мир. Ему было отчего злиться. В отличие от Эйнштейна, он никак не мог доказать справедливость своей формулы. О революции оставалось только мечтать. И он в отчаянии сетовал, что до нее не доживет. Ему неведомо, что, к счастью для себя и большому несчастью для великого множества граждан разных стран мира, — он до нее доживет. Он не предполагает, что ринувшиеся в самоубийственную пучину войны, великие державы обеспечат ему и власть и возможность осуществить свою формулу, претворить в действительность свою теорию относительной ценности ради достижения все
оправдывающей цели жизни миллионов людей.
        Стремление править приказывая, не считаясь с мнением других, по своей воле, присуще человеческому характеру. Оно может быть смягчено религией, моралью, государственной системой. Оно расцветает пышным цветом там, где этих сдерживающих сил нет, где, наоборот, как это было утверждено Лениным и развито Сталиным, религия провозглашается опиумом, мораль отбрасывается и подменяется партийной целесообразностью, а государственная система поощряет беззаконие и своеволие власть предержащих.
        То, что называется ныне сталинской системой, окончательно закрепилось в 30-е годы. Основные ее черты существуют и поныне. И те, кто пришел к власти в СССР сейчас, воспитаны в сталинских традициях. Пройдут поколения, прежде чем наследие Сталина будет окончательно похоронено. Если его захотят похоронить. То, что нынешние правители пришли к заключению, что система должна быть изменена, как это ни парадоксально, удивления не вызывает. Они марксисты. А основное положение марксизма гласит: теория проверяется практикой. Советская практика опровергла марксистскую теорию.
        Они и прагматисты. Андропов понял, что скованная система не способна выжить в эпоху новой электронной революции. „Коммунизм, - пишет Ричард Никсон, — оказался хорош для захвата и удержания власти. Но для того, чтобы обеспечить техническое превосходство, он не годится”.
        В опубликованном на Западе интервью известного писателя Юрия Нагибина мне попались такие строчки, рисующие положение в Советском Союзе: „Мы дошли до полного предела, нас обгоняют уже Китай, Индия и я не знаю, кто”.
        Андропов был информирован намного лучше. Но решение главного полицейского страны, естественно, было полицейским.
        Горбачев от его методов полностью не отказался.
        Захват весной 1990 года здания провозгласившей свою независимость от Москвы ЦК литовской компартии — копия проделанного кагебистами осенью 1968 года, когда ими было занято ЦК чехословацкой компартии. Утверждение, что делается это по просьбе самих же литовцев — буквальное повторение все тех же, уже использовавшихся и в Венгрии, и в Чехословакии, и в Афганистане приемов дезинформации и откровенной лжи, а компания запугивания Литвы — развитие и более современное применение тех же самых, ранее опробированных Андроповым в Будапеште, Праге и Кабуле методов. Каковы их корни? Каково их происхождение? Ответ на эти вопросы помогает понять происходящее сейчас в Советском Союзе.

        СЕМЕНА НЕНАВИСТИ
        Через восемьдесят лет после того, как акционеры страхового общества „Россия” с таким блеском отпраздновали открытие своей штаб-квартиры, в это здание, ставшее штаб-квартирой организации, от которой не застрахована жизнь ни одного советского человека, въехал новый хозяин. Было ему тогда 53 года. И если официальная биография соответствует действительности, в чем уверенным быть нельзя, то родился он 15 июня 1914 года. Тот, кто в будущем станет его главным соперником, жил на свете уже три года.
        Через тринадцать дней после рождения Андропова в мало кому известном боснийском городке Сараево некий Г. Принцип убьет наследника австрийского престола эрцгерцога Фердинанда и его жену. Никто еще не знает, что его выстрел приведет к войне, в результате которой рухнут империи, и появившийся на свет на какой-то железнодорожной станции ребенок станет правителем одной из них и что сменит его тот, что родился в глухом сибирском селе, рождение которого тоже отмечено выстрелом. Он прозвучал за одиннадцать дней, если опять официальная биография говорит правду, до того, как Черненко увидел свет, 1 сентября 1911 года, когда в Киевском оперном театре пуля Богрова оборвала жизнь Столыпина.
        Эти два выстрела определили судьбы миллионов людей. Без них мир вряд ли когда-нибудь узнал бы имена Черненко и Андропова, как и имена их предшественников. Река истории выбрала бы иное русло, и лето 1914 года так и осталось бы в памяти обычным летом дач, рыбалок, поездок на курорты, уходов в „ночное” — всем тем, что сопутствует приходу в российские города и деревни жарких дней. Кто мог предполагать, что станет оно последним мирным летом России, что совсем рядом война и революция, смывшая само слово „Россия” с географической карты?
        А пока шло лето... В Ставрополье, на станции Нагутская, где согласно официальной биографии родился Андропов, оно было таким, каким его описывает хорошо знавший те края Чехов: „За холмом глухо прогремел гром; подуло свежестью. Хорошо, если бы брызнул дождь!
        Еще бы, кажется, небольшое усилие, одна потуга, и степь взяла бы верх. Но невидимая гнетущая сила мало-помалу сковала ветер и воздух, уложила пыль, и опять, как будто ничего не было, наступила тишина. Облако спряталось, загорелые холмы нахмурились, воздух покорно застыл, и одни только встревоженные чибисы где-то плакали и жаловались на судьбу...”
        И хотя удары грома пугают, а молния наводит страх — все ждали грозы. Тишина была обманчивой. О том, что гроза уже за ближними холмами, раздавалось немало предупреждений. Одно наиболее поразительное следует вспомнить. Бывший министром внутренних дел в кабинете Витте Петр Дурново писал: „Всеобщая война в Европе чревата для нас огромными трудностями... Военные неудачи неизбежны... Этим обстоятельствам будет придано преувеличенное значение... Все неудачи будут приписываться правительству. В законодательных учреждениях начнется яростная кампания против него... В стране начнутся революционные выступления. Армия, лишившись надежного кадрового состава, охваченная в большей части стихийно-общим крестьянским стремлением к земле, окажется слишком деморализованной, чтобы служить оплотом законности и порядка. Законодательные учреждения и лишенные авторитета в глазах населения оппозиционно-интеллигентские партии будут не в силах сдержать расходившиеся народные волны, ими же поднятые, и Россия будет ввергнута в беспросветную анархию, исход которой не поддается даже предвидению”.
        Записка была подана совсем недавно отметившему 300-летие дома Романовых Николаю II. Ее нашли на его столе после того, как пророчество Дурново сбылось. Никаких следов того, что последний российский император ознакомился с ней, не оказалось.
        ...Гром гремел за холмом. Дождя еще не было, но все ждали грозы.
        В Нагутскую доходило лишь эхо далеких раскатов. Их совсем не слышно в сибирском селе Большая Тесь, что расположено неподалеку от тех мест, где отбывал ссылку Ленин, куда скоро сошлют Сталина и где родился Черненко. Спустя много лет, когда и он, и Андропов будут еще пребывать в полной безвестности, оба услышат популярную песню, передающую атмосферу предреволюционных лет:
        Тучи над городом встали,
        В воздухе пахло грозой...
        Но в то время Петербург пел другие песни. На фешенебельной вилле „Роде” танцевали только еще входившее в моду танго. Потом его будет танцевать на будапештских приемах и Андропов, к тому времени уже заметно приблизившийся к власти. В Петербурге, как о том свидетельствует в своих мемуарах великий князь Александр Михайлович, все внешне было, как всегда, прекрасно. „Золотой шпиль Адмиралтейства был виден издали на многие версты. Величественные окна великокняжеских дворцов горели пурпуром в огне заката. Удары конских копыт будили на широких улицах чуткое ухо. На набережной желтые и синие кирасиры, на прогулке после завтрака, обменивались взглядами со стройными женщинами под вуалями. Роскошные выезды, с лакеями в декоративных ливреях, стояли перед ювелирными магазинами... А по вечерам девы-лебеди кружились на сцене императорского балета под аккомпанемент лучшего оркестра в мире”.
        Те, кто открывал в те дни газеты, вряд ли уловил бы в них что-либо предвещавшее грозу. Это теперь, после того, как гроза прогремела, мы склонны придавать тем или иным сообщениям вещий пророческий смысл. Но современник, раскрыв „Русское слово”, или „Речь”, или „Русские ведомости”, интересовался прежде всего тем, что происходит в стране. Если заглянуть в номера, к примеру, за 13, 14 и 15 июня, в них мало что можно найти необычного. Правда, из мест, где родился Андропов, сообщают о предполагаемой забастовке рабочих. Но это местная забастовка, к которым привыкли и которые становились частью жизни современного государства, в какое ускоряющимися темпами превращалась Россия.
        О том, что предполагается эта забастовка, можно было прочитать не только в поддерживающих правительство газетах, но и в оппозиционных, в частности, в „Правде”, свободно выходившей в Санкт-Петербурге, и редактором которой в то время был доживший до правления Андропова В. М. Молотов.
        Газеты также писали о раскрытии „подпольной сети”, на сей раз не революционеров, а проституток, уже успевших освоить новое средство связи — телефон. В этом тоже не было бы ничего особенного, если бы не настойчивое стремление державшей в руках „сеть” мадам предложить свои услуги офицерам московского и петербургского гарнизонов. Это и навлекло подозрение полиции.
        Тем, кто видит во всем скрытый мистический смысл, было бы интересно прочитать, что всего за несколько дней до рождения Андропова сильнейшая буря пронеслась над Северным Кавказом. Она была такой силы, что прекратилось движение поездов, и отцу Андропова это, вероятно, доставило массу хлопот.
        Газеты писали также о том, что акции растут, особенно железнодорожные и металлургической промышленности.
        Россия обгоняет Францию по производству стали и выходит на четвертое место в мире. А по добыче нефти она занимает второе место, уступая только Соединенным Штатам. Хотя эти достижения и внушительны, но они гораздо менее неожиданны, чем другие, о которых в своем недавнем исследовании сообщает немецкий ученый К. Тельхейм: „К 1913 году Россия заняла четвертое место в мире среди производителей индустриального оборудования и шестое место по производству электромоторов”. Все это свидетельствовало о бурном развитии Российской империи.
        Редакторы выступали с критикой правительства. В общем, у того, кто читает газеты лета 1914 года, сейчас создается убеждение, что не только экономическая, но и политическая жизнь России все более и более приобретала черты свободного государства.
        Черты эти она потеряла при Ленине, так и не обрела при его наследниках.
        Бурное развитие не обошло и степные края, которые, как о том пишет в своем романе „Август 1914” тоже вышедший из этих мест А. Солженицын, превращались в настоящую житницу не только России, но и Европы.
        „Штиль в России кончился!” — восклицает солженицынский герой.
        А что же в Сибири?
        „...Все, что в России есть объемного, богатого, надежда всего нашего будущего — это северо-восток. Это — от Печоры до Камчатки, весь север Сибири... Сколько там можно из недр выгрести, сколько можно посадить, вырастить, построить, сколько людей расселить. Настоящее завоевание Сибири... — еще впереди!” — мечтает в „Августе 1914” инженер Ободовский.
        До осуществления его мечты еще далеко. Сибирь по-прежнему больше известна своими мехами, золотом и как место ссылки. Так привыкли считать в Европе и при этом не замечают, что все больше и больше становится на столе выпеченного из сибирской муки хлеба, на который кладут сибирское масло. Количество сибирских сельскохозяйственных продуктов, идущих за границу, растет. Полмиллиона тонн сибирского зерна и почти два миллиона пудов сибирского масла продается ежегодно на мировом рынке. В 1913 году они внесли свою лепту в те 1420,8 миллиона рублей, которые Россия получила от продажи товаров за границей. Это результат труда сибирских крестьян. Число их, начиная с 1889 года, когда правительство пришло к заключению, что переселение следует поощрять, — быстро растет. Завершение строительства Транссибирской магистрали делает переселение более легким.
        Сибирская колонизация была продолжением длящегося уже много столетий исхода российского крестьянства на свободные земли. Он особенно усиливается со второй половины XVII века. Разоренное польскими и шведскими войнами Московское царство искало путей к пополнению оскудевшей казны и как много раз в будущем так и тогда самым простым источником приобретения необходимых средств рассматривался крестьянский труд. Царь Алексей Михайлович повелевает боярам Одоевскому, Прозоровскому и Волконскому составить новое Уложение. В 1649 году его одобряет Земский собор и происходит окончательное прикрепление крестьян к одному владельцу и переход от него к другому запрещается. Ослушавшихся приказывалось „казнить безо всякой пощады, чтобы на то смотря, иным не повадно было так делать”!
        Однако и такое суровое наказание не останавливает людей предприимчивых, ищущих воли. Они бегут. Главным образом, на юг, где много свободной плодородной земли и где уже с XVI столетия на берегах Дона и Кубани живут казаки. Их воинское мастерство нужно государству для охраны его границы на краю степи, откуда не раз накатывались на Русь иноземные полчища. Но вольнолюбивая казацкая вольница, не всегда признававшая государеву власть, представляла для нее и опасность, о чем напомнило потрясшее Московскую державу крестьянское восстание, возглавленное донским казаком Степаном Разином.
        Со временем казаки становятся наиболее надежным воинством империи и в немалой степени благодаря им границы ее раздвигаются и достигают отрогов Кавказа, где они постоянно отбивают набеги воинственных горных племен. Для защиты от них по повелению Екатерины II в 1777 —78 годах сооружается город-крепость Ставрополь. С тех пор и начинается заселение прилежащих земель. В сороковых годах прошлого века сюда из Малороссии двинулась семья, глава которой носил прозвище Горбач.
        А за два с половиной столетия до того казаки, предводительствуемые Ермаком, завоевывают Сибирь, разбив летом 1582 года войско царя Кучума. Удаленность новых земель, хотя и служит надежной порукой того, что царская власть до беглецов не доберется, в то же время препятствует распространению поселенцев. С наступлением XX века все меняется.
        Заселение края идет быстрее, чем Канады. Темпы его вызывают изумление. Побывавший здесь в 1910 году Столыпин с гордостью замечает, что за триста лет, что Россия владела сибирскими землями, на них поселилось всего 4 —5 миллионов человек, а только за последние 15 лет сюда переехало 3 миллиона, из них полтора миллиона прибыло с 1907 по 1909 год.
        Где-то в этом потоке была и семья из Малороссии по имени Черненко. Сказать точно, когда это произошло, нельзя, но, судя по разрезу глаз и скулам ее известного представителя, времени с тех пор прошло достаточно для того, чтобы смешаться с местным монгольским населением. Как и в Ленине, сказавшем это, видимо, имея себя в виду, и в нем, если „поскрести его, можно обнаружить татарина”.
        Как жила эта семья, неизвестно. Но если она не была каким-то особенным исключением, то условия ее жизни должны были быть схожи с теми, в которых оказались остальные переселенцы. Один из проведенных в то время опросов показал, что 90% их живет на собственной земле, размер которой превышает 15 акров, что значительно больше, чем в тех местах, из которых они уехали. Почти у всех в хозяйстве есть лошадь, а 81% еще владеет такими сельскохозяйственными машинами, как веялки, молотилки и даже комбайны.
        Хотя Сибирь и была далека от того будущего, о котором мечтает солженицынский герой, но она, несомненно, была на пути к нему. Развивается не только сельское хозяйство и промышленность. Расширяется частная собственность, что, по мнению Столыпина, имеет и „культурно-политическое значение”, так как „может дать приток сюда свежих сил, образованных и предприимчивых деятелей, без которых едва ли мыслимо правильно поставить и земское и городское хозяйство”. Таких людей в сибирских краях становится все больше и больше. Они способствуют возникновению университетов, клиник, больниц, школ, театров, росту городов. Красноярск, вблизи которого находится село Черненки (так в то время называли односельчане родителей будущего правителя) , из маленького поселения превращается в город, в котором есть 26 учебных заведений и знаменитая, собранная купцом Юдиным и насчитывавшая свыше 100 тысяч томов, библиотека. Отсюда черпают книги Ленин и другие политзаключенные.
        Сколько же их было в Сибири, политических заключенных, в те времена? Согласно данным советского историка М. Гернета, с 1910 по 1914 год в России по обвинению в политических преступлениях было привлечено 25353 человека. Осуждены были далеко не все, а только 15277 человек. Даже если допустить, что все они были отправлены в Сибирь, то и тогда это не идет ни в какое сравнение с теми миллионами, что будут посланы сюда советской властью.
        Однако судьба политзаключенных вполне заслуженно привлекает к себе внимание. Некий англичанин Де Виндт даже решает поехать ознакомиться с положением дел на месте. Препятствий ему в этом не чинят. Побывав всюду, где ему хотелось, он приходит к выводу, что с заключенными в сибирских тюрьмах „обращаются весьма пристойно и пищей кормят вполне приличной. Поезда, доставляющие их, чисты и зимой отпаливаются”.
        Все то, о чем пишет англичанин, происходит в первые нелегкие для России десятилетия XX века. Это детство Черненко. Когда он вырастет, Сибирь превратится в зловещую страну ГУЛага, к созданию которого он тоже приложит руку. Рассказ англичанина в то время будет казаться невероятным сном.
        Коснулись происходящие в стране перемены и такой крупной железнодорожной станции, как Нагутская. С каждым годом увеличивался поток поездов. Шли товарные, нагруженные лесом, машинами, нефтью. Неслись, как отблеск какого-то еще далекого, но все приближавшегося мира пассажирские поезда с блестящими дамами и кавалерами, спешащими „на воды”.
        Рассказывают, что некогда Андроповы владели здесь землей, количество которой еще возросло после реформы Столыпина. Реформа эта окончательно ликвидировала крестьянскую общину, разрешив свободный выход из нее. Она также предусматривала продажу свободной удельной и государственной земли крестьянам. Создан был специальный банк, субсидировавший эти покупки. Все это неизбежно должно было привести к созданию класса крестьян-собственников, появление которого так пугало Ленина, считавшего, что это сделает революцию невозможной.
        Лишь в одном Ставропольском крае столыпинская реформа позволила крестьянам приобрести свыше 1,6 миллиона акров. Средний размер крестьянского хозяйства составлял теперь здесь 40 —50 акров. Но не только в земле было дело. То, что крестьяне сделались полноправными собственниками своей земли, то, что они получили возможность развивать свое хозяйство и тем улучшать свое благосостояние, сразу же сказалось и на их отношении к труду. Он стал намного производительней. Крестьяне почувствовали гордость за свой труд. Они, быть может, впервые ощутили себя кормильцами России, которым в недалеком будущем предстояло стать кормильцами мира. Конечно, это должно было сказаться и на характере российского хлебороба. Каким он мог бы стать? Можно предполагать, что еще несколько лет и смягчился бы, стал бы более цивилизованным российский крестьянин. Жизнь в достойных человека условиях заставила бы его с уважением относиться и к своей жизни, и к жизни других, а обладание собственностью сделало бы его ценителем и чужой собственности.
        Все это могло бы быть так. Но кто может сказать, как бы стало на самом деле? Одно ясно. Слишком поздно появилась на историческом небосклоне России величественная фигура чернобородого саратовского губернатора, о котором Николай II писал своей матери: „Я не могу сказать тебе, как мне нравится и как я уважаю этого человека”. Ему суждено было остаться лучшим премьер-министром в истории России, но ему не суждено было видеть завершение своего направленного к ее спасению плана.
        Выстрел Богрова оборвал жизнь Столыпина. Остановить начатую им реформу он не мог. К тому времени, когда большевики выступили с лозунгом „Вся земля крестьянам”, две трети этой земли уже принадлежало крестьянам. И не было смысла проливать столько крови, разорять возникшие на этих двух третях хозяйства для приобретения этой одной трети. Еще более бессмысленным это становится, когда смотришь на карту России, где огромные просторы Сибири и Алтая не освоены до сих пор.
        Результаты столыпинской реформы давали себя знать по всей стране. Сохранились данные по району, прилегающему к Енисейску. Это на север от Красноярска, и условия здесь посуровей, чем в той местности, где жили Черненки. Данные эти показывают, что енисейские крестьяне через год после реформы приобрели сельскохозяйственной техники на 602542 рубля. Цифра эта по тем временам немалая.
        Оказался ли отец Черненко среди тех, кто сумел своим трудом сколотить копейку, или он был в числе лодырей и пропойц, не способных заработать ничего? То, что Черненко утверждает, что в двенадцать лет его послали работать к хозяину, совсем не значит, что его семья была бедняцкой. К хозяину могли послать и учиться, и просто уму-разуму набраться.
        А в Ставрополье у Андроповых дела, видимо, шли неплохо. Бедняками они, наверняка, не были, раз, согласно официальной биографии, называющей Владимира Андропова железнодорожным служащим, хватило у его родителей средств на то, чтобы дать ему образование и обойтись без него в хозяйстве.
        Но было или не было хозяйство Андроповых зажиточным, с началом революции и последовавшей за ней гражданской войной от зажиточности остались одни только воспоминания.
        Известно, что гражданская война нередко разрубала семьи на два непримиримых, яростно враждовавших между собой лагеря. Отец воевал с сыном. Брат с братом. Вся веками накапливавшаяся ярость, усиленная, если верить Фрейду, комплексом Эдипа, или, если верить Марксу, классовой ненавистью, или, если забыть и о первом, и о втором, — упрямством тех, кто верил, что все должно быть именно так, а не иначе, -вырвалась наружу. Как это было в семье Андропова, мы не знаем. Судя по официальной биографии, можно предположить, что „смутные, — по выражению Деникина, — годы России” его семья провела на станции Нагутская. Она находилась не только в центре ожесточенных боев, какие всегда ведутся за овладение важными узловыми станциями, но и в центре развязанного большевиками безудержного террора. Будущий шеф тайной полиции рос под его сенью. Вести о том, что творится в соседних городах, доходят до Нагутской. Становится известным, что 2 сентября 1918 года коммунисты зарубили шашками 116 заложников, среди которых генералы Рузский и Радко-Димитров, и что в Ставрополе каждую ночь расстреливают десятки людей. Позднее в своем
исследовании „Красный террор в России” С. Мельгунов напишет: ”... не было места, где появление большевиков не сопровождалось бы сотнями жертв, расстрелами без суда”. Как кошмарный сон восприняла бы старающаяся спастись посреди этих кровавых расправ семья станционного служащего Андропова, если бы ей сказали, что подрастающий в семье младенец станет во главе самого расстреливающего ведомства в мире.
        Расстреливали и белые. Но Чека создано не ими. Не они развязали террор. То, что они потерпели поражение, лучшее свидетельство, что их террор был не чета тому, который, по рассказу не стеснявшегося его применять Троцкого, и спас советскую власть. Полностью оправдывалось написанное Марксом 5 ноября 1880 года Ф. А. Зорге, деду знаменитого советского разведчика: „В России мы имеем центральный комитет террористов”.
        Гражданская война не утихает. Нагутская переходит из рук в руки. И белые, и красные требовали от начальника станции одного и того же — паровозов, вагонов, быстрого и внеочередного пропуска поездов. То, что отец Андропова в этих условиях сумел остаться в живых, свидетельствует о его незаурядных способностях угождать всем, у кого был в руках символизирующий власть револьвер. Быть может, эта черта характера передалась и его сыну? Быть может, слушая рассказы взрослых о тех днях, он и уверовал в то, что власть принадлежит тем, у кого в руках „наган” или „маузер”? Быть может, потому и решил позднее, что лучше заполучить пистолет самому?
        Биография Андропова пестрит вопросительными знаками. Впрочем, и в биографии его преемника их не меньше. Южная часть Красноярского края была ареной упорных боев между отступавшей армией адмирала Колчака и продвигавшейся вперед Пятой армией красных, руководимой Иваном Смирновым, которого потом назовут сибирским Лениным и который погибнет в застенке Сталина. Черненко минуло в то время 9 лет,и он уже мог запомнить кое-что из того, что видел и слышал. Может, и в их село дошла весть о том, как предали вчерашние друзья адмирала, и что расстреляли его на берегу Ангары в соседнем Иркутске...
        Докатившиеся до Сибири красные волны принесли с собой все то, о чем писал М. Волошин:
        Правду выпытывали из-под ногтей,
        В шею вставляли фугасы,
        „Шили погоны”, „кроили лампасы”,
        ,Делали однорогих чертей” —
        Сколько понадобилось лжи
        В эти проклятые годы,
        Чтоб разъярить и поднять на ножи
        Армии, царства, народы.
        Семена этой посеянной ложью ненависти уже тогда запали в душу будущего советского вождя. На созданной ею кровавой почве вырастали преемники Ленина и Сталина.

        КРЕПОСТНОЕ ПРАВО БОЛЬШЕВИКОВ
        Во времена Чехова звание телеграфиста обеспечивало тужуркой с петлицами, и если ее обладатель в дополнение к лихо закрученным усам мог еще и петь под аккомпанемент гитары „жестокие” романсы, доступ в определенное общество ему был открыт. В чеховские времена Андропов, наверняка, был бы причислен к разряду тех интеллигентов, которые дружной толпой, попыхивая папиросами и декламируя Надсона, заполняли гостиные городков вроде Моздока, куда в 1930 году перебрался будущий генсек. Когда Андропов стал телеграфистом, все это кануло в вечность. Само слово „интеллигент” в то время звучало как бранное. Принадлежать к интеллигенции было не только не модно, но и опасно. Отголоски такого отношения к интеллигенции слышатся и в наши дни, когда „Правда”, рассказывая об Андропове, всячески стремилась подчеркнуть, что новый вождь, дескать, был рабочим. Но ведь общеизвестно, что работающих на телеграфе называют не рабочими, а служащими.
        А вот Черненко в этом отношении скрывать нечего. Если верить его рассказу, ему исполнилось 12 лет, когда его послали работать к хозяину. Эта черта его биографии пришлась очень кстати, когда он через три года надумал присоединиться к тем горластым ребятам, которые объявили себя ячейкой коммунистического союза молодежи. Пройдет еще совсем немного лет, и он совсем по-другому заговорит со своими бывшими хозяевами. Пока же он продолжает делать, что прикажут.
        Как для одного, так и для другого будущего вождя — это тот период их жизни, когда, как метко подметил в свое время князь П. Святополк-Мирский, из „русского парня вырабатывался своеобразный тип полуграмотного интеллигента, почитающего своим долгом отрицать семью и религию...”
        Спустя два года, в 1932 году, мы застаем Андропова  в Рыбинске. Город этот покрупнее Моздока. Была в нем хоть и небольшая, но разнообразная промышленность. Но Андропов сумел найти для себя место только лишь матросом на курсирующей по Волге старой посудине.
        Прологом к появлению на политической арене поколения, к которому принадлежали будущие наследники Сталина, явилась начатая им коллективизация. В 1928 году Сталин услыхал о гигантской, владеющей 30 тысячами гектаров земли ферме Кемпбелла в Монтане, занимавшей первое место в мире по производству зерна. Он решил покрыть такими фермами Советский Союз. Это давало ему возможность одновременно решить и продовольственную проблему, и превратить ненавидимое и страшное для него крестьянство в послушное орудие выполнения его воли. Последствия этой сталинской фантазии были ужасающими. В процессе претворения ее в жизнь, как писал Лешек Колаковский, „вся партия превратилась в организацию угнетателей и палачей. Никто не оставался невиновным. Все коммунисты стали соучастниками в подавлении общества. Таким образом моральное объединение партии приобрело новые черты, и она вступила на путь, с которого невозможно было повернуть назад”.
        Очередную ломку уже с трудом устоявшегося уклада жизни, испытываемую опять страной, иные историки называют третьей революцией. Вызвана ли она была внутрипартийной борьбой за власть или, наоборот, она вызвала борьбу в партии — в данном случае неважно. Важно другое. После передышки всего в каких-то восемь — десять лет в стране по сути дела вновь вспыхнула гражданская война. Именно этого и опасалась возглавляемая Н. Бухариным оппозиция. Не следует делать из него и его сторонников святых. Они были такими же коммунистами, как и их противники. И на их совести немало пролитой крови. Однако то, что было для них приемлемым в период борьбы за власть, было неприемлемо тогда, когда эта власть находилась в руках их партии. Иными словами, они не готовы были к террору против собственного народа, для них существовал предел страданиям, которые можно было причинить для достижения цели. Для Сталина такого предела не существовало. Для завоевания единоличной власти он готов был пойти на все, на любые жертвы, при одном только условии: эти жертвы будут приносить во имя него другие. Для того чтобы заполучить всю власть в
свои руки, Сталину надо было переделать всю страну по своему образу и подобию. Это должна была быть страна, в которой не было бы не только оппозиции его единоличному правлению, но и желающих создать такую оппозицию. В этом смысле все его наследники, что бы они ни говорили потом, тем, что они оказались у власти, обязаны именно созданному Сталиным режиму, потому что вырубил он тех, кто смог бы этому режиму бросить вызов.
        Предпринятая Сталиным в конце двадцатых годов индустриализация была первым шагом к созданию режима единоличной власти. Вторым шагом была коллективизация.
        Это только в учебниках большевики называли крестьян союзниками. Для Сталина разбогатевшие, твердо стоявшие на своей земле крестьяне были первейшими врагами. Ведь они были экономически независимыми, они не нуждались в подачках государства для того, чтобы выжить, и потому могли поступать так, как считали нужным, а не так, как хотелось бы кандидату в диктаторы. Чтобы впредь они поступали так, как того требовал от них хозяин, их надо было вновь обратить в то состояние, из которого они вышли ровно семьдесят лет назад. Тогда, в 1861 году, декретом царя-освободителя Александра Второго крестьяне были освобождены от крепостного права. Теперь, в 1931 году, их загоняли в колхозы.
        О том, как они относились к тому, что происходило, свидетельствует то, как они расшифровывали название загонявшей их в колхозы партии. ВКП/б/ для них означало „второе крепостное право большевиков”. Крестьяне отчаянно сопротивляются. Местами дело доходит и до вооруженной борьбы. В деревню посылаются карательные отряды. В ход пущена вся машина сталинского террора, в которой занимает отведенное ему место уже выбившийся их тех, кого Сталин называл „винтиками”, в инспекторы ЦК — Михаил Суслов.
        ЦК партии принял постановление, по которому „для борьбы с кулачеством” разрешалось применение „всех необходимых мер... вплоть до полной конфискации имущества кулаков и выселения их”. Тех, кого загнать в колхозы было нельзя, уничтожали.
        Именно так Суслов и действует. При этом оправдание тому, что творил, он, как и тысячи других, подобно ему приводивших террор в исполнение, наверное, находил в философской сентенции, высказанной примерно в эти же годы „великим пролетарским писателем”: „Тот, кто не с нами, тот против нас и подлежит уничтожению”.
        Все они, как и многие миллионы советских граждан до них и после них, были принесены в жертву идеологии, жрецом которой был бывший семинарист, недавно отпраздновавший свое пятидесятилетие, но который сам напрочь лишен был каких-либо идеалов, кроме идеала силы и власти.
        Этому воцарившемуся в Кремле и ставшему неограниченным властителем российской земли человеку, „нет, не человеку, а дьяволу”, как писал в своих „Мемуарах” композитор Шостакович, „мечтавшему быть высоким и иметь сильные руки”, ничего не стоило своими коротенькими ручками застрелить и собственную жену, и подписать смертный приговор бесчисленному множеству неведомых ему людей. Он служил примером все более и более захватывавшей умы людей релятивистской морали, оправдывавшей все, считавшей все относительным и, по сути дела, отрицавшей мораль. Многим это пришлось по душе. Это снимало все ограничения. Все оправдывалось. Им становилось легко без сдерживавших принципов, принесенных в мир заветом Моисея и заповедями Христа.
        Но это была обманчивая легкость. За нее расплачивались кровью.
        Один из пророков новой морали утверждал, что „революционная мораль зависит от революционной стратегии и тактики”. И потому, доказывал Троцкий, убийство царских детей оправданно, потому что политически полезно и потому что исполнителями его были представители пролетариата. Но когда по приказу другого пророка новой морали его дети были убиты, он объявил, что Сталин не представляет пролетариат, и убивать его, Троцкого, детей неправильно.
        Не щадили ни женщин, ни детей, ни стариков. Все были врагами. И к крестьянам не знали пощады, как сами они не знали ее за десятилетие до того к дворянам и помещикам. Кровавая карусель совершала очередной поворот. И хотя Сталин, стремясь переложить вину на других, в своей статье „Головокружение от успехов” и призвал к более умеренным темпам коллективизации, число потерянных в ходе ее голов от этого не уменьшилось. Вызванное кровавой каруселью головокружение не прекращалось.
        Подлинным выражением того, что происходило, явился возникший в стране на следующий год после рождения Горбачева голод. Его вызвала не засуха. Причиной его было сопротивление крестьян и политика государства, выкачивавшего продукты по им самим установленным низким ценам. Как пишет в своей „Истории коммунистической партии Советского Союза” американский ученый Леонард Шапиро, „Голод был искусственным: количество зерновых резервов сократилось очень незначительно, но правительство настаивало на сохранении заготовок на том же уровне, в то время как крестьяне умирали с голоду. Количества зерна, выжатого государством из крестьян в 1932 —1933 гг., было всего только на одну пятую меньше количества 1931 —1932 гг. и значительно выше, чем в 1929 —1930 годах”. Позднее в разговоре с Черчиллем Сталин скажет, что в результате всего этого погибло миллионов десять крестьян. Это половина того, что по советским официальным данным погибло от рук врагов-немцев в годы советско-германской войны 1941 — 1945 годов. Так что названные Сталиным цифры служат лучшим доказательством, кто был подлинным, а не выдуманным врагом
народа в тридцать первом году. „Большинство убитых, — рассказывал Сталин Черчиллю, — были крайне непопулярны, их убивали собственные батраки”. Сталину и в голову не пришло осуждать такой разгул беззакония. Ведь это было то беззаконие, которое было ему выгодно. Это было беззаконием разожженной им войны всех против всех.
        Коллективизация имела далеко идущие последствия не только для Советского Союза, но и для всего мира. Ничего не подозревавшее в начале тридцатых годов европейское еврейство не могло и предполагать, что она имеет самое прямое отношение к его последующей судьбе, что за тем, что делает Сталин, внимательно следит Гитлер, для которого сталинское решение крестьянского вопроса станет предварительным испытанием задуманного им „окончательного решения” еврейского вопроса. Не знали и жители далекой Камбоджи, что их стране предстоит стать Кампучией, а им самим жертвами экспериментов красных кхмеров, старательно изучивших сталинский урок коллективизации и уничтожения российского крестьянства.
        В самый разгар этого кровавого перепалывания страны в Ставрополье, тогда входившем в состав Северо-Кавказского края, некий Андрей Горбачев организует один из первых в крае колхозов -„Хлебороб”. Гибнут в лагерях его родственники, не принявшие сталинского плана закрепощения крестьянства, но упрямый Андрей не отступает. Он с партией, огнем и мечом насаждавшей новый порядок. Выполнение того, что предписывала новая партийная религия, в которую он уверовал, как прежде верил в Бога, для него было важнее. Он, по-видимому, принадлежал к распространенному в этих краях типу упрямых крестьян, раз что взявших себе в голову, то уж от этого потом не отступавших, хоть кол на голове теши.
        К концу марта 1931 года секретарь Северокавказского крайкома Б. Шеболдаев мог доложить Сталину, что 86,4 процента всех крестьянских хозяйств края было коллективизировано. Для осуществления плана Шеболдаев не считался ни с чем. Он требовал жестокой расправы, высылки целых деревень, „потому что все обязаны отвечать за действия своих соседей”.
        Примеру секретаря крайкома обязаны были следовать все руководители, на каких бы ступеньках партийной лестницы они не стояли, если сами не хотели попасть в число отправляемых на этап, хотели выжить и преуспеть в своей партийной карьере.
        Все это происходит рядом с теми местами, где разворачивалось действие романа „Поднятая целина”, авторство которого официально приписывают Шолохову. В действительности все было намного страшнее. В этих краях крестьяне оказывали особенно упорное сопротивление.
        О том, каких масштабов оно достигло, можно судить по тому, что для его подавления Сталин вынужден был направить сюда возглавляемую Л. Кагановичем специальную комиссию, в которую входили А. Микоян, заместитель председателя ОГПУ Г. Ягода, начальник ГлавПУРА Красной Армии Я. Гамарник. Ей были предоставлены чрезвычайные полномочия. В крае по сути дела было введено военное положение. Машина террора была пущена на полную мощность. В числе его самых активных проводников был и прибывший вместе с комиссией М. Суслов, один из будущих покровителей внука Андрея Горбачева. Через несколько лет он сменит на посту секретаря Северокавказского крайкома Шеболдаева, объявленного, как и гонимые им крестьяне, „врагом народа” и расстрелянного.
        Село Привольное, где жили Горбачевы, не было исключением. И здесь коллективизация прорубала кровавую межу между вчерашними друзьями, соседями, родными. Сказать, что между ними были какие-то идейные расхождения, нельзя. Припоминались старые обиды, не утихшая вражда, а главное, вырывалась наружу злобная зависть. Зависть неудачников к тем, кто сумел добиться успеха. Власть играла на этом, а тем, кто ей поверил и пошел за ней, казалось, что все то, о чем они давно мечтали, наконец-то осуществляется. Одним махом можно и расквитаться с кем надо, и прихватить чужого добра, и, не трудясь, выйти в люди, а то, глядишь, как Андрюха Горбач, и в начальники. Ради этого можно было пойти на все. И на подлог, и на грабеж, и на убийство, тем более, что власть-то была на твоей стороне. Ради этого отказывались и от самих себя, от своей памяти, от того, что было завещано предками, от того, о чем напоминала тоскливо поглядывавшая на происходящее высившаяся церковь, если не спалили ее ретивые последователи Андрюхи Горбачева.
        Именно в это”мирное”время у его сына Сергея и его жены Марии (2 марта 1931 года) родился сын, которого нарекли Михаилом, хотя святого с таким именем святки в тот день не числят. В том, что родители были людьми крещеными, сомнений быть не может. Был подвергнут православному обряду и новорожденный.
        Уже три года как начатая Сталиным коллективизация кровавым кнутом полосила российские просторы. Умирали цветущие села, жители которых насильно высылались в Сибирь. Гибло налаженное годами труда хозяйство. Толпы опухших от голода людей двигались по дорогам. Кордоны из партийцев гнали их прочь. Под страхом наказания оказывать помощь несчастным людям запрещалось. Все это лишь усиливало сопротивление коллективизации. Его удалось сломить не сразу, как это косвенно признает вышедшая в том же 32-м году в Ростове книга. При этом погибла примерно одна десятая населения края, около 600 тысяч человек.
        Участвовал ли комсомолец Андропов в коллективизации?
        Обстановка в то время на Северном Кавказе была такой, что коммунистам на выполнение сталинских приказов приходилось бросать все наличные силы. До „головокружения от успехов” им было далеко. Нужны были такие, как Андрюха Горбач. Не мог оставаться без дела и семнадцатилетний комсомолец Андропов. Оба обязаны были выполнять задание партии и следить за тем, чтобы все сопротивляющиеся коллективизации немедленно отправлялись в Сибирь, где орудовал молодой комсомолец Черненко.
        Высылали сотнями тысяч. Повстречавшийся с ними на вокзале в Курске советский разведчик В. Кривицкий, потом оставшийся на Западе, напишет: „Того, что я увидел, я никогда не забуду. В зале ожидания набилось около шестисот крестьян — мужчин, женщин, детей — их как скот перегоняли с одного лагеря в другой. Многие лежали почти голые на холодном полу. Другие явно умирали от тифозной горячки. На каждом лице видны были голод, мука, отчаяние.”
        Забыты, сказкой кажутся в условиях советской власти те теплые чистые вагоны, в которых, как отметил англичанин Де Виндт, перевозило заключенных царское правительство. Тех, кого советский режим объявлял врагом, он переставал считать людьми. По отношению к ним было допустимо все. Так и поступали с теми, кого называли кулаками.
        „Мы черт знает что делаем... Мы называем кулаком подлинного середняка, совершенно законно желающего быть зажиточным!” — восклицает тогдашний глава правительства Рыков. „Мы давим и тесним капиталистические элементы деревни, доводя их до разорения”, — отвечает Сталин.
        Все это началось в тот год, когда Сталин пожаловал в Сибирь. Спец-поезд несся по зауральским просторам, а телеграф выстукивал директивы: отказывающихся сдавать хлеб — в тюрьму. Направить на поиски спрятанного зерна бедняков. Давать им за это 25 процентов найденного.
        „Линия Сталина — смертельная опасность для революции”, — хватается за голову Бухарин, не понимая, что главное для Сталина — власть.
        Частник, зажиточный крестьянин мешают установлению единоличной, неограниченной власти, и потому он решает их уничтожить. Этот пример не останется незамеченным его преемниками. Они учатся на нем. Вывод ясен: если для захвата власти можно пожертвовать жизнями миллионов, то какое имеет значение жизнь одного?
        Опять, как и за десять лет до того, в 1918 году, советская власть натравливает одних деревенских жителей на других. Вот тут ей и становятся необходимы такие, как Черненко. Его не отягощенный образованием мозг легко воспринимает приказы. Он расправляется со всеми, на кого ему указывает его партия. Она теперь его новый хозяин. Ведь это благодаря ей он получил возможность распоряжаться жизнями тех, от кого еще недавно зависел.
        Не сохранилось описаний того, как вел себя он в годы „уничтожения кулака как класса”. Но вряд ли его „деятельность” отличалась от поведения тех, кто врывался в дома, выгонял их обитателей с насиженных мест, отбирал все, „доводя их до разорения”, посылая на верную гибель. И он был среди тех, кто не считался ни с чем. Его последующая партийная карьера подтверждает это. Будь он мягок, прояви отзывчивость — карьера бы не состоялась.
        Им движет не только то, во что он теперь уверовал так же, как прежде верил тому, чему его учили в приходской школе. Им движет еще и ненависть. Она распространяется не только на тех, кого его партия называет „классовым врагом”, но и на его личных врагов, кому он завидует что в чем-то преуспели они больше его. Сила стоящей за ним партии дает ему возможность свести счеты со всеми, с кем свести их мечталось давно. Лозунги, рассчитанные не на понимание, а на бездумное их усвоение в соединении с ненавистью, зарядили малограмотного батрака из Большой Теси той энергией, которая потом движет им долгие годы.

        МАТРОС АНДРОПОВ СХОДИТ НА БЕРЕГ
        Проплавав какое-то время на речном пароходе, Андропов оставляет матросскую службу.
        Следующим этапом явилось получение образования. Выбор его падает на речной техникум, куда принимают после семилетки.
        Окончив техникум, Андропов его не покидает, а остается в нем секретарем комсомольской организации. Должность эта платная, и выборы на нее — простая формальность. Собранию всегда предлагается кандидат, уже одобренный партийным и вышестоящим комсомольским начальством. Через некоторое время его назначают комсоргом Рыбинской судоверфи им. Володарского. Было ему тогда 22 —23 года.
        К этому возрасту комсомольцы редко остаются девственниками, если только не страдают каким-либо физическим недостатком. Кроме того, партийная мораль в те годы еще не успела обрасти коркой ханжества. Комсомолки в „синих чулках” никогда не ходили, а тогда тем более. Ведь у всех еще свежи были в памяти партийные выступления против брака и семьи, как ячейки буржуазного быта, которую следует разрушить. Это на них, на партийные директивы, ссылался герой Зощенко, когда разъяснял своей подруге, что не следует быть особенно придирчивой, когда „многие ученые и партийные люди отрицают любовь”.
        Выйти замуж или, как говорили тогда, „сойтись", труда не составляло, а разойтись — и того проще.
        Однако о том, что у Андропова и Черненко были жены, узнают только в день их похорон.
        ...Шел 1936 год. Сталин решил объявить миру, что отныне в СССР — „самая демократическая конституция”. По всей стране люди повторяли, что это действительно так, что нет никого на свете счастливее их, живущих под лучезарным солнцем сталинской конституции, что нет другой страны в мире, где так „свободно дышит человек”.
        Чтобы это утверждение не осталось голословным академик Струмилин провел исследование, результаты которого были обнародованы в мае того же года „Правдой”. В среднем месячное потребление продовольствия на человека по стране в минувшем году составило: хлеба и круп — 21,8 кг., картофеля — 15,9 кг., молока и молочных продуктов — 4,07 кг. Струмилина эти цифры приводят в такой восторг, что он высказывает убеждение, что такому количеству хлеба, которое потребляют советские рабочие, „позавидовали бы, вероятно, многие рабочие в странах фашизма”.
        Однако русский зарубежный исследователь Н.А. Базили публикует в это же время иные данные. Они свидетельствуют о том, что в 1913 году месячная зарплата позволяла русскому рабочему купить 333 кг. черного хлеба, 21 кг. масла, 53 кг. мяса, 83 кг. сахара. В год сталинской конституции, почти через двадцать лет после революции русский рабочий на своей месячный заработок мог приобрести: 241 кг. черного хлеба, 13 кг. масла, 19 кг. мяса, 56 кг. сахара.
        Академик Струмилин мог и не знать о вышедшей за рубежом книге, но ему наверняка были известны цифры, дающие представление о питании батрака Саратовской губернии в конце века. Тогда батрак потреблял в год 419,3 кг. черного хлеба, а не струмилиновские 261,6 кг. Кроме того, батрак еще имел 133 кг. сала. Струмилин о сале не упоминает.
        Академику трудно было бы спорить с этими цифрами. Ведь привел их в своем исследовании не кто иной, как Ленин. Потому он просто умолчал о них.
        Умолчание, сокрытие фактов, выворачивание их наизнанку — становится обычным делом. Перекраивается история, пример чему подает вышедший „Краткий курс истории ВКП(б)„.  Ложь выдается за правду.
        Никто не знает, что широко разрекламированные достижения сталинских пятилеток — очередная потемкинская деревня. План ни одной из них не был выполнен. Так, намеченная на вторую пятилетку добыча угля в 250 миллионов тонн, несмотря на весь шум, поднятый вокруг стахановского „рекорда”, была достигнута только в 50-е годы. Советский экономист Г. Хазин подсчитал, что в 1928 — 1941 годах реальный доход страны возрос не в 5,5 раза, как утверждали опубликованные в газетах статистические данные, а всего на 50%, а производительность труда увеличилась не в 4,3 раза, а только на 36%.
        К этому времени Черненко, отслужив в пограничных частях, избрал свой путь. Он становится партийным пропагандистом. Это значит, что он усвоил необходимый набор лозунгов и цитат и мог более или менее легко прочитать вслух передовицу „Правды”. Ораторским искусством он не обладал, да это от него и не требовалось. Времена умных, образованных пропагандистов миновали. Теперь они не должны были выделяться своей грамотностью из общей массы. Ученость и грамотность были признаны опасными, так как могли привести к самостоятельности мышления. Такие были не нужны. Требовались те, кто умел держать нос по ветру и без колебаний сегодня клеймить того, кого превозносил вчера.
        Он разъезжает по огромному Красноярскому краю и призывает к уничтожению всего, что мешает его партии строить социализм. Он обрушивается на религию и призывает к разрушению церквей. Он хочет, чтобы все забыли веру в Бога, как забыл ее он, крещенный в православном храме. Теперь у него есть только один бог — Сталин. Ему он молится, ему он служит. Теперь все должны молиться и служить только ему, Сталину, требует Черненко, которому даже и во сне еще не снится, что когда-нибудь он станет его преемником.
        В этой атмосфере всеобщей лжи и лицемерия начинает свое восхождение к власти новое поколение партийных работников. Ему предстояло занять места, которые должны были быть освобождены в ближайшие дни и месяцы. Приближался 1937 год.
        В парке Горького не так давно прошел первый карнавал, а на Красной площади парад физкультурников. Плыл на льдине Папанин. Совершали перелеты Чкалов и Громов. Вышел фильм „Светлый путь”, в котором жизнь ткачихи напоминает сказочную жизнь кинозвезд, некогда заставившую увлечься кино юного Андропова. Самой популярной мелодией была залетевшая из Франции песенка „Все хорошо прекрасная маркиза”. „Все хорошо” — несся с патефонных пластинок хрипловатый басок Утесова. „Все хорошо” — подпевал многомиллионный хор предназначенных к уничтожению.
        А оно уже шло. И не первый год. То, что называют „тридцать седьмым” началось по крайней мере в тот морозный день 1 декабря 1934 года, когда был застрелен Киров. Спустя 22 года Хрущев поведал миру, что за спиной убийц стоял Сталин.
        Рукой Николаева Сталин убрал соперника. Но этим выстрелом он убирал не только его. Николаевский выстрел был началом расстрела собственной партии. Той, что помогла ему придти к власти. В этом он точно следовал макиавеллиевскому правилу избавляться от тех, кто помог получить власть. Теперь партия в том виде, в каком она существовала мешала ему. Она еще не стала партией, целиком преданной только ему. Она еще помнила и других вождей. Их еще совсем недавно избирали в почетный президиум, вывешивали их портреты, читали их книги, аплодировали им и тоже считали непогрешимыми, как его теперь. У этой партии еще была память. Она могла оказать сопротивление. Нет, опасности для существующего строя это сопротивление бы не представляло, но для самого Сталина могло представить. Диктатора могли заметить кем-нибудь другим.
        Истребление охватывает все слои населения. Всю территорию огромной страны. Не обойден и Рыбинск.
        В эти годы страшнейшего террора Андропов не мог быть сторонним наблюдателем. Во-первых он был комсоргом, а это значит обязан был выступать на собраниях с разоблачениями и обличениями. Но этого мало. Он и сам должен был проявлять инициативу. Сам должен был находить „вредителей”, „шпионов”, „правых и левых уклонистов”. Если их не оказывалось, их надо было создавать. Ведь не могла же одна какая-то там Рыбинская верфь остаться без „врагов народа”, когда их в таком количестве находят по всей стране. Во-вторых, Адропов делал карьеру. И возможности в этом отношении перед ним открывались неограниченные. Освобождалось огромное количество мест. Надо было только не промахнуться, не сделать неверного движения, не ошибиться в выборе тех, кому следует служить.
        В это кровавое время он становится верным слугой организации, с которой потом будет связана вся его последующая жизнь и которая в конечном итоге приведет его в Кремль. По сути дела, именно в середине тридцатых годов окончательно обнаружилось то, что до этого скрывалось за фасадом слов „диктатура партии”. Ленин лучше других понял, что в борьбе за власть следует опираться на тех, кто предан лично тебе, кто не задает лишних вопросов, кто не связан никакими сомнениями и требованиями морали, кто готов на любое преступление по первому же зову вождя. Возникший перед ним в полуосвещенном коридоре Смольного бывший ученик иезуитов с блестящими фанатичным огнем глазами на худом лице аскета поляк был как раз тем человеком, который был ему необходим, чтобы возглавить его собственную полицию. Но он не был бы Лениным, если бы объявил об этом открыто. Хотя слово „чека” произносили со страхом и трепетом миллионы людей, официально о создании этого учреждения было впервые сообщено лишь через десять лет. Только 18 декабря 1927 года „Правда” опубликовала постановление об учреждении чека. Созданная первым
предшественником Андропова — Дзержинским, — ленинская полиция в течение первых трех лет после своего основания далеко оставила позади царскую Охрану, о которой такие страшные истории рассказывали революционеры. Насчитывавшая всего 15 тысяч человек Охрана, выглядит потешным учреждением в сравнении с 250 тысячами агентов Дзержинского, среди которых были такие палачи, как Лацис и садист Кедров. Да это и понятно. Ни одному русскому самодержцу со времен Ивана Грозного не приходила в голову мысль о возможности массового уничтожения своих соотечественников. В среднем, в правление последних императоров в России казнили семнадцать (!) человек в год. Чека уничтожала в месяц в среднем до тысячи человек. Она была целиком поставлена на службу ленинскому террору. Чека подчинялась непосредственно Ленину* Простаивать ей он не позволяет.
        „Расстреливать каждого десятого признанного виновным в лодырничестве”. Требует он в январе 1918 года, когда еще даже не начиналась гражданская война. Через неделю он пишет, что „до тех пор, пока мы не начнем расстреливать спекулянтов публично, мы ничего не добьемся”.
        Спустя неделю он требует ареста и расстрела „берущих взятки”. В августе он шлет телеграмму Нижегородскому Совету, в которой предписывает создать „тройки” диктаторов и „немедленно ввести массовый террор”. Чем это отличается от другого приказа, о котором станет известно через 23 года: „Уничтожить всех, кто оказывает пассивное и активное сопротивление”? Подпись : Гитлер.
        Ленин полностью отбросил понятие индивидуальной вины. Виновными оказывались целые группы, слои населения, классы.
        „Первый вопрос, который мы задаем, — писал ближайший помощник Дзержинского М. Лацис, — это к какому классу арестованный принадлежит, каково его происхождение, воспитание, образование или профессия? Эти вопросы определяют судьбу обвиняемого. В этом суть Красного террора”.
        Ленинская политика истребления целых классов, мешавших, как он считал, созданию задуманного им режима, стала заразительным примером для многих диктаторов XX века. Одни подменили уничтожение классов уничтожением целых народов, другие — рас, третьи — религиозных меньшинств. Но суть осталась той же. Это была политика геноцида. Родоначальником ее стал основатель советского государства. Но побывавший в разгар ее в Советской России американский журналист Стеффене в ответ на вопрос, что он там видел, ответил: „Я видел будущее, и оно работает!” Единственное, что работало, — это чека. Как она работала, американцу, разумеется, не показали. Но в одном он не ошибся. Ленинская Россия действительно была провозвестником будущего, страшного будущего, которое надвигалось на нашу планету в XX веке. „Это будет эпоха жестоких войн”, — предсказывал Освальд Шпенглер.
        Не случайно, что по мере того, как усиливалась роль аппарата террора, или как его стали называть — органов, падало значение созданных Лениным других учреждений. Как вспоминал один из иностранных экспертов, приглашенных советскими властями, к 1921 году Совнарком и Совет Труда и Обороны стали организациями, штампующими принятые узким кругом правителей решения. По мнению изучавшей тот период Лидии Бах, это произошло в 1923 году, когда Совнарком „перестал быть самостоятельным, превратившись в учреждение не делающее ничего, только автоматически штампующее принятые где-то в другом месте декреты.” То, что потом назовут сталинской системой, на самом деле было создано Лениным. Сталин лишь усовершенствовал ее. Но, совершенствуя свою систему, он учился не только у Ленина, но и у другого ленинского ученика, вышедшего из Ландсбергской тюрьмы в конце 1924 года, когда он завершал свою борьбу с Троцким за овладение ленинским наследством. А для потерпевшего поражение в своей первой попытке овладеть властью политика, оказались неоценимыми сталинские уроки. Гитлер понял, что Веймарскую республику штурмом не
возьмешь, что надо проникнуть во все ее поры, подорвать изнутри, а потом она сама упадет к его ногам, как перезрелое яблоко. А для этого ему нужна была послушная только ему партия. Точно такая же, какая верой и правдой служила Сталину. Как пример Ленина был путеводной звездой для Муссолини, так образ действий Сталина стал моделью для Гитлера.
        Но будущий фюрер взял многое непосредственно и у основателя советского государства. Интересно, что у них был и общий учитель — бывший монах Ланц фон Либенфельд, чьим лекциям об уничтожении низших рас и выведении „нового расово чистого человека” Гитлер внимал в романтическом австрийском замке Верфенштен и которого затем слушал в Мюнхене Ленин, многое почерпнувший у него. Как в уничтожении рас, так и в уничтожении классов, Ленин видел две разные формы одного и того же учения. Его пути с Гитлером в этом разошлись. Гитлер выбрал путь уничтожения рас. Ленин - классов. Но методы, которыми они действовали, были одними и теми же. Оба были продуктом века, главной действующей силой, которого предстояло стать толпе, руководимой сумевшим овладеть ею и диктующим ей свою волю демагогом-фанатиком. Для обоих главной целью жизни и величайшим удовлетворением было достижение власти путем интриг, заговоров и конспирации. Идя по ленинским стопам, Гитлер создал из незначительной германской рабочей партии свою массовую партию, как две капли воды похожую на ленинскую, дисциплинированную и основанную на тех самых
принципах, которые Ленин называл демократическим централизмом. Никакого демократизма на самом деле не было, но зато эти принципы обеспечивали руководителю партии полный контроль над нею. Но принципы принципами. Их надо было провести в жизнь, а для этого надо было убрать тех, кто мешал единолично править партией. Никакие моральные соображения Гитлера, так же как и Ленина, не беспокоили.
        Рано утром 30 июня 1934 года он сам будит своего давнего соратника, главу штурмовых отрядов, с помощью которых пришел к власти, — Эрнста Рема, находившегося в санатории Тегернзее, а затем передает его в руки Гейдриха, у которого уже заготовлены бланки со словами: „По приказу фюрера и рейхсканцлера такой-то приговаривается к расстрелу за измену”. Оставалось проставить только фамилию. Первой и была проставлена фамилия — Рем. Следует запомнить дату. Минует всего каких-то пять месяцев и раздастся выстрел в Смольном. Следуя примеру немецкого ученика Ленина, Сталин уберет своего соперника. Вот эта взаимная учеба диктаторов друг у друга многое объясняет в их поведении. Каждый из них в чем-то оказывается первым. Затем другой, видя, что опыт удался, повторял его применительно к своим условиям. Без знания этого трудно понять происходившее в СССР в 30-е годы.
        В 1937 году созданный Лениным аппарат террора стал послушным орудием в руках продолжателя его дела. О его масштабах дает представление то, что в тюрьмы превращаются церкви, бани, гостиницы, конюшни. Людей пытали всеми возможными способами. Пройдет почти четверть века, и станет известно о подписи Сталина на 400 списках подлежащих расстрелу. Всего в них значились имена 44 тысяч человек. Среди них — видные руководители партии и государства. И хотя они пали жертвами террора, но они сами способствовали его возникновению, и до тех пор, пока не погибли сами, активно участвовали в нем. Невиновных среди них не было. Даже Бухарин, которого реабилитировав через 50 лет после его расстрела, представят как родоначальника „социализма с человеческим лицом”, которого Ленин считал мягким, как воск, по замечанию британского историка Карра, „отправил на смерть немало лучших коммунистов”.
        Другой реабилитированный, М. Тухачевский, требовал „жестокой настойчивости” в подавлении Антоновского восстания на Тамбовщине, хотя признавал, что „борьбу пришлось вести... со всем местным населением”, поднявшимся, чтобы „избавиться от палачей-коммунистов” и „свергнуть власть большевиков”, для защиты которой бывший гвардейский офицер, ставший советским маршалом, готов был, как грозил в своем воззвании, применить и „удушливые газы”, что доказывало отсутствие у него каких-либо идейных расхождений с большевиками.
        Но многие западные деятели культуры отвергают факты, свидетельствующие об истинном положении дел в Советском Союзе. Они им так же мешают, как и марксистам. Они пленники своих фантазий и не хотят с ним расстаться. Мир иллюзий им дороже мира фактов. Страданиями современников они готовы пренебречь ради призрачного счастья грядущих потомков. Французский писатель Андрэ Жид решил сказать правду. Одной поездки на родину коммунизма, от которого он ожидал „полного и подлинного раскрытия всех возможностей личности”, для писателя оказалось достаточно, и он полностью отходит от него. И писатель, чье совсем недавно изданное с большой помпой четырехтомное собрание сочинений превозносилось как отражение пути к коммунизму, вызванного „необходимостью для каждого большого художника, который хочет дышать”, объявляется тут же клеветником и отступником. Это подтверждало то, что он написал в своем „Возвращении из СССР”, где каждый знает заранее, что определяющим является то мнение, которое в этот день выражено „Правдой”, учащей „советских людей, что им следует знать, о чем думать и во что верить”.

        ТРУДОМ РАБОВ
        Там, где сейчас Рыбинское водохранилище, в начале 30-х годов были луга да леса. Но именно в это десятилетие стал претерпевать значительные изменения российский пейзаж. Появляются водохранилища и новые каналы, новые комбинаты и города. И рядом с ним, как их неизменные спутники, вырастают лагерные вышки с фигурой часового на них. Они даже возникают раньше новостроек. Они как бы указывают, где начнется строительство, которое без них и не могло бы начаться. Точно так же как новостройки, они делаются неотъемлемой частью пейзажа советской страны.
        Как уничтожение Сталиным крестьян послужило для Гитлера своего рода лабораторным испытанием его будущей программы уничтожения евреев, так и созданные впервые Лениным концлагеря стали примером для Гитлера. А развитая нацистами система массового заключения была тут же подхвачена тесно сотрудничавшим в те годы с гестапо НКВД. Над воротами одного из страшнейших советских лагерей на Колыме висел лозунг: „Труд — дело чести, доблести и геройства” и подпись: „Сталин”. Над воротами Освенцима висело: „Труд приносит свободу”. Кто автор этого лозунга — неизвестно. Но лгали оба. И разницы между ними не было никакой.
        Сталинские лагеря смерти, скрывавшиеся под именем ГУЛаг, покрыли всю страну. За колючей проволокой оказалось десять процентов населения страны. Но дело не только в этом. Эта система не только истребляла людей, предварительно выжав из них все возможное рабским трудом. Она стремилась к уничтожению человеческих качеств в человеке. Как писал британский историк Джонсон: „Запугивание подавляло человеческие инстинкты. И это, в свою очередь, делало положение еще более ужасающим, втягивая людей еще глубже в кошмары зла”. Это самое страшное наследие сталинизма.
        Вполне естественно, что органы НКВД, которые приобрели такое значение в жизни страны, становятся и крупнейшим поставщиком рабочей силы. Ее теперь называют сокращенно „рабсилой”. И это сокращение как нельзя лучше выражает сущность труда, который газеты называют коммунистическим. Рабский труд заключенных они преподносят как вдохновенный труд, охваченных энтузиазмом свободных людей.
        Заключенные работают повсюду. Целый ряд предприятий переходит в полное управление органов. Одно из них — Рыбинская верфь, комсоргом которой был Андропов. Получаемый им здесь опыт сыграет значительную роль в его последующей карьере. Можно сказать, что не обладай он опытом работы среди заключенных, ему по всей вероятности не удалось бы занять руководящее место в комсомоле области. Ведь именно такой опыт теперь приобретает важнейшее значение. Вся Ярославская область быстрыми темпами превращается в один огромный концлагерь с миллионами заключенных, пригнанных сюда со всех концов страны. Толчком к этому послужило решение построить Рыбинское водохранилище и гидроэлектростанцию. К тому времени, когда Андропов начинает свое восхождение наверх, строительство идет уже третий год.
        Хотя необходимость этого строительства была весьма сомнительной, Сталин его одобрил. Оно вполне отвечало его представлению о роли вождя, воле которого повинуются не только людские массы, но и сама природа. Он, вождь, перекраивает карту земли по своему разумению. Он заставляет течь вспять реки, создает моря, леса и гигантские плотины. Как некогда египетские пирамиды, это должно не только остаться памятником ему на века, но и внушить священный страх всем тем, кто еще сомневается в его всемогуществе. Тех, кто таких сомнений не имеет, это должно укрепить в их вере и рабском послушании.
        На строительстве Рыбинского водохранилища применялась та же, теперь уже испытанная, чекистско-социалистическая система труда, которую следует именовать организованным рабством 20 века.
        Измученные, оторванные от семьи, от родных мест, вырванные из привычного образа жизни, часто без какого-либо предъявления вины, пригнанные на работу люди были перед глазами комсорга Андропова постоянно. Они работали рядом с его комсомольцами.
        Великим мастером использования этой силы был Якуб Раппопорт.
        Это его фанатичной энергии Сталин обязан тем, что проложен был Беломор-канал. И для него не имело никакого значения, что при этом заместитель начальника строительства Раппопорт усыпал берега и дно канала костьми 250 тысяч человек.
        Теперь Раппопорт возглавлял строительство Рыбинского комплекса. Судьба, а точнее, партийное задание, сводит старого опытного чекиста с тем, кому со временем предстоит стать главой чекистов. Встреча эта оказывается решающей для молодого Андропова.
        Не проходит и года, как в 1937 году комсорг Рыбинской верфи становится вторым секретарем Ярославского обкома комсомола. Теперь его деятельность охватывает всю область, где в это время находится крупнейшая стройка ГУЛага Волгострой. Здесь работает полмиллиона заключенных.
        Предания рассказывают, что некогда то место, где ныне стоит Ярославль, называли „Медвежьим углом”, что жили здесь тогда языческие племена, поклонявшиеся медведю, бывшему для них самым сильным существом на свете. Но в начале XI века пришел сюда со своей дружиной из Ростова Великого Ярослав, которого потом назовут Мудрым, разрушил „Медвежий угол” и самолично порубил священного медведя.
        На месте „Медвежьего угла” повелел князь воздвигнуть деревянную крепость. От нее и пошел город, носящий имя мудрого киевского князя. Он был уверен, что с „Медвежьим углом” покончено навсегда, что колокольный звон церквей разгонит всякую нечисть, а сияние соборных куполов во веки веков будет славить имя Божие.
        Минуло восемь столетий, и умолкли колокола, померкло сияние куполов. Вновь в „Медвежий угол” превратился Ярославский край.
        Пройдут годы прежде чем мир узнает о гитлеровских лагерях смерти. Но до сих пор мало что известно о лагерях Ярославской области, которая по свидетельству очевидцев в 1937 году была одним гигантским лагерем смерти, который отличало от гитлеровских лишь отсутствие газовых камер.
        Здесь и работает Андропов. И, видимо, неплохо работает, если меньше чем через год становится первым секретарем Ярославского обкома комсомола.
        Эта должность вводила Андропова в состав „тройки”, правящей областью, почти целиком оккупированной войсками НКВД. Кроме него в нее входят первый секретарь обкома партии Николай Патоличев и начальник Волгостроя Якуб Раппопорт.
        Николай Семенович Патоличев, занимавший при Андропове респектабельный пост министра внешней торговли, в то время был партийным работником, главное для которого — не утонуть в том кровавом море, что бушевало вокруг. Выжить во что бы то ни стало — таков был девиз партийных аппаратчиков, обязанных своим восхождением тому, что не выжили другие.
        Американские историки М. Бернштам и А, Байхман утверждают, что именно в те годы партийные аппаратчики создали свою особую организацию. По их мнению, основателем этой организации, которую они именуют „Братством”, явился тогдашний секретарь ЦК и член Политбюро Андрей Андреев. Тот самый Андреев, которого, как пишет Р. Конквест, в сентябре 1937 года послали в Ташкент „следить за тем, чтобы террор принял надлежащие формы, и для которого это была не первая и не последняя командировка такого рода”.
        Наблюдая за тем, как исчезают в мясорубке террора партийные работники, еще вчера сами, казалось бы, стоявшие вне опасности, сами возглавлявшие террор, Андреев мог прийти к мысли, что и его черед не за горами.
        Американские историки полагают, что в состав „Братства” вошли первые секретари обкомов партии, занявшие эти должности после 38-го года, и ведущие партийные аппаратчики. Среди наиболее известных членов „Братства” они называют М. Суслова, Л. Брежнева, Н. Патоличева, С.Игнатьева, В. Андрианова, А. Ларионова, А. Аристова, Н. Игнатова, Ф. Козлова, П. Пономаренко, Н. Михайлова, Л. Мельникова, Б. Пономарева, А. Епишева.
        Все они русские. Все примерно одного возраста: родились в промежутке между 1902 и 1908 годами. В революции никакого участия не принимали, но выдвинулись за счет уничтожения Сталиным тех, кто эту революцию делал. Они участники других событий. Это с их помощью было „восстановлено самодержавие во главе со Сталиным”, приведены в полное подчинение государству рабочие, вновь обращены в схожее с крепостным правом состояние крестьяне. В результате всего этого и появилось государство, в котором все подчинено этому государству, все является предметом внимания государства и где граждане всего лишь только, как объяснил позднее Маленков, „слуги государства”.
        Быть может, наблюдая, как одна волна чисток сменяет другую, члены „Братства” инстинктивно уловили суть возникшего режима: это будет происходить постоянно. Сталин постоянно будет уничтожать тех, кому он дал власть для того, чтобы они сами его этой власти не лишили.
        В том, что они поняли это, проявилось свойственное русскому крестьянину умение выживать несмотря ни на что. А они-то как раз и были все из крестьян. Они были гребнем той волны, той стихии, имя которой — „мужицкая Россия”, которая, как писал Б. Пильняк, „смела и проглотила империю Петра”. С их приходом к власти произошло „полное окрестьянивание” советской партийной элиты.
        Там, где не хватало знаний, они применяли смекалку. Где не хватало ума, на помощь приходила хитрость. Где не хватало веры, ее заменяло лицемерие и притворство. Они — типичное порождение той страны, которую англичанин Бэринг в начале века, как раз в то время, когда они вступали в жизнь, обрисовывал так:
        „Россия — страна с непонятным климатом. Сухое лето, дающее ненадежный урожай, иногда ведущий к голоду, невыносимо долгая зима, сырая нездоровая весна и еще более нездоровая осень; страна, в которой столица построена на болоте, где почти нет хороших дорог, провинциальные города, разросшиеся деревни, грязные, приземистые, скучные, лишенные естественной красоты и не украшенные искусством; страна, где... издержки на жизнь велики и непропорциональны качеству доставляемых продуктов; где работа — дорогая, плохая и медленная; где гигиенические условия жизни населения очень плохи; ... где медицинская помощь и приспособления для нее недостаточны; где бедные люди — отсталые и невежественные, а средний класс — беспечный и неряшливый; где прогресс намеренно задерживается и подвергается всевозможным препятствиям; страна, управляемая случаем, где все формы администрации произвольны, ненадежны...; где все формы деловой жизни громоздки и обременены канцелярскою волокитою; где взятка — необходимый прием деловой и административной жизни страны; страна, отягощенная множеством чиновников, которые в общем ленивы,
подкупны и некомпетентны; страна, где нет политической свободы и элементарных прав граждан; где даже программы концертов и все иностранные газеты и книги подвергаются цензуре; где свобода прессы стесняется мелкими придирками, а издатели постоянно штрафуются...; где свобода совести стеснена; ...страна, где есть всякие попустительства и нет закона; где всякий действует, не принимая во внимание соседа; ... страна крайностей, нравственной распущенности и экстравагантного потворства самому себе; народ без держания себя в руках и самодисциплины; народ, все порицающий, все критикующий и никогда не действующий; народ, ревнивый ко всему и ко всем, кто выходит из строя и поднимается выше среднего уровня; смотрящий с подозрением на всякую индивидуальную оригинальность и отличие; народ, находящийся в рабстве застывшего уровня посредственности и стереотипных бюрократических форм; народ, имеющий все недостатки Востока и не имеющий ни одной из его суровых добродетелей, его достоинств...; нация ни к чему не годных бунтовщиков под руководством подлиз чиновников; страна, где стоящие у власти, живут в постоянном страхе,
и где... ничто не столь абсурдно, что не может случиться... страна неограниченных возможностей...”
        Прямо скажем, нелестная характеристика. Однако Бэринг не предвзятый наблюдатель. Путешествуя по России, он полюбил ее. Да и глава книги, откуда взят этот отрывок, называется „Очарование России”. Но, как говорится, правда ему дороже любви.
        Известный русский философ Николай Лосский, посвятивший характеру русского народа специальное исследование, с Бэрингом не спорит.
        Для тех, кто пришел к власти в конце 30-х годов в стране, она действительно оказалась, как писал англичанин, „страной неограниченных возможностей”. Вчерашние пастухи, дети крестьян, они вдруг стали вельможами. Это им пришлось по душе. Расставаться с вельможным положением у них не было никакого желания. Для них пустой звон все эти ученые ссылки на Маркса и Ленина. Они не читали ни того, ни другого. Своим смекалистым крестьянским умом они понимают, что это все для видимости, „для туману”. Суть не в том, кто лучше знает, что сказал тот или иной классик, а у кого в руках плетка, власть.
        Власть была у Сталина. В том, что ухватил он плетку власти „всерьез и надолго”, сомнений у них не было. Значит, служить надо ему. Не партии, как они в том клялись, не государству, как они того требовали от других, не народу, как они в этом хотели уверить всех, а только ему — Сталину. Потому они готовы к союзу, готовы оказать поддержку любой группировке в Политбюро, если она пользуется благосклонностью Сталина. Программа группировки, ее цели при этом большого значения не имеют. А так как ничего постоянного нет, а постоянна только борьба в ближайшем к Сталину окружении за обладание влиянием на диктатора, то и приверженность „Братства” менялась с падением одних и выдвижением других членов Политбюро. Так в них воспитывалось важнейшее для партийного аппаратчика качество: никакие личные симпатии и антипатии не должны влиять на главное — удержаться на своем месте, а при удобном случае и шагнуть вперед.
        То, что происходило, напоминало шахматную партию, в которой каждая группировка, делая очередной ход, выдвигала свою фигуру. Надо было скинуть тех, кто поддерживал соперника, и занять ключевую позицию. Внезапно, никому не известная „пешка”, вдруг в результате мастерски проведенной интриги превращалась в занявшую угрожающее положение „тяжелую фигуру”.
        В результате очередной такой комбинации „на верхах” и появился в Ярославле Патоличев. Те, кто стоял за его спиной, были далеки от города на Волге. Их кабинеты находились в здании на Старой площади в Москве и в Смольном, в Ленинграде.

        ПЕШКИ В ЧУЖОЙ ИГРЕ
        Машина мчалась по шоссе, которое называли Правительственным. Ни на одной подмосковной карте его нет. По этому шоссе, проложенному к даче Сталина, разрешалось ездить только тем, кого он вызывал или приглашал к себе.
        Сама дача, скрытая за сосновыми деревьями, сбитая из сосны, и в которой и вся мебель была тоже из нее, внешне выглядела довольно скромно. Хозяин любил подчеркивать скромность. И она была так выразительна, что на нее нельзя было не обратить внимания. Как нельзя было не обратить внимания и на его восточное гостеприимство.
        Все это осталось в памяти Милована Джиласа. Он запомнил обильный стол, многочисленные тосты и участников этого сталинского застолья. Он вспоминает, что один из них, чтобы развеселить остальных, рассказывал, как поступили в Ленинграде с Михаилом Зощенко после того, как писатель подвергся партийному разносу.
        Перестарались. Отняли продовольственные карточки. Пришлось вмешаться. Иначе помер бы с голоду, — сокрушался за столом у Сталина человек с полным лицом и усами щеточкой.
        Звали этого человека Андрей Жданов. После убийства Кирова, когда из Нижнего Новгорода его перебросили в Ленинград, он постоянно расширяет сферу своего влияния, и к концу 30-х годов считает себя наследником Сталина.
        „Небольшого роста с каштановыми подстриженными усами, с высоким лбом, острым носом и болезненно красноватым лицом. Он был образованным человеком и в Политбюро считался крупным интеллектуалом... Накапливал сведения из разных областей посредством марксистской литературы. Он был вдобавок интеллигентом-циником, что еще больше отталкивало, так как за подобной интеллигентностью скрывался сатрап”. К этому нарисованному Джиласом портрету Жданова следует добавить написанное о нем Светланой Аллилуевой.
        „На искусство Жданов смотрел с ханжески-пуританских позиций. Их лучше всего выразила однажды жена Жданова:
        — Илья Эренбург так любит Париж, потому что там голые женщины!..
        В конце концов его возненавидели все как исполнительного адъютанта, „возможного наследника Сталина”.
        За обеденным столом Сталина он пил апельсиновый сок и жаловался на сердце. Однако его больное сердце выдержало и террор, которым он руководил в Ленинграде, и блокаду, в которой оказался (во многом по его вине) этот город во время войны. Когда Аллилуева пишет, что в результате он „оставил о себе дурную память Держиморды” — это еще не все. Остался он в памяти и как палач Ленинграда.
        А рядом за столом сидел и тот, кто видел в Жданове своего основного соперника. „Был он низкорослым и полным, но типичным русским с монгольской примесью — немного рыхлый брюнет с выдающимися скулами. Он казался замкнутым, внимательным человеком без ярко выраженного характера. Под слоями и буграми жира как будто двигался еще один человек, живой и находчивый, с умными и внимательными черными глазами. В течение долгого времени было известно, что он неофициальный заместитель Сталина по партийным делам. Почти все, связанное с организацией партии, возвышением и снятием партработников, находилось в его руках. Он изобрел „номенклатурные списки” кадров — подробные биографии и автобиографии всех членов и кандидатов многомиллионной партии, которые хранились и систематически обрабатывались в Москве”. Так пишет Джилас о человеке, которого звали Георгий Маленков.
        Сын оренбургского чиновника, он как и сын инспектора гимназии Жданов, происходил из обеспеченной семьи. Энциклопедический словарь, изданный в Москве в годы, когда Маленков еще находился у власти, сообщает, что он учился в Московском Высшем техническом училище. То, что словарь пишет „учился”, может означать только одно — курса он не закончил. Он сообразил, как и Андропов после него, что не в образовании дело. Он вовремя присоединяется к „секретариату товарища Сталина” и делает головокружительную карьеру.
        Светлана Аллилуева замечает, что „семья Маленкова была, пожалуй, наиболее интеллигентной из всех остальных на высшем уровне”. Но об этом „интеллигенте” Р. Конквест в книге „Большой террор” пишет, что, прибыв в Белоруссию в июне 1937 года, он за короткий срок уничтожил все руководство республики. Это он, рыхлый, с болезненно раздутым бабьим лицом, из-за которого его прозвали Маланьей, вместе с Берией обдумывал, как замаскировать, чтобы не вызвать подозрений, смерть расстрелянного армянского руководителя Ханджяна. Это он вместе с Микояном и Берией был послан на выполнение „задания тов. Сталина” в Армению. Спустя много лет журнал „Коммунист Армении” пролил свет на это „задание”, написав, что „Маленков в ряде случаев лично принимал участие в допросах арестованных, которые проводились с нарушением социалистической законности”.
        Интересно сопоставить портреты, которые набрасывает близко знавшая и Жданова и Маленкова Светлана Аллилуева, с тем, что сообщают о них видевшие их в иной обстановке. Возможно, что Аллилуева не знала о том, другом, лице этих приятных в семейном кругу, столь привязанных к своим детям, внешне таких интеллигентных людей. Но это лишь доказывает, что в сталинские времена уже сложился образ партийного руководителя, подобно двуликому Янусу, обращающему к людям в зависимости от обстоятельств то один, то другой свой лик.
        Одно — это нормальное человеческое лицо. Глядя на него, нельзя и предположить, что за ним скрывается и иное лицо, лицо монстра. Казалось бы, долголетний опыт изучения кремлевских вождей должен был бы дать богатый материал кремленологам. Но нет! Они и через много лет после Жданова и Маленкова будут писать об интеллигентном облике Андропова. Как будто не понимают, что это всего лишь удобная маска, скрывавшая черты его характера, проявлявшиеся не в улыбках и умении вести светскую беседу, а в конкретных делах.
        И Ленин гладил детей, и Сталин цитировал Пушкина, и Гитлер любил собак. Никто из них не носил звериных шкур и не ел сырого мяса. Гитлер вообще не ел мяса. Однако в памяти народов о них осталось не это, а ленинские массовые расстрелы заложников, сталинская Колыма и гитлеровский Аушвиц.
        Влияние, которым пользовался Маленков, меньше всего зависело от занимаемой им должности. В то время он не был еще членом Политбюро, а секретарем ЦК стал только в 1939 году. Все решало не это, а то, что был он доверенным Сталина.
        Жданов, Маленков и те, кто был в числе их приверженцев, считали себя несправедливо отодвинутыми на второй план владевшим огромной властью Кагановичем, тоже претендовавшим на роль „наследника Сталина”. С ним они вступили в борьбу, и эта борьба была главным занятием кремлевских вождей. „Они плели интриги, один старался столкнуть другого и выйти в фавориты”, — пишет Аллилуева.
        Черненко к этому времени тоже сумел продвинуться. Уже успели расстрелять „сибирского Ленина” — И. Смирнова, того самого, чья армия принесла на своих штыках советскую власть в черненковское детство.
        Места освобождаются и в Сибири. В соседнем Иркутске пример подает Щербаков. Полностью уничтожив всех, кто не угоден Сталину, он совершает метеорический взлет и становится первым секретарем московского горкома и обкома, а вскоре и секретарем ЦК.
        Это не остается незамеченным, пока еще находящимися на заднем плане такими партийцами, как Черненко. Они удваивают и утраивают свои усилия. Видя, как заполняются лагеря, они приходят к выводу: теперь или никогда. Но для этого одной обычной партийной работы недостаточно. Для этого надо активно участвовать в создании сталинской системы уничтожения. Это теперь и есть главная партийная работа. Ей теперь отдает свои силы Черненко. Это для него — продолжение его связи с НКВД, начавшейся во время его службы в пограничных войсках в Казахстане. Тогда он помогал вылавливать пытавшихся бежать от сталинской коллективизации в Китай, теперь он помогает органам упрятать за решетку всех, кого вождь объявил врагом.
        Для него не секрет то, что происходит в нескольких шагах от его кабинета в крайкоме партии, и о чем спустя много лет поведует армянский поэт Гурген Маари.
        „В красноярской тюрьме кишела, копошилась большая армия заключенных, составленная из представителей многих народов Советского Союза... У одного заключенного оказался кусочек зеркала. Я взглянул на свое лицо и не узнал.”
        Помогал Черненко и строительству советского Аушвица — Норильска. И не мог секретарь крайкома не знать о том, что стали норильские лагеря фабриками смерти.
        Чудом уцелевший венгр Ленгьел донес до нас то, что могло бы, не выживи он, остаться тайной. Он рассказывает, что происходило в одном из таких лагерей смерти.
        „Жертв связывали проволокой и как дрова бросали в кузовы грузовиков. Душераздирающие вопли пришедших в ужас, сходивших с ума стояли над лесом. Закончив расстрел, спецкоманда НКВД, заметая следы, уничтожила охрану лагеря. Сколько таких расстрелов свершилось в Красноярском крае? Сколько сотен тысяч было замучено таким образом?”
        Происходило это задолго до появления Аушвица и Майданека. Тогда мир о Норильске не знал, но о нем знал и способствовал его созданию Черненко.
        Несмотря на такие заслуги, он все еще остается в Сибири. Конечно, ему ясно — карьера делается не здесь. Но на запад ему выбраться пока не удается. В той интриге, что разыгрывается в Кремле, он еще не играет даже роли пешки.

        „КОНЦОМ КОПЬЯ СВОЕГО”
        Выстрелы, раздавшиеся в то ноябрьское утро, шли оттуда, где за валунами и перелесками была финляндская граница.
        Их словно ждали. В советских газетах тут же появились статьи, призывающие к суровому возмездию. Спустя день-два Красная Армия начала наступление на финские оборонительные рубежи.
        Было очевидно, что маленькая Финляндия, получившая независимость в 1917 году, вновь стала объектом агрессии со стороны своего могучего соседа. Он явно стремился на сей раз исправить допущенную в революционном угаре ошибку, когда пришлось выполнять некогда данные обещания.
        Тогда входившее в состав Российской империи Великое княжество Финляндское было провозглашено Лениным свободным государством. Но тут же была предпринята попытка превратить новорожденное государство в советскую республику. По прямому указанию агентов советского правительства, находящиеся на территории Финляндии советские воинские части поддержали просоветский переворот.
        Позднее Сталин попытается подвести под то, что происходило тогда в Финляндии, теоретическую базу. В 1924 году на ХIII съезде партии он скажет: „Бывают случаи, когда право народов на самоопределение вступает в конфликт с другим высшим принципом, а именно — с правом рабочего класса на укрепление своей власти, коль скоро он к этой власти пришел. В таком случае право на самоопределение не может и не должно быть препятствием к осуществлению рабочим классом своего законного права на диктатуру. Первый принцип должен уступить второму”.
        Сталин недвусмысленно давал понять, что, если в независимом государстве какая-то кучка повстанцев объявит себя рабочим правительством и сумеет захватить власть и для удержания этой власти прибегнет к помощи „братских” вооруженных сил Советского Союза, что приведет к оккупации и потере независимости, сокрушаться по этому поводу не стоит. Независимостью следует пожертвовать ради диктатуры пролетариата.
        Любители исторических параллелей могут припомнить, что через 45 лет сталинский тезис был вновь вытащен на свет и преподнесен на сей раз под именем „доктрины Брежнева”.
        Но финны в 1917 г., в отличие от чехов и словаков в 1968 г., совсем не склонны были к покорности. Войска под командованием бывшего полковника царской армии барона Карла Густава фон Маннергейма нанесли поражение Красной Гвардии. Финляндия сохранила независимость.
        Примириться с этим Советский Союз никак не мог. По секретному соглашению с Германией, подписанному в августе 1939 г., Финляндия была отнесена к зоне советских интересов. Тут же Сталин предъявил финнам такие требования, на которые они никогда бы не согласились. После этого Красная Армия атаковала финскую линию обороны, получившую имя „Линии Маннергейма”. Однако, несмотря на огромное превосходство в силах, наступление захлебнулось. К тому же ударили свирепые морозы. Советские войска к ним оказались не подготовленными. Как позднее немцы под Москвой, они рассчитывали на легкую прогулку. Потери были ужасающими. В Москве и Ленинграде начались перебои с продовольствием. Война с маленькой страной принимала затяжной характер. А ведь в Москве в предвкушении быстрой победы уже создали правительство „демократической республики Финляндии”. Теперь с этим, сидевшим в Териоках в ожидании своего часа, „правительством” не знали, что делать. Этот час так и не наступил, и „правительство” во главе со старым коминтерновцем Отто Куусиненом кануло в безвестность. О нем просто больше не вспоминали, как и о подписанном с
ним договором о дружбе. Надо было думать о более важных вещах: как сохранить престиж и закончить войну?
        „Мы численно превосходили врага, — вспоминает в своих „Мемуарах” Н. Хрущев. — И мы располагали достаточным временем, чтобы подготовиться к нашей операции. Но даже при таких наиболее благоприятных условиях мы смогли, в конечном счете, одержать победу только после огромных трудностей и невероятных потерь. Победа такой ценой была на самом деле моральным поражением.
        Наш народ, конечно, не узнал, что мы потерпели моральное поражение, потому что ему не сказали правды”.
        По мнению Хрущева советские потери за 3,5 месяца войны только убитыми были близки к миллиону. Финны своих потерь не скрывали. Они объявили сразу: погибло 60 тысяч человек.
        После этой войны в составе СССР появилась еще одна союзная республика. Не финляндская со столицей в Хельсинки, как о том мечтали в Москве, а Карело-Финская со столицей в Петрозаводске. Через некоторое время туда переехал и Ю. Андропов, ставший Первым секретарем ЦК комсомола республики.
        Возможно, что его готовили на роль вождя финляндского комсомола. Но, возможно, Андропов появился в Карелии и по другой причине.
        ...Едва Патоличев сошел с трибуны, как к нему подбежал человек, в котором он узнал начальника тыла Красной Армии Андрея Хрулева.
        — Скажи, не сын ли ты Семена Патоличева? — возбужденно спросил Хрулев. Получив утвердительный ответ, он еще более возбужденно закричал: — Пошли к Сталину.
        Происходило это на заседании чрезвычайного пленума ЦК партии в марте 1940 года. На нем помимо прочего обсуждались и итоги финской кампании.
        Озадаченный Патоличев не понимал, зачем тащит его к Сталину Хрулев. Заседание пришлось прервать. Наконец, Хрулев подвел его к Сталину, который сказал, что очень рад видеть сына своего, погибшего в 1920 году во время советско-польской войны, друга.
        В то, что у Сталина могли быть друзья, поверить нелегко. Особенно после всего того, что мы знаем о его расправах с самыми близкими ему людьми. С еще меньшим доверием воспринимаются рассказы о том, что он мог хранить память о друзьях. Но по крайней мере в этом случае это оказалось правдой.
        Патоличев быстро вошел в круг близких к Сталину людей. Это давало ему возможность стать независимым от Жданова. Теперь его карьера находилась в руках Сталина. К этому времени он уже твердо усвоил непреложное правило: хочешь укрепиться — тяни за собой, заполняй ключевые места своими, теми, кто предан лично тебе.
        На том пленуме в Москве, где произошла встреча Сталина с Патоличевым, решено также было создать вместо автономной Карельской республики Карело-Финскую ССР.
        Как пишет в своих мемуарах Патоличев, Сталин, узнав, что он когда-то был на комсомольской работе, предложил ему пост главы всесоюзного комсомола. Патоличев отказался, но Сталин продолжал и в дальнейшем советоваться с ним по комсомольским делам. Не исключено, что именно Патоличев предложил кандидатуру Андропова, которая и была одобрена Сталиным.
        Хотя финская война уже закончилась, но итоги ее все еще напоминали о себе.
        Однажды мартовским вечером на еженедельном обеде у себя на даче Сталин обрушился с обвинениями на Ворошилова. С побледневшим от гнева рябым лицом, он буквально разносил наркома обороны. Наконец, тот не выдержал, схватил со стола блюдо с уткой и, грохнув его об пол, закричал:
        — Ты сам во всем виноват. Это по твоему приказу расстреляли лучших командиров.
        Ворошилов, который уже давно не вникал в дела армии, а во всем полагался на своих талантливых помощников, особенно Тухачевского, теперь остро ощущал их отсутствие. Он знал, что говорил. С 1937-го по 1941 годы из пяти маршалов — три расстреляны, из восьми членов военного совета осталось в живых пять, все командующие военными округами, занимавшие эти должности в июне 37-го года, — уничтожены, также уничтожены и те, кто занял их места.
        Исчезли командующие военно-морскими и военно-воздушными силами и их начальники штабов. 57 из 85 командиров корпусов были расстреляны. Та же судьба постигла 110 из 195 командиров дивизий и 220 из 406 командиров бригад. Таким образом, из общего числа 70 — 80 тысяч занимавших командные должности уничтожена была примерно одна треть. Из оставшихся в живых многие не один год провели в лагерях и тюрьмах. Когда эти цифры стали известны Гитлеру, он воскликнул: „Советская армия — это шутка!” — и отдал приказ ускорить разработку плана Барбароссы.
        Разбитое блюдо с уткой тут же дало о себе знать. Ворошилов был снят с поста наркома обороны. На его место назначили маршала С. Тимошенко.
        Следующим пострадавшим стал Жданов. Война проходила на территории, находившейся под его надзором. А раз она закончилась неудачно, то сталинская логика его немедленно зачислила в виноватые. Кроме того, он нес ответственность и за политическую подготовку войск, участвовавших в боях на Карельском перешейке.
        Недовольство Сталина Ждановым привело к укреплению позиций Маленкова.
        Вскоре и в Петрозаводске почувствовали последствия разбитого на сталинском обеде блюда.

        УРОКИ КУУСИНЕНА
        ПУШКИ — вот что требовалось Петру Первому в его войне со шведами. А для них надо было железо. Добывали его и на берегах Онеги, в том месте, которому дали имя Петрова Завода. Возле него и возник потом город. Лесу вокруг было много, и город рос, в основном, деревянный. Таким он оставался и в 60-е годы нашего столетия, когда мне довелось побывать в нем. В ХVIII веке он украсился архитектурным ансамблем Круглой площади, ставшим его достопримечательностью. В одном из его зданий, построенных в стиле модного во времена Екатерины II русского классицизма, когда-то размещалась канцелярия первого губернатора этого края. Тогда он назывался Олонецким, а звали губернатора Гавриилом Державиным.
        И хотя уже в XI веке существовали здесь поселения новогородцев, но и к середине нашего века край этот все еще оставался незаселенным. Жило тут всего около полумиллиона человек. Русских немногим более ста тысяч. Остальные — финны и родственные им карелы.
        Слабо была развита и промышленность. Несколько комбинатов по переработке древесины и электростанций. Вот этот край, покрытый гранитными валунами, заросший дикими лесами, стал теперь андроповским уделом. Отголоски того, что произошло за обедом у Сталина, дошли и до него.
        Наконец-то Сталин нашел, куда пристроить главу не состоявшегося териокского правительства — Отто Куусинена. Его делают главой новой республики. Поначалу могло показаться, что пост этот малозначителен. Но это не так. Сталин не оставлял своих планов в отношении Финляндии. Правительство Карело-Финской республики им рассматривалось как прототип будущей администрации советской Финляндии.
        Помимо прочего, это позволяло избежать того неудобного положения, в которое попал Советский Союз, признав „правительство”, которое потом некуда было деть. В этом варианте всегда можно было отступить на исходные рубежи.
        Вот почему появился в Петрозаводске старый коминтерновский волк. Андропову, чей партийный стаж в 1940 году равнялся одному году, было чему поучиться у бывшего в партии уже четверть века Куусинена. Особенно полезно молодому коммунисту было узнать, что помогло Куусинену остаться в живых.
        Осенью 1924 года английские газеты пестрели сенсационными заголовками: „Москва отдает приказы нашим красным... Раскрыт грандиозный заговор...”
        Так Запад впервые узнал о так называемом „письме Зиновьева”. Кроме подписи председателя Коминтерна под ним была и подпись тогда мало кому известного Куусинена. Он немедленно выступил с опровержением.
        Однако спустя много лет его бывшая жена Айна в своих мемуарах расскажет, что Коминтерн действительно послал британской компартии указания активизировать подрывную деятельность в Индии, организовать ячейки в армии и создать беспорядки в колониях.
        Мемуары жены Куусинена приводят нас в канцелярию Коминтерна, и мы видим, какая лихорадочная деятельность происходила здесь в те дни. Мы видим, как изымаются из папок документы, как создаются новые, как задним числом вносятся записи, как целиком переписывается книга получения и отправления корреспонденции. Руководство Коминтерна, несмотря на отрицание своей причастности к письму, делает все возможное для того, чтобы скрыть доказательства, подтверждающие дачу инструкций британским коммунистам. За три дня ему удается привести все в надлежащий вид. Отто Куусинен проводит последнюю репетицию. Он удовлетворен. Теперь можно и принять направленную для расследования делегацию английских тред-юнионов. Никаких следов делегаты найти не смогли и объявили, что нет никаких оснований подозревать Коминтерн в организации подрывных действий в Англии и ее колониях.
        Возможно, не удержался старый Отто и рассказал Андропову, как смеялись они потом над легковерными англичанами.
        Умение лгать, не теряться, если поймают с поличным, — важное для коммуниста качество. И Куусинен сумел его в полной мере воспитать в своем ученике.
        Не прошли зря, как о том свидетельствует его последующая карьера, для Андропова и остальные уроки старого коминтерновца.
        Айна Куусинен рассказывает, как ее муж вместе с другими руководителями Коминтерна сидел ночью в октябре 1923 года у телефона в Москве, ожидая звонка из Германии. Была установлена прямая связь с Горками, где потерявший способность говорить Ленин тоже ждал звонка, оповещающего, что в Германии, куда было отправлено столько денег и оружия, где уже давно орудовали московские эмиссары, произошла революция. У телефона в ту ночь они просидели напрасно. Революции не получилось. После этого разочарованный Отто приходит к выводу, что полагаться на местное руководство нельзя. Надо, говорит он, готовить руководителей в Москве по образу и подобию большевистскому.
        По его инициативе в 1925 году в одном из старинных дворянских особняков на Кропоткинской улице появляются молодые коммунисты из западных стран. Здесь их учат, как посеять и взрастить семена революции в их странах. Экспортом революции это, конечно, не называется. Это всего лишь навсего передача опыта.
        И это тоже будет усвоено Андроповым, когда по его указанию возникнут на советской территории школы по подготовке террористов, ставших главными проводниками андроповской теории построения нового общества, согласно которой все страны придут к коммунизму, если только им в этом поможет КГБ.
        Целый ряд личных качеств Куусинена, которые не укрылись от наблюдательного Андропова, оказал на него глубокое влияние.
        Жене Куусинен однажды признался, что менял свои принципы и убеждения многократно.
        „Как змея, менял шкуру, — говорил он. — Первый раз это было, когда я отказался от религиозных убеждений и сделался националистом и патриотом. Произошло это в университете. Я также сильно пил в то время. Затем я заинтересовался рабочими проблемами. Бросил пить и стал активным социал-демократом. В восемнадцатом году перешел к коммунистам и убежден был в неизбежности мировой революции. К началу тридцатых годов мне стало ясно, что мировая революция если и произойдет, то только с помощью Красной Армии”.
        Точно так же, как он легко менял свои убеждения, он отказывался и от своих друзей, едва почувствовав, что дружба с ними делается опасной. Поклонник Троцкого, он превращается в его противника, как только становится ясным, что падение Троцкого предрешено. Так же он поступает и с Бухариным, с которым его связывали многолетние теплые отношения. Узнав о том, что „любимец партии” снят с поста главного редактора „Известий”, Куусинен обрушивается на него с разгромной речью.
        Когда к нему позвонили, чтобы узнать его мнение об одном арестованном финском коммунисте, который к тому же доводился ему и близким родственником, он ответил: „Поступайте с ним, как сочтете нужным. Он никогда не был истинным коммунистом”. Судьба арестованного после этого была решена. Его расстреляли как финского шпиона.
        Он не сделал ничего, чтобы облегчить участь своей оказавшейся в воркутинских лагерях жены. Он обрек на смерть собственного сына, попавшего в сибирские лагеря, заболевшего там туберкулезом и вскоре умершего от него. Для Куусинена все это мало значило.
        „Он никогда не разрешал чувствам стать на пути, когда его безопасность и карьера оказывались под угрозой, — пишет его бывшая жена. — В таких случаях он просто не замечал, что происходит вокруг”.
        Он предпочитал не замечать то, что ему мешало. Для него важнее всего было удержаться там, где его идеи могли быть восприняты, — вблизи Сталина. Как византийский чиновник, он сделался незаменимым, так как умел вовремя прошептать нужный совет в ухо повелителя. Ради этого он готов подавить свое огромное тщеславие. Он его скрывает, когда Сталин выдает его идеи за свои. В душе он над ним смеется, но внешне — он верный слуга хозяина. Он презирает его, как и всех остальных, с кем вынужден иметь дело. Они нужны ему лишь как статисты, выполняющие заданные им роли, и в то же время он старается держаться на расстоянии от них. Он, столько говорящий и пишущий о рабочем классе, не имеет ни малейшего представления о том, как живут рабочие. Он ни разу не посетил ни фабрики, ни завода.
        Его ученик исправит эту ошибку. Едва придя к власти, он совершит вылазку в реальный мир и побывает на одном из столичных заводов. Но от этого унаследованное им от Куусинена презрение к людям не уменьшится.
        Внешне бесстрастный, Отто Куусинен никогда не забывал и не прощал нанесенных ему обид. Как и для Сталина, месть для него была сладчайшим из чувств, и через много лет он не мог простить себе того, что во время финской революции не настоял на расстреле правительства республики.
        „В следующий раз мы поступим иначе”, — говорил он.
        Его ученик Андропов и поступил иначе. Имре Надь был расстрелян. Такая же участь ждала и Дубчека, арестованного КГБ. То, что вышло не так, как предусматривал Андропов, не его вина.
        Отнюдь не случайно, что Куусинен сумел выжить в сталинские времена. Его способность легко, подобно меняющей кожу змее, сбрасывать старые принципы и убеждения и „надевать” на себя новые, сыграла в этом решающую роль. То, что он сумел остаться в живых и при этом сохранить свою карьеру, было важнейшим из уроков, преподанных им Андропову.
        Черненко находился дальше от центра событий, и потому среди его учителей мы не находим значительных имен. Он учится у тех, кто рядом, у тех партаппаратчиков, кто овладел той же наукой выживания. Они учили его тому же, чему пример старого коминтерновца учил молодого Андропова и о чем Айна Куусинен написала так:
        „Он служил тому, кто был хозяином сегодня, не забывая при этом и о своей выгоде. Он всегда точно знал, когда надо сменить хозяина”.
        Тот факт, что Андропов на пути к Кремлю сумел успешно преодолеть все препятствия, приводит к заключению, что общение со старым, пережившим всех и вся финским коммунистом, который еще не раз сыграет свою роль в его карьере, не прошло даром для карельского комсомольского вожака.

        ПРОТИВ ВЧЕРАШНЕГО ДРУГА
        Приближался рассвет. До его наступления оставались считанные минуты. Противоположный берег реки все еще окутывала тишина. А здесь, на западном берегу, теплая июньская ночь была полна движения. В сторону границы, где виднелись пограничные столбы с надписью „СССР”, двигались колонны пехоты, подтягивались танки и артиллерия. Тем, кому предстояло идти в атаку первыми, давно заняли исходные рубежи.
        Шли последние мирные минуты перед началом войны. В Германии к ней готовились давно, в Советском Союзе в то, что дело идет к вооруженному конфликту, не верили. Не хотели верить.
        С тех пор, как 23 августа 1939 года был заключен договор о ненападении, а спустя пять дней и договор о дружбе с Германией, СССР делал все, чтобы не вызвать какого-либо недовольства у своего нового союзника. Более того, совершив крутой поворот, в Москве теперь объявили Гитлера товарищем.
        Германский министр иностранных дел фон Риббентроп был приятно удивлен, когда на приеме в его честь Сталин сказал, что советское правительство серьезно относится к своим обязательствам и что лично он, Сталин, своим честным словом гарантирует, что „Советский Союз не подведет своего товарища. По этому поводу авторы „Утопии у власти” замечают: „Обычно Сталин был осторожен в выборе слов. Когда он назвал Гитлера товарищем, он употребил то слово, какое хотел”.
        А Риббентроп сообщает фюреру, что на приеме в Кремле „он чувствовал себя так, будто находится в кругу старых партийных соратников”. Обе стороны словно давно ждали этого момента для того, чтобы открыто выразить свою симпатию к другу. Теперь их объединяла еще и общая цель — совместное порабощение и раздел мира. Сталин не разочаровал Гитлера, которого назвал „любимым вождем немецкого народа”. Именно тогда, когда Гитлер обрушился на Польшу, а затем вторгся во Францию, когда он испытывал недостаток в сырье, в Германию было отправлено миллион тонн зерна и столько же сои, 100 000 тонн хлопка, 500 000 тонн железной руды и такое же количество фосфатов, 300 000 тонн металлолома, 900 000 тонн нефтепродуктов, включая 100 000 тонн авиационного бензина, 2400 килограммов платины. Следует вспомнить, что из двух тысяч дней второй мировой войны фюрер немецкой нации и вождь советского народа были союзниками 600 дней, почти треть, и за это время с помощью советских поставок Третий Райх захватил Польшу, Норвегию, Данию, Бельгию, Голландию, Францию и вытеснил Великобританию с европейского континента.
        Со своей стороны, Гитлер не скрывал своего восхищения советским вождем. Он преклонялся перед его, как он говорил, „звериной жестокостью”, и уже в конце войны жалел, что не последовал его примеру и не провел в армии такую же чистку, как Сталин. Коммунистом он его не считал, а назвал „старомосковским националистом”. Муссолини же, не стесняясь в выборе слов, прямо объявил его „славянским фашистом”.
        В Советской стране разворачивается широкая кампания, убеждающая население в том, что договор о дружбе с фашистским государством является именно тем, чем его объявляет Молотов, — „поворотным пунктом в истории Европы”.
        Тот же Молотов, обосновывая происшедшее с марксистских позиций, говорит о невозможности победить идеи силой оружия. Идеи гитлеризма он относит именно к таким идеям. Он клеймит ведущих войну с Германией Францию и Англию, заявляя: „...не только бессмысленно, но и преступно вести такую войну, как война за „уничтожение гитлеризма”.
        Партийные агитаторы доносят эти слова до сознания трудящихся. Андропов и Черненко в их числе. Оба делают одно и то же дело. Вместе со всей партией защищают и оправдывают гитлеровский фашизм. А ведь совсем недавно они должны были, следуя сталинскому указанию, доказывать необходимость мобилизации сил для уничтожения гитлеризма и союза с демократическими странами.
        Когда говорят о процессах 30-х годов, то часто упускают из виду еще одну их сторону. Это ведь была первая репетиция в деле превращения вчерашних героев в сегодняшних врагов. Тех, кто сомневался в ее успехе, ждало разочарование. Люди поверили.
        Теперь в Кремле окончательно уверились в возможности сегодня убеждать людей в правдивости того, что объявлялось ложным вчера, и в том, что завтра никто и не вспомнит, что говорилось сегодня.
        И Андропов, и Черненко как раз в это время и овладевают искусством превращения лжи в правду. Без умения лгать и лицемерить нечего было и думать о партийной карьере. Побеждал тот, кто был внутренне готов к этому и потому не чувствовал никаких угрызений совести, у кого это получалось легко, кому лгать труда не составляло.
        Андропов эту школу проходит в комсомоле. Ведь именно комсомолу поручено вести пропаганду среди молодежи. Секретарю ЦК ВЛКСМ Карелии Андропову надо было выступать самому, разъясняя партийные решения, и инструктировать тех, кому предстояло их разъяснять.
        То же делает, разъезжая по Красноярскому краю, Черненко. И потому и тот и другой несут ответственность за то, что народ к войне оказался не подготовлен. Когда пытаются свалить всю вину на Сталина, то делается это для того, чтобы андроповы и черненки были избавлены от вины. Вся эта многомиллионная армия партийных винтиков виновна уже потому, что оставалась, продолжала быть винтиками сталинского аппарата лжи. Не восстала против нее, а смиренно служила ей, обманывая всех в том, что обернулось неслыханными страданиями, бедствиями и не проходящим с годами горем.
        Они продолжали лгать до последней минуты. За неделю до войны страна читала в газетах сообщение ТАСС, уверявшее, что Германия соблюдает условия договора, „ввиду чего, по мнению советских кругов, слухи о намерении Германии порвать пакт и предпринять нападение на СССР лишены основания”.
        Все-таки накануне нарком обороны отдает приказ о приведении пограничных округов в боевую готовность. Но было уже поздно.
        На немецкой стороне офицеры откупоривали привезенное из Франции шампанское, готовясь начать еще одну, как они полагали, победоносную кампанию.
        Потом ставший маршалом, а тогда недавно освобожденный из тюрьмы, куда он был брошен как „английский шпион”, генерал Мерецков в те часы находился в поезде, несущемся на север. Всего несколько часов назад он получил приказ возглавить оборону Ленинграда и Карелии.
        При первом сигнале атаки немецкие офицеры, словно в ожидании Нового года стоявшие с бокалами шампанского, вскричали „ура”. Звон бокалов утонул в грохоте орудий. Жизнь миллионов людей раскололась на две части — „война” и „до войны”.
        Генерал-лейтенант от инфантерии Макс Симон в своем дневнике записывает: „Стрелки показали 3.05, и солдаты ринулись вперед к советским пограничным столбам. Нескольких коротких очередей оказалось достаточно для того, чтобы сломить сопротивление врага, застигнутого врасплох и вскочившего в трусах и майках”.
        В 4.15 минут утра немецкие самолеты бомбили Киев, Севастополь, Кронштадт и другие города. Коммюнике командования германской армии сообщало: „С сегодняшнего утра бои развернулись на всем протяжении советско-германской границы”. Война шла по всему громадному фронту — от Карельских лесов до Черного моря. Однако советским гражданам об этом все еще ничего не говорили.
        Раскрыв газету в тот день, 22 июня 41-го года, Андропов, как и все, мог прочитать передовую, которая имела к нему как комсомольскому работнику прямое отношение. Называлась она „Народная забота о школе”. В том же номере были напечатаны статьи И. Андроникова к 100-летию гибели Лермонтова и лермонтовское „Бородино”.
        Проходит еще несколько томительных часов, и в репродукторах раздается дрожащий, заикающийся голос Молотова. А ожидали, что выступит Сталин. Но „великий вождь” находился в состоянии, которое иначе, как паникой, назвать было нельзя. Очевидцы рассказывают, что ночью, узнав о нападении, он ворвался в наркомат обороны, обругал всех трусами и предателями, после чего скрылся у себя на даче в Кунцеве, „...он был парализован от страха перед Гитлером, как кролик, загипнотизированный удавом”, — вспоминает Хрущев.
        Как и тысячи других, привыкших послушно выполнять сталинские приказы, и Андропов в Петрозаводске ждал указаний вождя. Он не знал, что тот отказался взять ведение войны в свои руки. Но присутствовавший при этом Хрущев слышал, как Сталин сказал: „Все потеряно. Я сдаюсь”.
        Власть, которой он добивался, ради которой пролил реки крови, теперь оказалась ему не нужной, потому что обладание ею становилось опасным. Ответственность за все теперь ложилась на него, уничтожившего цвет армии в преддверии войны. И Сталин дезертировал. Вот почему ни Андропов, ни Черненко ни в тот решительный час, ни в последующие тревожные дни не услышали голоса своего вождя.
        Советские войска продолжали отступать по всему фронту. Несмотря на то, что в течение десятилетий советских граждан призывали идти на жертвы ради обороны страны, практически никакой обороны не существовало. Репрессии предвоенных лет привели к падению производства во всех областях промышленности, от которых зависела боеспособность армии. Аресты ученых и конструкторов затормозили выпуск новых моделей боевой техники.
        О военных способностях тех, кто в первые дни возглавил Красную Армию, дают представление их характеристики: главнокомандующий юго-западным направлением маршал С. Буденный — „человек с огромными усами и крохотным мозгом”; бывший нарком обороны, главнокомандующий западным направлением маршал С. Тимошенко „глупейшим образом противился оснащению солдат автоматами”; главнокомандующий северо-западным направлением маршал К. Ворошилов „объявил, что крупные танковые соединения дело далекого будущего и заниматься этим сейчас не следует”.
        Спустя много лет мы шли по усыпанному опавшими листьями барвихинскому лесу с Алексеем Ивановичем Шахуриным. Незадолго до начала войны его назначили наркомом авиационной промышленности.
        — Арестовали Туполева, — рассказывал он, — Королева, Поликарпова, увозили с испытательных полигонов как врагов народа летчиков... и в то же время чуть ли не каждый день звонит Сталин и требует, чтобы все было сделано в кратчайший срок...
        Сделать удалось мало. За весь 40-й год выпустили всего 20 истребителей МИГ-3, 2 пикирующих бомбардировщика ПЕ-2, 64 истребителя ЯК-1, 115 танков новой конструкции Т-34 и 243 тяжелых танка КВ.
        ” ...Письма падали на пол. Ящик их уже не вмещал. Большим расползающимся пятном они белели на паркете. И каждый день сквозь щель в дверях просовывались новые и с глухим шелестом опускались на те, что пришли раньше. И этот шелест был единственным, что нарушало тишину.
        Письма падали в тишину. Они лежали, нераспечатанные, в конвертах с марками, а потом в треугольниках без марок, со штемпелем полевой почты. И на всех один адрес: Москва, Всехсвятская улица, Смушкевичу Якову Владимировичу.
        Но читать их было некому.
        И если бы кто-нибудь распечатал их, то прочел бы написанный на разных листках, разными почерками один и тот же вопрос: „Почему Вас нет с нами? Где Вы?”
        Громадным безмолвным силуэтом высился дом на Берсеневской набережной. Он врезался в синеву ночи, которую то и дело рассекали лучи прожекторов. Они то разбегались в разные стороны, то, сходясь в одной какой-нибудь точке, громадными крестами ложились на небо. Кресты белели и на окнах. От этого дом становился похож на человека в карнавальной маске. Пройдет много лет, а следы крестов-масок нет-нет да проглянут на каком-нибудь выдержавшем испытание временем стекле.
        А пока ни одна искорка не вспыхнет в окнах этого дома, как не вспыхивает она в окнах других московских домов. И где-то там, на четвертом этаже падают в тишине письма... ”
        Так начиналась моя книга о дважды Герое Советского Союза генерал-полковнике Якове Смушкевиче, командовавшем советской авиацией. За две недели до начала войны он был арестован, и летчики долго не могли понять, куда исчез человек, готовивший их к боям. Потому и шли к нему письма со всех фронтов, авиаучилищ и тыловых аэродромов Свопросом: „Где Вы? Почему Вас нет с нами?”
        В те самые грозные дни, когда немецкие войска были у порога Москвы, его расстреляли в подвале Лубянки.
        В пору очередного оттаивания вечной мерзлоты, в 67-м году, моя книга увидела свет, но без начала и без объяснения, что же произошло со Смушкевичем. Цензура этого не пропустила. А через несколько лет она оказалась в опальном, подлежащем изъятию из библиотек списке изгнанных советским режимом писателей.
        Накануне и даже после начала войны шло интенсивное наполнение лагерей. По некоторым данным, к 40-му году число заключенных достигло 6,5 миллиона. Это огромная армия рабов. Их труд делается основой всей хозяйственной жизни советского государства, которое обретает свою окончательную форму, став крупнейшим рабовладельческим государством современности. Окончательно складывается громадная империя ГУЛага, во главе которой со временем станет Андропов. Теперь режим уже не может существовать без ГУЛага, как не мог существовать без труда рабов Рим. Подобно гигантскому спруту охватывает всю страну сеть лагерей. Заключенные строят заводы, добывают уголь, валят лес, пробивают туннели, ведут исследования в лабораториях.
        В те годы половина всего производимого в Карелии леса заготавливается руками заключенных. Это основная отрасль промышленности республики. От ее показателей зависело то, как будет оценена работа руководителей республики. Где-то на заснеженном лагпункте зэки могли замерзать в драных телогрейках, падать от усталости и голода и валить проклятые деревья. А для Андропова этот добытый ценою многих жизней лес являлся тем строительным материалом, из которого он возводил здание своей карьеры.
        Он был лично заинтересован в выполнении плана по лесоповалу, каким бы непосильным он ни был. Если для этого надо было применить крутые меры, он поддерживал их. Если для этого надо было пригнать новых заключенных — он одобрял это.

        НА ФРОНТЕ И В ТЫЛУ
        2 октября финские войска заняли Петрозаводск. Продвинувшись на юг до реки Свирь, они остановились. На Карельском фронте наступило затишье. По сути дела четкой линии фронта здесь так и не образовалось. Она тянулась через топи, непроходимые леса и озера. Целые участки не охранялись никем. И будь у финнов желание двинуться дальше, остановить их было бы нечем.
        Такая прерывистая линия фронта открывала широкие возможности для проникновения в тыл противника. Финны этим не воспользовались. Советское командование сразу же оценило выгоды создавшегося положения. План, которому оно предполагало следовать, выглядел так. С баз на советской территории в тыл врага будут отправляться отряды. Завершив задание, они возвратятся обратно. Этот план, разработанный НКВД, позволял осуществлять полный контроль над действиями отрядов, так как семьи посланных на выполнение задания оставались заложниками в руках органов.
        По всей вероятности, формированием таких отрядов и ограничилась так называемая „боевая деятельность” будущего верховного главнокомандующего. Во всяком случае, он не снискал ни одной боевой награды в те годы.
        Напротив Беломорска, при входе в Онежскую губу из Белого моря, находится Соловецкий остров. Некогда знаменитый своим древним монастырем, он в советское время стал известен первым концлагерем, созданным здесь большевиками и вошедшим в историю под именем Соловков. А с началом строительства Беломорканала вся эта территория превратилась в один гигантский лагерь. Столицей его стал Беломорск. И вот теперь в эту лагерную столицу с падением Петрозаводска бежало правительство республики. Кабинет Андропова располагался по соседству с бараками заключенных. Теперь уже он никак не мог бы сказать, что не знал о существовании лагерей уничтожения. Он жил практически на территории лагеря. Он слышал пересчет заключенных на предрассветной вахте, он видел угрюмые колонны измученных людей, гонимых на лесоповал в заснеженную тайгу, он видел и их не укрывающие от мороза лохмотья, которые рвал вьюжный ветер. Он знал, что гибнут они как мухи, и знал, сколько их гибнет.
        В таких условиях заключенный мог проработать две недели.
        По другую сторону фронта концерн Фарберн вел точный учет расходу рабочей силы, включая ту, что находилась в лагере смерти Биркенау. Там „в среднем теряют от шести до девяти фунтов веса в неделю... таким образом, попавший в лагерь нормально весящий заключенный может продержаться до трех месяцев”.
        Андропов ни холода, ни голода не испытывал. Дрова и уголь аккуратно доставлялись, паек он получал из особого распределителя. О том, как снабжала партия своих руководителей, красноречиво говорит такой факт. В блокадном Ленинграде Жданов играл в теннис, чтобы сбросить лишний жирок.
        Чтобы увеличить заготовки леса, Андропов устраивает подлинную облаву на женщин. Их отрывают от маленьких детей, не разрешают даже вернуться домой за теплыми вещами и гонят в тайгу, где они сами должны себе вырыть землянки в твердой, как гранит, земле. Он заверяет их, что они пробудут в лесу только три с половиной месяца. Он призывает их перевыполнить и без того непосильную норму. В лесу они пробыли шесть месяцев. Сколько женщин так и не вернулось с андроповского лесоповала — вряд ли когда-нибудь станет известно.
        А что же поделывает в эти годы другой будущий герой? К началу войны Черненко исполнилось тридцать лет. Миллионы его сверстников оказались на фронте. Черненко остается в тылу и на фронт, видимо, не рвется. Будь иначе, он со своей настойчивостью этого бы добился. В то же время сказать, что его держали в тылу, поскольку он был незаменим, нельзя. Ничем выдающимся он себя не проявил и славы не стяжал. Пребывает он пока еще в полной безвестности, перебирает бумаги и произносит своим тусклым голосом речи, разъезжая по далекому от ужасов войны Красноярскому краю.
        25 июля 1942 года немецкие войска, уже больше года воевавшие на территории Советского Союза, начали от берегов Дона наступление, на пути которого лежало село Привольное.
        Очевидцы вспоминают об особенно нестерпимой жаре, стоявшей в те дни. В раскаленном воздухе висели клубы пыли, сдернутой со степных дорог тысячами людей, табунами скота, телегами и машинами, стремящимися в своем громадном большинстве на юг. Двигались к горам Кавказа немецкие войска группы армий „А”, начавшие операцию „Эдельвейс”, отступала на юг Красная Армия, которой командовал хваленый сталинский маршал Буденный. Что же мог противопоставить конник Буденный войскам генерал-фельдмаршала В. Листа после многих лет индустриализации, о которой трубили на весь свет и ради которой в Советском Союзе было принесено столько жертв?
        Пройдут десятилетия, и советские люди узнают, что из пяти миллионов солдат Красной Армии три миллиона в самом начале войны оказались в плену. Практически все сколько-нибудь подготовленные кадры выбыли из строя.
        В распоряжении Буденного было 2160 орудий и минометов. У немцев — 4540.
        Советская авиация на этом участке фронта имела всего 121 самолет.
        Господство немцев в воздухе обеспечивала 1000 боевых машин.
        На 112 советских танков двигалось 1130 танков врага.
        За всей этой массой техники на Северный Кавказ, засучив рукава, прицепив к поясам невыносимые при такой жаре стальные шлемы, с автоматами на груди двигалась пехота. В пропотевших гимнастерках, в сбившихся на бок пилотках, в обмотках, которые приходилось то и дело подправлять, с устаревшими винтовками Мосина образца 1891 года откатывались перед ними красноармейцы. Те самые, о которых еще совсем недавно пионер Миша Горбачев пел песни, прославлявшие их силу и непобедимость.
        Мы не знаем, видел ли их, отступавших через Привольное, одиннадцатилетний Горбачев, видел ли он входивших в его родное село победоносных немцев. Но если видел, это должно было запасть ему в память как один из наиболее наглядных примеров сталинской лжи.
        Такое не забывается. Та война была настолько огромным событием, что даже те, кого коснулась она в раннем детстве, запомнили ее навсегда.
        Через две недели после начала наступления немецкая армия заняла Ставрополь, оставив в тылу Привольное, серьезных боев возле которого не происходило.
        Село это, возникшее, по всей вероятности, в конце XVIII века, расположено на сухих плодородных землях в степях между Доном и Волгой. Захват его немцами знаменовал потерю большой территории, издавна бывшей житницей страны. Как и в других деревнях, и здесь все мужчины призывного возраста были забраны в армию, среди них и отец будущего правителя, работавший до войны на местной МТС.
        В эти годы рядом с будущим генсеком действуют два человека, с которыми сведет его судьба. Где-то под Новороссийском находился начальник политотдела 18 армии полковник Л. Брежнев, а в тыл вместе с отступающими войсками отошел занимавший с 1939 года пост первого секретаря Ставропольского крайкома М. Суслов.
        Колхозов оккупационные власти не распустили. И колхозники, раньше работавшие на Сталина, теперь работали на Гитлера. Естественно, что и мальчишка одиннадцати-двенадцати лет без дела сидеть не мог.
        Немцы были выбиты из этих мест в январе 1943 г. Никаких геройских дел будущий вождь не совершил, хотя среди его сверстников были и партизанские связные и разведчики. Миша Горбачев этим не отличился.
        В первые дни войны, когда Сталин заперся на своей даче в Кунцеве и, охваченный страхом, отказывался что-либо предпринять, власть перешла к Маленкову, сумевшему значительно улучшить свои позиции в сравнении со ждановскими.
        ...После смотра войскам на заснеженной Красной площади, к микрофону на трибуне мавзолея подошел Сталин. То, что он сказал, прозвучало полной неожиданностью. Призывая к защите родной земли, он вдруг вспомнил имена Суворова, Александра Невского, Дмитрия Донского, Кутузова. Позднее в разговоре с посланцем президента Рузвельта Гарри Гопкинсом диктатор признает, что боевой дух русского солдата возбудить советским патриотизмом нельзя. Надо было апеллировать к каким-то иным чувствам. Таким чувством избирается любовь к родной земле. Отныне это становится основной темой советской пропаганды, призывающей забыть обо всем: о миллионах замученных до войны, о поруганных и разрушенных церквях, о растоптанной национальной чести ради того, что сейчас превыше всего, — защиты родной земли.
        Годами советских людей стремились убедить в том, что свою родину им следует любить и защищать прежде всего потому, что это советская земля, страна победившего социализма, диктатуры пролетариата, коммунистической партии, которая „ум, честь и совесть нашей эпохи”.
        Хоть и далеко находится от центра Андропов, но он тут же улавливает новое направление. 13 июня 1943 года в „Комсомольской правде” можно было прочитать статью мало кому известного секретаря комсомола Карелии, озаглавленную — „Любовь к родному краю”.
        В ней Андропов подвергает критике тех, кто в предвоенные годы отвечал за идеологическую работу. Каждому, кто читает строки о том, что следовало больше уделять внимания воспитанию любви к родному городу, краю, селу, — понятно: бросает камни карельский комсомольский вожак в огород Жданова.
        Пройдет сорок лет, и о том же напомнит молодая поэтесса Ирина Ратушинская. „Что мне считать родиной? — спросит она. — Мы — поколение, родившееся в разгар советской власти и отданное на воспитание специалистам, уже советской властью дрессированными, должны были зазубрить одно: Родина (с большой буквы) — это весь Советский Союз... Если оттяпаем еще кусочек от той же Финляндии, или Польши, или Японии — то и это будет наша Родина, та самая, которую надо любить до слез и жизнь отдать за которую. Ни у одного нормального человека такого ощущения родины быть, конечно, не может”.
        В андроповской империи такие слова не приветствовались. Их автор был брошен в тюрьму.
        Отсылая свою статью в „Комсомольскую правду”, Андропов не подозревает, какое она окажет влияние на его карьеру.
        Жданов, почти всю войну проведший в Ленинграде, в середине 1944 года появился в Москве. Постепенно он начинает восстанавливать утраченные позиции.
        Он обвиняет Маленкова в том, что тот, руководя партией, пренебрег идеологической работой. Это ему приносит успех у Сталина, которому как раз и нужно было найти какое-либо подходящее марксистское обоснование русскому патриотизму, сослужившему ему хорошую службу в годы войны. Жданов создает все объясняющую, но малоубедительную концепцию советского патриотизма, состоящего из двух взаимоисключающих частей: русского патриотизма и пролетарского интернационализма.
        Статья Андропова вызвала гнев „теоретика”. Она шла вразрез с проповедуемой им новой теорией. Андропову припоминают и то, что он пренебрегал первым секретарем обкома Куприяновым, ставленником Жданова. Его снимают. Казалось, с мечтами о карьере надо расстаться навсегда.
        Но откуда-то, и весьма своевременно, опять приходит помощь. Его назначают вторым секретарем петрозаводского горкома. Это не Бог весть что, но лучше, чем ничего.
        К окончанию войны Мише Горбачеву уже шел четырнадцатый год. Он продолжает учиться в школе и работает на комбайне, который был настолько примитивен, что не имел даже кабины, и во время работ поздней осенью Горбачеву для тепла приходилось кутаться в солому. На полях тогда, в основном, работали такие же юнцы, как и он, и женщины, так как мужчин не хватало. Потери в войне были огромны. По стране опять пополз голод. А в это время в газетах публикуются сообщения о фантастических успехах тружеников колхозных полей и печатаются фотографии передовых хлеборобов, доярок, пастухов. А хлеба не достать, молока нет, мясо исчезло. В Москве и других больших городах это не чувствуется. В 47-м году Сталин приказал отменить карточки, и многие горожане верят, что все обстоит так, как пишут газеты.
        Пройдет меньше десятилетия, и на XX съезде Хрущев расскажет, как было на самом деле.
        „... Началось людоедство. Мне доложили, что нашли голову и ступни человеческих ног под мостиком у Василькова, это городок под Киевом - Васильков. Труп пошел в пищу, значит. Много таких случаев. Кириченко - он был тогда секретарем Одесского обкома — приехал в какой-то колхоз. Ему сказали, чтобы он зашел там к какой-то колхознице. Потом он мне рассказывал это, говорит, ужасную картину я застал. Я видел, как, говорит, эта женщина, колхозница, на столе разрезала труп своего ребенка - не то мальчика, не то девочку, и она приговаривала — вот, говорит, Манечку, мы уже съели, а теперь Ванечку, говорит, вот, засолим, и это нам на какое-то время. Одним словом, эта женщина была помешана, она уже была ненормальная, она тронулась умом, и она, вот, зарезала своих детей, значит, и вот, как она говорит, что один труп они уже съели, а вот второй труп она готовит к засолке. Ужасная картина была”.
        Горбачев был потрясен тем, что увидел через пять лет после войны. Осенью пятидесятого года его путь лежал в Москву. Из окна вагона ему открылась лежащая в руинах страна. Позднее он скажет, что не мог представить масштабы разрушений. В этом ему поверить можно.
        Но в том же выступлении он обвинил Запад за то, что тот не пришел на помощь своему недавнему союзнику. И тут мы ему не поверим. Он не мог не знать того, что действительно произошло. Как рассказывал на американо-советской встрече в Юрмале под Ригой в сентябре 1986 года советник президента Рейгана Джон Матлок, помощь Советскому Союзу предлагалась дважды, и дважды Сталин отверг ее.

        ОЧЕРЕДНАЯ ИНТРИГА
        Если первые годы войны способствовали возвышению Маленкова, то в конце ее постоянно растет влияние Жданова. Он настраивает Сталина против своего соперника. В ход пускаются все средства: намеки, умолчания, искусно соединяется ложь с правдой. Тому, кто знакомится с тем, что происходит тогда в Кремле, кажется, что он перенесен на несколько столетий назад, ко дворцу венецианского дожа, где разыгрываются запутанные интриги с подложными письмами, ядом, высыпанным из перстня, отравленными платками, неожиданными убийствами.
        В результате очередной из ждановских интриг Маленков, незадолго до того введенный в Политбюро, ссылается в Казахстан. Страна, жившая надеждой, что жертвы войны не напрасны, что наконец-то наступят перемены, погружается в мрачный период, получивший название „ждановщины”. Никто не знает, какой бы была „маленковщина”, но то, что предстало под именем „ждановщины”, означало явный „возврат к довоенному сталинизму и во внутренней, и во внешней политике”, — пишет известный историк А. Авторханов.
        Началась она с приглашения в Москву ряда ленинградских писателей. О том, что затевается нечто серьезное, они поняли, только когда по приезде в столицу от них потребовали никуда не отлучаться из гостиницы и не вступать ни в какие контакты со своими московскими знакомыми. Еще более насторожило, когда в зале ЦК за столом президиума вместе со Ждановым появился и Сталин.
        Жданов начал с того, что обрушился на писателя Михаила Зощенко, поэтессу Анну Ахматову и напечатавшие их произведения ленинградские журналы „Звезда” и „Ленинград”.
        — Группа писателей попала под влияние мелкобуржуазной идеологии, враждебной нам литературы, а редакторы утеряли бдительность, — зачитывал обвинение Жданов.
        — Кто не хочет перестраиваться, например, Зощенко, пускай убирается ко всем чертям, — кинул реплику Сталин. — Разве Ахматова может воспитывать? Разве этот дурак, балаганный рассказчик, писака Зощенко может воспитывать?
        Присутствующим стало ясно, что назревает что-то значительное, выходящее за рамки того, чему они были свидетелями. Хотя это казалось неожиданным, но если бы кто-нибудь удосужился проглядеть старые номера журнала „Большевик”, то во втором номере его за 1944 год он обнаружил бы разгромную статью о Зощенко. Она, как отдаленный гул приближающихся бомбардировщиков, оповещала о том, что грядет.
        Пока шла война, все ограничилось одной статьей, появившейся в то время, когда в Ленинграде хозяйничал Жданов. Но едва война закончилась, удар был нанесен.
        Внешне по литературе, а на самом деле по всему тому, что она олицетворяет для советского человека. Это был удар по думам и чаяниям народа, по его мечтам о правде, о справедливости, по его надеждам, что иной после тяжелой войны станет его жизнь.
        Тут на кремлевской политической арене появляется дотоле мало кому знакомая фигура высокого, слегка сутулящегося человека с простонародным чубом, спадающим на лоб, и ничего не выражающим серым лицом. Да и весь он какой-то серый, безликий. Потом его и назовут „серым кардиналом”, но это прозвище он получит по другой причине. Тогда же Михаилу Суслову отводилась иная роль.
        Карьеру этого человека по советским стандартам можно назвать весьма успешной. Он умер сам и его похоронили с почестями у кремлевской стены. И даже после смерти не сразу подвергали критике. В течение 35 лет он оставался секретарем ЦК. На первые роли он так и не вышел, но, пребывая на вторых, держал в своих руках судьбы тех, кто был первым. Как и для многих его сверстников, именно развязанный Сталиным террор явился для него, бывшего крестьянского парня, тем ключом, который открыл ему двери партийной карьеры. Так бы и прозябал в неизвестности ничем не примечательный выпускник московского Института народного хозяйства, потом окончивший Институт красной профессуры и ставший ординарным преподавателем, если бы партия не отыскала в нем другой талант. Будущий теоретик становится безотказным исполнителем всех партийных решений. Он великолепно улавливает дух времени. Ему ясно, что кафедра не то место, где делают карьеру. Отсюда скорее можно угодить туда, где с мечтами о карьере расстаются навсегда. Он понимает, что вопросы теории марксизма-ленинизма мало кого интересуют, когда идет борьба за власть, в
которой побеждает тот, кто овладеет единственно правильной и непогрешимой наукой — сталинизмом.
        Он торопится, он боится опоздать к столу победителей. Вначале ему приходится довольствоваться скромной должностью инструктора Комитета партийного контроля, хотя с его образованием он мог бы рассчитывать и на большее. Ведь он один из немногих партийных чиновников, могущих похвастать институтским дипломом. Скромная должность его не обескураживает. Он терпелив и работоспособен. Ко времени „великого террора” он уже заместитель председателя КПК. А кто председатель? Николай Ежов, тот самый, которому предстоит взять страну в „ежовые рукавицы”. Вместе с ним Суслов готовит списки подлежащих уничтожению. На XX съезде Хрущев скажет, что всего таких списков было приготовлено 38. В каждом — тысячи имен. Судимые в Нюрнберге ссылались на то, что они сами в уничтожении участия не принимали, а всего лишь подписывали бумаги. Тем не менее, от виселицы их это не спасло.
        Падение Ежова и приход в НКВД Берии на положении Суслова не отражается. Он уже тогда обнаруживает недюжинный талант приспособления, умение угождать всякому начальству и в то же время сохранять, так, на всякий случай, дистанцию, чтобы падение этого начальства не увлекло за собой и его. Как чеховский Беликов, на которого он внешне похож, он постоянно напоминает себе, что надо быть настороже, „а то как бы чего не вышло”. Потом, когда он уже наденет мантию „серого кардинала”, этот беликовский принцип станет для него главным и в руководстве государственными делами.
        Все это не остается незамеченным, и тридцатипятилетний Суслов в роковой для многих тридцать седьмой год становится секретарем Ростовского обкома партии. Так он появляется в тех краях, где родился Андропов. Ходят слухи, что они — родственники.
        Проходит всего два года, и Суслов делается полновластным владыкой всего Ставропольского края. Здесь его застает война и здесь он вновь встречается с Берией. Оба были в то время членами военных советов фронтов. Деятельность Суслова, как и деятельность его будущего протеже Андропова, в военный период не отмечена боевыми заслугами. Оба на фронте не воевали, а воюют в тылу с теми, кого режим считает своими противниками. Будущий „теоретик” занимается применением сталинизма на практике — руководит выселением чеченцев, ингушей, карачаевцев. Целые народы, включая женщин и детей, обвиненные Сталиным в сотрудничестве с Гитлером, загоняются, как скот, в товарные вагоны и вывозятся с Кавказа. То, что обернулось страданиями и смертью для многих, для Суслова лишь очередная ступенька в карьере.
        Его влиятельные друзья — Берия и Маленков — рекомендуют именно ему поручить проведение советизации Прибалтики. Депортировав примерно четвертую часть населения... в Сибирь, Суслов доказал, что ему можно доверить любой пост.
        Суслова делают секретарем ЦК, и для того чтобы уравновесить влияние Жданова, ему поручают агитационно-пропагандистскую работу.
        Первым его выходом на международную арену был его доклад на заседании Коминформа в июне 1948 года с осуждением югославской компартии. Вынесение спора на всеобщее обозрение означало, что все попытки Сталина справиться с вдруг проявившим самостоятельность югославским диктатором потерпели провал. Решение сместить Тито Сталин принимает в 1947 году. Именно тогда, когда стало известно о плане Маршалла, направленном на восстановление Европы, Сталину при ходит мысль оградить свою империю от Европы, которая, как он угадывает,с американской помощью станет притягательным магнитом для его недавних восточноевропейских приобретений. Для этого ему необходимо посадить там таких правителей, которые своей властью обязаны были бы не своим личным заслугам, а только ему. Тито он не может простить полученную им во время войны телеграмму, в которой новоиспеченный маршал довольно грубо писал: „Если вы не можете нам помочь,то хоть не мешайте своими бесполезными советами”.
        Такое „кремлевский горец” (как однажды назвал Сталина Мандельштам) никогда не забывал.
        В Москву приглашаются Джилас и Кардель. Один из них должен заменить Тито. Но прошедшего сталинскую школу Тито Сталину провести не удается. Когда к лету 1948 года стало очевидным, что сталинская политика потерпела провал, оставалось только ждать, как это отразится на тех, кому было поручено ее осуществление. Вопрос заключался лишь в том — кто и когда?
        Ответ на заставил себя долго ждать. 31 августа в газетах публикуется некролог Жданова. Официально причиной внезапной смерти была объявлена болезнь сердца.
        А Москва полна слухами о том, что его застрелили во время охоты, куда он отправился с другими вождями. Может, пятидесятидвухлетнего Жданова приняли за дичь какой-то неведомой породы, вдруг попавшей на мушку? Интересно, кто же был охотником, спустившим курок?
        О том, что эти слухи не лишены были оснований, показали вскоре последовавшие удары по ненавидимому Сталиным бывшему Петрограду. Он, видимо, никак не мог простить этому городу, что тот помнил его ничтожным, неотесанным, и то чувство, которое возникло у него, некогда впервые увидевшего блестящую имперскую столицу. Он мстил Питеру, ворвавшись в него на следующий день после им же организованного убийства Кирова. Он мстил ему и сейчас. Убивая, он в то же время выстреливал и по тем, кого его пули уже настигнуть не могли. Ведь, расстреливая в 34-м, он стрелял и по Кирову. Расстреливая участников сфабрикованного по его приказу ленинградского дела, он стрелял и по Жданову. На сей раз только в Питере было уничтожено свыше тысячи человек. Главным образом, это выдвиженцы и сторонники Жданова.
        Для находящегося в ссылке Маленкова весть о смерти соперника прозвучала как бравурный марш. Вскоре он опять оказывается в Москве. Ему кажется, что теперь у него соперников нет. Он еще не знает, что в лабиринтах Кремля зреет уже другая интрига.

        НОВЫЕ ЛЮДИ
        Обед в Георгиевском зале в честь парада Победы подходил к концу. Славословиям Сталина, казалось, не будет конца. Его уже предложили наградить вторым орденом Победы, присвоить звание Героя Советского Союза и, наконец, возвести в ранг генералиссимуса. Вдруг Сталин, всегда любивший поиграть в скоромность, встал и сказал:
        — Мне идет уже шестьдесят седьмой год. Ну сколько я еще смогу поработать... Года два-три. Потом должен буду уйти.
        Были ли эти слова искренни или, как полагает рассказавший об этом эпизоде адмирал Кузнецов, ему „просто хотелось посмотреть, какой эффект на окружающих произведет столь необычное заявление”?
        Кому из сидевших в сверкавшем праздничном зале Кремля могло прийти в голову, что присутствуют они при завязке очередной сталинской интриги, развязка которой наступит через несколько лет?
        После того как исчез Жданов, оставались другие, кто слова Сталина о скорой отставке мог принять всерьез. Теперь подошла их очередь. Диктатор решил избавиться от своих многолетних соратников. Следуя испытанному плану, он, как и перед началом террора тридцатых годов, начинает выдвигать на ключевые позиции новых, „своих” людей. В их числе — Патоличев, ставший в 1946 году на короткий срок секретарем ЦК. Однако на его протеже Андропова это не влияет. Он по-прежнему остается в Петрозаводске. Положение другого будущего генсека выглядит еще более безнадежным. Он в еще более захолустном углу — в Пензенском обкоме, секретарем которого он стал после окончания партийной школы в Москве.
        Правда, Патоличев не забывает об Андропове, и в 1947 году тот делает небольшой шаг вперед, став вторым секретарем карельского ЦК партии. И опять затишье.
        А Черненко пока влиятельных покровителей не нашел. Он настолько бесцветен, что никого не интересует. Никто из власть предержащих пока еще не видит в нем для себя никакой пользы. Его таланты терпеливого канцеляриста-столоначальника в то время еще высоко не оценивались. Они найдут свое применение в иную эпоху, когда, устоявшись, власть захочет покоя, при котором единственным разрешаемым шумом будет шелест перекладываемых со стола на стол бумаг, когда деятельность будет подменяться ее видимостью — движением входящих и исходящих. Тогда станет главным талант столоначальника, не правящего, а создающего видимость правления. А пока единственно чего сумел добиться Устиныч, так это перебраться в солнечную винную Молдавию. Это даже нельзя было считать повышением. Должность заведующего агитпропом республиканского ЦК вряд ли можно было рассматривать как продвижение после того, как он уже занимал посты секретаря крайкома и обкома. Видимо, ни учеба, ни связи, установленные в Москве, не помогли. Говорят, что пил он в эти годы изрядно, благо и вина, и водки было достаточно. По всей вероятности, был уверен в том,
что карьера его зашла в тупик. Не думал и не гадал, что, не окажись он в Кишиневе — так и кануть бы ему в неизвестность.
        Андропову в Петрозаводске тоже кажется, что забыт он, что если и будут какие-либо изменения в его карьере, то ждать их следует не скоро.
        Но в это время на одном из своих ночных застолий Сталин принимает решение создать в ЦК специальный отдел по контролю над партийными организациями, который наделяется почти неограниченными полномочиями.
        Так появляется в партии группа инспекторов, которые хотя и обязаны своими полномочиями ЦК, ему неподотчетны. Это особая сталинская гвардия, действующая только по его указанию. Они, как опричники Ивана Грозного, выезжают на места, где чинят суд и расправу. Они могут сместить, за исключением членов Политбюро, партийного работника любого масштаба. Во главе этого отряда партийных опричников диктатор ставит Патоличева. Через посредство Патоличева он устанавливает связь с тем, кого называют „братством”.
        Не надо думать, что принадлежавших к нему, подобно членам средневекового ордена, связывала взаимная клятва, какие-то особые ритуалы и секретные знаки. Их связывало то, что в советских условиях намного важнее любой клятвы, — стремление совместными усилиями выжить и обеспечить себе руководящее положение в партии. Они не верят ни в какие клятвы, так как хорошо знают друг друга и понимают, что предательство — в крови каждого из них. В то же время они приходят к заключению, что если взаимное предательство будет продолжаться, то они все погибнут в очередной волне террора, и потому, для того чтобы выжить, надо объединиться. Если Джилас советскую партийную бюрократию называет „новым классом”, то „братство” — это элита этого нового класса. Главное для нее — удержать за собой командные позиции. Это не старые большевики, порой сохраняющие еще некоторую воспитанную годами дореволюционной жизни сентиментальность и чей дореволюционный партийный стаж выделяет и отделяет их от остальных, вызывая зависть. Это не участники гражданской войны, чьи боевые ордена и шрамы ставили их в особое положение. И старые
большевики, и участники гражданской войны в то время уже были меньшинством в партии, в основном состоящей из хлынувших в нее крепких хитрых крестьянских мужичков, мало что знающих, но зато умеющих, не думая, выполнять любые приказы пролетариев. „Братство” — плоть от плоти именно этой части партии и потому оно было неистребимо. Мог обновляться его состав, но само оно продолжало свой путь к власти. Это был путь к власти новых сил, вызванных к жизни самим ходом истории. Им плевать было на революционные заслуги и шрамы гражданской войны. Для них это было прошлое. Они олицетворяли собой настоящее. Они делали все возможное, чтобы стать и будущим.
        Они захватывают одну за другой руководящие должности в центральном партийном аппарате. Их сила теперь такова, что когда их переводят из Москвы, они в состоянии передать оставляемые ими посты своим ставленникам.
        Но на Черненко это все никак не отражается. Он мог бы до конца своих дней продолжать пить молдавское вино и в перерыве между перелистыванием старых газет и новых циркуляров наигрывать на своей любимой балалайке, если бы не занесла партийная судьба в пыльный Кишинев любителя поиграть на гармонии, хорошо выпить и погулять, бывшего политотдельца с густыми черными бровями. Эта встреча „гармонии” и „балалайки” определила все. Два ничем не примечательных партаппаратчика поняли, что необходимы друг другу. Внешне тусклый Черненко обладал недюжинными лакейскими способностями. Он умел на лету схватывать желание хозяина. Более того, он умел его предугадывать.
        Пока это, в основном, заключалось в том, чтобы угадать, какую очередную девицу отправить в спальню хозяина.
        Так он становится поверенным Брежнева и посредником, через которого тот осуществляет более серьезные дела. Любящему хорошо и широко пожить первому секретарю молдавского ЦК требовались дополнительные средства. В Кишиневе уже известно, что он не исключение из общего правила и что, как почти все остальные молдавские руководители любого ранга, взятками не брезгует и берет как натуральным продуктом,т ак и деньгами. Но существуют определенные правила дачи взятки, своеобразный этикет. Так, занимающему высокий пост начальству впрямую из рук в руки дают редко, только особо доверенные. В остальных случаях для дачи взятки необходим посредник. Иногда цепь посредников. В этой ведущей в кабинет первого секретаря ЦК партии Молдавии цепи важное место отводится Черненко. Брежнев всецело доверяет ему и в этом.
        К тому же Устиныч обладает еще одним незаменимым для Брежнева качеством. Он работоспособен. Брежневу, стремящемуся работать как можно меньше и при этом сохранять видимость активности, это как раз то,что нужно. Сидя в захолустье и строя планы, которые им тогда казались неосуществимыми, о том, как перебраться в Москву, они не знали, что наступает такое время, когда сама их серость и безликость становятся залогом их успеха, что закрепившей свою власть партии больше не нужны будут яркие личности. Она как огня боится их. Они причиняют беспокойство, а ей нужны спокойствие и обеспечивающая его посредственность.
        А для этого надо провести очередное выпалывание всех, кто выделяется из общей массы. Ведь к этому времени уже подросло новое поколение, которое может начать претендовать на участие в управлении страной. Среди него, хотя оно и выросло при советской власти, могут оказаться и самостоятельно мыслящие люди, чье мышление не укладывается в предписываемые партией стандарты. Это неразрешимое противоречие, из которого партии не выпрыгнуть. С одной стороны, для дальнейшего развития ей нужны самостоятельные и инициативные люди, с другой стороны, она боится их, так как от них исходит главная угроза власти. В конце концов власть решает не рисковать. И в ничего еще не подозревающей стране готовится новая кровавая баня. Сталин собирает кадры, которые повторят тридцать седьмой год. В корпус этих сталинских исполнителей нового террора в начале пятидесятых годов входит и Андропов. Покровительство высокопоставленных друзей наконец-то помогает ему перебраться в Москву и стать одним из инспекторов ЦК. Ему 36 лет. Так и не ставший „первым”, он теперь получает в свои руки власть, перед которой власть „первого” — ничто.
        Перед ним впервые открывается жизнь огромного города, отличающаяся от жизни всех остальных городов страны. В это время здесь возводятся высотные здания на Смоленской площади, у Красных Ворот, на Котельнической набережной, неподалеку от Киевского вокзала и новое здание Московского университета.
        Но большинство факультетов по-прежнему находилось в старом, построенном Д. Жилярди после пожара 1812 года здании на Моховой, напротив Кремля.
        В те дни у его входа появился крестьянский парень в кубанке и, по всей вероятности, с деревянным, а в лучшем случае дерматиновым чемоданом. Столице такого рода парни были не в диковинку. Их много хлынуло в первые послевоенные годы на учебу в московские вузы по разным льготным путевкам — как демобилизованные фронтовики, дети погибших, передовики труда. Пришедший в Московский университет осенью 1950 года девятнадцатилетний парень обладал несколькими льготами, намного облегчавшими ему поступление в университет. Он был сыном фронтовика, его отец и дед были коммунистами, сам он отличился, работая комбайнером, за что в 18 лет был удостоен ордена Трудового Красного Знамени, а кроме того, он еще окончил школу с серебряной медалью. Хотя это последнее обстоятельство не обязательно свидетельствует о выдающихся достижениях. В школах заранее намечали, кого, как говорило начальство, надо „тянуть на медаль”. Иными словами, кому надо было ставить повышенные оценки. А такими обычно были дети заслуженных родителей, передовики труда и активные комсомольцы. В общем, кому не только знания, но и биография дают право на
медаль, а с ней и на преимущественное поступление в высшие учебные заведения. У Горбачева как раз и была такая идеальная по советским стандартам биография. Позднее в интервью с итальянскими журналистами он будет вспоминать, что стоял перед университетом, не зная, какой факультет выбрать.
        — Я хотел поступить на физико-математический. Мне очень нравилась математика. Но меня также привлекали история и литература, — рассказывал Горбачев.
        В конечном счете он остановил свой выбор на юридическом факультете.

        ВСТРЕЧА С ЮРИСПРУДЕНЦИЕЙ
        На тех самых полях, на Воробьевых горах, куда мы мальчишками приезжали подбирать оставшуюся на полях картошку, в 1949 году начали возводить помпезные башни новых корпусов Московского университета. Юридический факультет же еще оставался на прежнем месте, на Моховой. В то время, когда сюда прибыл колхозник из Ставрополья Горбачев, число поступающих в университет намного превышало количество тех, кого примут. Иногда на одно место было по одиннадцать-двенадцать претендентов. Но надо было не только выдержать экзамены. Пожалуй, даже их результат не являлся решающим. Автор, закончивший этот университет в шестидесятые годы, знает немало случаев, когда тех, кого было приказано принять, переэкзаменовывали еще раз, помогали получить нужную оценку. Кроме детей высокопоставленных родителей, такое внимание проявлялось к тем, кто был оснащен соответствующими рекомендациями местных и партийных организаций. У Горбачева они были, и его приняли на юридический факультет Московского Государственного университета имени Ломоносова, несмотря на то, что при заполнении необходимой анкеты он на важный вопрос, „находились ли
вы или ваши родные на оккупированной территории?”, ответил „да”.
        Основанный по замыслу Ломоносова и по высочайшему повелению императрицы Елизаветы Петровны 12 января 1755 года, Московский университет, ректором которого был ученый-химик А. Несмеянов, в 1950 году стал крупнейшим учебным заведением Советского Союза, в котором наряду с факультетами точных наук было и несколько гуманитарных: исторический, философский, филологический и юридический. Почему же Горбачев выбрал юридический? Судя по тому, что он ни одного дня в юридической области не проработал, юриспруденция как наука его, видимо, мало интересовала. Но юридический, в отличие от других гуманитарных факультетов, предоставлял возможности для работы в прокуратуре, в суде, в милиции и, уже если повезет, то и в КГБ. Горбачеву, к тому времени уже наверняка помогавшему милиции у себя дома, что было его комсомольской обязанностью, юридическое образование открывало путь еще к одной карьере.
        ... Сентябрь пятидесятого. В газетах все еще печатается поток приветствий по случаю семидесятилетия Сталина. Без упоминания его имени, без цитаты из его речи, без ссылки на его „гениальные” труды не обходится ни одно выступление. Без этого карьеру не сделаешь. Особенно, если знаешь, что в науке соревнования не выдержишь, что знаний не хватает, что можешь провалиться на зачетах. В таком случае выход один — прорывайся в комсомольские чины. Крестьянская смекалка не подвела Горбачева, а подсказала ему единственно верный путь наверх. Он, как говорится, с порога ринулся в борьбу за должность. Маленькую, всего лишь первое звено в длинной цепи, но если за него ухватиться, то, следуя сталинскому правилу, можно вытянуть и всю цепь. Таких комсомольских должностей было несколько. Можно было стать комсоргом группы, членом курсового бюро или его секретарем, членом бюро факультета и, при удаче, то и его секретарем. Выше этого был комитет комсомола МГУ, райком, горком, обком, ЦК ВЛКСМ. Конечно, не только один Горбачев стремился заполучить для себя место под комсомольским солнцем. У него были соперники из
вчерашних фронтовиков, гремевших орденами и медалями на своих кителях со следами споротых совсем недавно погон. Были и другие, такие же, как он, выдвиженцы, прибывшие по заводским и колхозным разнарядкам. То, что юный ставрополец сумел обойти их всех и зацепиться за первую ступеньку, ведущей наверх лестницы, свидетельствует не только о его умении пробиться, но и о его умении правильно выступить. Потому что как еще могли судить о новичке? Ведь сделать-то он ничего еще не успел, учебный год только начался. А комсомольские руководители должны быть на своих местах. Для этого вначале в группах, а затем на курсе и факультете проводят комсомольские собрания. Вот тут-то и есть возможность себя показать тем, кто рвется в руководители. Учившиеся с Горбачевым вспоминают о его любви к речам. Спустя много лет эту его особенность отметят и иностранные журналисты, после его речи во Владивостоке писавшие, что говорит он, упиваясь звуком собственного голоса. Но до владивостокской речи еще далеко, а пока Миша Горбачев выступает в местном масштабе, обильно цитируя Сталина, призывая студентов следовать сталинскому
примеру в выполнении своего долга перед партией и страной...
        Что его выступления не остались незамеченными и не неотмеченными, свидетельствует то, что через некоторое время он стал секретарем факультетского бюро, а значит, и членом комитета комсомола МГУ. Это уже весьма значительный скачок. Следует учесть и то, что спустя всего лишь год после поступления в университет Горбачев становится кандидатом, еще через год, в пятьдесят втором году, и членом партии. Однако как бы ни было важно занимаемое им положение, а посещать занятия он был все ж таки обязан. Что же представляла собой юридическая наука в то время, когда гранит ее грыз Горбачев?
        Она еще не дошла до того, чтобы полностью игнорировать такое понятие, как закон, заменив его планом, как в тридцатые годы предлагал советский юрист Евгений Пашуканис, испытавший на себе действие сталинского плана и сгинувший в лагерях. Но хотя формально закон отменен не был, руководствоваться советская юриспруденция должна была не им, а революционным правосознанием. В уголовном праве краеугольным камнем было сформулированное еще Лениным положение о том, что главным при определении вины является не содеянное, а политическая целесообразность. Иными словами, не преступление было важно, а то, кто его совершил.
        Если политические цели, политическая обстановка требовали, то суду можно было предать и не за преступление, а за возможность его совершения лицом, которое по своему происхождению или своим взглядам могло принадлежать к тем, кто такого рода преступления совершает. Изучая право, я понял (и ужаснулся), что арестовать в Советском Союзе можно было практически за все. Человек живет с сознанием этого. Он доволен уже тем, что не арестован, что он еще на свободе. Но власти этого мало. Она хочет, чтобы он за это испытывал к ней еще и благодарность.
        Партия могла объявить преступником любого. И суду предавать его было не обязательно, можно было и держать в заключении и расстрелять без соблюдения судебных формальностей. И представление доказательств было необязательным. Вышинский, чьи взгляды тогда главенствовали, утверждал, что достаточно признания обвиняемого. А раз так, то получение признания и составляет главную задачу следствия. То, что Горбачев это усвоил, покажет его поведение во время дела американского журналиста Николаса Данилоффа. Тогда, не дожидаясь окончания следствия, он объявит его шпионом, а советская пресса задолго до суда признает его виновным.
        Но мы забегаем вперед.
        Вскоре Горбачев станет свидетелем первой попытки реформировать советское общество „сверху”. Когда 25 декабря 1958 года было опубликовано новое законодательство по уголовному праву, в стране развернулась первая за все годы советской власти дискуссия по юридическим вопросам. Выпускник юридического факультета Горбачев мог убедиться в бесполезности ее, поскольку практически мало что могло быть осуществлено в стране, где режим не мог существовать, опираясь на закон. Новое законодательство так и осталось на бумаге. Применение его означало бы первый шаг к независимому суду. И при Хрущеве не было ни единого случая, чтобы суд вынес оправдательный приговор по политическому делу, тем самым продолжая служить не праву, а партии.
        Столица жила своей особой жизнью. Несмотря на грандиозные сталинские стройки, возводимые трудом заключенных и немецких военнопленных и требовавшие огромных сумм, она все еще оставалась городом скученных коммунальных квартир и готовых рухнуть каждую минуту деревянных домов. Но сверкали витрины на главных улицах, полны продуктов магазины, будто нет в стране нехватки, и тому, кто не знает, как живет остальная страна, кажется, что так повсюду, что все живут, как москвичи.
        Чтобы убедить всех, как хорошо и богато живется колхозникам, на экраны выпускается пырьевский фильм „Кубанские казаки”. Его герои-станичники, а значит те, чью жизнь хорошо знает Горбачев. Как вспоминает учившийся с ним на одном курсе Зденек Млынарж, он смотрел этот фильм вместе с Горбачевым, которого не могли обмануть раскрашенные, как лубочные картинки, кадры с напоминавшими голливудских звезд доярками, скакавшими на откормленных рысаках по напоминавшим американские фермы станицам под аккомпанемент романса о цветущей у ручья калине. Он знал, как обстоят дела в его родных местах. А ведь их война по-настоящему не затронула, и то ему приходилось, работая, укрываться от холода соломенной накидкой. Он, как о том пишет в своей книге Млынарж, мог видеть людей и через пять лет после войны донашивавших свою старую военную форму, поскольку другой одежды было не достать. Он видел ютящихся в одной комнате несколько семей, валявшихся на улицах пьяных, через которых равнодушно перешагивали прохожие. Молодого чешского коммуниста все это потрясло. Потом в своей книге „Холодом веет от Кремля” он напишет, что
приехал в Москву, чтобы увидеть будущее. В отличие от американского журналиста-некоммуниста Стеффенса, побывавшего в Советской России через два года после захвата власти большевиками, коммунист Млынарж увидел, что оно, это будущее, не работает и почти через три десятилетия после октября 1917-го. Позднее это приведет его в ряды активных участников Пражской весны.
        Но тогда, в начале пятидесятых годов, он такой же сталинист, как и все, с кем он встречается. Их идеологией был марксизм, и вся его мудрость заключалась в „Вопросах ленинизма” Сталина, его статье „О диалектическом и историческом материализме”, входившей в „Краткий курс истории ВКП/б/”, „Коммунистическом манифесте”, „Анти-Дюринге” Энгельса, „Государстве и революции” Ленина. Конечно, на факультете, где в то время преподавали такие ученые, как Трайнин и Строгович, немало внимания уделялось изучению и других дисциплин. Но марксизм-ленинизм определял все. То, как студент преуспевал по этому курсу, во многом решало и остальное. Кроме того, изучение этой псевдонауки создавало ложное чувство овладения всей суммой человеческих знаний, спрессованных в несколько брошюрок. Достаточно, дескать, выучить только то, что содержится в них, и все познано, все закономерности мира, его движение, развитие, история становятся простыми и ясными. Отпадают всякие сомнения. Даже если не все понятно в брошюрках, и они часто противоречат друг другу и никак все вместе не согласуются с тем, что видишь в жизни, задумываться не
следует. Главное — зазубрить цитаты классиков марксизма и без запинки выложить их на экзамене.
        А лучше всего любой зачет, экзамен или курсовую работу начинать с фразы: „Как говорил (или писал) товарищ Сталин или Ленин...” и т.д. Собственного мнения никто не высказывал, но зато все, как пишет Млынарж, умели с уверенностью рассуждать о том, о чем не имели ни малейшего представления. Вот так формировался мир студентов. Это был узкий, ограниченный мир. Без знания того, что происходит за его пределами. Многие искренне верили, что они живут лучше, чем трудящиеся под пятой капитала. Лишь только по какому-то недоразумению не брошенные Сталиным за решетку, побывавшие за рубежом фронтовики знали, что это не так. Но и они молчали, и только водка развязывала им язык.
        Млынарж рассказывает, как однажды ночью его разбудили спорщики. Один из них, бывший солдат, доказывал, что в Чехословакии дома у крестьян каменные с черепичными крышами. Студент-колхозник этому не верил. Он не мог понять, как у крестьян могут быть такие дома, а не мазанки, крытые соломой, или, на худой конец, деревянные избы. Имени неверившего Млынарж не называет. А мы задаемся вопросом, не был ли это Горбачев? Ведь и он тоже ничего, кроме мазанок и деревянных изб, в деревнях не видел.
        Главное, надо было верить в то, что заучиваешь. И чем малограмотнее был студент, тем скорее он верил в это, потому что вера подменяла необходимость работать над приобретением знаний.
        Относился ли комсорг Горбачев к числу именно таких студентов, 3. Млынарж не пишет. Он замечает, что его приятель отличался неплохими способностями, и несмотря на то, что он впервые в своей жизни встретился с иностранцем, в нем не чувствовалось обычной для советских людей скованности в общении с ним. В то же время он считает, что Горбачеву никогда бы не разрешили жить с ним в одной комнате, если бы он не пользовался доверием органов. Он обязан был следить за ним и докладывать в деканат и о поведении, и о речах „демократов”, как называли между собой студентов из союзных стран их советские коллеги. Другие учившиеся с Горбачевым вспоминают звучавший в его речах металл, когда он требовал исключения из комсомола за малейшее нарушение. В том, что разные люди вспоминают о различных чертах студента Горбачева, нет ничего удивительного. Любой советский партийный и комсомольский деятель любого масштаба имеет запас масок, которые он надевает в зависимости от обстановки. С иностранцем надо было вести себя иначе, чем со своими.
        Млынарж не оставляет сомнений в том, какой была атмосфера в эти последние сталинские годы на юридическом факультете. Он вспоминает о том, с каким рвением принялись писать друг на друга доносы чешские студенты, когда в Праге начался процесс Сланского.
        Неизвестно, продолжал ли Горбачев поддерживать с ним отношения после того, как в ответ на очередной донос Млынаржа сняли с парторгов. Общаться с опальными в советском обществе не принято. Но почему-то бывшего парторга из университета не отозвали, и он продолжал учиться и жить в студенческом общежитии на Стромынке.
        Это было огромное здание, при Петре Первом служившее казармой Преображенского полка. При советской власти надстроили два этажа, и здание стало вмещать около 10 тысяч студентов. В комнатах жило по 7 -15 человек. На каждом этаже, где размещалось несколько сот студентов, был один общий туалет с умывальниками и кухня. Во дворе -большая баня. Вот в таком общежитии, которое отнюдь было не из худших, и поселился Горбачев.
        Общежитие еще было известно и тем, что здесь обитали весьма сговорчивые студентки, к которым можно было завалиться в любое время, если только иметь неизменную бутылку водки. Вино они называли водицей и, отпив его, спрашивали: „А другой воды у тебя не найдется?” Вряд ли было иначе в те времена, которые описывает Млынарж. Он рассказывает, что выпивки в общежитии были делом обычным. Тон задавали вчерашние фронтовики. Начинали с двухсотграммового стакана, который выпивали залпом. Это, как артподготовка, служило сигналом к началу настоящего застолья. Пили по разным поводам и без повода.
        Например, пили по случаю приобретения веника, а другой раз, когда кто-то купил спортивные тапочки. Водка нужна была, как штопор, которым можно было выдернуть из души пробку и дать возможность вылиться наружу тому, что невозможно было высказать в трезвом виде. Тогда, как вспоминает Млынарж, только и начиналось нормальное человеческое общение.
        Обычным развлечением были танцы, которые устраивались или под „где проигрывались популярные цфасмановское „Интермеццо” или „Карусель” Тихонова. Большим праздником было, когда удавалось заполучить аккордеониста с трофейным немецким инструментом. Танцевали, в основном, танго, вальсы, фокстроты, иногда румбу. Здесь и встретил Горбачев свою будущую жену — студентку философского факультета из Рубцовска — Раису Титоренко. На этот факультет присылались, в основном, комсомольские работники с мест. А среди комсомолок, даже если им и приходило в голову изучать марксизм и философию, синие чулки встречались редко. Скорее, наоборот. Они как бы компенсировали сухость и скуку предмета легким отношением к жизни.
        Каждый учившийся на юридическом факультете обязан был пройти и производственную практику. Млынарж проходил ее в качестве стажера прокуратуры в Лефортовской тюрьме. Горбачев тоже должен был посетить тюрьму. Среди представших перед ним были только уголовники. Арестованных за политические преступления не показывали. Да по советскому праву таких преступлений и не было, поскольку в СССР, как учил вождь, для политических преступлений не было соответствующей социальной и политической базы. Следовательно, все, кто совершал политические преступления, рассматривались советской властью как уголовные преступники. Понял ли Горбачев, что видит всего лишь верхушку айсберга, или поверил в сталинское утверждение о том, что с преступностью как социальным явлением в Советском Союзе покончено и политических заключенных в советских тюрьмах нет? Знал ли он уже тогда о таком учреждении, как ГУЛаг? Или это только нам, у которых отобрали родителей, положено было уже детьми выучить этот адрес, куда мы отправляли свои первые в жизни письма. В ГУЛаг — маме, в ГУЛаг - папе.
        Что думал будущий генсек, оказавшись один на один с теми, кому было суждено уйти на долгие годы на острова архипелага ГУЛага или исчезнуть в нем? Или он по-прежнему слепо верил в то, что осуществляется справедливое правосудие победившего класса, и он должен быть горд тем, что ему выпало быть его проводником?
        Юридический факультет не был предназначен для того, чтобы научить студентов мыслить в категориях права. Им надлежало запомнить и уметь применять на практике то, что требует власть. Они должны были выучить, не как применять закон, а как его не применять! Они должны были руководствоваться не правом, а партийными решениями. Млынарж все это видел собственными глазами на практике в прокуратуре, где почти все приходившие к прокурору жалобщики уходили ни с чем. Он вспоминает, как однажды пришли крестьяне, у которых отключили электричество.
        — Закона, по которому вам обязаны включить электричество, нет, - объяснил им прокурор. — В конституции не записано, что вы имеете право на электричество. Закон в вашем случае не нарушен.
        — Но коли мы будем использовать керосин или лучины, может случиться пожар, — заметил один из просителей.
        — А давно ли пользуетесь электричеством? — поинтересовался прокурор.
        — С тридцать восьмого года, — был ответ.
        — А до этого освещались лучинами, — обрадовался блюститель закона. — Вот так и продолжайте. А произойдет пожар — найдем виновного и накажем по всей строгости закона.
        Если Горбачев при этом разговоре не присутствовал, то он мог быть свидетелем чего-то подобного в этом роде. После практики он возвращался к себе на Стромынку. Из дому присылались продукты. Ставрополье в то время еще не впало в такую бедность, как в годы, когда Горбачев руководил сельским хозяйством страны. Присылали из дому сало, пироги, колбасы, ветчину. В общем, было чем закусить. После выпивки товарищи по комнате расходились, оставляя ее тому, чья была очередь, и тот мог час-другой пробыть со своей подругой наедине. Несмотря на то, что в начале 1954 года Михаил и Раиса стали мужем и женой, отдельной комнаты им не выделили, и их семейная жизнь строилась по расписанию. Интересно бы узнать, что думали молодожены о такой жизни, о политической системе, не способной обеспечить их такими удобствами, как собственная комната с собственной постелью? Что они думали о режиме, заставляющем подчинять ему даже интимные чувства?
        „Я бы с ума сошел, если бы пришлось жить в коммуне. Этого я никак не могу. Чернышевский правильно заметил: у каждого есть уголок жизни, куда никто никогда не должен залезать, и каждый должен иметь „особую комнату” только для себя одного”.
        Так, однажды в Женеве, признался Валентинову Ленин. Но именно всего этого были лишены люди в созданном им государстве. Впрочем, он отличался тем, что никогда сам не принимал то, что предписывал другим.
        Гуляя по нарядным, сверкающим огнями московским улицам, они должны были ощущать себя чужаками, до которых нет никакого дела спешащим домой москвичам. В такой момент Горбачев мог бы воскликнуть, подобно бальзаковскому Растиньяку, сжав угрожающе кулак: „Ну, погоди, блестящая столица, я тебя завоюю!” Она еще не знает, что рядом уже тот человек, который поможет ему в этом.
        Возможно, что прогулки приводили его на бульвар у Старой площади, который венчает памятник героям Плевны. В большом сером здании ЦК, чьи окна выходят на бульвар, в то время уже занял важный пост его будущий покровитель.
        А его будущий соперник и преемник возглавляет отдел пропаганды и агитации в крохотной, склеенной из отобранных у Румынии земель, республике. Но зато здесь обилие вина, темпераментных полногрудых, темнокудрых женщин и солнца. К работе это все не располагает. Да и какая работа у зав. агитпропом? Она вся сводится к повторению лозунгов, спущенных сверху, цитированию передовиц, а главное, к безмерному восхвалению „самого мудрого из людей”. Потом этому дадут название „культ личности”. Жрецом этого „культа” Черненко стал еще в Сибири, продолжал служить ему и в Пензе, и вот теперь в Молдавии. В этом он поднаторел. Если его предшественник — образец партийного жандарма, то Черненко — образец партийного лакея. Пока он еще сидит на запятках, жандарм оказался уже в виду Кремля.
        Молодой человек с холодным равнодушным взглядом за стеклами очков как нельзя лучше подходил для роли инспектора. В них всех было что-то иезуитское, но, по крайней мере, внешне ни в ком это так не проявлялось, как в нем. Да и сама их работа тоже носила иезуитско-инквизиторский характер. Каждый из них должен был уметь быть подобострастным с теми, кто сегодня еще у власти, и превратиться в безжалостного палача по отношению к ним завтра, как только они этой власти лишатся. Как истые иезуиты, они носят маску ханжей и лицемеров, борцов за правду и моралистов. В их руках будущее страны. С их помощью стареющий диктатор надеется избавиться от тех, кто слишком долго задержался в его ближайшем окружении, кто слишком много о нем знает, а главное, помнит то время, когда он не был еще „самым мудрым, самым гениальным”. Исподволь он наносит первый удар: разбивает „Политбюро” на „пятерки” и „семерки”. Перестав существовать как единое целое, оно теряет силу. Теперь она практически в руках оргбюро, к которому переходит право назначения на все партийные должности. Вместе с группой сталинских инспекторов оно
фактически руководит партией. Андропов теперь в числе тех немногих, от которых зависит жизнь и судьба очень многих.

        ГОТОВИТСЯ НОВАЯ ЕЖОВЩИНА
        Всесильному диктатору оставалось жить меньше трех лет. Но сам он верит в собственное бессмертие или пытается в этом убедить других. Когда грузинский поэт в написанной в его честь оде пожелал ему жить до ста лет, недовольный Сталин буркнул: „Зачем же такие ограничения?” Поэту пришлось переделать оду и теперь она звучала так: „На радость нам, на страх врагам — живи, отец, всегда”.
        Настольной книгой „самого мудрого” в эти годы становится работа академика Александра Богомольца „Продление жизни”. Он верит, что или наука, или, на худой конец, чудо отвратят от него неизбежное. Ведь не может же жизнь его, всемогущего, прийти к концу, как жизнь всех остальных, этих ничтожных „винтиков”. Кто знает, быть может, бывший семинарист даже вспоминал, казалось бы, навсегда забытые молитвы и обращался с ними к Богу?
        Большим ударом была для него ранняя смерть обещавшего продление жизни академика. Это был обман, и он впал в меланхолию. Думы о собственном конце не оставляют его.
        Дикие африканские племена иногда убивают и съедают того, кого считают умным. Они уверены, что так мудрость убитого перейдет к ним. Не верил ли Сталин в то, что убивая миллионы людей, он тем самым овладеет отведенным им провидением жизненным сроком и тем самым бесконечно удлинит свою жизнь? Ведь языковый эвфемизм „отнять жизнь” предполагает, что отнимается что-то, что является частью целого. Это „целое” ограниченно. Его может и не хватить на всех. Поэтому надо убить и отнять. И оно перейдет к тебе. Это психология каменного века, но сталинская держава и не ушла далеко от каменного века.
        Верил в это или во что-то иное „отец народов” — останется тайной. Но не секрет, что он делается все более и более подозрительным. Он сознает, что силы уже не те,и боится, что их не хватит для того, чтобы удержать власть, если на нее появятся претенденты. И если все-таки он не лгал самому себе, оставаясь один на один с собой после ночного застолья, в тайниках своей дачи, то тогда, должно быть, овладевала им мысль, как утвердить себя и после смерти. Он, конечно, не сомневался, что ему уготовано место в мавзолее. Ему и в голову не могло прийти, что его выбросят оттуда. Но ему мавзолея мало. Памятником ему должен стать созданный им режим. Он будет крепче любого мрамора, любого гранита, этот режим, движущей силой которого явится постоянное уничтожение тех, кто у власти, теми, кто к этой власти рвется. Вот этот перпетуум мобиле уничтожения и был тем памятником, который Сталин хотел воздвигнуть самому себе. О, сколько бы он дал, чтобы взглянуть на лица своих наследников, которых он называл слепыми котятами, когда они поймут, какое наследство он им оставил. Это было бы для него высшим удовлетворением его
вечно жаждущего и, как он однажды заметил, лучшего из чувств — чувства мести. Это было его местью им за то, что они оказались моложе, здоровее, что им еще жить. За то, что они теперь, как некогда он о других, будут говорить о нем в прошедшем времени: „Он жил”. Ему надо было, чтобы они постоянно помнили о нем. Чтобы дрожал в страхе и помнил о нем народ. Чтобы всех его будущих наследников сравнивали с ним, чтобы оставались они всегда маленькими Сталиными в сравнении с ним — Сталиным.
        Редкие посетители, которым удавалось попасть к нему в те годы, видели перед собой старика с низким лбом, рисовавшего бесконечные головы волков. Волки мерещились ему повсюду. То они представали в образе безродных космополитов, то морганистов-менделистов, то кибернетиков, то в виде „клики Тито” или „американских империалистов”. Запершись у себя на даче в Кунцеве, не доверяя никому, приказав арестовать даже своего личного врача, обслуживавшего его двадцать лет, он лечил себя, выпивая стакан воды с несколькими каплями йода. Здесь же по настроению, точно так же, как некогда обманувший его, неудавшийся друг его Гитлер, он принимал свои решения и о грандиозных планах переделки природы, и о возведении плотин. Здесь, укрывшись от всех в какой-то тайной комнате, он вынашивает замысел новой интриги, ареной которой вскоре должна была стать вся страна.
        Хотя в те годы повсюду говорили о его новой жене — не то сестре, не то племяннице Кагановича, Р. Каганович, — женщины, по всей вероятности, перестали интересовать его. И он, по мнению его дочери, вполне удовлетворялся услугами своей экономки, дородной круглолицей Валечки.
        Побывавшая у него дочь рассказывает, что он, по-видимому, давно забыл, какой год на дворе, потому что говорил о ценах так, будто все еще длится 1917 год. Управляемая полубезумным маньяком страна все глубже сползала в пропасть нищеты. Это сползание к неминуемой катастрофе, о чем в Советском Союзе наконец-то открыто заговорят, спустя три с половиной десятилетия, получило дополнительный толчок именно в то время, когда, взойдя на трибуну, уверенный в собственной непогрешимости Сталин 9 февраля 1947 года пообещал еще три, а, может, и четыре пятилетки строительства тяжелой промышленности измученной войной стране, потерявшей по официальным данным свыше 20 миллионов человек. Впрочем, 20 ли? Не стыдливые ли это цифры? Эти вопросы задаст в 1988 году писатель Носов.
        В том же году советский историк академик А. Самсонов тоже выскажет сомнение по поводу официальных данных: „Мне до сих пор не ясно, откуда взялись эти 20 миллионов погибших советских людей. Простое арифметическое вычитание из данных 1939 года о количестве населения данных 1946 года уже дает значительно больше — 27 миллионов человек. Некоторые исследователи, учитывая потери естественного прироста населения, называют цифру в 50 миллионов”.
        Контраст послевоенного Советского Союза с Америкой был поразителен. Там, за океаном, вернувшиеся с фронта с головой окунались в жизнь. „Наступил грандиозный американский бум, — писал в июне 1946 года журнал „Форчун”. — Его невозможно измерить. Прежние меры не годятся. Существует спрос на все, что можно есть, носить, читать, пить, видеть, чем можно наслаждаться, в чем можно ездить, и всем, где можно отдыхать”. Американцам старшего поколения все это напоминало легендарные „Ревущие двадцатые”.
        Тот, кто взглянул бы на нашу планету с высоты, увидел бы искрящийся блеском огней американский континент, под звуки Бит Бенда двигающийся по праздничному Бродвею процветания, и лежащую в кромешной тьме, освещаемую редким светом лампочек Ильича, отгородившуюся от мира „железным занавесом” империю Сталина.
        Между тем происходит событие, оставшееся почти незамеченным. В сентябре 1951 года бывший до того заведующим отделом партийных органов ЦК С. Игнатьев становится министром госбезопасности, а А. Епишев - его заместителем. Это тот самый Епишев, которого Патоличев назначил секретарем украинского ЦК по кадрам и который оставил недобрую память своими жестокостями на Украине. Потом он был долгие годы наместником Одессы, пока Хрущев не назначил его начальником ГЛАВПУРА. Теперь этим двоим Сталин отводит важнейшую роль в задуманном им новом варианте „ежовщины”. С ними предстоит сотрудничать инспектору Андропову. Другой человек, с которым он тесно сотрудничает — Суслов, — выступает в „Правде” с теоретическим обоснованием предстоящего уничтожения неугодных. Все наготове. Стрелки часов на Спасской башне отсчитывают последние роковые минуты.
        Готовясь к новому террору, будущие его исполнители учитывали опыт тридцатых годов. Они принимают все меры к тому, чтобы самим не сгореть в его пламени. Они не против террора до тех пор, пока он расчищает им дорогу, пока они в состоянии управлять им. Но они знают, что суть сталинского террора в том, что его огонь обязательно должен уничтожить и исполнителей. И лишь поглотив первый эшелон исполнителей и изрядно потрепав второй, пламя террора станет спадать. Объявляется перерыв, после которого через некоторое время все должно повториться сначала.
        Перманентное состояние террора с короткими промежутками, необходимыми для подготовки новой волны исполнителей террора, и было тем режимом, который Сталин стремился оставить стране в наследство. „Перманентный террор на века!” — таков был основной лейтмотив сталинского завещания, последние строки которого он дописывал в начале пятидесятых годов.
        А на стадионе „Динамо” играли в футбол. В книжных магазинах на полках стоял „Кавалер Золотой звезды” вместе с популярным фильмом „Кубанские казаки” создававший радужную картину жизни в деревне. Звучали бравурные мелодии песен. А страна голодала, а страна лежала в развалинах, а на Сахалине расстреливали из пулеметов поднявших восстание заключенных. Тогда, в пятьдесят первом, об этом, как и о том, что ожидает страну в ближайшее время, знали немногие.
        Андропов был в числе тех, кто знал. Он оказался превосходным исполнителем роли сталинского надзирателя над партией. Его оценивают. Не пробыв в Москве и года, он получает повышение — становится завсектором ЦК. Несомненно, что его назначение должно было быть одобрено Сталиным. Он лично должен был рассмотреть и утвердить кандидатуру на такой важный пост. То, что имя Андропова не вызвало у него возражений , свидетельство того, что в молодом партийном чиновнике старый диктатор разглядел родственную душу. Он как раз то, что Сталину нужно. Но Андропов не был бы Андроповым, если бы не понимал, что теперь одного сталинского одобрения мало. Он по-прежнему лебезил перед диктатором, он по-прежнему восхвалял его и по-прежнему дрожал перед ним, но он уже уловил то, что носилось в воздухе: слово Сталина еще решающее, но оно уже не все. И потому он служит не только диктатору, но и тем, кто выдвинул его. Он слуга двух господ и, служа одному, он неизбежно предает другого. Предательство становится частью его натуры. Впрочем, видимо, эта черта давно свойственна ему, а попав на благоприятную почву партийных интриг,
она расцвела. Умение предавать-вообще необходимая черта партийного работника. Он должен быть готов сегодня отказаться от того, во что так истово верил вчера. И не просто отказаться, но еще и предать проклятию то, во что верил. Вместе с тем предается проклятию и предыдущая жизнь самого проклинающего. Ведь она не чиста, так как была посвящена служению тому, что признано вредным. Вот и получается, что партийным чиновникам все время приходится менять свое прошлое, выдумывать его, а порой и начисто отказываться от него, объявляя его несуществовавшим. Так поступали они все. Скрывал свою тайную любовь к Инессе Арманд и получение немецких денег Ленин, пытался выжечь из своего прошлого свою деятельность полицейского доносчика и грабителя Сталин, хотел, чтобы все забыли о его роли палача Украины Хрущев, старался скрыть свою роль активного исполнителя сталинского террора Брежнев.
        „Слуга двух господ” Андропов предпринимает все, что в его силах, для обеспечения безопасности тех, кому предстоит проводить в жизнь новый террор. Он участник сложной многоходовой игры. Он — в составе отряда, который должен прикрыть тыл и в то же время не допустить создания сил, которые могли бы нанести удар с тыла. В одиночку решить эту задачу нельзя. Приходится пренебречь советом Макиавелли, учившего, что „не следует разделять власти с товарищами, которые помогли эту власть завоевать”. Будь это во Флоренции Медичи, они, несомненно, прислушались бы к этому совету. Но они живут в империи Сталина и для того, чтобы выжить,они вынуждены идти на компромисс. Если не согласиться на разделение власти, то ведь не будет не только власти, но и головы. Они хорошо это усвоили, пройдя через горнило тридцатых годов. Они готовы выполнить любой приказ диктатора, кроме приказа об их собственном уничтожении. Это цементирует их союз. Они готовы разделить власть, но выжить.

        УДАРНЫЕ БРИГАДЫ НАГОТОВЕ
        „Ежов — мерзавец: погубил лучшие кадры. Разложившийся человек. Звонишь к нему в наркомат — говорят: ”Уехал в ЦК”. Звонишь в ЦК — говорят: „Уехал на работу”. Посылаешь к нему домой — оказывается, лежит на кровати мертвецки пьяный. Многих невинных людей погубил. Мы его за это расстреляли”, — об этом рассказе Сталина вспоминал спустя много лет в своих мемуарах авиаконструктор Яковлев. Говорил ли Яковлев правду или стремился обелить вождя? Как бы то ни было, но Сталин не рассказал ему о том, что сам любил частенько присутствовать на допросах, наблюдая сквозь скрытый глазок, как пытают заключенных. От этого он получал наслаждение куда большее, чем тогда, когда мальчишкой ловил и мучал кошек и собак. Он сам выбрал Ежова себе в помощники. Он сам поручил ему расчистку пути к единоличной власти. Микоян, в то время призывавший учиться сталинскому стилю у Ежова, мог бы добавить, что „кровавый карлик” — наиболее полное, наиболее законченное, наиболее яркое воплощение сталинского стиля. Еще одним подтверждением этого могут служить слова самого Ежова, о которых стало известно недавно.
        Весной 1987 года на одной из лекций в Москве молодой историк рассказал, что „когда его арестовывали тут же на партийном собрании, то, зная, что его ожидает, Ежов, уже ничего не боясь, истошно кричал в лицо присутствовавшему Сталину: „Это ты мне велел!”
        В преддверии новой ежовщины Андропов находится в самом центре подготовки к ней. Есть основания предполагать, что сектор ЦК, во главе которого он поставлен, занимался подбором и контролем кадров госбезопасности. С его одобрения посылаются на места те, кому будет поручено проводить новую ежовщину. Сумел ли бы Андропов в ходе ее подняться и стать новым Ежовым? Если бы сумел — то был бы намного страшнее своего предшественника, так как превосходил его умом и хитростью.
        Его бы уж наверняка не нашли бы мертветцки пьяным в дорогое, предназначенное для уничтожения „врагов народа” время. От дела уничтожения людей его не смогло бы отвлечь ничто. Он верой и правдой готов был служить „кремлевскому горцу!” Готов служить был и Черненко. В предстоящих событиях нашлось бы применение его опыту тридцатых годов. Старожилы Днепропетровска до сих пор помнят о расстрелах в гараже местного НКВД. Проводили их по ночам. Арестованных вталкивали связанными с резиновой грушей во рту. Убивали из мелкокалиберных винтовок. У чекистов это называлось „тиром”. Приходили они сюда уже пьяными или нанюхавшись кокаина. После очередного „тира” включались шланги с водой и наутро от того, что происходило в гараже не оставалось никаких следов. Среди участников этих ночных стрельб по живым мишеням встречается и фамилия заместителя начальника отдела кадров областного НКВД некоего Черненко. Тот ли? По всей вероятности — тот. В пользу такого заключения говорит предыдущая служба нынешнего вождя в пограничных частях, как известно, находившихся в ведении НКВД. А, кроме того, вторым секретарем
днепропетровского обкома в те годы был некий Брежнев, в обязанности которого входило наблюдать за деятельностью органов, стало быть, и за подбором кадров для них. Тут работа одного „некоего” смыкается с работой другого. Так что, может, и нет никакой загадки и, может, именно совместная чекистская деятельность заложила основу их дружбы еще в Днепропетровске, и вовсе не впервые встретились они в Кишиневе?
        По замыслу Сталина второй акт ежовщины должен был открыться не созывавшимся в течение уже многих лет партийным съездом.
        ...Гремели аплодисменты, переходящие в бурную продолжительную овацию. Фанфарные переливы окрашивали отчетный доклад Маленкова, нагромождавшего цифры, призванные подтвердить рост благосостояния советских трудящихся. Растолстевший, с тремя подбородками претендент в кронпринцы мог сколько угодно доказывать рост благосостояния, а полки магазинов свидетельствовали о другом. Почти всюду, кроме Москвы и крупных городов, они были пусты. Когда же появлялись на них продукты, то на их приобретение советскому рабочему надо было затратить в три с половиной раза труда больше, чем английскому, и в пять с половиной больше, чем американскому рабочему. За предшествовавшие съезду 25 лет заработная плата советского рабочего выросла всего на 19 процентов, а стоимость сахара, к примеру, возросла в пятнадцать раз, картофеля — в пять раз, яиц — почти в двадцать раз. Катастрофическим оставалось положение с жильем. В городах несколько поколений ютились в одной комнате. Деревня голодала, а раскормленный Маленков провозглашал, что собрано восемь миллиардов пудов зерна и что теперь хлебная проблема решена окончательно и
бесповоротно.
        Пройдет совсем немного времени, и сидевший тогда неподалеку от Маленкова в президиуме и как все неистово аплодировавший, Хрущев скажет, что все это ложь, что „фактически по производству зерна страна длительный период находилась на том уровне, который имела дореволюционная Россия”. На самом деле, несмотря на механизацию и коллективизацию, урожайность зерновых была ниже, чем в 1913 году. Но несмотря на эту и всю остальную ложь, о которой большинству делегатов было известно, поскольку они и были сочинителями этой лжи, гремели бурные аплодисменты, переходящие в овацию. Они достигли своего апогея, когда на трибуне появился невысокого роста с изрытым оспой лицом с желтыми глазами и пегими волосами старый человек в военном мундире. Казалось, общее помешательство, владевшее делегатами, наконец нашло выход и превратилось в массовую истерию.
        Когда зал все-таки успокоился, старик в военном мундире начал речь. Чтобы понять, о чем он говорил, надо из зала заседаний съезда сделать бросок во времени и тогда мы окажемся в весенней Праге 1968 года.
        В ту короткую „пражскую весну” чешские историки раскопали в дотоле запечатанных архивах весьма любопытный документ, помеченный январем 1951 года. В нем содержались сведения о состоявшемся в глубокой тайне совещании руководителей компартий различных европейских стран, на котором Сталин поставил перед ними задачу в ближайшие три-четыре года овладеть властью в Западной Европе. Выступая на XIX съезде, он вновь повторил этот призыв. Он благодарил Тореза и Тольятти за их заявления о том, что французский и итальянский народы не будут воевать против СССР и в свою очередь пообещал им не остаться в долгу и прийти на помощь. Те, кто не знал о существовании документа, обнаруженного чешскими историками, видели в этом повторение обычных партийных лозунгов. Но эти „несведущие” диктатора мало интересовали. Он обращал свои слова об „ударных бригадах” к „сведущим”. Он торопится. Он хочет еще при своей жизни увидеть, как произойдет захват мира и он хочет стать его властелином. Он не знал, что это ему не удастся, как не знал и того, что в зале сидит человек, который примет на себя осуществление его плана.
        Андропов внимал речи Сталина. Он слышал, что не все в Политбюро одобряют сталинский план захвата мира. Конечно, они все готовы были разделить с ним власть над миром. Однако о том, как достичь этого, возникли разногласия. Некоторых членов Политбюро пугало ядерное оружие. Они опасались войны. Сталин же по-прежнему верил в незыблемость ленинского тезиса о том, что „империализм неизбежно порождает войны”!* Чтобы устранить их, он призывает к „уничтожению империализма”. Политбюро с этим не согласилось. То, что это было именно так, подтверждает документ, опубликованный после смерти вождя. В нем говорится: „Фатальной неизбежности войны нет. Теперь имеются мощные общественные и политические силы, которые располагают серьезными средствами, чтобы не допустить развязывания войны империалистами”. Так XX съезд, руководимый все тем же сталинским Политбюро, обоснует спустя три года так называемую политику „мирного сосуществования”. Андропов станет одним из тех, кто будет проводить эту политику. Он другими средствами будет стремиться к осуществлению завещанного ему учителем с трибуны XIX съезда. Он поймет, что
куда безопаснее подрывать западные демократии изнутри, чем стремиться к военному столкновению с ними. Он будет посылать туда своих людей, организовывать всякие „движения” и „революции”. Они и станут андроповскими  „ударными бригадами”. С их помощью он будет пытаться поставить Запад на колени и получить власть над ним. Тогда, сидя в зале и слушая сталинскую речь, он, конечно, не мог предвидеть всего этого. Он, как и все, яростно отбивал ладони и вместе со всеми неистово кричал „ура”, что зафиксировано в протоколе, как „бурные, долго не смолкающие аплодисменты, переходящие в продолжительную овацию”.
        А спустя несколько дней, когда отгремели овации, граждане Советского Союза узнали из газет, что у них появились новые вожди. Теперь их было 25. На первый взгляд ничего зловещего в этом не было. И новые имена могли свидетельствовать о неистощимой заботе мудрого вождя и учителя о благе народа, которому он готовил новое поколение руководителей. Старое Политбюро прекратило свое существование. Теперь оно называлось Президиумом, и в него, наряду со старой гвардией: Молотовым, Ворошиловым, Кагановичем, Маленковым, Берией, Микояном, Булганиным, Хрущевым, Сабуровым и Первухиным, входили и „молодогвардейцы”, среди которых были и те, с кем уже в течение многих лет был связан Андропов. Он, наверное, довольно улыбался, видя в числе новых вождей имена Суслова, Патоличева, Игнатьева, Михайлова, Андрианова.
        Довольно улыбался и Черненко. Его покровитель и собутыльник Брежнев стал кандидатом в члены Президиума. Впервые перед обоими, хотя еще и вдалеке, вырисовываются очертания Кремля.
        Позднее один из тех, кого Сталин грозился выбросить из Кремля и кого оттуда выбросит сталинский ученик, расскажет о том, что Президиум был создан для того, чтобы „покончить со всеми старыми членами Политбюро... ввести новых людей, обладающих меньшим опытом, которые бы всячески превозносили Сталина”.
        Самое интересное произошло сразу после съезда. Если заглянуть в вышедший в Москве вскоре после смерти Сталина энциклопедический словарь, то можно узнать, что после XIX съезда он больше не носил титул „генерального секретаря”, а был всего лишь секретарем ЦК. Значит ли это, что отставка, о которой он намекнул на кремлевском банкете в честь парада победы и к возможности которой вновь вернулся на первом после XIX съезда пленуме, была принята?
        Но если его отставка состоялась, то как могло случиться, что выдвинутые им на руководящие посты, судьба которых зависела от его пребывания у власти, допустили это? Ведь все их надежды были связаны с тем, что его правление продлится еще какое-то время, достаточное для того, чтобы они укрепились на своих позициях? Последующие события, когда их убрали с политической сцены, как только диктатор отошел в иной мир, лишний раз подтверждают, что реальной силой они овладеть не успели.
        Какой бы в действительности титул ни носил диктатор, он продолжал оставаться Сталиным и власть была в его руках.
        Покровители Андропова это хорошо понимают. Они торопятся. Образуется своеобразный штаб по проведению новой волны террора. В него помимо Сталина входят: министр госбезопасности Игнатьев, его заместитель Рюмин, Суслов, Пегов, Андрианов. Андропов на ближайших подступах к штабу. Всего одной-двумя ступеньками ниже. Для создания необходимой для проведения террора атмосферы штаб решает развернуть антисемитскую кампанию. Сталин дает переведенному в Москву на работу Хрущеву указание раздать рабочим 30-го авиазавода, недовольными условиями труда, дубинки и направить их гнев на евреев.
        Прием евреев в высшие учебные заведения ограничивается. В сталинской империи, как и в гитлеровском рейхе, все эти репрессии носят отвлекающий характер. Они должны скрыть тот факт, что готовящийся удар будет нанесен по всем слоям населения, включая партийный, государственный и военный. После такого удара должно освободиться много мест. Новое поколение, рожденное новым террором, целиком обязанное Сталину, займет вакантные места.
        О том, каким было бы это новое кровопускание, дает представление культурная революция в Китае, проведенная верным учеником Сталина — Мао Цзе-дуном. И в СССР уже были готовы свои хунвэйбины. Один из них, философ, член Президиума ЦК Д. Чесноков, написал книгу, в которой обосновывал необходимость депортации евреев. Книга уже лежала на складах, и ждали только команды для ее отправки в магазины. Депортации отводилась важная роль. Она должна была явиться как бы кульминацией террора, каждая стадия которого была тщательно продумана.
        Все должно было проходить как в хорошо отрежиссированном спектакле. Завязка его — арест врачей-евреев. Затем „убийцы в белых халатах” предстают перед судом. В то время, как внимание всей страны и мира было бы привлечено к процессу, уничтожаются сотни тысяч людей других национальностей. Затем выносится приговор. Приводить его в исполнение собирались на Красной площади, на стосковавшемся по казням Лобном месте. Для этого здесь воздвигнут невиданные со времен стрелецких казней Петра Первого виселицы. Казнь будет проводиться при огромном стечении трудящихся, у многих из которых к тому времени уже будут расстреляны близкие и многие из которых будут расстреляны сами. Но по ходу казни они, конечно, выражают свое бурное одобрение восторженными криками и, как полагается, по окончании зрелища бурными аплодисментами, переходящими в продолжительную овацию, славящую организатора зрелища и благодарящую его за заботу и за избавление от еврейской опасности. Наконец, среди всеобщего ликования раздаются голоса видных деятелей еврейской культуры. И они тоже благодарят! За заботу, за казни, за спасение и просят
всемудрейшего отца народов снизойти к их всеподданнейшей просьбе и разрешить еврейскому народу покинуть города и поселиться где-нибудь, где на то будет его благосклонная воля. Такое обращение не только было заготовлено. Оно уже было и подписано.
        Конечно, „отец народов” снизойдет. Милостивое разрешение последует. Поезда с депортированными евреями потянутся к берегам Биры и Зеи. Труд Чеснокова будет широко читаться и изучаться. Возможно, даже станет бестселлером у уцелевших, но наверняка займет свое место рядом с „Протоколами сионских мудрецов” и гитлеровским „Майн кампф”. Так Сталин отдаст дань памяти своему незадачливому союзнику и духовному собрату, о разрыве с которым всегда сожалел, говоря своей дочери: „С Германией мы были бы непобедимы”. Он имел в виду гитлеровскую Германию.
        Завершив спектакль, Сталин удалился бы на свою дачу. Здесь в тиши подмосковного леса он отдыхает от трудов праведных, кормя птиц, что сплели гнезда среди старых пеньков. Он это делает регулярно. За этим занятием его застает генерал Штеменко. Он замечает также лежащий в углу веранды железный совок с отполированной от частого употребления ручкой и другие садовые принадлежности. Их диктатор использует для ухода за своими розами и высаженными по краю пруда яблонями. А в дождливую погоду, сбросив сапоги и натянув старые ковровые шлепанцы, сидит на веранде, читая своего любимого Щедрина. Как и сатирик девятнадцатого века, диктатор двадцатого уверен, что управляемая им страна — один огромный город Глупов.

        СТАЛИНСКАЯ ЗАКАЛКА
        У всех комсомольских работников в эти дни много работы, и Михаил Горбачев не исключение. Перед самым открытием XIX съезда 3 и 4 октября „Правда” публикует ранее напечатанную в сентябрьском номере „Большевика” работу Сталина „Экономические проблемы социализма в СССР”. В этой сразу же объявленной „гениальной и последним словом марксистской мысли” статье он обрисовывал свое видение социализма, что предрешало исход обсуждений, если бы таковые могли возникнуть, этой проблемы на предстоящем съезде. Но беспокоиться ему было не о чем. И на сей раз „партийные кадры, приученные принимать на веру все партийные сообщения и директивы, оказались неспособными даже к тени сомнения”. Появление статьи также предоставляло Сталину еще один повод к взбиванию очередной кампании по собственному восхвалению, которая, начавшись накануне съезда, должна была быть несомненно продолжена и на нем и, отвлекая от него, переносила внимание на всеобъемлющую мудрость всезнающего, обо всем всегда думающего вождя. Публикация „Правдой” до того появившейся в предназначенном лишь для узкого круга читателей партийном издании статьи
указывала и на то, что сталинской работе придается значение директивного документа.
        За изучение брошюры Сталина была усажена вся страна. Студент последнего курса юридического факультета Горбачев должен был разъяснять ее не только на семинарах, но и при выполнении общественных заданий.
        От него нечего было ожидать обсуждения, скажем, к примеру, вышедшей еще в 1905 году работы Макса Вебера „Капитализм и протестантская этика”, в которой он убедительно доказал, что, вопреки Марксу, производство материальных товаров не является „базисом”, а, наоборот, „надстройкой”, уходящей своими корнями в религию и культуру, существенной частью которой является трудовая этика. Если он и был знаком с работой Вебера, что мало вероятно, ему бы и в голову не пришло оспаривать правильность сталинских теоретических изысканий и в качестве аргумента ссылаться на немецкого ученого, писавшего, что в соответствии с экономической теорией, рассматривавшей человека как расчетливого охотника за максимальной прибылью, увеличение оплаты труда всегда должно было бы вести к повышению производительности труда. На практике было не так. В некоторых странах привыкший к получению определенного заработка крестьянин, которому начинали платить больше за его труд, обнаружив, что он может зарабатывать ту же сумму, работая меньше, и начинал работать меньше, так как ценил свободное время больше, чем деньги. Понять капитализм и
мотив извлечения прибыли можно, только поняв предпосылки для этого в сфере духа, писал немецкий ученый. К пониманию этого Горбачев приблизится через много лет, когда заговорит о демократических ценностях. Интересно было бы узнать, как встречаясь в качестве агитатора с избирателями, или выезжая на подшефные предприятия он, столь хорошо знакомый с жизнью деревни, наблюдавший послевоенную разруху, знавший о нехватке продовольствия, о тяжелых условиях, в которые поставлены крестьяне, расценивал высказывания вождя о дальнейшем урезывании возможностей развития крестьянского хозяйства? Понимал ли он тогда, подсказывал ли ему его крестьянский инстинкт, что это ведет к еще большей нищете? Лицедействовал ли он в очередной раз, с энтузиазмом пропагандируя высказывания вождя, или же не задумывался и слепо верил в то, что раз это высказано вождем, то другого не дано? Как бы то ни было, а разъяснять сталинские теоретические построения, даже и не очень понимая, о чем идет речь, было для него уже не новостью.
        Он приехал в Москву в разгар запущенной в 1949 г. кампании против космополитов. Слово это простым людям понятно не было, и что оно означает, толком никто объяснить не мог. Но раз партия нашла очередного врага, его надо было, как и предыдущих, уничтожить. На сей раз это было не так трудно, т. к. у большинства „коснополитиков”, как называли новых врагов трудящиеся, были еврейские имена, которые, старательно раскрывая псевдонимы, газеты выносили на свои страницы. Поиску новых врагов были посвящены повседневные проработки. „На одном из таких избиений в Харькове измученный вконец „прорабатываемый” поднялся на трибуну и сказал: „Вы меня убедили, товарищи. Я понял, что я действительно не наш человек!” Эта фраза: „Я не наш человек” вошла в поговорку”.
        Прикрывая очередное гонение на литературу нападками на „космополитизм”, партия подвергала всенародному шельмованию появившуюся в ходе войны и после нее плеяду писателей и критиков, пытавшихся в своем творчестве хоть как-то отразить правду жизни, осмыслить ее по-своему, но и именно поэтому не вписывавшихся в схему социалистического реализма, который А. Камю определил как двойную мистификацию, ложно отражающую то, чего не существует в природе. „Винтикам”, как недавно назвал вождь советских людей, не полагалось задумываться, а следовало смотреть прямо вперед, радуясь восхождению к зияющим высотам светлого будущего. Никакого нытья, только бодрость и неколебимая вера в мудрость партии. Демонстрируя эти чувства на следующий день после сталинской речи, сотрудники московского Центрального аэродинамического института продефилировали по его коридорам, скандируя: „Мы винтики, мы шпунтики”.
        Вместо владевших прежде человеком чувств любви, гордости, жалости, нежности, мук ревности, страдания „эра социализма создаст новую серию состояний человеческой души”, утверждал в 1937 году герой романа Ю. Олеши „Зависть” Иван Бабичев. Теперь эта эра наступила. Те, кто не прославлял ее, объявлялись врагами, которых, чтобы подчеркнуть их чужеродность, называли „беспаспортными”, „безродными” и „антипатриотами”. Суть этого в том, чтобы убедить всех, что несмотря на английское и американское вооружение, несмотря на американскую свиную тушонку, сухое молоко, яичный порошок, шоколад, вкус которых помнили все, кому эти продукты помогли в войну выжить, американскую одежду и обувь, которую все еще носили, „студебеккеры”, все еще ходившие по дорогам, Запад, как трубили повседневно марксистские идеологи, окончательно загнивает и пример брать с него нечего. Все самое лучшее, самое передовое — в сталинской державе.
        Делается все, чтобы остались тайной цифры американских поставок, без которых, особенно в первые самые критические месяцы войны, Красной Армии вряд ли удалось бы выстоять. В Советский Союз только из Соединенных Штатов, не говоря о Канаде, Великобритании и других союзных странах, было отправлено: 14018 самолетов, 409526 грузовиков и джипов, 13303 танков и самоходных орудий, 35170 мотоциклов, 135633 пулеметов, 36871 полевых радиостанций, 659051 тонн муки, 272009 тонн консервов свиной тушенки, 77352 тонн сухого молока, 121144 тонны яичного порошка. И это далеко не все. Было поставлено много различных материалов, оборудования, боеприпасов, металлов, одежды и обуви. Позднее Хрущев признавал:
        „Вся наша артиллерия была на американской тяге. Я помню уже потом, говорил уже после смерти Сталина, я говорю, давайте мы, я говорю, сейчас все машины, которые мы, значит, производим, давайте мы дадим военным, потому уже просто неприлично смотреть: парад идет, а тягачи — американские студебеккеры, значит, используются на Красной площади...
        ... Вот это я только хочу сейчас подчеркнуть тем самым, значит, какое количество мы получили этих машин. И представьте, если бы мы этого не получили, как бы мы наступали, как мы двигались от Сталинграда да Берлина, значит? Это я даже себе не представляю, значит”.
        Наряду с кампанией против „беспачпортных бродяг” — космополитов продолжались и предыдущие операции по выявлению врагов, в которых комсомольскому работнику надо было принимать активное участие. Хотя самого Жданова уже в живых не было, но начатое им в 1947 году наступление на, как их называли тогда, „низкопоклонствующих” перед западной философией ученых продолжалось. Против преклонения перед иностранщиной была направлена и кампания за употребление русских слов вместо иностранных. Пострадала не только французская булка, переименованная в „городскую”. Дошло даже до того, что галоши предлагали называть мокроступами.
        Собравшаяся на юбилейную сессию по случаю 225-летия со дня своего основания Академия наук пошла еще дальше в деле взбивания очередной волны патриотизма. Устами своего президента Сергея Вавилова она провозгласила приоритет России почти во всех областях науки и техники. Оказывалось, что все сколько-нибудь значительные открытия, от самолета и парашюта до трансформатора и электролампочек, были сделаны отечественными учеными. В то же время хитрый кремлевец связывал в сознании обывателя воедино Россию и СССР, выставляя себя опять в роли ревнителя русского патриотизма.
        Его слова на сей счет, вернувшись к себе после очередной встречи в Кремле, записывает в дневнике К. Симонов: „Если взять нашу среднюю интеллигенцию... профессоров, врачей... у них недостаточно воспитано чувство советского патриотизма. У них неоправданное преклонение перед заграничной культурой”. Бранное до войны слово „патриот” вновь поднимается на пьедестал. Теперь оно закрепляет выраженную в военном кличе „В бой за Родину! В бой за Сталина!” не только преданность и любовь к родине, но, прежде всего, к тому, кто олицетворяет родину — Сталину.
        Еще слышалось эхо лысенковского разгрома на сессии Всесоюзной академии сельскохозяйственных наук в июле-августе 1948 г. генетиков, один из которых брат президента Академии наук академик Николай Вавилов погиб в лагерях. Хотя, как признавал сам Лысенко, последователи его учения, отрицающего теорию австрийского ботаника и монаха-августинца Грегора Менделя и американского лауреата Нобелевской премии Томаса Моргана о значении генов и роль наследственности, составляли меньшинство, „благодаря большому интересу, проявленному партией и лично товарищем Сталиным”, им удалось добиться победы, последствия которой нанесли сельскому хозяйству такой же урон, как коллективизация и недавно закончившаяся война.
        Это все лично касалось бывшего ставропольского колхозника, которого его партия пыталась убедить, что если следовать предначертаниям сталинского любимца Трофима Лысенко, то вопреки проискам всех этих менделистов-морганистов, чьи уже сами имена свидетельствовали об их инородности, удастся выращивать невиданные урожаи.
        Еще не схлынула эта кампания, как Горбачеву пришлось включаться в другую. Вышла сталинская работа „Марксизм и вопросы языкознания”, в которой кремлевский горец опять, демонстрируя одну из важнейших функций вождя, свою вездесущность, свое недреманное око, наблюдающее за всем и всегда, свое незримое присутствие всюду и во всем, свое знание всего, высказался по такому, казалось бы малозначительному вопросу, как теория почившего за 16 лет до того академика-языковеда Н. Я Марра. Как будто не было более серьезных дел у руководителя государства, как будто благополучие в стране достигло такого уровня, что можно было позволить себе роскошь тратить время и на такие проблемы. Но в том-то и дело, что Сталин как раз и стремился создать такое впечатление. Все это делалось для того, чтобы отвлечь внимание „винтиков-шпунтиков” от истинных проблем, от дум об отсутствии улучшений в жизни, занять их несуществующими проблемами, которые для огромного большинства скудно питающихся и плохо одетых, живущих в перенаселенных квартирах людей не представляли никакого интереса.
        Тысячи рабочих и предназначенных для досуга часов тратились на рассуждения о надстройке и базисе, на постижение смысла изреченного Сталиным суждения: „Надстройка не только отражает базис. Наоборот, появившись на свет, она становится величайшей активной силой... принимает все меры к тому, чтобы помочь новому порядку доконать и ликвидировать старый базис и старые классы”.
        Если отбросить псевдотеоретический туман, то выходило, что кремлевский теоретик вопреки Ленину, доказывавшему в „Государстве и революции”, что государство начнет отмирать после революции, утверждал необходимость дальнейшего существования и укрепления государства. Такую явную ересь совсем не просто было объяснить пропагандистам, в числе которых был и Горбачев. Теперь становилось ясно, что совсем не такая уж малозначительная штука — это марровское языкознание, и совсем не напрасно потратил свое время, ввязавшись в филологическую дискуссию вождь, с тех пор прибавивший к своим многочисленным титулам звание „лучшего друга языковедов”. Диктатор своим „трудом” показывал, что не намерен был в угоду кисельным фантазиям классиков отказаться от такого надежного инструмента власти, как государственный аппарат и созданная им машина подавления.
        В то же время все эти изучения новейших сталинских „трудов” создавали видимость интеллектуальной жизни, вовлеченности во что-то значительное, имеющее важность для судеб страны и человечества, подменяя науку псевдонаукой, они приобщали людей к терминологии и к каким-то формулировкам, которые при внимательном рассмотрении оказывались лишенными всякого смысла, заставляли вести споры, напоминавшие средневековые дискуссии схоластиков о том, что возникло раньше — яйцо или курица? Люди, в лексиконе которых никогда прежде не было научных терминов, вдруг ни к селу ни к городу вставляли в свою речь, используя их как бранные клички, слова „генетик”, „кибернетик”, „менделист”, „космополит” и т. д. Опять создавалась атмосфера напряженности, осажденного лагеря, со всех сторон атакуемого врагами — то какими-то безродными космополитами, то низкопоклонцами. Постоянные разговоры о бдительности культивировали недоверие, убеждали, что враг мог быть всюду, сидеть рядом, оказаться в числе твоих лучших друзей. Поощрялось доносительство, рушились сплотившие людей в ходе войны, в годину противостояния всеобщей опасности
чувства товарищества, солидарности, желания прийти на помощь. Все это теперь было опасно для власти. В такой обстановке даже простая порядочность, умение удержаться и остаться собой ценилось высоко. Удавалось это далеко не всем. Как напишет позднее питерский поэт Владимир Альмоги:
        Я не был сослан и не был зеком,
        Я просто жил на острие ножа,
        Своею жизнью мало дорожа.
        И, кажется, остался человеком.
        Смог ли бы, оглядываясь назад, сказать о себе то же учившийся в университете в такие времена Горбачев? Комсомольскому работнику, да еще молодому члену партии и к тому же находящемуся на передовой идеологического фронта, каким был юридический факультет, избежать участия в „охоте на ведьм” было нельзя. Это было неотъемлемой частью его повседневных занятий. И труды вождя, обосновывающие очередную „охоту”, он был обязан не просто знать, но знать их лучше, чем все остальные. Однако все это еще не доказывает отсутствие сомнений. Они могли зародиться у Горбачева уже в те годы. То, что он занимал высокие комсомольские посты, гарантировать от этого не могло. Бывший комсомольский работник Л. Краснопевцев как раз тогда и создал свою подпольную организацию, состоявшую из, как их потом назовут, „горячих мальчиков сердитого поколения” и действия которых приговор оценит как „попытку обосновать необходимость сохранения при социализме мелкого предпринимательства, особенно в сельском хозяйстве, и клевету на советский строй”. Многие из них учились рядом с Горбачевым, в одно с ним время. Они не побоялись поставить
под сомнение мудрость вождя, хотя знали, чем это им грозит. В других местах страны ставили под сомнение мудрость вождя и бросали вызов созданному им строю, жертвуя жизнью.
        За время учебы будущего генсека вспыхивают восстания заключенных в бывшей вотчине его предшественника - Черненко - Красноярском крае, Джезказгане и на Сахалине, Вожаеле в Коми АССР, Перми, в Норильске, Караганде, на Колыме, под Свердловском, в Воркуте, Тайшете, Карабаше на Урале, Решотах, Шерубай Нуре, на Балхаше. Самым значительным было восстание 1952 года в Кентире. Оно длилось 42 дня и возглавлялось бывшим полковником Советской Армии Кузнецовым.
        А в школах по-прежнему изучали „Молодую гвардию” Фадеева, и ее преданные партии герои должны были служить примером для комсомольца Горбачева. Громили на собраниях, мало что понимая в ней, музыку Шостаковича, Прокофьева, Хачатуряна, Мурадели, Мясковского и хоть чуточку отражающие действительность, такие фильмы, как „Большая жизнь”, вместо предлагавшихся взамен вызывавших скуку фильмов-монументов: „Адмирал Ушаков”, „Адмирал Нахимов”, „Падение Берлина”, в финале которого перед прибывающим в поверженную германскую столицу Сталиным, как перед живым богом, преклоняются уже не только советские народы, но и народы всей земли.
        Бегали по клубам на трофейные западные кинокартины вроде „Судьбы солдата в Америке”, „Знака Зорро”, „Индийской гробницы”, „Серенады солнечной долины”, „Девушки моей мечты”, главную роль в которой играла близкая к Гитлеру Марика Рок. Танцевали буги-вуги и фокстрот „Истанбул-Константинополь” на самой модной в Москве танцплощадке в ресторане „Спорт”. Увлекались Гленом Миллером и новым видом спорта, который поначалу называли канадским хоккеем, но который в духе времени переименовали в хоккей с шайбой.
        Жизнь продолжалась несмотря на непрекращающиеся новые кампании по разоблачению, они стали частью ее, без них представить ее было невозможно и к ним привыкли. И вдруг возникло нечто новое. 13 января 1953 года газеты опубликовали ошеломляющую новость. Оказывается, в стране в течение долгого времени действовала банда „убийц в белых халатах”. Крупнейшие специалисты, цвет медицины страны, обвинялись в том, что собственноручно умертвили виднейших деятелей партии и государства и составили заговор, чтобы путем неправильных методов лечения умертвить и других. Обвинения были настолько невероятны, что им отказался поверить даже министр госбезопасности Абакумов несмотря на то, что следователи положили перед ним подписанные самими арестованными признания. Но когда об этом доложили Сталину, то диктатор, которого через две недели постигнет роковой удар, приказывает, не считаясь ни с возрастом, ни со здоровьем заключенных, многих из которых он знает лично и среди которых находятся и те, кто лечил его не один десяток лет, бить и пытать до тех пор, пока они не признаются окончательно. Среди них значительное число
евреев, и это помогает бывшему тифлисскому бандиту раздуть пламя своей последней кампании — антисемитской.
        Она охватывает всю страну. Люди отказываются ходить на приемы к врачам-евреям. А так как их немало, то во многих местах больные не получают вовремя нужной помощи. Кремлевского горца это мало интересует. Он предвкушает грядущее, надеясь стать его свидетелем. Он не знает, что дни его сочтены.
        Он смеется над людьми и глубоко презирает их — этих современных глуповцев. В глубине души, наверное, понимает, что, кроме глуповцев, терпеть все, что происходит и с ними, и со страной, — никто не станет. Он уверен, что так будет и дальше.
        Именно ему, чье юношеское стихотворчество не получило развития, удалось иное творчество. Он сотворил невероятное. Он превзошел всех тех, кто только писал об утопии. Он уверен, что сумел претворить ее в жизнь. В его Глупове было почти точь-в-точь как в той утопической стране, которую описал в своем „Путешествии в землю Офирскую г-на С., шведского дворянина” князь М. Щербатов, создавший в ХVIII веке этот прообраз тоталитарного российского государства, где всем согласно сословной принадлежности положено было носить ту или иную форму, жить там, где указано, и пользоваться определенной посудой. Пожалуй, только с посудой не все выходило так, как в земле Офирской. Князь не мог вообразить, что в Утопии может в чем-нибудь ощущаться недостаток. Однако поскольку посуды не хватало, то сталинские „винтики” и без указов свыше пользовались только теми горшками и мисками, которые сумели заполучить согласно своим изобретательным способностям и пронырливым возможностям, а отнюдь не марксистско-утопическим потребностям, удовлетворение коих многократно и уже давно было им обещано правителем современного Глупова.
        Он не знает,что и он один из тех же жителей Глупова, он, диктатор полумира и генералиссимус. Он забыл, что и его, как и остальных подстерегает судьба. Он думал ее обмануть, как обманывал огромный Глупов, которым стал сталинский Советский Союз.
        Стрелки часов на Спасской башне отсчитывают последние минуты перед началом сталинского спектакля. Остановить их не в силах ничто. Так думает диктатор. В этом уверены ждущие сигнала его молодогвардейцы, в числе которых Андропов. Они принадлежат к той породе партаппаратчиков, которой хорошо знающий их Авторханов дал такую характеристику: „Это люди с эластичной совестью и бездонным властолюбием. Сталинцы впервые в истории нашли рецепт органического синтеза партийной политики и уголовщины. Согласно этому рецепту, все моральные категории и общепринятые нормы человеческого поведения находятся в постоянной диалектической трансформации: зло может превратиться в добродетель, бесчестие — в долг, долг — в предрассудок, подлость — в подвиг, и наоборот. И весь этот „моральный кодекс коммунистов” сталинцы применяют не только в борьбе с врагами вне партии, но и в борьбе за власть между собой, внутри самой партии, причем побеждают наиболее ловкие, прибегающие к еще никем не использованным новинкам политической подлости”.

        ПЕРВАЯ ОТТЕПЕЛЬ
        Толпа, до того медленно, точно огромная черная гусеница сползавшая со стороны Рождественского бульвара, вдруг, будто ее подхлестнули, начала бежать. Людской поток схлынул на Трубную площадь, где и без того уже негде было повернуться. Началась давка. Охваченные паникой люди топтали упавших, бились о стены домов, оставляя на них кровавые следы. Они словно приносили себя в жертву усопшему тирану. И после своей смерти он требовал крови. По официальным, но неопубликованным данным, задавленных на улицах Москвы тогда, когда тело диктатора лежало в Колонном зале, было свыше пятисот. Кто знает действительную цифру?
        Это были черные дни для Андропова. Все надежды на прорыв к власти вдруг рухнули. Едва стало известно о смерти Сталина, как ему запретили появляться в его цековском кабинете. Старое Политбюро не мешкало. Такое же распоряжение: сдать ключи от своих кабинетов — получили все введенные в Президиум и секретариат ЦК Сталиным. Газеты опубликовали сообщение о том, к кому теперь перешли ключевые посты.
        — Ишь, как торопятся поделить портфели, — комментировали газетные сообщения в толпе.
        Но „старикам" было не до соблюдения приличий. Промедли они, и сталинские молодогвардейцы отбросили бы их прочь. Сумев овладеть положением, они выбили почву из-под ног „молодогвардейцев”, которые теперь были счастливы получить хоть какой-нибудь пост.
        Брежневу повезло. Его назначили начальником политуправления военно-морского флота. О том, чтобы помочь своему молдавскому другу, и речи быть не могло. Рад был, что самого из Москвы не выпихнули опять в какую-нибудь тьмутаракань. Ведь он только начал входить во вкус столичной жизни. Черненко постигает разочарование.
        Пробыв пять лет в завах молдавского агитпропа, он ничем выдающимся себя не проявил и замечен высшим начальством не был. Даже и оно, столь благоволившее к партаппаратчикам, вышедшим из крестьянской среды, не уловило биения мысли за низким лбом этого скуластого человечка. Пьет он в это время крепко. Становится еще грубее с подчиненными, обрывает их на полуслове. Этакий маленький диктатор захолустного масштаба, вымещающий на нижестоящих свое стояние на задних лапах перед начальством. Раздосадованный тем, что выход на столичную сцену не состоялся, он легко впадает в гнев, и тогда его и без того узкие глаза становятся щелками, прорезанными над буграми щек. В эти минуты он особенно похож на бурята.
        Провинившимся он шлет выговоры, подписанные „К. У. Черненко”. И среди подчиненных по первым пяти буквам подписи получает прозвище „кучера”. Но в его руках пока еще только вожжи от маленькой молдавской телеги.
        А в стране, между тем, творится что-то неслыханное. Публично признают ошибку и выпускают совсем недавно проклинаемых врачей. Отбирают орден у доносчицы Тимошук. Арестовывают и казнят руководителей „славных органов”, тех самых, которые предстоит возглавить Андропову. В „Правде” появляется статья о необходимости коллективного руководства и недопустимости культа личности. Это первая, еще замаскированная атака на Сталина, пока еще лежащего в мавзолее. Но в самом коллективном руководстве идет жестокая борьба. Первой ее жертвой становится, казалось бы, всемогущий Берия. Его арестовывают, а затем и расстреливают. Человек, четырнадцать лет возглавлявший органы, канул в небытие. После этого на некоторое время воцаряется согласие. Маленков остается во главе правительства. Хрущев управляет партией.
        Начинается период, получивший название „оттепели”. „...Высокое солнце весны пригревает... и влюбленных на мокрой скамейке, и черную лужайку, и весь иззябший за зиму мир”, — писал Илья Эренбург в своей знаменитой повести, давшей имя этому периоду советской истории.
        И в самом деле, всем, кто встречал ту весну, она казалась удивительной. В воздухе пахло не только подснежниками, но и свободой. Вдруг оказались на воле те, кто десятилетиями был погребен в лагерях и тюрьмах, кого давно отчаялись увидеть вновь. Громче, увереннее зазвучали голоса людей. Они выпрямлялись, словно освобождаясь от тяжелой ноши прошлых лет, и по-иному начинали смотреть на то, что их окружало.
        В раскрытые навстречу свежему ветру окна врывались с улицы, как пишет о том Эренбург, „голоса детей, гудки машин, шум весеннего дня”. Вместе с половодьем, взламывающим льды, вместе с набуханием почек, вместе с первыми робкими букетиками фиалок в руках влюбленных в страну возвращалась, рвалась бурным неудержимым стремительным потоком сама жизнь. Изумительной, неповторимой вспоминается та весна, незабываемая и сейчас по прошествии стольких лет, весна 53-го года.
        Ни Андропову в Москве, ни Черненко в Кишиневе это радости не доставляет. Начавшееся половодье ведь может смыть их. Уже тогда воспитанники Сталина предпринимают все, что в их силах, чтобы остановить весну, чтобы убить надежды, чтобы вновь заковать страну в ледяные оковы зимы. Пока что у них сил недостаточно, и им приходится отступить.
        Из кабинета на Старой площади Андропов вынужден переселиться в здание на Смоленской площади. Из еще совсем недавно обладавшего огромной властью партаппаратчика, отвечавшего за связь с органами, он превращается в незначительного чиновника Министерства иностранных дел. Его назначают заведующим четвертым отделом, ведающим отношениями с Польшей и Чехословакией. А затем он падает еще ниже. В том же 1953 году его посылают советником в Венгрию. Он даже перестает быть депутатом Верховного Совета. Наступает тридцатилетний период его жизни, в начале которого казалось, что с ним покончено, но конец которого застает его на посту всесильного генсека. В этом смысле его судьба схожа с судьбой его предшественника. Брежнев, обязанный Сталину выдвижением в кандидаты в члены Президиума и секретари ЦК, тоже лишился всех постов. Ему для того, чтобы вернуть утраченное, потребуется на десятилетие меньше, чем Андропову.
        Будапешт, где оказался Андропов, вряд ли можно было считать ссылкой. Красавец-город на Дунае еще не утерял очарования прежней, докоммунистической эпохи, и в сравнении с советскими городами жизнь здесь била ключом. И хотя Андропов не чужд вдруг открывшимся перед ним наслаждениям и с удовольствием проводит время в обществе цыганских певцов и танцует ставшее любимым его танцем — танго, все его думы о том, как вернуть себе власть, к которой он был так близок.
        И опять, как это уже не раз с ним случалось, судьба его решалась интригами за кремлевскими стенами. Он опять пешка в большой игре, что ведется там. Поначалу все складывается не в его пользу. Его союзники Пегов и Аристов лишаются влиятельных постов в ЦК. Его покровители Патоличев и Суслов подвергаются критике, а Суслов оказывается с июня по декабрь 1953 года в таком неустойчивом положении, что практически перестает руководить идеологическим отделом. Регулярно выпускаемые им прежде инструкции в течение семи месяцев не появляются. На жизни страны это не отражается. Никто и не заметил, что идеология осталась без руководства. Конечно, такое положение долго продолжаться не могло. Избавившись в первые часы после смерти Сталина от неугодных соперников, пришедшие к власти нуждались в союзниках.
        Если октябрьский переворот уничтожил старое дворянство и интеллигенцию и привел к созданию, по определению Джиласа, „нового класса”, ставшего советским дворянством, то номенклатура — это титулованное дворянство. Принадлежащего к номенклатуре можно лишить должности, но нельзя лишить титула. Раз попав в число номенклатурной знати, он остается в ней навсегда, если только его не расстреливают за какие-либо грехи или если не угодит он в какую-нибудь группировку, которая потерпит поражение. Тот, кто держал нити управления номенклатурой в своих руках, получал власть над партией. А за обладание этой властью борьба в Кремле не затихала ни на минуту. Соперники, дружелюбно улыбаясь при встрече, только и ждали удобного момента, чтобы схватить друг друга за горло.
        Хрущеву ясно, что „современное коммунистическое государство может существовать без государственного аппарата, но оно не может существовать без своего партийного аппарата”. Он приступает к осуществлению своего плана, который должен привести к падению соперников.
        Важным шагом в этом направлении было восстановление влияния Суслова. Его делают председателем комиссии по иностранным делам Совета Союза Верховного Совета СССР. Должность сама по себе незначительная, но, как и всякая должность в советском государстве, она приобретает значение тогда, когда ей его придают держащие в своих руках власть. Кто, например, знал о должности „члена президиума Верховного Совета СССР”, кто придавал ей какое-либо значение? Но Хрущев, когда это оказалось для него выгодным, вспомнил об этом своем титуле, и он приобрел вдруг большой вес.
        Так и Суслов, сделавшись председателем комиссии, о существовании которой до того было известно немногим, вдруг начинает играть важную роль в международных делах, соперничая с Молотовым. Этого как раз и добивается Хрущев. Кроме того, Суслов нужен ему и для, так сказать, теоретического обоснования его притязаний на власть. Все это приводит к стремительному укреплению позиций этого внешне примечательного разве что своим высоким ростом да „оканием” человека. Его ближайший сотрудник Борис Пономарев в 1954 году становится главной международного отдела ЦК и получает контроль над дипломатическими кадрами. Проходит совсем немного времени, и 14 июля того же 1954 года на дверях кабинета советского посла в Венгрии появляется табличка с надписью „Андропов”.
        Это было лето, когда на сессии Верховного Совета в Москве Маленков произнес свою знаменитую речь, обещая людям спокойствие и изобилие.
        Это было лето, когда самой популярной книгой была повесть И. Эренбурга „Оттепель”.
        Это было лето, когда в лагерях на Печоре, Урале, в Средней Азии и Казахстане начались восстания.
        Это было лето, когда началось движение за независимость и свободу в странах Восточной Европы.
        На берегах голубого Дуная танцевали чардаш и вальс, ели наперченный гуляш, запивая его терпким вином. Но за этим внешним спокойствием назревала буря. Первые, еще отдаленные раскаты ее не остались незамеченными Андроповым. Он знает, о чем говорят в клубе Петефи. То, что доносится оттуда, пугает его. Он боится, он пытается предотвратить надвигающиеся события. Он не подозревает, что если кому и следует радоваться приближающейся буре, так это ему. Ведь этой венгерской буре он обязан тем, что вышел из забытья. Это она, буря на берегах голубого Дуная, вознесла его на своем гребне к порогу власти.
        Примерно в это время Михаил Горбачев заканчивает университет. Последние годы его учебы были заполнены важными и неожиданными событиями. После появления весной 1953 года в „Правде” статьи о коллективном руководстве ему как комсомольскому работнику, несомненно, пришлось круто изменить курс. Если вчера он должен был воспевать Сталина, то теперь часто вспоминать о нем не полагалось. Но замена вождей не изменила сути режима.
        Открыто высказывать свои мысли не рекомендовалось и не поощрялось. Как и прежде, когда тот, кто был тайным противником сталинских методов, должен был хранить молчание, так и теперь он должен был все время носить какую-нибудь маску, все время надо было лицедействовать. И вот это причиняло непоправимый вред формированию человеческого характера.
        Совсем недавно Горбачев вместе со всеми должен был осуждать и безродных космополитов, и менделистов-морганистов, и воспевать гениальные труды Сталина в области языкознания и экономики, проклинать клику Ли Сын Мана и американских разбойников, другую клику — Тито, поддерживать процессы Сланского, Райка, Костова и обличать как злейших врагов группу врачей-сионистов. И он не имел права делать все это просто так. От него требовался энтузиазм. В его речах должна была звучать не вызывающая сомнений убежденность в правоте сталинских предначертаний.
        Его сокурсник Млынарж утверждает, что несмотря на все это Горбачев воздерживался от личных нападок. В это трудно поверить. Выступать в то время вообще было нельзя. Партия требовала жертв. Во время кампании против ”безродных космополитов” газеты не смущаясь раскрывали псевдонимы, с радостью представляя трудящимся якобы прячущихся за ними евреев. Как скажет будущий друг Советского Союза, один из лидеров только что родившегося движения стран Третьего мира — Сукарно, „стране обязательно надо иметь врагов”. Сталин это знал раньше  него. А Горбачев, как и все служители культа Сталина, на каких бы маленьких ступеньках они ни стояли, обязан был помогать находить врагов и уничтожать их. В этом был главный смысл его деятельности. И это не могло не оказать влияния на формирование его и как человека, и как руководителя.
        Не следует забывать, что все это происходило, как напишет потом писатель Носов, в „задерганной, замордованной стране, напичканной фискалами, испытывавшей дефицит колючей проволоки”. Конечно, Горбачев мог проявить волю и, сумев найти какую-то внутреннюю точку опоры, отбросить то, что ему казалось явным злом, чего он совершить лично сам был не способен. Но приспособляться ради карьеры он был обязан, без этого о карьере нечего было и мечтать. Одни это проделывают легко. Другим это дается труднее.
        Хотя он, по всей вероятности, приложил немало усилий — закрепиться в столице ему не удалось. Он, как и его будущий ментор, откатывается вниз. Ему приходится вернуться к родным пенатам. Кажущаяся неудача обернется для него удачей. Или вернее, он сумеет превратить ее в удачу. Конечно, в этом ему помогут и обстоятельства. А главное, те, с кем он сумеет наладить связи, кому сумеет в нужное время оказать необходимые услуги, для кого он станет полезным. Итак, он возвращается в Ставрополь.
        В то время это был небольшой, насчитывавший всего 126 тысяч жителей, сонный город, где сквозь зелень деревьев белели окруженные садами и палисадниками, в основном, одноэтажные дома. До 1952 года в столице мало кто и знал о нем, но когда в том году на кухнях московских квартир вспыхнуло синее газовое пламя, Ставрополь получил широкую известность. Еще до того газеты в течение пяти лет были полны сообщений о сооружаемом героическим трудом газопроводе Москва-Ставрополь. Конечно, ничего не говорилось о том, что, в основном, это труд заключенных.
        Промышленностью город не богат, но это столица края играющего важную роль в деле снабжения страны сельскохозяйственной продукцией. Здесь развито садоводство и виноградарство. Еще до революции большой популярностью пользовалось производившееся здесь прасковейское вино.
        Таков был тот край, где начиналась карьера будущего кремлевского хозяина.
        А в это время на другом конце земного шара, в мало кому известном до того индонезийском городе Бандунге, возникает движение, которое займет важное место в советской политике.
        Потерпев поражение во фронтальной атаке на западный мир с помощью сталинских „ударных бригад", новые советские вожди решают перенести основное направление главного удара на стратегические фланги и тылы Западной Европы и Соединенных Штатов. Стрелы наступления нацеливаются в первую очередь на источники нефти, важнейшие из которых находятся в только что получивших независимость странах. Эти страны представляют для Советского Союза интерес еще и потому, что составляют все растущий блок в ООН, способный обеспечить Москве нужную поддержку. А кроме того, именно из этих стран будущий вождь, только что отправившийся на берега голубого Дуная, будет черпать силы для своей армии террористов, когда поведет необъявленную войну с западными демократиями.
        Но Горбачев пока весьма далек от всего этого. Как и у большинства советских людей, все эти бесконечные неру, скуарто, у ну, насеры, потоком хлынувшие в страну, вызывали лишь любопытство своими курьезными костюмами и речами. С советскими вождями их сближает та же приверженность к раз найденной догме, уверенность, что с помощью политики можно решить все проблемы своих стран — от экономики до деторождаемости, то же пренебрежение нуждами своих граждан, полное равнодушие к человеческим жертвам, которые они считают неизбежной необходимостью, и роднившую их с Лениным, Гитлером и Сталиным уверенность в собственной непогрешимости.
        Ставший первым президентом Ганы и доведший эту недавно еще процветающую страну до полного разорения Кваме Нкрума провозглашал: „Я представляю Африку и я говорю от ее имени. Следовательно, ни один африканец не может иметь мнения, отличающегося от моего”.
        Во что они все обходятся народу, и ему в том числе, — эти экзотические гости, Горбачев еще не знает. Он занят своей карьерой. Едва вернувшись из Москвы, он назначается заместителем заведующего отделом ставропольского горкома комсомола, а уже через год — первым секретарем горкома. Это происходит после XX съезда партии, и новоиспеченному секретарю теперь надо выступать с разоблачительными речами против превозносимого Сталина. Так же, как и детские воспоминания об отступающих красноармейцах, о непобедимости которых он прежде распевал песни, так и теперь крутой поворот, который ему приходилось совершать, должен был навсегда остаться в его памяти. Какой вывод сделал он из этих двух преподнесенных ему жизнью уроков?
        Восславив, как того требовал „текущий момент”, „мудрость дорогого Никиты Сергеевича”, заведующий отделом пропаганды крайкома комсомола Горбачев в 1958 году получает пост второго секретаря Ставропольского крайкома ВЛКСМ.
        Как раз в это время возглавивший КГБ клеврет метившего в генсеки бывшего комсомольского вождя Шелепина Семичастный расширяет сотрудничество органов с комсомолом. Отныне они работают вместе на всех уровнях. Из комсомола в КГБ приходит новое пополнение, о котором Ж. Медведев пишет, что это были „молодые карьеристы, готовые использовать КГБ в своих собственных целях”. Из комсомола же вербуются и информаторы, которые должны следить за своими друзьями и коллегами по работе и доносить обо всем подозрительном. Такая деятельность приветствуется и способствует карьере.
        Спустя год Всеволод Мураховский становится секретарем Ставропольского горкома партии. Это важно запомнить, потому что он сыграет важную роль в карьере будущего генсека. Видимо, не без его влияния в 1960 году двадцатидевятилетний Горбачев переезжает в кабинет первого секретаря комсомольского крайкома, совершив за два года стремительный бросок от заведующего отделом до кабинета первого.
        Как вспоминает писатель Владимир Максимов, комсомольский секретарь любил заходить в редакцию молодежной газеты поболтать. Эти беседы получались куда живее, когда на столе появлялась бутылка вина или водки. Главной темой было то, о чем говорили все — произнесенная Хрущевым речь на XX съезде партии.
        Вряд ли присутствие секретаря крайкома комсомола даже и после выпитой бутылки водки могло поощрить к откровенности. Тем более, что никто из газетчиков не был настолько наивен, чтобы не понимать, что путь к кабинету секретаря лежит еще и через другие организации. Было что-то символичное в том, что, отправляясь по утрам на работу, Горбачев шел по улице Дзержинского. По дороге он любил останавливаться, чтобы побеседовать с прохожими. Именно на „дороге Дзержинского” он и встретит того, кто приведет его в Кремль.

        ТАНГО СОВЕТСКОГО ПОСЛА
        Танго советский посол танцевал с особым удовольствием. Это было непременной частью отличавшихся пышностью приемов в посольстве. Эрика Боллар вспоминает, что гости сидели за столом на стульях с высокими спинками. Перед каждым лежало выведенное каллиграфическим почерком меню. Свет свечей играл на хрустале, белоснежных скатертях и серебре. Обед, по русскому обычаю, тянулся долго. За рыбой следовал суп, потом мясо, фрукты, десерт. „Салат подавали после главного блюда, как это принято в Европе, — продолжает ныне живущая в Мэриленде Эрика Боллар. — Вина пили французские, а сыр „бри” стоял на столе и тогда, когда в стране не было яиц.”
        Во время застолья звучали цыганские мелодии в исполнении ансамбля будапештской полиции, который особенно нравился Андропову. Он частенько просил начальника ее, своего постоянного гостя Шандора Копачи, одолжить музыкантов. После обеда мужчины в вечерних костюмах сопровождали изысканно одетых дам в зал. Все были слегка навеселе. Ведь не только вина были на столе. Правда, никто не видел, чтобы хозяин пил водку. Он отдавал предпочтение виски марки „Джонни Волкер”.
        После своего любимого танго он кружит в вальсе жен своих гостей, с охотой присоединяется и к искрометному чардашу. Отнюдь не суровым пуританином, блюстителем морали предстает вчерашний комсомольский ревнитель ее, ставший послом.
        А в перерыве он не прочь поддержать светский разговор. Правда, когда потом принимавшие в нем участие пытались вспомнить, о чем же говорил советский посол, то оказывалось, что вспомнить нечего. Он просто присутствовал, создавая впечатление, что участвует в беседе. Поощрительно улыбаясь то одному спорящему, то другому. Каждый думал, что он на его стороне. И все оставались довольны и, покидая посольство, уносили впечатление об утонченном, любезном хозяине, таком непохожем на „этих русских”. Совсем немногие обращали внимание на то, как вдруг ледяным становился взгляд его прикрытых стеклами очков глаз. В такие мгновения Шандору Копачи казалось, что в глубине их играет холодный огонь. Но это было так мимолетно, что значения этому тогда никто не придавал, и изменить представление об этом приветливо улыбающемся, легко вальсирующем советском после это не могло.
        Разумеется, он не только танцевал. Для советского посла в стране, принадлежащей к советскому лагерю, дипломатия отнюдь не главное. Он не дипломат, а, прежде всего, партийный чиновник, активно участвующий в работе местной коммунистической партии. Назначением на должности послов в эти страны видных аппаратчиков послесталинское руководство лишний раз подчеркнуло это. Голос советского посла — всегда решающь. Он выступает в роли наместника, вроде римского проконсула. Таким проконсулом был и Андропов.
        Между тем события в Венгрии принимали все более острый характер. Сразу после смерти Сталина его верный последователь Матиас Ракоши вынужден был уйти с поста председателя Совета Министров, хотя и сохранил за собой должность первого секретаря партии. Премьером стал Имре Надь. Однако сталинисты были еще сильны. Программа, выдвинутая Надем и предлагавшая увеличение производства продуктов питания и либерализацию сельского хозяйства, пришлась им не по вкусу. Им удается взять реванш. Надя снимают и выводят из ЦК. Но это не предотвращает взрыва. А происходившее в Москве ускоряет его.
        Комиссия под председательством Поспелова заседала тайно. Уже в течение нескольких месяцев она собирала материалы о преступлениях сталинского времени. Молотов, Каганович и Ворошилов были против создания комиссии. Микоян не возражал, но и активно не поддерживал решение о ее создании.
        К февралю 1956 года комиссия подготовила материалы, которые легли в основу знаменитого доклада Хрущева. Хотя доклад этот был секретным, содержание его вскоре стало известным всему миру. Но до сих пор мало кто знает, что за кулисами подготовки его стоял никто иной, как Суслов. Тот самый Суслов, который совсем недавно был в составе сталинской когорты, созданной специально для проведения нового террора, тот самый Суслов, который подводил своими статьями теоретическую базу под этот новый террор, теперь выступал в роли „разоблачителя террора”.
        Когда пытаются уяснить, что понимают коммунисты под принципиальностью, порой упускают из виду то, что для них принципиальность имеет смысл весьма отличный от общепринятого. Для коммуниста принципиальность — это выгода. Принципиально то, что выгодно. Поэтому для Суслова и для тех, кто был близок к нему, как Андропов, не составляло большого труда совершить крутой разворот. Вряд ли терзались они при этом душевными муками. Та легкость, с которой они перешли от исповедования сталинизма к его обличению, заставляет саму их веру в сталинизм поставить под сомнение. Обладали ли они вообще какими-либо убеждениями, кроме убежденности в правоте того, у кого власть? Если обратиться к примеру Суслова, то к иному выводу придти трудно. Ведь он или лгал тогда, когда в преддверии ХIX съезда выступал с обоснованием террора, или он должен был лгать тогда, когда в преддверии XX съезда обличал террор. Угрызений совести он не испытывает, поскольку обладает эластичной совестью партаппаратчика, способной растягиваться беспредельно до полного исчезновения ее.
        Что же двигало кипучей деятельностью, настойчивостью, упорством этого человека? „Высокие идеи марксизма-ленинизма”, — ответит партийный простофиля. „Высокие идеи высокой карьеры”, — был бы точный ответ. ”
        И вот такой человек с эластичной совестью, растянутой настолько тонко, что ее трудно заметить, в течение десятилетий был блюстителем морали страны.
        А в 1945 году этот „моралист”, оказавшись в Прибалтике, делает своей любовницей жену недавно погибшего генерала Черняховского, забыв об оставленной в Москве семье. Пришлось жене „блюстителя” самым заурядным образом жаловаться на него в ЦК. Лишь вмешательство Сталина, вообще-то равнодушно смотревшего на такого рода проделки своих приближенных, прекратило амурные похождения моралиста, который, достигнув вершин власти, будет выставлять на всеобщее обозрение свой аскетизм. Рядом с Сусловым мольеровский Тартюф кажется воплощением нравственной чистоты. При виде его Тартюф краснеет, склоняет голову перед учителем и послушно уступает ему сцену.
        Слушая секретный доклад Хрущева, многие плакали. У одних это были слезы раскаяния и стыда. Другие плакали от сознания собственного бессилия. Третьи оплакивали свое легковерие и невозвратимость утрат. Оплакивали и смерть веры, если у кого-то еще оставалась вера в „социальную философию марксизма”. После того, что рассказал Хрущев, верить в это нормальному человеку было невозможно. Но все ли обладают способностью мыслить нормально?
        Позднее, когда находясь уже не у дел, Хрущев диктовал свои воспоминания на магнитофонную пленку, он вновь обратился к тому, о чем говорил в феврале 1956 года, и высказался еще более откровенно: „Сталиным были совершены преступления, которые были бы наказуемы в любом государстве мира, за исключением фашистских государств, как, например, Гитлера и Муссолини”.
        Среди гостей XX съезда находился и венгерский диктатор Ракоши, сразу понявший, что только что прослушанный доклад наносит удар и по нему, но поверить, что это всерьез, он не может. Вернувшись в Венгрию, он доверительно сообщает друзьям: „Через несколько месяцев Хрущев будет объявлен врагом народа и все войдет в норму”.
        Андропову известно лучше соотношение сил в верхах, и он знает, что Ракоши надеяться не на что. Как бы он сам ни жалел о сталинских временах, он понимает, что о возврате к ним в Венгрии теперь не может быть и речи. Самое большее, на что он может рассчитывать, это не упустить контроль, помешать развитию событий в нежелательном для советского руководства направлении. Он внимательно следит за их ходом. В этом ему немалую помощь оказывает третий секретарь посольства Владимир Крючков. Запомним это имя. Оно станет широко известным во времена Горбачева.
        От Андропова беспрерывно поступают депеши. Между тем, обстановка в Венгрии накаляется, и советский посол приходит к неизбежному выводу. Несомненно, он долго раздумывает, стоит ли писать об этом в Москву, не повредит ли это его карьере, и если писать, то как. Наконец развитие событий не оставляет ему больше времени для раздумий, и Андропов пишет: оставка Ракоши неизбежна. Если он не будет смещен в ближайшие дни — тогда революция.
        В этом он ошибся. Надвигающуюся революцию уже ничто не могло предотвратить.
        В Кремле поняли, что положение действительно серьезно. В середине июля в Будапешт прибывает Микоян. Под его руководством проводится заседание венгерского ЦК. Ракоши смещают и заменяют Эрне Герэ.
        Но ни манипуляции Андропова, ни его интриги, ни смещение Ракоши и его бегство в Советский Союз не могли остановить недовольства, давно уже охватившего все слои населения. Пришедший на смену Ракоши Э. Герэ был так же ненавистен, как и его предшественник. Ведь это он возглавлял венгерское НКВД в самые мрачные сталинские годы.
        Э. Герэ собирается править, опираясь на тех, кого знает, кому доверяет, кто предан лично ему, — на „чекистов в желтых ботинках”. Весьма кстати приходятся такие его качества, как беспринципность, жестокость, умение действовать без оглядки на собственную совесть и, не считаясь с жертвами, идти к цели и тем обеспечить сохранность режима. Андропов впитывает все это. Для него то, что он наблюдает, не проходит бесследно, оказывая огромное влияние на формирование его взглядов. Когда придет время, он вспомнит об этом, а сейчас он делает решающий вывод: если все это не помешало, а, скорее, наоборот, способствовало возвышению Герэ, если в Кремле не видели ничего предосудительного в том, что во главе венгерской компартии станет бывший полицейский, чье имя ассоциируется у всех с образом палача, то почему это будет предосудительно, если такой человек станет во главе советской компартии?
        Наконец, долго зревшее недовольство прорывается наружу. Вечером 22 октября Андропову доносят о только что переданном делегацией будапештских студентов венгерскому радио меморандуме. В нем есть и требование о выводе советских войск. Передать этот пункт меморандума радио отказалось. Началась беспокойная ночь. Утром становится известно о громадной толпе, запрудившей площадь перед зданием радио. Студенты, а с ними и вся площадь, настаивают на своем требовании. Вдруг раздаются выстрелы. Вначале никто не понял, откуда они. Но стреляли из окон здания секретной полиции. Мирная демонстрация мгновенно превратилась в открытое восстание. Вызванные воинские части отказались выступить против восставших, и многие солдаты и офицеры присоединяются к ним.
        В советском посольстве узнают, что на одной из будапештских площадей восставшие сбросили с пьедестала статую Сталина. Теперь советскому послу ясно, что ему придется иметь дело с народной революцией. История явно смеялась над ним. Ему, представителю государства, всегда провозглашавшего себя защитником народной революции, теперь предстояло выступить в роли ее душителя.
        Он ведет долгие переговоры с новым правительством. Возглавляет его опять тот самый Имре Надь, в смещении которого Андропов принимал активное участие. Теперь ему приходится сохранять хорошую мину при плохой игре, но выдержки он не теряет и по-прежнему продолжает улыбаться.
        Он наблюдает, как рушится и рассыпается в прах, казалось бы, такая монолитная венгерская компартия. Она просто перестает существовать. Для преданного партаппаратчика Андропова это тяжелый удар. Рассыпался и аппарат секретной полиции. За ее сотрудниками, от которых столько натерпелись, шла настоящая охота. Узнавали их по желтым ботинкам и, поймав, вешали вниз головой на фонарных столбах. Столько лет бывший жестоким по отношению к своему народу режим не мог ожидать иного отношения к себе. Режим сам культивировал жестокость, воспитывал ее, поощрял и гордился ею. Теперь он пожинал посеянные им плоды. Отказалась подчиняться приказам и армия. Рухнули все точки опоры. В эти минуты советский посол предпринимает лихорадочные усилия. Он ищет на кого бы опереться, чтобы все-таки сохранить режим. Но никого найти не может.
        Объявляют о разрыве с Москвой профсоюзы. И уже не студенты, а правительство страны требует вывода советских войск. В Будапешт прилетают Микоян и Суслов. В первые секретари партии выдвигают недавно освобожденного из тюрьмы Яноша Кадара, однако восставших это не успокаивает. Рабочие останавливают заводы и записываются в отряды национальной гвардии.
        В Москве царит замешательство. Как вспоминает Хрущев, там не могли решить, как поступить. Применить ли силу и подавить восстание или ждать образования просоветской группировки. Наконец, прибегли к хитрости. Советской армии отдается приказ покинуть столицу. В то же время по-прежнему находящиеся в Будапеште Микоян и Суслов выжидают. Они полагают, что пострадавший от режима Кадар сумеет повернуть события в желательном для них направлении, и, не торопясь, ведут переговоры. Вскоре „Правда” сообщает об их успешном окончании. При этом газета добавляет, что ни у кого не может вызвать возражений программа демократизации, если власть остается в руках коммунистической партии. Подобные заверения создали впечатление, что советское руководство согласилось предоставить события их естественному ходу. Но такое впечатление могло создаться только у весьма наивных, тех, кто не знал советского руководства, кто хотел верить в им самим выдуманные иллюзии. Югославский посол в Москве Велько Мичунович, прочитав сообщение в „Правде”, вспомнил, что Хрущев еще в июле дал ему недвусмысленно понять, что „если положение
ухудшится, мы решили использовать все имеющиеся в нашем распоряжении силы, чтобы предотвратить выпадение Венгрии из советского блока”.
        Если бы в поздние ночные часы кто-нибудь заглянул в кабинет посла, он бы увидел две склонившиеся над бумагами и картами, о чем-то неслышно совещавшиеся фигуры. В свете ламп бегали по стенам их тени, высокие, худощавые, жестикулирующие. Засиживались в кабинете до утра. Так как во время этих ночных бдений Суслов избрал своим собеседником Андропова, то можно сделать вывод, что их точки зрения в главном не расходились. Размышляя над тем, как направить события в выгодном Советскому Союзу направлении, Суслов меньше всего думал об интересах венгров. Его отнюдь не смущало, что предлагаемый им план действий ведет к еще большему обострению положения. Это и было его целью, как о том пишет в своих воспоминаниях Мичунович. Суслов стремится спровоцировать венгров на решительные действия и получить повод ввести армию и утопить восстание в крови.
        Ставший из союзника непримиримым советским врагом, Энвер Ходжа так описывает то, что происходило в те дни: „Советский посол, некий Андропов, позднее сделавший карьеру и не раз применявший грязные трюки против нас, оказался окруженным со всех сторон контрреволюционерами (так албанский диктатор называет восставших). Они действовали настолько смело, что выгнали его вместе со всем составом посольства на улицу, где он и находился в течение нескольких часов... Этот агент под маской посла закрылся в посольстве и не осмеливался высунуть своего носа наружу”. В этом рассказе интересно, что Э. Ходжа, которому тогда были известны многие кремлевские секреты, утверждал, что уже в то время Андропов был человеком КГБ.
        Глубокой ночью 30 октября советскому послу передают содержание только что расшифрованной радиограммы. Президиум ЦК принял план Суслова: подавить восстание вооруженной силой.
        „Наши люди были, был посол в Будапеште... пришли к заключению, что было бы непростительно нам не оказать помощи рабочему классу Будапешта против контрреволюции” - вспоминал Хрущев.
        На рассвете становится известно, что три тысячи советских танков уже пересекли границу и стремительным маршем движутся на Будапешт. Подняв трубку зазвонившего на столе телефона, Андропов услыхал взволнованный голос Надя.
        — Это вопиющее нарушение нашего нейтралитета, — говорил венгерский премьер. — В знак протеста Венгрия выходит из Варшавского пакта.
        — Оснований для беспокойства нет. И торопиться с принятием таких важных решений тоже не стоит, — невозмутимо ответил Андропов. — Лучше начать переговоры.
        — О чем? — удивился Надь.
        — О выводе советских войск, — как ни в чем не бывало продолжает Андропов.*
        Коммунист Имре Надь оказался плохим знатоком Советского Союза. Он попадается на эту уловку и принимает предложение советского посла.
        Советская армия между тем занимает стратегически важные пункты. Но Андропов, верный ученик Сталина, понимает, что для закрепления успеха надо следовать по пути, указанному вождем. Он помнит о созданном Сталиным во время войны с Финляндией правительстве в Териоках. Правда, тогда ничего из этой затеи не вышло и „правительство народно-демократической республики Финляндии” дальше Териок не ушло, но идея сама по себе, как о том Андропову не раз говорил Куусинен, заслуживала внимания. Теперь настало время попробовать испытать ее вновь. Для этого только надо было найти „венгерского Куусинена”. И Андропов уверен, что он его уже нашел. Его не смущало, что Кадар пока еще отказывается от предлагаемой ему роли. Андропов упорен. Когда кандидат в венгерские Куусинены отказывается прибыть в посольство, ссылаясь на опасное положение вокруг здания парламента, советский посол, не долго думая, садится в танк и отправляется к нему сам.
        Те, кто встречался с Андроповым в эти дни, обращают внимание на то, что советский посол обладал особым искусством „производить впечатление сердечности и искренности”. День 2 ноября, когда комендант Будапешта Кирали прибыл в посольство по указанию премьера, не был исключением в этом смысле. Надь попросил его отправиться на улицу Байза после жалобы советского посла на беспорядки у здания посольства.
        Когда Кирали прибыл к зданию посольства, он увидел, что улица пуста. Прождав минут десять в приемной, он, наконец, оказался в кабинете посла.
        — Я не нашел никаких беспорядков, — заявил начальник будапештской полиции.
        — Они были раньше, — ответил, улыбаясь, Андропов. — Сейчас это уже неважно, но я хочу воспользоваться вашим визитом и повторить то, что я говорил раньше. Мы не хотим вмешиваться в ваши дела. Мы понимаем ваши проблемы и мы на вашей стороне. Известно ли вам, что мы предложили вашему правительству начать переговоры? Мое правительство желает вывести войска из Венгрии немедленно, и мы хотим начать обсуждение эвакуации. Не будете ли вы так добры воспользоваться моим телефоном и позвонить главе вашего правительства и узнать, получил ли он мое письмо с этими предложениями?
        Произнося эти слова, Андропов был сама искренность и сердечность. Кирали охотно согласился. Подняв телефонную трубку, он обнаружил, что это прямой провод, ведущий прямо в кабинет премьера. Тут же послышался голос Надя, который в ответ на вопрос Кирали сообщил, что переговоры начнутся буквально через несколько часов. Довольный Андропов с благодарностью пожал ему руку. Кирали ехал обратно, а навстречу ему попадались советские танки. Он слышал, как, высунувшись из люка, командир колонны спрашивал, как поскорее выбраться из города. Сомнений в правдивости советского посла быть не могло. Советская армия, даже не дожидаясь начала переговоров, покидала столицу. „Все обойдется”, — подумал Кирали.
        Такое же радужное впечатление сложилось и у участвовавшего в переговорах начальника штаба венгерской армии генерала Иштвана Ковача. „Они заверяли, — рассказывал он позднее, — что не собираются атаковать нас, что прибыли в страну только по просьбе нашего правительства. Поэтому вывод войск должен проходить в дружественной атмосфере, и венгры должны приветствовать их при отходе.” У венгров это возражений не вызывало. Они готовы были бросить все цветы страны вдогонку уходившей советской армии, лишь бы та ушла поскорее. Единственно, о чем оставалось договориться, — это о сроках. Венгры предлагали 15 декабря, а глава советской делегации генерал Малинин настаивал на 15 января. Переговоры решено было отложить на следующий день.
        Накануне Андропов еще раз встречается с Кадаром, и к вечеру тот исчезает из города. Никто не знает, где он. Ползут слухи, что он арестован и отправлен в Сибирь. Но в Сибирь отправился не он. Ему была уготована иная судьба.
        Спустя два дня, включив радиоприемники, венгры услыхали голос Кадара и с удивлением узнали, что, оказывается, где-то на территории их страны уже образовано новое правительство.
        Прошло два года, и стало известно, что нового премьера на советском военном самолете доставили в Ужгород, откуда он и сообщил об образовании своего правительства. Так Ужгород сыграл роль Териоки, а Кадар — роль Куусинена. Правда, венгр оказался намного удачливее финна. Путь к власти ему проложили советские танки, раздавившие венгерскую революцию.
        Андропов слово в слово выполнил сталинское указание о том, что суверенитет страны — ничто, если речь идет об удержании власти просоветскими силами.
        То, что Андропов наблюдает в Венгрии, его встречи с Сусловым — все это оказывает на него огромное влияние. Если беседы с „серым кардиналом” не могли изменить характера уже сформировавшегося сорокадвухлетнего человека, они тем не менее явились для него отличной школой механики захвата и удержания власти, интриги и того, как поступать с вышедшим из повиновения народом, для коммунистов всегда остающимся толпой, которую надо уметь оседлать. Пройдут годы, и западные журналисты отметят опыт Андропова в руководстве „большими массами людей”. Они забыли о Венгрии, показавшей какова она, эта его манера обращения с „большими массами людей”.
        Советское руководство, много раз в течение венгерского кризиса менявшее свою позицию, объявляя сказанное вчера устаревшим сегодня, изворачиваясь и обманывая — наглядно демонстрировало ленинскую диалектику в действии в таком масштабе, какого Андропову еще видеть не приходилось.
        О ленинском понимании диалектики, ставшим практическим руководством для всех советских вождей, лучше всего дает представление написанное самим основателем большевистской партии.
        „Надо уметь... пойти на все и всякие жертвы, даже в случае надобности — на всяческие уловки, хитрости, нелегальные приемы, умолчания, сокрытие правды.”
        Авторханов к пониманию сути ленинской диалектики пришел в то время, когда был студентом курсов марксизма-ленинизма при ЦК. Позднее в своих мемуарах он напишет: „Герцен называл диалектику Гегеля „алгеброй революции”, большевики превратили ее в „алгебру партии” для растления душ, в орудие партии для камуфляжа своих преступлений, в философию лжи для их оправдания”.
        Иным словами, если правду для пользы дела надо объявить ложью, это будет сделано. Если надо предать — это просто, если надо оклеветать — пожалуйста. Это стало нормой, и в шестидесятых годах В. Высоцкий пел о лжи, „укравшей одежду у Правды” и, нарядившись в нее, гуляющей по Руси.
        Прошел в Венгрии Андропов и практический курс ведомой лишь номенклатурным работникам науки, носящей название „партийного строительства”. Суть ее определена двумя ленинскими фразами: „Дайте нам организацию революционеров и мы перевернем Россию”, — писал Ленин в 1902 году в „Что делать?”. Спустя шестнадцать лет он к этой формуле добавляет вторую: „Мы Россию завоевали... Теперь мы должны управлять Россией”, — пишет он в „Ближайших задачах советской власти”. Авторханов основы этой „науки власти”  определяет так: „Большевизм не идеология, а организация. Идеологией ему служит марксизм, постоянно подвергаемый ревизии в интересах организации. Большевизм и не политическая партия в обычном смысле этого слова. Большевики сами себя называют партией, но с многозначительной оговоркой — партией „нового типа”. Большевизм не является также и „движением”, основанным на мозаике представительства разных классов, аморфных организационных принципах, эмоциональном непостоянстве масс и импровизированном руководстве. Большевизм есть иерархическая организация, созданная сверху вниз, на основе точно разработанной теории и
умелого ее применения на практике. Организационные фонды большевизма находятся в постоянном движении в соответствии с меняющимися условиями места и времени, но его внутренняя структурная система остается неизменной. Она сегодня такая же, какой она была до прихода большевиков к власти”.
        В Венгрии все так и было, но как только власть ослабила контроль, все рухнуло. Значит, нельзя ни в коем случае ослаблять контроль. Это еще один важный вывод, который делает для себя Андропов.
        В Венгрии он увидел, как в масштабе целой страны осуществляется еще один сталинский принцип: никаких выборов партийных руководителей быть не может. Это слишком серьезное дело, чтобы его можно было доверять случайностям. Теперь, когда посольство надежно окружено кольцом советских войск, когда в стране находится одиннадцать до зубов вооруженных советских дивизий, он чувствует себя хозяином положения и отдает приказы.
        Несмотря на это, венгры все еще продолжают верить заверениям советского посла. Как и условлено, делегация, возглавляемая министром обороны Палом Мелетером, является на переговоры в штаб-квартиру советской армии. В одиннадцать часов вечера Кирали услышал голос Мелетера, звонившего из советского штаба: „Все в порядке”, — спокойно сказал командующий венгерскими „Борцами за свободу”. Это были его последние слова. В комнату переговоров ворвались офицеры КГБ во главе с генералом Серовым. Попытавшегося было выхватить пистолет Мелетера тут же сковали наручниками.
        В четыре часа утра грохот артиллерийских орудий потряс Будапешт.
        — Нас обстреливают, — звонит премьер-министру Кирали.
        — Не беспокойся. Советский посол у меня. Он как раз сейчас говорит с Москвой. Это недоразумение, — ответил Надь.
        Советский посол действительно находился рядом, как всегда излучая искренность и дружелюбие.
        — Наше правительство намерено вывести свои войска немедленно, и мы хотим продолжить переговоры, — повторил Андропов то, о чем недавно говорил Кирали.
        Поверив, Надь вновь подтвердил свой приказ защитникам города, запрещающий им открывать огонь. Советский посол довольный покинул резиденцию премьер-министра.
        А грохот снарядов становился все ближе.
        Надь попросил связать его с советским штабом. Телефон молчал. Только теперь он понял, что все, что говорил ему советский посол, было хорошо рассчитанной игрой. Посол знал, что переговоры уже прерваны, его венгерская делегация арестована, и продолжал лгать с улыбкой на устах.
        В руках правительства оставалось еще радио. Наконец-то Надь решился сказать то, что уже давно мало для кого оставалось секретом.
        — Рано утром советская армия начала наступление на нашу столицу с очевидной целью свергнуть законное демократическое правительство Венгрии, — звучал по радио голос Надя. — Наши войска сражаются.
        Речь эта в московских газетах напечатана не была. Но появившееся в них сообщение о том, что советская армия ведет бои против войск правительства, которое еще вчера превозносилось как подлинно социалистическое и дружественное, произвело полный переворот в сознании многих заставив раз и навсегда отбросить веру в слова советских руководителей.
        В начале ноября на лекции по международному положению в Библиотеке им. Ленина в Москве, на которой был и автор, почти все вопросы касаются только венгерских событий. Когда лектор в очередной раз отказался от ответа, я с места потребовал рассказать правду о том, что происходит в Венгрии. Вся аудитория, человек примерно двести присоединяются к этому требованию. „То, о чем пишут в газетах — недостаточно”, - кричат из зала.
        — Разве среди присутствующих есть такие, кто сомневается в том, что советская печать пишет только правду? — обращается с вопросом к аудитории лектор. В ответ встает весь зал. Однако и это не действует. Лектор продолжает уклоняться от вопросов. Тогда присутствовавшие начинают уходить. Зал остается пустым.
        В МГУ одна из партячеек выдвигает программу из трех пунктов: ликвидировать разрыв в заработной плате между партийными чиновниками и рабочими; давать в прессе правдивую информацию о положении в стране и мире; опубликовать статистические данные об уровне жизни за рубежом.
        Вспыхивают забастовки на шарикоподшипниковом заводе в Москве и автозаводе в Сталинграде. Из-за волнений закрывают Свердловский университет.
        Вот этого больше всего и боялись советские правители. Когда американский посол Болен спросил маршала Жукова: ”Не доказывает ли ввод советских войск в Венгрию, что существующий там режим потерял всякую опору и что все население против него?”, маршал не нашелся что ответить.
        Еще недавно рядившийся в одежды „народной” власти народ полностью отказал в поддержке. Советские руководители прекрасно понимали, что они народной поддержкой не пользуются, что и их режим держится лишь силой страха перед силой штыков. Венгрия показывала, как, отбросив страх, люди перестают бояться не только штыков, но и танков. Маленькая страна звала и других последовать ее примеру.
        Советские правители допустили ошибку, разрешив публиковать информацию о том, что происходит в Венгрии. Теперь они не могли просто запретить писать об этом и всячески выкручивались, объявляя тех, кого накануне называли революционными борцами, контрреволюционерами. Мальчишеское сознание автора с этим мириться не хотело. Он спорил с теми, кто, как на доказательство своей правоты, ссылался на напечатанное в „Правде”, забывая то, что было написано в той же „Правде” за день до того, кто слепо верил сказанному сегодня, отказываясь от того, во что так же слепо верил вчера. Нереальный, вывернутый наизнанку мир становился реальностью. Это был советский мир, тот мир, в котором приходилось нам жить. Понять это помогли события на берегу Дуная.
        Речь Надя ничего изменить не могла. Было уже поздно. С революцией в Венгрии было покончено.От нее остались лишь воспоминания, могилы погибших и беженцы.
        Ричард Никсон встретил их в австрийском лагере Андаи. Вице-президент слушал полные горечи и разочарования рассказы венгров, которые не могли понять, почему демократический Запад не пришел на помощь им, борющимся за демократию. Они не знали, что Соединенные Штаты в этот момент были заняты не тем, как помочь борцам за свободу и демократию в Венгрии, а осуждением своих союзников — Англии, Франции и Израиля за то, что те попытались преподать урок зарвавшемуся кандидату в арабские Гитлеры — Насеру.
        Пройдут годы, и в своей книге „Настоящая война” Никсон придет к выводу: „Мы должны объявить, что мы считаем себя свободными действовать в зоне советских интересов точно так, как они действуют в нашей”.
        США к этому готовы не были. Никсону было известно заявление государственного секретаря Даллеса о том, что Соединенные Штаты не рассматривают Венгрию как своего потенциального союзника. Это заявление было сделано как раз в те роковые часы, когда на улицах Будапешта шла борьба за свободу. Государственный секретарь не увидел в борцах за свободу союзников. Он не понял, что единственным надежным союзником Америки являются народы стран, стремящихся скинуть коммунистическое ярмо. Это было трагическим заблуждением.
        Американский посол в Москве Чарльз Болен получает указание немедленно довести заявление Даллеса до сведения Хрущева. Узнав, что советские лидеры находятся на приеме в турецком посольстве на Садово-Самотечной улице, он тут же отправляется туда. Встретив Хрущева, американский посол, как он сам о том пишет, в беседе с ним специально подчеркнул, что Эйзенхауэр полностью одобряет сказанное госсекретарем. Болен замечает, что происходящее сейчас в Венгрии — результат того, что Сталин не прислушался к советам Рузвельта и Черчилля и не согласился дать больше свободы странам Восточной Европы.
        — Возможно, вы правы, — ответил Хрущев. — Однако Сталин, несмотря на все его ошибки, был очень умным человеком. — Он помолчал и добавил. — Он был гениальным человеком.
        Через полгода после XX съезда партии, после всего того, что он сам предал гласности о нем, Хрущев все еще считал Сталина гением. Опять возникает вопрос: когда же он был искренен — на съезде или разговаривая с американским послом? Или это была все та же ленинская диалектика в действии? Делай сегодня так, как тебе выгодно, и забудь о том, что говорил вчера.
        Пытаясь понять, какое впечатление произвело его сообщение на Хрущева, американский посол вглядывается в его лицо, но ничего разглядеть не может. Хрущев остается внешне безразличным, но, как показывают последующие события, он сделал из этого соответствующие выводы. Через несколько дней начинается интервенция советской армии. Никсону все это известно, и потому он следом за приведенными строками записывает: „Это не означает, что мы автоматически окажем поддержку любому освободительному движению внутри советского блока. Та же практическая сдержанность, которая удерживала Запад от вмешательства, чтобы оказать помощь, к примеру, венграм в 56-м году и чехословакам в 68-м году должна руководить нами и впредь. Было бы жестоко подавать надежды на помощь тем, кто ее не получит”. Этого Никсон в лагере беглецов на австрийской границе не сказал. Вместо этого он ночью отправился по проселочным дорогам на розыски скрывавшихся в лесах беженцев. Это было все, на что оказалась способной могучая заокеанская демократия. Послать своего вице-президента на тракторе собирать беженцев, в то время как советские танки давили
остатки свободы в Венгрии.
        В Вену Никсон вернулся перед рассветом. Это был как раз тот рассвет, когда Андропов, улыбаясь, заверял Надя в искреннем желании Советского Союза продолжать переговоры. Будущий президент успел принять душ и, как он с гордостью отмечает, всего лишь на несколько минут опоздал на запланированную встречу.
        На часах истории США опоздали куда больше, чем на несколько минут. Это опоздание им обойдется очень дорого. Человек, занимавший место в кабинете посла на противоположной от Никсона стороне границы это отлично понял.

        МОЛДАВСКАЯ ПРЕЛЮДИЯ
        Получив последние сообщения из Венгрии, Черненко вздохнул с облегчением. Все это время он следил за тем, что происходит в соседней стране, с напряженным вниманием. Весть о том, что против режима выступили крестьяне, потребовавшие роспуска колхозов, заставляла его нервничать. Он больше сутулился и втягивал голову в плечи, Словно ждал удара. Кто знает, как отнесутся в молдавских селах к тому, что слышат по радио из-за рубежа... Залети венгерская искра — и хлопот не оберешься. Ведь в маленькой республике на границе с Румынией еще не забыли о том времени, когда советской власти здесь не существовало. Немало еще в живых было помнивших, какой была жизнь прежде. С тех пор прошло совсем немного времени. Официально значительная часть территории республики стала советской в 1940 году. Тогда Сталин с согласия Гитлера отобрал у Румынии Бессарабию и Буковину. Вскоре началась война, пришли немцы и румыны, и на три года о советской власти забыли.
        В 1948 году, когда Черненко въехал в кабинет в здании ЦК на Ленинском проспекте в Кишиневе, о восстановлении советской власти можно было лишь рапортовать Москве. На самом же деле действительность была от этого далека. Как и в соседней Украине, и здесь не утихала партизанская война, колхозы большей частью существовали только на бумаге, партийных организаций в деревнях почти не было. Новый агитпроп старался изменить положение. Он пытался убедить крестьян в преимуществах колхозного строя, боролся с приверженностью населения к прежним обычаям и традициям, стремился навязать новую культуру, выкорчевать воспоминания о прошлом, разорвать связь с ним.
        Приехавшему из Пензы коммунисту прошлое Молдавии мешает. Его не устраивают исторические связи молдавского народа с румынским. У него не вызывает восторга то, что молдаване пользуются латинским алфавитом, позволяющим им чувствовать себя частью западного мира. Это следовало искоренить. С этим нельзя было мириться, особенно когда в стране началась борьба с космополитизмом. Республике навязывают славянскую азбуку. Теперь, хоть Черненко и не понимает языка, но зато написанное в газетах и брошюрах выглядит знакомо. Он считает это своим важнейшим достижением. Он уверен, что уж кого-кого, а его-то уж упрекнуть не в чем. Тем неожиданнее для него явилось опубликованное в „Правде” постановление о неудовлетворительной работе молдавской парторганизации. Он еще не успел прийти в себя от первого, как появляется второе. Опять обвинения в провале коллективизации, в отсутствии решительности по выкорчевыванию „остатков буржуазного национализма”. Это уже было не только серьезно, но и опасно.
        *В тот день он прошел к себе в кабинет ни на кого не глядя. Догадывался, что за его спиной перемигиваются и перешептываются сотрудники, которым уже все известно. Ладно, с ними он разберется потом. Снимет, как положено, стружку. А сейчас, буркнув секретарше: ”Ни с кем не соединять”, заперся в кабинете. Расстелив перед собой на столе ненавистное постановление, вновь уткнулся в него.
        „...буржуазно-националистические извращения и идеализация феодальной Молдавии...”, „...недостаточное внимание уделено образованию молодежи...”, „...школьные программы не контролируются...”, „...сельские парторганизации не растут...” — читал Черненко выдвинутые против республиканского руководства обвинения, и каждое, как удар молота, отдавалось у него в голове.
        Да, права была Анна, как всегда, права... И черт его дернул согласиться на эту Молдавию. Сидел бы себе в своей Пензе, где все давно налажено и никаких волнений... Глушь, правда... Да лучше до конца своих дней сидеть в какой угодно глуши, чем такое... На солнышко, вишь, потянуло... в тепло,.. к виноградникам. Тьфу, ты, — сплюнул он и выругался в сердцах. Провались они пропадом эти солнечные виноградники. И на водке прожить можно. А эти всякие Теленешты, Коренешты? Язык ведь сломаешь... Нет, черт меня дернул. Теперь все пропало. Коренешты проклятые, — он опять выругался и заходил по кабинету. Раздался звонок. Кого еще несет? Сказал же не соединять. Нехотя взял трубку.
        — Ну, что думаешь? — услышал он голос Трапезникова.
        — А чего думать? Разнос... Полный разнос... — повторил Черненко.
        — „Самого”-то уберут? — выведывал ректор партакадемии, намекая на первого секретаря Николая Коваля.
        — Как пить дать, — подтвердил Устиныч.
        Он не сомневался, что и его карьера рухнула. После такого двойного разгрома самое большее, на что он мог надеяться, — это хоть за что-то зацепиться, чтобы из номенклатуры не вылететь. Потому что, если из нее вылетишь, — тогда уж совсем конец.
        Он не подозревал, что то постановление, на которое он взирал с такой ненавистью и которое считал смертным приговором своей карьере, на самом деле для него благословение. Не будь его, и не было бы того разговора, который вскоре состоялся в Москве.
        Проведав о том, что снятие Коваля решено, Хрущев вызвал уже несколько месяцев находившегося при нем Брежнева.
        — Как ты к Молдавии относишься? — спросил он выжидательно на него смотрящего бывшего первого секретаря днепропетровского обкома.
        — Хорошо отношусь, — тут же ответил Брежнев, во взоре которого и даже в том, как он сидел, отражалась полнейшая готовность сделать все, что прикажет Хрущев. — Хорошо отношусь, — повторил он и, увидев, что Хрущев улыбается, позволил себе пошутить. — Особенно к молдавскому коньяку...
        — Молдаванки тоже, рассказывают, неплохи... Этакие, знаешь, как у нас кажуть, „с гаком”, — Хрущев сделал выразительный жест рукой, — Ну, об этом в другой раз, когда к тебе в гости приеду и ты, так сказать, сам в местные дела вникнешь... — Он сделал паузу. — Чуешь, к чему клоню? Хочу тебя Иосифу Виссарионовичу предложить в „первые”... Понял? — Он хитро прищурился на ставшего еще более подобострастным Брежнева. — Справишься... Загребай покруче, а будут артачиться, так ты им такую Кузькину мать покажи, чтобы свою забыли... — Никита Сергеевич по привычке стукнул кулаком по столу. — Понял?
        — Будет сделано, — четко, как привык в армии, ответил будущему вождю другой будущий вождь.
        Против хрущевского выдвиженца Сталин не возражал. У него свое было на уме. Как жонглер в цирке, он все время занят был удержанием расставляемых им фигур „на балансе”. В этом смысле вся его политическая карьера — затяжной акт балансирования... Теперь ему надо было сбалансировать набравшего слишком большую силу и мнившего себя кронпринцем Маленкова. Он и Хрущева вызвал с Украины и сделал его первым секретарем московского обкома и горкома именно потому, что собирался столкнуть его с „кронпринцем”. Поэтому он и не возражал против того, чтобы Микита, как он его называл, расставлял „своих”, укрепляя свои позиции.
        Так летом 1950 года в Кишиневе появился новый первый секретарь, отличительной чертой которого были черные брови, настолько густые, что напоминали выросшие не на своем месте усы. Позднее острословы будут доказывать, что Брежневу достались по наследству усы Сталина, которые ему по ошибке не туда приладили. Позднее также напишут, что был он избран на пленуме местного ЦК. На самом деле никакого пленума не было. Его просто прислали, как присылают наместника. Он и повел себя, как наместник. И в этом нашел верного помощника в лице Черненко.
        Вообще-то он должен был бы выгнать агитпропа, как не справившегося со своими обязанностями. Но, видимо, уловил в нем его главный талант. Понял, что никакой тот не идеолог. Даже речь — не то что сказать, а по бумажке прочитать не может... Политрук из него вышел бы хреновый... Пошли такого к солдатам перед боем — слушать не станут...
        Раздумывая, Брежнев сквозь папиросный дым разглядывал лицо Черненко. Если бы он видел себя, когда сидел в кабинете Хрущева, то на лице агитпропа уловил бы точно такое же выражение готовности служить и полнейшей преданности, какое было тогда на его собственном лице.
        Черненко ждал решения своей судьбы, и по мере того, как молчание Брежнева затягивалось, голова его все более и более уходила в плечи и на скулах выступал румянец.*
        Но и только что прибывшему в республику первому секретарю нужно было на кого-нибудь опереться. Черт с ним, что говорить не может, решил Брежнев, лишь бы делал то, что скажут. Ему нужен был изворотливый, послушный исполнитель. Он почувствовал, что для этой роли Черненко подходит, и оставил его.
        То, что произошло в Молдавии за два с небольшим года, которые Брежнев провел там, можно назвать повторением советской истории в миниатюре. Тех, кто в тридцатые годы не жил при советской власти, как бы возвращают в эти годы. Они проходят через коллективизацию, раскулачивание, террор. Брежнева отнюдь не удовлетворяют меры, которые были приняты до него. То, что из трехмиллионного населения республики уже выслан или расстрелян каждый шестой, ему недостаточно. Через много лет будут писать о „мягкости” Брежнева, и никто не догадается обратиться к молдавскому периоду его карьеры. Тому, кто жил тогда здесь, брежневские годы вспоминаются как самые мрачные. В газетах каждый день объявляли, кого теперь надо считать врагом, и это служило сигналом к очередной волне репрессий.
        Пытаясь дать объяснение провалу коллективизации, Брежнев заявляет, что, оказывается, все дело в том, что за время оккупации в руководство колхозов проникли буржуазные элементы. Не может же он признаться в том, что сопротивляются колхозам как раз те самые крестьяне, которые, согласно марксистской догме, являются первейшим и надежнейшим союзником пролетариата.
        Брежневские репрессии лишь еще больше усиливают сопротивление. За оружие берутся и те, кто раньше на это не решался. Понять, где противник, невозможно. Мирный днем хлебопащец или виноградарь ночью превращается в партизана. Против партизан Брежнев бросает войска.
        Затем в деревнях вывешивают брежневский приказ: „Каждый, кто в рабочее время будет застигнут неработающим, подлежит наказанию”. Но и это не помогает. По-прежнему колхозники не проявляют рвения. Тогда Брежнев решает применить еще более жесткие меры. Ему надо добиться победы любой ценой. Этого ждет от него Хрущев, делающий на него ставку в своей борьбе с Маленковым. Да и самому ему хочется увидеть свое имя на первой странице „Правды” под рапортом „товарищу Сталину”.
        * Собрав своих приближенных, в число которых входит и „Устиныч”, он предлагает создать специальные бригады из судей и прокуроров.
        — Будем направлять их в села, — объясняет он. — Дела рассматривают на месте и тут же выносят приговор. Оперативно и, так сказать, без задержки...
        — Вроде „троек”, — замечает Черненко.
        — Ну, это уже будут не „тройки”, а „двойки”, — вставил будущий министр внутренних дел Щелоков.
        — На „тройках” или на „двойках”, а выезжать пора, — мрачно пошутил Брежнев, — И как можно скорее. „Наверху” нас за затяжку по голове не погладят, — заключил он. — На сегодня хватит. Теперь к столу.
        Когда было выпито достаточно разных крепких напитков и вин, среди которых большим успехом пользовалась знаменитая „Лидия”, Брежнев потянулся к баяну. Гости, к которым теперь присоединились и женщины, оживились.
        — Ну-ка, Костя, неси инструмент, — скомандовал он Черненко. Тот вышел и тут же вернулся с балалайкой.
        Звучали любимые Брежневым песни военных лет. При этом на глаза его, и без того увлажненные хмелем, нет-нет да набегают слезы. Он был сентиментален. Такое же настроение овладело и всей компанией.
        Вот так под переборы брежневского баяна и черненковской балалайки получили напутствие спецбригады, отправившиеся вершить суд и расправу в молдавские села. Приговор, который они выносят, большей частью один и тот же: расстрел. Сентиментальность Брежнева от этого не убавляется. Не отражается это и на балалаечной игре Черненко. Для них главное — выполнить задание, чтобы были ими довольны те, от кого зависит сейчас их партийная карьера, все же остальное — мелочи.*
        Брежнев не ошибся в „Устиныче”. Тот мгновенно улавливает, что от него требуется, когда первый секретарь на одном из очередных совещаний объявляет, что „проблемы молдавской истории должны освещаться с марксистской точки зрения”.
        По поводу и без него начинают вспоминать о том, что дочь князя Стефана III, правившего в пятнадцатом веке, Елена, стала женой наследника московского престола. Прутский поход Петра I теперь истолковывают как поход для освобождения Молдавии от турецкого ига. Правда, о том, что он закончился поражением и пленением российского императора, предпочитают умалчивать. Как, впрочем, и о том, что Россия получила эти южные территории только благодаря соглашению Александра I с Наполеоном. От них пришлось отказаться, когда в мае 1812 года Кутузов подписал в Бухаресте мир с турками, по которому к России отошла только Бессарабия.
        По сути дела под руководством Черненко переписывается вся молдавская история. В этом он находит помощь у Сергея Трапезникова, который через пятнадцать лет возглавит отдел науки ЦК и останется в памяти как ревностный защитник Сталина и сталинского террора.
        Пройдут годы, и Черненко в своих статьях, которые появятся тогда, когда он вступит в решающий период борьбы с Андроповым, будет призывать к демократизму, к необходимости прислушиваться к голосу масс.
        Все эти его разговоры — обычное нанизывание слов, столь же мало имеющих практическое приложение, сколь и призывы Сталина к расширению критики и самокритики. Как известно, никакой критики не получалось. Из всех критических аргументов партия нашла применение лишь одному — пуле в затылок.
        В Молдавии этот лейтмотив звучал особенно сильно. Получив в лице Брежнева хозяина, которого жаждал иметь давно, Черненко расцветает. Теперь его ничто не сдерживает. Он проявляет себя в полную силу. Вырывается наружу и его тщательно скрываемое до сих пор честолюбие. Он метит выше. Мишенью он избирает своего начальника — секретаря по пропаганде Артема Лазарева. Конечно, сам он на него нападать не решается. Это опасно. А смелостью Устиныч никогда не отличался. Ни тогда, когда служил на границе, ни потом, в сорок первом. Тогда на фронте оказались и Хрущев, которому было 47 лет, и Брежнев, и даже Андропов, имевший хоть какое-то отношение к диверсионным действиям в тылу врага.
        Тридцатилетнему, полному сил Черненко наверняка нашлось бы место в строю тех сибирских дивизий, что, к примеру, осенью 41-го года спешили к Москве, если бы он того захотел, проявил ту же настойчивость, то же упорство, умение преодолевать все препятствия на пути к цели, какие обнаружил позднее, сражаясь в кремлевских коридорах власти. Более того, это было обязанностью человека, столько раз призывавшего других к жертвам, проявить и свою готовность к жертвам. Но одно дело сражения в коридорах власти, другое — бой со свистом пуль и кровью... Войны он так и не повидал. Орденов и чинов не получил, но зато опасности избежал и головой не рисковал.
        Не желал он рисковать и предпринимая атаку на Лазарева. Это делает по его наущению С. Трапезников. Это он выступает с обвинениями в адрес секретаря по пропаганде за публикацию идеологически вредных статей и ошибки в подборе кадров. То есть он критикует его за то, за что отвечает его подчиненный Черненко. Ведь статьи-то проходят через отдел пропаганды, и заведующему этого отдела принадлежит решающее слово — публиковать их или нет. Точно так же, как именно он и никто другой отвечает за подбор кадров идеологических отделов.
        Он точно выбирает момент для удара. Ведь знает, что в Москве недовольны прежним руководством молдавской партии. Двух секретарей: первого — Коваля и второго — Радула уже сняли. Стало быть, пора освобождаться и от третьего, рассудил Устиныч. Кого на его место? Конечно же, его самого, кого же еще? План этот, в котором все было рассчитано, который был так прост в осуществлении, не удался. Он разочарован, но не обескуражен. Приходится отступить и ждать другого удобного момента. Он чутко прислушивается к тому, что происходит в центре. Как опытная гончая, он держит нос по ветру, чтобы заранее уловить приближение грядущих событий. Все усиливающийся ветер антисемитизма не оставляет сомнений в том, что грядет.
        13 января 1953 года он мог прочитать в „Правде”: „Разоблачение шайки врачей-отравителей является ударом по международной еврейской сионистской организации”. 17 января „Труд” писал: „Монополисты США широко используют в своих грязных целях еврейские сионистские организации”. Черненко знает, что это не просто слова. Ему известно о расстреле деятелей еврейской культуры. Он достаточно сведущ в партийных делах, чтобы понять истинную причину нагнетания антисемитизма. Народу надо указать на козла отпущения, повинного во всех бедах, неудачах, голоде, провалах в экономике, угрозе войны, стоянии в очередях, жизни в трущобах, в том, что никак не наступает давно обещанное „счастливое будущее”. И не только это... Раздуваемое пламя ненависти к евреям должно отвлечь внимание от идущей полным ходом подготовки к грядущему террору.
        Черненко доказывает, что он — воспитанник сталинской школы, один из тех, о ком выброшенный из Кремля Хрущев решился продиктовать на магнитофон следующее: „...это продукт сталинской политики, значит, когда он (Сталин) внедрял всем, что мы окружены врагами, что в каждом, так сказать, человеке надо видеть, так сказать, неразоблаченного врага...”
        Устиныч, которого сослуживцы между собой иногда называют Усинычем, именно в этом духе и действует. Республиканские газеты печатают: „Глубокую ненависть вызывают в народе эти Каганы и Ярошевские, Гринштейны, Персисы, Капланы.”
        Будто обратились вспять стрелки часов и отступили на полстолетия. Будто вновь вернулся Кишинев во времена Паволакия Крушевана, и не „Советская Молдавия” продается в киосках, а сменивший название некогда издававшийся им антисемитский листок „Бессарабец”, требовавший от евреев „либо креститься, либо уезжать из России...”. Город вновь на пороге погрома, и Черненко знает, что на сей раз от него не спасет и принятие новой „партийной веры”.
        После второго кишиневского погрома все то, что произошло здесь почти полвека назад, показалось бы невинной забавой. Тогда, как пишет историк С. Ольденбург, убитых было сорок девять, из них сорок пять — евреи. Кроме того, 424 еврея было ранено, 74 — тяжело. Разгрому подверглось 600 еврейских магазинов и 700 домов. Историк отмечает, что кишиневский погром потряс Россию и что правительство немедленно оказало помощь пострадавшим. Газеты были полны возмущения. Его высказывали органы печати всех направлений. „Человеческих жертв сотни, как после большого сражения, — писал „Киевлянин”, — а между тем и драки не было. Били смертным боем людей безоружных, ни в чем не повинных”. „Такого погрома, как кишиневский, не было еще в новейшей истории, и дай Бог, чтобы он не повторился никогда... Невежество, дикость всегда одинаковы, и злоба во все времена ужасна, ибо она будит в человеке зверя”, — негодовало „Новое время”. — „Самый факт остается гнусным и постыдным не только для среды, в нем участвовавшей, но и для тех, кто должен был предупредить и возможно скорее прекратить безобразие”, — „Русский вестник”. Но,
пожалуй, лучше всего выразил отношение к происшедшему епископ Антоний Волынский, произнесший с амвона житомирского собора гневные слова: „Под видом ревности о вере они служили делу корыстолюбия. Они уподоблялись Иуде: тот целованием предавал Христа, омраченный сребролюбия недугом, а эти, прикрываясь именем Христа, избивали его сородников по плоти, чтобы ограбить их... Так поступают людоеды, готовые к убийствам, чтобы насытиться и обогатиться”.
        Устиныч, если бы ознакомился с историей первого кишиневского погрома, наверное бы посмеялся над растерянностью тогдашнего губернатора фон Раабена, благодушного старика, который, узнав о том, что происходит в городе, заметался в растерянности. Черненко был уверен, что на сей раз никакой растерянности у власти не будет. Ведь это же она, власть, и будет руководить погромом. Не будет и возмущения в газетах. И вряд ли найдется второй епископ Антоний.
        Черненко слово в слово следует сталинским указаниям. Под его руководством в республике создается атмосфера взаимной подозрительности, ненависти одних к другим. Как вспоминает Хрущев, это делалось для того, чтобы „призвать людей вот к такому подходу к окружающим людям, с которыми работаешь, это... ну, создать сумасшедший дом...”
        Если бы в бытность свою в Кишиневе Черненко пришло в голову заглянуть в вышедший вскоре после погрома, повторение которого он готовил, словарь Брокгауза и Эфрона, то там он прочитал бы, что одной из приведших к погрому причин словарь называет „...злонамеренное подстрекательство подонков населения со стороны проникнутых расовой ненавистью элементов общества”. В современных условиях этому дали имя: „идеологический терроризм”. Именно этим и занимался Черненко в Молдавии. Вряд ли его смущало, что при этом он попадает в число духовных родственников тех, кто старый словарь назвал „подонками общества”.
        Грядет второй кишиневский погром. Черненко к нему готов. Смерть Сталина путает все карты. Рассчитывавшему на волне предстоящего террора подняться по лестнице власти Устинычу приходится опять вернуться к унылой прозе будней, тоскливой, как зубная боль, идеологической работе. Он занимается тем, чему ЛУЧШУЮхарактеристику дал человек, руководивший в то время идеологической работой: „...это был бездумный догматизм, во много раз усиленный культом личности...”. Так охарактеризовал эту работу Суслов тогда, когда говорить об этом стало модным. Сам он остался верным жрецом этого самого „бездумного догматизма”, служил ему, как и во времена Сталина, и всю свою жизнь пытался заставить верить в него всю страну.
        Пройдут годы, и переехавший в Москву Черненко будет писать о необходимости „уметь находить живой язык в общении с массами”, о том, что надо избавляться от унылых скучных ораторов и стандартных речей. В этом нет ничего нового. Все это говорилось и его предшественниками. Ему это нужно как дымовая завеса, чтобы скрыть то, что всегда было основным в его работе, будь то в Красноярске, Пензе, Молдавии или Москве — идеологический террор. Он террорист идеологический, и это роднит его с террористом-практиком Андроповым. Сфера деятельности у них была различной, а суть той же.
        В марте 1953 года до Кремля было еще далеко. В Молдавии ему приходится задержаться еще на три года. Здесь его застают события, развернувшиеся на берегах Дуная. Венгерская революция, к подавлению которой столько сил приложил его предшественник, могла всколыхнуть и недавно было успокоившуюся Молдавию. Случись это, все надежды Черненко рухнули бы окончательно. Поэтому он с таким облегчением воспринял весть о советских танках на улицах Будапешта. Без них не могло быть и речи о сохранении империи. Без них и его будущее становилось сомнительным. Он был благодарен тем, кто послал танки и тем самым спас и империю, и его. Он не мог предполагать, что среди тех, кого он должен был благодарить за это, находится и человек, который в будущем станет его непримиримым врагом.
        А в Ставрополе, как и в винном Кишиневе, те, кому в будущем предстояло выйти на мировую сцену, были заняты своими делами. Тогда они выглядели малозначительными, но теперь они предстают в ином свете.
        В это время завязывается узел, в котором причудливо переплетается деятельность трех совершенно разных людей, оказавших огромное влияние на судьбу начинающего делать карьеру партаппаратчика из Ставрополья. На политическую арену выступает тот, кто станет провозвестником его программы реформ, бросивший вызов другому реформатору, пытающемуся преодолеть сопротивление всячески мешающего ему партаппарата, куда уже прочно врос будущий ментор ставропольца, который станет гонителем провозвестника реформ.
        В один из этих дней Хрущев получает письмо, в котором содержались убедительные доводы против испытаний в атмосфере водородной бомбы, грозивших заражением атмосферы и непоправимыми последствиями для человечества. Под письмом стояла подпись — Андрей Сахаров. Ставший в 32 года самым молодым членом Академии Наук ученый был одним из создателей той бомбы, против испытания которой он сейчас выступал. Это был авторитетный голос. И именно поэтому он и вызвал гнев Хрущева.
        Нельзя сказать, что правитель не понимал мотивов академика. В своих мемуарах он назовет его „человеком кристальной чистой морали”. Но тогда для него главными были не интересы человечества, а политические интересы. Глава партии отвергает протест ученого. И Сахаров, может быть, впервые в жизни испытывает чувство полнейшей беспомощности. „Это навсегда осталось в моей памяти”, — напишет он позднее. Но это же заставило его оторваться от расчетов и формул и подвергнуть общественную жизнь, политическую структуру страны такому же всестороннему анализу, который был свойствен его научным работам. Академик вступает на путь политической борьбы.
        Хрущев не понимает, что борьба, начатая ученым, — это и его борьба, если он серьезен в своих намерениях и действительно хочет ослабить „мертвой хваткой” вцепившийся в горло страны партаппарат. Союзника в Сахарове он не видит. Это хорошо поймет Андропов, увидевший в академике своего главного противника, которого его выдвиженец попытается сделать своим союзником.
        Каждый партаппаратчик, какую бы должность он ни занимал, обязательно устанавливает связи с теми, кто может быть ему полезен и кому он может оказаться полезен. Без этого не только не продвинуться вперед, но на занимаемом посту не удержаться. Это непреложный закон.
        То, что для тех, кто вывязывал нить связей в Кишиневе и в Ставрополе, это завершится Кремлем, в то время никто предсказать не мог. Заранее ничего не было предопределено. Никакого детерминизма. Никакого влияния марксистских экономических законов. Для тех, кто считает, что мелких дел в жизни нет, это могло бы служить хорошей иллюстрацией. Но, с другой стороны, кого бы заинтересовали мелкие дела партийных чиновников в Кишиневе и в Ставрополе, если бы они не оказались в Кремле?
        Кому сейчас было бы интересно, что в начале 60-х годов у какого-то комсомольского секретаря в каком-то провинциальном городе установились хорошие отношения с партийным руководителем края? А вот выясняется, что не будь этих связей и не будь первым секретарем крайкома Федор Кулаков, никто никогда мог бы и не узнать имени Горбачева.
        Прибывшему в Ставрополь в 1960 году Ф. Кулакову — 44 года, и он считается специалистом по сельскому хозяйству. Он поддерживает Хрущева, проводящего полную „сверху донизу” реорганизацию сельского хозяйства. Иначе, говорит он в 62-м году на пленуме ЦК, положения не исправишь.
        Возможно, что Кулаков рассчитывал, что эти слова принесут ему возвращение в Москву. Этого не произошло, и он остался в Ставрополе еще на два года.
        К тому времени отсюда уже отбыл на пенсию, пробыв с 58-го по 60-й в ссылке на посту председателя ставропольского совнархоза, бывший глава советского правительства и бывший член Политбюро, разжалованный из маршалов в генерал-полковники, Н. Булганин, в свое время неосмотрительно присоединившийся к т. н. „антипартийной группе” Молотова.
        Наблюдая закат одной карьеры, Горбачев продолжает восхождение по служебной лестнице.
        В октябре 1961 года первый секретарь крайкома комсомола в составе делегации края отправляется на ХХII съезд партии. Это был важный для Хрущева съезд. На нем он вновь обрушился на группу сталинских соратников, разгром которых был им начат в 1957 году и продолжен на внеочередном XXI съезде.
        Теперь делегат ХХII съезда Горбачев, заняв место в Большом кремлевском дворце, не по рассказам, а своими ушами слышал, как уже не в секретном, а в официальном докладе Хрущев обличал не только Сталина, но и его ближайших соратников.
        Более того, будущий генсек услыхал наиболее откровенное из всего того, что приходилось советским людям слышать до сих пор от своих руководителей, — описание сталинских преступлений из уст Н. Подгорного, К. Мазурова, А. Шелепина и др. Особенно сильное впечатление на Горбачева должно было произвести выступление Н. Полянского, рассказавшего об уничтожении партийных и комсомольских работников Северного Кавказа. Тридцатилетний первый секретарь ставропольского крайкома комсомола не мог не сделать определенного и весьма важного вывода. Устранение соперников в Политбюро еще не обеспечивает победы. Нужно переломить хребет партийному аппарату. Именно это и намеревался проделать сейчас Хрущев. Вновь вернувшись к преступлениям Сталина и его окружения, он стремился дискредитировать всех тех партийных аппаратчиков, кто оказывал сопротивление его линии. Именно этот опыт Хрущева попытается использовать будущий генсек.
        По возвращении из Москвы его ждала нелегкая задача. Теперь он должен был выступить во многих районах края и объяснить, как и почему съезд принял решение об удалении Сталина из мавзолея, почему приказано переименовать бесчисленные города и предприятия, носившие его имя? Наверняка среди тех, перед кем должен был выступить делегат Горбачев, были и те, чей совхоз или колхоз носил имя диктатора. Теперь, узнав о его преступлениях, они не могли не поставить под сомнение и правильность его политики. В таком крае, как Ставропольский, где шла столь упорная борьба против коллективизации и где воспоминания о ней еще были живы, наиболее острым, несомненно, был вопрос о правильности политики коллективизации.
        Как раз то время, когда начавшему работать в МТС отцу будущего генсека — Сергею и его деду - Андрюхе Горбачу, усердно насаждавшим колхозный строй все казалось простым и понятным, посетивший эти края Максим Горький признавался сопровождавшему его П. Морозу, что ничего из того, что происходит „понять не могу”. Ранее узнав о том, что по указанию ведавшей просвещением Крупской, из библиотек изымаются религиозно-философские произведения Платона, Канта, Шопенгауэра, Вл. Соловьева, Л. Толстого и других авторов, он воскликнул: „Неужели это зверство окажется правдой!” Теперь, убедившись, что правдой оказалось другое зверство, еще более чудовищное, он говорит, что вполне понимает „людей сопротивляющихся этому. Единственно, что мне представляется отчетливо, это то, что все это, вместе взятое, возвращает нас к 50-м годам прошлого столетия, но в более свирепой форме.”
        Завидовать Горбачеву не приходится. Ему надо было изрядно изворачиваться, находить оправдания, поскольку, осудив Сталина, партия от его политики не отказывалась.
        Положение Горбачева осложнялось еще и тем, что его шеф Кулаков встретил выступление Хрущева без энтузиазма. Ему самому были свойственны диктаторские замашки, он был крут и привык руководить, в основном, полагаясь на приказ. Тем не менее Горбачеву удалось, удачно славировав, провести корабль своей карьеры по трудному курсу, не посадив его на мель. Казалось, дальнейшее продвижение ему обеспечено, но происходит неожиданное. Опять разражается очередная битва в Кремле, и последствия ее, докатившись до Ставрополья, сказываются и на Горбачеве.
        Хрущев проводит реорганизацию управления сельским хозяйством. Упраздняются все четыре тысячи сельских райкомов партии. Их функции передаются партийным комитетам производственных колхозно-совхозных управлений. Таким образом Хрущев осуществляет давно вынашиваемый им план соединения в единое целое государственного и партийного аппарата, с тем чтобы партия, не отрываясь от управления, сохранила бы надзор за ним.
        Горбачев становится одним из тех, кому поручается осуществление хрущевской реформы. Ставропольский край, в котором сельское население к тому времени насчитывало около 1,4 миллиона человек, делится на 16 территориальных управлений. В каждый входит от 25 до 30 колхозов и совхозов. Хрущев считает, что это позволит осуществить более эффективное руководство ими. С этой же целью создается новая должность территориального партийного инструктора, назначаемого обкомом или крайкомом. Они задумываются как специалисты, способные оказать квалифицированную помощь местным руководителям. Горбачев оказывается одним из них.
        Это не повышение. Но у этой работы есть свои преимущества. Инструктор не сидит на месте. Он должен разъезжать. А это не только дает ему возможность полнее ознакомиться с положением дел в сельском хозяйстве Ставрополья, но и знакомит с ним большое число людей, стоящих на самых различных ступенях социальной лестницы.
        Горбачеву теперь приходится иметь дело с крупными сельскохозяйственными объединениями. И хотя он еще не забыл о своей работе в колхозе и МТС, знаний оказывается недостаточно. Это и приводит его в 1962 году на заочное отделение Ставропольского сельскохозяйственного института. В тот же год его дочери Ирине исполнилось 6 лет, а его жена начинает работу над исследованием о формировании „Нового образа жизни колхозного крестьянства”. И наконец в декабре приходит долгожданное повышение. Он переезжает в двухэтажное здание на проспекте Маркса, где занимает пост заведующего отделом административных органов крайкома партии. Теперь уже он получает возможность помочь своему другу Мураховскому, который впал в немилость у Кулакова и вынужден был потому освободить кабинет первого секретаря горкома.
        Проходит всего несколько месяцев, и Горбачев рекомендует его на должность заместителя председателя крайисполкома. А еще через два года, когда Кулакова отзывают в Москву, Мураховский получает стратегически важный пост первого секретаря Кисловодского горкома партии.
        Кисловодск — город небольшой. Но сюда постоянно приезжают на лечение члены Политбюро и здесь немало санаториев важнейших партийных и правительственных учреждений. Иметь своего человека в таком городе весьма важно. Несомненно, что именно Мураховский, как и полагается по партийному протоколу, встречал периодически приезжавшего в кисловодский санаторий Красные Камни секретаря ЦК Ю. Андропова.

        ХРУЩЕВ ОТСТУПАЕТ
        Осень в Вашингтон приходит поздно. В октябре еще полны жизни деревья. Только листва из сочной зеленой превращается в разноцветную мозаику, в которой солнечные лучи зажигают то золото крон, то багрянец веток.
        Так было и в то утро 16 октября 1962 года, когда Роберт Кеннеди направлялся в Белый Дом. Часы показывали девять. Он только успел войти в свой кабинет в Министерстве юстиции — раздался звонок. Президент просил прибыть немедленно.
        Ему было достаточно одного взгляда на лицо брата, чтобы понять, что произошло что-то очень серьезное.
        — Мы только что получили сообщение о результатах последнего полета наших У-2 над Кубой, - сказал Президент. — Советы там размещают ракеты и ядерное оружие.
        „Так начался кубинский кризис, столкновение двух атомных гигантов, доведшее мир до края пропасти, до угрозы ядерного разрушения и уничтожения человечества”, -потом запишет в своем дневнике, вспоминая о первых часах кризиса Р. Кеннеди.
        В Москве было уже довольно холодно. Небо заволакивали тяжелые тучи, резкий порывистый ветер рвал последние желтые листья с деревьев и гнал их по улицам. Хрущеву из окна его кремлевского кабинета были видны почти совсем обнаженные ветви, тускло поблескивающие в свете неяркого осеннего солнца, колокольня Ивана Великого и врезавшийся в центр Кремля его детище — стеклянный прямоугольник всего год как построенного Дворца съездов. Он отвернулся от окна и потянул к себе одну из папок. Лежащая в ней докладная как раз и нужна была ему к предстоящему заседанию Президиума ЦК. Он глянул на календарь. Было 16 октября, вторник. Заседание, на котором он должен был выступить с последними сообщениями о Кубе, было назначено на четверг.
        Докладная подробно разбирала различные варианты того, какое влияние может оказать размещение советского военного персонала и ракет на внутреннее положение Кубы. Она была довольно длинной и анализ, содержащийся в ней, был весьма убедителен, а главное, он подкреплял его, Хрущева, точку зрения. Размещение ракет ставит под удар почти пол-Америки. Теперь они вынуждены будут разговаривать с нами совсем по-другому. „Этой силы достаточно, чтобы разрушить Нью-Йорк, Чикаго и другие промышленные города, а о Вашингтоне и говорить нечего. Маленькая деревня, — думал Хрущев, и именно эти свои мысли он потом передаст в своих мемуарах. — Америка, пожалуй, никогда не имела такой реальной угрозы быть разрушенной, как в этот момент”.
        * Хрущев остался доволен. Он посмотрел на подпись под докладом. Андропов... Тот, что был послом в Венгрии... Потом его взяли в ЦК на должность зав. отделом соцстран... Говорят, близок к Суслову... Ну, это бабушка еще надвое гадала... Надо будет, и этому долговязому Андреичу Кузькину мать покажем...
        Хрущев стукнул по столу кулаком. И покажем, когда время придет. А этого Андропова надо запомнить. Полезный парень..*
        Председатель Совета Министров СССР еще не знал о том, что Президенту США стало известно о происходящем на Кубе. Хрущев был в полной уверенности, что останется незамеченным все то, что начиная с июля по его приказу доставляли на остров в Карибском море советские корабли. Они шли один за другим. Выгружались ночью. И так почти уже четыре месяца.
        В Москве пели об острове Свободы, скандировали „Куба — си, янки — но” и не знали, что „остров Свободы” уже превратился в советский непотопляемый авианосец. А на заседаниях в Кремле обсуждали, как теперь сделать из Кубы плацдарм для наступления на Латинскую Америку.
        Получив, благодаря тому, что американцы не сумели вовремя распознать, что из себя на самом деле представляет Кастро, базу у берегов Флориды, советские руководители решили использовать ее так, как это было им нужно. Кастро снабдили оружием, которое он просил. Но для Кремля это был лишь первый шаг. Его планы шли дальше.
        Установить, когда это произошло, трудно, но рассказывают, что на одном из очередных совещаний Президиума ЦК Хрущев взял слово и предложил:
        — Надо сговориться с Кастро, значит, — излагал Хрущев позднее в мемуарах свое тогдашнее выступление. — Ввести туда ракеты, значит, с ядерными зарядами. Установить, значит. И таким образом вот эти средства поставить в защиту Кубы и, таким образом, поставить тяжелые условия Америке, что, если она нападет, то с Кубы можно разрушить деловые, промышленные и политические центры Америки, значит. Куба нам нужна, чтобы она, значит, укреплялась, как социалистическая страна и тем самым, так сказать, служила притягательной силой для латиноамериканских стран.
        Предложение первого секретаря было принято. Советское руководство взяло курс на обострение отношений с США.
        На четвертом этаже здания на Старой площади, где размещался отдел ЦК КПСС по связям с социалистическими странами, этот курс не был новостью. Для Юрия Андропова, возглавившего отдел с момента своего возвращения из Венгрии в мае 1957 года, не было сомнений в том, что следует сделать все возможное для закрепления советского влияния на Кубе. Совсем недавно приложивший столько усилий для того, чтобы удержать Венгрию под властью коммунистов, он теперь не жалел сил для того, чтобы распространить эту власть на как можно большее число стран. Чем больше будет таких стран, тем надежнее будет власть коммунистов там, где они ее захватили. Совсем, как когда-то говорил Сталин об „ударных бригадах” на столь памятном для Андропова девятнадцатом съезде. Куба же вообще имела колоссальное значение. И как это Даллес со своей нашумевшей доктриной сдерживания проморгал это? Ведь отсюда очень легко перебросить мост к так называемым странам „третьего мира” — огромному резервуару людских сил и природных ресурсов. Становясь самостоятельными, эти страны оказывались на перепутье, не зная, по какому пути следовать. В Кубе они
видели одного из „своих”. Они не знали того, что давно не являлось тайной для зав. отделом соцстран ЦК КПСС: на Кубе власть в руках коммунистов, и они не обращали внимания на слова Че Гевары о том, что „кубинская экономика будет построена по советскому образцу”.
        Но самое важное даже и не это. Один взгляд на географическую карту заставлял Юрия Владимировича улыбаться. Куба открывала путь в Латинскую Америку, к этому, перефразируя Черчилля,„мягкому подбрюшью” США. Он вглядывался в карту и холодный блеск его карих глаз, как острый кинжал, проникал сквозь непроходимую толщу джунглей, видя в них то, чего еще не было, но что скоро, подобно тропическим лианам, опутает континент сетью баз будущих повстанцев, тайных аэродромов, подпольных радиостанций. Он уже видел, как покрывает гигантская паутина страну за страной, неотвратимо, как лесной пожар, надвигаясь на берега Рио-Гранде. Он потянул по старой привычке одной рукой пальцы на другой, как делал всегда, когда хотел ослабить напряжение. Хотя эту свою привычку — щелкать суставами пальцев — он скрывал, но, тем не менее, она стала известна. Вглядываясь в висящую перед ним карту, он не тешил себя мыслью, что то, о чем он думает, произойдет скоро. И тут он опять возвращался к Сталину. То, что вождь говорил о необходимости уничтожения капиталистических стран, справедливо и по сей день. „Мирное сосуществование”, о
котором так любит разглагольствовать Хрущев, ничего в этом отношении не меняет. Сталин хотел достичь своего военными средствами, а мы, как говорится, пойдем другим путем. Противника можно подорвать изнутри. Тогда он сам упадет, как источенный червями плод. В этом Андропов не сомневался. Пройдет несколько лет, и он в полную силу развернет выполнение старой сталинской программы андроповскими методами.
        А пока идет октябрь 1962 года. Ему всего только 48 лет. Он ждет, когда наступит его время, и работает над претворением в жизнь хрущевского плана.
        Советские суда продолжают нести свой смертоносный груз на Кубу, а в Москву приезжает со своим оркестром Бени Гудман. Ансамбль Моисеева готовится к поездке по Америке. Люди напевали модные мелодии и по обе стороны океана танцевали твист. Ничто, казалось, не предвещало грозы.
        В порту Гаваны за ночь успевала вырасти гора ящиков, но к утру от нее почти ничего не оставалось. Тем не менее, американской разведке, как о том пишут в своей книге ”Утопия у власти” историки М. Геллер и А. Некрич, удалось установить, что среди доставленного вооружения находились 42 ракетно-баллистические установки среднего радиуса, 12 ракетно-баллистических установок промежуточного типа, 42 бомбардировщика-истребителя типа ИЛ-28, 144 зенитных установки типа земля-воздух, каждая из которых оснащена четырьмя ракетами, 42 истребителя МИГ-21, ракеты других типов, а также патрульные суда, способные нести ракеты. Кроме того, на Кубу прибыло 22 тысячи советских военнослужащих. Несмотря на это, советское правительство несколько раз заверяет, что не намерено создавать никакой угрозы для США на Кубе, „что ни при каких обстоятельствах наступательные ракеты типа „земля-земля” туда посланы не будут”.
        На секретном заседании советских дипломатов в Вашингтоне А. Микоян говорит, что установка ракет проводится для того, чтобы достичь „определенного изменения баланса сил между социалистическим и капиталистическим миром”.
        Для Андропова это еще один эксперимент по использованию лжи в таком межконтинентальном масштабе. Наверное, и у него не было сомнений в том, что чем больше ложь, тем скорей ей поверят. Он еще не знает о фотоснимках, полученных американской разведкой.
        Президент Кеннеди внимательно всматривался в лежащие перед ним фотографии. Они неопровержимо доказывали, что на Кубе, неподалеку от Сан-Кристобаля строится ракетная база. Президент поднял глаза на брата. Лицо его вытянулось и взгляд стал напряженным. В этот момент только он мог принять решение, и никто, кроме него, и никто за него. Из окна Овального кабинета была видна залитая ярким солнцем изумрудная лужайка. Дальше виднелась колонна Вашингтона, а еще где-то там — холмы и поля Вирджинии, а за ними вся огромная прекрасная страна, тяжесть ответственности за судьбу которой ощутимым грузом легла сейчас на его плечи. Вот и наступил один из тех моментов, о которых он писал в своей книге „Профили мужества”: „Не преуменьшая значения храбрости на поле сражения, следует заметить, что иногда требуется не меньшая храбрость, чтобы жить, как того требуют твои принципы. Храбрость жизни не менее величественное сплетение триумфа и трагедии. Человек делает то, что он обязан, невзирая на опасности — это основа человеческой морали. Рано или поздно момент, когда надо принять решение, настигает каждого из нас”.
        Кеннеди отдал приказ собрать заседание национального совета безопасности в 11.45.
        В Москве ни о чем не подозревали и потому, как гром среди ясного неба, прозвучало послание Президента. Он требовал немедленно прекратить строительство базы и убрать ракеты.
        В Кремле начались бесконечные совещания, а за их кулисами развернулась ожесточенная борьба. Как всегда, и на этот раз, как бы ни важна сама по себе была обсуждаемая проблема, дело было не только в ней. Не менее, а иногда и более важным была не суть спора, а кто победит в споре. При этом для того, чтобы стать победителем и тем укрепить свои позиции, нередко та или иная сложившаяся в Президиуме ЦК группировка делал крутой поворот и полностью отказывалась от того, что еще вчера так яростно защищала. Начавшие с разрушения чести и морали „старого мира” коммунисты не считают нарушениями чести и морали измену принципам, если того требует обстановка. Они отлично усвоили, чему их учили в сталинской школе, где „служебное рвение ценилось по шкале изобретательности в преступных методах и виртуозности в совершаемых подлостях”.
        Сумевшие пробиться наверх попадают в тот слой партийных чиновников, который некогда сам принадлежавший к нему А. Авторханов, называет автократией. Это актив партии, „пропущенный через фильтр обесчеловечивания, чтобы освободить его от морального тормоза и эмоциональной нагрузки, актив, перекованный в кузнице партии в бездушных мастеров власти”.
        О том, что в начале шестидесятых годов именно такие „мастера власти” заседали в Президиуме ЦК КПСС, свидетельствуют события, разыгравшиеся в июне 1957 года.
        Всего за месяц до этого Андропов вновь появился в Москве. Город готовился к своему первому фестивалю молодежи. Такого количества иностранцев, какое должно было прибыть в Москву, Советский Союз еще ни разу не видел за все годы своего существования. Это должно было окончательно убедить весь мир, что после смерти Сталина действительно произошли изменения и что с „железным занавесом” покончено. Но чтобы такого же впечатления не создалось и у москвичей, тех, кто был нежелателен, арестовывали, как в „добрые” сталинские времена.
        И вот эта с одной стороны попытка, если не совсем поднять занавес, то, хоть чуть приоткрыть его и тем продолжить оттепель, а с другой — напоминание о сталинской стуже — служили отражением борьбы на верхах двух группировок: откровенных непреклонных сталинистов и сталинистов, решивших кое-что изменить.
        Борьба эта шла уже не первый день. Все говорило о том, что решительное столкновение не за горами, что стороны только и ждут удобного случая, чтобы вступить в бой и окончательно выяснить, кто окажется у кормила власти. Такой случай скоро представился. Им оказалось обсуждение позиции по отношению к Югославии.
        Михаил Суслов, долговязый, с густой россыпью перхоти на плечах человек, напоминавший сельского учителя, в эти последние весенние дни 1957 года был особенно занят. Ему казалось, что его положение в секретариате ЦК стало настолько прочным, что он может, наконец-то, дать бой всем этим реверансам в сторону Тито и Ко. Он, выступавший в 1948 году по поручению Сталина с докладом, громившим „югославских ревизионистов, предателей и раскольников”, и по сей день оставался на сталинских позициях. О примирении он не хотел и слышать, требовал от югославов признания в том, что они были неправы, то есть подтвердить все то, что он, Суслов, некогда говорил о них в своем докладе. Он сыпал цитатами, доказывая, что Югославия не социалистическая страна и что к Союзу Коммунистов следует относиться, как к враждебной партии, а не сближаться с ним... Поездка в Белград Хрущева и Булганина явилась для него тяжелым ударом. И если несмотря на это, „хождение в Каноссу”, во время которого Хрущев вынужден был принести извинения, если даже и после того, как XX съезд партии признал, что „серьезные достижения социалистического
строительства имеются также в Югославии”, если несмотря на все это отношения между странами и партиями оставляли желать много лучшего, — в этом была заслуга Суслова. Он за кулисами брал реванш за то, что помимо его воли произошло на сцене.
        Он напряженно работает над тем, чтобы закрепить свой успех. Для этого ему необходимы надежные люди на важных местах в аппарате партии. Андропова он запомнил еще по Будапешту. В те долгие ночные часы, что они, укрывшись от всех, совещались в кабинете посла, Суслов как следует изучил этого внешне бесстрастного человека, понимавшего его с полуслова, показавшего себя подлинным мастером интриги, идущим на все ради достижения цели. Как только положение в Венгрии стабилизировалось, Суслов вспомнил о нем. Андропов был вызван в Москву и назначен заведующим недавно созданного отдела социалистических стран ЦК.
        Это происходит в мае, а в конце июня начинается тот Пленум ЦК, на котором и развернулись бои за власть. Речь шла о Югославии, но на самом деле решалось, по какому пути пойдет страна. Быть или не быть десталинизации. Продолжать ли развенчивание Сталина, обнародуя все его преступления, или остановить этот процесс и вернуться к старому и, если повезет, завершить то, что диктатор завершить не успел: провести новую ежовщину, которую он готовил до последних дней своей жизни и которую только его смерть предотвратила
        Должность зав. отделом ЦК, хотя и значительна, но еще не настолько, чтобы определять политику. Он может влиять на нее, способствуя или препятствуя ее осуществлению. Он может готовить ее, внося свои предложения, но окончательное слово принадлежит не ему.
        Последние дни перед июньским Пленумом проходят в усиленных маневрах. Наверное, Андропов понимал, что душа „идеолога” с теми, кто готовился выступить против Хрущева. Но душа — душой, а власть дороже... Он знал: что бы Суслов ни говорил о марксизме-ленинизме, главным для него было не то, что писали классики, а интересы партийных чиновников, для которых китайская грамота все эти бесконечно изучаемые ими на многочисленных курсах труды „основоположников”. Они их и не читали, а довольствовались подходящими к случаю цитатами, подобранными услужливыми помощниками. Их мало интересуют вопросы большой политики. Для них превыше всего — сохранение собственных позиций. Потому-то и играл Суслов столь значительную роль, что в нужный момент мог бросить эту силу на чашу весов и тем обеспечить победу той или иной группировке.
        Июнь в тот год в Москве был необычайно жарким и душным. Черные блестящие лимузины, несущиеся к зданию ЦК, напоминали лоснящихся летних жуков. Открытого участия в развернувшейся за стенами здания ЦК в самом центре Москвы ожесточенной схватке Андропов не принимает, он еще не член ЦК, но происходящее имеет для него огромное значение и потому он с напряжением ждет исхода. С облегчением он узнает, что в решающий момент его шеф поступил именно так, как того требовала ленинская диалектика. Он показал себя подлинным мастером, отлично владеющим этой абсолютно необходимой для партийного работника науки, одной из основополагающих заповедей которой является умение отказаться от того, что защищал вчера и, если того требует обстановка, полностью изменить свои взгляды. Именно так и поступил Суслов. Он точно рассчитал, что за падением главных фигур неминуемо последует падение их сторонников во всем партийном аппарате. Это даст ему, Суслову, которому Хрущев будет обязан своей победой, возможность заполнить вакансии своими людьми.
        Отказавшись от принципов, „серый кардинал” проголосовал против своих идеологических друзей. Он поддержал своего противника — Хрущева. Членом Президиума становится Брежнев, а через четыре года место в ЦК получает Андропов.
        И в октябре 1962 года, когда в Кремле решали, какой ответ дать Президенту США, было ясно, что тот или иной ответ означает победу одних и поражение других членов Президиума. В Белом Доме ждали ответа, от которого зависела судьба мира, а в Кремле были озабочены еще и собственной карьерой.
        Хрущев понимал, что кубинский кризис может оказаться для него роковым. Ведь всего за год до этого едва не стал для него таким эпизод с самолетом У-2.
        Обломки сбитого американского самолета разместили в одном из павильонов парка Горького. Довольный Громыко охотно отвечал на вопросы, даже поправлял переводчика Виктора Суходрева, время от времени вставляя английские слова. Министр детально объяснял, как был захвачен летчик Гарри Пауэрс, что он цел и невредим и будет предан суду за шпионаж. Ко всеобщей неожиданности вдруг появился Хрущев. Взгромоздившись на стул, чтобы его было лучше видно, он оказался как раз напротив меня, так как я тоже влез на стул позади толпы корреспондентов. Окружившим его журналистам Хрущев заявил, что несмотря на сбитый самолет он все-таки поедет в Париж на встречу с Эйзенхауэром. Это заявление далеко не у всех в Москве вызвало одобрение.
        18 мая читатели „Правды” были поражены. На страницах газеты появилась перепечатанная из „Нью-Йорк Геральд Трибюн” статья Уолтера Липпмана. Дословная перепечатка статьи „реакционного” американского журналиста было явлением неслыханным, тем более, что автор отмечал, что отношение главы советского правительства к эпизоду с самолетом У-2 делает его уязвимым „для критиков как внутри Советского Союза, так и среди его коммунистических союзников”, якобы за то, что он поступился суверенитетом страны. Привыкшим читать между строк советским читателям, а еще более тем, кто внимательно следил за советской прессой за рубежом, явно давали понять, что, у казалось бы, всесильного Хрущева не только есть противники, но что они достаточно влиятельны. Иначе ведь статья в „Правде” просто не увидела бы света.
        Незадолго до этого китайцы довели до сведения Хрущева, что они не намерены присоединяться к соглашению о разоружении, принятому без их участия. Они вообще были против встречи в Париже. Мао боялся, что, если СССР заключит соглашение с США, обе сверхдержавы станут властелинами мира.
        После статьи в „Правде” не оставалось сомнений в том, что и Липпман выступает против самой возможности американо-советского сближения. На то, что стояло за всем этим, указывали строчки о недовольстве среди коммунистических союзников. Из-за них и была перепечатана вся статья. Понятно было, что это дело рук Суслова, в чьем прямом подчинении находилась „Правда” и... заведующего отделом соцстран ЦК Андропова. Оба были заинтересованы в укреплении отношений с Китаем и оба были за более антиамериканскую политику, чем та, которую пытался проводить Хрущев.
        Встреча в Париже так и не состоялась. Силы, к которым принадлежал Андропов, одержали победу. Вскоре после этого, в октябре 1961 года на XXII съезде его выдвигают в ЦК. А из эпизода с американским самолетом он сделал два важных вывода. Он понял, как важно уметь манипулировать прессой. Этим он будет пользоваться и в дальнейшем. И он запомнил, как опасно быть обвиненным в пренебрежении суверенитетом страны. Чтобы избежать этого обвинения, не следует считаться ни с какими жертвами.
        В среду Президент должен был принять советского министра иностранных дел. Встреча эта запланирована была давно, и вот теперь Кеннеди колебался: стоит ли встречаться с Громыко, но потом решил принять его и выслушать, что тот скажет.
        Громыко прибыл к вечеру. Он сразу же заявил, что Хрущев поручил ему сообщить, что Президент ошибается. Вся помощь Кубе заключается в поставках сельскохозяйственной техники. Советский министр явно хотел убедить его в том, что советские суда везут на Кубу не ракеты, а всего лишь навсего безобидные трактора и сенокосилки. По тому, как говорил Громыко, было ясно, что он ничего не знает о фотографиях. Президент слушал его, в какой-то степени, как пишет Роберт Кеннеди, даже восхищаясь его апломбом и способностью лгать. Советский министр без тени смущения продолжал что-то говорить о комбайнах и молотилках, а Президента так и подмывало вынуть из ящика стола фотоснимки, показать ему их и спросить: Вы называете эти ракеты сенокосилками, господин министр? Но он удержался.
        Громыко продолжал лгать, давалось ему это легко и видно было, что дело это для него привычное. Пройдет двадцать один год, и он так же без тени смущения будет лгать, называя перед лицом всего мира сбитый корейский пассажирский самолет шпионским.
        — У лжи все-таки короткие ноги, — подумал Кеннеди. — Завтра они запоют по-другому.
        Громыко еще раз повторил заверения о сельскохозяйственном оборудовании и добавил, что ни при каких обстоятельствах СССР не снабдит Кубу наступательным оружием.
        — Единственно, что мы даем им — так это только оборонительное оружие, — повторил Громыко. — никаких ракет там нет. Да и наших специалистов там всего, — он загнул пальцы на руке, — раз, два и обчелся. Переводчик на мгновение замешкался, пока нашел нужный эквивалент.
        Кеннеди кивнул, а про себя подумал о двадцати двух тысячах советских солдат и офицеров, находящихся на Кубе. Это становилось скучным. Он глянул в окно. В темнеющем небе вспыхнули красные точки огней на вершине колонны Вашингтона. При чрезвычайном положении их придется погасить, — пронеслось в голове Президента. — Но до этого не дойдет. Даже если надо будет слушать этого лжеца еще столько же — он готов, если это поможет сохранить мир.
        — У нас нет на Кубе никакого оружия, которое бы представляло угрозу для США, — закончил Громыко.
        Кеннеди дал понять, что встреча окончена. „Впечатление от этого разговора у него осталось малоприятное”, — вспоминал позднее брат Президента — Роберт Кеннеди.
        Расставшись с Громыко, Президент позвонил в Нью-Йорк Эдлаю Стивенсону, представителю США в ООН и обсудил с ним его предстоящее выступление в Совете Безопасности. Вот как описывает это заседание Роберт Кеннеди:
        У нас имеются доказательства, - сказал Стивенсон. - Ясные и неопровержимые... Вы, Советский Союз, доставили это оружие на Кубу. - Он повернулся к советскому послу Зорину. — Вы, Советский Союз, а не Соединенные Штаты, создали эту новую угрозу... Господин Зорин, я напомню вам, что вы сами на днях отрицали наличие этого оружия. Сегодня вы опять утверждаете..., что ракет на Кубе нет, или — что мы не доказали, что они там имеются... Прекрасно, сэр. Разрешите задать вам простой вопрос: отрицаете ли вы, посол Зорин, что СССР разместил и продолжает размещать на Кубе ракеты... а также возводить стартовые установки? Да или нет? Не ждите перевода, отвечайте: да или нет?
        — Я здесь не в американском суде, сэр, и не намерен отвечать на вопросы, заданные в прокурорском тоне, — стараясь сохранить невозмутимость, произносит Зорин. — В должное время вы получите ответ, сэр.
        — Вы находитесь в данный момент перед судом мирового общественного мнения. Вы можете ответить: да или нет? — продолжает настаивать Стивенсон.
        — Продолжайте вашу речь, — повторяет Зорин. — Вы получите ответ в должное время.
        — Я готов предоставить доказательства тут же, на этом заседании, — произносит Стивенсон и показывает фотографии советских ракет. Это производит ошеломляющее впечатление на Совет Безопасности и на весь мир.”
        Пройдет два десятилетия, и уже во времена андроповского правления точно так же будет вести себя преемник Зорина Олег Трояновский, когда ему предъявят запись переговоров советских летчиков, сбивших корейский пассажирский самолет.
        Положение в Карибском море принимало все более опасный оборот. Президент объявил блокаду острова, а это означало, что, если советские суда попытаются нарушить ее, они будут атакованы.
        В затерянном в казахстанских степях совхозе Ярославский, где я оказался в тот вечер, как и по всему Советскому Союзу люди слушали приказ о задержке демобилизации отслуживших свой срок.
        — Неужто опять война! — воскликнул чей-то женский голос в толпе у уличного репродуктора.
        Никто не ответил. Гнетущая тишина стлалась над степью.
        Мир повис на волоске. Примерно в то же время с обращением к народу выступил и Президент США. Он сообщил о том, что произошло, а в конце своей речи сказал:
        — Тот путь, который мы избрали, полон препятствий, как и всякий путь, но он более других соответствует нашему характеру, мужеству нашего народа, нашим обязательствам перед всем миром. Цена свободы высока, но американцы всегда платили ее. Есть путь, на который мы никогда не встанем, — это путь капитуляции и покорности, — говорил Кеннеди. — Наша цель — торжество не силы, а права, не мир за счет свободы, а мир и свобода вместе. На нашем континенте и — будем надеяться — на всей земле. Дай Бог, чтобы цель эта была достигнута.
        В Москве царило замешательство. ”Был такой момент, когда одну ночь я не спал дома, — вспоминал позднее Хрущев. — Я ночевал в Совете Министров, потому что нависла реальная угроза войны”.
        Те, кто привел мир на грань войны, кто настаивал на более жестком антиамериканском курсе, а в их числе был и Андропов, теперь просто не знали, что делать. Одно дело было бряцать оружием, другое — оказаться под угрозой этого оружия. Сторонники жесткого антиамериканского курса прикусили язык. Теперь они предоставили Хрущеву самому искать выход. Однако пройдет всего четыре года, и Андропов вновь напомнит, что о ракетах забывать нельзя.
        28 октября в Белом Доме получили письмо, в котором советский премьер выражал согласие прекратить строительство баз, демонтировать ракеты и вывезти их в Советский Союз.
        „Таким образом, — писал Хрущев, — ...налицо все необходимые условия для ликвидации создавшегося конфликта.”
        Мир наконец-то вздохнул с облегчением. Это было победой здравого смысла, но это было и поражением Хрущева. Те, кто толкал его на эту авантюру, теперь первыми осуждали его. Андропов открыто не выступал. Он еще не имел права голоса. Он ждал, когда он его получит. Ждать пришлось недолго. В ноябре он становится секретарем ЦК. Кубинские ракеты способствовали его восхождению к власти. До полного обладания ею ему оставалось ровно двадцать лет.

        ПЕСТРОЕ ВРЕМЯ
        С каждым вывозящим с Кубы ракеты советским кораблем позиции Хрущева слабели. Возможно, что сторонники более жесткого курса по отношению к США, которых в президиуме ЦК было достаточно, с помощью своего ставленника Андропова и спровоцировали размещение ракет в вотчине Ф. Кастро для того, чтобы подорвать позиции Хрущева. Через двадцать пять лет после событий в Карибском море посадит на Красной площади самолет западногерманский пилот-любитель Руст. И тогда тоже возникнут подозрения, что полет этот был специально организован для того, чтобы дать Горбачеву возможность избавиться от неугодных военачальников. А Горбачев, как известно, был тем, кому поручал вести дела болевший Андропов.
        Это был хитрый план, и в любом случае Хрущев оставался в проигрыше. Если бы удалось удержать ракеты на Кубе, то силы тех, кто выступал против потепления отношений с США, укрепились бы. Пришлось убрать ракеты — тоже неплохо. Переговоры-то вел Никита Сергеевич. Он согласился их убрать. Стало быть, это он перед лицом всего мира показал свою слабость. Что же может быть лучше этого для тех, кто настаивает на сохранении жесткого курса?
        Проповедником жесткого курса был Суслов. Свидетельством того, что он одержал победу, явилось укрепление позиций Андропова.
        Это было какое-то неопределенное время.
        На первый взгляд оно казалось пестрым. Могло создаться впечатление, что все еще продолжается оттепель. В своей пьесе „Иван Иванович” герой, который изобретает „культ Петрова”, коммунист-драматург Назым Хикмет, эмигрировавший из Турции в Советский Союз и на собственном опыте убедившийся во лжи коммунизма, заставляет зрителей сделать вывод, что такие вот Иван Ивановичи, а иными словами, они сами и виноваты в создании культа личности. Один культ осуждали, но уже в полном расцвете был культ нового вождя, наградившего себя пятью золотыми геройскими звездами. Зачитывались до дыр иные номера „Нового мира”, руководимого А. Твардовским, где впервые увидел свет „Один день Ивана Денисовича” А. Солженицына, который будет удостоен Нобелевской премии, но за чтение изданного на Западе романа другого лауреата Нобелевской премии Б. Пастернака „Доктора Живаго” могли и арестовать.
        Осуждая Сталина, но не сталинизм, существование которого отрицалось, режим провозглашал свою приверженность ленинизму, однако создавшего „Союз за возрождение ленинизма” начальника кафедры Военной академии им. Фрунзе генерала П. Г. Григоренко исключили из партии и отправили в сумасшедший дом.
        Об этом мало кто знал. Все это происходило рядом, но в то же время было скрыто от глаз. Да большинство еще боялось или не хотело заглянуть правде в глаза. Выбор продуктов стал меньше, но еще можно было, по крайней мере в столице и некоторых крупных центрах, без больших проблем купить в магазинах мясо и такие колбасы, как чайная, докторская, краковская. Не ощущалось нехватки в сыре, масле и молоке. Хлеб за рубежом еще не закупали. Появилось больше импортных вещей в универмагах. Начали ломать хранившие память о прошлом древние особняки Старого Арбата и возводить предвещающее стандартизированное будущее коробки небоскребов на Калининском проспекте. Раскупали билеты в новый театр „Современник” и Театр на Таганке, входили в моду песни бардов, распеваемые под гитару, смотрели передачи с чемпионатов мира по фигурному катанию, где блистали Людмила Белоусова и Олег Протопопов, ходили в новый театр в Кремлевском Дворце Съездов, где аплодировали акробатическим миниатюрам первой чемпионки Советского Союза, ставшей и заслуженной артисткой, Зинаиде Евтиховой, читали „Неделю”, придуманное зятем вождя Аджубеем
новое приложение к редактируемым им „Известиям”, слушали новую вторую программу „Маяк” и заполняли построенные в разных городах дворцы спорта, где проходили хоккейные матчи.
        Уже вовсю распространялся самиздат, где ходили в списках и „Ленинградская программа”, называвшая номенклатуру правящим классом, и программа Союза коммунаров, и документы Всероссийского социал-христианского освобождения народов и множество других материалов, несмотря на их различие, свидетельствующих о зарождении в обществе движения, ставящего своей целью пробуждение чувства гражданственности, причастности всех к принятию решений и ответственности за судьбу страны. Возле памятника Маяковскому все еще продолжали читать стихи. Иногда даже очень смелые. О провале целинных земель говорили, но еще только шепотом, а в Целинограде радовались новым домам, выросшим в пыльной степи. Им радовались и в других городах Советского Союза. По их московским прародителям их называют „Черемушками”. Спустя немного времени станут называть „хрущебами”. Но пока — это радость. Как-никак, а отдельная квартира, приносящая освобождение от кошмаров коммунального общежития. Многие поверили обнародованной в 1956 г. широковещательной программе, уверявшей, что через каких-нибудь двенадцать лет, к 68-му году, проблем с жильем
вообще не будет. Каждый будет жить в отдельной квартире или в своем доме. Настанет 68-й год, и о той программе никто и не вспомнит.
        Повсюду еще висели лозунги, призывавшие перегнать Америку по производству мяса и молока. Но после того, как застрелился секретарь Рязанского обкома Ларионов, скупавший и мясо, и молоко в соседних областях и рапортовавший о перевыполнении планов, провал стал очевидным. До Америки было так же далеко, как и прежде. И самым популярным сделался лозунг, выведенный на бортах грузовиков как предупреждение неосторожным водителям: ”Не уверен — не обгоняй!” В вечернем небе над Москвой вспыхивали слова: „Партия торжественно провозглашает, что нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме”.
        А в Новотроицке рабочие маслокомбината отказались упаковывать масло, предназначенное для отправки на Кубу. Самим его не хватало. Плохо стало со снабжением даже в таком крупном городе, как Харьков. Страна сидела на голодном пайке. И в довершение всего 1 июня 1962 года в газетах появляется „обращение ЦК КПСС и Совета Министров СССР ко всем рабочим и работницам, колхозникам и колхозницам, рабочим и работницам совхозов, советской интеллигенции, ко всему советскому народу”.
        После того как всего лишь пять лет назад Хрущев пообещал к „1960 году догнать США по производству мяса на душу населения,”, а по молоку — в 1958-м, постановление признавало, что возникли „трудности в обеспечении городов мясными продуктами” и сообщало о повышении цен на мясо на 30% и на масло на 25%. Долго сдерживаемое недовольство, о котором открыто говорили повсюду, прорвалось наружу.
        В Иванове началась забастовка рабочих. Секретарь парторганизации был избит. У прибывшей милиции было отобрано оружие. Затем последовало столкновение со спецчастями. Десятки рабочих были убиты и ранены. Еще большего масштаба достигло народное возмущение в столице Всевеликого войска Донского, колыбели Белого движения — Новочеркасске, где произошло настоящее восстание рабочих. Началось оно с жалоб на то, что невозможно теперь дотянуть до получки, но уже через несколько часов на заводском дворе пылал костер из портретов Хрущева и других членов тогдашнего советского руководства. На тендере паровоза кто-то огромными буквами написал: „Хрущева на мясо!” — и этого никто не стирал.
        В город были введены войска. Командовавший одной из частей генерал-майор М. Шапошников выступил против того, чтобы его солдаты были брошены на подавление рабочих и приказал оружие разрядить и боеприпасы сдать. За это он был исключен из партии. У других командиров никаких сомнений в правильности приказа не возникло.
        В результате, по официальным данным, появившимся в советской печати, через 27 лет, „22 или 24 человека было убито. 30 ранено”. Но в той же статье пишется о том, что по плотно стоявшим на площади людям был открыт массированный огонь из автоматов. В своих показаниях перешедший на Запад очевидец событий Е. Елин писал: „Сколько было убитых, сказать трудно. На площади лежало 200 — 250 человек, но расстрелы были и в других местах города”. 14 человек предстало перед судом. 7 из них были приговорены к расстрелу. Помилованы они не были.
        В Гжатске из-за непролазной грязи я с трудом добрался до дома Гагариных, но зато он сам в это время летал в космосе.
        Стало больше приезжать иностранных артистов и по-прежнему танцевали твист. В моду входили мини-юбки, прическа „бабетта” и разрезы на мужских пиджаках.
        Вышел в свет „Один день Ивана Денисовича” и возведена была Берлинская стена.
        Вот таким было то время, когда известный лишь узкому кругу партаппаратчиков человек с гладкозачесанными назад темными волосами и ничего не выражающими холодными глазами, прикрытыми очками в тонкой золоченой оправе, по имени Андропов сделал первый реальный шаг на пути к высшей власти в стране. Помог ему в этом тот, на чью помощь он рассчитывал меньше всего.
        Июньский пленум 1957 года, на котором Хрущев едва не потерпел поражение, привел к появлению на московской политической арене, казалось бы, полностью канувшей в забвение фигуры.
        Вновь появляется в столице Отто Вильгельмович Куусинен, чье имя последний раз упоминалось в составе сталинского президиума, избранного на XIX съезде партии. Из малозначительного председателя Президиума Верховного Совета Карело-Финской республики он превращается во влиятельного члена Президиума ЦК, а через год становится еще и секретарем ЦК. Это тот самый Куусинен, который уцелел в то время, как все остальные финские коммунисты, находившиеся в СССР, были или брошены в лагеря или расстреляны. Это он, старый коминтерновец, узнав, что его сын умирает от туберкулеза в сталинском лагере, ответил: „У меня нет сына”.
        Теперь опять пришло его время. В Кремле явно чувствовали необходимость в этом человеке, мечтавшем стать наместником Финляндии и из всех принципов признававшем только один — полное отсутствие принципов. Этот стареющий финн, для которого труды Макиавелли не были историей, а практикой жизни, стал для Кремля незаменимым в плетущихся им интригах. А Куусинену для осуществления этих интриг нужны помощники, и он выдвигает тех, кого хорошо изучил, в ком уверен, что будут следовать его указаниям. Андропов полностью отвечал его требованиям. Он обладает способностью не только усваивать уроки учителей. Он умеет улавливать и то, что они не решаются произнести, но что логически вытекает из преподаваемых ими уроков.
        Став после своего возвращения из Венгрии заведующим отделом социалистических стран, который только что был создан, Андропов сосредоточил в своих руках огромную власть. Из по сути дела ординарного посла в маленькой стране он вдруг превратился в проконсула огромной империи. Постепенно он начинает выходить из тени. Теперь его все чаще можно видеть на фотографиях. Правда, пока он еще где-то сзади в третьем, редко — во втором ряду. Но уже нельзя не заметить это лицо с деланной улыбкой, эту возвышающуюся над всеми фигуру в серой шляпе.
        Перебирается в эти годы в Москву и Черненко. Это тоже результат закулисных сделок, вершащихся в Кремле. Таких, как он, конечно, в расчет не принимают. Их положение целиком определяется позицией на шахматной доске власти той фигуры, от которой они зависят. Продвижение Брежнева, осуществленное Хрущевым, выводит в проходные пешки и Черненко. То, что он теперь не просто пешка, а пешка проходная, не знает еще ни он сам, ни вытянувший его Брежнев, который после четырехлетнего перерыва вновь становится кандидатом в члены Президиума. Парадокс заключается в том, что впервые Брежнев занял этот пост на самом сталинском из съездов, девятнадцатом, в преддверии нового террора. Он вновь возвращается в Президиум на самом антисталинском съезде — на XX! Вот теперь и скажи, что только древнеримский бог Янус имел два лица. Суть, однако, в том, что советские политики давно оставили позади древнеримского Януса. У каждого из них не две, а бессчетное количество масок, которые они легко меняют, каждый раз представая в том обличье, которое кажется наиболее выгодным и подходящим. В этом они все похожи друг на друга. Без
этого они просто не сумели бы добраться до вершин власти.
        Возвращенный Хрущевым из Казахстана Брежнев переезжает в квартиру на Кутузовском проспекте, которую он больше не покинет. Отсюда теперь по утрам отправляется на Старую площадь блестящий черный лимузин, в котором рядом с водителем сидит малознакомый москвичам новоиспеченный партийный вождь. Его густые брови еще только стали появляться на портретах и потому еще не успели стать предметом анекдотов. Он еще полон сил и тем, чего достиг, ограничиваться отнюдь не намерен. Точно так же, как он нужен Хрущеву, так и ему нужны свои люди. Будущий Ильич Второй начинает тянуть в столицу тех, кого знает по Днепропетровску и Молдавии. Одним из первых прибывает Устиныч. Пока он получает скромную должность зав. сектором в отделе пропаганды. С его изворотливостью, способностью услужить кому нужно он налаживает связи, которые окажутся столь важными в будущем. Он, не знавший никакой другой работы, кроме партийной, легко врастает в центральный аппарат.
        Внешне невзрачный, он ничем не выделяется, кроме своего умения играть на балалайке, и потому его считают не опасным и уж меньше всего можно угадать в нем возможного претендента на престол. Это обманчивое впечатление. Когда пробьет его час, он покажет, что умеет бороться за власть безжалостно. В те годы трудно еще было предвидеть, что близко время, когда партаппарат станет сам решать, кого поставить у кормила власти, что первенствующее значение приобретет принадлежность к аппарату, опыт, приобретенный не где-нибудь, а именно в аппарате. Главное, чтобы знал, как работает партийная машина, чтобы умел управлять ею, чтоб не развалил бы, не тряс бы, как Хрущев, не пугал бы, как Андропов, а вел бы не торопясь и потихоньку, не беспокоя усидевшихся на брежневских подушках партийных своих собратьев, как и подобает опытному кучеру. Всему этому Черненко учится у своего хозяина, которому верно и преданно служит. Он видит, что Брежнев готов на все, чтобы угодить Хрущеву, чтобы не дай Бог не сорваться опять и опять не угодить в провинцию. Брежнев буквально молится на Хрущева. „Народы Советского Союза видят в
своих успехах результат плодотворной деятельности талантливого организатора и выдающегося руководителя коммунистической партии, советского государства и всего международного коммунистического и рабочего движения Никиты Сергеевича Хрущева”, — говорит Брежнев, употребляя те же самые слова, которыми воспевал Сталина, выступая в апреле 1957 года с речью, ставшей одной из первых ласточек нового культа личности.
        Черненко знал истинную цену этому хвалебному гимну в честь „нашего дорогого Никиты Сергеевича”. Он хорошо изучил своего Леню. Ему ясно, что все это лишь дымовая завеса, что когда надо будет, Леня и не вспомнит о своей речи, а, не задумываясь, нанесет удар „выдающемуся деятелю международного коммунистического движения”. От него не осталась в секрете способность Брежнева к вероломству, хотя, выпив рюмку-другую, Леонид Ильич и способен пустить слезу, вспоминая о своих прошлых грехах, что, впрочем, не мешало ему, протрезвев, грешить вновь. Вероломство вообще играет важную роль в закулисной жизни Кремля. Ведь и Андропов не в малой степени обязан Брежневу, однако, в борьбе за власть это его не остановит.
        Культ Хрущева разрастается. Через некоторое время писательницу Галина Серебрякова почти слово в слово повторит барбюсовское описание хрущевского предшественника, когда напишет, что в его внешности „запечатлены черты неустрашимого, сильного духом рабочего, мечтательного, тонко чувствующего крестьянина и умудренного опытом проницательного, выдающегося государственного деятеля второй половины XX века... С химиками он химик, с агротехниками — он агротехник, с энергетиками — энергетик”. Ну как было при этом не вспомнить предыдущего лучшего друга и колхозников, и филателистов, и рыбаков, и языковедов.
        Однако бесконечные перемены, сокращения министерств, укрупнения и разукрупнения, планы создания агрогородов, встречи с писателями, животноводами, артистами, чтение „Теркина на том свете” и в то же время погром художников-абстракционистов в Манеже, призывы к активности масс и в то же время нежелание отказаться от волевого командного стиля придавали всему происходившему какую-то разорванность, неустойчивость, зыбкость. От всех этих многочасовых речей в Лужниках „неутомимого революционного борца”, заполнивших за 10 лет его правления 50 томов, бесчисленных приездов с махающими флажками толпами людей, полетов в космос в глазах рябило. И время становилось рябым. Пестрым. Цвет его уловить было нельзя. Он менялся каждый день. Быстро появлялись и так же исчезали новые друзья и враги. То мирились, то ссорились с югославами. То обнимались с правителями новорожденных африканских и азиатских государств, то обзывали их прислужниками империалистов. С эстрады куплетист, высмеивая римского первосвященника, пел: „И зачем такого папу только мама родила”, и сносились церкви, а вождь обещал показать последнего попа по
телевидению тогда же, когда он готовился ввести коммунизм — к началу 80-х годов. Все это производило впечатление огромного циркового спектакля. И не сразу можно было понять, что цель его — опять отвлечь от проблем страны, скрыть лихорадочные метания в поисках выхода из уже обозначившегося на горизонте тупика. Уже после снятия верного ленинца, как любил чтоб его называли Никита Сергеевич, рабочий из Улан-Удэ в письме в журнал „Коммунист” писал, что „народ почувствовал, что материально жить становится все хуже и хуже и что рано или поздно Хрущев своей политикой... приведет страну к разорению”.
        И хотя газеты почти ежедневно помещали панегирики в адрес „дорогого Никиты Сергеевича” и предпринимались немалые усилия по созданию нового культа личности, предназначенного как и другие культы до него и после, для отвлечения от истинного положения дел, в народе о царе Никите слагали анекдоты. Но ограничивались не только насмешками. Известно по крайней мере о двух покушениях на „неутомимого борца за благо народа”. Во время одного из них в 1956 году всего через несколько минут после посещения им крейсера „Червона Украина” происходит взрыв.
        Летом 60-го года Хрущев решает избавиться от неподдержавшего его три года назад в борьбе с „антипартийной группой” Ворошилова. ”Первому красному маршалу” приказывают освободить кабинет председателя Президиума Верховного Совета СССР в Кремле. Туда въезжает новый хозяин. Его имя — Брежнев. А в секретариате Президиума появляется новый начальник — Черненко.
        Лакеи имеют одно несомненное преимущество. К ним привыкают точно так же, как к комнатным туфлям. Вот почему Павел I сделал своего лакея и брадобрея Кутайсова графом и ближайшим советником. Крестьянин из села Большая Тесь, правда, в „графья не вышел”, но его коренастая, со вздернутыми плечами фигура стала неизменной частью брежневского антуража. А через некоторое время Брежнев понял, что он точно так же, как и герой немецкой сказки, без своей тени обойтись не может. Тень начинает потихоньку, исподволь приобретать все большую и большую власть над хозяином. Пройдет еще какое-то время, и уже трудно будет понять, кто чьей тенью является.
        Андропов в эти годы входит во вкус власти. Роль проконсула империи он играет отменно. Его можно видеть в разных странах, на разных континентах коммунистической империи, о которой теперь можно сказать, что в ней никогда не заходит солнце. Посещение стольких стран, несомненно, привело к расширению его кругозора и к выработке известной гибкости мышления. В ходе этих поездок и отшлифовывается та линия, которая станет определяющей в деятельности Андропова. В этом смысле особенно большое значение имела его поездка в страну, ставшую для него полем битвы, на котором Кремль намеревался взять реванш за убранные с Кубы ракеты.

        ЦАРЬ НИКИТА - НА ПОКОЙ!
        Городок Ап Бак в пятидесяти милях от Сайгона был мало кому известен. Однако то, что произошло здесь 2 января 1963 года, обошло газеты всех стран мира. В ходе сражения части отборной Седьмой дивизии южно-вьетнамской армии отказались идти в атаку. Северовьетнамцы уничтожили 5 американских вертолетов и повредили еще 9. Три американских советника было убито. Число американских потерь возросло до 30. Цифра пока небольшая. Но спустя много лет в своих мемуарах Гаррисон Солсбери отметит, что именно этот эпизод „открыл глаза на реальное положение дел во Вьетнаме”. Тогдашний командующий авиацией Южного Вьетнама маршал Нгуен Као Ки считает, что после того, что случилось под Ап Баком, „американцы потеряли доверие” к южновьетнамской армии и это „привело к фундаментальному изменению в распределении ролей между американскими и южновьетнамскими войсками”. Американцы поняли, что, если они хотят продолжения боевых действий, им, как и французам до них, придется платить жизнями за эту „войну в джунглях”.
        Вскоре после этого Андропов прилетел в Ханой. Из того, что произошло под Ап Баком, он делает выводы. Теперь ясно, что США, решившие ограничиться ведением военных действий, которые не вызывали бы угрозу прямого столкновения с СССР и Китаем, будут все больше и больше втягиваться в войну. Московских политиков это вполне устраивало. Кремлевские стратеги полностью использовали то, что внимание американцев было приковано к войне в джунглях „маленького полуострова, как писал Киссинджер, на важном континенте”. Во-первых, это давало свободу рук в других частях мира. К чему это привело — известно. Во-вторых, затяжная война служила своеобразной мясорубкой, перемалывавшей американские вооруженные силы. И хотя это была, как отмечает маршал Ки, „ограниченная война, в которой Советский Союз и Китай не стреляли в американцев, велась война именно с ними”.
        Такая война, которой не видно конца, которая не имеет иных целей, как удержать то, что есть, должна была неминуемо вызвать реакцию за океаном..
        Впрочем, к началу 1973 года начинают сказываться результаты массированных бомбардировок Северного Вьетнама. Коммуникации нарушены, порты выведены из строя. Вот-вот может произойти непоправимое — первое в истории поражение коммунизма на поле битвы. Именно в этот момент активизируются силы левых в США. Было бы упрощением считать, что каждая акция их организована ведомством Андропова. Но поскольку интересы обоих совпадают, то вполне правомерен вывод, что ведомство отнюдь не осталось безучастным к выступлениям своих союзников в стане своего злейшего врага. Действия агентуры Андропова глубоко законспирированы и осуществляются путем многоходовых комбинаций, через длинную теряющуюся во мраке цепь посредников. Они развивают бурную деятельность. По прошествии лет это напоминает гонку. Кто быстрее придет к финишу: администрация Никсона, добившись капитуляции Ханоя, или же левые, добивающиеся капитуляции своего собственного правительства?
        Идет предвыборная кампания, и все усилия направлены на то, чтобы привести к власти кандидата демократов Д. Макговерна и нанести поражение выставившему свою кандидатуру на второй срок президенту-республиканцу Р. Никсону. 7 февраля делается первый выстрел непосредственно по Белому Дому. Газета „Дью-Йорк тайме” обвиняет начальника канцелярии президента в том, что он знал о Вотергейте. С этого момента американская пресса не испытывает недостатка в материалах, направленных против президента своей страны. Антивоенная кампания во многом напоминает кампанию, развязанную большевиками во время Первой мировой войны. Те же приемы, тот же почерк.
        „Мы выиграем войну во Вьетнаме, но не в Париже, а на улицах Америки”, — с необычной для него откровенностью уверенно скажет Андропов своим помощникам. Как пишет А. Шевченко, став председателем КГБ, Андропов предпринимал все, чтобы воспрепятствовать достижению соглашения об окончании войны, поскольку был уверен, что давление американского общественного мнения и Конгресса в конце концов заставит президента уйти из Вьетнама.
        В современной войне тыл становится таким же важным полем битвы, как и то, где стреляют и рвутся снаряды. Быть может, именно в тылу, на улицах, бушующих демонстрантами, на площадях, где звучат гневные речи ораторов, на страницах газет, протестующих против войны, на экранах телевизоров, приносящих эту войну в дом, отныне и будут выигрываться войны? Вот там, в глубоком тылу противника, надо готовить и наносить удары. Надо полностью использовать те преимущества, которые предоставляет для этого открытое демократическое общество.
        Вот в этом направлении он и работает. Но в то же время он внимательно следит за тем, что происходит на верхах власти. И вдруг неожиданно для всех в газетах появляется фотография, сделанная во время его выступления с докладом на дне рождения Ленина. Одни были склонны видеть в этом взлете Андропова доказательство укрепления позиций Хрущева, так как считали это очередным шагом в ведущейся им кампании по привлечению молодых сил. Другие возражали, указывая на тесные связи Андропова с Сусловым. Правы оказались обе стороны. Выдвигая Андропова, Хрущев действительно привлекал молодые силы. Но в данном случае это были силы, поддерживающие Суслова. Вряд ли Хрущев не знал об этом. По-видимому, уступая Суслову, он надеялся на взаимность. В этом он заблуждался. „Серый кардинал” уже давно плел против него интригу. Стук лопат у кремлевской стены ускорил ее развитие.
        В ту ночь рыли торопясь и в полной тайне. К утру яму залили бетоном, а через некоторое время, когда с мавзолея убрали леса, то оказалось, что имени Сталина на нем теперь больше нет. Останки диктатора закопали у Кремля. Незначительное по расстоянию перемещение тела некогда всесильного диктатора было значительным шагом в деле десталинизации страны.
        Недовольные этим до поры до времени вынуждены были скрывать свои чувства. Подлаживаясь под общий тон, они с наигранным энтузиазмом голосуют на XXII съезде за вынос останков диктатора из мавзолея. Они даже произносят речи с осуждением своего вчерашнего кумира. Сталинцы уходят в подполье. И хотя с эстрады читают стихи Евтушенко, призывающие усилить караул у могилы тирана, уверенности в том, что бетонная плита над его гробом окажется достаточно надежной, что караул у его могилы будет бдительным — нет.
        Начавший делать карьеру при Сталине Андропов не испытывает никаких трудностей, когда, выступая 22 апреля 1964 года, говорит, что Сталин „допускал нарушения принципов коллективного руководства и норм партийной жизни”. Затем он добавляет, что „партия осудила культ личности”. А за его спиной в президиуме сидели Хрущев и Брежнев, в создание культа которых он внес немалую лепту.
        Улыбающееся лицо Андропова заметно на фотографии, появившейся в газетах в день семидесятилетия Хрущева, когда увешанного золотыми звездами „дорогого Никиту Сергеевича” пришли приветствовать все члены Президиума и секретари ЦК. На экраны выходит фильм „Наш Никита Сергеевич”. Пройдет всего полгода и те, кто приветствовал Хрущева, скинут его, а на капустнике в ВТО будут говорить, что автор фильма Василий Захарченко теперь переделывает его в „Ваш Никита Сергеевич”.
        Фотографии, опубликованные в газетах в связи с семидесятилетием Хрущева, по сути дела были коллективным портретом заговорщиков, предателей, которые тем не менее через некоторое время будут требовать чтобы им, только им, верила страна.
        В своей работе „Утопия у власти” Некрич и Геллер пишут, что уже в кулуарах антисталинского XXII съезда недовольные развенчиванием Сталина „положили начало заговору против Хрущева, охватившему довольно влиятельный слой партийных чиновников”.
        Был ли Андропов в их числе? Казалось, ему нечего было жаловаться на Хрущева, но он ведь по природе своей оппортунист, он чувствует куда дует ветер. То, что Хрущев только с января 1961 года по сентябрь 1962-го сместил почти половину всех секретарей обкомов, уверило партаппаратчиков в неустойчивости их положения. О том же свидетельствовали пусть недоведенные до конца, но все же попытки ввести партийную жизнь в рамки устава. Партаппаратчики боялись возврата к сталинскому террору, но и неустойчивость положения их тоже не устраивала. Они не прочь были вернуться к сталинским временам, но только с твердой гарантией того, что террор послушно остановится у порога их квартир. Их права, их власть возросли как никогда прежде. Их кастовое положение никогда еще не выглядело таким прочным. Ведь победа, которую Хрущев одержал над Маленковым, была победой партийного аппарата над государственным. Это была их победа. И все же они были недовольны. Им не хватало уверенности в том, что эти права, эта власть будут именно за ними, а не за другими, как пелось в одной из песен того времени, „закреплена на века”. Они ждут
своего часа.
        В то утро, когда военный самолет, доставил Хрущева в Москву, о том, что предстоит, известно было только ожидавшим в Кремле.
        Накануне Брежнев провел беспокойную ночь. Говорят, что сидели они с Черненко, с нетерпением дожидаясь рассвета. Ставка была высокой. Или рывок наверх, или...
        Едва Хрущев вошел в зал, как началось заседание. Он еще не успел толком сообразить, в чем дело, когда услышал обвинительную речь Суслова. Позднее А. Микоян, объясняя причины снятия Хрущева, говорил, что „раздражимость, нетерпимость к критике — эти черты не нравились даже тем товарищам, которых он выдвинул на руководящую работу”. О главных причинах Микоян, конечно, умолчал.
        Суть дела заключаясь в том, что партаппарат испугался экспериментов Хрущева. Многие из них были явно неудачны, но сам факт того, что генсек экспериментировал, был чреват опасностью. В какой-то момент его новаторство могло завершиться удачей и вызвать непредсказуемые последствия. Хотя он правил в привычной для них диктаторской манере, восстановив и столь чтимый ими культ личности, на сей раз свой, несмотря на то, что прекратил массовый террор против членов партии, т. е. против „тех, кто был внутри системы”, его попытки привнести некоторые элементы демократизации партийной жизни вызывали серьезное беспокойство партийных вельмож. Они совершенно справедливо усматривали в этом посягательство не только на их права, но и на саму идею ленинской партии, которой противопоказан всякий демократизм.
        Также антиленинской была и его идея общенародного государства, подрывавшая монополию партии. В то время партия еще только подводила страну к краю катастрофы. О том, к чему приведет ее „направляющая и руководящая роль” в ближайшие десятилетия еще не предполагали. И потому разговоры о каком-либо ограничении ее монополии власти казались крамольными. Об этом заговорили лишь тогда, когда катастрофа стала очевидной.
        Однако, несмотря на все попытки демократизации, система изменений не претерпела. По-прежнему власть принадлежала партийной номенклатуре, „мрачной, анонимной силе... легко разделавшейся” с Хрущевым, „силе, от которой не ожидают ничего хорошего, господствующему в партии и являющемуся господствующим классом в советском обществе” слою партийных чиновников. На службе номенклатуры оставались, как и раньше, аппарат КГБ, милиция и армия. Без них она бы не сумела править и не смогла бы удержаться у власти. Все это означало, что хотя массовый террор и прекращен, но все необходимое для запуска его на месте, и в любой момент он может быть возобновлен диктатором, более склонным к нему, чем только что сброшенный Хрущев.
        * Узнав о том, что произошло в Кремле, Черненко, как рассказывают, буквально выпрыгнул из кабинета. Увидев, как радостно сияет его лицо, как гордо расправились плечи, Анна поняла, что больше беспокоиться не о чем, чемоданы укладывать и съезжать с квартиры, к которой она уже успела привыкнуть, не придется.
        — Теперь можно и отобедать, — потирая руки, сказал Черненко. — И чарочку принять по такому случаю... *
        К вечеру „Известия” вышли с сообщением о том, что Хрущев по собственной просьбе в связи с состоянием здоровья освобожден от всех занимаемых им постов. Стоявшая рядом у газетного стенда на Тверском бульваре старушка, прочитав сообщение, ни к кому не обращаясь, а как бы размышляя вслух, сказала: „Поездил царь Никита — и на покой”.
        Падение „царя Никиты” имело колоссальное значение для будущей карьеры Черненко. Для Андропова наступает период неопределенности. О том, что этот период будет кратким, что новое руководство заметит и оценит его, он еще не знает.
        В Ставрополе Горбачев тоже старался выполнить хрущевское обещание и перегнать Америку. Несмотря на то, что в этом он терпит неудачу, карьера его не страдает. В 1966 году ставропольцы узнают, что у них новый первый секретарь горкома. Этот год для Горбачева памятен еще и тем, что он впервые совершил большую поездку по западным странам. Прибыв во Францию с партийной делегацией, он взял в аренду автомобиль марки „Рено” и вместе с женой проехал свыше пяти тысяч километров по дорогам Франции и Италии. Быть может, он впервые в жизни почувствовал себя по-настоящему свободным. Ведь ни у кого не надо было спрашивать разрешения, куда поехать. Все решал поворот руля. И дорога уводила в новые края, раскрывала новый, невиданный дотоле мир. Наверняка его интересовали не только музеи, исторические памятники и красоты природы, но и то, как живут люди.
        Проехав по такому же маршруту через пятнадцать лет, я видел и Перигор, где через коричневые кроны осенних деревьев, над густо-черными старательно обработанными полями просвечивает серебристо-голубое небо, и Шампань, где ветви бесчисленных виноградников похожи на скрюченные от долгой работы крестьянские пальцы, и Дордонь, где невозмутимые большие, белые, в черных пятнах коровы жуют траву у подножия древних руин. И за всем этим угадывался труд того француза, который почему-то представал передо мной в образе насмешливого, проказливого, себе на уме, любителя пожить Кола Брюньона. Каким видел французов Горбачев из окна своего „Рено”? Что он думал о них? Сравнивал ли он жизнь французских крестьян с жизнью хорошо известных ему ставропольцев? Понял ли, как далеко ушел свободный мир от его страны?
        Видимо, все-таки поездка не прошла бесследно, потому что посетившему его спустя год своему бывшему университетскому сокурснику Млынаржу он жаловался на чрезмерное вмешательство центра во все местные дела. К неудовольствию Раисы, они разговаривали и пили всю ночь, и Млынарж, который к тому времени уже занимал значительный пост в ЦК чехословацкой компартии, рассказал ему о реформах Дубчека. Горбачев заметил, что, возможно, у Чехословакии есть шанс, у нас же условия иные. Он не знал, что часы Пражской весны уже сочтены и что его будущий патрон будет одним из тех, кто задушит ее. Тут следует оставить Северный Кавказ и посмотреть, что происходит в столице. К тому времени в Кремле уже два года был новый хозяин, которого начинали все чаще и чаще цитировать. Опять тридцатитрехлетнему Горбачеву приходилось совершать очередной кульбит и предавать анафеме вчерашнего вождя, а сегодня волюнтариста Хрущева, и воспевать теперь „дорогого Леонида Ильича”. Однако падение Хрущева имело для ставропольского секретаря последствия, о которых он пока и не подозревает. Как ни странно, это звучит, но своим дальнейшим
продвижением он обязан сельскому хозяйству, той области, которая пребывает в состоянии хронического упадка. Дело в том, что в сентябре 65-го года секретарем ЦК по сельскому хозяйству становится ставропольский покровитель Горбачева - Федор Кулаков.
        Происходит очередное перемещение и в Ставрополе. Горбачев переезжает в кабинет второго секретаря крайкома, а место Кулакова занимает Леонид Ефремов, для которого это назначение — почетная ссылка. Ставший в 1962 году кандидатом в члены Президиума ЦК Ефремов обладал значительным опытом в сельском хозяйстве. К тому же он был выпускником Воронежского института сельскохозяйственного машиностроения. По-видимому, у него были все данные для того, чтобы занять пост секретаря ЦК по сельскому хозяйству. Но он был слишком независим, и Брежнев предпочел ему Кулакова. Встречавшиеся с ним говорят о нем как о человеке более либеральных взглядов, чем его предшественник.
        Пробыв в Ставрополе 5 лет, Ефремов в 1970 году возвращается в Москву, став первым заместителем председателя Государственного комитета по науке и технике. А 11 апреля того же года короткая заметка в „Правде'* сообщает, что Ставропольский крайком избрал своим первым секретарем М. С. Горбачева. По всей вероятности в этом назначении, которое должно было получить одобрение Политбюро, решающую роль сыграли отзывы о нем, данные Кулаковым и Ефремовым, хотя не исключено, что он уже тогда пользовался поддержкой Суслова и Андропова. Суслов сохранял интерес к краю, которым некогда руководил, а Андропов уже не первый год приезжал на лечение в Кисловодск.
        За три года до того как стать „первым”, Горбачев успел закончить сельскохозяйственный институт, а его жена защитила диссертацию на звание кандидата философских наук. В ней она доказывала, что за годы советской власти в деревне сформировался новый тип человека. Несомненно, что в ее интерпретации это был человек, обязанный советской власти массой положительных качеств, среди которых, конечно же, первое место отводилось социалистическому отношению к труду. О том, каково это отношение к труду, немногим меньше чем через два десятилетия откровенно скажет ее муж, опровергнув как утверждения советской пропаганды, так и диссертацию своей жены.
        Переехав в кабинет „первого”, Горбачев тут же принимается укреплять свои позиции. Из Кисловодска в Ставрополь на свое прежнее место в горкоме возвращается Мураховский, через некоторое время ставший вторым секретарем крайкома и правой рукой Горбачева.
        Хотя пост первого секретаря крайкома сам по себе и значителен, он еще не гарантия того, что дорога в Кремль открыта. То, то что он стал „первым”, делало его соперником в глазах соседей. Один из них Иван Бондаренко был первым секретарем Ростовского обкома. Достигнутые им успехи в руководстве этой, намного превышающей по своему экономическому значению областью, принесли ему звание Героя Социалистического Труда. У него было хорошее образование и немалый опыт. Всего на пять лет старше своего ставропольского соседа, он был полон энергии добиться места в центре.
        Но еще большую угрозу представлял другой сосед. Горбачев понимал, что теперь о нем будут судить по успехам края. Хотя Ставропольский край был равен Краснодарскому по территории, он уступал ему в населении и давал зерна в два раза меньше. Во главе края стоял Сергей Медунов, который был не только агрономом по образованию, но к тому же еще и кандидатом экономических наук. Все это было важно. Но главное было не это. Медунов был другом Брежнева.
        Внешне позиция Горбачева в сравнении с его краснодарским соседом, говоря шахматным языком, далека была от предпочтительной. Но это было и его удачей.
        Пока еще мало кто знает об идущем уже полным ходом процессе срастания партии с мафией. Конечно, взяточничество партийных чинуш не было новостью. Но о том, каких масштабов достигает коррупция, каких масштабов она достигнет в ближайшие годы, как широко зайдет ограбление страны, — это пока еще неизвестно. Видное место в партмафиозной иерархии, или, как напишет „Литературная газета”, в „пирамиде организованной преступности”, занимает Медунов, столь тесно связанный с Брежневым. Именно это и привлекает к нему внимание Андропова.
        Первый секретарь Ставропольского крайкома, встречавший гостя в аэропорту, понимал, что то, что намерен осуществить Андропов по приходе к власти, отвечает и его, Горбачева, интересам. Так как в борьбе с брежневской мафией шефу КГБ нужно будет на кого-то опереться, ему нужны будут союзники, которые, если он победит, станут и его ближайшими помощниками. Это раскрывало заманчивые перспективы... Конечно, открыто стать на сторону Андропова Горбачев не решался, ведь уверенности в его победе нет. Поэтому следует действовать осторожно, так, чтобы не вызвать подозрений у Брежнева и в то же время не оттолкнуть и возможного победителя. Андропова такой подход к делу вполне устраивал. Он был ему понятен. Ведь и он в прошлом действовал так же. И те, с кого он брал пример, действовали так же. Вся партийная история — это история интриганов, действовавших за спиной своих вождей. Открытого перехода на свою сторону Андропову пока и не требовалось. Ему пока достаточно было того, что сообщал ставропольский секретарь. Он уловил в нем то, что позволяло отнестись к его словам с доверием и положиться на него. Привлекала и
его напористость, умение лавировать, скрывать до поры до времени свои мысли и чувства. И многоопытному Андропову не составляло труда распознать в нем знакомую ему породу прирожденного партийного конспиратора, понимающего, что, если не скрывать своих подлинных мыслей и чувств — карьеру не сделаешь. Именно такой человек Андропову был необходим. И именно в этих местах... Шеф КГБ опять вспомнил своего учителя... Там, где у противника слабое звено, учил Сталин, там надо ухватиться и вытянуть всю цепь... Он чутьем угадывал, что слабое звено тут, в соседнем с Горбачевым, краю. И потому то, что рассказывал ему этот коренастый с темно-алым родимым пятном, брызги которого, точно капли крови, спадали на лоб, секретарь крайкома было для него на вес золота. Горбачев давал ему в руки самое ценное оружие. За это он готов был платить. И, как покажет время, в чем-в чем, а в неблагодарности его Горбачев обвинить не сможет.
        Если забыть о том, что представлял собой этот долговязый, слегка сутулившийся человек, чей взгляд трудно было поймать за стеклами очков, то Горбачев, вслушиваясь в его бесстрастную речь, мог бы, если бы захотел, и в самом деле поверить, что рядом с ним сидит человек, который действительно и бескорыстно стремится к порядку, ненавидящий погрязших в воровстве и взятках партийных чиновников, в которых, судя по его отрывистым фразам, он видел главное препятствие к тому, чтобы он взял власть и навел порядок. Поднаторевшему в партийных делах понятно, что это один из приемов к овладению креслом генсека, хотя не исключено, что и стране может кое-что перепасть от этого. Но что бы ни происходило, главным всегда оставалась борьба за власть, а все остальное — побочный продукт, крохи, как говорится, с барского стола.
        * Пока кортеж автомашин председателя КГБ мчался к санаторию „Красные Камни”, где всегда останавливался Андропов, Горбачев изливал свою душу. То, что творилось рядом, в Краснодарском крае, переходило всякие границы.
        — Медунов не признает ничего. Делает, что хочет, — жаловался на первого секретаря Краснодарского крайкома Горбачев. — Взятки берут в открытую. В Сочи председатель горисполкома требует с каждого сдающего на лето курортникам комнаты 3 тысячи... Торгуют валютой... В общем, о чем говорить, — с досадой махнул рукой Горбачев. — Советская власть на границе Краснодарского края кончается.
        — Пока ничего не можем поделать, — наконец произнес Андропов. — Приятель, — он сделал выразительный жест пальцем вверх, показывая, где находится покровительствующий Медунову „приятель”.*
        Ставропольский и Краснодарский края — всегда соперничают. И для Горбачева имевший столь высокого „приятеля-покровителя” сосед представлял серьезную опасность. На фоне фабрикованных им фальшивых показателей достижений своего края бледнело все сделанное Горбачевым. Того и гляди, Медунова могли повысить и перевести в Москву. Это было бы не только поражением, это могло бы положить конец карьере ставропольского секретаря. Поэтому он всячески помогает Андропову.
        То, как развивались события в столице, плюс его величество случай и плюс обыкновенная удача, оказали прямое влияние на судьбу ставропольского секретаря, ничем не выделяющегося из партийных удельных князей, во всем следующим указаниям своего генсека. А по стране уже ходит в Самиздате работа физика-ядерщика А. Сахарова. Это имя еще знают немногие, но в официальных кругах его взгляды хорошо известны. „Человеческому обществу необходима интеллектуальная свобода — свобода получения и распространения информации, — доказывает академик, - свобода непредвзятого и бесстрашного обсуждения, свобода от давления авторитетов и предрассудков”.
        Авторитетом для страны в то время служили высказывания Брежнева. Ссылками на него изобилуют речи Горбачева тех лет. Теперь это — выражение высшей партийной мудрости, заменяющее раннюю мудрость Сталина и Хрущева, о которых теперь следовало бы забыть. Как когда-то писал Ю. Олеша, в случае столкновения собственного мнения и мнения „Правды” надо уметь отказаться от своего мнения и присоединиться к мнению „Правды” или, как с армейской прямотой выскажется начальник ГЛАПУРа генерал Епишев, „там, в „Новом мире”, говорят, подавай нам черный хлеб правды, а на кой черт она нам нужна, если она не выгодна”.
        Хлеб правды был не только черен, но и горек. Ставропольский секретарь во всеуслышание заговорит об этом почти через два десятилетия, когда скрывать это больше окажется невозможным и невыгодным. Пока же еще обнадеживали себя тем, что скрыть можно. Что правда наружу не выйдет. Если и залетали ставропольскому секретарю какие-либо шальные мысли в голову, то их надо было гнать как можно скорее прочь, чтобы не отвлекали от главного —от того, что происходило на вершинах власти, где непрекращающиеся интриги могли привести или к взлету или к падению.

        Где он находится, он точно не знал. Конечно, ему было понятно, что он в Москве, куда его привезли жарким июльским вечером. Но что его ожидает, оставалось загадкой.. Пока он размышлял, дверь распахнулась, и в комнату вошли четверо. Один из них, высокий, в очках в тонкой золотой оправе, протянул руку и с трудом, но правильно выговаривая английские слова, произнес: „Профессор, я рад приветствовать вас в Москве”, — и жестом пригласил гостя к столу.
        Во время ужина, состоявшего из обильных закусок и вина, профессор разглядывал своего собеседника. Он обратил внимание на его бледное с каким-то пепельным оттенком лицо, что, несомненно, служило признаком усталости. О том же говорили скрытые очками пытливые карие глаза, под которыми набухали мешки.
        „Так обычно бывает, когда человек перерабатывает”, — отметил про себя профессор, имя которого было Хью Хамблтон.
        Профессор принадлежал к тому кругу людей, которые впервые привлекли к себе внимание в тридцатые годы, когда им дали имя „друзей-попутчиков”. Какая-то часть из них состояла членами коммунистических партий западных стран, но в основном, это были сочувствующие, видевшие в коммунизме, как писал Горький, обращаясь в 1932 году к „Американской интеллигенции”, „высшее проявление научной мысли, честно исследующей все социальные явления”.
        Советская разведка не замедлила воспользоваться этими настроениями. В Кембридже были завербованы Филби, Маклин, Берджес, Блант и Другие. Спустя несколько лет опубликованный в Великобритании доклад по вопросам безопасности констатировал: „раньше главную опасность представляли шпионские действия, выполняемые профессиональными агентами иностранных государств. Теперь главную опасность представляют коммунисты и симпатизирующие им”.
        Хотя в предвоенные годы основное внимание было уделено Европе, не осталась забытой и Америка. О том, какая сеть шпионов и советских агентов возникла здесь к середине 40-х годов, изумленные американцы узнали из показаний Элизабет Бентли, рассказавшей, что руководимой ею группе советских шпионов было известно, что происходило в правительстве, включая Белый Дом. Среди названных Бентли были один из сотрудников президента Л. Куррие и помощник министра финансов Н. Д. Уайт, всячески, по словам Бентли, способствовавший „размещению наших агентов в правительстве”. Затем последовали имена высокопоставленного сотрудника госдепартамента Алджера Хисса, в составе американской делегации принимавшего участие в переговорах в Ялте, выдавших секрет атомной бомбы супругов Розенберг, физиков Фукса, Нанна и множества других.
        Теми, кто решает сотрудничать с Советским Союзом, движет не только симпатия к коммунизму. Это могло быть главным побудительным мотивом в 30-е — 40-е годы, когда было немало веривших в то, что сталинский Советский Союз — это расцвет новой эры. После провалов коммунизма на первый план, по мнению бывшего директора ЦРУ адмирала С. Тернера выдвигается „стремление к власти и возможности контролировать поведение других”.
        Сын знаменитого Локкарта, организовавшего в 1918 году неудачную попытку свержения большевиков, Робин Локкарт считает, что авторство плана создания на Западе сети агентов влияния принадлежит английскому разведчику Сиднею Рейли, который, как он доказывает, в своей книге, в 1925 году сбежал в Советский Союз и начал работать в ведомстве Дзержинского. Если это так, то тогда Рейли, писавший о своей вере в то, что большевистская система „содержит практические и конструктивные идеи для установления высшей справедливости... завоюет мир”, подготовил почву для Андропова. И той степени мастерства, которого достигла ставшая, по определению другого британского перебежчика Кима Филби, „отборным учреждением” советская разведка обязана совершенствованию разработанных в 20-е и 30-е годы методов, в основе которых лежит тщательное изучение работы британской разведки, тогда считавшейся лучшей в мире.
        В годы Андропова использование всего этого было поставлено на широкую ногу. Сеть шпионов и агентов влияния расширяется. Одним из важнейших среди них был профессор Хамблтон, который и в самом деле был профессором экономики Лавальского университета в Квебеке. Однако интерес, который к нему проявляли в Москве, никакого отношения к его изысканиям в области экономики не имел. Начиная с 1955 года, канадский профессор являлся платным агентом КГБ. Привлекательный, общительный весельчак Хью проник в штаб-квартиру НАТО, откуда сумел выкрасть и переправить в Советский Союз свыше 1200 секретнейших документов. Поэтому он и удостоился такого приема в Москве.
        В тот вечер профессору пришлось ответить на множество вопросов. Его собеседника интересовало, что он думает о затратах США на вооружение, не испытывает ли американская экономика трудностей? Каково отношение американской молодежи к Советскому Союзу? Некоторые вопросы озадачили канадца. Он, например, не представлял себе, что столь высокий чин в КГБ (а то, что он беседует с весьма высокопоставленным лицом, у него сомнений не было) может быть так плохо осведомлен в том, что совсем не представляет большого труда узнать. А когда его спросили, преследуются ли в США евреи, он сразу не понял, всерьез его об этом спрашивают или в шутку. Он, улыбаясь, посмотрел на собеседника, но взгляд того оставался серьезным. И тогда профессор понял, что дело не столько в неосведомленности, сколько в глубоко укоренившихся представлениях, в трудности перестроить мышление и поверить в то, что где-то, к примеру, к евреям могут относится иначе, чем в его собственной стране.
        Когда, в свою очередь, профессор задал вопрос о перспективах улучшения отношений с Китаем, то его собеседник, проведя рукой по зачесанным назад темным с густой проседью волосам, печально ответил:
        — Наши отношения — это трагедия. Посмотрим, что покажет будущее, — он помолчал, а затем добавил. — Лучше поговорим о вашем будущем, — и на лице его появилось некое подобие улыбки. — Мы надеемся, что, — он остановился и обернулся за помощью к переводчику. Его английский был явно недостаточен. Переводчик повторил всю фразу: — Мы надеемся, что наше сотрудничество будет по-прежнему успешным.
        Профессору ясно было, что он имеет в виду. Теперь советская разведка требовала от него, чтобы он проник в одно из наиболее секретных исследовательских учреждений США.
        Человек в золотых очках пытливым долгим взглядом посмотрел на профессора. Он словно вновь оценивал его. Может, вспоминал то, что когда-то говорил Сталин, что все люди делятся на шпионов и тех, кто их вербует. Бывший агент царской охранки, ставший советским диктатором, знал, о чем говорил. По губам человека в очках скользнула улыбка.
        — Мы ждем от вас многого, — с помощью переводчика объяснил он. — Особенно из закрытых для нас мест. Таких, как, например, Израиль... В общем, не мне вам подсказывать. Мы вам окажем помощь в любом месте, куда бы вы ни пожелали отправиться.
        Он встал. Прошел ровно час с тех пор, как они встретились. Двое крепких молодых людей, все время молчаливо стоявших поодаль, отделились от стены. Пожимая профессору руку, он произнес: —Желаю успеха в работе, здоровья, — он сделал паузу. — И удачи. Она в нашем деле необходима.
        С этими словами он покинул комнату в сопровождении тех, с кем пришел. Профессор Хамблтон остался один с приставленным к нему полковником КГБ. Едва гости исчезли, тот ринулся к столу, трясущимися руками налил водки в предназначенный для вина бокал и единым махом осушил его. Профессор, несмотря на то, что столько лет работал с русскими, так и не сумел освоить этого приема.
        — Кто был этот человек? — спросил он.
        — Как, вы не знаете? — искренне удивился гебист. — Это же был сам Юрий Владимирович Андропов.
        Так летним вечером 1975 года где-то в Москве произошла встреча шпиона, отметившего двадцатилетие своей работы на Советский Союз, с председателем КГБ.
        Шпион угодил в тюрьму. Удача в конце концов изменила ему. Его собеседнику она не изменила.
        То, что весной 1967 года Юрий Андропов возглавил КГБ, могло быть сюрпризом для кого угодно, только не для него. Для него это являлось логическим продолжением его карьеры. Человек, чьи первые шаги в политике были совершены под покровительством органов, долгое время сотрудничавший с ними, конечно же, и сам должен был приобрести немалый политический опыт. К этому следует добавить десятилетие, проведенное им во главе отдела соцстран ЦК. Знание стран-сателлитов, умение вести дела с ними плюс опыт полицейского — такой человек был просто необходим советской империи во второй половине 60-х годов. Ей, как никогда прежде, нужен был тот, кто сумел бы остановить дующие из разных имперских владений вольнолюбивые ветры, выкорчевать посеянные ими семена, а главное, не дать ветрам проникнуть в пределы самой метрополии.
        В кабинете Андропова на Лубянке вот уже несколько десятков лет висел портрет того, кого в первые революционные дни назвали российским Фукье-Тенвилем. Кабинет французского Фукье-Тенвиля находился на втором этаже старой парижской тюрьмы Консьержери. Говорят, что у председателя учрежденного французской революцией трибунала для расправы с противниками была привычка наблюдать из своего окна за тем, как отправляют на казнь тех, кому он подписал смертный приговор. Судя по тому, сколько было им отправлено на эшафот, он должен был совершенно не отходить от окон. Но настал день, когда его самого бросили в повозку и повезли на свидание с гильотиной.
        Судьба француза должна была послужить предостережением его российским подражателям.
        Бегающему по комнате №75 в Смольном Ленину в первые октябрьские дни казалось, что ему так и не удастся найти своего главнорасправляющегося.
        — Неужели у нас не найдется своего Фукье-Тенвиля? — вопрошал Бонч-Бруевича вождь, в нетерпении потирая лысину.
        Ни тот, ни другой не знали, что „российский Фукье-Тенвиль” находится рядом. Тощий, сутулый поляк из обедневшей дворянской семьи долго себя уговаривать не заставил. Он словно ждал этой работы. Он отдается ей с рвением фанатика. Годы, проведенные за решеткой, не заставили его, как того можно было бы ожидать, возненавидеть тюрьмы. Он полюбил их. Он только сам не хотел находиться в тюрьме. Он не имел ничего против, если там будут находиться другие, посланные туда им, те, кого он, Феликс Дзержинский, сочтет врагами. Очевидцы рассказывают, что им словно владел религиозный пыл, зажженный в нем в детстве отцами-иезуитами. Словно только и ждало подходящего случая, чтобы вырваться наружу, это сжигавшее его, выступавшее румянцем на впалых щеках, отражавшееся в лихорадочном блеске глаз неукротимое желание искоренять грешников, на которых ему укажет церковь. Теперь он служил не церкви, но желания уничтожать, выжигать каленым железом не убавилось. Он с рвением безумца, охваченного новой верой, отдается делу истребления врагов той религии, которой отдал свою душу и тело. Став в его глазах грешниками, враги
революции перестают быть людьми. С ними дозволено делать все что угодно. Топить в баржах, жечь на кострах, обливать на морозе ледяной водой, морить голодом и расстреливать, расстреливать, расстреливать. Партийная инструкция для него — папская индульгенция. Нет преступления, которого он не совершил во имя революции. Все его разговоры о „горячем сердце, холодной голове и чистых руках” — ложь. Сердца у него не было, голова его горела огнем фанатизма, руки его были по плечи в крови.
        Судьба оказалась к нему благосклонной. Он успел умереть вовремя, и не в подвалах созданных им же органов. Проживи он еще немного, и его портрет не красовался бы в кабинете Андропова.
        Ведь нет там портрета сибарита Менжинского, сменившего ”железного Феликса” на посту начальника советской тайной полиции, чья смерть - загадка.
        Однако совсем не загадочна смерть его преемника, бывшего аптекаря Генриха Ягоды. Его расстреляли тут же на Лубянке.
        Там же закончил жизнь и сменивший Ягоду бывший белорусский бандит, одно время, казалось, напрочь ухвативший своими "ежовыми рукавицами” страну — карлик Николай Ежов.
        В подвалах своих лубянских владений окончил жизнь и человек, которому его школьный учитель предсказал, что он станет знаменитым полицейским. Лаврентий Берия им действительно стал. Но знаменит был этот бритый человек в пенснэ не только своей деятельностью полицейского палача. Знаменит его серый особняк в Вспольном переулке оргиями, которые здесь устраивались. Он насилует девочек, женщин. Кто попадется под руку, а вернее, на кого упадет его взгляд из-под задернутого шторой окна медленно скользящего по московским улицам черного лимузина. Его власть была безгранична. Именно в период его владения Лубянкой Сталин осуществлял превращение страны в законченный тип полицейского государства, в ходе чего, по мнению известного историка Л. Шапиро, „уничтожил партию как институт, подорвал ее монопольную власть, используя в качестве соперников партии органы безопасности и государственный аппарат. Деспот тоталитарного режима, — пишет американский историк, — не терпит существования какого бы то ни было учреждения с собственной корпоративной жизнью и политикой, поскольку оно неизбежно ущемляет его собственную
верховную власть”.
        Первым понял это Муссолини, который все время пытался обуздать партию. Удачливее оказался Гитлер, чья расправа с партией 30 июня 1934 года вызывает восхищение Сталина. Через пять месяцев выстрелом в Кирова он начинает применение гитлеровских методов по отношению к собственной партии. Это позволяет ему достроить начатое Лениным здание тоталитарной диктатуры.
        Макс Вебер в 1925 году писал, что существует три типа законной власти: та, что основана на праве, на традиции и на воле человека, правящего без законных на то оснований. То, что советская власть — есть власть третьего типа, сомнению не подлежит. Одна из отличительных черт ее — это отсутствие точного определения сферы деятельности аппарата принуждения и четких правил его применения. По сути дела, аппарат принуждения подобен цепному псу в руках диктатора, который спускает его на кого ему заблагорассудится, включая и сами органы.
        Хрущев пытается вернуть партии ее положение. Цепь пса становится короче. Он уже не на первых ролях. Такое положение продолжается до появления на Лубянке Андропова. Он принимается за восстановление утраченных позиций. А для этого ему надо в первую очередь подчистить, как это делал Черненко в Молдавии, историю.
        В течение 23 лет его предшественниками были: Ягода, Ежов, Берия, Абакумов, Круглов. Всех объявили врагами народа. Всех расстреляли.
        Еще 14 лет органами руководили: Игнатьев, Серов, Шелепин, Семичастный. Трое из них сняты и ушли без почета. В истории ЧК, начавшейся в 1917 году, всех этих имен нет. В ней зияет пустота величиной в 37 лет.
        Андропов оказался самым удачливым из тех, кто занимал кабинет на Лубянке.
        Въехав в него весной 67-го года, он полон решимости избежать судьбы своих неудачливых предшественников и превратить органы из капкана в трамплин к власти, которой они так долго служили.
        *Можно представить, как, оставшись один и впервые усевшись за огромный письменный стол, он привычным движением потянул пальцы, пока не раздался хруст в суставах, поглядел на портрет Дзержинского. Затем обвел взглядом стены, словно ища портретов тех, кто занимал это кресло до него. Если бы он был суеверным, то ему должно было бы показаться, что их тени со следами выстрела на затылке обступили его. Его, как и каждого человека, не могли не заботить мысли о собственной безопасности. Все, что он знал, свидетельствовало о том, что в этом кабинете можно начать карьеру, которая казалась лучезарной. Конец же ее... Он невольно посмотрел на паркет, словно сквозь этажи пытался заглянуть в подвал. Возможно, что как раз в эти секунды там и заканчивается чья-то жизнь.
        Он встал, подошел к окну и отдернул плотную, не пропускающую свет штору. Улицу заполняла по-летнему яркая московская толпа. Люди пили газировку, покупали мороженое, обнимались, встретившись у метро, читали газеты в скверике у памятника первопечатнику Ивану Федорову, сновали у входа в Детский Мир, и все они в любой момент могли оказаться здесь, в его владении; их жизнь, как и великого множества до них, могла окончиться в холоде темных подвалов.
        Солнце опустилось ниже, и тень андроповского ведомства стала захватывать площадь. Вскоре не осталось уже места, куда бы она не доходила. Свету не оставалось ничего иного как отступить. А тень Лубянки все ползла, заполняя вначале ближайшие улицы и переулки и устремляясь дальше. Лучи солнца погасли...
        Человек с холодным взглядом задернул штору пуленепробиваемого окна и вновь обратился к своим мыслям. Нет, с ним этого не произойдет. Его в подвал опустить не удастся. Кривая усмешка, скользнув по его тонким губам, исчезла... Он сам для кого хочешь найдет там место... Он был уверен, что добьется своего. Но для этого надо было прежде всего вернуть органам то положение, которое они занимали при Сталине*
        Первый шаг в этом направлении делается в июне 1967 года, когда появляется сообщение, что Юрий Андропов стал кандидатом в члены Политбюро. КГБ тут же начинает активную кампанию, чтобы изменить то зловещее представление, которое сложилось о нем у граждан Советского Союза, где трудно найти семью, которой бы не коснулись щупальца КГБ. Теперь советских граждан хотели убедить в том, что ничего этого не было. А были лишь героические, кристально чистые чекисты, которые не думали ни о чем, кроме защиты интересов своей страны.
        Проходит всего семь месяцев с тех пор, как он вступил в управление органами, и 20 декабря 1967 года Андропов появляется на трибуне Кремлевского Дворца съездов. Здесь отмечали пятидесятилетие с того дня, когда в лице Дзержинского Ленин нашел своего Фукье-Тенвиля. О Дзержинском и о тех, кто работал с ним, новый глава КГБ говорил много, вспомнил он и Менжинского, но ни единым словом не помянул тех, кто пришел на смену им. Романтизируя годы революции и гражданской войны, он славословил ЧК, не считая нужным даже упомянуть ГПУ и НКВД. Весь довоенный период он охарактеризовал так: „С ликвидацией враждебных классов центр тяжести все больше перемещался с борьбы против внутренних классовых врагов на борьбу против врагов внешних. В предвоенный период у органов госбезопасности не было более важной задачи, чем пресечение происков разведок и иной подрывной деятельности со стороны фашистской Германии и милитаристской Японии. Если врагу не удалось дезорганизовать наш тыл и подорвать боеспособность Советской страны, то в этом немалая заслуга принадлежит и органам безопасности.”
        Андропов говорил о „перемещении центра тяжести с внутреннего фронта на внешний” в тридцатые годы, то есть как раз когда „славные органы” отправляли на смерть миллионы людей. Он говорил так о том времени, когда в язык вошли слова „тройка”, „черный ворон”, „особое совещание”, „без права переписки”, „ежовые рукавицы”, когда громовым многократно повторяемым ревом доведенная до истерики толпа вслед за „славными органами” требовала: „расстрелять, как бешеных собак всех, кто не с нами”, когда под этот рев выбрасывались из окон своих кабинетов или пускали себе пулю в лоб, не дожидаясь, когда ее пустят им в затылок их коллеги, „славные чекисты”. Тем, кому из них удалось пережить время Ягоды, Ежова и Берии и занять место в Кремлевком дворце, слова Андропова пришлись по душе: они оправдывали их в их собственных глазах, перед своей совестью, если у них еще оставалась частица ее. Они с энтузиазмом хлопали словам своего шефа, хотевшего уверить всех, что самой важной задачей органов в предвоенные годы была борьба с разведчиками Германии и Японии. Он мог бы еще вспомнить и о румынской сигуранце и польской
дифензиве, связь с которыми тоже была обвинением против тех, кого в те годы объявляли „врагами народа”. По Андропову выходило, что только с ними, с этими буквально наводнившими страну „шпионами” без устали боролись „славные чекисты”. Он настолько уверен во всеобщей тупости, что не удосуживается поразмыслить над простой арифметикой. Сколько должно было быть этих шпионов, чтобы для их обезвреживания понадобилось содержать такую огромную армию чекистов? Но если сумела вся эта несметная армия шпионов проникнуть на советскую территорию, то как тогда быть с теми, кому поручено держать границу на замке, пограничниками, которые также входят в состав органов? Если не было такого множества шпионов, то зачем нужно было тратить средства на огромную чекистскую армию, если ее основной задачей была борьба именно с этими проклятыми шпионами?
        В опубликованных незадолго в „Новом мире” мемуарах прошедший через сталинские лагеря генерал Горбатов задавал вопрос: „Неужели наши руководители верят в то, что столько советских людей вдруг стали продажными, стали на путь шпионажа в пользу империалистических стран? На ком же, в таком случае, держалась и держится советская впасть?”
        Кто же заполнял тюрьмы и лагеря на строительстве Байкало-Амурской железной дороги, на Воркуте, на Колыме, в Караганде, в Потьме, в Абезь-Инте в республике Коми? Кого же отправляли в специальные лагеря уничтожения вроде тех, что были на острове Вайгач, куда для работы на свинцовых рудниках ссылали приговоренных к смерти, или золотых приисков на Колыме, где женщины своим дыханием должны были сдувать ядовитую золотую пыль? По западным данным, вся эта перешедшая по наследству к Андропову огромная гулаговская империя насчитывала 165 лагерей и объединений лагерей. Ее население исчислялось многими миллионами. Только на Колыме перед войной находилось от 3 до 5 миллионов узников. В то же самое время в другой империи — гитлеровской — под арестом по политическим причинам находилось 27369 обвиняемых, 112432 осужденных и 162734 так называемых „превентивных заключенных”. Через находившиеся на территории Третьего Райха лагеря к началу войны прошло около одного миллиона человек. Все эти цифры не надо было выискивать в зарубежной литературе. Они были приведены в вышедшей в Москве как раз в тот год, когда Андропов
произносил свою речь, книге А. Галкина „Германский фашизм”. Шеф КГБ хотел бы, чтобы было забыто об управляемом им гигантском комбинате смерти, он, как правоверный марксист, отбрасывает факты, когда они мешают его интерпретации истории. Так же поступали и те, кто следовал указанию Гитлера о том, что „в пропаганде незачем выискивать объективную истину (особенно если она благоприятствует противной стороне) и сообщать ее массам... надо думать о своих интересах”. Раскрывать правду было не в интересах ни Андропова, ни в интересах режима.
        Через 30 лет после 1937 года он повторял ту же ложь, в которую уверовал с тех пор, как услышал ее три десятилетия назад, когда начинал свою карьеру. Своих взглядов он с тех пор не изменил. Как был, так и остался сталинцем, хотя, следуя духу времени и считая это полезным для себя, и мог походя обронить фразу, „осуждающую необоснованные репрессии и нарушения законности в годы культа личности”. Но он достаточно умен, чтобы понять, что без „культа” охраняемая им система существовать не может, и потому он, не жалея усилий, участвует в создании очередного „культа”. Вначале хрущевского, а затем брежневского. Против „культа личности” он ничего не имеет, хотя не мог не видеть, как все более мельчает личность, претендующая на культ.
        Брежневское руководство против повышения престижа органов не возражает. Но для Андропова это было частью его плана овладения властью. Повышая престиж КГБ, он повышал и свой престиж. Хотя он и стал кандидатом в члены Политбюро, он не мог не помнить, что почти день в день за 14 лет до его назначения газеты оповестили об аресте и суде над его предшественником. А Берия был не кандидатом, а членом Политбюро. И каким... Всемогущим! После его падения органы в кремлевские коридоры власти не пускали. Теперь Андропову вновь открывали дверь в них.
        Начальник тайной полиции, правда, пока еще с совещательным голосом, участвует в принятии всех важнейших решений. О силе режима это не свидетельствовало. Это проявление страха. Над просторами империи начали реять опасные ветры.

        ВЕСНА В НАРУЧНИКАХ
        Заседание Президиума ЦК чехословацкой компартии шло примерно уже полчаса, когда помощник положил перед Дубчеком записку. Слушая, о чем говорит Биляк, первый секретарь, не торопясь, развернул лист бумаги. То, что ухватил взгляд, заставило тут же забыть обо всем. Чехословацкий посол в Будапеште докладывал „что сегодня в 5 часов вечера кто-то, пожелавший остаться неизвестным, позвонил корреспонденту Чехословацкого телеграфного агентства и, волнуясь, сообщил, что в полночь 21 августа в Чехословакию начнется вторжение войск Варшавского пакта. Дубчек машинально глянул на календарь. Было 20 августа. Часы показывали 9 часов. Он отложил телеграмму. Он не мог, не хотел отнестись к ней серьезно. Мало ли слухов ходит... Кто звонил? С какой целью? Может, провокация... Слова Алоиза Индры прервали его размышления. Тот в общем-то повторял текст письма Варшавского совещания, обвинявшего Чехословакию в отходе от социализма. Его обвиняют в отходе от социализма... А он ничего другого, кроме социализма, не хотел. Но почему лицо социализма должно быть таким страшным, таким пугающим? Почему оно не может быть нормальным,
человеческим лицом? Социализма с человеческим лицом — вот чего он хочет.
        Закончив речь, Индра вышел из зала. Пройдя в свой кабинет в здании ЦК, он тут же набрал секретный номер. На другом конце ждали его звонка. Он услышал знакомый голос Червоненко. Доложив советскому послу о том, что происходит на заседании Президиума, Индра вернулся в зал. Здесь продолжались горячие дебаты. Большинство явно поддерживало линию Дубчека и требовало продолжения дальнейшей демократизации страны.
        Индра вновь покинул зал. Стрелки часов приближались к полуночи.
        Андропов просматривал последние сводки. Пока не было никаких сюрпризов. В Праге ничего не подозревали. Затеянная им кампания дезинформации явно приносила плоды. Венгерский опыт не прошел бесследно. Он с самого начала понял, как будут развиваться события. Агентура держала его в курсе дел, и ему лучше, чем кому-либо другому, было известно, что выходить из Варшавского пакта и, как некогда Имре Надь, провозглашать нейтралитет чехи не собираются, что все эти разговоры о военном вмешательстве Запада — выдумки. Занятой предстоящими выборами Америке не до этого, а кроме того, американцы дали понять, что нарушать статус-кво, отводящий Чехословакии место в сфере советского влияния, они не намерены. Главная опасность не в этом. Чехословакия показывала, что можно жить без цензуры, без аппарата подавления. Там обходились и без Ведомства. Это в корне противоречило взглядам Андропова. Он убежден, что коммунистическая система без его ведомства существовать не может. И в этом он абсолютно прав. Советский режим без него существовать не может. Другого же советские руководители, в отличие от чехословацких, не хотели.
Вот почему с чехословацкой заразой надо было покончить как можно скорее. А то ведь чего доброго и к нам перекинется. Шелест на Украине уже нервничает. Когда Андропову доставили текст речи, с которой Дубчек намеревался выступить к двадцатилетию коммунистического переворота в Чехословакии, он отправился к Брежневу. Положив перед ним текст речи, он указал ему на отмеченные места. Прочитав, Брежнев тут же позвонил Дубчеку и предупредил его, что советская делегация покинет зал, если эта речь будет произнесена. Дубчеку ничего не оставалось, как отказаться от намеченного текста.
        Тогда же в феврале и началась подготовка к вторжению. Конечно, в Москве понимали всю опасность этого шага и потому до поры до времени предпочитали вести переговоры. Андропов же продолжал действовать. Ему было ясно, что в Чехословакии создалась обстановка, какой не было ни в одной другой коммунистической стране. Там народ действительно оказывал полное доверие и полную поддержку своему правительству. То, что он наблюдал на экране своего телевизора, когда 1 мая передавали репортаж о праздничной демонстрации в Праге, еще раз убедило его в этом. А в докладах, поступивших к нему после этого, обращалось внимание на огромное впечатление, которое репортаж произвел на советских граждан.
        После традиционного в такого рода передачах показа столиц „братских стран социализма”, где правители, копируя своих старших московских братьев, высились на недоступных трибунах, взирая на копошащуюся где-то у их подножья толпу, камера перенеслась в Прагу. Вначале трудно было понять, что происходит, настолько это было непривычно. Отсутствовала высокая трибуна. Дубчек и все остальные стояли так, что демонстрантам не составляло особого труда дотянуться до них, что они и делали с удовольствием, пожимая им руки, улыбались, обменивались шутками. Лица людей там, на Вацлавской площади, словно оттаяли, приобрели естественное живое выражение. „Социализм с человеческим лицом” глядел с телевизионного экрана на жителей советской империи. Он бросал вызов ей.
        „Все, что мы хотим сделать, — это создать социализм, не теряющий своего человеческого характера”, — объявил Дубчек, но это-то и напугало коммунистических правителей. На совещании в Варшаве, где решается вопрос об интервенции, В. Гомулка негодует: „Мы имеем дело с контрреволюцией, в которой противник не стреляет. Если бы он стрелял, все было бы для нас гораздо проще, ибо тогда мы могли бы реагировать иначе”.
        Прошло несколько дней и в почтовых ящиках известных чехословацких писателей обнаружилась листовка. Подписанная рабочими, она угрожающе требовала прекращения всех либеральных выступлений, подрывающих руководящую роль рабочего класса. Затем появилась листовка, объясняющая, что власть у рабочих стремятся отнять евреи.
        Пройдет три года и служивший в то время в отделе дезинформации чехословацкого министерства внутренних дел Ладислав Битман подтвердит то, о чем в 1968 году только догадывались. Все это было делом рук лубянского ведомства. К этому другой перебежчик — майор КГБ Левченко добавит, что ни одна сколько-нибудь значительная операция не проводилась ведомством без личного одобрения Андропова. Кампания дезинформации, развернутая против Чехословакии, не исключение. Это творчество Андропова. К дезинформации он испытывает особое пристрастие. Чехословакия для него — полигон, на котором он пробует и отрабатывает свои методы.
        Стрелки часов в кабинете Андропова подошли к одиннадцати. В это время в Праге Дубчек успокаивает членов Президиума, встревоженных слухами о неминуемом вторжении. ”Я даю вам честное слово коммуниста, — говорит он, — что у меня нет подозрений, нет указаний на то, что кто-либо готовится предпринять нечто подобное против нас”. Он не знает, что именно в этот момент на Рузинском аэродроме приземляется советский самолет. Его отводят в сторону, где он остается, не вызывая интереса у ничего не подозревающего аэродромного персонала.
        В советском посольстве напряжение достигает предела. Очевидцы рассказывают, что еще накануне всем было приказано оставаться на территории посольства. Мест на всех не хватало. Спали где придется. Посол Червоненко поддерживает постоянную связь с Москвой, но с ним конкурирует советник посольства Иван Удальцов, непосредственно докладывающий обо всем происходящем председателю КГБ. Удальцов специалист по чешской истории. Им написана даже книга о национально-освободительном движении в Чехословакии в прошлом веке. Теперь он делает все, чтобы задушить такое же движение в нынешнем веке. Он с такой ненавистью говорит о том, что происходит в стране, что посетившей Прагу делегации советских историков становится не по себе. Единственное решение проблемы для него — поставить чешских лидеров к стенке. В таком духе он и докладывает Андропову. Того это вполне устраивает. Он чувствует в Удальцове родственную душу. Ему он поручает ту роль, которую некогда сам играл в Будапеште, хотя и он бы не прочь ринуться туда, где разыгрываются решающие ходы задуманной им интриги. Это его стихия. Он подошел к крупномасштабной
карте города на Влтаве, и в его памяти вновь возникла Прага. Он не раз бывал в этом городе. Последний раз вместе с Удальцовым, делая тайный объезд города, они выехали на Градчаны, откуда открывалась панорама чешской столицы. Но его меньше всего интересовали красоты древнего города. Он представил себе, как советские танки пройдут вон там, внизу по брусчатке Вацлавской площади, как десантники займут ратушу на Староместской и перережут подходы к Карлову мосту.
        До этого оставались считанные минуты. И провести их он должен в Москве. В этом, если задуматься, была даже и положительная сторона. Следя за тем, что происходит в Праге, он не выпускает из виду и того, что происходит в Кремле. Пожалуй, это даже было важнее. Он присутствовал на заседании Политбюро, когда решение о вторжении было принято большинством всего в два голоса. Он, поддержавший это решение, своими действиями способствовавший его принятию, станет и первым козлом отпущения, если все пойдет не так, как предполагается. Поэтому Москву в эти решающие часы оставлять ему было никак нельзя.
        Мягко зазвенел телефон. Он поднял трубку одного из нескольких аппаратов, стоящих на отдельном столике и предназначенного только для связи высшего руководства между собой. Раздался знакомый, с тяжелым дыханием в паузах между словами, голос. Черненко всегда разговаривал так, будто только что поднялся по лестнице и все еще никак не мог отдышаться.
        Какое-то легочное заболевание, автоматически вспомнил председатель КГБ выписку из досье Черненко, хранившегося в его ведомстве. Там была вся информация о человеке, который с некоторых пор стал присутствовать на всех заседаниях Политбюро. Андропов встречался с ним в лифте, хотя тому по рангу вроде бы и не полагалось жить в одном подъезде с членами Политбюро, но таково было желание Брежнева.
        — Политбюро соберется как было оговорено, — сообщил Черненко.
        — Через два часа.
        С тех пор, как Брежнев поручил ему быть секретарем заседаний Политбюро, обзванивать всех, кто должен присутствовать на заседании — его обязанность. Он должен проследить, чтобы все заранее были извещены о повестке, получили необходимые материалы, а кроме того, надо было позаботиться и о таких мелочах, как блокноты, остро отточенные карандаши перед каждым участником заседания и бутылки с „боржоми”, которое любил Брежнев и которые Устиныч должен был тут же открывать, когда замечал, что рука генсека тянется к стакану.
        Говорили также, что в его обязанности входит и обеспечение Брежнева „ночными секретаршами” и „массажистками”, вроде полногрудой стюардессы Аэрофлота, которую госпожа Никсон заметила, когда ту провожали в спальню генсека в Сан-Клименте. Устинычу, который уже был не только заведующим общим отделом ЦК, но и главой личного секретариата Брежнева, и который к тому же лучше чем кто-либо другой знал его вкусы, так сказать, по долгу службы было положено следить и за „ночными кадрами” для своего давнишнего друга и хозяина.
        *- Что-нибудь новенькое есть, Юрий Владимирович? - пытаясь наладить беседу, спросил Черненко. - Как обстановка?
        Хотя, когда Черненко задавал вопросы, трудно было установить, делает ли он это из личного любопытства или по поручению хозяина, Андропов избегал их, предпочитая отвечать самому Брежневу.
        — Пока все без изменений, — сухо ответил он.
        „Высокомерный интеллигент — должно быть, подумал Черненко, получив такой холодный ответ. Его крестьянская натура не испытывала приязни к этому старающемуся выглядеть „интеллихентом”, как произносил это слово Устиныч, председателю КГБ. Он со злостью опустил трубку на рычаг аппарата.
        „Много о себе мнящий лакей”, — заключил Андропов и тут же забыл о разговоре. Более важные дела требовали его внимания.*
        Стрелки часов отметили час тридцать ночи. Сейчас вступает в действие спецгруппа... На Рузинском аэродроме из молчаливо стоящего до того советского самолета выскакивают люди с автоматами и занимают ключевые точки. Тут же в небе послышался свист идущих на посадку машин.
        Из гигантских „антоновых” выкатываются автомобили с десантниками в малиновых беретах и устремляются к Праге. Чешская армия им никакого сопротивления не оказывает. Она обезглавлена. Еще за несколько часов до вторжения агенты Андропова арестовывают министра обороны республики Мартина Дзура. Происходит это так четко, что ни Президум ЦК, ни чехословацкое правительство не имеют об этом ни малейшего понятия. Одновременно многочисленный отряд агентов КГБ проникает в чехословацкую столицу. Им вместе с советскими спецчастями предстоит арестовать руководство чехословацкой компартии и правительства. Через 30 лет после Мюнхена Андропов в точности повторял шаги своего предшественника — Гиммлера.
        Зденек Млынарж увидел их из окна зала, где проходило то ночное заседание Президиума. Было четыре часа утра, когда послышалось лязганье гусениц приближающихся танков. Через несколько минут цепь десантников окружила здание ЦК.
        Членам чехословацкого руководства это казалось невероятным, будто все происходит не наяву. Трудно было поверить, что солдаты одной коммунистической страны окружают штаб-квартиру компартии другой коммунистической страны. Но солдаты в малиновых беретах и с автоматами в руках явились к ним не в сновидениях. Все это происходило на самом деле, перед ними и в самом деле предстали солдаты армии, которую они столько лет считали сами и призывали своих сограждан называть „братской”. Вместе с людьми в штатском, которые появились из притаившихся в переулках черных „волг”, они двинулись в здание ЦК.
        - Не разговаривать. Тихо. По-чешски не разговаривать, - едва появившись на пороге зала заседаний, скомандовал человек в форме полковника КГБ. За креслом каждого возникли автоматчики. Их оружие было нацелено в затылки сидящих. Другие солдаты перерезали телефонные провода, закрыли окна, чтобы не слышно было криков собравшейся на улице толпы, которая скандировала имя Дубчека и пела национальный гимн.
        О том, что происходит в здании ЦК, Андропову докладывают поминутно. Ведь такая операция, когда одновременно арестовывается правительство и руководство партии социалистической страны, проводится КГБ впервые. По его указанию на всех арестованных надеваются наручники и им объявляют, что их будет судить специальный трибунал. В этом Андропов следует венгерскому сценарию. Дубчека ожидала судьба Надя. Однако произошло то, чего в Кремле никак не ожидали. Многомесячная кампания дезинформации, проводимая ведомством Андропова, целью которой было разложение чехословацкого государства изнутри, не сработала. Она оказалась бессильна против свободной прессы, подвергавшей критике, делавшей достоянием общественного мнения каждый советский шаг. В такой обстановке чехословацкому руководству была обеспечена всенародная поддержка. Советские оккупанты столкнулись с тем, к чему не были готовы, — с пассивным сопротивлением. В тщательно разработанный в Москве сценарий пришлось вносить изменения. Пришлось отступать и начать переговоры с теми, кого намеревались предать суду военного трибунала и расстрелять.
        Для Андропова — это удар. Ведь это свидетельствует о том, что его агентура неправильно оценивала обстановку в стране. Основываясь на ее информации, он уверил кремлевских вождей в том, что одобряющее ввод советской армии заявление будет подписано видными политическими деятелями страны. Минуло два дня, и никто не соглашался поставить свое имя под таким заявлением. Доставленный в Москву президент Чехословакии Свобода отказался начать переговоры до тех пор, пока не будут освобождены Дубчек, Черник, Смрковский и другие лидеры. Андропову ничего не оставалось, как дать приказ снять наручники с арестованных, придать им приличный вид и доставить в Кремль. Через 30 лет после Мюнхена свобода маленькой республики в центре Европы вновь была раздавлена танками. На сей раз это были советские танки, а в ролях Гитлера и его подручных выступили кремлевские руководители, вынесшие смертный приговор социализму с человеческим лицом. В их числе был и Андропов. Он же и привел приговор в исполнение.
        Находящийся вдалеке от всех этих событий в Ставрополье, Горбачев и не подозревает, что это имеет прямое отношение и к нему, что, арестовав его студенческого друга Млынаржа, человек, с которым он через некоторое время встретится и который станет его патроном, прокладывает путь к власти не только себе, но и ему.
        Для считающего себя победителем Андропова было бы кошмарным сном, если бы ему кто-нибудь сказал, что пройдут годы и, казалось бы, побежденный им Дубчек вновь придет к власти, что суд истории признает победителем его, а потерпевшими поражение всех тех, кто в те дни в Кремле радовался победе. Андропов ни за что не смог бы вообразить, что настанет такое время, что его преемник в попытках спасти обанкротившуюся партию вынужден будет апеллировать к „социализму с человеческим лицом”.
        Хотя и не полностью, был выполнен разработанный КГБ сценарий, на главноподавляющем это не отразилось.
        И удушение пражской весны, и шпионаж, и диверсии, и кража западной техники, и подавление инакомыслия — все это служило укреплению положения Андропова, в середине 70-х годов завершившего перестройку КГБ. Деятельность его расширяется и модернизируется. Андропов использует все возможности, чтобы усилить влияние возглавляемой им организации, подчеркнуть ее важность и необходимость, создать впечатление всемогущества органов, их способности решить любую задачу. Ведь это значит, что и он всемогущ, и он способен решить любую задачу. Он ни на минуту не забывает о своей конечной цели — кресле генсека.

        ОХРАНИТЕЛЬ ИМПЕРИИ
        В Москве красили фасады, чистили улицы и очищали столицу от тех, кто был нежелателен. Готовились к первому визиту американского президента в Советский Союз. Начался, как тогда говорили в Москве, „большой Книксон”.
        ...Кавалькада черных блестящих лимузинов, на одном из которых ветер развевал американский и советский флажки, промчалась по очищенному от публики и машин Ленинскому проспекту, миновала мост через Москва-реку и въехала в Кремль, над которым впервые за всю его древнюю историю взвился звездно-полосатый флаг Соединенных Штатов Америки.
        „...Было раннее утро. Я остановился и посмотрел вверх на американский флаг, летящий на ветру над моей резиденцией среди золотых луковиц церквей и красных кремлевских звезд”, - вспоминал об этом волнующем моменте позднее Никсон. Для него эта поездка в советскую столицу была одним из крупнейших достижений его президентства.
        Для Брежнева это был прежде всего его личный триумф. То, что не удалось ни Сталину, ни Хрущеву, удалось ему. На приеме, который состоялся в тот же вечер, он не скрывал своего удовольствия и охотно поднимал бокалы с шампанским. Андропову же шампанское, наверное, казалось горьким. Успех Брежнева был для него поражением. Шансы в борьбе за власть ухудшались. Только провал брежневской политики мог их улучшить.
        Теперь, когда известно все, что произошло позднее, по-иному воспринимаются аресты, которые проводились в то время в Москве. Они были необходимы Андропову в его борьбе за власть. Роль охранителя империи открывала перед ним большие возможности.
        Если бы движение диссидентов не возникло само, то Андропову следовало бы его придумать, настолько полезным оно оказалось для его будущей карьеры. Каждый арест диссидента теперь был для него важным ходом в том турнире, который он разыгрывал и целью которого было прежде всего показать, насколько важна его деятельность, убедить всех, что без его недреманного ока и твердой руки империи пришел бы конец.
        Что вселяло больший страх в правителей — сами диссиденты или то, что сообщало о них Ведомство Андропова? Кто мог проверить? Кто мог установить действительные масштабы движения? Соответствовала ли картина, рисуемая Андроповым, действительности или он раздувал опасность в своих целях? В какой степени действия инакомыслящих определялись ими, а в какой провоцировались и направлялись КГБ?
        Если ответа на все эти вопросы еще дать невозможно, то одно сомнению не подлежит: почти ровно через три десятилетия после тридцать седьмого года, когда во всех учебниках утверждалось, что в СССР победил социализм и классовый враг внутри страны побежден „окончательно и бесповоротно”, КГБ вновь приобретал утерянное положение — разящего меча власть предержащих, щита, охраняющего власть от грозящей ей опасности не извне, а изнутри страны. Андропов постарался извлечь из этого максимально возможные для себя выгоды.
        Первый шаг в этом направлении был предпринят за несколько лет до приезда Никсона в Москву.
        Был полдень 25 августа 1968 года. Нежаркий московский день подходящего к концу лета. Неподалеку от Лобного места собралось несколько человек, чьи имена еще никому не известны, кроме Андропова. Его агенты уже ждут их. То, что произойдет на Красной площади,через несколько минут войдет в историю как первое открытое столкновение тех, кого потом назовут диссидентами, с режимом.
        Шуршат по брусчатке мостовой шины проезжающих автомобилей, хлопают крыльями взлетающие голуби, неторопливо отзванивают куранты на старинной башне. Незыблемо высится кремлевская стена, позади суетится занятый собою ГУМ, многозначительно молчит Лобное место и напевно устремляются в высь голубого неба яркие купола Василия Блаженного. Посреди этой симфонии звуков, посреди этих столько всего уже повидавших декораций - КУЧКАлюдей, в которых многие видят новых блаженных, решается бросить вызов, начать борьбу.
        Противостоит им в этой борьбе человек, который в своем кабинете на Лубянке с нетерпением ждет сообщений о том, что происходит на Красной площади. Это борьба неравных.
        — Кажется трудно что-либо сделать. Система очень сильна, — скажет позднее А. Сахаров. Но это не остановит ни его, ни остальных и в конечном счете заставит Андропова признать их и, кто бы мог подумать, даже вступить с ними в переговоры.
        Уже одно то, что шеф КГБ не смог обойти их молчанием, свидетельствовало о многом.
        ...- Термин „диссидент” является ловкой пропагандной выдумкой, призванной ввести в заблуждение общественность, — читал заранее заготовленный текст речи Андропов. Он гордился тем, что на Политбюро всегда говорил без бумажки, соперничая в этом только с Громыко, теперь же, хотя перед ним и была проверенная аудитория — все свои работники Ведомства, — надо было взвешивать каждое слово.
        — Пустив его в ход, буржуазная пропаганда, — продолжал он, — рассчитывает изобразить дело так, будто советский строй не терпит самостоятельной мысли своих граждан, преследует любого, кто „думает иначе”, то есть не так, как это, мол, предписывает официальная линия. Такая картина не имеет ничего общего с действительностью, — заключил председатель КГБ, выступая с докладом, когда сам факт диссидентского движения скрывать больше было нельзя.
        И если бы кому-нибудь из сидевших в зале вспомнился мольеровский Тартюф, он должен был бы уловить сходство между ним и руководителем советской тайной полиции. Но если их познания в литературе так далеко не заходили, то наверняка многие из них были знакомы с песней Высоцкого, в которой рассказывалось о Лжи, укравшей у Правды одежду, присвоившей ее себе и щеголяющей в ней.
        ...Их было всего восемь человек. Они сели на край тротуара у Лобного места и развернули самодельные плакаты из белой материи, на которой было написано: „Руки прочь от ЧССР!”, „Долой оккупантов!”, „3а вашу и нашу свободу!”, „Свободу Дубчеку!”. Почти тут же с разных сторон на них набросились. Виктор Файнберг почувствовал острую боль, и лицо его залила кровь. Рядом Павла Литвинова осыпали ударами мужчина с увесистым портфелем и женщина с тяжелой сумкой, а подлетевший какой-то человечек с перекошенным от злобы лицом выкрикивал: „Давно я охочусь на тебя, жидовская морда!”.
        — Остальная толпа недоумевала, — рассказывал потом мне П. Литвинов. — Не могли понять в чем дело... Задавали нам вопросы... Наших плакатов они разглядеть не успели. Мы объясняли... Кричали и шумели только те граждане, которые напали на нас.
        Эти „граждане”, не предъявив никаких документов, дающих им право производить арест, запихнули демонстрантов в машины и увезли в 50-е отделение милиции на углу Пушкинской улицы и Столешникова переулка. Лишь только здесь они предъявили свои красные книжечки, на которых стояло: КГБ.
        То, что демонстрантов привезли в отделение милиции, показывало, какой тактики в борьбе с диссидентами намерено придерживаться Ведомство Андропова. Оно будет пытаться изобразить их обычными нарушителями порядка, которыми и надлежит заниматься милиции. Таким образом и диссиденты не оставались безнаказанными, и в то же время можно было продолжать утверждать, что за политические выступления никто не преследуется.
        Трудно точно определить дату, когда родилось движение, которому дали имя диссидентского, движения инакомыслящих. Одни считают началом его демонстрацию, когда около ста человек 5 декабря 1965 года собрались у памятника Пушкину в Москве, чтобы выразить возмущение арестом А. Синявского и Ю. Даниэля. Люди стояли на заснеженной площади в центре Москвы, не зная, что предпринять, но чувствуя стихийную потребность быть здесь, с теми, кто думает так же, в этом черпая силу и уверенность в то, что все-таки что-то сделать можно, что если собралось столько людей, среди которых немало известных, — значит, не все безнадежно. „Надежды юношей питают...”, — мог бы сказать с высоты своего умудренного величия Пушкин. Мог бы, но даже и ему тогда бы никто не поверил. В тот декабрьский день всем хотелось верить в себя, забыть о страхе и наконец-то заглянуть в лицо надежде!
        Другие полагают, что диссидентское движение началось раньше, не в морозные дни декабря 1965 года, а весной, когда в нескольких университетах прошли диспуты и раздавались требования пересмотра и переоценки истории страны. Иные идут еще дальше и видят начало движения в появлении „Доктора Живаго” или даже „Оттепели” и „Не хлебом единым”. Указывают как на толчок к развитию инакомыслия чтение стихов у памятника Маяковскому, стихийно возникшее летом 1959 года. Обращают внимание на письмо Сахарова к Хрущеву, призывавшее прекратить испытания водородной бомбы, написанное им зимой 1958 года и ходившее в списках. В общем, точно сказать,когда началось диссидентское движение нельзя. Да и началось ли оно? Не жило ли всегда в глубине нашего сознания глубокое, хотя и не всегда осознанное и понятное нам недовольство тем, как мы живем, даже если оно еще не перерастало в недовольство существующей властью?
        Это недовольство выражало себя в бесчисленных анекдотах, в неверии в лозунги и речи правителей, в нежелании делать то, что требует власть, в стремлении обойти, обмануть власть и сделать жизнь для себя сноснее, легче. Это недовольство скандировали рифмы стихов, оно неслось вначале со сделанных на рентгеновских снимках пластинок, а потом и с магнитофонной ленты под переборы гитары охрипшим, надрывным голосом врывалось оно в каждое застолье, будоража душу, беспокоя мысль.
        Застучали мне мысли под темечком
        Получалось, я зря им клеймен
        И хлещу я березовым веничком
        По наследью минувших времен.
        Как река зимой было сковано, загнано вглубь это недовольство льдом сталинского террора. Но ведь и сам террор был признаком того, что сопротивление продолжалось. Как только же появились первые проталины во льду — тут же хлынуло наружу недовольство. Оно могло бы смести советский режим. Если это не произошло, то за это режим должен благодарить ведомство Андропова. И совсем это не случайно, что именно в то время, когда в стране вновь после долгого перерыва появляется открытая оппозиция, режим выдвигает на пост „охранителя спокойствия” такую личность, как Юрий Андропов.
        Вновь наступило время, когда, казалось бы, всесильной и давно победившей партии надо было вступить в борьбу за тотальное руководство над обществом и тотальный контроль над поведением каждого человека. Андропов и был как раз тем, кто давно настаивал на таком тотальном контроле надо всеми и всем. Его приверженность к политике „закручивания гаек” не являлась секретом для тех, кто выдвигал его. Не мог не обратить внимания заведующий агитпропом Суслов на появившуюся 12 апреля 1951 года в „Правде” статью тогда мало кому известного второго секретаря ЦК компартии малозначительной республики. В этой статье „О партийном контроле на производстве” нет ничего нового. В ней опять в который раз повторяются шаблонные призывы о необходимости усиления „партийного контроля за хозяйственной деятельностью администрации”, „к воспитанию кадров в духе строжайшего соблюдения партийной и государственной дисциплины”. Через тридцать лет Андропов вновь выступит с теми же призывами, тем самым утверждая то, что стремится скрыть: все усилия партийного руководства в этом направлении не привели к желаемым результатам.
        Важно было не то, что писал молодой Андропов в своей статье. Важно выбранное им время. Только что закончилась организованная Сусловым чистка партийного аппарата. В ходе ее был снят 61 секретарь обкома. Из них 50 были арестованы, в том числе и начальник Андропова Куприянов.
        Скорее всего статья Андропова, как и все, что он делал, служила одной цели — привлечь внимание к себе в нужный момент. А такой момент, по его расчетам, как раз настал. Освободились места. Теперь он во всеуслышанье заявлял, что контроль еще недостаточен, что те, кому была поручена эта задача, не справились с ней, что он может, хочет и готов взяться за это дело.
        Конечно, с тех пор Андропов совершенствовал свои методы воплощения в жизнь тотального орвелловского контроля. Он отбросил в сторону грубую сталинскую дубинку. На его руках появились мягкие эластичные перчатки. Душить в них удобнее, следов они не оставляют. Он скинул тяжелые кованые сапоги, чей грохот был слышен издалека. Он предпочитает подкрадываться без излишнего шума, внезапно. Так надежнее, так можно убрать кого нужно, не привлекая внимания. Он не пользуется „черными воронами”. Зачем привлекать внимание? Свои жертвы он перевозит в фургонах с надписью „Молоко”, „Фрукты-овощи”, „Мясо”.
        Именно такой человек, способный действовать скрытно, проявить изобретательность, хитрость, и нужен был режиму в его борьбе с инакомыслящими. Для такого человека не должны были служить помехой такие „мелочи”, как, скажем, моральные принципы. Они должны были просто перестать существовать для него. Моральным для него должно было быть лишь то, что выгодно и полезно режиму, с которым он полностью должен был отождествить себя, поняв раз и навсегда, что, защищая режим, защищает себя, и ради этого способен на все, на любую низость, любое коварство и вероломство. То, что для такого человека и предательство обычное дело, наверное, не раз приходило в голову Брежневу, когда он вглядывался в столь резко выделявшегося на фоне его днепропетровских и кишиневских дружков лицо начальника секретной полиции. Любивший хорошо пожить, коллекционировавший иностранные автомобили, Брежнев чувствовал себя явно не в своей тарелке в присутствии спокойного, умеющего хорошо держаться и откровенно гордившегося этим Андропова.
        Вот Устиныч — это другое дело. С этим все просто. И матом обложить можно, и выпить. С ним все понятно. Что скажут, то и сделает. Всегда на подхвате. Устиныч свой. Ему власть передай — ничего не изменит. Идей у него своих никаких. Так, болтает только. Про всякие там опросы... Общественное мнение исследовать предлагает. Письма изучать... Услыхал где-то про то, как технику для этого используют, и как человек, от техники далекий, уверовал в то, что она способна творить чудеса. Крестьяне, они всегда так, вспомнив о своей молодости, наверное, подумывал Брежнев, при виде машины в восторг приходят. Все это чепуха. Главное, на Устиныча можно положиться, а вот этот, Юрий... За этим особый глаз нужен.
        Его инстинкт подсказывал ему, что следует опасаться этого человека, так напоминавшего ему двух других начальников тайной полиции. Такой же взгляд он замечал у Берии, и так же смотрел сквозь стекла очков со своих портретов Гиммлер. Каждый раз, когда он встречал Андропова, он думал, как все-таки правильно он сообразил приставить к нему Цвигуна. Тот постоянно держал его в курсе того, что происходит в ведомстве, а что не мог по какой-либо причине передать сам, то передавала своей сестре Виктории Брежневой его жена.
        От Андропова и это не укрылось. И он это использует. Брежневу через посредство Цвигуна становится известно то, что председателю КГБ было выгодно и полезно. В то же время он сохраняет осторожность. Знает, что и в собственной квартире в полной безопасности себя чувствовать не может. Созданная режимом атмосфера всеобщего подозрения проникала и в квартиру начальника тайной полиции. И здесь так же прикладывали палец к губам, если вели речь о чем-то рискованном, и молчаливо указывали на стены и потолок. Нет, не мог чувствовать себя в полной безопасности в собственной квартире в доме 26 по Кутузовскому проспекту „охранитель спокойствия империи”. В кабинете на Лубянке было надежнее...
        Сообщение о демонстрации на Красной площади мгновенно подсказало ему всю выгоду того, что произошло. Ведь это была сфера деятельности Пятого управления, возглавлявшегося Цвигуном.
        Хотя это управление и было создано Андроповым, но когда речь зашла о том, кого поставить во главе него, он предложил Цвигуна. Брежнев ничего не подозревая, согласился.
        Разумеется, Андропов как председатель КГБ отвечал за все, что делается этим учреждением. Однако то, что управление, борющееся с диссидентами, возглавлялось родственником генсека, давало возможность сослаться на то, что, дескать, инициатива в принятии тех или иных решений принадлежит не ему, что он вынужден мириться с тем, что происходит, что, будь он у власти, он повернул бы дело иначе. Именно такое впечатление он пытался создать, вызывая к себе диссидентов для переговоров.
        Так было и в тот день, когда он появился на встрече с делегацией крымских татар.
        — Моя фамилия Андропов. Я председатель КГБ, — сказал человек в отличном сером костюме и аккуратно зачесанными назад седеющими волосами, усаживаясь за стол. — Со мной товарищи Щелоков и Руденко.
        — Вы представляете КГБ или Политбюро? — спросил один из делегатов, обращаясь к Андропову.
        — Это не имеет большого значения, — улыбаясь ответил главный полицейский.
        — Разница есть... Мы будем разговаривать с представителем Политбюро, а не с КГБ, — раздались голоса.
        — Конечно же, мне поручили возглавить эту комиссию как кандидату в члены Политбюро, — стараясь разрядить атмосферу, объяснил Андропов.
        — Это другое дело... В таком случае мы будем разговаривать...
        — Только не все сразу, — все тем же дружелюбным тоном предложил Андропов.
        В течение двух часов говорили делегаты о допущенной по отношению к их народу несправедливости, просили разрешения вернуться после четвертьвековой ссылки на родину. Терпеливо выслушав всех, Андропов сказал:
        — Нам понятно ваше желание сохранить свою национальную самобытность, свой язык и культуру. Вы имеете на это полное право... Могу вам также сообщить, что вопрос о снятии обвинения решен... Что касается возвращения в Крым — по этому вопросу решения пока нет. Мы сделаем все, чтобы вам было хорошо в Узбекистане.
        — Но мы хотим домой, в Крым! — воскликнули делегаты.
        — Понятно, что решение вашей национальной проблемы давно назрело, — продолжал Андропов. — С этим я спорить не собираюсь. Но хочу вам сказать, что, имея дело в течение многих лет с национальными проблемами, я стал специалистом по национальному вопросу.
        Возможно, что в этот момент кому-то из делегатов вспомнилось, что тот, кто отдавал приказ об их выселении, тоже считался специалистом по национальному вопросу. Это был, по выражению Ленина, „чудесный грузин”, который в начале века с помощью Бухарина написал брошюру „Марксизм и национальный вопрос”, ставшую затем руководством по решению всех национальных проблем. Как же предполагал специалист Андропов решить очередной национальный вопрос 14 лет спустя после смерти "чудесного грузина”? Принимал ли он по-прежнему сталинское положение о том, что отсутствие общности территории лишает нацию права называться нацией? Если так, то людям, принадлежавшим к лишившейся своей территории нации, остается только одно — раствориться в окружающей среде. Исчезнуть должна древняя культура, забыты должны быть обычаи и традиции, ненужным, лишней обузой становится язык. Это ли подсказывал Андропову его опыт или же он понимал, что национальное самосознание подобно пружине: чем больше ее сжимаешь — тем сильнее сила отдачи? Казалось, в правильности такого сравнения его должно было убедить то, чему он стал свидетелем в
Венгрии, и он действительно заговорил об этом.
        — Одиннадцать лет назад мне довелось быть послом в Будапеште. Вы знаете, что там произошло...
        — Но мы не венгры. Мы — советские граждане! — воскликнул кто-то из делегатов.
        Он мог бы добавить, что речь не идет ни о выходе из советской сферы влияния, ни об изменении политической и экономической системы.
        Речь шла лишь об одном: гарантированном советской конституцией праве каждого жить в своей стране там, где ему хочется. И все!
        Вот как раз воспользоваться этим правом Андропов разрешить им не собирался. Политические цели режима были для него важнее судьбы нации. То, что это обрекает ее на исчезновение — его не заботило.
        — Стало быть, вы хотите Крым и ничего больше? — тем же спокойным, бесстрастным тоном спросил он.
        — Только Крым, — раздалось в ответ.
        На этом беседа закончилась. Уходя, делегаты поинтересовались, не будут ли их преследовать по возвращении в Узбекистан и можно ли им будет провести собрание с тем, чтобы на нем рассказать о встрече в Кремле.
        — Конечно, — заверил их Андропов. — Если хотите, я позвоню Рашидову и попрошу предоставить вам ташкентский театр Навои, — и он, улыбаясь, пожал им руки.
        Если бы те, кто покидал встречу в Кремле,смогли бы перенестись на 11 лет назад и оказаться в Будапеште в тот момент, когда от подъезда советского посольства отъезжала машина, увозившая в советскую тюрьму генерала Кирали, то они увидели бы тогда на лице смотревшего ему вслед Андропова точно такую же улыбку.
        — Я никогда не забуду эту улыбку инквизитора. Он и убивая продолжал бы улыбаться, — вспоминал спустя много лет чудом уцелевший генерал.
        Но возбужденные встречей делегаты крымских татар не обратили внимания на такую мелочь, как улыбка председателя КГБ. А зря... Придай они ей большее значение и для них, возможно, не явился бы неожиданностью тот прием, который им оказали по возвращении из Москвы. Ни о каком собрании не могло быть и речи. Те, кто пытался заикнуться об этом, были брошены в тюрьму. У тех же, кто набравшись смелости, вернулся в Крым, отобрали все имущество, вышвырнули из купленных ими домов, на их глазах снесли их бульдозерами, а самих вновь выслали в Узбекистан.
        Вот тогда они, наверное, по достоинству оценили слова Андропова и его улыбку, его способность убивать улыбаясь.
        Эта его улыбка вводила в заблуждение многих. Как и его очки в тонкой оправе. Они придавали ему непривычный для обитателей Кремля интеллигентный вид. Иным взгляд за стеклами очков представляется понимающим, сочувствующим. Но если взгляд Андропова мог ввести в заблуждение, то дела его ведомства сомнений не оставляли. И тем не менее, человека, пятнадцать лет возглавлявшего самую страшную в истории тайную полицию, как только он займет место в Кремле, начнут представлять неким скрытым либералом. И никому в голову не придет вспомнить о том, что весной сорок пятого года тоже интеллигентно выглядевшего в своем пенсне, вступившего в переговоры с союзниками Гиммлера, рисовали как вынужденного исполнять приказы фюрера скрытого либерала.
        Если бы мы заглянули в кабинет Андропова утром, то увидели бы, что представленные ему доклады о том, что произошло в стране за минувшие сутки обязательно охватывают следующие разделы: диссидентство, эмиграция евреев, верующие, национальное движение в республиках.
        Говоря военным языком — это те направления, по которым КГБ наносит свои удары.
        Иного от режима ожидать было и нельзя. Иная реакция означала бы, что режим готов пойти на уступки. Но пойти на уступки для тоталитарного режима — это значит подписать свой смертный приговор.
        Тоталитаризм органически неспособен к изменениям. Когда начинаются изменения — прекращается тоталитаризм. Андропов это понимал. Но он понимал и другое. Новая обстановка требует иных методов. Тем более теперь, когда наступила пора детанта, когда каждое движение режима, особенно в столице, тут же становится достоянием мировой прессы. Андропов лавирует, хотя предвидеть всего, что последует за первой поездкой Никсона в Москву он не мог.
        Президент США, предпринимая свою поездку, надеялся, что широкое привлечение Советского Союза к решению важнейших международных вопросов сделает его заинтересованным в сохранении стабильности в мире.
        Самолет с гербом Президента Соединенных Штатов несся к Москве, и Никсон, положив перед собой блокнот, набрасывает те, на его взгляд, выгоды, которые СССР получит в результате новых отношений с США.
        ...Техническое сотрудничество... Расширение торговли... Выгодные займы... Поставки зерна и новейшего оборудования... — с энтузиазмом записывает Никсон. А вместе со всем этим президенту США представлялись врывающиеся на просторы замкнутой империи ветры с Запада, после чего империя уже не сможет жить по-прежнему. В ней произойдут изменения. Необратимые изменения.
        Это еще раз напомнило слова Шопенгауэра о том, что „Установлению истины наиболее успешно препятствует не ложное внешнее впечатление, создаваемое теми или иными вещами и явлениями и могущее привести к ошибке, и не слабость рассуждений, а заранее сложившееся мнение, предубеждение, предрассудки, которые как псевдоаприори стоят на пути истины и подобны встречному ветру, отгоняющему корабль от земли, заставляя его плыть и грести напрасно”.
        Журналисты из ”Нью-Йорк Таймс”, ЮП и АП пришли ко мне в мою квартиру во дворе старого московского дома в Тверском-Ямском переулке в самый разгар детанта. Многим все виделось в радужных красках.
        — Идет же эмиграция, — возразил мне на мой пессимизм один из гостей.
        — Но ее могут приостановить в любой момент, — не соглашался я.
        — Не спорьте — произошли огромные изменения...
        — Однако это не необратимые изменения. В самом режиме ничего не изменилось...
        На том мы и расстались.
        Летевшему в Москву Никсону тоже все представлялось так, как рисовалось ему в его планах. Потом, когда он пожимал руку Брежневу и видел его сияющее от удовольствия только что подписанными соглашениями лицо, Никсон и в самом деле был близок к тому, чтобы поверить в искренность сказанных Брежневым накануне слов: „Вы можете полагаться на меня... Но есть определенные силы, которые не заинтересованы в улучшении отношений между нами”.
        *Андропов занял, как и положено было по неписаному кремлевскому протоколу, свое место с краю. Он, как и все, аплодировал. Казалось, улыбке не сойти с его лица. Лишь сев в машину и оставшись один, он, наконец, сбрасывает ее, как надоевшую маску. Сняв очки, он зажмурил уставшие от блеска люстр глаза. Эта помпа явно не для него. „Люди плаща и кинжала работают в темноте”, — пронеслась в голове фраза из какого-то детектива. Блаженны были времена, когда так работали шпионы. Теперь приходится работать круглосуточно. И при свете люстр тоже. Он протер глаза. Ничего, он к этим люстрам привыкнет... А детант этот не так уж и плох, — размышлял начальник тайной полиции. — Над этим следует подумать... Он опять надел очки. — Нет, это совсем неплохо, — повторил он про себя. — Ее, эту разрядку, просто надо суметь использовать, — заключил он в тот момент, когда автомобиль въехал в ворота Лубянки.*
        Последующие события показали, что он оказался прав в своих расчетах. Для развития шпионажа и подрывных действий лучшего подарка, чем политика, предложенная Никсоном, трудно было себе представить.
        Самолет с гербом президента США покидает Внуково и радостный Никсон записывает: „Я заметил большие перемены с 1959 года. Больше автомобилей на улицах, люди лучше одеты”.
        Это действительно легко было заметить. Но сообщили ли Никсону, что незадолго до его визита в Москве прошли массовые обыски? Люди Андропова искали „Хронику текущих событий„. Знал ли президент США, что за восемь дней до его приезда на улицах Каунаса произошло то, чего этот древний город никогда не видел? Живым пламенем вспыхнул рабочий Ромас Каланта, своим самосожжением выразивший протест против преследования католической церкви. Знал ли президент США, что стоявший где-то неподалеку от него на приеме в Георгиевском зале интеллигентного вида человек в дорогом костюме и приятными манерами за четыре дня до его приезда сурово подавил демонстрацию во время похорон Каланты в Каунасе?
        Даже если бы Никсон и знал об этом, планов его это бы не изменило. Точно так же его приезд нисколько не повлиял и на деятельность Андропова. Своими действиями внутри страны он как бы балансирует то, что Советский Союз предпринимает на международной арене. Так, едва успевают в июне 1973 года подписать соглашение о предотвращении ядерной войны, как начинается процесс Якира и Красина.
        Конечно, это не значит, что Брежнева надо было считать „голубем”, а Андропова — „ястребом”. В кремлевском птичнике такое разделение ничего не объясняет. Все дело в выгоде. Брежневу была выгодна та политика, которую он проводил. С помощью западной техники и на деньги Запада он хотел добиться того, что не удалось Сталину с его пятилетками и Хрущеву с его кукурузой и целинными землями и бесконечными перестройками, — вывести Советский Союз из состояния отсталости. Это было его политикой, и потому даже тот, кто был согласен с ней, но видел в Брежневе соперника, должен был сделать все, чтобы эта политика потерпела неудачу. Андропов так и поступает. И, самое интересное, Брежнев не в силах ничего сделать, чтобы помешать ему. Он может сколько угодно хлопать Никсона по плечу и заверять его в дружеских чувствах, но он не способен помешать КГБ чинить расправу в стране. Андропов не оставлял ему никакого выхода. Если он воспротивится репрессиям, это приведет к ослаблению режима. Если он за них, он ставит под угрозу собственную политику, а, стало быть, и свою собственную власть. К тому же при втором варианте
Брежнев шел бы не только против председателя КГБ, но и против себя. Ведь и он лично против репрессий ничего не имел. Ему только хотелось, чтобы все делалось так, чтобы не мешало проведению его политики. Конечно, и у него не вызывало восторга то, что и в том, и в другом варианте это ведет к укреплению позиций Андропова, у которого к тому же были свои идеи, как вывести страну из состояния отсталости, не прибегая к детанту. Его программа кражи технических секретов на Западе набирала темпы без столь милых Брежневу помпезных приемов. Как упорный крот, роя свой туннель, он добивается успеха. Решить, как быть, Брежнев не может и потому ничего не предпринимает. Это лишь на пользу Андропову. В глазах всех именно он становится охранителем империи. Власть его растет. Когда Брежнев и его союзники, наконец, осознают это и пытаются что-то предпринять — уже поздно. Человек на Лубянке переиграет человека в Кремле.

        УБИВАЙ ЧУЖИМИ РУКАМИ
        Полковник Уайт едва успел переступить порог своего дома, как раздались выстрелы. Автомобиль, откуда стреляли, тут же рванулся с места и вскоре исчез в лабиринте афинских улиц.
        Произошло это вскоре после того, как выходящий в Вашингтоне журнал „Каунтерспай” раскрыл имя руководителя американскими разведывательными операциями в Греции. Раскрыв инкогнито полковника Уайта, журнал подписал ему смертный приговор. Его исполнение не заставило себя долго ждать.
        Убийство полковника Уайта явилось наиболее вопиющим выражением той кампании по разложению и ослаблению американских разведывательных служб, которая развернулась в США в 70-е годы. Одна за другой выходят книги, „разоблачающие” ЦРУ и ФБР, газеты объявляют сами разведывательные действия, особенно тайные, аморальными. Никого не интересует, в каком мире он живет. Все словно вдруг забыли, что в этом мире происходит, что существует и беспрерывно расширяет масштабы своей деятельности, которую он отнюдь не считает аморальной, — КГБ. На сотрудников ЦРУ и ФБР оно оказывает деморализующее действие. Опытные агенты начинают покидать эти организации. Тайные операции запрещаются. Бюджет сокращается. Это приводит к тому, что, когда президент Картер наконец-то решается предпринять попытку освободить заложников, выясняется, что у американской разведки нет в Иране ни одного агента. И это после того, как Иран в течение нескольких десятилетий находился под сильным влиянием Америки!
        Такое положение, разумеется, не укрылось от внимания тех, кто в Москве следил за положением дел в стане своего главного противника. Ослабление американских разведывательных служб явилось настоящим подарком для Андропова. Его успехи этим во многом и объясняются, хотя нельзя не отдать должного и ему, сумевшему за 15 лет превратить Ведомство в современную организацию. Немалую роль в этом сыграли и бывшие гестаповцы, перешедшие после войны в КГБ. Связи между германской и советской секретными службами берут начало еще в 20-е годы. Они достигают апогея с приходом к власти Гитлера, когда с помощью сложной, организованной гестапо по просьбе Сталина интриги, был уничтожен маршал Тухачевский и другие военачальники. Гиммлера сталинские методы осуществления массового террора привели в такое восхищение, что он пришел к заключению, что осуществить такой террор способен только человек, в жилах которого течет монгольская кровь, унаследованная от Чингисхана. А в конце войны загадочно исчезает сам глава гестапо — генерал Мюллер. Через некоторое время выясняется, что он занял пост советника на Лубянке. По всей
вероятности, Андропов еще застал его там, как и многих бывших мюллеровских сослуживцев.
        Но, пожалуй, наиболее значительный вклад в дело превращения КГБ в ту организацию, которую мир знает сегодня, внес человек, которого в начале 60-х годов „Известия” приветствовали заголовком „Здравствуйте, товарищ Филби!”
        История этого человека начинается в тридцатые годы в Кембридже. Там Филби вместе со своими друзьями по университету Гаем Берджесом, Доном Маклином и Антони Блантом поступает на службу советской разведки. Ким Филби талантлив. Он умеет приспосабливаться и скрываться. Его карьера не знает препятствий. В 44 года он становится ни больше ни меньше, как заведующим тем самым отделом английской разведки, которому поручено бороться с разведкой ...советской. Человек, носящий имя одного из киплинговских героев, оказывается в центре драмы по-истине шекспировского масштаба. Однако ни лировские терзания, ни гамлетовские сомнения ему не знакомы. Как и полагается правоверному коммунисту, он не испытывает колебаний, и потому вся деятельность возглавляемого им отдела, будь она известна в то время, могла бы стать сюжетом не драмы, а сатирической комедии, фарса, подобного тому, который разыгрывают персонажи Шоу.
        Так продолжается без малого два десятилетия. Лишь в 1963 году, почувствовав, что его подозревают, Филби исчезает из Бейрута, где он тогда находился. Проходит еще какое-то время и все объясняется. Корреспонденты „Известий” сообщают о „среднего роста, немолодом, но крепком еще человеке... в теплом, подбитом цигейкой пальто и меховой шапке”, вышедшем зимним утром на прогулку по Гоголевскому бульвару в Москве. Это и был советский шпион Филби.
        Большинство тех, кто знакомится с его биографией, гипнотизирует внешняя сторона ее. Редко у кого хватает терпения и интереса копнуть глубже. Но то, что простительно журналистам, непростительно британской разведке, прошедшей мимо некоторых эпизодов биографии своего будущего сотрудника. Так, знаменитое М-15 не обратило внимания на то, что во время поднятого коммунистами в 1931 году восстания молодой Филби оказался в Вене, а спустя пять лет, уже став журналистом, в Испании. Однако если в Вене он был поражен жестокостью, с которой было подавлено коммунистическое восстание, то в Испании жестокость коммунистов, свидетелем которой он здесь становится и которая вызывает возмущение у его коллеги Д. Орвелла, его оставляет равнодушным. Не испытывает он раскаяния и тогда, когда узнает о разоблачении на XX съезде преступлений Сталина, которому столько лет служил верой и правдой. Угрызений совести, помогая стране ГУЛага, он не испытывает.
        Такой человек с атрофированным чувством совести — идеальный помощник для Андропова. Он становится его важнейшим советником. По иронии судьбы происходит это спустя двадцать лет после того, как Филби точно в такой же роли выступал в ...Вашингтоне. Ведь это он, советский шпион Филби, был откомандирован британской разведкой в 1948 году для помощи американцам в организации ЦРУ.
        Товарищ Филби — частый гость в кабинете председателя КГБ. По-русски, с акцентом, который становится все менее заметным по мере его пребывания в Москве, он дает неоценимые советы о том, как перестроить работу Ведомства, чтобы сделать ее более эффективной в современных условиях.
        КГБ пополняется новыми людьми. Они лучше образованы, а те, кто работает в Москве, отличаются и более широким кругозором. В 60-е годы Советский Союз уже не такое изолированное от мира государство, каким он был в начале 50-х годов. Уже не в новинку туристы из западных стран. Все чаще Москву и другие крупные города посещают иностранные гастролеры и спортсмены. Те, кому повезло побывать за границей, привозят оттуда массу всяких вещей, которые своими яркими красками разрывают черно-серое однообразие московской толпы.
        Для тех, кто жил в то время, кто помнит его и был молод тогда, каким бы тяжелым оно ни казалось сегодня, могут и к нему, к этому времени, отнести слова Аполлинера:
        Но время это, как ни тяжко бремя,
        Оплакивать ты будешь: ведь оно
        Промчится быстро, как любое время.
        Постепенно советская столица приобретает черты космополитического города, что так или иначе отражается на молодежи, откуда черпает свое пополнение КГБ.
        Среди них много людей с техническим образованием. Ведомству не составляет труда приобрести необходимых специалистов. Возможности, которыми оно располагает, неограниченны. Молодых специалистов обеспечивают отдельными квартирами, высокой зарплатой, доступом в закрытые распределители, где они могут приобрести недоступные остальным продукты и вещи.
        Но как бы тщательно ни процеживало Ведомство свои будущие кадры, оно не в состоянии избежать одного: кадры — отражение советского общества со всеми присущими этому обществу пороками: отсутствием моральных принципов, пьянством, развратом. Здесь так же, как в любом другом советском учреждении, подтасовывают факты, чтобы создать у начальства выгодное для подчиненного впечатление.
        Левченко вспоминает, как его начальник в Японии раздумывал над тем, стоит ли сообщать в Центр то, что ему стало известно, и что хотя и было само по себе весьма важно, но могло неблагоприятно отразиться на его карьере. Можно не сомневаться, что случай этот не единичный.
        Наивно было бы думать, что КГБ — это сборище фанатиков, беззаветно преданных советскому режиму. Лучше кого-либо другого в стране они знают, что собой представляет режим, который они поставлены защищать. Им известно о его преступлениях и то, что без их Ведомства этот режим не продержался бы и дня. Они знают, что прав был бежавший в 1969 году в Англию автор „Бабьего Яра” Кузнецов, заявивший: „Всем известно, что число погубленных КГБ людей насчитывает миллионы. Но если подсчитать тех, которых оно терроризирует и калечит, то сюда войдет все население Советского Союза”.
        Знание всего этого превращает большинство служащих в КГБ в циников, не имеющих никакой иной цели, кроме собственного благополучия. Но есть, конечно, и фанатики, все еще верящие в заложенную в их головы ложь. Есть и откровенные убийцы, готовые на любые преступления и получающие удовлетворение от этого. Все они так или иначе — продукт советского воспитания, о котором Авторханов замечает, что цель его — вышибить из сознания то, что Аристотель называл „разумной душой” и до предела обострить постоянным террором врожденный страх. „Большевики, — пишет Авторханов, — начали разрушение „старого мира” с разрушения чести и морали. Они преуспели в этом, и армия бесчестных и аморальных людей „наводнила великую страну ... Из таких подлецов Сталин создал свою тайную полицию, где служебное рвение ценилось по шкале изобретательности в преступных методах и в виртуозности в совершаемых подлостях”.
        Со времен Сталина в этом отношении мало что изменилось. Такую организацию, в которой легко уживаются аморальные циники, верящие в ложную мораль фанатики с откровенными садистами и убийцами, и унаследовал Андропов. В этом смысле менять он ничего не собирался, так как понимал, что только такая организация и нужна и способна служить советскому режиму.
        Пятнадцать андроповских лет явились годами завершения перестройки КГБ. Оно состояло из восьми главных управлений, которые размещались как в старом здании на Лубянке, так и в новом, выстроенном под Москвой. Кроме того, в его распоряжении и множество других помещений по всей столице. В одном из них, в старинном особняке у Зубовской площади, Левченко проходил подготовку, во дворе дома № 6 по улице Горького в невзрачном одноэтажном, сохранившемся еще с дореволюционных времен здании, — явочная квартира, в сером комплексе рядом с Белорусским вокзалом — пограничное училище.
        Главные управления делятся на управления. В составе Первого Главного управления, которое с 74-го года возглавлял старый знакомый Андропова по Будапешту В. Крючков: управление „С”, ведающее шпионской сетью за границей, управление технического шпионажа; управление ”К”, в чью задачу входит проникновение в разведки иностранных государств. Кроме этих управлений в составе Первого Главного — три службы: первая анализирует добытые советской агентурой данные и на основе этого составляет ежедневные доклады для Политбюро и свои прогнозы на развитие событий в той или иной стране; вторая, так называемая служба активных мероприятий, занимается дезинформацией; третья анализирует работу разведывательной сети. Эта служба делится на 11 отделов, в ведении которых находится одна страна или группа стран. Так, первый отдел занимается США и Канадой.
        Новшеством Андропова явилось создание отдела, в котором собрана элита советской разведки. Им разрешают совершать „свободный полет”, подобно первым воздушным асам или подобно тому, как это делает герой книг Яна Флеминга, с которым некогда вместе служил Филби. Возможно, что и появился этот отдел под влиянием Филби. Его сотрудники, числясь в составе научных институтов, вроде Института США и Канады, свободно путешествуют по разным странам, посещая конференции, университеты, лаборатории, торговые выставки. Они хорошо одеты, у них отличные манеры, они владеют языками и расчетливо неортодоксальны в своих беседах с теми, с кем им поручено эти беседы вести. Вот эти пересаженные на почву КГБ воображением Андропова советские Джеймсы Бонды являются для него идеалом советского разведчика. Однако есть во всем этом и чисто советская черта: это своеобразная награда ветеранам, привыкшим жить за границей, для которых поездка туда — дополнительное вознаграждение.
        Второе Главное управление в отличие от Первого своим острием направлено вовнутрь страны. Третье - следит за положением дел в советской армии, где держит широкую сеть агентов. Одно из самых старых Главных Управлений — пограничное, имеющее в своем распоряжении от 300 до 400 тысяч человек, оснащенных танками, артиллерией и патрульными судами. Людей в зеленых фуражках — первое, что видит приезжающий в Советский Союз, и последнее — тот, кто его покидает.
        Еще одно новшество Андропова — Пятое Главное управление создано специально для подавления инакомыслия во всех его проявлениях.
        Седьмое Главное управление следит за всеми иностранцами на территории Советского Союза. Восьмое — разрабатывает шифры, а Девятое — охраняет членов и кандидатов в Политбюро и правительственные здания. При режиме, где слежка является необходимым условием существования, КГБ тоже ее не избегает. В этом компартия опять следует примеру ордена иезуитов, где каждый имел свою „тень”, следящую за каждым его шагом. Для КГБ такой „тенью” является отдел административных органов ЦК, долгое время возглавлявшийся Мироновым. Такая система взаимного контроля призвана предохранить Политбюро от всяческих случайностей. Брежневу, однако, это показалось недостаточным. Видимо, приметил он в председателе КГБ нечто такое, что заставляло его опасаться этого быстро стареющего человека с холодным взглядом и дрожащими руками.
        В заместители Андропову Брежнев приставил двух своих старых приятелей: С. Цвигуна и Г. Цинева. А чтобы следить за опасным шефом тайной полиции было еще сподручнее, его помещают в квартиру в одном подъезде с Брежневым. И хотя опасен, но не отметить его заслуг нельзя. И вот 27 апреля 1973 года он становится полноправным членом Политбюро. При этом вряд ли многие обратили внимание на то, что произошло это почти ровно через двадцать лет после того, как было объявлено о приговоре к расстрелу Берия. Гораздо более важным было то, что повышение Андропова совпадает с расцветом так называемой политики разрядки и напряженности. Оно как бы служило предупреждением тем, кто рассчитывал на то, что „разрядка” приведет к каким-либо изменениям во внутренней политике советского режима.
        Позднее, вспоминая об этом времени, Никсон напишет в своих мемуарах: „Согласно сообщениям прессы и разведки, Брежнев провел тихую чистку Политбюро, по-видимому, избавляясь от противников детанта”.
        Жаль, что президент США не обратил внимания на слова тех, кто за несколько месяцев до поездки Брежнева в США был введен в Политбюро, и кто, если следовать логике Никсона, должен был бы стать сторонником политики разрядки.
        „Советское государство поддерживает национально-освободительные движения и решительно противостоит империалистической агрессии в любой даже самой отдаленной точке нашей планеты”, — так говорил один из новых членов Политбюро, министр обороны маршал А. Гречко.
        „Жизнь доказывает, что до тех пор, пока существует империализм... остается и реальная опасность для народов нашей страны”, — провозглашал другой новый член Политбюро Андропов. Если они были сторонниками детанта, то кто тогда был его противником?
        В речах и того, и другого эхом прозвучало то, что можно было прочитать в вышедших в 1952 году „Экономических проблемах социализма”.
        „...Чтобы устранить неизбежность войн, нужно уничтожить империализм”, — поучал Сталин. Иными словами, и Сталин, и через двадцать один год после него Андропов говорили одно и то же: чтобы устранить опасность для советского режима, надо уничтожить свободные страны Запада.
        Весьма характерно, что президент США даже не упоминает имени Андропова. Его выходу на авансцену советской политики, его участию в формировании ее не придали того значения, которое это заслуживало. А ведь именно в годы пребывания Андропова во главе КГБ Советский Союз под покровом мягко звучащего французского слова „детант” развернул невиданное до того наступление на силы демократии. При этом Москва применяла все тот же испытанный прием. Беспрерывно повторялись призывы к миру. Много лет назад, когда это было еще в новинку, американский ученый Стефан Поссони предупреждал, что „в коммунистической терминологии слово „мир” ...означает такое состояние конфликтной ситуации, при которой используются все средства, кроме открытой войны”.
        С тех пор как Андропов переехал на Лубянку, его главная обязанность — использовать эти средства. По сути дела он руководит необъявленной войной. Он же выступает в роли охранителя империи и сохранителя тишины в ее пределах. Кража технических секретов дает ему возможность влиять на развитие советской экономики. Его власть становится огромной. Такой еще не располагал ни один начальник тайной полиции. Он далеко оставил позади и Фуше, и Фукье-Тенвиля, и Гиммлера, и Берию. Его влияние чувствуется во всех сферах. Он „без пяти минут” генсек. Но эти пять минут все и решают. То, что в его руках концентрируется такая власть, не может не беспокоить тех, кто так же, как и он, стремится овладеть креслом генсека. Идущая за кулисами борьба принимает острый характер.
        Правда, пока мы еще ничего не слышим о другом претенденте. Да его пока таковым и не считают. Черненко все еще известен лишь очень немногим. Он все еще только тень Брежнева, хотя уже такая тень, без которой генсек, в отличие от героя Шамиссо, не может ступить и шагу. В Кремле привыкли к тому, что тяжело дышащий Устиныч, изо рта которого к тому же и дурно пахло, всего лишь тень. И вдруг... Устиныч делается членом ЦК. Однако это воспринимается как повышение, соответствующее его положению начальника секретариата генсека.
        Это действительно закулисная должность. Ведет свое происхождение она от созданного впервые при Сталине поста заведующего его личным секретариатом. Хотя это, на первый взгляд, чисто канцелярская должность, но занимающий ее становится лицом, приближенным к генсеку. Он встречается с ним постоянно, он первый узнает о желаниях генсека, он же и передает его приказы тем, кому надлежит их исполнять. Уже одно это делает его влияние огромным.
        Пример Поскребышева говорит сам за себя. Черненко Поскребышевым не стал. Времена не те, однако был он Брежневу не менее необходим, чем Поскребышев Сталину. В секретариате рождается многое из того, что потом становится известным как „инициатива Брежнева” мысли Брежнева. Хотя вклад самого Устиныча в это незначителен, поскольку силой ума он никогда не отличался, однако умение подобрать сотрудников тоже немаловажное качество. Видимо, уже в то время Брежнев приходит к решению, что именно Устиныч, а не кто-либо другой, будет достойным его наследником. Но с тем, что ему, всесильному генсеку, когда-нибудь все-таки придется передать бразды правления наследнику, с этой мыслью Брежнев примириться не в силах.
        О том, насколько тщеславен Брежнев, выяснилось не сразу. Поначалу казалось, что, избавляясь от возможных соперников, он следует лишь привычному партийному правилу: убери тех, кто может убрать тебя. Но вскоре стало ясно, что он стремится убрать не только возможных соперников, но и тех, кто, не думая оспаривать у него первенство, тем не менее привлекал внимание к себе своим положением. Если бы Брежнев смог, то забрал бы себе все существующие посты. Ему не нужны были все эти члены Политбюро. Ему нужны были только такие, как Черненко, который обладал одним неоценимым для Брежнева достоинством: он готов был работать и за себя, и за Брежнева. Такой человек был находкой. Особенно, если он был предан. Но, Политбюро все-таки существовало, и Брежнев старался заполнить его теми, кто доставлял бы ему меньше хлопот. Однако той группе, которая стала известна под именем днепропетровской мафии, противостояла другая группа, которая хотя пока и не выступала против Брежнева, пыталась захватить такие позиции, которые дали бы ей возможность при удобном случае выступить против него. Условно эту группу можно назвать
сусловской. В нее входили и Андропов, и Кулаков, ставший в апреле 71-го года членом Политбюро. И вот как круги от брошенного в воду камня расходятся далеко в сторону, так и этот бросок Кулакова дал о себе знать и в Ставрополе. Горбачев в том же году оказывается среди членов ЦК. В октябре следующего года он возглавляет партийную делегацию, выехавшую в Бельгию, страну, чья в то время неопределенная позиция по отношению к НАТО делала ее весьма важным объектом советской внешней политики. В мае 1975 года Горбачев во главе делегации в Западной Германии, в ноябре 1976-го — он в Париже. Чувствуется, что он на виду, что о нем в центре помнят, что есть там некто, о нем заботящийся.
        Еще через два года его имя появляется в числе награжденных орденом Октябрьской революции. Ордена в брежневские времена значили немного. Но для Горбачева это было наглядным подтверждением одержанной им победы.
        Когда на ХХV съезде его соперник Медунов пообещал, что Краснодарский край соберет в 1976 году 10 млн. тонн зерна и продаст из них свыше 4 млн. государству, Брежнев дружелюбно прервал его.
        — Не забудьте про рис, — напомнил генсек своему другу. И все поняли, что это еще одно подтверждение крепости позиции Медунова.
        Горбачев на съезде не выступал. Успех брежневского протеже снижал его шансы. Невыгоден он был и Кулакову, которому нужен был успех его протеже. Он подсказывает выход. Один из путей к повышению сельскохозяйственной продукции он видит в быстром сборе урожая. Местом проведения своего эксперимента он избирает Ставрополье.
        Решающие события разворачиваются в Платовском районе. Здесь была сформирована бригада, состоящая из комбайнеров, шоферов, ремонтников и обслуживающего персонала. Плата целиком зависела от результатов работы. Она шла круглосуточно. Уборщики отдыхали в передвижных домиках. Зерно культивировалось и тут же отправлялось на элеваторы. Горючее подвозилось беспрерывно. Ремонт производился без задержки. При такой системе удалось достичь впечатляющих результатов. Уборку урожая, на которую раньше уходило 3 недели, в Платовском районе закончили за девять дней. Трактористы и комбайнеры думали, что ведут борьбу за урожай. На самом деле на ставропольских полях шли бои за места в Кремле.
        Троим на вершине тесно. Один должен уйти. Брежнев и Суслов договариваются о модусе вивенди, а Подгорный освобождает место в Политбюро. Обе группы достигают равновесия. Уверенный, что теперь он в безопасности, Брежнев награждает себя титулом Председателя Президиума Верховного Совета СССР.
        В феврале 1978 года Федор Кулаков не только получает из его рук золотую Звезду Героя, но и удостаивается от него необычайной похвалы. В нем видят человека, способного избавить страну от позорной зависимости от ввоза зерна из-за границы. И это обеспечивает ему видное место среди кандидатов в генсеки.
        Лучи славы падают и на его ставропольского протеже. То, что он получил орден, было не так важно, как то, что орденом был награжден и Ставрополь. Ведь вручать его приехал М. Суслов. Представляя его, Горбачев произносит немало хвалебных слов в адрес своего старшего предшественника. И это, конечно, отнюдь не мешает установлению теплых отношений между влиятельным московским гостем и ставропольцем, которому к тому же весьма лестную характеристику дал Андропов, с которым »серый кардинал” со времен Венгрии поддерживал если не дружеские, то что-то напоминающие их отношения. У Горбачева были все основания для оптимизма. Позиции его патрона выглядят незыблемыми и вдруг*...
        18 июля 1978 года в „Правде” появляется сообщение о смерти Кулакова, которому незадолго до этого исполнилось шестьдесят лет и который был одним из самых молодых членов Политбюро. Некролог был подписан Брежневым и остальными руководителями. Казалось бы, все приличия соблюдены. И все ж при чтении врачебного заключения возникает вопрос. Как такой глубоко больной человек мог в течение столь долгого времени руководить сложнейшей областью - сельским хозяйством, да еще выезжать за границу и выступать с речами? У выходящего в Лондоне бюллетеня „Совьет аналист” это вызвало недоумение и заставило вспомнить о неожиданной смерти маршала Гречко, которого не жаловал Брежнев. Может, вновь на Политбюро напала эпидемия сталинских инфарктов, от которых так кстати для диктатора умерли бывшие тогда членами Политбюро Куйбышев и Орджоникидзе? — задавал вопрос досужий лондонский бюллетень. Это было тем более подозрительно, что Кулакова считали одним из наиболее вероятных кандидатов на пост генсека. „Подозрения еще более усилились, — продолжает „Совьет аналист”, — когда Брежнев, Косыгин и Суслов не соизволили
присутствовать на похоронах Кулакова”. На похоронах с речами выступили Андропов, Громыко и Кириленко. В этот же день 19 июля 1978 года впервые на Красной площади услыхали и Горбачева.
        Смерть Кулакова освободила два важных места. Одно в секретариате, а другое в Политбюро.
        Но кроме этих двух важных мест открылась и вакансия в сельскохозяйственном отделе ЦК, который также возглавлял Кулаков. Вот за эти места и развернулась ожесточенная закулисная борьба.
        Брежнев прочит на должность заведующего сельхозотделом своего друга Медунова. Но как раз когда надо было принять решение, Суслов, Косыгин и Андропов оказываются в Ставропольском крае. На первый взгляд, в этом нет ничего удивительного. Все трое страдают болезнью почек, которая и сводит их в Кисловодске. Но почему все трое оказываются в одном и том же месте в такое решающее время?
        Как показывают последующие события, они явно не стремились к укреплению позиций Брежнева. Андропову уже тогда было известно о том, что собой представляет Медунов, и он ставит в известность об этом Суслова и Косыгина. Он же обращает их внимание на другого кандидата — молодого, энергичного, неплохо образованного Горбачева, столь любезно встречавшего их в аэропорту. К тому же и успехи руководимого им края в 1978 году были значительными. Но все это не производит должного впечатления на Брежнева. Лишь заполучив согласие патронов Горбачева на то, что они поддержат его кандидатов на вакантные места в Политбюро, он одобряет перевод ставропольца в Москву.
        В сентябре поезд Брежнева останавливается на станции Минеральные Воды. Происходит его встреча с Андроповым и Горбачевым, на которой присутствует и Черненко. Еще через два месяца на Пленуме ЦК Брежнев вводит в Политбюро Черненко. Другой его сторонник семидесятидвухлетний Тихонов становится кандидатом в члены Политбюро. Противники генсека теряют выведенного из Политбюро К. Мазурова. Но им удается провести на пост секретаря ЦК своего кандидата — М. Горбачева.
        Отдавая Горбачеву пост секретаря по сельскому хозяйству, Брежнев, наверное, рассчитывал, что на этом посту карьера молодого ставропольца и закончится. После чего его постигнет судьба других восходивших, но так и не взошедших на кремлевском небосклоне звезд. И с ним произойдет то же, что и с другими, о которых Громыко однажды сказал, что тот, кто перестает быть членом Политбюро или секретариата, исчезает бесследно, подобно попавшему в загадочный „бермудский треугольник”.
        Если Брежнев, действительно, на это рассчитывал, то это показывает, что он разбирался в людях так же плохо, как и в положении в стране.
        Он не учел того, кто стоит за спиной ставропольца. Спустя много лет, оказавшись в Вашингтоне и увидав портрет Андропова, Раиса Горбачева скажет: „Мы всем обязаны ему”.
        А за несколько лет до того попавший в клинику на лечение от алкоголизма некий полковник КГБ в минуту откровенности обронил: „Наш шеф — непревзойденный убийца. Он себя еще покажет”.
        Хотя все, что имеет отношение к его личной жизни в те годы охраняется так же, как и государственные секреты, с его женой страна познакомится только в день его похорон, тем не менее, кое-что все же стало известно. Не было тайной, что занятость отнюдь не помешала Андропову, и в этом он отнюдь не исключение, обзавестись любовницами. С тех пор, как он переехал на Лубянку, эту роль взяла на себя его экономка. Побывавший у него в гостях Вл. Высоцкий рассказывал о полногрудой привлекательной женщине лет тридцати, принимавшей его на правах хозяйки, когда он по приглашению шефа КГБ приехал, чтобы выступить у него на одной из его квартир.
        Андропов часа полтора, потягивая виски, с удовольствием внимал песням Высоцкого, а потом подарил певцу сборники стихов Мандельштама, Цветаевой, Северянина, стоявшие на книжной полке хозяина и которые перед началом концерта певец с интересом перелистывал.
        — Я вижу, что они вам понравились, — сказал Андропов. — Возьмите их себе.
        Возможно, если бы Андропов позволил себе размякнуть или если бы выпил больше, то, наверное, как это и полагается после прослушивания песен Высоцкого, принялся бы изливать свою душу. И, быть может, даже стал бы жаловаться, как, мол, тяжело ему приходится, какую тяжесть испытывает он, которому выпало жить с топором в руке, но что вынуждает его к этому чувство долга перед человечеством. Достоевский вполне мог бы взять его за прототип Великого Инквизитора, хотя, несмотря на достигнутую им изощренность в технике лжи и убивания человека, как характер он явно измельчал. Нет той глубины, которую людям дает вера или убежденность в правоте содеянного. Такой веры у Андропова не было. Перед нами циник, только прикидывающийся, что верит в то, что совершаемое им и возглавляемой им чудовищной корпорацией „Мюрдер Анлимитед” - подвиг.
        Если Сократ считал пределом глупости дурака, мнящего себя мудрецом, то предел низости — злодей, воображающий себя благодетелем человечества. Глупцом Андропова не назовешь, но и предел низости его не пугает. Это мелочи для слюнтяев, как говорил Владимир Ильич. Вся его деятельность — подтверждение фрейдовского определения преступника, у которого „существенны две черты — безграничное себялюбие и сильная деструктивная склонность”. Хотя не редкость, что такого рода себялюбцы оправдывают свои действия тем, что, дескать, террор, диктатура, тирания необходимы для построения какого-то справедливого и прекрасного общества в каком-то отдаленном светлом будущем. Так оправдывали работу гильотины Робеспьер и его подручные, так оправдывал образование ЧЕКА Ленин, его наследники именно так оправдывают существование КГБ. Сказал бы все это шеф КГБ или нет, большого значения для нас не имеет; о том, что у него в душе, мы знали не по его словоизлияниям, а по его делам. Он вполне укладывается в образ того злодея, который, как подметил в двадцатых годах русский ученый Б. Вышеславцев, не только располагал большим набором
различных масок, но и еще мнил себя благодетелем рода человеческого.
        Черненко на хорошеньких женщин был падок, как говорили, не пропускал. В бытность его начальником отдела Днепропетровского НКВД в конце тридцатых годов, он особенно любил развлекаться с красивыми арестантками — дочерьми и женами „врагов народа”, которых к нему приводили из камеры и которых он, насладившись, опять возвращал туда. Его можно было обвинить в том, что он спал с ними, но его нельзя обвинить в том, что это заставило его изменить судьбу хоть одной из его жертв. Говорят, что его особенно возбуждало сознание того, что та, лежащая рядом с ним — на следующий день будем трупом. От расстрела он никого не спас. К нему никакого философского определения подобрать нельзя. Он просто ничтожество, возведенное на престол преторианцами-партийными аппаратчиками, как древнеримские императоры Калигула, Коммод или Каракалла и множество других (чьи имена никто уже не помнит), волею случая или прихотью гвардии ставшие на короткое время во главе империи. Он самое лучшее выражение партии конца семидесятых — начала восьмидесятых годов. Ничтожной партии, получившей в вожди того, кого она заслуживает.

        ЩИТ ДАВИДА И МЕЧ КГБ
        Делегатов Египетского национального собрания принимали в Кремле. Речь шла о разных делах, и как-то между прочим кто-то из хозяев заметил, что на сирийской границе сосредоточено большое число израильских войск. Египтяне насторожились. Они понимали, что упоминание об израильских войсках сделано неспроста.
        — Вы располагаете более точными сведениями? — поинтересовался один из гостей.
        — Наши данные говорят об одиннадцати бригадах, — услышал он в ответ.
        В то июньское утро на Дизенгофе как всегда расставили столики на тротуарах, еще не успевших высохнуть от мытья. Подняли над ними разноцветные зонтики. Первые посетители уселись с чашками кофе и развернули газеты. Это было обычное тель-авивское летнее утро. Никто не знал о том, что в эти минуты израильская авиация наносит удары по египетским аэродромам. Так началась война, которую потом назовут Шестидневной. О том, что она продлится шесть дней, никто не предполагал, точно так же, как никто не предвидел ее исхода.
        В Москве давно было известно о том, что Насер готовится к войне, и всячески поощряли его к этому. Именно потому и сообщили египетским делегатам в Кремле о сосредоточении израильских войск на сирийской границе, что хотели подтолкнуть своего нового союзника к активным действиям. Дескать, Израиль готовится атаковать Сирию, надо его опередить.
        В донесении из Александрии, которое получил Андропов, говорилось, что никакого сосредоточения израильских войск на сирийской границе не наблюдается. Там по-прежнему, как обычно, находится всего 120 израильских солдат. Однако Кремль решил не доводить эту информацию до сведения своих союзников. Потом, когда египтяне скажут, что это „советская ложь” спровоцировала их на войну, станет известно, что никаких израильских бригад на сирийской границе не было. Но это только часть правды. Весной 1967 года Насер, ослепленный донесениями советской разведки, которая казалась вездесущей, на всех парах несся к войне. Его союзник, предшественник Арафата на посту руководителя Фатх, А. Шукейри, заявил, что „евреи будут сброшены в море”. „Мне кажется, что никто не уцелеет”, — заключил он.
        Советский Союз такой арабский вариант „окончательного решения еврейского вопроса” вполне устраивал. Бывший советский разведчик С — ров, позднее бежавший на Запад, о том, как в действительности обстояло дело,узнал, как пишет в своей книге „КГБ” Д. Баррон, из случайного разговора со своим начальником.
        — Как же так? Почему мы не сумели раскрыть планов израильтян? — спросил С — ров.
        — Мы знали, что Израиль к войне готов, — ответил, потягивая виски, его собеседник. — Нашим главным заданием было установить день и час атаки.
        — И что же?
        — Мы это установили. У нас была совершенно точная информация. Все это передали в центр. Мы были удивлены, что они не сообщили арабам... Может, не поверили источнику информации. Может, не досмотрели... А, может, так и было задумано...
        То, что произошло, свидетельствовало о том, что агенты Андропова были так же обмануты, как и все остальные.
        Оказалось, что Израиль знал о готовящемся нападении и не дожидаясь, когда его атакуют — первым нанес удар.
        Такого поворота событий в ведомстве Андропова не ожидали, а уж исход войны оказался совсем неожиданным. И это был огромный просчет КГБ. Спасло Андропова только то, что он вступил в управление всего за две недели до начала войны, 19 мая 1967 года. Провал был катастрофическим и потому, что нанес удар по престижу Советского Союза на международной арене, и по последствиям, которые он вызвал внутри страны. Андропов надолго запомнит эти шесть дней в июне 1967 года. И не простит Израилю, что они, эти шесть дней, чуть было не стоили ему его карьеры.
        Первые сообщения о ходе боев, опубликованные советской прессой, вызвали растерянность среди советских евреев. Годами молчавшие, казалось бы, давно утерявшие всякую связь с Израилем, они вдруг всколыхнулись, почувствовав, что, как и в той войне с Гитлером, так и теперь, речь идет о выживании, о том, быть или не быть еврейской нации и еврейскому государству.
        Зато потом, когда через вой и грохот глушения прорвалось: Войска генерала Узи Наркиса вошли в Старый город Иерусалима, — ликованию не было предела. Советские евреи восприняли это как свою победу. С этого времени они начинают борьбу за исход в Израиль. Для ведомства Андропова такой результат победы израильтян явился полной неожиданностью. Тот факт, что оно не сумело предвидеть этого, свидетельствовал о незнании им тех глубинных процессов, которые нельзя ни увидеть, ни подслушать.
        Когда-то средневековый еврейский философ Саадия Гаон заметил, что „человек не может осуществить никаких действий, если только он сам не придет к заключению о необходимости совершить их, т. к. невозможно действовать, если не обладать свободной волей или не проявить свою свободную волю”. Если не все принимавшие решение покинуть страну, где, возможно, веками жили их предки, осознавали это, то они действовали в соответствии со словами мудрого философа.
        Восстанавливалась прерванная годами молчания и страха связь с теми, кто за много десятилетий до того открыл дорогу в Палестину. Это было как бы продолжением все того же исхода, который начался в конце прошлого века. Тогда царское правительство отъезду евреев не препятствовало. Его ничуть не беспокоило высказанное венским журналистом Теодором Герцелем в его книге „Еврейское государство” утверждение о том, что „евреи будут иметь свое государство... Пора уже нам, наконец, жить как свободные граждане в своей собственной стране”.
        Если раскрыть вышедший на заре века Энциклопедический словарь Брокгауза и Эфрона, то можно узнать, что сионизм — это „общественное движение среди евреев, направленное на возрождение национального существования в Палестине”. Но вот это-то и не нравится молодому человеку с редкой рыжеватой бородкой. Картавя и подкрепляя слова экспансивными жестами, он объясняет, что в этом таится угроза пролетарской солидарности и интернационализму. Спустя пять дней после опубликования декларации Бальфура, учреждавшей „еврейский национальный очаг” в Палестине, тот же человек провозглашает в Петрограде создание социалистического государства. По его мнению, теперь еврейский вопрос был решен раз и навсегда. И потому с сионизмом следовало покончить.
        Чека отдается приказ, руководителей Центрального Сионистского бюро в Петербурге арестовывают и закрывают центральный орган сионистов „Хронику еврейской жизни”. То же происходит в Москве и других городах.
        Те, кто радостными демонстрациями встретил декларацию Баль-Фура, вспоминают теперь, что возглавивший советское правительство человек еще в 1903 году объявил идею еврейской национальности „реакционной”, и что другой человек, говорящий с сильным грузинским акцентом и ставший комиссаром по делам национальностей, в своей статье „Национальный вопрос и социал-демократия” утверждал, что „ассимиляция евреев неизбежна”.
        Минуло несколько десятилетий, и сторонникам таких взглядов Ленина и Сталина вновь пришлось отстаивать их. Они явно растеряны. Количество желающих эмигрировать растет.
        И вот зимой 1973 года появляется книга „Сионизм: теория и практика”. В ней авторы, ссылаясь на опубликованную за сто сорок лет до того статью Маркса по „Еврейскому вопросу” пишут: „...еврейский вопрос может окончательно разрешить только социалистическая революция, которая обеспечит всем неимущим освобождение от нищеты и капиталистической эксплуатации”.
        Сообщив нам это, авторы не объясняют, почему же они повторяют эти слова Маркса спустя пятьдесят пять лет после так называемой социалистической революции. Если бы они решились на объяснения, то им пришлось бы признать, что социалистическая революция не уничтожила антисемитизм.
        А спустя восемь лет после Освенцима и Майданека именно советский режим планировал новое уничтожение евреев. Это было как раз в ту осень, когда Андропов занял место среди отобранной Сталиным когорты инспекторов ЦК.
        Когда приходит время, он показывает, что сталинские уроки им отнюдь не забыты.
        В действиях Андропова ярко прослеживается связь с поведением его предшественников, громивших сионистские организации в первые месяцы революции. Через полстолетия Андропов повторяет Дзержинского. При Дзержинском арестованные в Москве сионисты шли в тюрьму, распевая „Хатикву”. При Андропове „Хатиквы” не слышно. Аресты совершаются в тишине.
        Ведомство Андропова обрушивает один удар за другим.
        В Киеве инженер Кочубеевский приходит в Бабий Яр, чтобы отдать дань погибшим. Дежурящие тут агенты КГБ провоцируют его на спор. Кочубеевский, неосторожно сказавший, что хочет уехать туда, где его будут считать своим, получает три года лагерей.
        В Рязани арестовываются братья Вудка. Их преступление в том, что они изучали историю государства Израиль, иврит и выразили желание покинуть Советский Союз.
        Проходит громкий процесс так называемых „похитителей самолета в Ленинграде”. Два главных обвиняемых М. Дымшиц и Э. Кузнецов приговариваются к расстрелу.
        Андропов надеется, что столь суровый приговор испугает евреев. Но так случилось, что как раз в это время в Испании Франко отменил смертную казнь, к которой были приговорены несколько баскских террористов. Теперь мир ждет, какой будет судьба еврейских националистов в СССР? Советская пресса, яростно нападавшая на Франко за смертный приговор, вдруг замолкает. В Кремле явно растерялись. С одной стороны евреев надо устрашить. С другой — как будет реагировать мир? Через пять дней советское правительство под давлением международного общественного мнения отступает и отменяет смертный приговор.
        Ведомство Андропова это не обескураживает. Теперь оно еще более внимательно готовит процессы, тщательно подбирая необходимых свидетелей, заранее „забрасывая” нужные доказательства.
        В КГБ, однако, понимают, что одних репрессий недостаточно, что надо создать особый климат в стране, при котором репрессии будут совершаться легко. На помощь приходит гитлеровский опыт. Фюрер ведь не случайно выбрал местом для своих наиболее чудовищных фабрик уничтожения Польшу. Он знал, что антисемитизм здесь пустил глубокие корни. В такой атмосфере дым крематориев рассеивается легче. Теперь,во второй половине шестидесятых годов, эту атмосферу стремились воссоздать в Советском Союзе.
        В этот период в Советском государстве получают свое наиболее полное воплощение две основные тенденции в политике второй половины XX века: ненасытное стремление к нефтяным источникам и антисемитизм.
        Одно подкрепляет другое. Только путем натравливания арабов на израильтян можно было создать на Ближнем Востоке, где сосредоточены главнейшие запасы нефти, такую обстановку, при которой Кремль мог рассчитывать на приобретение влияния. Доказательством того, что он на стороне арабов, должна служить активная антиизраильская и антисемитская кампания, которая и была развязана в Советском Союзе.
        Наверное, в это время опять, как когда-то, в Будапеште встретились старые знакомые Суслов и Андропов и выработали общую линию поведения, получившую полное одобрение Политбюро. Сотрудничество отдела пропаганды ЦК и КГБ становится еще более тесным. „Серый кардинал” санкционирует издание подготовленных приглашенными специально для этой цели КГБ авторами или созданных в недрах самого КГБ книг.
        Вновь переиздают грязную стряпню Т. Кичко „Иудаизм без прикрас”, книги Шевцова, Пикуля, Корнеева, Иванова, Кожевникова. И, наконец, осененный престижем „академизма” коллективный труд „Сионизм: история и практика”. Все они отходят от выраженных ранее в советской литературе взглядов.
        В 1961 году в журнале ”Новое время” пишут о сионизме, что это и „идеология, и знамя еврейской буржуазии, целью которой являются: собрать евреев из стран рассеяния в Израиле и укрепить Израиль как основу такой политики”.
        Спустя десять лет все меняется. Теперь сионизм — не национальное движение, а империалистическое средство осуществления неоколониальной и идеологической диверсии, смертельный враг Советского Союза, вмешивающийся во внутренние дела СССР, занимающийся неприкрытым шпионажем и подрывной деятельностью. Теперь сионизм ассоциируется с расизмом и гитлеризмом. Сионист становится просто прикрытием слова еврей. Антисионизм подменяет антисемитизм. „Советским идеологам удается завершить дело Гитлера, — пишут М. Геллер и А. Некрич. — Антисионизм-антисемитизм перестал быть делом только реакционеров, фашистов. Антисемитизм стал пролетарским интернационализмом эпохи „реального социализма”.
        В 1971 году по указанию Андропова во Втором Главном Управлении создается еврейский отдел, затем такие же отделы появляются в управлении КГБ городов со значительным еврейским населением.
        Напетая в те годы Владимиром Высоцким песня дает точную картину времени:
        Зачем мне считаться шпаной и бандитом?
        Не лучше ль пробраться мне в антисемиты?
        На их стороне хоть и нету законов,
        Поддержка и энтузиазм миллионов.
        Евреев изгоняют с работы, избивают на улицах, отказывают в приеме в учебные заведения.
        Угрожающие звонки раздаются по телефону. Приходят подметные письма с обещанием скорой расправы. Не такие ли письма получали чехословацкие интеллигенты в дни „Пражской весны”? Из рассказа заместителя отдела дезинформации чехословацкого КГБ Л. Битмана мы уже знаем, как изготовлялись эти письма. То, что было испытано Андроповым в Чехословакии, теперь повторяется в Советском Союзе.
        Решение Брежнева разрешить эмиграцию Андропов считал с самого начала ошибкой. Он делал все, чтобы помешать ей. Брежнев, чей антисемитизм прорвался даже во время встречи с чехословацким руководством, когда он несоглашающемуся капитулировать Франтишеку Кригелю кричал: ”Жид пархатый!”, разрешил эмиграцию только потому, что надеялся, что это приведет к улучшению отношений с США. Обменять евреев на американскую технику и кредиты — это ему представлялось весьма выгодной сделкой.
        Даже если бы эта брежневская сделка сулила какие-то выгоды, Андропов, как и все остальные, заседавшие в Политбюро, принимал в расчет не это.
        Бывший долгое время одним из руководителей американской разведки Ричард Андерсон писал: „Складывается впечатление, что в процессе принятия решений выгоды той или иной политической линии для Политбюро в целом имеет меньшее значение по сравнению с ее положительными или отрицательными сторонами для его отдельных членов. Более того, эти отдельные члены склонны формировать свое отношение к главным политическим вопросам на основе личных расчетов!”
        Андропов понимал, что эмиграция подрывает престиж империи, но он бы не был Андроповым, если бы даже то, что считал невыгодным не использовал в своих целях.
        Когда весной 1977 года агенты КГБ прямо на улице арестовали А. Щаранского, мало кто предполагал, что обвинение и приговор будут столь суровыми.
        Прошло меньше двух лет с момента подписания соглашения в Хельсинки, обязывающего Советский Союз соблюдать права человека. Андропов смотрел по телевидению, как генсек выводил подпись под этим соглашением, а в голове у него зрел другой план.
        Вернувшийся из магаданской ссылки А. Амальрик как-то встретился с низкорослым, но крепким парнем, несмотря на молодость уже изрядно полысевшим.
        Протянули друг другу руки.
        — Толя, — назвал себя парень.
        — Он преподает английский, — подошел к ним Юрий Орлов. —Я у него в группе. Присоединяйся.
        Так Амальрик стал одним из учеников Анатолия Щаранского.
        Инженер-электронщик, изгнанный с работы за желание уехать в Израиль, теперь давал уроки языка, который выучил самостоятельно.
        На одном из уроков Щаранский сказал:
        — Есть идея... создать группу или комитет, который бы способствовал выполнению Хельсинкских соглашений. А затем обратиться к общественному мнению стран, подписавших соглашение...
        Идея была своевременной. Ее осуществление давало возможность оказывать давление на советское правительство, привлекая внимание международной общественности к тому, как Советский Союз выполняет условия знаменитой „третьей корзины”, в которой говорилось о правах человека.
        Когда в ведомстве Андропова стал известен состав Московской Хельсинкской группы, там сразу поняли, что происходит объединение еврейского и правозащитного движения. Это надо было пресечь немедленно.
        В январе арестовывают Гинзбурга, в феврале — Орлова, в марте — Щаранского.
        Президент Картер выступает с протестом. Андропов на это не обращает внимания. Он готовит процесс, который одним махом должен положить конец и еврейской борьбе за эмиграцию, и борьбе диссидентов за права человека.
        Через 25 лет он повторяет то, что не успел сделать Сталин. Он вновь возвращается к тем дням, когда, проводя ночи напролет в ЦК, готовил по указанию вождя новую волну террора.
        Тогда вмешалась история, диктатора разбил удар и унесла смерть. Теперь Андропов был уверен, что ничто не помешает ему довершить незавершенное. По его личному указанию проводят обыски во многих домах Москвы. „Известия” публикуют сообщения о якобы найденном у Щаранского шпионском снаряжении. Все готово к грандиозному показательному процессу, за которым должны последовать такие же в Киеве, Новосибирске, Одессе и Минске.
        Все вроде бы предусмотрел Андропов, а вышла осечка. Показательного процесса не получилось. Желание сохранить климат разрядки взяло в Политбюро верх над планом Андропова. Ему приходится отступить и опять ждать. Он может только притормозить, но он пока не в силах остановить тот исход, который позволил почти 260 тысячам советских евреев получить неожиданный и нежданный подарок — СВОБОДУ.
        Передавая настроения человека, освобожденного из заключения, А. Синявский писал: „Выйдя из тюрьмы, как будто посмертно являешься на этот свет”. Эти слова теперь могли бы повторить все те, кто вырвался на волю из огромной — величиной в одну шестую суши — тюрьмы. Вдогонку им неслись улюлюкания и проклятия тех, кто, как и в начале 50-х годов в разгар дела врачей вспомнил о геббельсовском вопле „Евреи — посланцы врагов среди нас!”.
        Теперь покидавший землю, где родился поэт Н. Коржавин, мог бы вновь повторить свои строчки:
        ...Я шел через город, где только кончилось детство, —
        Он глаза отводил.
        Притворялся, что он — чужбина.
        Чужими становились вчерашние друзья. Мало кто понимал, что исход евреев — это начало конца режима. Что в прорванную евреями щель хлынет воздух свободы для всех, что напрочь запертые ворота границ рано или поздно откроются и для других. Это все еще было впереди. А тогда...
        Итог подвел А. Галич: „Мы уезжали из дома, которого нет!”

        АНДРОПОВ ЗА РАБОТОЙ
        Вдоль стены просторной с высокими окнами комнаты вытянулись столы, за которыми восседала цепь людей в белых халатах. В стороне за председательским столом их было трое. Когда халат одного из них распахнулся, Григоренко увидел форму КГБ и полковничьи погоны. Перед ним был врач-психиатр Даниил Лунц, который и не скрывал, что служит в органах.
        Для бывшего советского генерала Петра Григоренко, решившего выступить против официальной партийной линии, тогдашняя встреча с психиатром-кагебистом закончилась тем, что его объявили сумасшедшим.
        Почти за полтора века до него Николай Первый приказал упрятать в сумасшедший дом Чаадаева, в своем философическом письме написавшего, что „мы живем одним настоящим в самых тесных его пределах, без прошедшего и будущего, среди мертвого застоя”.
        То, что было редкостью при царизме, становится распространенным явлением в советское время.
        Минует сто лет, и пребывание в палате №7 опишет Валерий Тарсис. Он расскажет о гулявших по проспекту Сумасшедших и устами одного из них напомнит „нормальному” миру, что „первый тоталитарный фашистский режим был создан в России”.
        Только освободившийся от сдерживающего влияния религии и уважения к установленным веками традициям режим, при котором власть находится в руках оторванных от остальной массы населения, но охваченных огнем революционной ненависти правителей, способен на то, чтобы сделать своим орудием массовое упрятывание здоровых людей в сумасшедший дом. Это началось еще в те времена, которые при Горбачеве советские историки станут преподносить как золотой век советской власти. В 1919-м зафиксирован первый случай использования психиатрии для борьбы с политическим противником, когда лидер эсеров Мария Спиридонова была приговорена московским революционным трибуналом к заключению в психлечебнице.
        В 30-е годы НКВД строит спецпсихбольницу на 400 коек в Казани, и использование психиатрии ставится на широкую ногу. В 1940-м в институте Сербского создается новый отдел, стыдливо прячущийся под названием отдела „политработы”. В хрущевские времена режим решает от массовых расстрелов перейти к массовому помещению в психбольницы. В опубликованной в 1959 году в „Правде” статье говорится: „Преступление — это отклонение от общепринятых стандартов поведения, часто вызванное умственными расстройствами. Ясно, что психическое состояние тех, кто начинает выступать против коммунистического строя, не в порядке”. Этот глубокомысленный и с точки зрения „Правды” совершенно нормальный вывод подводит, так сказать, теоретическую базу под то, что грядет.
        Узнав впервые о том, что происходит в советских психлечебницах, из произведений Тарсиса, Запад затем познакомился и с такими наследниками гитлеровского врача Менгеле, как советские психиатры А. Снежневский, предложивший считать инакомыслие формой шизофрении, его заместитель Р. Наджаров, А. Морозов, Е. Лаврицкая, придумавшая особенно мучительную пытку — завертывание в мокрые простыни, и Д. Лунц.
        После того как в марте 1977 года Брежнев дал ясно понять, что ни о какой либерализации не может быть и речи и что с „противниками социализма будут поступать как с врагами родины, как пособниками, если не фактическими агентами империализма”, не оставалось сомнений в том, что он ставил знак равенства между политической оппозицией и предательством. Брежнев напоминал, что перманентное состояние террора, который постоянно нависает над советскими гражданами, может опять из пассивного перейти в активное и может начаться в любой момент.
        Времена Тарсиса — доандроповская эпоха. С приходом Андропова КГБ ставит использование психиатрии на широкую ногу. Это не значит, что Андропов гуманнее, что там, где бы Сталин расстрелял, он посылает в больницу. Он хитрее. Он понимает, что после полувекового существования режима расстреливать недовольных им — палка о двух концах. Прежде всего это означало бы признание существования недовольных, что опровергло бы марксистскую догму, утверждающую, что в социалистическом государстве их быть не должно.
        Андропов находит, по его мнению, простой выход из положения. Недовольные объявляются ненормальными. Это даже и с обывательской точки зрения понятно. Ну, какой нормальный будет выступать против режима, у которого такая сила?
        Ненормальными начинают объявлять всех, с кем ведомство решает расправиться без излишнего шума. Число психбольниц растет, и к концу пребывания Андропова в КГБ достигает 30.
        Сюда посылают и диссидентов, и борцов за еврейскую эмиграцию, и слишком настойчиво добивающихся справедливости, и выступающих в защиту национальных чаяний своих народов, и верующих.
        Это когда андроповский протеже придет к власти, начнут заигрывать с религией, а пока в росте интереса к религии советский режим усматривает серьезнейшую угрозу. Ведь это обязывает претендующую на монопольное владение людскими душами коммунистическую идеологию вступить в соревнование за человека. А коммунистическая идеология к соревнованию не приспособлена. Она может побеждать, только опираясь на силу. В споре она рассыпается, как карточный домик. Она боится спора, потому что нет такой аргументации, которая сумела бы оправдать разложение, к которому привела общество советская власть. В то же время вера в Бога помогает человеку обрести твердую почву, стоя на которой, он может бороться за свое достоинство и права.
        Вот почему КГБ так активно ведет наступление на церковь. Он следит за каждым шагом ее, контролирует выпуск духовной литературы и прием в церковные учебные заведения, куда направляет и своих агентов. Но иногда случается непредвиденное, как это произошло в тот день, когда прихожане Никольского храма на Преображенке в Москве услыхали: „Антирелигиозная пропаганда калечит людские души... только верующие... жизнеспособны и могут сохранить в себе человеческий и Божий образ... Пока вам трудно, пока крест — одиночество, но вы еще не знаете, как вы счастливы, поверив в Бога!”
        Выступая с такой проповедью, священник Дмитрий Дудко явно бросал вызов Андропову. Тот этот вызов принял. Конечно, он легко мог заставить замолчать осмелевшего священника. Ему этого мало. Ему надо дискредитировать саму идею свободного слова. И дискредитировать устами самого Дудко. Его, подобно грешникам во времена святой инквизиции, заставляют выступить с публичным покаянием и произнести то, что от него требует современный Великий Инквизитор.
        „Бес нечестивый попутал, —сказал бы во времена святой инквизиции кающийся. — Я осознаю, что поддался голосам”. Андропов никаких бесов не признает, и потому Дудко продолжает в заданном ему тоне.
        „Поддался я голосам пропагандистов, стремящихся к подрыву нашего строя”.
        Вот кто для Андропова ныне является главным бесом — антисоветские пропагандисты. От этих нечестивых сегодня все беды. В 37-м были вредители, а вот теперь — пропагандисты. Они борются с богом Андропова — советским государством.
        Тех, на кого пример Дудко не подействовал, бросают в тюрьмы, в сумасшедшие дома. У верующих отнимают детей, а когда и это не помогает, происходит то, что случилось с отцом Горгулой и его женой на Украине.
        Пожар охватил его хату так быстро, что односельчане не успели придти на помощь. Однако они не могли понять, почему ни священник, ни его жена не выбежали наружу. Ответ на этот вопрос они получили на следующее утро, когда обнаружили на пепелище два обгорелых трупа в таком положении, какое бывает у связанных.
        Наместник Андропова на Украине Федорчук полностью восстанавливает в правах излюбленный метод расправы органов — политические убийства.
        В ноябре 1970 года в городе Васильково находят убитой художницу Аллу Горскую. Художника Ростислава Паледкого оставляют умирать с перерезанным горлом в деревушке близ Одессы. Еще одного художника-нонконформиста Владимира Кондрашина обнаруживают повешенным под мостом со следами пыток на теле. Священника Котика сбрасывают в шахту. Агенты КГБ похищают композитора Ивасюка и через некоторое время его находят повешенным в лесу, неподалеку от дач украинских правителей, охраняемых КГБ. Все погибшие были известны своим несогласием с советским режимом.
        Когда Андропов назначит Федорчука на свое место в КГБ, он тем самым еще раз подтвердит то, что одобряет все, что творил его наместник на Украине. Более того, он даже попытался перенести методы Федорчука в Москву, где однажды апрельским вечером его агенты убивают друга Сахарова переводчика Константина Богатырева. Но массового распространения в столичных городах эти методы не получают. Здесь больше действуют угрозами или избиением неугодных всегда непойманными „неизвестными хулиганами”.
        Сведения о пытках доходят отовсюду. А в Грузии они достигают таких масштабов, что приходится предать суду двух мелких исполнителей. Но, как и на Украине, так и тут Андропов оказывает поддержку бывшему министру внутренних дел Грузии, ставшему первым секретарем ЦК республики, Э. Шеварднадзе. Ведь наказание за пытки должен был понести будущий советский министр иностранных дел, но шеф КГБ избавляет его от этого.
        Ему кажется, что это останется в тайне. Он еще не знает о той встрече, что состоялась в подмосковном лесу. Через некоторое время на экранах американских телевизоров появляется фильм, и зрители слышат слова, произнесенные молодым человеком, впервые поведавшим о том, что происходит за стенами советских психбольниц: „Сюда отправляют политических заключенных, инакомыслящих, которых нет возможности наказать иначе, чем вот таким способом... ” — рассказывал Владимир Буковский, сам проведший немало дней в такой больнице. Он рассказал и о медицинских препаратах, которые применяют к заключенным. Сульфазин, от которого начинается лихорадка, и человек не может пошевелиться день или два... Его вводят как наказание за легкие проступки. За более серьезные наказывают аминазином, вызывающим отупение и сонливость. Другие средства, применяемые здесь, держат в секрете. Жене Леонида Плюща, интересующейся, в чем заключается болезнь ее мужа и как его лечат, отвечают: ”Ни о характере его болезни, ни о методах лечения ничего сообщить не можем”.
        Владимир Буковский решает прорвать завесу молчания. Канадская психиатрическая ассоциация получает информацию из Москвы, после чего заявляет о подозрении относительно незаконного заключения в советские психиатрические больницы по-видимому, нормальных людей, взгляды которых противоречат установкам режима. Еще через месяц на Запад поступает обращение к психиатрам мира от Владимира Буковского. ”Нет для здорового человека страшнее судьбы, чем бессрочное пребывание в психиатрической больнице”, — пишет он и призывает психиатров мира не оставаться равнодушными к судьбе „казнимых сумасшествием”.
        Голос тех, кого обрекали на вечную немоту, прорвался в мир. Это явно нарушает планы Андропова. Но цепную реакцию, вызванную письмом Буковского, остановить он не в силах. В страхе, что очередной конгресс психиатров превратится в суд над советской психиатрией, Советский Союз покидает Международную ассоциацию психиатров. Для Андропова это поражение, и он делает вывод — до тех пор, пока критики режима на свободе, достоянием гласности может стать все. О том, что гласность можно использовать, он еще не додумался. Это станет важнейшим достижением его выдвиженца. С теми, кто неизвестен, чье имя не попало на страницы западной прессы и не привлекло к себе внимания, он расправляется решительно и беспощадно. Как и при его предшественниках, люди исчезают бесследно. Это одна из величайших трагедий живущих при советской власти. Они целиком на ее милости. Они могут исчезнуть в любой момент, если того захочет власть. А будут интересоваться родственники — исчезнут и они. Все это ведомство Андропова проделывает не хуже, чем в сталинские времена. То новое, с чем сталинской секретной полиции сталкиваться не
приходилось — поначалу ставит Андропова в тупик. Как быть с теми, чьи имена известны? Посадить их, расстрелять — значит показать, что Советский Союз их боится. Андропов находит другой выход. Миновав на сей раз своего политического учителя Сталина, он обращается к Ленину. Ведь официальная пропаганда и твердит о том, что партия следует ленинским курсом. Андропов вспоминает, что наряду с террором, который широко применял Ленин, он практиковал и высылку своих политических противников.
        В феврале 1974 года на Франкфуртском аэродроме приземляется самолет, из которого выходит недоверчиво озирающийся по сторонам человек. Всего несколько часов назад он находился в Лефортовской тюрьме и теперь не мог понять, где он. Так прибыл на Запад А. Солженицын.
        Еще через два года органы вынуждены согласиться на обмен секретаря чилийской компартии Корвалана на Владимира Буковского. А затем высылка на Запад становится обычным явлением.
        Человека же, которому Советский Союз обязан созданием водородной бомбы и который стал в оппозицию к режиму, высылать не хотели. Сахарова пытаются заставить замолчать другими способами.
        Академика высылают в Горький. Но и здесь его не оставляют в покое. „...Дать хотя бы самый краткий перечень политических процессов в СССР — задача неисполнимая... Было бы крайне трудно дать более или менее исчерпывающее описание процессов над несогласными гражданами... книга разрослась бы в несколько толстейших томов”, — это составители сборника „Только за пять лет” пишут о периоде с 1966 по 1971 годы. Но эти слова можно отнести и к тому, что происходило позже.
        Среди тех, кто предстал перед судом по обвинению в антисоветской деятельности в то время, что Андропов находился во главе КГБ, и офицеры Балтийского флота Гаврилов, Косырев и Парамонов, и семнадцать членов Всероссийского Социал-Христианского Союза Освобождения Народов, и армянские националисты, и группа социалистов в Москве.
        Однако, поднявшись в день празднования 100-летия Феликса Дзержинского на трибуну, Андропов заверяет, что „осужденных за антисоветскую деятельность у нас сейчас меньше, чем когда-либо за годы советской власти, буквально единицы”.
        В 1967 году на Западе стали известны данные о том, что в советских лагерях в тот год было 976.090 человек. На следующий год в лагерях и тюрьмах, как пишут в своей книге ”Утопия у власти” М. Геллер и А. Некрич, находилось 1.612.378 человек. А на стройках отбывало наказание 495.711 человек. В 1979 году в лагерях и тюрьмах уже было 3 миллиона заключенных, а на стройках около двух миллионов.
        Опубликованный в том же году в США доклад гласил, что здесь в тюрьмах пребывало около 400 тысяч заключенных. А те, кто хотел бы сравнить ситуацию в Советском Союзе в то время с тем, что было в России в 1912 году, были бы поражены числом узников в царских тюрьмах — 193.000 человек. Это меньше одной десятой процента от тогдашнего населения в 140 миллионов. В Советском Союзе их число приблизилось к 2%.
        Если же взять соотношение к работоспособной части населения в 115 миллионов, то тогда эта цифра возрастет до 4.5%.
        Американские историки Бернштам и Бейхман считают, что из них тысяч десять политических. Р. Конквест пишет, что в Советском Союзе их было примерно одна десятая от общего числа.
        Андропову очень бы хотелось, чтобы правдой было то объяснение возникновения диссидентства, которое он предложил слушавшим ею на собрании в память Дзержинского: ”Причины тут, как известно, могут быть разные! Политические или идейные заблуждения, религиозные фантазии, национальные вывихи, личные обиды и неудачи, психическая неустойчивость...”. На самом деле все обстояло иначе.
        Примерно в то же самое время корреспондент газеты „Вашингтон пост” в Москве Р. Кайзер записывает: „Ю. Андропов один из наиболее умных среди сегодняшних советских руководителей, но он ничуть не симпатизирует интеллигенции”.
        Происходившее в республиках так или иначе становилось известным в центре. Иногда сами органы были заинтересованы в этом. Поскольку это способствовало осуществлению андроповского плана по восстановлению в стране атмосферы страха. Растопившая страх оттепель должна была быть забыта. На страну вновь надвигаются заморозки. Опять нормой должны стать всеобщая подозрительность, боязнь всего и вся. Андропов черпает из богатого опыта КПСС по натравливанию одних слоев на другие. Он стремится воссоздать обстановку дней своей юности, когда „ДЦС намеренно накалял атмосферу и с бешеной злобой натравливал актив против партии, партию против народа, народ друг против друга, планируя свое очередное преступление против всех”.
        Андропов хорошо помнил, как быстро делалась карьера в той атмосфере охоты за ведьмами. Заговоры, которые мерещились за каждым углом, требовали своих разоблачителей, а те, кому они угрожали, нуждались в защитниках. Дряхлеющее не по дням, а по часам Политбюро должно было в нем видеть своего ангела-хранителя. По мере того как делались известными имена новых диссидентов, борцов за эмиграцию и права верующих, у кремлевских старцев росла уверенность в существовании широкой сети заговорщиков, готовой вот-вот захватить власть. Зависимость Кремля от Лубянки становилась сильнее. Шеф КГБ умело использует это. Возможно, что он намеренно раздувал масштабы диссидентского движения в стране для того, чтобы придать большее значение деятельности органов. С этой же целью он, по-видимому, расширял и деятельность террористических организаций за рубежом, чтобы показать, что в достижении внешнеполитических целей нельзя обойтись без него и его Ведомства.
        Наблюдавший за происходящим в СССР Тито отмечает: „КГБ сделался огромной силой. Вся деятельность государства, партии, внешняя политика — все покоится на службе безопасности. Она действительно правит страной”.
        Политические процессы — это лишь вершина айсберга, свидетельствовавшая, что недовольство существующей жизнью огромно, и охватило все слои населения. Другое дело, что не все недовольные жизнью видели причину этого в советской власти. И, конечно, огромное расстояние лежит между недовольством и открытым его выражением. Диссиденты это расстояние преодолели. Они преодолели страх. Они показали, как о том гласит „Белая книга” о суде над Синявским и Даниэлем, что лучшие представители интеллигенции не могут и не хотят снова стать покорными рабами тупого тоталитарного общества. Они могли казаться донкихотами, обреченными на поражение, но потому память человеческая и хранит образ рыцаря Ламанчского, что нужен ей этот герой, вступающий в битву даже тогда, когда исход ее предрешен.
        Чудом явилось появление Дон Кихотов на российской земле во второй половине XX века. Чудом явились книги Солженицына, самиздат, демонстрации, письма протеста. Диссиденты сумели осуществить, казалось, невероятное. Они обнажили перед миром внутреннюю жизнь советской страны, сделав ее объектом постоянного внимания западной общественности.
        Пройдет совсем немного времени, и горбачевские призывы к гласности и перестройке подтвердят справедливость требований диссидентов и докажут, что то, что они отстаивали, — в интересах страны.

        ГОРБАЧЕВ ПЮДВИГАЕТСЯ
        Рассвет на целине начинается с узкой трещины где-то на краю черного неба. За мгновение до того, казавшаяся неколебимой, тьма начинает нехотя отступать. Но уже до рассвета слышен гул идущих к элеваторам грузовиков. Потом, когда взошло солнце, я проехал от совхоза Ярославский по тому же пути. Но если бы я и не знал дороги на элеватор, то я все равно бы легко нашел ее. Кучки рассыпанного повсюду зерна служили верными указателями. Мало было вырастить урожай. Нужных машин для доставки не было и хранить его было негде.
        1978 год был годом, в котором советское сельское хозяйство добилось такого успеха, какого с тех пор оно не только что превзойти, но и повторить не может. В тот год было собрано 237,4 миллиона тонн зерна. На следующий год собрали только 179 , еще через год -189 миллионов тонн. Такая же картина стала повторяться из года в год.
        „В чем же причина?” — спрашивается в одной вышедшей в Америке книжке о Горбачеве? И читателю объясняют, что климат в Советском Союзе суровый, что Москва лежит на широте Гудзонова залива, а Ташкент на широте Чикаго, что несмотря на огромную территорию, только десять процентов земли может быть использовано под посевы. Все это так. Но почему в последние предреволюционные годы на значительно меньших площадях выращивался такой урожай, который давал возможность России кормить своим хлебом чуть ли не всю Европу?
        Но, может, это слишком далекие времена? Однако и до начала коллективизации на тех же самых землях, при том же самом климате, на тех же самых широтах и параллелях, без „могучей техники”, собирались урожаи, и кормившие страну, и дававшие возможность зарабатывать еще и валюту. А кроме того, на тех участках, которые составляли всего 1,4% всей обрабатываемой в Советском Союзе земли, но которые являются собственностью тех, кто их обрабатывает, в 1982 году было выращено 61% всего картофеля, 54% фруктов, 39% овощей. Так что дело не в климате, а в людях, а люди, опутанные колхозной системой, работать не хотят.
        Хрущев пытался спасти положение целинными землями. На станции Атбасар старый казах сказал мне: „Здесь ветер такой, что деревья, как камыш, гнет. А без них земля не держится. Летает, как пух гусиный”.
        Потом под Целиноградом я слышал, как работники испытательной станции сельскохозяйственных машин жаловались, что нет нужных тракторов. Те, что есть, взрыхляют землю слишком глубоко, и плодородный слой уносится ветром.
        В то же время все больше и больше тратилось на вооружение. За период с падения Хрущева и до конца 60-х годов на вооружение в Советском Союзе было израсходовано в два раза больше, чем в Америке. Видимо, поняв, что им не догнать Америку в производстве товаров и продовольствия, советские правители решили сравняться с ней в военной мощи и тем сохранить статус „великой” державы. Кстати, титул „великий”, даваемый стране за то, что она обладает вооруженными силами, способными угрожать всему миру и уничтожить достигнутое трудом человечества, — анахронизм. Куда более великой представляется, например, Швейцария, сумевшая обеспечить своим гражданам изобилие материальных благ, нисколько при этом не ущемляя их индивидуальных свобод, никому не угрожая.
        В семидесятые годы, когда Советский Союз в военном отношении стал догонять США, уровень жизни советского рабочего был таким же, как уровень жизни его американского коллеги в 20-е годы. Разрыв на полвека! Но это только цифры. Надо жить в Советском Союзе, чтобы понять, что денежное выражение дохода еще не все. В СССР просто нет всех тех продуктов, к которым давно привык американец. А за теми, что есть, надо часами стоять в очередях. По приезде в Америку в 1974 году я подсчитал, что если бы американский рабочий питался так, как его советский собрат, т. е. в основном картошкой, капустой и, в редких случаях, мясом, то ему надо было бы тратить в месяц всего 19 долларов! Причем американские продукты более высокого качества и за ними не надо стоять в очереди. К тому же, в это меню я включил еще и апельсины, которых в Советском Союзе достать можно не всегда и не везде.
        После бедственного провала с урожаем 1963 года стало ясно, что и Хрущев, так же, как и его предшественники, не знает, как вывести сельское хозяйство из тупика и накормить страну. Он мечется между приусадебными участками и колхозами, он то укрупняет их, то разукрупняет, то требует большей централизации, то наоборот. Он пленник марксистской догмы, хотя в отличие от Маркса и Ленина, никогда по-настоящему не проявлявших интереса к сельскому хозяйству, он им искренне озабочен.
        Не добился успехов и исправления положения в сельском хозяйстве и Горбачев. Однако те, кто в Политбюро обладал достаточным влиянием, чтобы заставить забыть об этом, Суслов и Андропов, в ноябре 79-го года делают его кандидатом в члены Политбюро. Брежневская фракция отвечает на это введением в Политбюро дряхлеющего Тихонова.
        Плохой урожай 1979 года продвижению Горбачева не помешал. Дело не только в том, что он пользовался поддержкой влиятельных покровителей, но и тем, что у него, по крайней мере внешне, не было никаких расхождений с Брежневым, который в то время уделял повышенное внимание сельскому хозяйству. Горбачев готовит для него необходимые материалы, тексты речей, проекты новых предложений. Как и Брежнев, он обеспокоен плохими результатами, исходом населения из сельских местностей. Но оба не видят никакого иного решения, кроме ассигнования еще больших средств, строгого соблюдения плана и дисциплины. Ни о каких реформах и речи быть не может. Система возражений не вызывает. Надо только добиться ее четкого функционирования. Вместе с Брежневым Горбачев работает над очередным проектом вывода сельского хозяйства из тупика. Теперь он носит название Продовольственной программы. В мае 1980 года в журнале „Коммунист” появляется статья Горбачева. В ней, процитировав по три раза Ленина и Брежнева и один раз сославшись на Маркса, ответственный за сельское хозяйство член советского руководства уверял читателей, что все
хорошо и будет еще лучше. Через пять лет именно это время, когда он выражал такие оптимистические взгляды, будет названо им временем застоя.
        И тем не менее, несмотря на его усиленно культивируемую внешнюю бесцветность, стремление не выделяться, ввод Горбачева в Политбюро был символичным. Он свидетельствовал о том, что власть начинает перенимать поколение, чья деятельность началась в послесталинские годы.
        Семидесятишестилетний Тихонов и сорокавосьмилетний Горбачев.  Партократии есть над чем задуматься. Ведь больше всего на свете она держится за свои привилегии, которые ей дарованы не за какие-либо заслуги перед страной, а за партийные заслуги. Вот, к примеру, решил поохотиться член Политбюро, первый зам. Председателя Совета Министров СССР Дмитрий Полянский, и в ста километрах от Москвы, под Боровском, ему отводят чудесный лес в триста акров, куда завозят диких животных со всей страны. Не угодил Брежневу Полянский. Сняли его, и лишился он своих охотничьих льгот. Теперь боровские угодья перешли к кому-то из нынешних правителей. Ну, а если не эти, то какие-нибудь другие, но то, что пользуются они благами неслыханными, — это уже давно секрет полишинеля.
        С тех, кто грабит страну наверху, берут пример и те, кто стоит пониже. Они действуют в духе того лозунга, который когда-то бросил Бухарин: „Обогащайтесь!” Говорят, он имел в виду всех граждан. Партократию обогащение всех граждан страны отнюдь не устраивало. Она лучше, чем кто-либо, знала, до какого плачевного состояния доведена под ее руководством страна. На всех богатств не хватало. То, что было, партократия присвоила себе.
        Но более того, она постаралась закрепить за собой неустойчивые дарованные генсеками, которые они могли же и отобрать, привилегии, сделав их неотъемлемой принадлежностью статуса, входящих в состав элиты. Партийная элита превращалась в особую касту, которую можно было назвать „неприкасаемой”, потому что закон к ней не прикасался. Она была выше закона. Она полностью игнорировала право, которое, как отмечал князь Е. Н. Трубецкой в своей „Энциклопедии права”, „есть необходимое условие всякого общества: оно — тот общий порядок, которому должно подчиняться как целое общество, так и каждый отдельный его член”. В меньшей степени, но это можно было отнести и ко всей партии. Ведь члена партии можно было арестовать только с санкции партийных властей. И органы правопорядка еще крепко подумают, прежде чем не только привлечь к суду, но и начать следствие против нарушившего закон партийца.
        Французский ученый А. Безансон сравнивает возникший феномен с монашеским орденом, „чье влияние ощущается всем обществом, но который держится особняком от него”. Но членов КПСС, если и можно было отнести к монахам, так только к тем, кто, укрывшись за высокими стенами монастыря, предавались всем земным утехам, воздерживаться от которых, как от греха, они призывали других. Захватив власть и материальные блага, эти „монахи” продавали их всем остальным — за взятки или как награду за услуги.
        Через десять лет в советской печати появятся ошеломляющие цифры, показывающие, что одна треть всех наличных денег страны уходит в подпольную экономику, которая контролируется тесно сросшейся с партией мафией. В Узбекистане возникает созданная кандидатом в члены Политбюро первым секретарем компартии республики Ш. Рашидовым особая структурная организация по продаже должностей и взиманию и передачи от нижестоящих к вышестоящим своеобразной денежной подати. Все имеет свою цену. За миллион можно было получить Звезду Героя Соцтруда. За полмиллиона — орден Ленина.
        В Москве дочь генсека с помощью окружающих ее уголовников занимается скупкой и перепродажей бриллиантов.
        Из отделения советского банка в Цюрихе таинственно исчезают огромные суммы в валюте. Как выяснится позже, деньги уходят на подношения Гришину, Кунаеву, Кириленко.
        Не отказывается от подарков и генсек. От Алиева он получает драгоценный перстень, от Мжаванадзе — золотого поросенка, министр внешней торговли Патоличев исправно обеспечивает его долларами.
        Под сенью больших фигур действуют крепко связанные с ними дельцы, чьи имена не столь хорошо известны, но чье влияние огромно. Оно распространяется на всю страну, которую они рассматривают как свою вотчину. Их не сдерживают никакие моральные принципы. У них только один принцип — коллективное ограбление страны.
        Вопреки несмолкаемым похвальбам о прогрессе советского общества, о действительной степени его прогресса давало представление то, что к нему целиком и полностью можно было отнести слова, сказанные вознамерившейся покончить с коррупцией Екатериной Второй о тогдашних российских чиновниках, которые за взятку „способствуют принятию нужных законов, раздают чины, титулы, крупные суммы денег, иными словами, почти все, и препятствуют другим учреждениям выполнять закон и осуществлять свои функции”.
        Естественно, все это не может не остаться не замеченным вездесущим оком КГБ. Готов ли был Андропов помериться с ними силой? Если хотел завладеть властью, избежать этого не мог, поскольку на пути его стояли те, кто был тесно связан с партийной мафией. Но несмотря на всю мощь кагебистского аппарата, он оказывается бессильным в борьбе с проникшей на самые верхи власти мафией. Он может создать ГУЛаг и бросить за решетку миллионы людей, но перед партомафией он — ничто. Лишь только когда ослабевает сила Брежнева, Андропов решается действовать.
        То, что старик Тихонов и те, кто его выдвигает, не решатся на какие-либо изменения существующего порядка вещей, при котором все знают, что будут сидеть на своих местах до тех пор, пока не начнут брать больше, чем по чину положено, когда действует правило: сам живи и другим не мешай, - ясно каждому. Но вот как поступят те, кто выдвигает молодого, полного сил Горбачева, — это не совсем ясно. Тем более, что, видимо, все-таки опасаясь, что сельское хозяйство, подобно Бермудскому треугольнику, способно поглотить и их выдвиженца, его покровители поручают ему возглавить комиссию, пересматривающую структуру юридического аппарата страны, и он делает доклад о новом законе о Верховном суде, прокуратуре, арбитраже и адвокатуре. Это свидетельствует о том, что его деятельность проходит в тесном контакте с Сусловым, под надзором которого находится юриспруденция, постольку-поскольку это касается ее идеологического направления, и в то же время практическое осуществление юриспруденции требует контакта с Андроповым, а, стало быть, и с аппаратом репрессий. Успех такой деятельности измеряется не количеством
отправленного в закрома зерна, а количеством отправленных в тюрьмы. Так что успеха здесь добиться куда легче.

        ОТМЫЧКА - ОРУЖИЕ КГБ
        Где-то в Москве, а где — точно сказать нельзя, потому что адрес скрыт почтовым ящиком номер такой-то, существует завод, выпускающий детали для вычислительных машин. В этом бы не было ничего необычного, если бы не тот факт, что завод этот целиком украден в США.
        Летом 1977 года американское консульство в Дюссельдорфе получило анонимное письмо, сообщавшее, что некая калифорнийская техническая корпорация переправляет в Советский Союз запрещенное оборудование. Но это было время расцвета детанта, и в Министерстве торговли, куда, в конечном счете, попало письмо, были заняты больше тем, как расширить торговлю с СССР, а не налагать запреты.
        Тем временем ящики с секретнейшим электронным оборудованием продолжали поступать из Калифорнии. Сопровождавшая их накладная указывала, что содержат они всего-навсего ...электрические плитки. Достигнув берегов Западной Германии „электрические плитки” немедленно исчезали и подпольными, хорошо налаженными путями следовали вначале в Австрию, затем в Швейцарию и Голландию, откуда переправлялись в Советский Союз, где их получателем было управление ”Т” КГБ.
        Это управление, входящее в состав Первого главного управления, начало бурно расти с приходом в Ведомство Андропова, превратившись в центр научного и технического шпионажа. У того, кто попадает в его лаборатории, скажем, те, что находятся в переулке за Белорусским вокзалом в Москве, создается впечатление, что это лаборатории обычного научного учреждения. Та же тишина, такие же сотрудники, ничем не отличающиеся от научных сотрудников других научных институтов. Разве только что выглядят более сытыми и одеты поприличнее. Что действительно отличает их — это уровень их знаний. Он неизмеримо выше уровня других советских научно-технических учреждений. Да это и понятно. Им ведь доступна информация, находящаяся за семью печатями для всех остальных. Поэтому сотрудники отдела ”Т”, как и их коллеги, работающие за рубежом, в разговоре производят впечатление весьма осведомленных людей. Те западные специалисты, которые, не подозревая, с кем имеют дело, принимают их за рядовых ученых, оказываются введенными в заблуждение. У них создается не соответствующее действительности впечатление об уровне знаний советских
ученых. Они приписывают им большие достижения, чем это есть на самом деле. Но это тоже одна из функций сотрудников отдела — вводить в заблуждение об истинном положении дел в советской науке. От того, что они производят впечатление ученых, они отнюдь не перестают быть шпионами. То, чем они занимаются — шпионаж особого вида. Свое развитие он получил во второй половине нашего века.
        Где-то могут стрелять, работать отмычкой, нестись с головокружительной скоростью, уходя от погони, но все это остается за пределами этих тихих стерильно чистых конструкторских бюро и лабораторий. Здесь то, что добыто в отчаянной перестрелке, выкрадено с помощью отмычки и обмана, обретает новую жизнь.
        Сигналы электричек напоминают о том, что рядом шумный огромный город, а в институте у Белорусского вокзала, таком же, как и сотни других, разбросанных по всей стране, заняты тем, как иногда крохотные, добытые в разных странах детали собрать в единое целое. Так, из того, что прибывает в ящиках с невинной надписью „электрические плитки”,  в конечном счете и была собрана необходимая для военных целей вычислительная машина.
        В течение трех лет шли в Москву ящики из Калифорнии. Наконец, в Министерство торговли пришло еще одно тревожное письмо. На сей раз из фирмы Фэйрчайльд в Сан-Хозе, занимающейся разработкой авиационных испытательных систем. Фирма сообщала, что некая калифорнийская техническая корпорация заказала секретнейшее оборудование. Тогда в министерстве вспомнили, что это та же самая корпорация, о подозрительной деятельности которой они уже получали сигналы.
        Специальный следователь министерства Боб Райс выехал на место. Ему не составило труда узнать, что Калифорнийская техническая корпорация существует только на бумаге, что возглавляет ее некий Тони Метц, а единственным сотрудником является некая Дорн Тител. В свою очередь ФБР выяснило, что Тони Метц никакой ни Тони и ни Метц, а Анатолий Малюта, родившийся 25 января 1920 года в Харькове. Получив такую информацию о ком-либо, ведомство Андропова, недолго думая, тут же упрятало бы такого субъекта за решетку на долгие годы. В США для того, чтобы привлечь Малюту даже к суду, этого было недостаточно.
        Между тем Райс получил сведения из Пало-Альто о том, что Метц-Малюта объявился и там. Он заказал микроволновое оборудование для перехвата телефонных разговоров. А из городка Сан Вэли Райсу сообщили, что все та же вездесущая корпорация сделала заказ на две системы „Хоке”, необходимые для производства микротранзисторов.
        В институте у Белорусского вокзала работы были близки к завершению. Не хватало нескольких деталей. Никто не сомневался в том, что они поступят со дня на день. Все предвкушали хорошую премию, награды и повышения в чинах. Андропов довольно проглядывал каждое утро поступавшие к нему из управления ”Т” докладные. Для него это являлось еще одним достижением в деле осуществления разработанной им программы.
        Став во главе КГБ, он получил полную возможность убедиться в том, что все разговоры о техническом превосходстве СССР — сплошной блеф. Он мог обманывать кого угодно, но себя ему обманывать было незачем. Вот тогда-то и родился в его голове план, в котором нашли свое воплощение его макиавеллиевская страсть к интригам и любовь к разыгрыванию многоходовых комбинаций. Технический шпионаж, охватывающий все области промышленности и техники, все индустриальные страны мира — вот что выведет страну из отсталости, а не эти трескучие призывы к „выполнению и перевыполнению”. То, что не может быть произведено в СССР, должно быть украдено и доставлено в СССР. Кража становится основной формой деятельности КГБ. Отбрасываются прочь всякие условности — уголовщина занимает подобающее ей место в кабинетах Лубянки.
        В этом получает еще одно подтверждение та уголовная основа, на которой с первых дней своего возникновения строится советское государство. И уголовник Джугашвили, который, грабя на Кавказе, делился добычей с находившимся за границей Лениным, и сам вождь большевизма, провозгласивший лозунг „Грабь награбленное”, создали тот тип государства, который иначе как уголовно-социалистическим не назовешь. В таком государстве вор объявляется „социально близким”, такое государство превращает в жуликов всех своих граждан, потому что если не украсть, не пойти на сделку со своей совестью, то и не выживешь. Поэтому и в краже техники за границей советское государство не видит ничего предосудительного.
        Это было тем более необходимо, что Советский Союз затеял обширную программу перевооружений. Простого увеличения выплавки стали и чугуна для этого было явно недостаточно. Речь шла об электронике, компьютерах, вычислительной технике — всем том, что принесла с собой новая техническая революция, которая уже несколько лет полным ходом шла в странах Запада и к которой в Советском Союзе еще даже и не приступали.
        Думая об этом, Андропов уносился мыслями к тем памятным осенним дням 1962 года, когда в Москве проиграли схватку с Америкой и вынуждены были убрать ракеты с Кубы. Та ночь, когда Хрущев спал в своем кабинете, когда мир вплотную подошел к ядерной войне, была тревожной и для Андропова. Ему, принимавшему активное участие в разработке плана по установке ракет, теперь пришлось глотать горькую пилюлю. То, что придется отступать, становилось яснее с каждой минутой. Затевая войну нервов с Америкой, в Кремле были уверены в том, что в Вашингтоне не знают, каково ракетное вооружение, которым располагает Советский Союз.
        Меряя тогда шагами свой кабинет на Старой пощади, Андропов время от времени подходил к окну и вглядывался в скрытую ночной тьмой, перерезанную точками уличных огней ту часть Москвы, которая носит древнее имя Китай-города. Он не ведает, что на другом конце столицы, быть может, как раз в эти минуты полковник Олег Пеньковский посылает в эфир информацию о том, что не располагают советские руководители тем вооружением, которым грозят Америке. Нет у них этого вооружения.
        Андропов еще ничего не знает о Пеньковском. Он смотрит на оставшиеся с дореволюционных времен утлые домики Солянки, и от него не может укрыться очевидное: то отступление, которое начнется с минуты на минуту-результат отсталости. Самим с ней не справиться.
        Конечно, Запад со своими секретами не расстанется даже за деньги... Значит, надо использовать свои средства. Надо заставить его работать на нас.
        Через пять лет, придя в КГБ, он начинает претворять свой план в жизнь. Помимо прочего, он отвечал и личным планам Андропова. То, что военная промышленность становилась зависимой от его ведомства, давало ему возможность влиять на нее, а через нее и на всю экономику страны. Рука Андропова становилась действительно длинной.
        Более того, когда столько людей занято кражей техники для военной промышленности, они становятся кровно заинтересованы в росте этой промышленности. Без этого они становятся лишними. Весь отдел ”Т” делается лишним. Известные на Западе цифры показывают, что стоимость украденного оборудования превышает весь бюджет КГБ. Кража окупает все. Что бы произошло, если бы вдруг гонка вооружений в Советском Союзе прекратилась и красть военные секреты стало бы ни к чему? Выходит, КГБ прямо заинтересовано в гонке вооружений. И еще один любопытный парадокс... Ведомство, столь ревностно работающее над тем, чтобы оснастить Советский Союз новейшей техникой, в то же время заинтересовано в его... отсталости. Ведь не будь этого, кто бы нуждался в услугах управления ”Т”, разве было бы таким сильным влияние КГБ в промышленности и армии?
        Андропов готовился праздновать очередной успех, а в Калифорнии для Малюты-Метца уже были расставлены сети.
        Он ни о чем не подозревал, когда в его офисе раздался телефонный звонок и представитель Министерства торговли поинтересовался тем, что экспортирует его фирма в Западную Германию.
        — Мы — маленькая компания, — все еще ничего не подозревая, ответил Малюта. — Мы экспортом сами не занимаемся, а лишь выступаем в роли посредников.
        — Есть ли у вас документация на то, что вы недавно отправили в Дюссельдорф?
        — А зачем? — разыгрывая удивление, спросил Малюта. — Мы приняли заказ по телефону. Впрочем, если правительство усматривает в этом какое-то нарушение, мы немедленно отменим заказ.
        Заместителя федерального прокурора в Лос-Анджелосе Теодора Ву такое объяснение не удовлетворило. На кого в действительности работает фирма Метца-Малюты, у него сомнений не было. Ему только надо было поймать его с поличными. Для увезенного ребенком из коммунистического Китая Ву это явилось бы своего рода оплатой долга стране, которая дала ему все, о чем он мечтал.
        По указанию прокурора компания в Пало-Альто ответила согласием на заказ Малюты. В тот же вечер Центр принял радиограмму. Ее срочно расшифровали и тут же передали Андропову. Две ценнейшие системы, за которыми так долго охотились, на днях будут отправлены в Москву. Это сообщение явилось важным козырем в начатой им уже к тому времени борьбе за наследие Брежнева. Оно доказывало его умение добиваться успеха всегда и во всем. Он мог быть доволен. В далекой Калифорнии маленький ”винтик” делал все, чтобы привести его к власти.
        25 марта Тони Метц позвонил в компанию, изготовлявшую системы ”Хокс”: — Мой завод в долине Сан-Фернандо пострадал от пожара, — сказал он. — Пожалуйста, доставьте системы на склад в Инглвуде.
        Много лет прожив в Америке, Малюта убедился в наивной доверчивости американцев. Он был уверен, что никто не станет проверять, был ли пожар на его заводе, да и существует ли вообще завод. Так было до сих пор. В том, что и на сей раз его операция увенчается успехом, у Малюты не было никаких сомнений. Ведь раскрывая газеты, он каждый день встречал в них нападки на ФБР и ЦРУ. Опытному разведчику было ясно, что занятые и ослабленные самообороной обе организации не смогут столько, сколько нужно уделить сил и средств на борьбу со своим главным врагом — советской агентурой.
        Системы ”Хокс” были отправлены туда, куда просил Метц, а затем через месяц их доставляют на лос-анжелосский аэродром для пересылки в Европу. Внешне безразличные таможенники проверили накладные. В них значились электроплитки общей стоимостью в 3445 долларов. Товар погрузили и самолет взял курс на Мюнхен. Довольный Малюта покинул аэродром.
        В Мюнхене „плитки” ждали грузовики, доставившие их в Вену. Далее путь их лежал в Амстердам, а оттуда в Москву. В „почтовом ящике” у Белорусского вокзала с нетерпением потирали руки.
        Вечером накануне отправки груза в Амстердам представитель принявшей его компании обнаружил, что, оказывается, в ящики забыли положить инструкции. Открыв один, он обомлел. Перед ним поблескивал желтый калифорнийский песок.
        Малюта был арестован и получил пять лет. И хотя на последнем этапе операции с плитками КГБ потерпел поражение, тем не менее, то, что было украдено Малютой и другими, нанесло США огромный ущерб. Журнал „Синтез” писал, что „Советы купили все, что было им нужно. Последовательность, с которой они приобретали оборудование, позволяет заключить, что они намерены пустить среднего размера завод, изготовляющий высокого качества замкнутые электронные системы, являющиеся основой военной электроники”.
        Все это было куплено, разумеется, в обход существующих в Америке законов, запрещающих поставку в Советский Союз и союзные с ним страны то, что может быть использовано в военных целях. А многое вообще было секретным.
        Америка - не исключение. Офицеров управления ”Т” можно найти в советском посольстве любой промышленно развитой страны Запада.
        Бывший майор КГБ Станислав Левченко в своей книге рассказал такую историю.
        Некому полковнику Алтынову, служившему в Японии, поручили выкрасть бактерию, над которой в поисках новых средств против различных болезней экспериментировали японские ученые. Советскому Союзу же бактерия понадобилась для использования в будущей бактериологической войне.
        После многих попыток бактерия наконец-то была украдена. Но это было только полдела. Теперь предстояло ее вывезти в СССР. Использовать для этого обычный самолет даже КГБ не решилось. Вдруг авария — тогда погибнут сотни тысяч, а быть может, и миллионы людей. Доложили Андропову,
        - Эта бактерия нам нужна, — бесстрастно произнес он. — Пошлите грузовой самолет.
        И вот Алтынов со смертоносной бактерией в автомобиле то и дело попадающем в пробки на узких токийских улицах. Каждый скрежет тормозов, каждый неожиданно выскакивающий из-за угла автомобиль приводит его в ужас. Столкновение, авария, и тогда... Он предпочитал об этом не думать, то холодея, то обливаясь потом от сознания того, что может произойти. Так продолжалось в течение двух часов, пока машина ползла к аэродрому.
        — Я постарел на двадцать лет, — рассказывал он перешедшему на Запад Левченко. — Мы могли убить сотни тысяч... Сотни тысяч единым махом...
        Доставка в Москву бактерии, убивающей сотнями тысяч без разбора, едва покинув пробирку, для Андропова была очередным успехом. Какие чувства он при этом испытывал, неизвестно. Но вот полковник Алтынов стал запойным пьяницей.
        По последним данным управление ”Т” по количеству сотрудников занимает второе место в КГБ. Так что выкачивание западных секретов продолжается полным ходом. При ученике Андропова Горбачеве эта деятельность расширяется еще более.
        Но даже то, что СССР в течение стольких лет питается украденными секретами, не вывело его из состояния отсталости. Многое пропадает по обычной советской безалаберности, многое не может быть использовано из-за отсутствия нужных кадров. Даже по готовым моделям воспроизвести удается далеко не все. И все-таки задуманный и осуществленный Андроповым план, ставящий страны Запада на службу советской экономики, в первую очередь — военной экономики, провалом не закончился. Уже одно это позволяет Андропову занять важное место в советской истории шестидесятых-семидесятых годов. Можно забыть и не вспоминать о бесцветных месяцах его правления, но вклад его в развитие советской военной мощи будет давать знать о себе еще долгие годы.

        ПОБЕГ ЛЕТЧИКА
        Сообщение, поступившее на Лубянку вечером 6 сентября 1976 года, было ошеломляющим. Его тут же передали председателю комитета госбезопасности, а на следующее утро оно было доведено до сведения всех членов Политбюро. А еще через несколько дней то, что было известно только небольшому кругу людей в Москве, вышло на первые страницы крупнейших газет свободного мира.
        Все началось в то осеннее утро, когда старший лейтенант Виктор Беленко вывел свой истребитель МиГ-25 на взлетную полосу. В этот день ему предстояло совершить очередной учебный полет на новейшей из советских боевых машин, представлявшей одну из важнейших загадок для западных разведок, которую они безуспешно пытались разгадать в течение многих месяцев.
        В 12.50 машина №0-68 поднялась в воздух с военного аэродрома возле Чугуевки, находящейся примерно в двухстах километрах к северо-востоку от Владивостока. На наблюдательном пункте на острове Хоккайдо было известно, что в этот день советские летчики проводят учебные полеты, и поначалу не придали большого значения тому, что один из самолетов взял курс к японской границе. Мог ведь и заблудиться...
        В Москве было около 9 часов вечера. В штаб-квартире КГБ уже было известно, что сверхсекретный советский самолет только что пересек границу и находится в японском воздушном пространстве. Произошло это случайно или намеренно?
        Переговоры между Москвой и Хабаровском не прерываются ни на минуту. Сколько у него горючего, хватит ли для того, чтобы вернуться? — запрашивает Центр.
        ГОРЮЧЕГО ПОЧТИ НЕ ОСТАВАЛОСЬ, И ОН НЕ СУМЕЛ СНИЗИТЬ СКОРОСТЬ. КОСНУВШИСЬ ЗЕМЛИ, МАШИНА ВЗРЕВЕЛА И ЗАДРОЖАЛА, СЛОВНО ГРОЗЯ РАССЫПАТЬСЯ НА КУСКИ.
        Стремительно приближалась бетонная антенна, стоящая у края поля. Лишь когда до нее оставалось каких-нибудь двести метров, ему удалось остановить самолет. Он выпрыгнул на крыло и огляделся. Никаких повреждений. Только одно колесо лопнуло. Цель достигнута и он, вопреки всему, сумел доставить секретную машину на Запад и тем нанести проклятому режиму ощутимый удар. Он еще не знал, что так и не нашел Читозе и приземлился на обычном пассажирском аэродроме в Хаккодате. Горючего в баках оставалось всего на 30 секунд полета.
        Первый вопрос, который ему задали прибывшие к самолету японцы был: — Не сбился ли он с курса?
        — Нет, — твердо ответил он. — Я сделал это специально. Поставьте охрану и сообщите немедленно американским властям, что я прошу политического убежища в США.
        Машина, которую советский режим считал одним из самых ценных своих секретов, на охрану которого Ведомство не жалело сил — ускользнула на Запад. И благодаря кому? Тому, кто принадлежал к кругу самых доверенных, в ком режим видел свою опору. Сын рабочего, воевавшего во Второй мировой войне, воспитанник военного училища — он был тем, кого советская власть превозносила как образец нового, выращенного ею человека. Если ему нельзя доверять - кому можно?
        По Москве пошел новый анекдот: Говорят, что отныне к полетам будут допускать только членов Политбюро.
        * ... Черненко оглядел зал заседаний. На красной суконной скатерти, покрывавшей длинный стол, белели блокноты, а рядом лежали остро-отточенные карандаши, на темно-бордовой поверхности которых золотом был вытеснен государственный герб. Поблескивал хрусталь бокалов с выгравированной на них оленьей головой. Стояли наготове бутылки с боржоми и нарзаном. Кажется, все на месте.
        В зале еще было пусто и, достав коробку с пилюлями, он заглотил одну. Эта проклятая болезнь легких, названия которой с похмелья и не выговоришь, давала знать себя все сильнее. Надо было все время быть начеку, не подавать виду, сдерживать душащий кашель и уж, если совсем становилось невмоготу, торопливо, будто вдруг возникло какое-то срочное дело, выскакивать из комнаты и скрываться где-нибудь в укромном уголке. Он запомнил, как все обратили внимание на дрожащие руки Андропова, достававшего бумаги из своей папки. В Политбюро получше всяких врачей наблюдали за здоровьем друг друга.
        Зал стал заполняться, и Черненко отошел в сторону. Обычно Политбюро заседало на Старой Площади, но в этот раз заседание было внеочередным и потому решено было собраться в Кремле.
        Войдя, Андропов, который всегда точно рассчитывал время своего появления, чтобы быть не раньше других, но и в то же время не опоздать к выходу главных фигур, с удовлетворением отметил, что и на сей раз он не ошибся. В сборе были почти все. Вот-вот должен был появиться Косыгин, а за ним Брежнев. Пользуясь оставшимся временем, председатель КГБ обошел всех, пожимая руки и здороваясь. Миновать Черненко, хотя тот и не являлся членом Политбюро, было невозможно. Да к тому же это могло бы разрушить его игру. Он чутьем улавливая, куда клонит Брежнев, с тех пор как тот сделал Черненко секретарем ЦК, был убежден в правильности своих предположений. Однако пока еще главным противником его не считал. Он даже готов был сделать вид, что ничего не замечает, и если того потребуют обстоятельства, пойти на союз с этим скрывающим свой кашель и свою болезнь, о которых он уже все знал, приятелем Брежнева. Воспоминание о болезни Черненко напоминало о своем собственном здоровье, и прежде чем протянуть руку Устинычу, он попытался, насколько это ему удалось, унять дрожь. Черненко тут же подобострастно подхватил
снисходительно протянутую ему руку председателя КГБ. Сухие узкие пальцы Андропова утонули в его потной пухлой ладони. Быстро отдернув руку, он поспешил от что-то говорившего Черненко.
        „Черт знает что”, — мог брезгливо подумать Юрий Владимирович, пряча руку в карман и пытаясь лежащим там платком оттереть оставленный Черненко пот. От взора Устиныча это не укрылось.
        Точно соблюдая протокол, в зал вошел Косыгин, а через мгновение после него — Брежнев, по обеим сторонам от которого заняли места две средних лет стенографистки. И хотя уже давно была установлена звукозаписывающая аппаратура, от стенографисток не отказывались. Это была традиция, уходящая к ленинским временам, сохраняя которую нынешнее руководство лишний раз подчеркивало то, что провозглашало повсюду и что придавало ему законность в его собственных глазах: что оно является прямым наследником Ленина. Запись стенографисток считалась официальной, даже если в ней были явные ошибки. Как перед Поскребышевым при Сталине, так и перед Черненко при Брежневе, это открывало широкие возможности.
        Леонид Ильич явно был не в духе. Он даже и не пытался скрыть своего недовольства Андроповым и Гречко, которому никак не мог простить то, что во время войны находился под его командой. Теперь маршал, оправдываясь перед своим бывшим подчиненным, сваливал всю вину за побег на проморгавшую агентуру КГБ.
        — Если мы их пустили в армию, то пусть и отвечают. Иначе зачем они нам? Можем и сами справиться, — язвительно заметил Гречко, чьи слова отражали давнюю неприязнь армии к тайной полиции.
        Андропов оправдываться не пытался. Это было бесполезно. Однако то, что сказал Гречко, запомнил. Пройдет немного времени, и маршала не станет, а жена его во время похорон во всеуслышание заявит, что его отравили. Даже если это и неправда, одно то, что такая мысль могла прийти в голову жене высокопоставленного советского чиновника, лучше всего говорит о характере взаимоотношений на кремлевских вершинах. Но если неожиданная смерть министра обороны пока остается загадкой, совсем не загадка то, что было решено на том сентябрьском заседании Политбюро после побега Беленко .*
        По заданию Андропова придумывается такая версия: летчик-де сбился с курса, и вот теперь японцы держат его вопреки его воле, пичкают его наркотиками, и он сам не знает, что говорит. В этой версии следует обратить внимание на одно чрезвычайно важное обстоятельство. Андропов предполагает в действиях противника то, что сделал бы сам. Он-то уж наверняка напичкал бы попавшего в его руки какими угодно наркотиками. Так главный хранитель кремлевских тайн выдает один из своих самых ревностно охраняемых секретов.
        В тот момент ему, видимо, изменила его вечная расчетливость и осторожность. Он готов был на все, лишь бы заполучить беглеца обратно. По его заданию агент КГБ под видом сотрудника посольства отправляется на встречу с Беленко.
        Беленко этой встречи не хотел, но японцам надо было показать могучему северному соседу, что они делают все для того, чтобы убедить летчика вернуться.
        Едва войдя в зал, представитель советского посольства обрушил на летчика поток слов. Он говорил о том, что в Советском Союзе понимают, что Беленко оказался здесь против своей воли, что ему надо скорее возвращаться и что ему ничего не грозит.
        — Никто не заставлял меня произносить никаких речей и никто не давал мне никаких наркотиков, — прервал гебиста летчик. — Я принял решение самостоятельно. — Он сделал короткую паузу и решительно закончил: — Я попросил политического убежища в США и возвращаться не собираюсь.
        Он встал и направился к выходу, а вслед ему несся визг потерявшего над собой контроль кагебиста: „Предатель! Ты от нас не уйдешь!”
        В то же самое время Станислав Левченко, чье официальное положение токийского корреспондента „Нового времени” служило лишь прикрытием его разведывательной деятельности, получил срочное задание из центра. Надо было немедленно выяснить, что успел рассказать Беленко и что японцы намерены сделать с самолетом. Особенно Москва была обеспокоена судьбой сверхсекретной электронной системы, позволявшей отличить свой самолет от чужого.
        Позднее Левченко напишет, что „в КГБ ни одна важнейшая операция не проводится без ведома Андропова”. Задание, которое он получил, в этот раз не являлось исключением. От него требовали идти на все, не считаться ни с чем, но выполнить порученное. В этом тоже проявлялся характер Андропова. Вынужденный действовать быстро, он отбрасывает всякую щепетильность, он не выбирает средств, он идет напролом. Времени на разыгрывание многоходовых операций нет. В ход пускается примитивная ложь, угрозы, запугивания, шантаж — весь привычный арсенал КГБ.
        Через день в распоряжение Левченко было предоставлено письмо жены сбежавшего пилота. У него не было никаких сомнений в том, что к написанию его она не имела ни малейшего отношения и что состряпано оно на Лубянке. Левченко поручалось как можно скорее распространить его в печати и тем самым повлиять на Беленко.
        На летчика это не повлияло. Андропов доложил о неудаче на очередном заседании Политбюро. Малоутешительны были и другие вести. МиГ-25 собираются передать американцам. Председатель КГБ получает приказ от Политбюро помешать этому любыми средствами.
        В движение приводится вся сеть так называемых „агентов влияния” в Японии, то есть тех, кто по своему положению способен склонить японское правительство к принятию нужных и выгодных Советскому Союзу решений. Среди них особым весом пользовался X. Ишида, бывший министр труда, несколько лет назад завербованный советской разведкой. Он развивает бурную деятельность.
        Андропов не останавливается и перед тем, чтобы написать личное письмо одному из советских агентов с просьбой о помощи. Изумленный Левченко доставил письмо на бланке председателя КГБ с его личной подписью не менее изумленному японцу.
        — Это самый компрометирующий документ, какой только можно придумать, - кричал пришедший в паническое состояние агент. — Уберите его немедленно. Не надо мне такой чести. Это прямой путь к пожизненному заключению. Это надо уничтожить.
        Ни письмо Андропова, ни агенты влияния, ни угрозы не помогают. МиГ-25, таинственный, тщательно охраняемый от посторонних глаз МиГ, передают американцам.
        Беленко мог праздновать победу, но в безопасности он себя не чувствовал. Тогда он, правда, еще не знал о восьмом отделе Главного управления „С”, которому поручают исполнение „мокрых дел”. Сотрудники этого отдела в тридцатые годы похитили в Париже белых генералов Кутепова и Миллера, убили Игнатия Рейсса, Вальтера Кривицкого и многих других перебежчиков. По заданию этого отдела был убит в Мехико Троцкий.
        Рассказывают, что однажды, сидя за столом, Андропов протянул своему гостю рюмку с коньяком. Тот стал отнекиваться.
        — Это вы напрасно. У КГБ ведь длинная рука, — пошутил хозяин. Он, конечно, мог себе позволить пошутить за рюмкой коньяка. Когда речь шла о серьезных делах, он не шутил.
        Первая же телеграмма, отправленная Госдепартаментом своему посольству в Токио, требовала принять все необходимые меры для обеспечения безопасности летчика. Американцы были уверены в том, что рука Андропова попробует дотянуться до него. И хоть дрожь все усиливалась и скрывать это уже было невозможно, силы в ней на короткую подпись было более чем достаточно. Возможно, что сам он и никого в своей жизни не убил, но росчерк его пера обрек на смерть многих.
        Похитившие Эйхмана израильтяне с удивлением рассматривали жалкого, испуганного, послушно выполняющего их приказы человечка, чья внешность так не вязалась с масштабами совершенных им преступлений. Перед ними был не злодей из фильма ужасов, а обыкновенный чиновник, для которого отправка в газовые камеры и лагеря смерти была таким же обычным, отражающимся в бесчисленных исходящих и нисходящих циркулярах делом, как,скажем, производство пуговиц или подтяжек. Обыкновенный убийца двадцатого века.
        Как бы значителен ни был сам по себе побег Беленко, он лишь звено в цепи многих провалов КГБ. Изгнание ста с лишним советских агентов из Англии в начале 70-х годов, такое же изгнание из Франции в 1982 году — это наиболее известные, получившие большую огласку события.
        Дом № 5, приютившийся на склоне каменистого холма на улице Андовер Роуд в небольшом городке Хартсдейл под Нью-Йорком, с верхней частью, выкрашенной в белый цвет, а нижней кирпичной, мало чем отличался от других домов на улице у оврага, на дне которого проходит электричка. Деревья на ней стоят так густо, что дома, особенно летом, не видны с дороги. И сейчас эта улица не очень оживлена, а тогда, в 1968 году, когда здесь жил Рудольф Герман, была еще пустынней.
        Соседям, которые встречали Руди, он казался одним из тех преуспевающих представителей так называемого среднего класса, которые в последние годы стали покидать Нью-Йорк и перемещаться в окрестности. Графство Вестчестер с его лесами и оврагами был наиболее привлекательным для них местом.
        В округе Руди Герман был известен как фотограф. Я сам видел его объявления в местной телефонной книге. На его имя приходила весьма обширная корреспонденция, а в полученном им 14 января 1978 г. письме он прочитал: „Поздравляем, Вам присвоено звание полковника”.
        Под именем Рудольфа Германа в доме № 5 на Андовер Роуд жил один из самых важных советских шпионов полковник Людек Земенек.
        История эта берет начало в середине 50-х годов, когда КГБ завербовало для работы в советской разведке парня из моравской деревушки Задунки. К тому времени, когда Андропов вступил в управление ведомством, о парне из чехословацкой деревни уже ничто не напоминало. Он исчез. Вместо него вначале в Канаде, а затем в США появился преуспевающий фотограф Руди Герман, руководивший всей советской агентурной сетью в США под именем Дугласа. Информация, которую поставлял Дуглас, была столь ценной, что передавалась немедленно председателю КГБ. Он был одним из тех, кому доверяли настолько, что поручили установить связь с другим таким же глубоко засекреченным агентом — канадским профессором Хамбалтоном, с которым спустя некоторое время встретится Андропов.

        ...Строительная фирма, в которой работал Дик Мартин, готовилась к выпуску на рынок сборных ванн. Для рекламы продукции фирме нужны были хорошие фотографии. И вот вечером 2 мая 1977 года в доме фотографа Германа раздался звонок. Архитектор Дик Мартин интересовался, сумеет ли Руди, которого ему рекомендовали в АйБиЭм сделать фотографии. Получив согласие, Мартин предложил встретиться. Для обоих оказалась удобной ближайшая среда. Утром 4 мая в точно назначенное время у дома №5 остановился автомобиль. Из него вышел высокий человек. Добродушно улыбаясь, он протянул Руди руку и представился архитектором Диком Мартином. Затем он охотно помог Герману погрузить в свою машину фотоаппаратуру. Примерно через час они въехали на территорию обширного поместья.
        — Вот и наша фирма, — сказал Дик.
        — О, я забыл экспонометр! — воскликнул Руди.
        — На сей раз он не понадобится, — ответил добродушный Дик, глядя прямо в глаза Герману. — Следуйте за мной.
        Только теперь Герман понял. То, чего он опасался, под страхом чего жил все годы, произошло. Он не пытался сопротивляться и не произнес ни слова.
        — Мы знаем, кто вы, мистер Герман, — сказал ему, когда они вошли в дом, сотрудник ФБР. — Мы знаем, что вы, ваша жена Инна и ваш сын Питер работаете на Советский Союз. Мы давно следим за вами. У нас достаточно материалов, чтобы арестовать вас всех. Если вы трое окажетесь за решеткой, ваш маленький сын Майкл станет сиротой. Ведь родственников у вас нет... по крайней мере, здесь. Но, мы думаем, вы вряд ли захотите, чтобы его отправили в Советский Союз.
        Этого он действительно не хотел. Повидав Советский Союз, он ни за что не согласился бы жить там. Работать на Советский Союз, живя в Америке, это одно. Но жить там... Он всегда старался как можно быстрее уехать оттуда. Как можно скорее вернуться домой. Он и не заметил, как Америка стала его домом. Это произошло помимо него.
        — Хотите вы что-нибудь сделать для страны, где ваш дом, или будете упорствовать в интересах той страны, куда вам даже страшно подумать послать своего сына? — спросил его один из агентов ФБР.
        Дуглас попросил время для размышлений. Вышагивая по парку, он взвешивал все ”за” и „против”. Выходило, что КГБ получил от него сполна. Он отдал им всю свою жизнь. А теперь ради сохранения верности им ему надо было принести в жертву и свою семью. Имеет ли он право жертвовать жизнью детей и жены?
        В течение нескольких лет он выполнял задания ФБР и делал это настолько хорошо, что в КГБ ни о чем не подозревали. Наоборот, за заслуги Дугласу было присвоено звание полковника. Приказ был подписан самим Андроповым в начале 1978 года. К этому времени Герман уже семь месяцев был двойным агентом. Он не знал, что много лет назад КГБ расстреляло другого человека, носившего имя Дуглас. Под этим именем воевал в Испании будущий командующий советской авиацией генерал Яков Смушкевич.
        В начале 80-х годов объявление фотографа Германа из Хартсдэйлской телефонной книги исчезло. Он перестал существовать, как когда-то перестал существовать Людек Земенек. У них теперь новый адрес, иные имена. Но прежде, чем исчезнуть, Дуглас задал агенту ФБР вопрос:
        — Вы раскрыли меня, потому что я допустил ошибку?
        — Нет, вы ошибок не допустили. Ошибки были сделаны КГБ, — получил он ответ.
        То, что происходило с Дугласом, больше напоминало шахматную партию, разыгрываемую КГБ и ФБР. Каждая сторона делала свои ходы. Иногда удачные, иногда — нет. Но в конечном итоге Андропов проиграл.
        Корреспондент ”Нового времени” в Токио Станислав Левченко не мог знать того, что происходит в этой разыгрываемой Вашингтоном и Москвой партии. Его мысли были заняты тем, как найти правильный ход в той партии, которую он собирался начать. В течение четырех лет, что он находился в Японии, майор Левченко добился больших успехов. Он сумел завербовать для работы на Советский Союз нескольких весьма влиятельных лиц, и ему советская резидентура поручила поддерживать связь с наиболее ценными агентами влияния. Среди тех, с кем он встречался на внешне безобидных обедах в немецком ресторане или в темноте узких улочек, на приемах или на тайных квартирах, были бывший министр труда Японии, влиятельный член парламента от либерально-демократической партии Ишида, главный редактор консервативной газеты Иомиури, работники японской разведки и министерства иностранных дел. Одному из его агентов удалось украсть меморандум, раскрывающий позицию японского премьера Фукуды на переговорах с президентом Картером. За это он удостоился личной награды Андропова - чека на 150.000 йен.
        Пробыв в Японии четыре года, Левченко не мог не убедиться, что то, чему учили, оказалось ложью. Он видел, как восстановленная после поражения в войне благодаря американской помощи Япония сумела построить общество, образцом которому послужила американская демократия. Для него не составляло труда сравнить, что произошло в восстановленной по советской модели Восточной Германии , где для того чтобы предотвратить массовый исход граждан, должны были возвести Берлинскую стену.
        КГБ вынужден посылать своих агентов за границу. Но он не в силах окружить их Берлинской стеной. Ведь только глубоко вникнув в окружающую его жизнь, может агент действовать успешно. А чем глубже он проникает в эту жизнь, тем лучше он ее узнает. Тренированный мыслить аналитически ум разведчика видит все несоответствие того, что ему говорили о Западе, с тем, с чем он встречается каждый день. Это одно из противоречий, которое КГБ разрешить не в состоянии. Каких бы успехов не добивался КГБ, это успехи профессионалов, служащих неправому делу. То, что они делают, не приносит пользы народу, не делает его жизнь легче, терпимее, счастливее. Все это и, наверное, еще многое другое глубоко личное, и привело Станислава Левченко вечером 24 октября 1979 года к токийскому отелю „Саньо”. Он остановил автомобиль и поднял капот. Разглядывая якобы заглохший мотор, он время от времени осматривал окрестности, пытаясь установить, следят ли за ним. Он опять вспомнил о тех, кто решился порвать с КГБ: о полковнике Анатолии Филатове, установившем контакт с Си-Ай-Эй. Только через два с половиной года случайность помогла
раскрыть его. Случайно попал в ловушку КГБ и Александр Огородник, почти три года передававший американской разведке ценные бумаги из Министерства иностранных дел. Когда его арестовали, Огородник сразу же признался и с готовностью предложил все изложить на бумаге.
        — Вот только беда, — невозмутимо заметил он, — я привык писать ручкой „Мон Блан”, которую оставил дома на письменном столе.
        Ручка „Мон Блан” была доставлена. А через десять секунд Огородника не стало. Он проглотил спрятанную в ручке пилюлю быстродействующего яда.
        Но, пожалуй, больше всего повлиял на Левченко побег Аркадия Шевченко, занимавшего пост заместителя Генерального Секретаря ООН и имевшего доступ к Политбюро.
        Левченко вспомнил и о поражении, которое на его глазах Советский Союз потерпел в деле Беленко.
        Захлопнув капот автомобиля, он решительно вошел в отель. Он знал, что американцы давно облюбовали этот отель и без конца проводили здесь разные приемы. Ему повезло. В этот вечер прием давали военно-морские силы. Он попросил стоящего у дверей дежурного матроса вызвать командира. Через несколько минут появился офицер в форме военно-морского флота США. Назвав себя, Левченко попросил немедленно связать его с офицером разведки.
        — Почему разведки? — разыгрывая удивление, спросил офицер.
        — У меня важное дело.
        — Хорошо, — сказал американец. — На это уйдет минут тридцать, а пока отдохните, — и он указал ему на комнату рядом.
        Когда офицер американской разведки вошел в комнату, где его ожидал Левченко, тот встал и сказал:
        — Я майор КГБ. Прошу предоставить мне политическое убежище в США.
        Сообщение о побеге Левченко легло на стол председателя КГБ в то же утро. Попытаться скрыть этот, грозивший провалом громадной, годами создававшейся агентурной сети в Японии, побег не было никакой возможности. Андропов мог только оценить масштабы провала, но он не мог предотвратить его. Единственное, что оставалось ему, — мстить, чтобы другим неповадно было.
        Вскоре Левченко узнает, что закрытый суд военного трибунала приговорил его к расстрелу.
        В Москве ему говорили, что все перебежавшие на Запад уничтожены. Но в Америке он встретился с ними. Ему стало известно, что за последние двадцать лет КГБ не удалось настигнуть ни одного из тех, кто порвал с ним.
        Будущее покажет, что провалы КГБ не пошатнули позиций Андропова, как и провалы в сельском хозяйстве не поколебали положения Горбачева. Но тогда, после побега Беленко, шеф КГБ уверенным чувствовать себя не мог. Черненко же стремился использовать удар, нанесенный Андропову побегом летчика, в своих целях.

        С тех пор как Брежнев в 1965 году сделал его заведующим общим отделом ЦК, в его обязанности входила и подготовка заседаний Политбюро. Затем Брежнев назначил его начальником своего секретариата. Хотя должность эта и значительная, тем не менее дверей на заседания Политбюро она еще не открывала. Кому пришла в голову мысль, ему или Леониду Ильичу, о проникновении в Политбюро, так сказать, с черного хода, остается тайной, но так или иначе, а Черненко вскоре стал присутствовать на всех заседаниях в качестве секретаря. А через некоторое время эта сидящая в стороне, уткнувшаяся в бумаги коренастая фигура с ушедшей в плечи головой сделалась такой же привычной, как и блокноты с карандашами, как бутылки с минеральной водой. Брежневу он был необходим не только потому, что умел вовремя откупорить бутылки с водой, но и потому, что Устинычу можно было полностью доверить столь щекотливое дело, как подготовка заседаний Политбюро. Ему не нужно было подсказывать, что внести в протокол, а что выпустить. Он достаточно хорошо знал своего хозяина, чтобы обойтись без подсказок. И, став полгода назад секретарем ЦК,
Устиныч сохранил за собой те же обязанности. Отказаться от них значило отказаться от возможности быть в курсе всего, что происходит на заседаниях Политбюро, перестать быть свидетелем всех перипетий разворачивающихся здесь схваток. Ведь это делало его фактически членом Политбюро, правда, без права голоса. Но пока его и это не беспокоило. Он знал, как сделать свой голос слышным там, где это было надо. Ему известна вся подноготная происходящего в Политбюро и за его кулисами, расстановка сил, кто против кого плетет интригу. Как от чуткого сейсмографа, улавливающего слабые подземные толчки, говорящие о предстоящем землетрясении, так и от него не укрылись на первый взгляд вроде бы и незначительные ходы Андропова. Чем больше он наблюдал за ним, тем больше убеждался в том, что председатель КГБ отнюдь не собирается довольствоваться кабинетом на Лубянке, что цель его — кремлевский кабинет, который занимает Брежнев. Устиныч видит, как исподволь ведет борьбу Андропов против того, кого считает главным препятствием на пути к цели, - Кириленко. Ни вездесущему начальнику тайной полиции, никому вообще еще не известно
то, что уже давно было решено между ним и Леней, как он позволял себе называть Брежнева, когда они оставались наедине. Тому ведь ясно, что стоит ему только сойти со сцены, как тут же начнут на него валить вину за все грехи.
        * — Ты этого, я знаю, не допустишь, — говорил Брежнев. — А то ведь у нас это традиция... Никита на Сталина, мы на Никиту... Ильича пока не тронули... Я имею в виду первого, не трогайте и второго, — мрачно пошутил Брежнев. — Похорони с честью. И семью чтоб не трогали. Пусть живут, как жили... Понял?
        Черненко согласно кивнул. *
        Брежнев верил, что Устиныч не подведет. Все эти разговоры о партийной демократии, конечно, хороши, но не тогда, когда речь заходит о передаче власти. Тут не должно быть никакой демократии. Если бы он смог, то ввел бы закон о престолонаследии. Чем он не царь? Какой царь имел такую власть, какую он имеет? Какой царь мог так бесконтрольно черпать из казны, как он? Да и в народе, ему не раз рассказывали об этом, его, как раньше Сталина, а потом Никиту, тоже называют царем. Царь Леня. Но вот закона о престолонаследии ему провести не дадут. Что ж, если власть нельзя, как это хочет Ким Ир Сен в Корее, передать сыну, можно сделать все, чтобы досталась она сыну духовному. Таким сыном для Брежнева был Черненко, который, — Леонид Ильич был в этом уверен, — будет продолжать его, Брежнева, дело.
        Он подошел к окну и посмотрел на открывающуюся перед ним величественную панораму.
        В солнечных лучах поблескивали купола Василия Блаженного, за ним полоска Москвы-реки, а там Зарядье с его сохранившимися от старого времени особняками.
        Он любил этот вид. И не только потому, что вид был удивительно красив, но, главным образом, потому, что напоминал о том, чего он, Леонид Брежнев, достиг.
        Когда в октябре 1964 года его выдвинули на место Хрущева, мало кто предполагал, что он так долго останется в этом кремлевском кабинете. „А мы — всерьез и надолго”, — повторял он одно из немногих ленинских изречений, которые помнил. Что бы ни говорили о серости брежневского правления, его самого вряд ли можно было бы назвать „серым”. Он не был человеком блестящего ума, но он владел тем, что в советской системе ценится больше ума. Он знал, как действует система и он отлично усвоил правила поведения внутри системы. Если верно то, что его продвижение вверх по лестнице служебной карьеры — результат случайного сцепления обстоятельств, отнюдь не случайно то, что именно он сумел не только выжить в годы сталинского террора, но и выдвинуться. Он блестяще умел приспосабливаться и он понял, что надо быть прежде всего мастером интриги. И актером.
        На фотографии в мае 1964 года мы видим его в первом ряду. Он — ближе всех стоит к Хрущеву и с энтузиазмом приветствует „нашего дорогого Никиту Сергеевича” в день его семидесятилетия.
        Он — сама преданность. Хрущев уверен, что, кому-кому, а Брежневу можно доверять. Но именно тот его и предал.
        По сути дела все советские руководители любого масштаба — предатели. Те, кто клялся именем Сталина, потом стали его проклинать, в том числе и Хрущев. Превозносившие Хрущева — предали его, и среди них был и Брежнев. Ему повезет. Его предадут после смерти. В связи с этим правомерен вопрос: можно ли доверять руководителям, для которых предательство — норма поведения? Можно ли доверять партии, постоянно предающей своих руководителей?
        Английская труппа из Стратфорда-на-Эвоне выступала в бывшем театре Корша. В тот вечер давали „Макбет”. Временами отрываясь от происходившего на сцене, я поглядывал на блестящую в темноте зала лысину сидевшего в партере Хрущева. Он был живым подтверждением вечности шекспировских образов, он, ставший участником той же самой трагедии тайных интриг и измен, перенесенных из шотландского замка в Кремль.
        Хрущев неистово хлопал актерам и, кто знает, чьи лица при этом возникали в его памяти, когда со сцены звучало:
        ”Мы, люди, читать по лицам не умеем.
        Ведь в благородство этого вассала я верил слепо”...
        Брежнев — сентиментальный, легко пускающий, наигрывая на гармонии, слезу, внешне мало походил на Макбета. Но именно эта роль ему была отведена историей. Он ее и сыграл. И не хуже, чем актеры шекспировского театра. Он не только сумел прийти к власти. Он эту власть сумел удержать.
        „Стать королем — ничто.
        Им нужно прочно стать”...
        Эти слова Макбета он мог полностью отнести к себе. Ему удалось то, что не удалось шекспировскому герою. У кормила власти он пробыл восемнадцать лет! Ровно столько, сколько Ленин и Хрущев вместе взятые. Единственно, кого ему не удалось превзойти, так это Сталина. Времени не хватило. А ведь это со Сталиным он тайно соревновался все эти годы. Испытавший страх в сталинские годы, переживший их, он, заняв место в некогда принадлежавшем Сталину кабинете, стремился взять реванш над его бывшим хозяином за это. Он присвоил себе все звания и наградил себя всеми орденами, которые ему давно хотелось получить. Он был бы счастлив получить их из рук самого Сталина. То, что этого не произошло, очевидно, заставляло его ощущать некую неполноценность. Сталин был и оставался для него богом. Он понимал, что чего бы он ни сделал, ему его не превзойти и потому брал реванш в званиях и орденах. Их у него было больше двухсот. В воспевании своего имени он почти сравнялся со Сталиным.
        Да и вся эпоха Брежнева может быть названа периодом затянувшейся реставрации сталинизма. Он тщится восстановить сталинские методы, но без тотального террора. Этого он боится потому, что знает, что террор может захлестнуть и его. И те, кто стоит за ним, террора не хотят. Те партаппаратчики, которые прошли через тридцатые годы, видели послевоенную разруху и хрущевскую неопределенность, только во времена Брежнева почувствовали себя в тихой гавани. Им хочется наконец-то насладиться плодами власти. Им не надо никаких перемен. Им нужна уверенность, что с ними ничего не произойдет. Брежнев им это обеспечивает. На XXIII съезде партии отменяется внесенное по предложению Хрущева дополнение в устав о периодической смене руководящих кадров. Профессия партаппаратчика становится пожизненной.
        Но этого мало. Новый класс хочет не только остаться у власти. Он хочет закрепить такое положение и за своими потомками. Класс стремится стать сословием, новым дворянством.
        Ключевский на своих лекциях о происхождении сословий в России, заверявший студентов Московского университета, что „настанет время, когда сословий уже не будет”, того, что произойдет через несколько десятилетий после его лекций, предвидеть не мог.
        Посылая своих детей в привилегированные учебные заведения, обеспечивая им с детства лучшее питание и условия жизни, дворяне с партийным билетом делают все, чтобы их наследство перешло и к их детям. Это не значит унаследование детьми должности родителей, хотя делаются и такие попытки. Это значит обеспеченность места среди правящих и властью обладающих. Вот мы и видим детей Брежнева, Андропова, Громыко выдвинутых на ответственные посты. Мы не знаем, произошло ли это потому, что они достойны этих постов, или потому, что имена их помогли им в этом.
        3 ноября 1981 года, когда борьба за наследие Брежнева обостряется, в „Литературной газете” вдруг появляется статья, подвергающая критике систему, при которой дети высокопоставленных родителей получают, как правило, лучшее образование. „Влияние, родство, связи, взятки открывают им двери учебных заведений. Примеру высокопоставленных следуют и остальные. Профессора институтов и университетов делают все, чтобы их дети тоже получили высшее образование, предпочтительно в тех вузах, где преподают родители”. Подпись под статьей — Гейдар Алиев. Андропов руками своего союзника наносит удар по окружению генсека. Для него это очередной ход в борьбе за власть. Ликвидировать же правление партократии он не собирается. В этом у него расхождений со своим соперником Черненко нет. Но обоим нужна своя партократия.

        НОВОЕ ДВОРЯНСТВО
        В шестидесятые годы на старом Арбате, там, где когда-то стояли особняки с дворянскими гербами, стали возникать башни новых домов. Въезжавшие в них "дворяне" с партийным билетом тем самым как бы говорили, что свершилась историческая преемственность. На смену уничтоженному физически и морально в 1917 году российскому дворянству пришло — новое. Если на формирование прежнего дворянства потребовались столетия, то формирование нового еще отнюдь не закончено.
        Конечно, сравнение с дворянством весьма относительно, точно так же, как и параллели с царским режимом. Хотя выражение Герцена о том, что самодержавие „владеет властью для того, чтобы владеть властью”, применимо и к советскому режиму. Но вспоминается другое. В музее Революции, занявшем бывший дворец балерины Кшесинской, у входа в один из залов значилось: „Годы реакции 1906 —07”, а на витринах под стеклом — юмористические журналы с карикатурами на царя. Вот тебе и годы реакции! Советский режим скроен из того, что было рассыпано на дорогах истории в разные эпохи и в разных странах, и сцементированно в совершенно новую систему —тоталитаризм, не имеющую никакой законной основы на существование. Власть была захвачена кучкой заговорщиков, которые прилагали все свои усилия к тому, чтобы любыми способами, не считаясь с тем, сколько придется уничтожить людей, не сдерживая себя никакими моральными принципами, удержать эту власть. В то время как российские самодержцы часто стремились к улучшению жизни своих подданных, действовали во благо их, советский режим никогда не действовал во имя народа, а лишь во имя
свое. Во времена Брежнева советские правители уже не напоминали гангстеров времен Ал Капоне, каким было сталинское окружение, но тем не менее это была все та же мафия. В народе ее называли днепропетровско-кишиневской. Она и действовала по законам мафии, установив в стране, по определению одного самиздатовского автора, „сверхмонополизированный капитализм”, она монополизировала право на богатства страны, распоряжалась ими, как своими собственными.
        Когда во времена Горбачева в Советском Союзе начнут писать о советской мафии, то попытаются представить дело так, будто какая-то группа людей овладела ключевыми постами и превратилась в мафию, которая, по определению, появившемуся в „Огоньке” в 1988 году, представляет собой „политизированную преступность, которая использует в своих целях представителей власти, их служебные полномочия. И в этом смысле мафия есть порождение государственной системы, поскольку произрастает на ее пороках”. Не будем спорить с этим определением. Добавим только, что пороки эти созданы руководившей государственной системой партией, чья руководящая роль записана в советской конституции. Но суть в том, что вся партия давно уже стала детищем „крестных отцов”, которые используют ее в своих целях, которые потому и держатся за партомафию, что обеспечивает она им и власть, и все проистекающие от этого жизненные блага и привилегии. Вся партия — мафия, потому что она привела страну в такое состояние, которое необходимо для расцвета мафиозной деятельности, — полной нехватки всего, дефицита на все, когда ничего нельзя получить, не
прибегнув к посредничеству и покровительству „крестных отцов”.
        Вот, к примеру, призванное следить за порядком в стране Министерство Внутренних дел закупает для служебных целей девять „мерседесов”. Один тут же становится личной машиной министра, другой — сына. Дочери — третий. Бесплатно, конечно, Затем раскрывают дело о незаконно приобретенных антиквариате и предметах искусств. Их ценность такова, что ими пополнили коллекции Кремля и других музеев. Всего 73 предмета. Но 53 в музеи не попали. Их присвоил себе сам министр. Для семьи министра вверенное ему ведомство за два года закупило за государственный счет на 42 тысячи мехов, на 7,5 тысячи парфюмерии и косметики. В лучших районах Москвы министерством были изъяты из жилищного фонда города квартиры, якобы для своих нужд, а на самом деле предоставленные сыну министра для его времяпрепровождения, его родственникам, а также обслуге министра — его повару, массажисту, портному, парикмахеру и другой челяди. В общем, выясняется, что только в денежном исчислении ущерб, причиненный стране ее министром, составляет 700 тысяч рублей.
        Как пишет Аркадий Ваксберг в своем рассказе о сладкой жизни брежневского фаворита Щелокова, он был одним из стай „саранчи, которая слетелась, чтобы сожрать богатства народа.”... одним из „рванувшихся к власти растленных невежд. Казнокрадов и неучей, мертвой хваткой вцепившихся в кресла”.
        Гласность не дает возможности автору добавить, что саранчу эту плодила советская власть, и власть эту кроила по своему образу и подобию эта саранча.
        Руководство партии завело экономику в тупик. Она не работала. Кормить же, одевать народ надо было. Руководству, не способному ничего сделать, приходилось сквозь пальцы смотреть на развитие „подпольной” экономики. Она постепенно набирала силу, вовлекала в сферу своей деятельности государственные органы, срасталась с властью и начинала влиять на нее. Это был закономерный процесс, и поскольку только „подпольная экономика” работала и обеспечивала страну, руководившие ею рано или поздно должны были прийти к власти.
        Автор статьи в „Огоньке” говорит, что захват политической власти, овладение государственной машиной преступным миром — цель мафии. Но это уже давно произошло. Именно преступным, незаконным путем и была захвачена власть большевиками в 1917 году. И моральные последствия этого сказываются до сих пор. Ведь не может же аморальная власть выступать в роли хранителя моральной чистоты. Захватив под лозунгом: „Грабь награбленное”, — власть уголовным путем, большевики широко пользовались услугами „социально близких” уголовников. А простой человек в политические тонкости не вникает. Для него ограбление всегда остается ограблением. Даже если его пытались убедить, что совершено оно, как ограбление Тифлисского банка, осуществленное Сталиным, в политических целях. И влезший на вершину власти бандит Ежов, по-прежнему оставался в памяти бандитом. Воцарившееся в стране беззаконие, когда, как учил Ленин, важно не столько преступление, сколько социальное лицо преступника, что означало, что от суда можно освободить полезного человека, — все это создало тот моральный климат, в котором мафии дышалось легко и вольготно.
Полное моральное осушение общества, проводимое советским режимом, привело к тому, что в орбиту деятельности мафии вовлечены огромные массы населения.
        Автор статьи в „Огоньке” задает вопрос следователю, раскрывшему дело о руководителе одного цеха, поставившего всех своих работников на службу „подпольной экономике” и дававшего им также возможность красть.
        — И никто не взбунтовался, не отказался участвовать в жульническом производстве?
        — Никто и никогда...
        Это еще раз подкрепляет мой тезис о малой заинтересованности населения в переменах, поскольку участвовать в коллективном ограблении страны надежнее, и к этому давно и основательно приспособились. Как о том свидетельствуют узбекские, казахские, молдавские и многие другие дела, как показывают дела Щелокова, Медунова, Трегубова, процесс овладения властью мафией уже шел. Так что борьба с мафией еще не окончена. И вопрос о том, кто кого, — остается открытым.
        Главным для брежневской мафии было обеспечить, чтобы не был обижен поддерживающий ее правящий класс, чтобы принадлежащие к нему получили то, что им положено в соответствии с положением и заслугами. К тому времени этот класс состоял как бы из трех слоев. Например, в 1976 году насчитывалось 15 миллионов членов партии. Всех их отнести к элите нельзя, но они представляли собой резервуар, откуда поступало пополнение элиты. В том же году насчитывалось полмиллиона партийных и правительственных чиновников. Вот они-то и есть правящий класс, номенклатура.
        Большинство ее составляют выдвинувшиеся в тридцатые и военные годы. Это значит, что, в основном, это дети крестьян. Данные за 1932 год показывают, что 70% в этот год работавших на заводах приехали из деревни. Именно из этих прибывших на стройки крестьян и вышли новые руководители, заменившие „сделавших революцию”. В отличие от своих предшественников, многие из которых провели годы в изгнании и повидали мир, для них весь мир ограничивался их деревней и тем местом, где они теперь работали. Это имело огромное значение в такой стране, как Советский Союз, где существует громадный разрыв в уровне жизни, в культурном климате не только между деревней и городом, но между городом и столицей. Это разные миры!
        Если взглянуть на состав брежневского Политбюро, то подавляющее число входивших в него - родились в деревне и там провели свои первые, самые важные для формирования человеческого характера годы.
        Не случайно Никсон обратил внимание на резко выделяющегося на фоне своих коллег Косыгина, который родился и вырос в Питере.
        При всем том умильно-блаженном описании российской деревни, которым так сильна русская литература, крестьянство всегда было и по сей день остается самой отсталой, самой косной, самой дикой частью населения. Если это и не полностью его вина, то это, несомненно, его беда.
        Закрепление этих выходцев из крестьян у власти символизировало окончательное завершение процесса оформления крестьянской монархии. Попытки установления своей власти, которые холопы предпринимали со времен Стеньки Разина и Емельяна Пугачева, увенчались успехом в 1917 году.
        П. Струве, когда-то легальный марксист, сидя в неуютном военном Париже, записал в своей „Социальной и экономической истории России”, что „...большевистский переворот и большевистское владычество есть социальная и политическая реакция эгалитарных низов многовековой социальной и экономической европеизации России”.
        Сметая прослойки дворян и образованных, крестьянская анархия восстановила самодержавие, усадив на кремлевский престол партию большевиков, подчинявшуюся ограниченному диктатору Ленину. Расстрелявший эту партию и создавший вместо нее свою, Сталин сделался диктатором неограниченным. В стране его называли царем. Затем был „царь Никита”, ограниченный диктатор, пытавшийся стать неограниченным. На смену ему пришел Леонид Брежнев, также бывший диктатором ограниченным, но пытавшийся играть роль неограниченного. Однако народ видит в тех, кто правит им, царей. Так что все титулы, все ордена, которыми награждал себя Брежнев, были выражением не только его тщеславия и честолюбия, но и подсознательным отражением желания отсталых масс видеть в своем правителе то, что делало бы его не таким, как все.
        К тому же происходит и формальное закрепление главенствующего положения современного российского царя, носящего титул генсека. Вначале Брежнев добивается того, чтобы выборы на эту должность проводили отдельно от выборов в Политбюро. Тем самым он подчеркивает, что генсек, по крайней мере, равен Политбюро, поскольку обоих выбирают на пленуме ЦК. Но Брежневу этого мало. В новой конституции появляется статья шестая, которая гласит, что „руководящей и направляющей силой советского государства является коммунистическая партия”, из чего следует, что тот, кто возглавляет партию, возглавляет и советское государство.
        И генсек провозглашается главой государства. Колокольного звона не было, не возлагалась и корона. Но тем не менее, провозглашение Брежнева в 1977 году председателем президиума Верховного Совета СССР очень походило на венчание на царство.
        Марсель Пруст дал своему знаменитому роману название ”В поисках утраченного времени”. Брежнев, как и герой этого романа, тоже ищет утраченное время. Он тоскует по сталинскому времени. Он пытается вернуть его. Против этого Андропов ничего не имеет, поскольку возвращение в сталинские времена предполагает восстановление КГБ в тех же правах, которые он имел при Сталине. Именно это и происходит. В подтверждение этого впервые после Берия председатель КГБ получает место в Политбюро.
        Но возвращение КГБ прав, которыми он пользовался при Сталине, представляло опасность и для Брежнева. Ведь секретная полиция, под каким бы строгим контролем она ни находилась, в доказательство своего профессионализма должна суметь обойти любой контроль. Это единственная из легально существующих в СССР организаций, способная легально подготовить и провести захват власти.
        В ее руках и средства связи, и охрана Политбюро. В любую минуту те же самые люди, что всюду сопровождают членов Политбюро, могут из телохранителей превратиться в охранников, и мчащийся по улицам черный лимузин может вместо Кремля завернуть на Лубянку.
        Как в спектакле проявляется характер режиссера, всегда остающегося за кулисами, так вся деятельность КГБ за те пятнадцать лет, что Андропов занимал кабинет председателя, несет на себе печать его личности. Это не ежовые рукавицы, это не „лес рубят — щепки летят”, это ежовые рукавицы, прикрытые бархатными перчатками, это кованые сапоги, на которые надели войлочные тапочки. И то, и другое легко сбросить. Это знают и те, кто их носит, и те, кто испытывает их действие на себе. Вот эта возможность, всегда присутствующая возможность сбросить бархатные перчатки и вновь взяться за дело в ежовых рукавицах, вновь приняться за рубку, при которой летят щепки, отличало андроповский КГБ.
        К тому времени, когда он покинет Лубянку, в нем мало что будет напоминать того цветущего Андропова, вошедшего туда весной 1967 года. Лимузин вывезет одряхлевшего старца с дрожащими руками, с обтянутым нездоровой кожей и с оттопыренными ушами лицом, делающим его похожим на инопланетянина, с кривой деланной усмешкой на сухих тонких губах.
        Те, кого привозили туда вопреки их воле, дали воротам Лубянки название „Врат ада”.
        Андропову повезло: его эти ворота впустили и выпустили.
        Среди старых большевиков, которых расстреливали в тридцать седьмом году, было немало продолжавших несмотря ни на что верить в дело коммунизма. Объяснить это можно тем, что, защищая дело, которому они отдали жизнь, они тем самым защищали свою жизнь, смысл ее. Если дело, которому она отдана, неправое, жизнь теряет смысл. Тогда Рубашов требует у надзирателя бумагу и перо и пишет: „Мы выбросили за борт балласт ненужных предрассудков, а потому вынуждены руководствоваться единственным мерилом — разумом”, а разум отказывался понять, что происходит. Оставалась только вера, слепая вера в то, что окутавшая их тьма все же не беспросветна. Но тьма оставалась слепящей не только для героев Кестлера. И не все из них даже под дулом пистолета своей партии отказывались от дела жизни. Не отказался бы и от лет, проведенных им на Лубянке, и Андропов. Лубянка превратила его в развалину, но она же привела его и к власти...
        Андропов принадлежит к тем актерам, которые за право сыграть на подмостках истории готовы пожертвовать всем. Без этого жизнь его теряет смысл. КГБ открывал ему путь на подмостки истории.
        Само время способствовало этому. Осевшая за заборами своих дач, в квартирах, уставленных импортными вещами, партийная аристократия желала теперь только спокойствия и сытой, обеспеченной жизни. Упаси Боже... никаких перемен.
        Она рассчитывала, что Андропов ее охраняет. Она не учла, что в борьбе за власть он готов был пожертвовать ею, поскольку был уверен, что сумеет править, опираясь на выпестованные им самим в КГБ кадры, которые и заменят старых партократов. Он намерен был заменить показавшую свою полную неспособность справиться с положением дел в стране партократию кагебистократией.
        Но это все в будущем. Прежде надо было заполучить власть. Ключом к ней, по мысли шефа КГБ, должен был стать известный ему прежде и столь основательно подтвержденный за время его пребывания во главе Ведомства общий знаменатель деятельности своих потенциальных соперников. Этот общий знаменатель — коррупция. Это было сильнейшим оружием в его руках. Поступавшая к нему по долгу службы и тщательно накапливаемая им информация неопровержимо доказывала, что все его предполагаемые соперники в борьбе за кресло генсека, а иными словами, почти все высшее руководство страны замешано в коррупции.
        Но лобовая атака ни к каким результатам привести не могла. Для захвата Кремля он применяет обходной маневр. Он знает, что каждый из сидящих в Политбюро пользуется услугами своих клевретов на местах, которые так же как их высокопоставленные покровители, и именно благодаря этим покровителям, беззастенчиво берут взятки и грабят казну. Нанеся удар по тем, кто стоял внизу, шеф КГБ подрубал основы сложившейся структуры и тем наносил удар по своим соперникам.
        Но и Брежнев был начеку. Одновременно с Андроповым на Лубянку прибывает и Семен Цвигун.
        *„ — В заместители вам даем Цвигуна, — сказал генсек, пытаясь открыть массивный золотой портсигар и достать из него сигарету. Казалось, он только и был занят тем, как обмануть механизм портсигара, который должен был открываться только через установленные врачами промежутки времени, поскольку много курить ему запрещали. Наконец, эта возня с портсигаром ему надоела и, отбросив его, он достал из кармана пачку сигарет и с наслаждением затянулся.
        А шеф КГБ в это время мысленно пробегал по страницам папки с данными о Цвигуне. Бывший председатель КГБ в Азербайджане. Женат на сестре жены Брежнева.
        — А кого на его место? — спросил Андропов.
        — Это уж кого вы порекомендуете, — великодушно предложил Брежнев.
        — Алиев, думаю, справится, — сказал Андропов.
        — Алиев так Алиев, — согласился Брежнев.
        Андропов бросил на него быстрый взгляд. Брежнев вроде бы ничего не утаивал и ничего не подозревал.
        Усевшись в автомобиль, Андропов с трудом сдерживал себя. Он был достаточно опытным, чтобы всецело доверять этим телохранителям. Лицо его оставалось непроницаемым. Лишь войдя к себе и оставшись один, он довольно улыбнулся и потянул левой рукой каждый палец на правой. Их сухой хруст отдавался в нем победной музыкой. „Алиев...”, — беззвучно повторял он. Это открывало перед ним колоссальные возможности.
        На даче с подходящим названием „Загульба” шел дым коромыслом. Сам хозяин то возился у мангала с шашлыками, то бежал проверить, как дела с пловом. Съезжались гости. Наконец прибыли и те, из-за кого все это и было затеяно — Семен Цвигун со своей женой.
        Поздоровавшись с хозяином, он сказал: „Поздравляю” и протянул ему лист бумаги. В ней говорилось о том, что Гейдар Алиев назначается председателем КГБ республики.*
        Назначение Алиева было для Андропова первым шагом. Он сразу же начинает готовиться к следующему.
        Если кому-нибудь пришла бы в голову мысль провести обыск в квартире Гейдара Алиева, то за картиной Шишкина „Утро в сосновом лесу” он бы обнаружил потайной, тщательно скрытый в стене сейф. И если бы кому-то удалось ознакомиться с его содержанием, то, перелистывая аккуратно уложенные в папки бумаги, встретился бы со многими известными в республике именами. Он узнал бы о том, что бывший председатель Совета Министров республики Рахимов — обладатель многомиллионного состояния, нажитого путем взяток и незаконных сделок, что председатель Республиканского Совета профсоюзов Дадашев через подставных лиц скупает валюту у иностранцев, что в действующий в Баку подпольный центр по продаже квартир входят высокопоставленные лица, что член Верховного Суда Азербайджана Мамадбеков берет взятки и он не исключение. Взятки берут во всех вузах. За то, чтобы сдать экзамен, установлена твердая ставка — 100 рублей. Недавно студент, у которого не оказалось денег, убил профессора, отказавшегося бесплатно принять зачет. Дело замяли.
        Все эти сведения зам. председателя Азербайджанского КГБ накапливал годами. Собранные вместе они давали картину, ничего общего не имеющую с официальной, рисовавшей процветающую под руководством компартии, республику. На самом деле это руководство превратило республику в свою вотчину, где на все была проставлена цена, где продавалось все и где купить можно было все, где царило всеобщее разложение, где связи значат все, а законы — ничто.
        Неторопливо, исподволь, как военную операцию, Андропов готовит наступление на южном фланге империи.
        Наконец он дает сигнал, и вскоре на стол Брежнева ложится толстое досье, в которое вошло все то, что тщательно собирал и хранил Алиев.
        * Через некоторое время его вызвали в Москву. Окинув взглядом высокого, смуглого, с иголочки одетого кавказца, Брежнев задумался. Лежавшее перед ним досье требовало, чтобы он принес в жертву тех, с кем работал годами, к кому привык, как к удобным комнатным туфлям, кого понимал и кто понимал его, понимал, что не следует создавать беспокойства, как говорят — поднимать волну, а надо уметь жить, жить самим и давать жить другим.
        Он затянулся сигаретой и отвернулся от сидящего напротив Алиева.
        — Как я вижу — вы сторонник жесткого курса, — наконец произнес Брежнев, глядя на Алиева.
        — В этом случае трудно действовать иначе, Леонид Ильич, — стараясь успокоить генсека и придавая своему голосу как можно более подобострастное выражение, сказал Алиев.
        — Что Вы предлагаете? — спросил Брежнев.
        — Надо сменить все руководство республики, — ответил Алиев.
        — А кого же на место Ахундова?
        Алиев ждал этого вопроса, стараясь ничем не выдать себя, он как можно спокойнее произнес:
        — Того, кто себя ничем не скомпрометировал.
        Брежнев удивленно вскинул свои знаменитые брови. Дескать откуда в республике могут быть такие люди? Угадывая его мысли, Алиев докончил фразу:
        — Кого-нибудь из КГБ.
        Брежнев обменялся взглядом с секретарем ЦК по кадрам Капитоновым и сообщил Алиеву то, что уже было заранее решено. Ему быть первым секретарем. *
        Быть может, Брежнев уступил так легко потому, что был занят отражением атаки, предпринятой против него почти в то же время Сусловым, намеревавшимся овладеть креслом генсека. Ведь передача этого поста Брежневу в октябре 1964 года была решением компромиссным. В тот раз „серому кардиналу” пришлось уступить, но своей ролью он не удовольствовался и спустя пять лет выступает против Брежнева. Вместе с Мазуровым и Шелепиным он готовит критикующее экономическую политику Брежнева письмо и требует обсуждения его на предстоящем весной 1969 года пленуме ЦК. Когда большинство Политбюро отвергает это требование, предчувствуя поражение, Суслов покидает своих союзников и с тех пор становится лояльным сторонником генсека, влияние которого все время растет. Пожалуй, с того времени он и становится подлинным „серым кардиналом”. Не в интересах занятого борьбой с Сусловым генсека было наживать себе еще одного опасного врага в лице шефа КГБ. Он уступает ему, не понимая, что эта уступка и есть первый шаг, ведущий к его окончательному поражению. Так, всего через два года после того, как мало кому известный полковник Гейдар
Али Реза Оглы Алиев стал генералом и председателем азербайджанского КГБ, он переезжает в кабинет первого секретаря ЦК компартии республики.
        Начинает он с самого простого. Он сменяет все руководство республики. Приходят новые кадры. Главным образом, из КГБ. Бывший свидетелем того, что тогда произошло, И. Земцов пишет: „Из госбезопасности на партийную и советскую работу Алиевым было двинуто 1983 сотрудника КГБ! Произошел по сути дела полицейский переворот. Власть в республике оказалась в руках тайной полиции”. Но как и потом, когда такой переворот будет произведен во всесоюзном масштабе, полицейские партийную личину не отбрасывают. Они просто заменяют партийный аппарат своим. В Азербайджане ими практически создается новая партия. В этом они точно следуют сталинскому примеру. Он тоже громил партию, создавая вместо старой свою. Название оставалось тем же, терминология — той же, а люди были иными. По крайней мере так казалось вначале. Проходит немало времени, и секретарь Бакинского горкома партии констатирует: „Новое руководство хочет того же, что и прежнее, но только сразу”.
        Да и не могло быть иначе. Тоталитарный режим не терпит никаких законов, даже своих собственных. Они ему мешают. Существование законов ставит предел тоталитарности. Поэтому закон используется только тогда, когда это в интересах режима. Разумно то, что нам полезно, - такова формула коммунистической власти. А это неизбежно ведет к произволу. Поэтому коррупция — постоянный спутник советского режима.
        Алиеву казалось, или он делал вид, что он может победить ее путем постоянной чистки.Он выгоняет из партии, предает суду тех, кого сам недавно выставлял за образец.
        Борясь с коррупцией, но по ходу дела освобождаясь и от соперников и противников, обвиняя их в коррупции, Алиев как бы проводил для Андропова генеральную репетицию того, что тот сам намерен был позднее осуществить во всесоюзном масштабе. В Москву поступают сведения о том, что Алиев обнаружил ложность всех данных о достижениях промышленности и сельского хозяйства республики. И это после того, как из года в год сообщалось о росте и процветании! В Кремле это вызвало панику. Там даже боялись подумать, что кроется за алиевскими разоблачениями. Ведь если это происходит в Азербайджане, то кто может поручиться за другие республики?
        Поначалу Алиеву действительно удалось добиться какого-то сдвига. Конечно, до тех цифр, которые посылались для успокоения Брежнева в Москву, было еще далеко. Уже одно то, что он сам вынужден был фальсифицировать сведения о показателях республики, доказывало тщетность его усилий.
        Коммунисты давно следуют правилу: цель оправдывает средства. Какова же была цель Алиева и стоящего за ним Андропова? Было ли целью изменение системы, доказавшей свою непригодность, о чем они знали лучше других? Может, они ставили своей целью любыми способами прийти к власти, а затем приступить к реформам? Советский человек всегда живет надеждами. Много раз обманутый, он продолжает надеяться... авось! Тем более, что недавняя советская история давала основания для этого. Никто ведь не ожидал, что после прихода к власти ближайшего сподвижника Сталина в деревнях запоют:
        А товарищ Маленков
        Дал нам хлеба и блинов!
        Кто мог ожидать, что палач Украины Хрущев раскроет двери тюрем и лагерей и станет у истоков оттепели?
        Но искупает ли конечная цель все, всю ту подлость, низость, все те преступления, что совершаются на пути к ней? Нет и тысячу раз нет! Ведь для каждого раздавленного теми, кто идет к „святой” цели, — этой цели уже не будет. Это путь сталинских штурмовых отрядов, бросаемых в бой несмотря на потери.
        Эксперименты над громадными массами людей в XX веке, проводимые Лениным, Гитлером, Сталиным, Мао, их учениками и последователями, эксперименты, погубившие миллионы, искалечившие жизнь несметному множеству людей, могли привести к заключению, что настала эпоха овладевших грамотой людоедов, поставивших себе на службу и винтовку, которой они выбивали мозги, и чернильницу, с помощью которой заполняли мозги своими псевдотеориями; что человеку было суждено именно в XX веке вновь превратиться в подопытного кролика, что в этом его долг перед будущими поколениями, поскольку иначе ведь нельзя ни проверить, ни осуществить прекрасные теории „великого основателя”, „гениального фюрера” „отца народов” или „лучезарного кормчего”, что вновь настало время человеческих жертв, но в отличие от богов древности новые боги требовали не единичных жертв, а жизни Целых народов.
        Когда в послевоенном Париже Сартр обнародовал перед собравшимися в кафе „Флора” свою философию экзистенциализма, то тем, кто прожил уже достаточно долго в XX веке, этот апофеоз воли, гласивший, что „действия человека благодаря его воле становятся законами природы”, не только вновь напоминал о поучающем своих последователей ницшевском Заратустре, но и тех диктаторов, которые на их глазах стремились превратить свою волю в закон природы. Философия, возникшая из смеси поучений Хайдеггера и Ницше, родилась именно тогда, когда в ней возникла необходимость, и явилась фиксацией того,что происходило в нашем веке.
        Если марксизм твердил, что философия — отражение объективной реальности, объективно существующих в мире законов, то открывший галерею диктаторов современности и провозгласивший себя наследником Маркса Ленин начал с того, что попытался навязать миру свою, им самим созданную реальность. Его примеру последовали другие.
        Пройдет семь десятилетий, и на родине первого диктатора его наследники начнут осознавать, что выдуманная им реальность не имеет ничего общего с тем, что происходит в живом, населенном людьми мире.
        Режим, ни во что не ставящий человеческую жизнь, приучил и своих граждан легко относиться к ней. Там, где счет смертям идет на десятки миллионов, голос одной жизни почти не слышен. Она - ничто, цель - все.
        На Лубянке это было правилом. Тому, кто наблюдал за деятельностью председателя КГБ, азербайджанская репетиция показывала, что намерен осуществить он, если власть окажется в его дрожащих руках. Была и еще одна причина, почему Азербайджан приобретал особое значение.

        „ОККУПАЦИЯ ПО-БРАТСКИ”
        Осенью 1979 года в президентском дворце в Кабуле появился новый повар. Он прекрасно знал все блюда афганской кухни и умел приготовить их так, чтобы они отвечали вкусу президента Амина. А выйдя из дворца, повар терялся в лабиринте улочек. Да и кому придет в голову следить за такой незначительной фигурой? Но если бы агенты аминовской службы безопасности заинтересовались им, то сумели бы перехватить донесение, которое он в конце ноября 1979 года передал в Москву. Оно гласило: „Яд не срабатывает. Вторая попытка закончилась неудачно. Жду указаний”.
        Новое указание подполковник Михаил Талебов, скрывавшийся под поварским колпаком, получил на следующий день. Оно было коротким: „Продолжать”.
        В тот вечер готовился большой прием, и Талебов ни на минуту не оставался один. Но выйдя на несколько минут из кухни, он заметил на подносе, предназначенном для президента, графин с апельсиновым соком, любимым напитком Амина. Мгновенно опорожнив в него капсулу с бесцветным и не обладающим никаким вкусом и запахом ядом, изготовленным в Москве, Талебов вернулся на кухню. Он был уверен, что на сей раз успех обеспечен. Он не учел одного. Амин предвидел возможность отравления и потому никогда не пил сок из одного графина. Он постоянно смешивал содержимое нескольких графинов, тем самым снижая эффективность яда. Усилия Талебова оказались напрасными.
        Получив очередное донесение из Кабула, в Кремле поняли, что с Амином придется кончать по-другому.
        Захват просоветски настроенными коммунистами власти в Афганистане открывал ворота к Индийскому океану. Из Афганистана рукой было подать до просоветского режима в Южном Йемене, от которого всего лишь через неширокий Баб-эль-Мандебский пролив - Эфиопия, где хозяйничал, опираясь на кубинские штыки, советский ставленник Менгисту. На географической карте линия от Афганистана до Эфиопии выглядела, как кривая сабля. Это и была сабля, занесенная и над Саудовской Аравией, Сомали, Суданом и Египтом.
        Проигрывая различные варианты и учитывая сложившуюся в мире обстановку, в Кремле не пришли к единому мнению о возможной реакции президента Картера на вторжение.
        ...В золоченном зале бывшего габсбургского дворца Брежнев, подписав договор, с трудом опираясь на руку помощника поднялся и, повернувшись к стоящему рядом Картеру, сказал: ”Бог нам не простит, если мы не обеспечим мир для наших детей и внуков”.
        Растроганный американский президент подумал, что перед ним вновь обратившийся к Богу христианин и охотно подставил щеку для поцелуя. Но после Венской встречи отношения между Вашингтоном и Москвой опять испортились и в Кремле решили, что, если в результате вторжения они станут еще хуже, то большой разницы от этого не будет.
        То, что Советский Союз стремится выйти к берегам Индийского океана было известно давно. Это давало ему возможность в любой момент перекрыть нефтяные артерии, идущие в Европу и Японию с Ближнего Востока.
        А кроме того, как в свое время подметил еще историк итальянского возрождения Д. Буркхард, „стремление к расширению своей территории присуще государствам, где правители находятся у власти незаконно”.
        Брежневская экспансия отмечена еще одним весьма примечательным и выразительным обстоятельством. Советский режим завязывает тесные, порой дружественные связи с самыми кровавыми диктатурами. Опять на другом витке истории повторяется ленинская беспринципность, проявившаяся в дружбе с еще совсем недавно обличаемыми германскими империалистами, сталинское презрение к морали, нашедшее выражение в союзе с Гитлером. Наследники Ленина и Сталина в 70-х годах протянули руку дружбы сделавшему из своей страны сплошной концлагерь правителю Экваториальной Гвинеи Масиасу, которого спустя несколько лет расстреляют за геноцид, Иди Амину; превратившему „сказочную Уганду” как назвал ее Черчилль, в сафари-парк, где дичью служил человек, где сам диктатор хранил в холодильнике части человеческого тела, поедаемые им в ритуальных целях, среди них некоторые органы своей бывшей жены Кэй и сердце своего старшего сына; и Пол Поту, перебившему треть населения Камбоджи.
        Хотя внешне это выглядело как чистый оппортунизм, все-таки в поведении брежневского руководства была и своя логика. Оно переносило холодную войну на периферию Запада, натравливало одну африканскую страну на другую. Для возникших из „холодной” войны „горячих” войн требовалось оружие, которое Москва готова была охотно предоставить, что неизбежно ставило эти страны в зависимость от советских поставщиков оружия. Хотя Советский Союз и получал от продажи оружия прибыль, на благосостоянии советских граждан это не сказывалось, так как громадные средства тратились на новые военные авантюры — войну в Афганистане, Анголе, Эфиопии, Мозамбике, Камбодже, на поддержку режимов во Вьетнаме, на Кубе, в Лаосе, Никарагуа и множеств других мест. Символом второй половины XX века стал советский колониализм, истощавший и без того изнуренную непосильным бременем военных расходов страну.
        Г. Киссинджер считал, что не следует интерпретировать действия кремлевских руководителей как часть тщательно подготовленного, разработанного плана, каждая деталь которого неотвратимо вытекает из предыдущей. Конечно, не было графика захвата стран мира. Но план все-таки был, и не надо заниматься архивными изысканиями, чтобы обнаружить его.
        В 1971 году с трибуны XXIV съезда партии Брежнев произносит: „Мы хотим заверить наших соратников — коммунистов мира! Наша партия всегда будет идти в одном тесном боевом ряду с вами. Полное торжество социализма во всех странах неизбежно. И за это торжество мы будем бороться, не жалея сил”.
        Поддержка освободительных, а иными словами, подрывных движений ставится во главу угла.

        ...Старинный Морозовский особняк на проспекте Калинина в Москве в тот день напоминал вооруженную крепость. Подъехал черный ЗИЛ, из него быстро вышел и тут же исчез в здании человек, в котором можно было узнать председателя КГБ.
        Заняв место за столом президиума, он кивнул сидевшему рядом Цвигуну. Дескать, можно начинать. Тот, поприветствовав собравшихся, большинство которых составляли приехавшие сюда по приглашению иностранцы, дал слово французскому представителю. И в то же мгновение в зале погас свет и раздалось предупреждение не зажигать огня и не закуривать. Почти каждый оратор выступает в темноте. Лица шестисот находящихся в зале иностранцев должны остаться неизвестными.
        На этом заседании исполкома, созданного КГБ террористического интернационала, скрывавшегося под именем международной ассоциации революционеров-радикалов, было принято несколько весьма любопытных документов, из которых, если отбросить словесную шелуху, можно было сделать вывод, что отныне в расчетах советского руководства коммунистические партии отступают на задний план. Главная роль в борьбе за власть теперь отводится террористам.
        А поскольку ими руководил КГБ, он и становился основной силой, способной вырвать ту или иную страну из системы капитализма.
        В то лето в Москве гостил французский Мюзик-Холл. Много говорилось о дружеских связях с заграницей и на приемах в том же самом Морозовском особняке, где помещается Союз Советских Обществ дружбы с зарубежными странами. И никто не подозревал, что в этом самом зале, где поднимаются тосты за мир и дружбу, заседали те, кому поручено убить и мир, и дружбу.
        Проходит несколько лет и партийный идеолог Борис Пономарев выступает с теоретическим обоснованием подрывных действий за пределами социалистической империи. Мир для него поле битвы, где уже давно развернулись сражения третьей мировой войны.
        Эта война началась почти сразу же, как только в Реймсе и Потсдаме были подписаны акты о капитуляции Германии, а на борту „Миссури” — Японии.
        Люди привыкли считать войной грохот артиллерийских снарядов, бомбежки, вой сирен, атаки пехоты, лавину идущих танков.
        В 1945 году это все закончилось, но не закончилась война. Она приняла другие формы.
        В октябре 1979 года Борис Пономарев об этом говорил так: „Идет неумолимый процесс смены отживших реакционных режимов прогрессивным, все чаще с социалистической ориентацией”. Он, конечно, умалчивал, что за кулисами происходящих событий стоит КГБ и направляемые им подрывные силы.
        Вторжение в Афганистан было одним из сражений в этой необъявленной третьей мировой войне тоталитаризма против свободы и демократии.
        Трагедия в том, что тоталитарный режим по своей природе, несомненно, более приспособлен к войне, чем демократия. В стране, где все граждане привыкли подчиняться приказу, где нет оппозиции, свободной прессы, мобилизовать армию и отправить ее в бой легче, чем в демократической стране, где сразу же найдутся влиятельные силы, ставящие под сомнение правильность действий правительства.

        ...Мощные транспортные самолеты АН-12 и АН-22 с опознавательными знаками советских военно-воздушных сил шли к Кабульскому аэродрому. В ночь с 25 на 26 декабря их приземлилось 150. Это были части 4-й и 105-й воздушно-десантных дивизий. Они представляли собой авангард начавшегося вторжения. Остальные силы, насчитывавшие свыше 80 тысяч солдат, двигались по новым шоссе, для этого и построенным с „братской” советской помощью. В своем багаже оккупанты везли и нового правителя — Бабрака Кармаля. Десантники еще продолжали высаживаться в аэропорту афганской столицы, а специальная группа уже устремилась к президентскому дворцу.
        В этот момент, так же как за 15 лет до того, во время вторжения в Чехословакию, московское радио начинает передавать сообщение о том, что советские войска по просьбе правительства Афганистана прибыли в страну.
        Между тем группа полковника Байренова достигла президентского дворца. Непроницаемая зимняя ночь окутывала все вокруг. Преодолев сопротивление охраны, специальный отряд КГБ ворвался в зал на втором этаже, где находился президент со своей любовницей. Оба были убиты на месте.
        Повар Талебов услышал стрельбу, находясь на кухне. Выглянув наружу и увидев солдат в советской форме, он понял, что происходит. Не теряя времени, он, пользуясь знанием дворца, выскользнул из него и скрылся в темноте. Вместе с ним исчезло и несколько офицеров. Благодаря им и стало известно о том, что произошло в рождественскую ночь с президентом страны, якобы пригласившим на помощь советские войска.
        Председателя КГБ такие мелочи мало интересовали.
        Еще со времен Венгрии он понял, что после того, как уляжется первая волна возмущения, ничего не последует. Перед ним лежала статья из „Нью-Йорк Таймс”, в которой писалось: „Десять лет тому назад любая коммунистическая победа рассматривалась бы как явное поражение США. Теперь большинство американцев считает, что мир более сложен”. Что считают американцы, большинство которых не смогло бы найти Афганистан на карте, „Нью-Йорк Таймс” знать не могла. Да и концепция „более сложного мира” не для большинства. Оно смотрит на вещи проще и трезвее. Раз коммунисты добиваются своего — значит, они сильны, а неспособные им помешать — слабы. Причем когда это повторяется на протяжении десятилетий, это приучает людей к безразличию и пассивности. Состояние беспомощности становится перманентным. Рождается формула „лучше быть красным, чем мертвым”. О том, что можно не быть красным и остаться живым, думают все меньше и меньше. Андропов еще раз в этом убедился вскоре после вторжения в Афганистан. Некогда бывший послом в Советском Союзе Д. Кеннан поспешил заявить, что „ввод ограниченного военного контингента в Афганистан
явился вынужденной мерой советского правительства”, что „все это касается прежде всего двух стран — СССР и Афганистана”. Далее бывший посол уверял, что решение ввести войска „было нелегким”. Каким образом он пришел к такому выводу, остается загадкой. Однако любому мало-мальски сведущему в военных делах понятно, что план по захвату страны разрабатывается заранее, что его постоянно пересматривают, внося необходимые изменения. А раз такой план разрабатывается, то делается это не из любви к игре в солдатики, а для того, чтобы в подходящий момент осуществить его с настоящими солдатами.
        Вторжение готовилось давно, а когда пришло время осуществлять намеченный план, то оказалось, что Брежнев и Косыгин больны, так же, как и Кириленко и Пельше, а Суслов находится на операции. Теперь решающее слово оказалось за теми, кто находился в Москве: Андроповым, Гришиным, Тихоновым, Черненко, Устиновым и кандидатом в члены Политбюро Горбачевым, который через 10 лет назовет принятое тогда решение „нашим грехом”.
        Конечно, делать из этого вывод о том, что собралась группа заговорщиков и, дескать, поставила престарелого генсека перед фактом — неверно. Прямая телефонная связь устанавливается с любым пунктом, где находится генсек. И вызывает сомнение, чтобы какая-либо группа, какой бы влиятельной она ни была, решилась бы самостоятельно отдать приказ о вторжении.
        Черненко, в последние годы все чаще подменявший болеющего Брежнева и о котором поговаривали, как о возможном наследнике, как и каждый советский руководитель, прежде всего стремился использовать предоставлявшуюся возможность. А возможность действительно была редкой — выход на ближайшие подступы к Персидскому заливу.
        На другом конце земного шара по этому поводу американский ученый Уолтер Лакер высказался так: „Вопреки мудрости и осторожности, которые приходят с возрастом, советские руководители стремятся извлечь как можно больше из тех событий, которые разыгрываются на мировой сцене и не отказываются от того, чтобы подтолкнуть историю”.
        Черненко, которому вдруг неожиданно представилось сыграть роль в истории, отказаться от этого не мог.
        * Раздумывая над последствиями вторжения, он пришел к выводу, что вторжение в Афганистан может вызвать трения между армией и ведомством Андропова. Кроме того, удача зачтется и тем, кого представлял он. Ведь это „партия — вдохновитель и организатор всех наших побед”. Она, а прежде всего такие, как он, партийные бюрократы, были его опорой. Он выражал их интересы. Ободренный этой мыслью, он отправился на заседание Совета Обороны.
        В зале Совета уже были маршалы Устинов и Огарков. Через несколько минут вошел, как всегда элегантно одетый, Андропов. Он предупредительно пошел навстречу Черненко и приветливо пожал ему руку.
        — Занимайте председательское место, Константин Устинович, я думаю, армия возражать не будет, — кивнул он шутливо в сторону маршалов.
        „Намекает на что-то, — подумал Черненко. — Ну, ладно, обдумаем это потом”. Он глянул на радушное лицо председателя КГБ, от которого, несмотря на приветливую улыбку веяло каким-то холодом. В нем всегда было что-то заговорщицкое. Обсуждая это однажды с Брежневым, они пришли к заключению, что в начальнике тайной полиции это неизбежно. Но все же были начеку.
        Словно угадав его мысли, Андропов расплылся в еще более доброжелательной улыбке. Он мог себе это позволить. Он-то занимал место в Совете по праву, а Черненко — только потому, что замещал больного Брежнева. Стараясь не подчеркивать то, что и так было понятно всем присутствующим, он сделал приглашающий жест в сторону председательского кресла. В этом было что-то символическое. Председатель КГБ приглашал Черненко занять место Брежнева. Тот было сделал шаг к креслу, но не дойдя до него, как бы невзначай опустился на стул рядом. „Твой ход, голубчик, мы разгадываем легко, — подумал Черненко. — Хочешь, чтобы стало известно, что я уселся в кресло Брежнева, хочешь поссорить меня с ним... Мелко берешь... Мелковато...”.
        Он хорошо помнил, какой была судьба Шелепина, поторопившегося после случившегося с Брежневым в 1975 году удара, начать консультации о преемнике генсека.
        Генсек оправился, а „железного Шурика” поминай как звали.
        Кресло Брежнева осталось не занятым*
        Так, казалось бы, ничего общего не имеющее с борьбой за власть заседание Совета Обороны явилось еще одной пробой сил. Этот ход Андропова Черненко разгадал. Сумеет ли он разгадать другие — покажет время.

        Захватывая Афганистан, Советский Союз не только выполнял историческую мечту Российской империи, обретая, наконец, общую границу с Индией, но и охватывал Китай с западного фланга. Соединившись с врагом Китая и со своим союзником Индией, СССР в то же время ставил под угрозу дорогу, связывающую Китай с Пакистаном. В общем, смелый бросок на юг острым клином врезался в важнейший центр азиатского континента и мог быть повернут в любую сторону.
        Советскому народу это было преподнесено, как все еще продолжающаяся борьба с ”желтой опасностью”. Через неделю после вторжения в Афганистан газеты поместили высказывание писателя Валентина Распутина о том, что судьба, дескать, приближает время, когда опять придется выходить на Куликово поле, защищая землю русскую, что, как и шесть столетий назад, судьба нации будет решена в битве двух рас. Ждать, пока современные монголы дойдут до берегов Дона, нельзя, надо разгромить их на их земле. Устроить им Куликово поле там!
        Зная о предстоящем вторжении, Андропов мог только улыбаться редакционной статье в „Нью-Йорк Таймс”, появившейся в день рождения Брежнева. Выразив озабоченность, что наследники Брежнева могут быть не столь осторожными в использовании военной силы, американская газета воздала хвалу советскому вождю за его сдержанность. „Такая осмотрительность и реализм... заслужили уважение на Западе”, — закончила „Нью-Йорк Таймс” панегирик Брежневу. Через несколько дней советская армия вошла в Афганистан, показав, чего стоит „осмотрительность и реализм” советского руководства.
        Как когда-то Кадар в Будапеште, Б. Кармал въезжает в Кабул на советском танке. От отработанного и проверенного сценария Андропов не отступает. Казалось, все предусмотрел шеф КГБ, но забыл о том, о чем сам когда-то писал. Если открыть номер „Комсомольской правды” за 13 июля 1943 года, то в статье за подписью тогдашнего вожака карельского комсомола можно прочитать, что на митинге в Беломорске выступила мать, у которой три сына погибли на фронте. „Товарищ Лескова, — пишет Андропов, — говорила о том, как тяжело ей, матери, переносить свое горе. — Но, — заявила она, — моя ненависть к врагам сильнее горя”. Теперь афганские матери испытывали точно такие же чувства по отношению к советским оккупантам.
        ...А на обшарпанных стенах часовни Св. Ксении Петербургской на Смоленском кладбище в городе на Неве возникают надписи. Их замазывают, но они появляются вновь и вновь. Это вопль истерзанных душ, это мольба, это желание быть услышанными.
        „Моего сына убили в Афганистане. Он не по своей воле туда пошел. Где он — в земле ли? А я без него, кормильца, прошусь в богадельню. Он ведь не захватчик их народа. Он рабом шел. А за что я мучаюсь?”, и подпись — МАТЬ.
        В ноябре 1987 года чувства советских матерей прорываются письмом протеста, которое раздают на Арбате прохожим:
        ”Мы, женщины, требуем прекратить позорную интервенцию в Афганистане и вывести советские войска с территории соседнего государства. Мы не желаем, чтобы наши дети, братья, мужья умирали или становились калеками из-за того, что СССР оккупировал Афганистан якобы по просьбе его правительства о наведении там порядка. Пусть свои внутренние проблемы афганцы решают сами.
        В то время как СССР находится вне войны, почему должны умирать наши солдаты? Тем более не за свою родину. Защита своей родины — долг воина и гражданина. Но сеять смерть и разрушение в стране, которая ничем нам не угрожает, — преступление против человечества, против человечности.
        Не трогайте наших детей — не для того мы их растили.
        Мы требуем мира и хлеба дружественной стране.
        Руки прочь от Афганистана!
        Прекратите бессмысленное кровопролитие!”
        Начавшись как брежневская, затем став андроповской, афганская война стала частью наследия Горбачева, наследия цинковых гробов, продолжавших прибывать в советские города и села. По советским данным, погибло 13 и искалечено 36 тысяч советских солдат. Число жертв афганцев еще не установлено. Обходилась война Советскому Союзу в миллион рублей в день.
        Будут говорить о брежневском правлении как о времени, когда коммунизму удалось укрепиться в Азии, Африке и Латинской Америке. Ангола, Эфиопия, Мозамбик, Никарагуа, Вьетнам, Лаос, Камбоджа и множество стран помельче попало под власть коммунистов. Но за всем этим стоит ведомство Андропова. Это и его достижения. Без него, без КГБ они были бы просто невозможны. Точно так же не удалось бы Советскому Союзу достичь беспрецедентной военной мощи, если бы не пользовался он военно-промышленными услугами снабжающего его украденными на Западе секретами КГБ.
        Все эти успехи показывали, что тоталитаризм является надежным орудием в деле развития военной мощи и захвата новых стран.
        Демократия способна обеспечить изобилие, простор частной инициативе, невозможной без свободы. Тоталитарный режим может держать своих граждан на голодном пайке и за счет этого развивать военную мощь. Граждане демократических стран не хотят идти на жертвы, связанные с военными расходами. У граждан коммунистических стран никто об этом и не спрашивает. Их обрекают на жертвы.
        „Современное индустриальное общество дало советскому режиму такие средства достижения цели, которыми никогда не располагал ни один деспотический режим прошлого — монополию на средства убеждения масс и современные методы психологического воздействия.”

        В БОРЬБЕ ЗА НАСЛЕДСТВО
        Когда-то Алексея Косыгина считали восходящей звездой. В 39-м году, когда ему исполнилось всего тридцать пять лет, Сталин назначил его наркомом текстильной промышленности. Через год он уже был заместителем председателя Совнаркома СССР и председателем совнаркома РСФСР. С 1948 года он — член Политбюро. Не удивительно, что его прочили в преемники Хрущеву. Однако свержение Хрущева привело к образованию триумвирата, из которого Брежнев вначале удалил Подгорного, а затем ограничил и деятельность самого Косыгина, который, оставшись на посту Председателя Совета Министров, полностью устранился от партийных дел. Его сухое, с кислой улыбкой, наводившее скуку лицо стало олицетворением образа советского бюрократа. В октябре 1980 года впервые на памяти моего поколения произошла добровольная отставка члена Политбюро. Выйдя из него, А. Косыгин также освободил место Председателя Совета Министров. Этим немедленно воспользовался Брежнев, тут же назначивший на этот пост представителя днепропетровской мафии - Николая Тихонова. Но кому достанется освободившееся кресло в Политбюро? Если брежневцы и пытались протянуть
своего кандидата, то из этого у них ничего не вышло. Они потерпели поражение. 22 октября 1980 года о новом члене Политбюро узнала страна. С газетных страниц, смотрело крупное лицо рано полысевшего молодого человека. Сорокадевятилетний Михаил Горбачев поднялся еще на одну ступеньку, прибавив к званию секретаря ЦК и звание члена Политбюро.
        Судя по дальнейшим его успехам, Горбачев не стоит в стороне от борьбы за власть, которая по мере одряхления Брежнева принимает все более острые формы. Для него ведь не было секретом,что оба претендента на мантию генсека серьезно больны. В этот момент главное — не сделать неверного движения. Удержать занятые позиции на ближних к кабинету генсека подступах. Опять надо было проявить умение балансировать.
        Не вызвать подозрений слишком явным проявлением своих намерений у группы Брежнева и в то же время сохранить тесные связи с Андроповым и стоящим за ним КГБ.
        Может показаться, что происходившее тогда было борьбой партии и тайной полиции за власть над страной. Но это не так. И тайная полиция, и партия давно срослись. Партия проникла во все поры тайной полиции, руководила ею и пристально следила за тем, чтобы она не вышла из-под контроля.
        То, что, казалось бы, всемогущий КГБ боялся прикоснуться к брежневской и прочим мафиям, лучшее доказательство. Андроповский КГБ боролся не с партией. Он стремился вырвать рычаги власти у брежневской клики. Поставить своих. Подменить закоснелую партократию своими людьми. Это была борьба сторонников одного претендента на титул генсека с приверженцами другого. Андропов и не думал отказываться от услуг партийной машины. Он намерен был совершить партийный переворот. Захватить центр власти. Он знал, что построенная по принципу ленинского демократического централизма партия послушно последует за тем, кто отдает команды из центра. Это был все тот же ленинский план захвата ключевых позиций. Только на сей раз речь шла не о почте и телеграфе, как в октябре 17-го года, а о самом ЦК.
        Нет никакого сомнения, что через некоторое время в стране образовалась бы андроповская мафия, потому что иначе, как основываясь на системе патронажа, при наличии одной партии править невозможно.
        Однако и в 1980 году фронтальная атака опасна. Двумя годами раньше он уже пытался совершить обходной маневр. „Правда” вынуждена была напечатать несколько писем о том, что происходит в медуновской вотчине. В результате Медунову ничего, а редактор получил выговор. Андропов приказал повторить атаку в журнале „Человек и закон”. Опять он ничего не добился. Редактора журнала Семанова просто выгнали с работы.
        Наконец, в обороне противника появляется первая трещина.
        В магазине, что находится на углу улицы Горького и Тверского бульвара, напротив знаменитого гастронома Елисеева, когда-то стояли деревянные судки с отливавшей перламутром зернистой и паюсной икрой, свежими крупными шариками красной. Все это исчезло давно из Елисеевского и из специально предназначенного для продажи рыбных продуктов „Океана”. Была там когда-то сельдь, но и ее с годами становилось все меньше и меньше. Когда же появлялись банки с надписью „Сельдь”, они шли нарасхват. Так было и в тот день в 1979 году, когда некий гражданин, заполучив вожделенную банку, придя домой, открыл ее и обнаружил то, что явилось бы для любого другого весьма приятным сюрпризом. В банке с надписью „Селедка” была черная икра. Случайно или так было задумано, но купивший эту банку оказался сотрудником одного учреждения, которое проявило довольно-таки повышенный интерес к икре под именем селедка. Обнаруженная в „Океане” нить помогла распутать целый клубок. Вначале она повела к берегам Каспия. Вскоре выяснилось, что капитаны нескольких рыболовных судов поставляют добытую икру в особый цех астраханского комбината.
Здесь ее принимает специально выделенная для этого группа рабочих, которая затем расфасовывает ее в трехкилограммовые банки с надписью „Сельдь”.
        Отсюда банки расходятся в отобранные рестораны в разных городах, где их содержимое оформляется как селедка, стоимость которой намного ниже, а продается как икра. Выручка от продажи идет прямо в карман дельцов. Товар отправляется и за границу, где перекладывается в маленькие баночки с надписью „Икра” и продается за иностранную валюту работниками советских посольств и торговых миссий. Ниточка, конец которой удалось зацепить в московском магазине, разрасталась в огромную сеть.
        Выяснилось, что действует она уже десять лет. Выходит, не так уж вездесуще КГБ. Или не хотел Андропов вмешиваться в дело до тех пор, пока не сулило оно выгод его карьере? Ведь политические соображения в Советском Союзе всегда стоят на первом месте.
        В дело оказался замешан министр рыбного хозяйства Александр Ишков и его заместитель. Заместителя арестовали. Министра быстро уволили на пенсию. Ему было семьдесят три года, и он был другом Косыгина. Андропова все это не очень интересовало. Косыгин не служил помехой его планам. Но шеф КГБ стал совсем по-иному относиться к этому селедочно-икорному делу, когда узнал, что в сети его попался В. Воронков, председатель Сочинского горсовета. Более того, он был не простым членом группы, а ответственным за помещение вырученных от продажи икры за границей денег в иностранные банки. Но самое главное, Сочи ведь находится на территории Краснодарского края, и Воронков был приятелем Медунова.
        Вот тут и пригодилось все то, о чем рассказывал Андропову Горбачев. Следствию был дан полный ход. И по тому как оно развивалось, можно проследить, как слабел и терял силу Брежнев.
        Когда местное отделение КГБ, разумеется, с санкции Андропова, требует у Медунова разрешения на проведение обыска у одного из его ближайших сотрудников, тот немедленно связывается с Брежневым. Следует приказ прекратить дело. Через какое-то время Андропов вновь возобновляет атаку на Медунова, которая, как ясно Горбачеву, является скрытой атакой на Брежнева. Наконец приходит весть, что прокурор Сочи получил указание начать дело против председателя горсовета. Но тут же прокурора снимают. Более того, милиции, подчиняющейся министру внутренних дел, другу Брежнева Щелокову, отдается приказ арестовать возмутителя спокойствия, который, однако, вовремя исчезает из города.
        В то время как люди Щелокова разыскивают исчезнувшего прокурора, люди Андропова укрывают его. И тут шефу КГБ приходит в голову неожиданная мысль. Почему бы ему не прибегнуть к тому средству, которое так успешно используют против него диссиденты? Сочинского прокурора связывают с иностранными корреспондентами. Что при этом думал человек, осудивший „плюрализм”, борющийся с гласностью, вынужденный прибегнуть к этой самой гласности, когда это ему выгодно, мы не узнаем. Это лишний раз подтверждает, что ни один советский правитель никакими твердыми убеждениями не обладает. Он их подчиняет всегда только одному — борьбе за власть.
        Но произошло неожиданное. Иностранные корреспонденты сочинскому прокурору не поверили. С упорством крота Андропов продолжает подкоп под кресло генсека.
        Может возникнуть вопрос. Неужели на верхах не было порядочных, просто по-человечески честных людей? Дело все в том, что большинство пробивающихся на ведущие посты, знает, что для этого им пришлось поступиться многими своими убеждениями, пойти на сделку с собственной совестью, и они не верят, что кто-то может действовать, исходя из истинных убеждений. Они считают его глупцом, несведущим в ленинской диалектике, или, как уже при Горбачеве назовут Ельцина, недостаточно опытным в партийных делах. И вот в этом суть! Именно показателем опыта в партийных делах и является умение приспосабливаться, не вылезать, когда того не требует начальство, угадывать его желания и пуще всего не соваться со своими убеждениями и принципами. Поэтому протерший не одну пару штанов на партийных стульях аппаратчик мог вполне искренне не верить тому, что, к примеру, сочинский прокурор мог вполне искренне взяться за разоблачение коррупции и тем самым навлечь на себя гнев власть предержащих. Сам он, мудрый партаппаратчик, так бы никогда не поступил.
        В качестве еще одного примера из времен уже горбачевских можно привести статью Шебашкевича в „Правде” в декабре 1987 года. В ней он пишет о бывшем директоре Тираспольского хлопчатобумажного комбината Манукяне, ставшем министром легкой промышленности Украины. „В глазах его, — пишет автор, — я видел боль, какую ощущает человек, совесть которого не привыкла раздваиваться”. Комментирующий эту статью в „Литературной газете” Александр Левиков замечает, имея в виду Манукяна: „Счастливый человек. А может, несчастный, трудно ему придется. У большинства совесть давно научилась раздваиваться”.
        Брежневу и Черненко ясно, откуда дует ветер. Для них вся эта кампания против коррупции — угроза с таким трудом достигнутой стабильности. Они пытаются спасти Медунова. Отдать его — завтра Андропов потребует других. Там, глядишь, и у Черненко, полагающегося на брежневские кадры, не останется союзников.
        В ответ на арест в Сочи брежневцы наносят удар по стороннику Андропова, первому заместителю председателя Совмина РСФСР В. Воротникову. Его отправляют в почетную ссылку послом на Кубу. Прощаясь, Андропов ему говорит: — Мне пребывание в Будапеште не помешало. Надеюсь, что и пребывание в Гаване вам не помешает.
        Он окажется прав. Воротников вернется в Москву.
        Но борьба за Кремль не ограничивалась только внутренними делами.

        ПОЛЬСКАЯ ОПАСНОСТЬ
        Теперь это история. А тогда никто не предполагал, что перелезший через забор к бастующим рабочим Гданьской судоверфи электромонтер Лех Валенса станет зачинателем движения, чье имя прозвучало в Кремле сигналом бедствия — Солидарность!
        В Польше на деле осуществляли то, на что обращал внимание российского общества в начале века, видный ученый и политический деятель князь Е. Н. Трубецкой.
        ” Как бы ни менялось содержание нравственного сознания людей, человечество на всех ступенях своего развития в большей или меньшей степени сознавало одну нравственную истину: никакой человек не может найти своего блага в своей отдельности, вне союза с подобными ему людьми: вне общества, одинокими усилиями отдельный человек не может бороться против враждебных ему стихий внешнего мира: итак, солидарность людей с их ближними, единство людей в обществе есть благо, раздор и разъединение есть зло?
        С каждым днем все тревожнее становилась информация из Польши, поступавшая в кабинет председателя КГБ, расположенный на третьем этаже на стыке двух зданий — старого, где некогда помещалось страховое общество „Россия”, и нового, построенного после войны немецкими военнопленными.
        Брошенные польским Папой при вступлении на престол крылатые слова: „Не бойтесь! Откройте широко двери Христу! Не бойтесь!” — дали обильные всходы в стране, где почти все население — верующие католики.
        Волна забастовок охватывает Балтийское побережье. Через несколько дней они перекидываются и в другие города страны. Бастующие теперь требуют не только повышения заработной платы и снижения цен, но и права на создание независимых профсоюзов.
        В Ченстохове с проповедью выступает примат Польши кардинал Стефан Вышинский. Он особо подчеркивает необходимость соблюдать права человека. И, к удивлению председателя КГБ, польское телевидение передает проповедь кардинала.
        Польское руководство явно растерялось и теряло контроль, раз забыло основную ленинскую заповедь и начало выпускать из своих рук средства массовой информации.
        События нарастают.
        Адмирал Янчишин на заседании Гданьского горкома заявляет: „Армия не предпримет никаких действий, могущих порвать узы с народом!”
        Заместитель премьера Ягельский подписывает соглашение, и с кем?.. С Комитетом, созданным рабочими.
        В глазах Андропова это полная катастрофа. Он-то лучше, чем кто-либо другой знал, что за этим последует.
        Перед его глазами вставали улицы Будапешта в ту осень 1956 года. История повторялась, опять преподносила тот же урок, словно подтверждая правоту Сантаяны в том, что не учащим уроков истории суждено повторять совершенные прежде ошибки. Но Андропов не считал ни Венгрию, ни Чехословакию — ошибками. Он был убежден, что история на его стороне, что все раз и навсегда определено марксизмом-ленинизмом, доказавшим, правда, с помощью танков, свою правоту и в Будапеште, и в Праге. И потому то же следует повторить и в Варшаве.
        У Андропова было свежо в памяти то, что произошло три года назад в Москве, где группа рабочих объявила о создании независимого профсоюза. Почти всех членов его арестовали. Однако спустя год на квартире московского математика Марка Морозова проходит пресс-конференция иностранных журналистов, на которой было сообщено об организации Свободного Межпрофессионального Объединения Трудящихся — СМОТ.
        Только что родившаяся „Солидарность” обращалась к рабочим стран Восточной Европы с такими словами: ”...Мы поддерживаем тех из вас, кто решился на трудный путь борьбы за свободные профсоюзы. Мы верим, что уже скоро ваши и наши представители смогут встретиться, чтобы обменяться опытом”.
        А что, если под влиянием польской „Солидарности” нечто подобное возникнет в Советском Союзе?
        Опасность такого движения заключалась не только в том, что возникала независимая организация, способная защищать интересы своих членов. Это было, так сказать, осязаемым выражением движения и с этим бороться было легче всего. Главная опасность для советского режима заключалась в самой идее „Солидарности”, уходящей своими корнями к понятию „соборности”, смысл которого, пожалуй, лучше всего выражен в словах Достоевского „Всяк за всех виноват”. „Солидарность” объясняла, что интересы различных слоев общества зависят друг от друга, что основой должна быть взаимосвязь, понимание, что то, что связывает, важнее того, что разъединяет, так как в обществе ни один класс не может существовать без другого. Это наносило удар по тому, что в течение многих десятилетий вдалбливалось в голову людей, что без классовой борьбы не может быть жизни, что без классовой ненависти обойтись нельзя. Это выбивало почву из-под ног советского режима.
        *„Андропов связывается с недавно вернувшимся в Москву маршалом Куликовым.
        — Никаких осложнений? — спросил он.
        — Все идет, как намечено, — ответил маршал.
        Оба знали, что генсек и его союзники согласия на оккупацию Польши не дают. Андропов, когда обсуждался этот вопрос, разделял точку зрения военных.
        — Я полагаю, — как всегда вместо ”г” произнеся ”х”, сказал Брежнев. После недавно перенесенной болезни он с трудом ворочал языком. — Я полагаю, — повторил он еще раз, — что положение Польши говорит само за себя. У нее нет выхода на Запад. Это не Чехословакия и не Венгрия.
        — Леонид Ильич совершенно прав, - заметил Черненко, — к тому же для наведения порядка нам потребуется бросить туда громадную армию... Дмитрий Федорович, — Черненко повернулся в сторону Устинова, — подтвердит, что 375-тысячная польская армия это не игрушка. Сражаться она будет...
        — Я думаю, что наша армия с этой задачей справится, — заметил сухо Андропов. — К тому же положение Польши, как говорил Леонид Ильич, чрезвычайно важно для нас. Все коммуникации с нашими частями в Германии проходят через польскую территорию... В сложившейся сейчас ситуации необходимо что-то предпринять, если мы не хотим повторения Венгрии и Чехословакии.
        Последние слова он произнес глядя на Брежнева.
        — Что вы предлагаете? — спросил генсек.
        — Надо поручить армии хотя бы провести маневры на территории Польши. Это и позволит проверить состояние коммуникаций и произведет должное впечатление.
        — С маневрами, я думаю, можно согласиться, — вопросительно оглядывая присутствующих, произнес Брежнев.
        Возражений не последовало” *
        Маневры проходят, но на поляков они не производят желаемого впечатления.
        Между тем Политбюро становится ареной ожесточенной борьбы. Хотя речь идет о Польше, но как всегда все определяет стремление к власти. В этом они все верные ученики Ленина, по прибытии в Смольный в первые часы после большевистского переворота заявившего Троцкому, что его не интересуют детали — главное, получить власть.
        Группирующиеся вокруг Брежнева выступают против вторжения в Польшу. Но это совсем не значит, что они настроены более либерально. Просто в данный момент это не отвечает их интересам.
        Сенатор Перси в тот день уже закончил все свои дела, когда ему сообщили, что через два часа его примет Брежнев. Сенатор, оказавшийся в Москве в конце ноября 1980 года, на встречу с советским руководителем не рассчитывал. Как стало ясно позднее эта встреча нужна была Брежневу больше, чем американскому сенатору. Перси, прибыв в Кремль заявил примерно то же, что на следующий день повторил Устинову: если советская вооруженная сила будет использована в Польше, то вряд ли можно будет рассчитывать на какие-либо крупные соглашения между Соединенными Штатами и СССР при жизни нынешнего поколения.
        Не надо забывать, какой была обстановка в стране в то время. Все усилия Горбачева добиться перелома в сельском хозяйстве, которое по-прежнему оставалось главной, хоть и не единственной сферой его деятельности, к успеху не привели. Урожай восьмидесятого года был так же плох, как и в предыдущем. Если в 79-м году причиной провала была объявлена засуха, то теперь вину возлагали на выпавшие поздней весной обильные дожди в сочетании с заморозками. В некоторых районах было настоящее наводнение. Для спасения положения мобилизуется 15,5 миллиона человек, которые направляются в сельские местности. Из них 8 млн. — рабочих, что не могло не сказаться на показателях работы промышленности. Остальные — студенты, школьники, солдаты.
        Закупки продовольствия за границей расширяются. Покупается 35 миллионов тонн зерна и почти миллион тонн мяса. Но все это не оказывает никакого влияния на карьеру Горбачева. На том же пленуме, который избирает его в Политбюро, Брежнев в своей речи повторяет некоторые идеи, высказанные ранее Горбачевым в „Коммунисте”.
        В это время повышенную активность развивает Черненко. Заменяя часто отсутствующего по болезни Брежнева, он сплачивает всех, кто связал свою политическую карьеру с судьбой Брежнева. Именно теперь становится ясно, что он, этот проведший бок о бок с Брежневым тридцать лет партийный чиновник, сумевший настолько хорошо изучить своего патрона, что угадывает его мысли до того, как тот их высказывает, стал как бы вторым ”я” Брежнева. В тех, кто поддерживает генсека, это вселяет уверенность. Они надеются, что будь у власти Черненко, все останется как прежде. Будет брежневщина, но только без Брежнева. Это обеспечивает Черненко, и без того выдвигаемого генсеком себе в наследники, мощную поддержку.
        Но это вызывает тревогу Кириленко, которого уже давно считали преемником Брежнева. Даже если он в душе был против вооруженного вмешательства в дела Польши, уже одно то, что это укрепляло позиции соперника, заставило его выступить за интервенцию, поскольку, как мы уже знаем, „в процессе принятия решений выгоды той или иной политической линии для Политбюро имеют меньшее значение по сравнению с ее положительными или отрицательными последствиями”.
        В ЦК, борясь друг с другом, искали союзников и на Лубянке, и на Фрунзенской набережной. И тут выяснилось, что у Черненко союзников нет ни там, ни тут. Не имея сил помешать, он наблюдает, как происходит объединение сил военных с ведомством Андропова. Он мог предположить, что армия, всегда враждующая с КГБ, пошла на союз с Андроповым только для того, чтобы поддержать Кириленко. Для любого другого сложившаяся таким образом на шахматной доске борьбы за власть комбинация была бы роковой. Но не для столь искушенного партаппаратчика, как Черненко. Он пускает в ход самое мощное свое оружие, перед которым в СССР не может устоять ни один чиновник, какой бы силой он ни обладал — картотеку ЦК, где хранятся личные дела каждого члена номенклатуры. С хитростью сибирского волка и с упорством крота Черненко начинает действовать. Следуя старому партийному правилу он не атакует противника впрямую.
        В начале декабря командующий группой советских войск в Германии генерал армии Е. Ф. Ивановский получает приказ оставить свой пост, переехать в Минск и принять командование Белорусским военным округом.
        Происходят неожиданные перемещения крупных военачальников. Заменяются шесть командующих военными округами и группами войск, четыре начальника политуправлений и еще три генерала, занимавшие важные посты в командовании сухопутными войсками. Каждое из этих перемещений в отдельности подобно бою местного значения. Лишь соединив их вместе, можно определить направление главного удара. На карте Черненко оно нацелено на многоэтажное темно-серое здание, вытянувшееся вдоль Фрунзенской набережной Москва-реки, где располагается командование сухопутными силами советской армии. Здесь главный центр тех, кто в армии выступает за военное решение польской проблемы.
        17 ноября „Правда” вдруг публикует статью о гражданской войне, где есть такие многозначительные строки: „Разногласия между главнокомандующим и командующими фронтами были разрешены путем принятия решения о мобилизации и срочными мерами по укреплению армии”. Намек был достаточно прозрачным. О том, что пост главкома занимает Брежнев, советская печать уже писала, а то, что прилежащие к зоне боевых действий округи превращаются в случае войны во фронты, было ясно каждому. Также было ясно, что предстоящей зоной боевых действий может быть только Польша.
        Затем в „Красной звезде” появилась статья генерала армии Лелюшенко. В ней речь шла о том, о чем в течение долгого времени старались не упоминать, — о советско-польской войне. Те, кто писал статью за восьмидесятилетнего генерала, явно стремились провести параллель между кампаниями прошлого и настоящего, они напоминают слова Ленина о том, что война с Польшей была „нам навязана”. Тем самым хотят подчеркнуть, что то, что было справедливо в прошлом, может оказаться таким же по отношению к современным событиям.
        Конечно, не упоминали о том, о чем хорошо помнили в Польше, - о чуде на Висле.
        В том самом Бельведерском дворце, где заседало польское правительство, шесть десятилетий назад провел бессонную ночь Йозеф Пилсудский. Сидя над картами, он мучительно искал выхода из, казалось бы, безвыходного положения. И нашел! Удар, который он нанес 16 августа 1920 года, вбив клин между войсками Тухачевского и Егорова, привел к полному поражению Красной Армии.
        Прорыв в Европу не состоялся. Мир, подписанный в Риге, дал Польше границы более благоприятные, чем до начала войны.
        Черненко делает все, чтобы провести в жизнь план Брежнева: порядок в Польше следует навести польскими руками. Это противоречит интересам Андропова, хотя по логике вещей именно такое решение должно было его устраивать, поскольку введение в политическую игру армии имело свои плюсы и минусы. Успех армии в Польше повышал ее роль при решении вопроса о наследнике Брежнева. У Андропова не было никаких гарантий, что, добившись своего, Кириленко и военные не забудут о нем. В случае же неудачи влияние армии в борьбе за наследство генсека падало, и это делало позицию Черненко выигрышной.
        И все-таки Андропов ставит на вторжение. Он приходит к заключению, что сам факт принятия решения о вторжении вопреки желанию Брежнева — уже победа.
        Но интервенция, на которую он рассчитывал, не состоялась. Его шансы опять ухудшились.
        На прошедшем вскоре после этого двадцать шестом съезде партии Андропов оказывается единственным членом Политбюро, не председательствовавшим ни на одном заседании.
        Претерпела изменения в худшую сторону и позиция его союзника А. Кириленко. С помощью В. Гришина Черненко удалось оттеснить его на четвертое место, а самому занять третье после Брежнева и Суслова.
        Теперь Кириленко больше, чем когда-либо нужна помощь Андропова. Шеф КГБ ему пока в ней не отказывает, но и способствовать тому, чтобы кронпринц занял место Брежнева, не собирается.
        А в Варшаве властям никак не удавалось овладеть положением. Польская компартия рассыпается, как карточный домик. Даже „Литературная газета” вынуждена признать, что из трех миллионов ее членов — миллион присоединился к „Солидарности”! Фактически партия власть в стране потеряла. Оказавшийся калифом на час сменивший Герека Каня мог рассчитывать только на силы безопасности.
        Это опять меняло положение главных фигур на кремлевской шахматной доске. Поляки были на ней всего лишь пешками, которые передвигали члены Политбюро, заботящиеся в первую очередь о своих собственных интересах.
        Ставка Андропова - польская госбезопасность. Другим ставить было не на кого.
        К весне 1981 года в Москве опять поговаривают о необходимости ввода в действие армии. На сей раз Брежневу возразить нечего. Его ставленник Каня бессилен.
        Примерно в это же время в софийском отеле встречаются два турка. Имя одного из них — Али Агча. От своего собеседника он получает заманчивое предложение — убить Папу Римского. Один удачный выстрел, и в его кармане 1 миллион 250 тысяч долларов. Агча не знает, что сделавший это предложение Бекир Челенк всего лишь посредник. Ему, турецкому коммерсанту, нет никакого дела до Папы Римского. Да и „болгарская служба безопасности”, стоявшая за его спиной, в этом не заинтересована. Тщательно замаскированные запутанные следы, как станет известно позднее, вели на Лубянку.
        В Вашингтоне заседает Совет Национальной Безопасности, которому известна поступающая от полковника Куклинского информация, и, как в ту далекую, но памятную Андропову осень кубинского кризиса, президент Соединенных Штатов выпускает предупреждающее Советский Союз заявление. Шеф КГБ уверен, что советские танки оно не остановит, но на Брежнева оно производит должное впечатление. К тому же влияние Кириленко, сумевшего вновь занять третье место в советской иерархии, опять падает. А из Варшавы приходит весть, что главой правительства стал генерал Ярузельский.
        *- Подождем, — сказал Брежнев, оглядывая членов Политбюро. — Генерал сумеет навести порядок...
        Андропов протянул руку к хрустальному стакану с выгравированными на нем оленьими рогами, но, заметив, что рука дрожит больше обычного, отдернул ее. Он тщательно скрывал состояние своего здоровья. Врачи КГБ, лечившие его, знали, чем им грозит разглашение.
        Движение Андропова не ускользнуло от внимания наблюдательного Черненко. Широким жестом он придвинул стоявший перед ним графин. Вынул из кармана какую-то таблетку и, не таясь, проглотил ее, запивая водой. Уверенно чувствовал себя. Не боялся, что другие заметят, что дышит он временами с трудом*
        Хотя столь желанное им вторжение опять откладывается, но ранее одобренного плана Политбюро не отменяет.

        Агча занимает место в толпе на площади Св. Петра.
        О том, что Советский Союз поддерживает террористов в различных странах мира, было известно. Однако эта деятельность приобрела совсем иной масштаб с приходом в КГБ Андропова. Он выступает как бы продолжателем того, что за столетие до него начал в Москве обозленный студент Нечаев, создавший группу „Народная расправа”. Ее цель — беспощадным, не останавливающимся ни перед чем террором вызвать панику в обществе, привести к развалу всей государственной машины Российской империи. Движущая сила нечаевской организации — ненависть.
        Спустя столетие в найденном в боливийских пампасах дневнике прочитали такие слова: ”Мы должны прежде всего поддерживать в себе нашу ненависть. Ненависть... непреходящая ненависть к врагу может заставить человека сделать невозможное, она превращает его в расчетливую, эффективную машину убийств”. Это написано латиноамериканским террористом Че Геварой. Использование ненависти как оружия легло в основу созданного бразильцем Карлосом Маригелой в 60-х годах нашего века ”Мини-пособия для городских террористов”.
        В этом учебнике, ставшем настольной книгой для террористов всех континентов, излагается целая система, как и что надо делать, чтобы подорвать изнутри демократические государства. Именно в демократических государствах видят Маригела и его последователи своего главного врага. В демократических государствах люди пользуются свободами, достигнуто экономическое благосостояние. Вот это-то, по мнению Маригелы, и вредно. Надо сделать так, чтобы людям жилось плохо. Надо спровоцировать государство на ограничение свобод, вызвать хаос в экономической жизни. Это приведет к установлению диктатуры. Вот тогда-то террористы выступят в роли защитников интересов народа и поднимут знамя борьбы против диктатуры. Под этим знаменем за ними пойдут все, забыв о том, что явилось причиной установления диктатуры. Это и приведет учеников Маригелы к власти. В этом бразилец следовал опыту русских террористов. Ведь брошенная ими 1 марта 1881 года в императора Александра Второго бомба убила не только царя, но и лежавшую у него на столе готовую к подписи российскую конституцию.
        Вначале среди последователей Маригелы преобладали идеалисты.
        Но их недостаточно, да они и не тот человеческий материал, из которого делаются „безжалостные машины убийств”.
        Некогда возглавлявший в КГБ отдел саботажа и убийств генерал Судоплатов, инструктируя нового сотрудника, потом бежавшего на Запад, поучал: „Ищите людей, обиженных судьбой — безобразных, страдающих от комплекса неполноценности, жаждущих власти и влияния, но побежденных неблагоприятными обстоятельствами. Ощущение принадлежности к влиятельной, мощной организации даст им чувство превосходства над красивыми и процветающими вокруг них людьми. В первый раз в жизни они испытают чувство собственной важности... Это, конечно, печально и с человеческой точки зрения поверхностно, но мы вынуждены пользоваться этим”.
        КГБ это вполне устраивает. Такие люди ему понятнее, с ними иметь дело проще, чем с одержимыми идеями, которые порой совершенно непонятны даже им самим, террористами.
        Скорее всего Андропов впервые соприкоснулся с международным терроризмом в бытность его главой отдела по связи с соцстранами. Известно о его поездках в 60-е годы на Кубу и в Северную Корею, вскоре ставшие базами террористов. Он наверняка принимал участие в создании того документа, о котором на Западе узнали в 1968 году, когда из Чехословакии бежал генерал Сейна. Документ неопровержимо свидетельствовал, что в 1964 году Политбюро ЦК КПСС приняло решение расширить участие Советского Союза в международном терроризме и увеличить отпускаемые на поддержку террористических групп средства.
        Приняв такое решение, Политбюро еще раз подтвердило, что именно ему принадлежит первое и последнее слово в этих делах.
        Уже в начале 60-х годов была определена важнейшая стратегическая цель — выход к южным границам США, что тогда мало кто мог предполагать. Однако именно в те годы на картах советских стратегов, выражаясь языком Второй мировой войны, обозначилось ”Рио-Грандское направление”. С захватом Никарагуа бои перебросились на континент и развернулись на дальних подступах к этому направлению. Крошечная Гренада, как тонкое острие, нацеливалась на Венесуэлу. Это не только часть одного и того же плана, предусматривавшего удар по ближневосточным и латиноамериканским источникам нефти, лишившись которых США были бы значительно ослаблены, но и стремление создать еще одну базу для распространения террористических и военных операций на юг от Панамского канала. Охваченный с обеих сторон пламенем войны канал перестал бы служить надежной артерией, связывающей оба побережья США.
        Лишь решимость президента Рейгана предотвратила это. А в начале 60-х годов шеф КГБ был уверен, что задуманному в Москве плану ничто не помешает.
        Можно предположить, что именно глубокое знание Андроповым механизма действий международного терроризма явилось одним из решающих факторов при назначении его на пост председателя КГБ. Знание этой механики — не только знакомство с тем, как проводится подготовка террористов в лагерях Кубы, Северной Кореи и Чехословакии. Прошедшим через эти лагеря предстояло действовать на Западе. Решение Политбюро, о котором рассказал доставленный генералом Сейной документ, обязывало концентрировать внимание на развитии терроризма в странах Европы, в Канаде и США. Именно для расширения подрывных действий в этих странах Политбюро решило увеличить отпускаемые средства в 1000 раз! Позднее, когда Андропов уже станет председателем КГБ, его коллега по работе в ЦК, Б. Пономарев напишет: „Коммунисты навсегда останутся партией, которая никогда не примирится с существованием капиталистического зла”, что в переводе на общедоступный язык означает: эта партия никогда не прекратит работу по подрыву и разрушению демократических государств. Для террористов всех мастей это явилось вдохновляющим сигналом.
        Спустя два года после решения Политбюро в Гаване состоялась конференция. Потом ее назовут Конференцией трех континентов. В ней приняли участие 513 делегатов из разных стран Азии, Африки и Латинской Америки. Из принятых ими резолюций одна привлекла особое внимание экспертов. Упрятанный в словесную шелуху, в ней содержался призыв к „развертыванию освободительных движений” не в так называемых „странах третьего мира”, что было привычным, а в Европе, США и Канаде. Это явно указывало на то, куда теперь переносится центр тяжести атак террористов.
        Спустя полгода Андропов вступает в управление КГБ и темпы выполнения решения политбюро ускоряются во много раз. Вновь восстанавливается отдел „С” в Главном Управлении Комитета. Ему поручается контроль над действиями террористов. Да, это верно, что контроль осуществлялся этим отделом, но всегда следует помнить о том, что рассказал Станислав Левченко: „без Андропова в КГБ ничего не решается.” Андропов придает разрозненным действиям характер глобальной войны против Запада. Он и командует этой войной. В Кремле могли сколько угодно говорить о разрядке, а на Лубянке продолжали разработку военных операций в условиях разрядки, которая, как пишет Авторханов, санкционировала право чекистов финансировать и вооружать „освободительные войны” и „революционные перевороты” „советских братьев” в джунглях Азии и Латинской Америки”.
        В 1972 году арабские террористы захватывают и убивают израильских атлетов на Олимпийских играх, появляется на международной арене террорист-убийца Карлос, тренированный на Кубе и в Москве. Создается целая сеть связанных между собой террористических организаций.
        Одним из первых действий Андропова на посту председателя КГБ явилось полное подчинение Москве кубинской разведки. Полностью переходят под контроль КГБ чехословацкая, венгерская, болгарская и восточно-германская разведки.
        По данным бывшего корреспондента журнала „Ньюсвик” Арно де Боргрейва, давно занимающегося изучением международного терроризма, на территории США действуют две террористические сети. Одна пуэрториканская, ею руководят кубинцы. Другая — ливийская, в создании которой деятельное участие приняли восточногерманские агенты. Так через свои филиалы ведомство Андропова подготовило для атаки на тылы своего важнейшего противника боевые отряды. Многие бойцы их проходили подготовку в тех же лагерях, что и турок М. Агча. Закончив свой курс, он исчез из лагеря.
        Весной 1981 года события в Польше приобретают для Советского Союза особенно опасный характер. Ясно, что еще немного и насчитывающая в своих рядах десять миллионов человек „Солидарность” сметет коммунистический режим. Поляки явно черпают силы в поддержке, которую им оказывает их Папа, „польский Папа”.
        В Польше не забыли его слова, произнесенные им во время его визита, вскоре после избрания на папский престол. Тогда, выслушав вежливое приветствие Герека, он сказал: „Миссия церкви заключается в том, чтобы сделать человека более уверенным в себе, более смелым, сознающим свои права и обязанности, свою социальную ответственность”.
        Как замечает американская журналистка Клэр Стерлинг, испуганный развитием событий в Польше  Брежнев, наверное, подобно английскому королю Генриху II, не способному справиться с Томасом Бекетом, воскликнул: „Неужели не найдется никого, кто бы избавил меня от этого во все вмешивающегося священника?”
        В отличие от английского монаха, он не полагается на случай, на то, что найдутся какие-то „четыре рыцаря”, убившие Бекета на паперти Кентерберрийского собора, и уберут римского первосвященника. У него нет рыцарей. У него есть КГБ, у которого большой набор наемных убийц. „Ведь, — как пишет Д, Баррон, — в 1962/63 году советское руководство решило в дальнейшем не поручать убийства советскому персоналу, а пользоваться услугами иностранцев, связь которых с Советским Союзом проследить нелегко”.
        Таким агентом оказался и тот, кому поручено было убрать Папу.
        Однако обмануть это смогло только тех, кто хотел быть обманутым.
        „Когда святой отец начал защищать „Солидарность”, Юрий Андропов приказал его убить!” — заявил архиепископ Украинской католической церкви в изгнании Мирослав Любачивский. Его точка зрения разделяется теми, кто знает и понимает советский режим.
        Тринадцатого мая был теплый весенний день. На площади перед собором св. Петра с нетерпением ждали появления Папы. А где-то в недрах толпы притаился еще неведомый никому темноволосый молодой человек. Еще мгновение, и открытый автомобиль римского первосвященника показывается на дорожке. Еще одно мгновение... Если бы площадь перед собором была сценой, то луч прожектора высветил бы в этот момент чью-то вытянутую над головами руку с пистолетом, оставив в тени того, кому принадлежала эта рука. Он и хотел остаться в тени. Теперь, сделав выстрел и увидев, как по белоснежной сутане побежали алые струйки крови, он мечтал только об одном: скрыться как можно скорее. Он было рванулся с места, но цепкая рука удержала его. Он и не мог предположить такую силу в этой стоявшей рядом монахине.
        Сообщение о том, что произошло в Риме, достигло кабинета Андропова в считанные минуты. Едва проглядев его, он понял, что потерпел поражение. Агча лишь ранил Папу.
        Календарь на столе Андропова показывал 13 мая.
        — Чертова дюжина, — криво усмехнулся он. — Может, в этом и причина... Нет, причина иная...
        Он посмотрел на свои дрожащие руки. Он-то лучше, чем кто-либо другой знал, что сдает, что не так уже четко работает мысль, что энергия уже не та. Он со злостью сжал кулаки и глянул в окно туда, где в быстро темнеющем небе вспыхнули рубиновые звезды Кремля.”
        Пока Польша была охвачена растерянностью, пока в Риме боролись за жизнь Папы, в Кремле царило замешательство. Со времен Хрущева установилось правило: все важнейшие акции КГБ обсуждаются на Политбюро. Хрущев не хотел брать всю ответственность на себя. Следовательно, ни один член Политбюро не может сказать, что ему не известно о предпринимаемых КГБ действиях. Но Брежневу, узнавшему, что столь тщательно разработанный заговор рухнул, от сознания, что санкцию на его осуществление давал не он один, было не легче. Теперь, когда стрелявший оказался в руках итальянской полиции, было только вопросом времени, пока она установит, кто стоит за его спиной. Все эти разговоры о том, что он связан с болгарской разведкой, — детский лепет. Всем известно, что болгарская разведка — отдел КГБ и что никогда бы она не решилась на такое дело без разрешения Москвы.
        Следствие действительно установило, что в день рокового выстрела на площади вместе с Агчей находился и болгарский агент Сергей Антонов. А затем и сам турок, видимо, пришедший к заключению, что надежд на обещанное вызволение из тюрьмы нет, стал давать показания о своих связях с болгарской разведкой.
        Бывший глава ЦРУ В. Колби полагает, что невероятно, чтобы Советский Союз был замешан во всем этом деле. В доказательство своей точки зрения он ссылается на необходимость предусматривать возможность провала операции. Рассуждая так, Колби скорее опирался на свой, чем на советский опыт. Он использует американскую модель, пытаясь понять советские действия. Однако, как о том свидетельствуют исторические факты, Кремль о последствиях заботится мало. Похищение советскими агентами Рауля Валленберга в Будапеште и уничтожение корейского самолета над Сахалином, хотя и отстоят во времени почти на сорок лет друг от друга, являются звеньями одной и той же, полагающейся на наглую силу политики. Советские руководители по-прежнему руководствовались марксистской формулой : цель оправдывает средства.
        А события, происходившие в Польше, были куда важнее и дела Валленберга, и полета корейского самолета. Они грозили взорвать советскую империю изнутри. Если бы для спасения империи потребовалось бы уничтожить руководителей и других стран мира, Андропов не колеблясь пошел бы и на это. Террористов, чьи имена Ведомство хранит в своих компьютерах, хватает. Именно силы международного терроризма бросает шеф КГБ в битву за спасение советской империи.
        В январе 1989 года журнал „ЮС ньюс и уорлд рипорт” опубликует сообщение о том, что в Москве отклонили американское предложение ликвидировать находящиеся на советской территории лагеря, в которых получают подготовку каждый год около шести тысяч террористов. От наследия Андропова в Кремле, несмотря на все разговоры о мире, отказываться не собираются.
        * Черненко судьба Папы беспокоила меньше всего. Если бы его удалось убрать — Советский Союз от этого только бы выиграл. Жаль, что не получилось, но, с другой стороны, это ведь неудача соперника...
        — Это неплохо... Совсем неплохо, — повторял Черненко, шагая по кабинету. Почувствовав, что задыхается, и вспомнив предписания врача, он опустился в кресло. — Теперь ухо востро держать след, опаснее он становится, как волк раненый... На все пойдет, — подумал он об Андропове. - На все... Если одолеет. Всех нас окрутит... Как пить дать, окрутит именно теперь, когда его одна за другой преследуют неудачи.*
        Но тут Андропов совершает то, что не удавалось ни одному из его предшественников.
        25 мая печально знаменитые ворота Лубянки, распахнувшись, пропустили кортеж блестящих черных автомобилей. Из одного с помощью телохранителей вылез генсек. Улыбающийся, как гостеприимный хозяин, его встретил Андропов, проводивший с трудом передвигавшегося Брежнева в зал, где началась конференция сотрудников КГБ. За всю историю органов ни один генсек еще ни разу не посещал Лубянки.
        Не знай, где находишься — и в голову не придет, что совсем рядом в тюремных камерах томятся люди. Когда Брежнева поднимали на лифте, кто-то чуть не нажал кнопку, что спускала вниз. Вовремя спохватились. А то оказался бы генсек на том этаже, где сопровождающие из телохранителей превращаются в охранников, а бывшие вожди — в обреченных на расстрел. Как это случилось с Зиновьевым, Каменевым, Бухариным и другими, так же, как и он некогда правившими в Кремле. За ними навсегда захлопнулись „Врата Ада”. Где гарантия, что этот улыбающийся Андропов не отдаст приказ захлопнуть их и за ним? Ведь вот как руки у него дрожат, неспроста это. Брежневу, наверное, стало не по себе. А шеф КГБ, словно понимая, что творится в душе напуганного генсека, не торопясь знакомил его с достопримечательностями Лубянки. Интересно, показали ли ему камеры знаменитых узников?
        Покидая Лубянку, Брежнев опять видел улыбающееся, довольное лицо Андропова. Это было лицо человека, чувствующего, что сила в его руках. Он сделал жест, и трудно было понять: то ли это прощальный жест, то ли он дает милостивое разрешение покинуть его владения. Послушные воле хозяина ворота медленно раскрылись и выпустили кортеж генсека наружу.
        Андропов развивает успех и продолжает атаку. Ведь он лучше чем кто-либо другой знает состояние здоровья генсека. Во всем мире могут гадать, строить предположения. А его агенты среди врачей Брежнева доносят ему точно. Генсек дышит на ладан. Лубянка смелеет. Для очередного удара избирается цель поближе к центру.

        ОЧИ ЧЕРНЫЕ И БРИЛЛИАНТЫ
        Сверкающий золотой краской „мерседес” у ресторана „Арбат” на Калининском проспекте привлекал всеобщее внимание, как и вышедший из ресторана его владелец. Он и в самом деле представлял довольно колоритное зрелище на московской улице, этот человек в длинной, почти до пят норковой шубе и ковбойской широполой шляпе, сквозь распахнутую, несмотря на мороз, алую шелковую рубаху, на мохнатой груди его сверкала массивная золотая цепь с крестом, на пальце поблескивал многокаратный чистейшей воды бриллиант. Он, не спеша, словно показывая себя, переставлял ноги в сапогах на высоких каблуках, следуя рядом с полной, изрядно покрытой косметикой дамой в роскошной из темных соболей шубе. Ее уложенные в сложную высокую прическу отливающие бронзой волосы ярко выделялись на общем довольно сером фоне.
        — Да это же дочь Брежнева, — прошептал кто-то в толпе любопытных.
        Стоявшие рядом два человека в похожих пальто и шапках на всякий случай придвинулись поближе. А пара спокойно уселась в „мерседес”, мягко зашуршавший по недавно выпавшему снегу. Выскочив на бульвар, „мерседес” понесся в сторону Петровских ворот, сделал лихой поворот и через минуту-другую въехал во двор кооперативного дома рядом с садом „Эрмитаж”, где жили артисты разных театров.
        Зимний день короток и, хотя не было еще и четырех, уже смеркалось. Налив в пузатые рюмки „Курвуазье” хозяин нажал кнопку магнитофона и оттуда донесся хрипатый голос.
        „Где мои семнадцать лет? — спрашивал певец и тут же отвечал, — На Большом Каретном”...
        — Борька, не надо про семнадцать лет, — капризно попросила блондинка. На ней уже не было шубы. На ней вообще ничего не было. — В семнадцать лет все дуры... И я дура была... За циркача выскочила... — она уютно расположилась на тахте, покрытой медвежьей шкурой.
        Хотя было ей под пятьдесят, ее формы еще не потеряли привлекательности, а если к этому добавить и имя, которое она носила, то о возрасте можно было и вовсе не вспоминать.
        Она это понимала. Сощурив свои глаза и слегка прикрыв их длинными, густо накрашенными ресницами, Галина Брежнева с удовольствием показывала свое пышное розовое тело, так хорошо оттеняемое медвежьей шкурой. Хозяин выключил магнитофон. Стоило ли вспоминать о семнадцати годах, сжимая в своих объятиях дочь самого могущественного человека в стране, а может, и в мире? От этого дух захватывало. Его цыганская кровь вскипала и желание вновь и вновь охватывало его. Он провел рукой по полным грудям и что-то положил в ложбинку между ними.
        — Что это? — не поднимая головы, спросила Галина.
        — Это тебе, — ответил цыган. — Тебе, моей ласточке, — пропел он не сильным, но приятным тенором.
        Галина протянула руку и в ней оказался похожий на большую каплю, обрамленную золотой каймой, бриллиант.
        Переливающиеся огнями камни были ее страстью.
        — Ой, Борька, — обхватила она шею любовника, притягивая его к себе.
        Галина Брежнева и ее любовник пребывали в объятиях друг друга на „Большом Каретном”, а на другом конце Москвы в отдельном кабинете бассейна на Кропоткинской, не торопясь, потягивал специально по такому случаю сюда доставленное мюнхенское пиво, холеный средних лет мужчина, в котором можно было узнать генерала Чурбанова, мужа Галины Брежневой. Он только что отпустил от себя оказавшуюся не по годам шустрой молоденькую инструкторшу и теперь отдыхал, раздумывая над тем делом, о котором ему стало известно несколько дней назад. В нем речь шла об ограблении известной укротительницы зверей Ирины Бугримовой.
        Воспользовавшись тем, что укротительница была на похоронах бывшего директора Московского цирка Асанова, воры проникли в ее квартиру и похитили все драгоценности. А среди них и то знаменитое ожерелье, в котором некогда блистала одна из родовитый гостей, приглашенных на открытие новой штаб-квартиры страхового общества „Россия” на Лубянке в конце минувшего века.
        Чурбанов отхлебнул пива. Кража, конечно, значительная, но почему ею заинтересовалось КГБ? Почему Андропов настаивает, чтобы дело передать ему? Для первого заместителя министра внутренних дел Юрия Чурбанову это не только было уязвлением профессиональной гордости. Он смутно чувствовал, что тут таится что-то еще... Продолжая раздумывать над этим, муж Брежневой стал одеваться.
        Одеваться решили и на Большом Каретном. Галине сегодня надо было вернуться к приезду мужа.

        *Андропов позвонил домой и сказал, чтобы к обеду его не ждали.
        Дело закручивалось. Он потер от удовольствия руки и опять уткнулся в бумаги. Материалы дела свидетельствовали, что в краже драгоценностей Бугримовой замешан некий певец-стажер Большого театра Борис Буряце. „Странная фамилия, вроде клички, — машинально отметил Андропов. — Зовут же его все Борис Цыган”. Из дела следовало, что он действительно цыган, стажирующийся в оперной группе театра.
        Тридцатичетырехлетний Цыган жил в большой кооперативной квартире, которая, судя по имевшимся в деле описанию и фотографиям, походила на средних размеров музей. Стены ее были увешаны редкими иконами и дорогими картинами. За пристрастие к драгоценным камням ему дали еще кличку „Бриллиантов”. Он был сдержан, умен и хитер. Пить предпочитал шампанское.
        Но самое интересное было не это. Имелись сведения, что он — любовник Галины Брежневой. Вот это уже была настоящая удача. Он опять, как всегда, когда был доволен, потянул одной рукой пальцы другой, ожидая хруста. Неплохое расследование провел Цвигун. Даже не ожидал от него такого. Как только он дальше себя поведет? Ведь допрашивать придется Брежневу!
        А Цвигун ломал голову. С одной стороны, родственные связи и лояльность по отношению к Брежневу. С другой стороны, приказ шефа продолжать следствие. Он знает, что дни генсека сочтены и что Андропов метит на его место. Но ведь Брежнев еще жив. И кто знает, сколько еще врачи сумеют удерживать его на этом свете.
        Черненко, когда ему стало известно о деле с бриллиантами, в отличие от Чурбанова сразу понял, какую опасность оно представляет.
        Не составляло большого труда связать его с делом Медунова и с тем, что месяц назад произошло в Ленинграде. В его памяти еще свежо было то, что он увидел в доставленном ему декабрьском номере журнала „Аврора”.
        Поначалу это выглядело совсем безобидным, но чем дальше читал Черненко, тем яснее сознавал, что опубликованный в журнале рассказ „Юбилейная речь” — ядовитая сатира на Брежнева.*
        Автор рассказывал о некоем старом писателе, который ко всеобщему удивлению даже и не думает умирать, а все продолжает писать, хотя все думают, что его давно уже нет в живых.
        В этом писателе легко угадывался Брежнев, наградивший сам себя Ленинской премией за свои литературные опыты. Под опубликованном в „Авроре” опусом стояло имя: „Виктор Голявкин”. Черненко, принявшему это имя за псевдоним, доложили, что в Ленинграде действительно есть такой автор, любящий писать всякие заумные вещички. В том, что читал Устиныч, ничего заумного не было. Все было ясно. Кому-то нужно было, чтобы подобная штука появилась как раз тогда, когда праздновали брежневское 75-летие. Сам редактор журнала на себя такую ответственность не возьмет. Романов? Может, это он в отместку за полученный им два года назад выговор за то, что на свадьбу дочери взял из специальных хранилищ Эрмитажа драгоценнейший фарфоровый сервиз. Одни говорили, что директор Эрмитажа согласился выдать знаменитый салатово-золотой арабесковый сервиз работы Рашета, некогда изготовленный для Екатерины Второй. Другие же утверждали, что видели на столах сине-золотой Юсуповский сервиз. Как бы то ни было, но после изрядных и обильных возлияний, когда гости не могли уже отличить салатового цвета от синего, они начали, как это и
полагается по старинному обычаю на свадьбе, бить посуду.
        К своему удивлению Романов увидел, как сидевший рядом один из высоких чинов КГБ, грохнув тарелкой о паркет, закричал: ”На счастье молодым!” Примеру его последовали остальные гости, и скоро паркет покрылся осколками драгоценного фарфора. Ленинградский наместник не обратил на это особого внимания. Однако возгласы „На счастье!”, как показали последующие события, счастья Романову не принесли. То, что гости расколотили музейный сервиз, получило широкую огласку. Политбюро пришлось вынести Романову выговор.
        Обращение с государственными ценностями, как со своим имуществом, для советских руководителей дело привычное. В двадцатых-тридцатых года они бесцеремонно распродавали сокровища Эрмитажа. Затем стали сбывать на Запад иконы и старинную утварь. А, отправляясь с визитом во Францию, Брежнев в качестве подарка тогдашнему французскому президенту Помпиду прихватил серебряный самовар, сделанный в виде петуха.
        — А у нас их было всего два, — рассказывала мне со слезами на глазах музейная хранительница.
        * Вернувшись к событиям двухлетней давности, Черненко пришел к заключению, что сейчас нападать на Брежнева Романову нет никакого смысла. Судьба власти решалась не на берегах Невы, а в Москве. Месть? Черненко слишком хорошо знал своих партийных собратьев. На бессмысленный и ничего не дающий выпад Романов не пойдет. Следовательно, рассуждал Черненко, не спеша, чтобы не затруднять больные легкие, прохаживаясь по кабинету, Голявкин понадобился кому-то другому. Он вернулся к столу и написал столбиком: ”Аврора”, Медунов, бриллианты”. Посмотрев, он обвел написанное кружком. Все стало понятным. Это были звенья одного плана. Задуманного кем? Он снял трубку и набрал номер телефона Суслова. Задыхаясь и временами выдерживая долгие паузы, он с волнением говорил Суслову о том, какими последствиями грозит дальнейшее расследование. Брежневу придется уйти. Вся с таким трудом возводимая Сусловым партийная пирамида попросту рухнет.
        — В выигрыше останется не партия, а КГБ, — зная, как зацепить слабую сторону „серого кардинала”, заключил Черненко.
        Положив трубку, он смял лежавший перед ним лист бумаги и бросил его в корзину.
        Когда Суслов позвонил Андропову и потребовал прекращения дела о бриллиантах, тот как раз разглядывал аккуратно разглаженный лист бумаги, на котором рука Черненко обвела круг, заключив в него слова „Аврора”, Медунов и бриллианты. Хитрый „кучер” разгадал его план. Возражать „серому кардиналу” он не стал и сделал вид, что соглашается с ним. *
        18 января 1982 года вошедший в кабинет Цвигуна помощник обнаружил первого заместителя председателя КГБ с простреленной головой. Самоубийство? — возможно. Убийство? — тоже возможно. И то, и другое на Лубянке — дело привычное. Доводов как в пользу первого, так и второго варианта — достаточно. Цвигун мог не захотеть продолжать дело, в котором оказалась замешана дочь его давнего друга и родственника, а так как Андропов на этом настаивал, то терзаемый угрызениями совести генерал решил покончить собой. Бывает. Совесть иногда просыпается и у тех, кто давно забыл о ее существовании. Его могли заставить покончить с собой... Однако отнюдь не неправдоподобна и версия, что генерала могли убрать как препятствие в большой игре, ставка в которой — Кремль. Во всяком случае это не была скоропостижная смерть от разрыва сердца, как об этом писалось в некрологе.
        Андропов еще раздумывает, как поступить дальше, а Суслова поражает удар, и 25 января он умирает.
        Через четыре дня на Красной площади проходят похороны этой зловещей личности, столь тщательно оберегавшей спокойствие правящих империей, как огня боявшейся как бы чего не вышло, если будет нарушен установленный порядок, чеховского Беликова, достигшего вершин власти. В этот момент миллионы телезрителей могли видеть бессвязно бормотавшего слова прощания Брежнева, которого самого через десять месяцев принесут сюда. Пожалуй, именно со смерти Суслова начинается медленное, но неотвратимое умирание Брежнева. Человек, стоявший неподалеку от него делает все, чтобы случилось это как можно скорее. Он один знает о том, что происходит в эти минуты на другом конце Москвы. Незадолго до того, как тело Суслова начали выносить из Колонного зала, из ворот Лубянки вырывается несколько автомобилей и устремляется по московским улицам. Через несколько минут они останавливаются возле дома в Каретном ряду, где жил Борис Цыган.
        Другая группа направилась к дому директора Союзгосцирка Анатолия Колеватова.
        Обоим предъявили ордер на обыск, который начался под скорбные звуки льющегося из телевизора траурного марша Шопена. У Колеватова нашли 200000 долларов, бриллианты и другие драгоценности. Но хотя было известно, что Колеватов тоже принадлежит к кругу друзей Галины Брежневой, не порывавшей связи с миром цирка и после того, как разошлась и с первым, и со вторым мужем, которые оба были циркачами, все это не то, что искали люди Андропова.
        Удача ждала их в квартире, где так любила бывать дочь генсека.
        * — Оно самое, — вскрыв тайник и выкладывая на стол сверкающее ожерелье, удовлетворенно произнес один из сыщиков.
        Он узнал в нем то, что исчезло месяц назад из квартиры Бугримовой.
        Все время державшийся независимо Цыган и тут сохранил невозмутимость.
        — Вы можете писать, что угодно в своем протоколе, — небрежно обронил он. — Но камни не мои. Их оставила здесь... — он сделал короткую паузу, как актер, желающий произвести наибольшее впечатление, и закончил фразу, — Галина Брежнева.
        Он спасал себя, а в том, что его любовнице ничего не грозит, он был абсолютно уверен. После такого заявления оставить Цыгана на свободе было нельзя.
        Едва заканчиваются похороны, как Андропову докладывают о результатах обыска. Теперь дело о бриллиантах меняло имя.
        Толстым красным карандашом он перечеркнул слово „бриллианты” и написал: „Галина Брежнева”.*
        Заполучив такое разрушительное оружие, Андропов приступил к операции по овладению местом Суслова. Как нельзя кстати пришлись эти две смерти. Уход со сцены Цвигуна позволял Андропову покинуть КГБ, не опасаясь, что он попадет в руки явного сторонника Брежнева. Уход „серого кардинала” освобождал второй по значению пост в стране. Тот, кто займет его сейчас, почти наверняка заменит Брежнева.
        По Москве начинают ползти слухи об арестах. Рассказывают, что якобы видели дочь Брежнева в слезах, выходящую после очередного допроса. В ней не осталось и следа от былой самоуверенности, и однажды она полным безнадежности голосом произнесла: „Все кончено...”.
        Вновь всплыли истории о ее похождениях. О попойках в компании молодых мужчин на квартире у Цыгана, после которых она к 11 часам утра появлялась в соседней с его домом парикмахерской, куда управление бытового обслуживания отряжало лучших своих мастеров. Кроме мужчин, у нее была еще страсть к бриллиантам, которые ей оставляли в ювелирных магазинах. Когда у нее не хватало денег, она не стесняясь расплачивалась расписками. Рассказывали, что, напившись, она кричала: „Я люблю искусство, а муж у меня генерал... А папа с мамой одуванчики. Но папа все-таки каждый день плавает в Черном море, и борется за мир. Он очень хочет мира”.
        Говорили о том, что у Юрия Брежнева обнаружилась вилла в Люксембурге, что Галина Брежнева нелегально перепродает поступающие в Управление по обслуживанию иностранцев, где она работала, заграничные автомашины. Вновь вспомнили об „икорном скандале”. Теперь молва с этим делом, участники которого отложили на свои счета в швейцарских банках немалые суммы, связывала и детей генсека.
        Вспомнили и о том, что как-то дочь Брежнева заявила, что не намерена остаться нищей, как дети Хрущева. В общем, Москва гудела слухами, которые становились с каждым днем все невероятнее еще и потому, что официально ни о чем не сообщалось. В эти дни Черненко овладевает отчаяние. Он пытается что-то предпринять, чтобы остановить лавину слухов. Он настаивает на том, чтобы Брежнев как можно чаще показывался на публике. Это должно убедить всех, что он еще достаточно силен и в состоянии диктовать свою волю.
        И действительно, в феврале телезрители вновь видят генсека. Но в каком виде! Подолгу задерживаясь на нем, телекамера показала развалину Брежнева, рыдающего на похоронах друга, генерала Грушевого. А ведь телевидению было разрешено показывать его, только предварительно засняв на пленку. После чего производился сложный монтаж, подбирались кадры и, в целом создавалось впечатление, что Брежнев выглядит все еще молодцом.
        А тут вдруг такой резкий контраст со всем тем, что советский зритель привык видеть.
        Ни председатель радиокомитета Лапин, ни кто-либо из сотрудников наказан не был. Это доказывает, что те, кому выгодно было показать Брежнева в таком виде, уже обладали достаточной силой, чтобы себе это позволить.
        Борьба в Политбюро в эти зимние-весенние месяцы 1982 года достигает предельного накала. Какова же была расстановка сил?
        Когда перед 7 ноября 1981 года в Москве по традиции вывешивали портреты членов Политбюро, то перед зрителями предстали Л. Брежнев, М. Суслов, К. Черненко, А. Кириленко, В. Гришин, Н. Тихонов, А. Громыко, Д. Устинов, Ю. Андропов, А. Пельше, В. Щербицкий, Д. Кунаев, М. Горбачев, Г. Романов.
        О работе этого органа власти известно сравнительно немного. Впервые он возник 23 октября 1917 года, когда собравшийся в Петрограде ЦК большевиков принял решение о вооруженном восстании. Для его руководства по предложению Дзержинского было образовано Политическое бюро, в которое вошли Ленин, Зиновьев, Каменев, Троцкий, Сталин, Сокольников и Бубнов. Однако Политбюро никакой роли в руководстве восстанием не сыграло. Оно даже не собралось ни разу. Восстанием против Временного правительства руководил Военно-революционный комитет Петроградского Совета. Официально Политбюро было создано на Восьмом съезде партии в марте 1919 года. С тех пор, сменяя друг друга, в его состав, не считая кандидатов, за все время входило свыше 100 человек. Из них 13 были убиты или расстреляны по приказу Сталина. Как справедливо замечает голландский историк Джон Левенхардт, до 1953 года обычная смерть среди членов Политбюро была исключением.
        После смерти Сталина был расстрелян только один член Политбюро — Берия. Хотя неожиданная кончина нескольких других членов Политбюро в послесталинские годы и вызывает подозрение, но достаточных доказательств, подтверждающих его, нет и потому можно согласиться с тем, что, начиная с правления Хрущева неугодных членов Политбюро просто переводят в разряд без вести пропавших.
        Некоторые из них были среди вершителей судеб страны в течение десятилетий. Другие, как маршал Жуков, — только четыре месяца. В разное время различен был его социальный и возрастной состав. Если в ленинский его период большинство в нем принадлежало людям, родившимся в городе, то в брежневские времена восемь  членов Политбюро были уроженцами деревень. У шестерых членов Политбюро отец был крестьянином, у четверых-рабочим, у двоих — служащим, у одного — ремесленником; кем был отец еще одного правителя — неизвестно. Согласно официальным данным только один из брежневцев не имел высшего образования. К ним относят и не закончившего курса Андропова. Конечно, это большой шаг вперед по сравнению с теми, кто правил страной, скажем, в 1951 году, когда из одиннадцати членов Политбюро только один или два могли похвастаться высшим образованием.
        Из четырнадцати членов брежневского ареопага десять были русскими, двое — украинцами, один — казах: Кунаев и один — латыш. Никогда еще за всю свою историю оно не было таким „старым”, как к концу правления Брежнева. За 17 лет „его политики уважения к кадрам”, что означало практическую несменяемость тех, кто был ему угоден, средний возраст членов Политбюро достиг 70 лет и 8 месяцев. Восьмерым из них перевалило за шестьдесят девять. Пятерым было между шестьюдесятью и шестьюдесятью девятью и только одному, Горбачеву, было меньше пятидесяти. В то же время возраст американской администрации был в среднем на шестнадцать лет моложе!
        И еще одна немаловажная, глубоко засекреченная подробность. Сколько же получают за свои труды вошедшие в высший орган власти страны? Как указывает бежавший на Запад бывший сотрудник секретариата ЦК, скрывшийся под псевдонимом А. Правдин, членство в Политбюро само по себе не оплачивается. Доходы его членов поступают из других источников. Например, те из них, кто занимает пост секретаря ЦК, получают в месяц около 800 рублей, а генеральный секретарь — 900 рублей в месяц. Возможно, что так оно и было в те времена, но теперь эти цифры представляются заниженными. Особенно после того, как стало известно, что месячная зарплата занимающей пост всего лишь члена Фонда культуры жены генерального секретаря Раисы Максимовны Горбачевой — 850 рублей. Следует добавить, что депутатство в Верховном Совете СССР приносило 140 рублей в месяц. А обзаведшиеся маршальскими званиями Брежнев и Устинов добавляли к этому еще по 2000 рублей в месяц. Брежнев к тому же еще и был председателем Президиума Верховного Совета СССР и председателем Совета Обороны. Если каждый из этих постов оплачивался так же, как и должность генсека,
то „наш дорогой Леонид Ильич” ежемесячно получал от государства около пяти тысяч рублей. Для сравнения напомним, что зарплата рабочего составляла в среднем 140 рублей. Но денежное исчисление зарплаты еще не отражает реального материального положения советских правителей. Помимо денег они каждый месяц получали для приобретения кремлевского пайка в специальных закрытых для публики магазинах продуктовые купоны на сумму от 240 до 600 рублей в месяц. Цены там не имеют ничего общего с теми, которые существуют в обычных магазинах. Они смехотворно низки. Купить можно все, что владелец купонов пожелает. Плюс ко всему этому каждый советский правитель имеет и бесплатную квартиру, и дачу, да не одну. Автомашины, яхты, бесплатные поездки для себя и членов своей семьи в специальных самолетах и поездах, бесплатное лечение и отдых на лучших советских и западных курортах. Не зря в Советском Союзе говорят о властителях, что „чего им стараться и строить коммунизм, они и так живут при нем”.
        Все, ставшие членами Политбюро, которое избирается Центральным комитетом, хотя, возможно, и были знакомы между собой раньше, оказавшись в составе Политбюро, должны совсем по-иному строить свои отношения. Как свидетельствует история, в Политбюро нет друзей, а есть жесткие противники, надевающие на себя ВРЕМЕННУЮмаску друзей. Пример отношений между Кагановичем и Хрущевым, Хрущевым и Булганиным, Брежневым и Хрущевым, Брежневым и Кириленко — это лишь несколько примеров „дружбы”, главной чертой которой было предательство. Те, кто занимал места в начале восьмидесятых годов в Политбюро, в этом отношении ничем не отличались от своих предшественников. Собираясь каждый четверг на заседания, они не только решали вопросы государственной важности, но и постоянно следили за поведением возможных противников. Кто же из них мог претендовать на мантию генсека?..
        Начнем с тех, кто выбывал из игры по возрасту. Ни 83-летний Арвид Пельше, ни 76-летний Н. Тихонов в претендентах не числились. А. Громыко не обладал никаким опытом партийной работы. В. Щербицкий, Д. Кунаев и Г. Романов не занимали постов в Москве, В. Гришин, хотя и был первым секретарем горкома, не являлся членом секретариата. А членство в нем так же, как и в Политбюро, — как свидетельствовал предыдущий опыт, — являлось необходимым условием для выдвижения на пост генсека.
        Так было со Сталиным, Хрущевым, Брежневым.
        После смерти Суслова, кроме Брежнева в Политбюро оставалось три человека, одновременно входивших в Политбюро и в секретариат ЦК: Алексей Кириленко, считавшийся в течение долгого времени наследником, был не только старше Брежнева, но и потерял влияние; Константин Черненко, старательно выдвигаемый Брежневым, и молодой Горбачев, именно из-за своей молодости, а, главным образом, из-за краткости своего пребывания на этих должностях не успевший еще создать солидную и надежную сеть сторонников.
        К концу января 1982 года у всех, кто внимательно наблюдал за тем, что происходит в Кремле, складывалось впечатление, что Черненко — вне конкуренции. Чтобы окончательно закрепить успех, ему оставалось лишь заполучить место Суслова.
        Речь шла не только о том, чтобы стать во главе громадного и влиятельного пропагандистского аппарата. Фактически, именно Суслов в последние годы руководил партией. Вот этого и добивался Черненко. Казалось, что это ему удастся. Важнейший его козырь — знание всех тонкостей работы партийной машины. В 1965 году, сменив работавшего еще при Маленкове и Хрущеве Малина, Черненко, став заведующим общим отделом ЦК, через который проходит вся партийная документация, сумел превратить этот отдел в опорный пункт стремящегося к укреплению своей власти Брежнева. По образцу „личного секретариата товарища Сталина” он создает „секретариат товарища Брежнева”, куда входят: Константин Русаков, Георгий Цуканов, Андрей Александров-Агентов, Анатолий Блатов, Виктор Голиков. Все они получают титул помощников Генерального секретаря. Здесь, в недрах этой, личной его величества генсека канцелярии, рождается и его культ. Отсюда исходят указания, как хвалить, как превозносить генсека. Естественно, что возглавляющий этот „внутренний кабинет” приобретает огромное влияние. Смерть Суслова открывает перед Черненко возможность
восхождения еще на одну ступеньку, откуда прямой путь к овладению наследством Брежнева.
        Он становится его неофициальным заместителем и в феврале, во главе советской делегации прибывает на XXIV съезд французской компартии.
        Каковы же были взгляды по вопросам внешней и внутренней политики „крепкого сибиряка”, как назвала его одна французская газета? Поскольку открыто он их, как и все советские партийные руководители, не выражал, то приходится выуживать то, что может дать представление о них, продираясь сквозь частокол скучнейшего набора слов, на которые простой советский человек уже давно не обращает внимания.
        Однако те, у кого хватило бы терпения прочитать речи Черненко, пришли бы к заключению, что сибиряк настаивает на верховенстве партии при принятии всех решений, что государственный аппарат должен быть подчинён партийному. Основную силу, способную повысить эффективность труда, он видит в партийных контролерах. Он требует усиления „руководства и проверки исполнения”. Именно эти качества, как он считает, служат показателями решительного и квалифицированного руководства. Он против тех, кто требует уделить больше внимания материальным стимулам. Несмотря на то, что он вроде бы поощряет такие современные методы, как изучение общественного мнения, в главном он — сталинист. В решении практических вопросов он призывает полагаться не на руководителей предприятий, а на партийных агитаторов. Он, как и в тридцатые годы, верит в магическую силу призывов и лозунгов. С их помощью он собирается решить экономические проблемы страны. Трудящихся надо призывать работать лучше — они и будут работать лучше. Такова черненковская формула. Но это и понятно. Для того чтобы руководить менеджерами народного хозяйства, нужны
знания. Для руководства путем лозунгов и призывов знаний не надо. Стоящая за спиной Черненко безграмотная и полуграмотная партийная партократия видела в нем защитника от выросших уже при советской власти специалистов, понимавших всю бессмысленность и тупость партийного руководства.
        Хотя выступая на съезде в Париже, претендент в генсеки опять повторил привычные слова об угрозе всеобщей войны, некоторые комментаторы сочли, что он все же не был столь воинственен в своих высказываниях, как другие советские руководители. Но они не обратили внимания на то, что он не обнаружил никакого намерения отступить от активно проводимой и Хрущевым и Брежневым политики конфронтации с Западом в странах Третьего мира.
        В общем, к власти шел человек, лишенный каких бы то ни было новых идей, неспособный в силу бесцветности своей личности вдохнуть жизнь в идеи старые.
        Однако он недооценивает двух членов Политбюро, в чьих руках реальная сила. Ставший маршалом благодаря Брежневу, Дмитрий Устинов Брежнева готов был поддерживать, но Черненко, хотя тот, по-видимому, и намеревался продолжать политику своего патрона, доверия ему не внушал. Сам инженер по образованию, поставленный Сталиным, несмотря на то, что ему было всего тридцать три года, во главе одного из наркоматов, ведавших производством вооружения, Устинов видит в Черненко законченный тип партаппаратчика, не имеющего опыта ни в промышленности, ни в сельском хозяйстве. В конечном счете от того, кто займет кресло генсека, зависела и боеспособность армии.
        Андропов в глазах Устинова в этом смысле выглядел намного лучше. Все-таки, пусть давно, но он руководил республикой. Обладал он и опытом в международных отношениях, знал социалистические страны и, конечно, пятнадцать лет в КГБ в значительной степени расширили его кругозор. Единственно, что мешало Андропову, это как раз то, что он все еще был председателем КГБ. Однако внимательные наблюдатели заметили, что с девятого места в кремлевской „табели о рангах”, которое занимал глава тайной полиции всего полгода назад, он передвинулся на четвертое.
        Андропову ясно, что пока он в КГБ, генсеком ему не стать. Ему надо скинуть мундир главного полицейского страны. Черненко же именно по этой причине прикладывает все силы к тому, чтобы этот мундир на нем оставался и далее.
        Не только Москва, но и весь Советский Союз становится полем битвы между Черненко и Андроповым. В феврале председатель КГБ наносит очередной удар.
        В Москве арестовывают директора Госцирка Анатолия Колеватова. Его обвиняют в том, что за организацию гастролей за границей он брал с артистов взятки. И на сей раз, как и в деле своего любовника, Галина Брежнева бессильна чем-либо помочь своему другу.
        А тут, к тому же, происходит удивительное совпадение. „Правда” публикует интервью с известным клоуном Юрием Никулиным, в котором он говорит о неразборчивом в средствах руководителе цирка и о молодых артистах, больше всего заинтересованных в получении званий и орденов. От внимательных читателей не укрылось, что намек циркового клоуна на ордена — это скрытая атака на Брежнева, пристрастие которого, к цирку было хорошо известно.
        И словно подтверждая это, а заодно и то, что идет борьба за власть,
        12 марта та же „Правда” помещает рассказ о некоем Клавдии Свечникове, партийная карьера которого очень напоминает брежневскую. Свечникова, который был снят со своего партийного поста, восстанавливает партком, и, газета подчеркивает, что поскольку он был избран партийным комитетом, только он имеет право сместить его. Из чего опять же читателю предлагалось сделать вывод, что хоть и ходят слухи о болезни Брежнева, сместить его имеет право только ЦК.
        Андропов смелеет. Он играет со своей жертвой, как кот с мышью. Он не убирает Брежнева. Ему выгоднее, чтобы Брежнев сам убрал себя.
        Обычно испытывавшие трудности в добывании сведений обо всем, что касается семьи Брежнева иностранные журналисты на сей раз таких трудностей не испытывают. Более того, включив свои приемники, советские граждане с удивлением замечали, как мгновенно, словно по команде, прекращалось глушение, когда из-за океана начиналась передача о скандале, в котором замешана семья генсека.
        Из рассказов одного из моих московских знакомых, работавшего в учреждении, занимавшемся глушением и расположенном на Котельнической набережной, мне уже давно было известно, что глушение входит в сферу деятельности КГБ.
        В конце февраля генсека поражает сердечный приступ. Но, едва оправившись, вместо того, чтобы, как всегда в марте уехать на отдых в Крым, он вылетает в Ташкент.
        Черненко необходимо, чтобы он был на людях. Ему нужен Брежнев, какой угодно, но лишь бы двигался. Ведь только показывая генсека, можно убедить всех, что он еще держит власть, а, следовательно, и обладает силой передать эту власть тому, кого сам предназначит себе в наследники. Он убеждает Брежнева в том, что только так он способен спасти себя и свою семью.
        Четыре дня в Ташкенте оказались тяжелой нагрузкой для Брежнева. В Москве его выносят из самолета на носилках. Генсек исчезает из виду. Это как раз то, что нужно Андропову. Ирония заключается в том, что пройдет ровно год и он точно так же внезапно исчезнет.
        Теперь ранней весной 1982 года он стремится подогнать события. Ему надоело ждать. У него нет времени, хотя об этом, кроме него и его врачей еще никто не знает.
        По Москве опять начинает ползти молва: „Слышали, Брежнев умер”, „Говорят, что в Ташкенте на него было совершено покушение”, „Специально подстроили так, что обвалилось перекрытие...”. Хорошо информированные источники подтверждают это западным дипломатам.
        В Нью-Йорке „Ньюсуик” помещает на обложке расколотый бюст Брежнева. Все материалы номера говорят о конце брежневской эры.
        Но она еще не кончена. Черненко совершает невозможное. Всеми похороненный Брежнев появляется на спектакле во МХАТе.
        Пьеса, которую пришли посмотреть, принадлежала перу Михаила Шатрова и называлась „Так — победим”. Главный режиссер театра О. Ефремов уже в течение долгого времени добивался разрешения на выпуск спектакля, подготовленного еще к 26-му партийному съезду. Все, казалось бы, было решено. Спектакль, который еще никто не видел, даже выдвинули на Ленинскую премию. И вдруг — запрет.
        * Переждав какое-то время, Ефремов добился приема у Черненко.
        — Не могу идти против отдела пропаганды... Это их сфера, — глядя куда-то в сторону, отрывисто выталкивал слова Черненко.
        Ефремов, которому много раз приходилось играть роли простоватых, неудачливых парней, и на сей раз избрал этот образ. Сменив тон, он, как бы махнув на все рукой, произнес:
        — Стало быть, не судьба... А пьеса хорошая... Отличная пьеса. Мы бы вам ее одному показали. А что, Константин Устинович, приходите, для Вас и сыграем, а...?
        Внимательным взором Ефремов уловил, как что-то на мгновение изменилось в казалось бы бывшем до того бесстрастном выражении лица Кучера.
        Не услышав возражений, Ефремов понял, что его молчаливо поощряют проявить настойчивость. Ему неизвестно, что и пьесе Шатрова отведена своя роль в другом, большом Кремлевском спектакле.
        — Так когда разрешите, Константин Устинович? — спросил Ефремов.
        — А что? Ведь и вправду надо посмотреть. А то вот решаем не глядя.. Не по-ленински это... Не по-ленински.
        Вскоре Черненко появился в ложе МХАТа.
        Спектакль он одобрил и разрешил выпустить.
        — Из слов Ильича, — он подчеркнул имя вождя, но непонятно было о каком Ильиче идет речь, — из слов Ильича, — повторил он, — секрета делать нельзя.
        Театр праздновал победу. Но на следующее утро раздался звонок.
        — Нет, — сказал помощник Суслова, — Михаил Андреевич не разрешает показ пьесы Шатрова.*
        „Нет” Суслова касалось не столько пьесы, сколько тех выводов, к которым зритель мог придти после ее просмотра.
        Уж очень несвоевременным считал кто-то в Москве появление такого спектакля, переносившего в двадцатые годы, когда больной Ленин раздумывал над своим политическим завещанием. Намек на современность был довольно прозрачным. Ильич диктовал свою волю. Сталин завещание скрыл. К чему это привело — известно, потому не следует повторять ошибок прошлого и надо выполнить политическое завещание Ильича II, прочащего себе в наследники Черненко. Намек на то, что новый Сталин грядет с Лубянки, тоже ни от кого не укрылся.
        Ефремову стало ясно, что пьесу Шатрова со сцены его театра вытеснила политическая драма, главные действующие лица которой находятся в Кремле. Первый и второй акты этой драмы оставляли в неведении о том, какой будет развязка. Предстоял третий акт, перед которым возникает длительный антракт. И тут опять вспыхивает закулисная борьба. Кремлевские старцы, как старые актеры провинциальных театров, подсиживают друг друга, ревниво следя за тем, кто какую получит роль.
        Роль, которая достается Черненко, многим кажется главной. Ведь уже с начала февраля по всем идеологическим вопросам дано указание обращаться к нему. Да и на официальных приемах Черненко занимает место Суслова — между Брежневым и Тихоновым. Из этого следует, что Черненко уже обеспечил себе второе место в партии, а с ним и престолонаследие.
        * Ефремов вновь добивается приема у него.
        — Я хотел бы узнать, Константин Устинович, — спросил Ефремов, — не изменили ли вы своего решения?
        — Я своих решений не меняю, — коротко отвечает Черненко.
        Для него это очередная возможность произвести выстрел по противнику в той дуэли, которая идет между ним и Андроповым.
        Итак, 3 марта 1982 года на сцене МХАТа начался третий финальный акт политической драмы.
        На сцене, где мечтала Нина Заречная, где грустил дядя Ваня, где видели „небо в алмазах” рвущиеся в Москву три сестры, где с последним стоном падал вишневый сад и где дно жизни обнажали герои Горького, разыгрывался спектакль, выходивший далеко за пределы театрального зала и вмещавший в себя совсем иные страсти, главная из которых — жажда власти. Ради нее с чисто старомосковской, а то и татарской жестокостью плетутся интриги, о которых зрители МХАТа могли бы получить отдаленное представление, просмотрев „Бориса Годунова” или „Царя Федора”.
        Только что оправившегося от очередного удара генсека доставляют в театр.
        Когда раздвинулся занавес со знаменитой „Чайкой” Брежнев поначалу не разобрал, что происходит.
        В тишине громко прозвучал его вопрос:
        — Кто это?.
        Потом, обрадовавшись, как ребенок, он закричал:
        — Узнал! Это Ленин, а это — Сталин.
        Рассуждения Ленина, якобы обеспокоенного тем, что после него в стране возникнет не „настоящий” социализм, а казарменный — прошли мимо внимания генсека. Зато увидев больного Ленина, он вытащил платок, стал громко сморкаться и заплакал.
        — Ильич плачет, — передавали за кулисами артисты.
        — Какой?
        — Тот, что в ложе.
        В конце Брежнев и члены Политбюро, встав, аплодировали артистам. Яростно отбивал ладони Черненко. Улыбаясь, снисходительно хлопал Андропов. Эти аплодисменты должны были, как подпись под завещанием одобрить волю генсека: „Вот так мы победим”, — отдавалось в мозгу Черненко. „Так — победим” — неплохое название, — думал Андропов. Черненко мог аплодировать сколько угодно, но он не замечал того, что видел шеф КГБ. *
        Конечно, Андропов знал, что срочно готовится к выходу последний том мемуаров Брежнева, которому его окружение отводило роль политического завещания. В нем он неплохо отзывался об Андропове, подчеркивая его „скромность”, человечность и выдающиеся способности руководителя. Однако самые теплые слова генсек, или те, кто писал за него, приберегли для Черненко. Его он характеризует как человека, способного убедить других и найти правильные организационные формы, непреклонного борца, прислушивающегося к мнению своих товарищей и безжалостного к себе. Брежнев забыл только добавить, как когда-то писал в своем завещании о Бухарине Ленин, что Черненко — любимец партии, но он не оставлял сомнений в том, что Черненко — его любимец, что он хотел бы видеть его своим наследником. Но по какой-то причине выход задерживается, а работавшие в типографии рассказывают, что указание задержать выпуск получено с Лубянки. Последний том мемуаров Брежнева увидит свет в январе будущего года, когда слова его уже мало кого будут интересовать. А пока КГБ опять прибегает к своему проверенному оружию — дискредитации.
        После посещения Брежневым театра в Москве почти никто не говорит о пьесе, зато без конца рассказывают, как вел себя на спектакле генсек.
        Разве можно доверять мнению такого впавшего в старческий маразм человека? Разве можно принимать всерьез его выбор наследника? — Таков был подтекст всех разговоров.
        И хотя спустя короткое время Горбачев назовет этот период застойным, когда все шло не так, как надо, он молчит вместе со всеми. Он еще не „гласный”. Он безмолствует.
        О Черненко, которого уже считали без пяти минут „генсеком”, стали говорить меньше. Газеты меньше упоминают его имя, меньше внимания уделяют ему телекамеры. И опять, как это всегда бывает, когда неизвестно, что происходит ”на верхах”, информацию подменяют слухи. Доверительно сообщают тем, кому надо, что на ближайшем пленуме Брежнев подаст в отставку и что вместо него генсеком станет Андропов.
        Шеф КГБ в эти решающие дни в курсе всех телефонных переговоров, которые ведут между собой члены Политбюро. Из Восьмого Главного Управления ГБ, в функции которого входит охрана и обслуживание правительственных коммуникаций, к нему регулярно поступают стенограммы разговоров членов Политбюро. Все это помогает ему изменить соотношение сил. Вскоре на его сторону переходят Романов, Гришин. К ним присоединяется Щербицкий. Колеблются Громыко и Устинов. С одной стороны, они не хотят обидеть Брежнева, но, с другой стороны, они не верят в компетентность Черненко. В одном лагере с генсеком и Черненко остаются Пельше и Тихонов. Но за этой четверкой весь огромный партийный аппарат, который несмотря на разногласия по отдельным вопросам един в одном — сохранении привилегий, спокойствия и незыблемости своего положения, которое принесло ему правление Брежнева.
        Уже одно то, что Андропов в борьбе за власть должен был опираться не на них, а на аппарат КГБ, делало его опасной фигурой в их глазах.
        Весной 1982 года один за другим умирают секретари ЦК Таджикистана, Татарского и Якутского обкомов, председатель Совета Министров Грузии — все они сторонники Брежнева. Не исключено, что это стечение обстоятельств. Но в Советском Союзе не мало политических деятелей исчезает со сцены и тогда, когда это требуется обстоятельствами. Так вдруг умер ничем не болевший секретарь ЦК и член Политбюро Кулаков, которого считали вероятным наследником Брежнева. О том, что министр обороны маршал Гречко умер не своей смертью, во всеуслышание заявила его жена. Неожиданно погиб в загадочной автомобильной катастрофе быстро выдвинувшийся первый секретарь ЦК Белоруссии, кандидат в члены Политбюро Машеров.
        Все эти кремлевские тайны раскрыть мог бы только один человек — Андропов. А он как раз и предпочитал много не говорить, а наносить удары молча. Его расчет на то, что „кремлевские хохлы” обессилят друг друга, полностью оправдался. Кириленко, пытавшийся остановить Черненко, терпит очередную неудачу. Его сторонника, председателя ВЦСПС Шибаева снимают. Чтобы окончательно привлечь Кириленко на свою сторону, Андропов прибегает к своему излюбленному оружию. Распространяется слух, что сын Кириленко попросил убежища за границей. Теперь Кириленко держится в Политбюро только благодаря милости Андропова и его группы. Но и им он нужен. И, наконец, окончательно разбитый, смертельно обиженный Брежневым и люто ненавидящий Черненко Кириленко решает перестать бороться за пост генсека и обещает свой голос Андропову.
        Напряжение нарастает в преддверии майского пленума ЦК, на котором Черненко должны официально быть переданы полномочия Суслова.
        У Андропова нет другого выхода, как дать открытый бой на заседании Политбюро накануне ленинских торжеств. В какой-то момент в ходе бурного заседания ему кажется, что все проиграно и ему не удастся не только перейти в секретариат ЦК, но его снимут и с его поста в КГБ.
        Черненко ведет подсчет голосов. Явно не хватало так некстати заболевшего старика Пельше.
        Пожалуй, никогда еще не ждали с таким нетерпением те пять тысяч партийных чиновников, которые заполнили Кремлевский Дворец Съездов начала торжественного заседания, посвященного 112-летию со дня рождения Ленина. Все знают, что доклад, который им предстоит выслушать, скучен и вряд ли будет многим отличаться от прошлогоднего. Главное, что их интересует, это то, в каком порядке будут заняты места в президиуме.
        Стрелка приближается в пяти часам. Первым в дверях показывается председательствующий на такого рода торжествах Гришин. Зал замирает. За Гришиным появляется знакомая увешанная звездами Героя фигура генсека. В который раз слухи о его смерти оказались преждевременными. Рядом с Брежневым усаживается Черненко. Затем появляются Тихонов, Андропов и Устинов. Партаппаратчикам ясно, что председатель КГБ передвинулся на четвертое место. Теперь все ждут, кто же выступит с речью. В наступившей тишине Гришин объявляет:
        — Слово предоставляется товарищу Андропову, — и по залу проносится удивленный гул. То, что доклад поручили делать Андропову означало, что теперь он официально претендент на пост генсека.
        Что же произошло на предшествующем ленинским торжествам заседании Политбюро? В последнюю минуту, когда казалось, что голоса разделятся поровну, Черненко повернулся в сторону Громыко и выжидательно посмотрел на него. Загадочный, как сфинкс, министр иностранных дел, не моргнув, неожиданно для всех проголосовал за Андропова. Не зря шеф КГБ так часто наведывался в здание на Смоленской площади. Он знал, что Громыко приезд на Лубянку считает ниже своего достоинства. Для Андропова в политической игре такие мелочи, как достоинство, самолюбие — не существовали. Он мог бы не пойти, а ползти в Каноссу, если бы это нужно было для достижения его цели.
        Информация, которую получал Громыко из уст председателя КГБ, представляла для него немалую ценность. В свою очередь Андропов, сидя, как прилежный ученик, в кабинете человека, уже при Сталине бывшего послом в США и Англии, тем самым показывал, что мнение этого человека является для него весьма важным. Их отношения стали напоминать дружбу, конечно, в кремлевском ее понимании. Голос Громыко оказался решающим.
        Свой доклад Андропов начал так же, как и тот, что произнес 18 лет назад в этом зале по тому же самому поводу. Тогда его речь перемежалась ссылками на „нашего дорогого Никиту Сергеевича”. Теперь он пытается уверить слушателей в том, что „советский народ тесно сплочен вокруг своей родной партии, ее ЦК во главе с выдающимся ленинцем Леонидом Ильичом Брежневым и уверенно идет по пути коммунистического строительства”.
        В книге речей Андропова, изданной в 1983 году, упоминаний имени Хрущева нет. Прошло бы еще немного времени, и исчезло бы с ее страниц и имя Брежнева. Великий приспособленец Андропов попросту забыл бы о „выдающемся ленинце”, чьи „самоотверженные усилия... снискали широкое признание и всенародную благодарность”...
        Речь 1982 года была так же скучна, так же лишена блеска и оригинальности, как и речь 1964 года. Ни та, ни другая не отмечена печатью индивидуальности. Это образец серого, „бесполого” стиля советского руководителя брежневской школы. Если в тридцатые и даже сороковые годы речи членов Политбюро еще можно было отличить одну от другой, то теперь этого нет и в помине. Ни читать, ни слушать эти речи нельзя. Они не призваны информировать, а служат ритуальным целям. Главное в них — славословия в адрес очередного бога-вождя, сдобренные набором годящихся на все случаи жизни ленинских цитат.
        Лишь специалисты могли выудить из этого тоскливого набора слов то, на что следует обратить внимание. В речи Андропова, произнесенной 5 апреля 1982 года, обратили внимание, что он больше слов уделил взяточничеству, бюрократизму и неуважительному отношению к людям.
        В пику своему главному сопернику, недавно требовавшему, чтобы партия в первую очередь занималась руководством экономики, а затем уж образовательной и идеологической работой, он выдвигает на первое место идеологическую работу, тем самым подчеркивая, что экономикой должны заниматься специалисты. Но это могло быть и отражением как действительных взглядов Андропова, так и ходом в борьбе за власть, атакой против опорной базы Черненко — партаппарата.
        Однако о том же за год до него говорил и его соперник Черненко. Он тоже требовал более широкого привлечения масс к участию в управлении и более человечного отношения к людям.
        Поразительно, что оброненные по ходу речи слова Андропова кое-кого заставили забыть о том, что произносит их человек, вся деятельность которого является вопиющим свидетельством „неуважительного отношения к человеку”, тому самому человеку, которого по андроповскому приказу бросали в психиатрические больницы, подвергали государственному террору, разлучали с родными, травили, калечили, убивали. И вот этот палач, взойдя на трибуну и почувствовав запах рядом лежащей власти, решил сменить тон.
        Андропов закончил свою речь. Как всегда, последовали обычные в таких случаях аплодисменты. Но то, что увидели присутствовавшие затем, было необычным. Все обратили внимание, как подчеркнуто поздравлял его маршал Устинов. Вывод напрашивался сам собой: на стороне шефа КГБ армия.

        ЧТО ЖЕ ВЫ МОЛЧИТЕ?
        Через месяц Юрий Андропов оставляет Лубянку и переезжает в секретариат ЦК.
        Хотя и на сей раз не обошлось без острой борьбы, в которой на помощь шефу КГБ пришел Горбачев, вместе с секретарями ЦК Капитоновым, Пономаревым и Замятиным, настаивавшими на том, что идеологию должен возглавлять русский с по-русски звучащей фамилией.
        Предсказывающие, что Андропов в мае станет генсеком, „знатоки” теперь свою ошибку объясняли тем, что дескать надо было сделать жест в сторону Запада. Необходим, дескать, переходный период между работой в КГБ и креслом генсека. Фактически же, мол, все решено и Андропов уже генсек.
        В Москве поэт Евтушенко жалуется, что нельзя определить, кто командует парадом, к кому обращаться. Поговаривают о „смутном времени”.
        В театре на Таганке Юрий Любимов пытается воссоздать другую эпоху, когда, говоря устами Пушкина, „добрый наш народ, бояре, казаки, монахи, буйные шиши” оказались ввергнутыми в Смутное время. Что же следовало им предпринять, чтобы покончить со смутными временами? На этот вопрос Пушкин ответа не дал. Он ждал, что его даст сам зритель, к которому обращен вопрос: „Что же вы молчите?”
        Теперь актеры на Таганке намеревались вновь обратиться с этим вопросом к публике. А пока идут репетиции и в Москве вспоминают времена Гришки Отрепьева и Кузьмы Минина, Юрий Андропов исчезает. Поднявшись ночью с Московского аэродрома, его самолет берет курс на Берлин. Здесь он встречается с Хонекером. Затем он приземляется в Праге, где его ждет Густав Гусак, пришедший к власти с его помощью. Из Праги Андропов летит в Будапешт, к человеку, которого осенью 1956 года он заставил стать предателем, но выиграть власть — Я. Кадару. Цель этих ночных встреч одна — убедить союзников в том, что слухи о смутном времени в Москве ложны. Что он, Андропов, уже избран наследником Брежнева и что первоочередной задачей его как лидера будет восстановление экономики, находящейся, по его словам, в катастрофическом положении.
        А ведь всего месяц с небольшим назад он уверял советских людей, что страна „уверенно идет по пути коммунистического строительства”. В отличие от времен Годунова, в конце двадцатого века на Российской земле не только безмолвствовал народ, но и безмолвствовали, как воды в рот набравши, скованные страхом его вожди. Никто из власть предержащих не взял на себя смелость и не заявил, как когда-то сделал в своем знаменитом письме аббат Рейналь. Обращаясь в сентябре 1792 года к Национальной ассамблее Франции, один из вдохновителей французской революции писал: „Я не могу не обратить внимание представителей народа на большие опасности, ждущие нас впереди. Я глубоко огорчен преступлениями, покрывающими позором нашу страну... Правительство стало прибежищем личностей, то диктующих законы, то нарушающих их... Я вижу порок, триумфально марширующий под фальшивым покровом свободы, и слышу, как возбуждающие голоса наполняют вас ложными страхами для того, чтобы отвратить ваше внимание от действительных опасностей”.
        В разгар закулисной борьбы за власть в Москве 24 мая собирается пленум ЦК. В отличие от 26 съезда, где в своем шестичасовом докладе Брежнев уделил сельскому хозяйству всего пять минут, этот пленум должен был одобрить Продовольственную программу, в выработке которой активное участие принимал Горбачев.
        Сколько бы мы ни изучали этот документ, мы не найдем никаких намеков на то, что к нему приложил руку будущий реформатор. В нем изложено все, что руководство хотело бы достичь, но в нем же и обнаруживалось, что оно не знает, как этого достичь. Опять много говорилось о выделении дополнительных средств, но организационные формы оставались старыми. Никакой свободы выбора колхозам и совхозам не предоставлялось. Все по-прежнему должно было выполняться по приказу сверху. О том, что 20 лет назад была принята подобная программа и тогда обещалось, что как раз к тому времени, когда собрался пленум, СССР по уровню потребления продовольственных продуктов догонит Америку, никто и не вспоминал. В новой программе о том, чтобы догнать Америку, не было ни слова.
        Когда читаешь речи выступивших на пленуме, где решался вопрос о том, как накормить страну, то создается впечатление, что ни у кого из них не было ни малейшего желания обсуждать этот вопрос серьезно. Все выступавшие прекрасно знали, что их рапорты о „выполнении и перевыполнении” — фикция, и понимали, что ничего иного они придумать не смогут. Двоих — Рашидова и Кунаева — скоро обвинят в коррупции. Естественно, что все это делало их, в первую очередь, заинтересованными не в каких-то там программах, а в продлении правления Брежнева, спасавшего их от отчета о выполнении живущих только на бумаге и в фальшивых статистических справках программ.
        В общем, все больше были заняты аплодисментами, то и дело прерывавшими речь Брежнева и становившимися особенно бурными, когда он говорил о том, что страна должна сама себя обеспечить, чтобы избавиться от зависимости от иностранных держав, использующих поставки зерна для оказания политического давления.
        Это сейчас известно, что до конца брежневского правления остается пять месяцев. Тогда же Горбачев спокойно себя чувствовать не мог. Два плохих урожая в предшествующие годы ставили его в опасное положение. Еще одна неудача, и на Пленуме займутся, как говорится в такого рода случаях, вопросом „об укреплении руководства сельским хозяйством”, что означало снятие Горбачева и замену его кем-нибудь другим. Это было бы концом его карьеры.
        В июне в журнале „Коммунист” опять появляется статья Горбачева, в которой он доказывает, что Продовольственная программа имеет под собой твердую научную основу и что на сей раз административный аппарат будет работать как часы. До признания о том, что часы в это время отсчитывали минуты приближения страны к катастрофе, остается еще три года.
        Хотя Андропов держал посещение трех столиц в секрете от своих коллег, он постарался, чтобы сведения о его беседах там просочились на Запад, что способствовало создаваемому уже образу будущего руководителя Советского Союза, якобы склонного к реформам и миру.
        В качестве доказательства того, что он не шутит, в июне в „Правде” появляется краткое сообщение о том, что Сергей Медунов „освобожден от занимаемого поста в связи с переходом на другую работу.” Андропов добился своего. На место Медунова назначается вызванный с Кубы Виталий Воротников. То, что Андропов сумел-таки снять Медунова и вернуть Воротникова, впавшего в немилость у генсека, красноречиво говорило о том, куда переместился баланс сил.
        Для партократии, видящей в способности защитить своих высшее проявление власти, стало очевидным, что Брежнев эту способность теряет. Однако Черненко, потерпев поражение в мае, не сидит сложа руки. Он произносит одну речь за другой. Его видят на конференции армейских партийных секретарей и на праздновании 50-летия пограничных войск. Это должно продемонстрировать его тесную связь и с армией, и с органами. Вовремя вспоминают, что в юности он служил в пограничных частях. А то, что он достаточно компетентен в экономике, должно доказать только что вышедшее второе издание его „Вопросов работы партийного и государственного аппарата”. Тем временем срочно выписанной из Грузии знахарке Д. Давиташвили телепатическими сеансами удается вновь привести Брежнева в приличное состояние. Он начинает больше появляться на публике. В Баку готовятся к его приезду. Уже почти в открытую говорят, что Брежнев останется лишь председателем Президиума Верховного Совета, а полномочия генсека передаст Черненко.
        24 сентября Брежнев прилетает в Баку и спустя два дня поднимается на трибуну, чтобы выступить перед прибывшими на торжества по случаю награждения Азербайджана орденом Ленина. Брежнев начинает речь и вдруг телекамера показывает одного из помощников генсека почти бегущего к трибуне. Он забирает у удивленного Брежнева лежащий перед ним текст речи и кладет другой. Все это происходит на глазах миллионов телезрителей, видящих также, как совещаются растерянные помощники генсека.
        — Это не моя ошибка, товарищи, — говорит Брежнев. — Я начну сначала.
        И он с достоинством, словно бросая вызов кому-то, собирает все силы и произносит 45-минутную речь.
        Никто из помощников снят не был. С приходом к власти Андропова они все остались на своих местах.
        Черненко наносит ответный удар. Союзник Андропова Кириленко в начале октября лишается мест в секретариате и в Политбюро. Об этом пока еще не сообщается, но уже дано указание не готовить его портреты к Октябрьской годовщине. Изгнание Кириленко дает возможность Кучеру вновь обойти Андропова и выйти на второе место в кремлевской иерархии.
        Затем в Москве вдруг созывается совещание командиров и политработников Советской Армии и флота. Официально это объясняется, по словам Брежнева, „обострением международной обстановки, политическим и идеологическим наступлением США на социализм”. Но подлинная причина в другом. Брежневу и Черненко надо показать, кто у власти. И им надо, чтобы армия это поняла и поддержала их. Генсек вынужден обратиться к армии через голову министра обороны. Он не забыл, как выразительно поздравлял Андропова Устинов после того, как тот закончил свою ленинскую речь. Теперь он хочет напомнить, что командует парадом он, генсек и председатель Совета Обороны.
        — Устинов, — говорит Брежнев, — постоянно докладывает мне о состоянии наших Вооруженных Сил. Я, по долгу своей работы, занимаюсь вопросами укрепления армии.
        Столь любящий щеголять своими бесчисленными наградами и мундирами самозванный маршал на сей раз, видимо, чтобы не раздражать военную аудиторию, вышел на трибуну в штатском костюме. Выглядел он усталым, язык его не слушался, и говорить ему мешала одышка. Он верит в то, как он однажды сказал посетившему Москву французскому президенту Жискару д’Эстену, что „он — крепкий малый и вывернется из своих болезней”. Он все еще нужен тем, кто занимает места за столом президиума. По иронии судьбы Андропов и Черненко сидят рядом и иногда даже обмениваются репликами и улыбками. Тем же, кто знал, что происходит, наверное, казалось, что от них к трибуне тянутся невидимые нити, которыми они управляют превратившимся в марионетку генсеком.
        Фотография показывает нам маршала Куликова, Андропова и Черненко. Затем пустое кресло стоящего на трибуне Брежнева, а далее сидят Устинов, Тихонов и Громыко.
        Вот это пустое кресло стало на следующий день объектом очередной интриги. Как гоголевский нос, пустое кресло генсека вдруг обрело плоть и зажило самостоятельной жизнью.
        Оно исчезает с фотографий, появившихся в „Правде” и „Известиях”, а на его месте возникает коренастая фигура Черненко. Его помещают между Андроповым и Устиновым, из чего читателям следовало заключить, что раз он занимает место кресла Брежнева, стало быть, он и наследует Брежневу. Однако „Красная Звезда” с этим не соглашается и вновь водворяет пустое кресло на свое место.
        Борьба за кресло продолжается.
        Черненко вылетает в Тбилиси и произносит речь, полную заверений в мире и готовности „смягчить напряженность” в советско-американских отношениях. В Вашингтоне, где уже давно пытаются отгадать, кто же заменит Брежнева, к этому заявлению относятся как к заявлению со стороны возможного нового руководства.
        К несчастью для Горбачева погода никак не отреагировала на его оптимистические прогнозы. Сбор урожая в июле запаздывал. И хотя он был лучше, чем год назад, в целом это опять было бедствие. Несмотря на уверения Брежнева и „научные” выкладки Горбачева опять пришлось закупать за границей 32 миллиона тонн зерна. По Горбачеву явно начал звонить колокол. Особенно тревожным было то, что дела шли плохо и в его „опорном пункте” в Ставрополье, откуда еще не поступало рапорта о выполнении плана по государственным поставкам.
        И еще тревожнее было известие из Азербайджана о том, что Брежнев остался весьма доволен оказанным ему там приемом и что он обещал Алиеву членство в Политбюро. А не предполагал ли он передать наведение порядка в сельском хозяйстве в руки жесткого кагебистского генерала?
        Горбачев срочно вылетает в Ставрополь. Только что принято решение, хотя об этом еще не было объявлено, об удалении из Политбюро Кириленко. Позиция Андропова опять становится неустойчивой.
        Прибыв на место, Горбачев совещается с Мураховским. Урожай уже собран, но если остановиться на поставленных государству, как о том писали 16 августа местные газеты, 1,5 миллиона тонн зерна и не дать требуемых планом 1,9 миллиона тонн, тогда беда. Горбачев знает, что если ничего не предпринять, намеченный на ноябрь пленум ЦК поставит точку в его карьере, что ему наверняка припомнят не только провалы в сельском хозяйстве, но и то, что в мае, когда решался вопрос об идеологическом портфеле, он поддерживал Андропова.
        Единственный выход — доложить о выполнении плана к Ноябрьским торжествам. Но где взять недостающие 400 тысяч тонн зерна? Мураховский с одобрения Горбачева решается на чрезвычайные меры. Конфискуется зерно, отложенное на семена и на корм скоту. И к положенной дате Мураховский рапортует о выполнении плана. Он спасает не только себя, но и своего друга.
        На то, что подготовка к передаче власти уже происходит, намекает и присвоение председателю Совета Министров Тихонову без необходимого в таких случаях юбилея вторично звания Героя Социалистического Труда.
        Вручая награду, Брежнев особо подчеркивает заслуги своего приятеля по Днепропетровску в развитии оборонной промышленности, тем самым давая понять, что именно Тихонову, а не министру обороны Устинову армия обязана тем, что имеет. В заключение Брежнев произносит то, что звучит как строчка из политического завещания и вызывает в памяти спектакль „Так — победим”.
        — Я знаю его не один десяток лет, — заключает Брежнев, которому осталось жить восемь дней.
        Его силы, и без того ослабленные болезнями после всех этих поездок, навязанных ему борьбой с Андроповым, на исходе. К тому же он теряет помощь Джуны Давиташивили, которую высылают из Москвы.
        Говорят, что эта женщина из Тбилиси обладала такой же магической силой, какой некогда владел загадочный старец по имени Григорий Распутин, однажды предсказавший, что, если его убьют, монархия рухнет.
        Удаление кавказской целительницы — тяжелый удар для Брежнева, но он уже ничего предпринять не может. Все указывает на то, что дни его у власти сочтены. ТАСС распространяет его фото в кругу семьи. В СССР, где семейная жизнь вождя является государственным секретом, эта фотографии должна подсказать, что и Брежнева скоро ожидает обычный удел пенсионера.
        Больной, напичканный лекарствами, утром 7 ноября он поднимается на трибуну мавзолея.
        Врачи возражали, но влиятельный секретарь по идеологии настаивал, утверждая, что отсутствие вождя вызовет нежелательные толки внутри страны и за границей. И на сей раз Андропов тоже добился своего. А может быть, он просто приказал? Ведь слухи... Опять слухи бежали по Москве о том, что произошло 10 сентября. В тот день в два часа дня вдруг была прервана телефонная связь Советского Союза со всем остальным миром. Никто не мог понять, что происходит. Рассказывали, что якобы слышали стрельбу у дома 26 по Кутузовскому проспекту. Будто бы Брежнев отдал приказ своему зятю генералу Чурбанову в интересах государственной безопасности арестовать Андропова. Якобы на квартиру его было послано подразделение войск МВД, но их встретили части КГБ, которых вызвал, узнавший о приказе Андропов. Одно то,что молва связывала имя Андропова с насильственным приходом к власти — знаменательно. Иного от бывшего шефа КГБ не ожидали.
        Три часа стояния на морозе вскоре дали себя знать.
        10 ноября утром во время завтрака Брежнев вышел из-за стола и направился в свой кабинет.
        Андропов уже находился в Кремле. Черненко в то утро был в здании ЦК.
        В театре на Таганке начались репетиции. Должны были проходить финальную сцену „Бориса Годунова”.
        Было 8.30 утра. Брежнев все не возвращался из своего кабинета. Его жена, оставшаяся в столовой, начала беспокоиться. Говорят, что она нашла его лежащим на полу. Несмотря на то, что врачи постоянно дежурили в соседней комнате, превращенной в станцию скорой помощи и оказались возле генсека в считанные минуты, помочь ему они не смогли. А может, они выполняли чей-то приказ и на сей раз не очень и старались.
        Андропов и Черненко узнали о случившемся в одно и то же время.
        В 12.30 врачи заявляют, что ничего сделать нельзя.
        Как и предусмотрено в таких случаях, Кантемировская бронетанковая дивизия, расположенная под Москвой, приводится в боевую готовность.
        А в театре на Таганке у актера, произносящего знаменитую фразу „Чего же вы молчите?”, она все не получается так, как того хочется режиссеру.
        В музыкальную редакцию Радио на улице Качалова поступает срочное распоряжение: снять всю бравурную музыку и давать только траурные мелодии.
        Их звучание по радио приносит в страну весть о происшедшем.
        Еще не успели тело Брежнева перенести в Колонный зал, как собралось Политбюро.
        Над Москвой спускалась ночь, а Политбюро все еще продолжало заседать.
        Согласно дошедшей информации председательствовал на заседании Щербицкий и присутствовали не только члены, но и кандидаты в члены Политбюро, маршалы и влиятельные члены ЦК. Первый ход сделал Черненко, предложивший в генсеки Тихонова. Но это был, по всей вероятности, заранее отрепетированный ход. Тихонов, сославшийся на то, что ему уже 77 лет, отклонил предложение и выдвинул Черненко.
        — Константин Устинович сформировался под впечатляющим воздействием Леонида Ильича, — давая характеристику своему кандидату, заявил Тихонов. — Предлагаю выдвинуть его.
        Но события принимают неожиданный для обоих претендентов поворот. Черненко рассчитывал, что после того, как он в октябре официально стал вторым секретарем, большинство Политбюро согласится теперь признать его и первым. Со своей стороны Андропов, уверенно чувствующий себя после майского пленума, не сомневался, что все пройдет гладко и Политбюро просто примет „fait accompli” и передаст власть ему. Хотя выдвижение его кандидатуры Устиновым свидетельствовало о поддержке армии, большинства он сразу не получил. Пришлось провести несколько голосований, отражавших борьбу закрепившейся на своих позициях партократии с теми, кто угрожал ее спокойному, не нарушаемому никакими переменами благосостоянию. Это не была борьба за придание советскому социализму более человечных черт, как это пытались сделать чехи за 14 лет до того. Это была борьба тех, кто пришел к заключению, что если все оставить как прежде, режиму грозят большие опасности — с усидевшимися при Брежневе партократами. Они, считали андроповцы, на перемены не способны и их надо сменить. Вот поэтому сторонники Андропова наткнулись на яростное
сопротивление.
        Если когда-то советский режим напоминал стремительно несущийся, все сметающий на своем пути поток, воды которого окрасила кровь бесчисленных жертв, то 18 брежневских лет превратили его в серое болото.
        Андропов грозил нарушить болотное спокойствие, нехотя оно отступило, грозя в любой момент поглотить его и сомкнуться над ним. Лишь незначительным большинством, то есть отнюдь не единогласно, как об этом вскоре объявят, было решено выдвинуть на пост генсека Андропова.
        Вот только теперь, после того, как заседание Политбюро закончилось 18 часов спустя после смерти Брежнева, об этом объявили народу.
        В театре на Таганке в этот день собирались еще раз пройти ту сцену у Новодевичьего монастыря, когда народ, услышав об избрании Бориса царем, падает на колени, а из толпы несутся реплики:
        — О чем тут плачут? — спрашивает один.
        — А как нам знать? То ведают бояре, не нам чета? — отвечал другой.
        Траурные мелодии прервали репетицию.
        Черненко решил попытаться изменить положение на пленуме.
        Центр Москвы 12 ноября напоминал военный лагерь. Усиленные наряды частей КГБ, милиции и армии перекрыли все подступы к Кремлю, где собрался пленум ЦК. Напуганная смещением Медунова брежневская клика пытается договориться и выступить единым фронтом. Но большинство членов ЦК прибыло в Москву накануне поздно вечером, а некоторые всего за несколько часов до начала пленума. Так что Андропов времени на переговоры им не оставил. А к тому же окружавшие Кремль войска КГБ наводили на определенные размышления. Не является ли пленум прикрытием уже свершившегося переворота? Может, как утверждают некоторые, и никакого заседания Политбюро не было, а Андропов просто взял власть в свои руки, с согласия армии и опираясь на свое бывшее ведомство, с которым не прерывал связей, и Политбюро, поставленному перед фактом, не оставалось ничего иного, как задним числом одобрить то, что уже свершилось?
        На пленуме Андропов решил не рисковать.
        В такие минуты он не думает ни о соблюдении правил, ни об уважении к традициям. Он сам открывает заседание. Его речь звучит как приказ: — Прошу товарищей высказываться, — говорит он, объявив собравшимся, что им надлежит избрать генерального секретаря.
        А собравшиеся не знают, о чем высказываться. Они привыкли высказываться лишь после того, как даны указания. Как и в спектакле на Таганке пленум безмолвствовал. Что творилось в душе Черненко, известно только ему, но связанный решением Политбюро он обязан выступить и выдвинуть на пост, который мечтал занять сам, своего врага. Он встает и произносит имя Андропова. Но все еще не теряет надежды, что вдруг совершится чудо и пленум не послушается. Он взывает к памяти Брежнева, напоминая, что это именно он, а не Андропов долгие годы был рядом с Брежневым. Следовательно, он перенял брежневские качества, его стиль, его уважение к кадрам и партии, потому им, аппаратчикам, нечего бояться. Он будет продолжать брежневский курс.
        Все намеки, все усилия второго секретаря оказались напрасными. После того, как его кандидатура была выдвинута, Андропов сам поставил ее на голосование. Если бы было иначе, то об этом не преминули бы сообщить. Вся процедура выборов заняла около часа. Черненко ждало разочарование. И 12 ноября, опять, как и прежде, избрание на высший пост в стране свершилось при полном безмолвии народа.
        Время Брежнева закончилось. Оно было длительным. Каким оно было — знали, к нему привыкли и приспособились. О том, каким будет время Андропова и что окажется оно кратким никто не знал. За каждый год его пребывания во главе КГБ судьба ему даст только месяц жизни в Кремле.
        В Америке дебатировали — стоит ли президенту ехать в Москву на похороны. Решили, что поедет вице-президент Буш.
        Установленные на Красной площади телекамеры показали двух людей с напряжением опускавших гроб в могилу.
        Он оказался очень тяжелым. Два дня назад, когда тело Брежнева взгромождали на помост в Колонном зале, произошло то, что навсегда останется символом брежневского времени. Сделанный, как и полагается, спустя рукава, гроб рассыпался. Пришлось срочно сбивать новый, который укрепили толстой металлической плитой.
        Двум рабочим удержать его оказалось не под силу и траурную тишину вдруг разорвал удар с грохотом стукнувшегося о могильное дно гроба генсека.
        На приеме в Кремле вице-президент США, пожимая руку одетому в темный костюм новому советскому диктатору, сказал:
        — Мне кажется, что я вас знаю. Ведь мы занимали одно время одинаковые должности.
        Андропов не отреагировал на шутку Буша, некогда бывшего директором ЦРУ. Не произнес он и слова по-английски, а как и во время встречи с советским шпионом Хамбалтоном ждал, когда будет сделан перевод.
        Возможно, что слушая Буша, Андропов внутренне усмехался. Если и знал о нем кое-что Буш, то это были всего лишь крупицы. Только теперь миру предстояло узнать его по-настоящему.

        МЕТЛА АНДРОПОВА
        Сандуновские бани на Неглинке давно стали уютным прибежищем для высокопоставленных чиновников и „денежных тузов”. Отдыхая после парной и массажей, они заказывали в отдельные номера выпивку. В запотелых от холода бутылках прибывали водочка, пиво. А с ними — икорка, балычок, вобла. Все это в других местах не достать. Но здесь именитые гости недостатка ни в чем не ощущали.
        Время текло неторопливо, и в свои кабинеты начальство возвращалось только к концу дня. А то и вовсе на телефонные звонки услужливая секретарша отвечала: ”Он сегодня на совещании. Будет завтра”.
        В конце 1982 года посетители Сандуновских бань были ошеломлены. Вдруг появилась милиция. Началась проверка документов и выяснение — почему в рабочее время находятся здесь. Такая же проверка шла в кинотеатрах, в парикмахерских. В Ленинграде людей останавливали на улице. Целыми автобусами забирали из очередей и отвозили в милицию. Тем, кто из голодных мест приехал в Москву за продуктами, пришлось особенно тяжело. Их не только держали в переполненных камерах по нескольку дней, но и сообщали об этом на работу, где их подвергали штрафу, вычитая деньги из заработной платы. Никто из них не знал, что все они попали в гигантскую сеть операции „Трал”.
        Наконец-то власть проявила себя так, как ей давно этого хотелось. Прочь все сдерживающие законы. Полный контроль везде, в любой момент. В любое время дня и ночи. Андропов торопится. Он переносит Орвелловский 1984 год на конец 1982 года.
        Главную причину бед страны бывший шеф КГБ видит в плохой дисциплине труда и пьянстве. За годы брежневского правления, которое официально называют периодом „развитого социализма” и который при Горбачеве объявят „годами застоя”, несоблюдение дисциплины стало всеобщим, а пьянство — повальным. Захвачены этими явлениями громадные массы людей, и это заставляет искать причину их не только в людях, а, главным образом, в политической системе. Ведь подавляющее большинство советского населения родилось и выросло при советской власти, наложившей на них свой выразительный отпечаток. Для Андропова этот фактор значения не имеет. Для него люди — объект принуждения. Это лишь материал для осуществления его планов. Церемониться с ними нечего.
        Но он не был бы Андроповым, если бы не окутывал свои действия в одежды лицемерия. Этот привыкший к красивой, чистой жизни, холеный советский барин, отправляется на московский завод, где его встречает затрапезная толпа, от которой исходит острый запах немытых тел и столовских щей. За теми вопросами, с которыми он обращается к рабочим, сквозит едва скрываемое равнодушие. Они стандартны:
        — Сколько надо времени, чтобы освоить автомобильную линию? — спрашивает он рабочего Б. Шунина.
        — Все время приходится осваивать новое, — отвечает рабочий.
        — Трудно это? — спрашивает глава государства, претендующего на ведущую роль в мировой технике.
        — Трудно, но надо осваивать.
        — По секрету один вопрос: сколько вы получаете?
        — Достаточно.
        Такой ответ Андропова вполне удовлетворяет. Что скрывается за словом „достаточно”, почему достаточно? — его не интересует. Ему нужно соблюсти видимость, чтобы можно было в газетах написать о его встрече с рабочим классом.
        Он выслушивает, что говорит начальница отделочного цеха Комарова, жалующаяся на то, что мужчины в цех не идут, так как производство считается вредным. И что же генсек партии, провозгласивший своей целью заботу о благе трудящихся? Приказал он тут же запретить ставить на вредное производство женщин? Весь его разговор с рабочими пуст, лишен ка-кой-либо оригинальности, какой-либо свежей мысли. Он просто отнял время, беречь которое призывает. Андропов хочет создать впечатление движения, пытается расшевелить брежневское застоявшееся болото; но на советское общество, ждущее радикальных перемен, это оказывает такое же воздействие, как на смертельно больного стимулирующие уколы.
        Одновременно наносится удар по оставшимся еще на свободе участникам диссидентского движения. Еще более тяжелым становится положение сосланного в Горький Сахарова. Строптивый академик давно был бельмом на глазу Андропова. Он помнит, как в разгар чехословацких событий ему доставили распространявшиеся в Самиздате сахаровские „Размышления о прогрессе, мирном сосуществовании и интеллектуальной свободе”, содержавшие такие требования: „Должен быть разработан проект закона о печати... безответственная и бессмысленная цензура уничтожена, — писал академик Сахаров, — дискуссия в обществе и поиск правды должны поощряться... Политические заключенные должны быть освобождены... Разоблачения Сталина должны быть доведены до конца... влияние неосталинистов должно быть строго ограничено...”.
        Кроме Сахарова, преследованиям подвергаются религиозные активисты, неофициальное движение сторонников мира.
        Тех, кто в правлении Андропова хотел видеть период этакого „просвещенного кагебизма” ждало разочарование. Это скорее напоминало реставрацию — возврат к сталинским временам. То, что молодому Андропову не удалось осуществить под руководством Сталина, он осуществлял ныне, сам став руководством. Он знает, на чем играть. Глубоко укоренившаяся в народе неприязнь ко всему иностранному, необычному служит для него питательной почвой для взбивания антиамериканской истерии. И в этом он тоже точно следует сталинским рецептам. Если раскрыть газеты конца сороковых — начала пятидесятых годов, то в них можно найти те же выражения об угрозе со стороны американских империалистов, что и спустя три десятилетия. Режим вернулся к наиболее привычному своему состоянию — активной конфронтации с Западом.
        Собственно говоря, советский режим никогда не придерживался так называемого мирного сосуществования. СССР понимал, под мирным сосуществованием захват одной страны за другой руками наемников и подрыв демократических государств изнутри. Именно так все и происходило во времена пресловутой брежневской политики разрядки напряженности. Другой известный Советскому Союзу вариант поведения на международной арене — это сталинская холодная война. Шагнув назад, через время Брежнева и Хрущева, Андропов попытался связать современность со сталинизмом. Он явно тяготел к открытому агрессивному сталинизму.
        В канун 1983 года те, кто в Советском Союзе еще не потерял смелости и кто еще доверял своему собеседнику, поздравляли друг друга так: „С Новым тридцать седьмым годом!” То, как круто забирал новый генсек, явно напоминало атмосферу 30-х годов. Следуя гитлеровско-геббельсовскому приему, он находит народу очередного внутреннего врага, на которого можно направить его гнев, как когда-то на вредителей, потом на космополитов. Теперь Андропов выбирает мишенью тех, против кого народ уже давно затаил гнев: против беззастенчиво грабящего его слоя советского общества, которому Джилас дал имя „новый класс”. Этот класс состоит не только из высокопоставленных партократов, но и из известных ученых, и артистов, и писателей, и генералитета, и спортсменов, и многих других, кого государство сочло важным отметить специальными привилегиями. Пробиться в состав „нового класса” — цель жизни советского человека. Он знает, что, только заняв место в ряду избранных, он сумеет жить по-человечески. Это открывает ему доступ в специальные магазины, больницы, санатории. Это даст возможность обладать дачей, автомобилем, ездить за
границу, привозя оттуда все — от телефонных аппаратов до унитазов. Эта элита знает, что собой представляет советская действительность, и не хочет иметь ничего общего с ней! При каждом удачном случае она стремится заполучить командировку на „разлагающийся Запад”, да и в Советском Союзе создает для себя западные „оазисы” со всеми атрибутами западного образа жизни: ”кол-герлс”, виски, новейшими проигрывателями и порнофильмами, которые через некоторое время в большом количестве изымут при обыске у кандидата в члены бюро и заведующего международным отделом ЦК ВЛКСМ Игоря Щелокова, сына бывшего министра внутренних дел.
        Еще при Сталине партократы, начиная с секретарей обкома, стали получать так называемые „конверты”, в которых похрустывали денежные знаки. Возможно, Сталин, установив эту взятку, рассчитывал, что она предотвратит взымания ими взяток с других. Не предотвратила. И при Сталине за прописку в Москве брали деньги. Хрущев „конверты” в 1956 году ликвидировал, но открыл для элиты специальные магазины, где можно было все получить по очень низкой цене или бесплатно. Взятка, которую кремлевские боссы платят своим подчиненным, продолжала жить, приняв иную форму.
        „Новый класс” — пишет Джилас, — берет себе львиную долю хозяйственных и всех вообще достижений, которыми он обязан труду и самопожертвованию народных масс”. Сколько же их, тех, кто принадлежит к „новому классу”? Называют цифру в один миллион. Это те, кто пользуется привилегиями постоянно. Но ведь советский режим разработал сложную систему поощрения меньшинства за счет ограбления большинства, приобщая к „барскому столу” то одних, то других. Так что размер элиты непостоянен.
        Такая система и позволяет стоящим у власти эту власть в руках удерживать.
        Лживость и лицемерие Андропова проявлялись в том, что, обрушившись на взяточничество, он не посмел коснуться взяток, даваемых советским режимом своей элите. Он сам не отказался ни от своей подмосковной дачи, ни от дачи в Кисловодске, ни от специального обслуживания, ни от специального снабжения.
        Советский человек видит, что происходит. Он знает, что дети элиты рождаются в специальных роддомах, обучаются в закрытых школах, хоронят представителей „нового класса” на специальных кладбищах.
        Хочет ли он уничтожения этой системы?

        ... Дверь в камеру Бутырской тюрьмы внезапно распахнулась и внутрь ступил человек с приземистым лбом, цепким взглядом и оттопыренными ушами. По-хозяйски осмотревшись, он объявил нам, что он известный вор. Потом, когда он начал рассказывать о себе, выяснилось, что отец у него прокурор. В этом не было ничего необычного. Уголовники всегда придумывают себе биографии и всегда отцы у них или генералы, или судьи, или прокуроры. Бутырский вор шел дальше. Он рассказывал о судьях, начальниках лагерей, с которыми ему приходилось иметь дело, так что несмотря на ненависть, с которой он говорил о них, чувствовалось, что он перед ними преклоняется. А как же иначе? В их руках были и власть, и сила. И он, так же, как и они, презирал тех, у кого этой власти и силы не было. Он был одним из них. Но без чинов. Он мечтал получить чин. Он хотел бы разделить с ними силу и власть, чтобы помыкать теми, с кем обстоятельства вынуждали его разговаривать как с равными.
        Вот почему среди чекистов мы встречаем так часто бывших уголовников. Вот почему бывший атаман разбойничьей банды, орудовавшей в Белоруссии, Колька Еж так отлично вписался в кресло главаря банды энкаведешной под благопристойным именем Николая Ежова.
        Не изменить, а приобщиться к системе привилегий — вот о чем мечтало большинство советских людей. Режим создал такую ситуацию, при которой не красть, не мошенничать, не обманывать нельзя. Во многих случаях без этого невозможно выжить, удержаться на своем посту, продвинуться вперед. Строители начисляют несуществующие кубометры, директора заводов — несуществующую продукцию, учителя завышают оценки, врачи занижают смертность, рабочие выносят детали, крестьяне — зерно. Поняв, что система не способна обеспечить его, человек борется за самого себя. Он волк другому, а иной раз и хуже волка. Так как того, за что он борется, не хватает на всех. Единственно, когда он чувствует себя братом другому, это когда распивает ”на троих” бутылку водки. Ему все тогда трын-трава. Им овладевает это не переводимое ни на какой другой язык состояние, ”когда будь, что будет”, „провались оно все пропадом. А пока гуляй!”
        Приобщение к барскому столу элиты, участие в коллективном ограблении страны, начавшееся в октябре 1917 года и достигшее своего апогея в брежневские годы, не только связывает всех круговой порукой, заставляет всех чувствовать себя в чем-то виноватыми, гуляющими на свободе лишь милостью режима, но и создает и особый моральный климат, в котором особенно ярко проявляется то желание сбросить путы цивилизации, о котором пишет Струве. Это желание вытворять, что хочу, жить, не связывая себя никакими законами, никакими правилами. Привыкли к тому, что так себя ведут верхи. И так же пытаются вести себя внизу, когда им это удается. Брежневская мафия поощряла это, видя в этом еще один клапан, через который можно выпустить пар народного недовольства. И когда Андропов заставил проводить собрания и каяться в пьянстве и нарушении дисциплины, каялись, сами своим словам не веря, хотя пьянство давно стало народным бедствием. Но кампанию против наиболее зарвавшихся представителей „нового класса” народ встретил не безмолвием, а одобрением, хотя мало кто понял, что и это — очередной клапан для выпуска пара.
        В этом народу виделась строгая рука наводящего порядок хозяина, по которому он соскучился, появления которого ждал, тоску по которому выражал фотографиями Сталина, вывешиваемыми не только в Грузии, но и в кабинах московских такси. Большего реванша кровавый диктатор, сваленный в землю, залитый бетоном, не мог и ожидать. Андропов взломал бетон. Дух Сталина опять вырвался наружу.
        Громкое дело с икрой, которую продавали за границу в баночках с этикетками „сельдь атлантическая” завершилось расстрелом заместителя министра рыбной промышленности и увольнением, казалось бы, непотопляемого министра Ишкова. Затем последовало вынесение смертного приговора директору знаменитого московского гастронома, который все еще продолжают называть по имени его дореволюционного владельца Елисеевским. Вместо того, чтобы выставить дефицитные продукты на прилавок и пустить в продажу, он их припрятывал и продавал „элите ” и тем, у кого были деньги, по установленным им ценам или в обмен на услуги. Арестовывают и приговаривают к расстрелу директора секции ГУМа, обслуживающей партийную элиту.
        Выходящий в Москве подпольный бюллетень СМОТ публикует подробности об аресте директора Госцирка, бывшего директора Театра Ленинского комсомола и Малого театра А. Колеватова.
        ”...При обыске у него обнаружено ценностей на 1,5 млн. рублей, 280 тысяч долларов в валюте, 15 стереоустановок, 18 шуб и так далее... Источник всех его богатств — дань, которую он собирал с цирковых групп, допускаемых к зарубежным гастролям — 30% их заработка за границей!”
        Далее Бюллетень пишет о Галине Брежневой и ее последнем любовнике Борисе Буряце „...которого она сделала солистом Большого театра. Буряце моложе своей подруги на 20 лет. Его отец был „цыганским бароном” — собирал дань со всех цыган СССР и получил 25 лет в хрущевские времена.
        Дуэт сына „барона” и маршальской дочки получился удачным. Она покупала ценности по сниженным ценам в спецмагазинах, а он продавал их по спекулятивным. Деньги делили и жили красиво. Борис прекрасно смотрелся в норковом жакете, когда с подругой выпивали тет-а-тет в ресторане ВТО, закрытом на „спецобслуживание”. Правда, тет-а-тет был неполным — за соседним столиком сидели четыре молодых человека, похожих, как близнецы, пили минеральную и смотрели на парочку злыми глазами”.
        Отметив, что Галина „выступала иногда и соло — могла устроить, например, московскую прописку всего за десять тысяч”, редакция Бюллетеня добавляет:
        ”Плохо ведут себя дочки вождей! Вот и в Болгарии, после смерти дочери Т. Живкова Людмилы, которая занимала пост министра культуры, обнаружили крупные пробелы в болгарских коллекциях фракийских ценностей, которые она лично демонстрировала за рубежом. А потом выяснились и просто тривиальные спекуляции Людмилы и ее мужа Ивана Славкова, например, турецкими дубленками в СССР...”
        Как его боссу Сталину, Андропову не чуждо было „сладкое чувство мести”. Он мстит Щелокову за то, что министр внутренних дел был закадычным другом Брежнева и потому позволял себе становиться на его, Андропова, пути. Он не мог простить Щелокову, что Брежнев как бы уравнял их, присвоив им в один день звание генерала армии. Его досье, на котором стояло имя „Н. Щелоков” пухло со дня на день. В нем было записано, что перед повышением цен на золото, серебро, драгоценные камни, икру и меха в 1970 и 1982 годах жена Щелокова заранее оповещала об этом своих друзей и те скупали (в большом количестве) ценные вещи. Имелись в деле и сведения о продаже ”налево” закупленных в ФРГ для использования милицией „мерседесов”, и о взятках за прописку в Москве. Хранил Андропов и материалы об ОВИРе, где за определенную сумму могли выдать ”визу” на выезд из Советского Союза. Ждала своего часа информация о деятельности ОБХСС, известного тем, что сотрудники этого, призванного бороться с хищениями управления, облагали своих поднадзорных торгашей определенной данью, которую те исправно вносили. Подчинялось это управление
непосредственно первому заместителю министра внутренних дел генерал-лейтенанту Юрию Чурбанову, мужу Галины Брежневой.
        В декабре Андропов наносит удар. Щелокова увольняют. Некогда всесильного министра тут же попросили освободить квартиру, которую он занимал в одном доме с Брежневым и Андроповым. Жена Щелокова не перенесла этого и застрелилась. Через два года покончит жизнь самоубийством исключенный из ЦК, лишенный звания генерала армии и бывший министр.
        Министром внутренних дел становится Виталий Федорчук. Это он, человек с негнущейся бычьей шеей, возглавлявший украинский КГБ, устроил кровавую охоту за диссидентами. Именно его Андропов выбирает себе в преемники, когда покидает КГБ, тем самым как бы благословляя его к распространению украинских методов на всю страну.
        Став генсеком, Андропов перебрасывает Федорчука в МВД и тем самым устанавливает контроль над располагающим собственной армией министерством. „Правда” печатает заверение нового министра в том, что его министерство „очищается” от идеологически и морально „незрелых работников”. Высылается в Мурманск, где ему доверяют лишь пост начальника городской милиции, генерал Чурбанов. В милиции вводят политические отделы.
        Арестовывают так долго ускользавшего от Андропова Медунова. Изгоняют министра путей сообщений И. Павловского, министра сельского хозяйства страны Хитрова. Лишают поста заместителя министра внешней торговли сына Брежнева.
        Опубликованное 11 декабря сообщение о заседании Политбюро обращает внимание Прокуратуры и МВД на необходимость принятия мер по укреплению (в какой раз!) социалистической законности.

        Напомним, что всего пять лет назад Андропов уверял страну в том, что „воры, взяточники, спекулянты и другие уголовные преступники”, если и есть, то в „ничтожном количестве”. Теперь, оказывается, для борьбы с ними необходимо вести борьбу всеми силами. За четыреста лет до этого Макиавелли писал о современной ему Италии: „Страна являла собой пример тягчайших преступлений... Все это было результатом порочности правителей, а не испорченности народа, как утверждали правители. Эти правители, желающие жить в роскоши, грабят народ, как хотят”.
        В Италии средневековье давно прошло. Но в том, что называется Советским Союзом, оно еще далеко не окончено. То, о чем писал Макиавелли, можно отнести к Советскому Союзу тех дней, с одной поправкой. Годы советского режима не прошли бесследно и для советских людей. Они нанесли глубокие раны их морали, их характеру.
        Как управлять толпой, Андропов знает. Он знает, что никто не станет вспоминать, что он когда-то там говорил - „Основные черты психики масс (утверждал Ортега-и-Гассет) — это инертность, замкнутость в себе и упрямая неподатливость; массы от природы лишены способности постигать то, что находится вне их узкого круга, — как людей, так и события”.
        Он знает, что толпу надо ошеломить сегодня. Ей нужны жертвы. И он бросает их ей, подобно тому, как когда-то это делали на аренах древнеримских цирков. Роль жертвы на сей раз отведена тем, кто, строя свою карьеру, не оглядывался и не считался ни с какими жертвами.
        Кажется, что борьба с коррупцией действительно идет полным ходом. Смещается почти одна пятая руководящих партийных работников. Заклинаниям Черненко о „бережном отношении к кадрам”, произнесенным им при избрании нового генсека, Андропов не придает никакого значения. Для него важно закрепить свое положение. Он знает, что собой представляет партийная элита. Борьбу с коррупцией он использует для освобождения мест для своих сторонников.
        В конце года Андропов впервые предстает перед страной с тех пор, как стал генсеком. На экранах своих телевизоров потрясенные советские граждане увидели нетвердо спускающегося по ступенькам дряхлого старца, который, усевшись за стол, с трудом сумел дрожащими руками надеть очки. Власть оказалась в дряхлеющих руках. Ясно было — такой долго править не сможет.
        А Кучер внимательно следит за тем, что происходит с генсеком. Он ждет, что предпримет Андропов. Но тут его самого поражает острый приступ эмфиземы легких и его кладут в Кремлевку.
        Узнав об этом, Андропов тут же принимает рекомендации врачей. Происходит это в феврале. Но станет известно намного позже. А пока это первое исчезновение Андропова остается почти незамеченным.
        Когда в 1977 году на Политбюро обсуждали новую конституцию, то Брежнев предложил Николаю Подгорному стать первым заместителем председателя Президиума Верховного Совета. Подгорный, бывший председателем, принять понижение отказался и лишился места в Политбюро.
        Пост председателя Президиума Верховного Совета занял сам Брежнев. Этот чисто церемониальный пост наполнился реальным содержанием именно потому, что перешел к генсеку.
        Теперь Андропову в доказательство того, что он обладает такой же полнотой власти, как и его предшественник, надо было заполучить титул председателя Президиума Верховного Совета. Все ожидали, что это произойдет на декабрьской сессии Верховного Совета. Когда же Гришин предложил избрать Андропова всего лишь членом Президиума, это подтвердило слухи, что противники Андропова в Политбюро отнюдь не сложили оружия.
        Минул месяц, и на пленуме ЦК новый генсек обрисовал положение дел в стране так: „В народном хозяйстве много нерешенных задач”. Потребуется еще три года, пока Горбачев назовет это одним словом — развал.
        Но еще более обескураживающим, чем туманные слова Андропова, прозвучало его признание: ”У меня, разумеется, нет готовых рецептов их решения”. Человек, столь долго стремившийся к верховной власти, оказалось, не имел никакой заранее продуманной программы действий.
        Программы у него не было, но у него была плетка, и к ней он намерен был прибегнуть для выправления дел и в экономике. В этом он следовал заветам того, кто был убит агентами его бывшего ведомства. Троцкий тоже видел причину в расхлябанности. Он тоже считал, что все можно поправить полицейскими методами. Приказав убить Троцкого, Сталин воспользовался его рекомендациями. От него они по наследству перешли к Андропову.
        Историк итальянского Возрождения пишет: „Итальянские деспоты, большие и маленькие, не имели иной цели, как только удержаться у власти, и никакие средства не казались жестокими против тех, кто угрожал им”.
        Признание Андропова свидетельствует о том, что и у него не было иной цели, как только овладеть и удержать власть. Для этого он готов был ни перед чем не останавливаться. Через семь месяцев ему наконец-то удается целиком овладеть наследством Брежнева. 16 июня его все-таки избрали председателем Президиума Верховного Совета СССР. Теперь он обладал всеми титулами, которые носил Брежнев: генсек, председатель Совета Обороны, председатель Президиума Верховного Совета. Хотя сосредоточить власть в своих руках Андропов сумел все же быстрее, чем Хрущев и Брежнев, столь очевидных изменений в политике, какие предприняли его предшественники в первый год своего пребывания во главе партии, Андропов произвести не сумеет.
        Но он полностью отбрасывает какие-либо разговоры о коллективном руководстве, что было основной темой Хрущева и Брежнева сразу по приходе к власти. Он дает понять, что полагаться следует только на него, что все решения будут исходить от него. Он хочет, чтобы народ верил, что власть, хоть и в дрожащих, но в одних — его руках.
        Черненко, который, как предполагали, займет председательское место, явно был отодвинут на задний план. Но он не даром всю жизнь просидел в партийном аппарате. Ему не надо объяснять, какое значение имеет вездесущий идеологический механизм, оказавшийся под его контролем. Но в этот момент публикуется постановление ЦК о неудовлетворительной постановке пропагандистской работы в Молдавии.
        Почему вдруг ЦК партии из всех республик обратил внимание на крохотную, не имеющую важного промышленного и сельскохозяйственного значения южную республику? Ответ становится ясным, если вспомнить, что в 1948 году Черненко работал в ЦК партии Молдавии и что республиканскую парторганизацию возглавлял Брежнев.
        Нормально мыслящий человек задается вопросом: какое может иметь значение для партийного руководителя решение о деятельности парторганизации, которую он покинул более четверти века назад?
        Но партийная логика законам нормальной логики не следует. Все знают, что поднявшись „на верх” партруководитель так или иначе остается связан со своими прежними сослуживцами. Это его опора. Только на тех, кто своей карьерой обязан ему, и чья карьера зависит от его успехов и неуспехов, он и может полагаться. Так образовалась днепропетровско-молдавская мафия Брежнева. Так и сам Черненко оказался „на верху”.
        Поэтому удар по связанной с именем нынешнего секретаря по идеологии партийной организации был ударом,  прежде всего нацеленным в него.
        Да и сам генсек всячески подчеркивает, что не собирается считать идеологию суверенной территорией Черненко. Он выступает на пленуме по идеологии, и в словах его сквозит едва прикрытое пренебрежение.
        А Черненко, несмотря на громкие фразы о необходимости более широкого привлечения масс к управлению, не может предложить ничего нового в пропаганде. Так же, как и Андропов, он держится за то, что знает лучше всего. Для Андропова это плетка. Для Черненко — лозунги. Плеткой и лозунгами управляли во времена Сталина. Так намерен был управлять и Андропов. Но его не устраивало, что оружие лозунгов находится в руках соперника. И вот в своей первой же речи он объявляет: „Одними лозунгами дела с места не сдвинешь”.
        А что советская пропаганда могла предложить, кроме лозунгов? Опять куда-то зовущих, но никуда не приводящих. Советская пропаганда внутри страны вообще бы мало в чем преуспела, не будь ее помощником аппарат насилия. Ведь критерий проверки теории практикой, который является основным положением марксизма, в Советском Союзе терпит полный провал. Проверяемая советской практикой марксистская теория распадается, как карточный домик. Но пропаганду можно строить и на лжи,и тогда происходит то, о чем говорил Геббельс: „Чем больше ложь, тем скорее ей поверят”. Строить пропаганду на правде труднее. Верят ей иногда меньше, чем лжи.
        На том заводе, где Андропов побывал в январе, его директор начал свою речь так: „После ноябрьского пленума ЦК...”.
        Для директора, прошедшего партийную школу, было вполне обычным сослаться на решения последнего пленума. Он знал, что только так следует поступать. Новый пленум, или последний съезд, или очередное постановление как бы открывали новую эру. Следовало если не совсем забыть, то, по крайней мере, не очень помнить о том, что было раньше. Можно было не только попасть впросак, но и нажить неприятности, если вспомнить о том партийном съезде или постановлении, о котором вспоминать не следовало. Теперь полагалось начинать летоисчисление с ноябрьского пленума 1982 года. О бывшей до него брежневской эре пока еще забыть не советовали, но весь предыдущий советский опыт убеждал, что ждать придется этого недолго. На чем же ином, как на лжи могла строиться советская пропаганда, если приходилось отрицать сегодня то, что было написано в советских газетах вчера? Что, кроме лжи, могла она использовать, если надо было оплевывать сегодня тех, кого превозносили вчера?
        В театре на Таганке Ю. Любимов наконец-то нашел то, что так долго ускользало. Теперь финальная сцена Бориса Годунова должна была звучать так: актер выходил к публике и обращался к ней с вопросом „Чего же вы молчите?” Но услышать московской публике этого вопроса через 370 лет после того первого Смутного времени — не пришлось. Спектакль запретили. Говорят, что по личному приказу генсека, узнавшего о финале пьесы из рассказа мужа своей дочери Ирины, актера театра А. Филиппова. Никакие уговоры не помогли. Андропов остался непреклонен. Никаких вопросов к народу. Даже со сцены. И никаких ответов. Даже в театре. Народу во времена Андропова положено безмолвствовать.
        Взгляды Черненко в этом не расходились с Андроповым. Его выступление на идеологическом пленуме подтверждало это. Он торопится уверить, что согласен со всем, что сказал генсек. А ведь совсем недавно он даже решился вступить в спор с теми, кто требовал больше дисциплины. В журнале „Коммунист” он выступил со статьей, доказывая, что акцент на дисциплину приведет к уменьшению демократии.
        Не проходит еще и года с начала андроповского правления, а Черненко уверяет, что выступления генсека — высшее „достижение марксистско-ленинской мысли последнего времени”.
        Он явно запаздывает. Создание нового культа уже идет полным ходом. Щербицкий опередил его. В речи на пленуме ЦК Украины он упомянул Андропова десять раз, а Брежнева — только один раз.

        ...Спектакль шел к концу. Из-за кулис вышел человек в рабочей куртке. Скинул куртку, взял стул и уселся посередине. Но этого ему показалось мало. Ему недоставало комфорта. И, не обращая внимания на то, что тем, кто был рядом места могло не хватить, человек в рабочей куртке взгромоздил свои ноги на стул и зажмурился в довольной улыбке.
        Таков был финал показанных в Москве в начале 70-х годов горьковских „Мещан” в постановке Е. Товстоногова.
        Те самые провозвестники будущего, которых Горький видел в людях в рабочих куртках, оказались обычными мещанами, дорвавшимися до власти, давшей им возможность класть свои ноги куда угодно.
        Андропов на место брежневских людей „в сапогах” ставит своих. Но им так же далеки интересы страны, как и тем, кого они сменяют. Им главное — поудобнее усесться в кресло, зацепиться за него, и уже совсем хорошо, если есть куда положить ноги. Теперь, правда, в основном, в импортных штиблетах.
        Уволив нескольких министров, Андропов дает понять, что предстоят перемещения во всей служебной пирамиде. Ведь советская система — это отнюдь не только диктатура одного диктатора. Это диктатура со многими диктаторами на разных ступеньках иерархической лестницы, копирующих вышестоящего, ему послушных, от него зависящих. Падение одного вызывает и падение тех, кто связан с ним.
        Помощник Кириленко, бывший его заместитель в бюро ЦК по РСФСР — Егор Лигачев, становится секретарем ЦК и главой организационного отдела, который еще недавно возглавлял Черненко. Он не только принадлежит к кругу Кириленко, а значит, противников Черненко, но его взгляды совпадают с андроповскими. В Томске, где он работал до своего возвращения в Москву, он был известен старательным насаждением дисциплины.
        Секретарем ЦК становится Рыжков, до того бывший заместителем председателя Госплана. Повышение Рыжкова, прежде работавшего в Свердловске и пользовавшегося покровительством Кириленко, свидетельствует о расширении Андроповым лагеря своих сторонников, в который приходят раньше поддерживавшие неудавшегося „кронпринца”. Это важно запомнить, так как эти связи унаследует Горбачев, и они обеспечат ему пост генсека.
        Пожалуй, самым важным назначением, которое удалось осуществить Андропову, это выдвижение в начале 1983 года в председатели КГБ Виктора Чебрикова, карьере которого, казалось, должен был прийти конец, поскольку он до КГБ был вторым секретарем Днепропетровского обкома и, по всем данным, должен был принадлежать к брежневской мафии, поддерживавшей Черненко. Но, по-видимому, Чебриков вовремя понял, что следует сменить лошадей, и генсек был уверен, что теперь может полностью на него положиться.
        Однако пока Андропов воевал с Черненко, из-за кремлевских кулис на авансцену вышли новые фигуры. Одна из них — низкорослая, с короткими ручками, выдвинулась в сторону Москвы с берегов Невы. По иронии судьбы, фамилия этого человека была той же, что в течение трехсот лет носили правители России, — Романов. Воевавший на фронте, окончивший судостроительный институт после войны, он стал секретарем ленинградского обкома, затем — членом Политбюро, а недавно — секретарем ЦК. Андропов мало знал этого человека, о котором говорили, что у него не только царская фамилия, но и царские замашки. „Самозванец”, — мог бы сказать о нем Андропов, если бы вспомнил, что метивший в цари герой пьесы Пушкина, как и ленинградский партийный „босс”, носил имя Гришка.
        С вытеснением Черненко в секретари по пропаганде Михаил Горбачев становится официально третьим по значению секретарем ЦК. В его руках оказываются ключи от партийной машины. Несмотря на свою, по партийным стандартам, молодость, он уже опытный аппаратчик, и, получив ключи, тут же начинает создавать сеть своих сторонников. В Краснодаре первым секретарем обкома становится тесно связанный с ним по совместной работе Георгий Разумовский. В Ленинграде ему удается вопреки желанию Романова выдвинуть в первые секретари обкома Льва Зайкова.
        Чистка всегда была излюбленным оружием в руках генсека. Только так он мог управлять партийным аппаратом, все время держа его в страхе, только так он мог создавать впечатление того, что трудности — результат не провалов режима, а нерадения и неспособности исполнителей. Взяв У Троцкого тезис о перманентной революции, Сталин трансформировал его в принцип перманентной чистки, как справедливо назвал это состояние 3. Бжезинский. Целью ее была не только бесконечная замена работников различных партийных и государственных учреждений, но и запугивание их, заключение в тюрьму и уничтожение неугодных. Использовал чистку как средство консолидации власти и Хрущев с 1956 по 1961 годы, заменивший две трети членов Президиума ЦК, Совета Министров и руководящих органов республик, а также половину членов ЦК.
        Брежнев решил от этого отказаться, и в действительности его политика бережного отношения к кадрам представляла не что иное, как своего рода социальный контракт, сходный с тем, который в феодальные времена заключался между сюзереном и вассалами, которым он за верную службу обязывался обеспечить свое покровительство. Андропова, стремившегося к укреплению своей власти, продолжение такого контракта с брежневскими вассалами устроить не могло. Ему нужен был новый контракт со своими вассалами. И потому призрак чистки вновь забродил по Советскому Союзу. Она приобрела масштаб невиданный за предшествующие 20 лет. С руководящих постов было снято столько же партийных чиновников, сколько за пять последних брежневских лет. Проживи Андропов дольше, он бы изгнал стольких же, сколько и Хрущев, может, и больше. То, что было проделано им за 15 месяцев, приводит к выводу, что он имел в виду иную форму социального контракта, ограничив его лишь верхушкой политического руководства, целиком обязанной генсеку. Все же, кто стоял ниже Политбюро, лишались какой-либо уверенности в незыблемости своего положения. Такой контракт
ломал всю сложившуюся годами структуру и, естественно, его введение встретило сопротивление, которое дало себя знать и на верхах власти. Недовольные начали группироваться вокруг Черненко, неоднократно подтверждавшего свою приверженность брежневскому принципу отношения к кадрам.
        Но у Черненко уже есть противник, который серьезно готовится к предстоящему бою. Когда Горбачев был в Ставрополе, то, отправляясь по утрам в крайком партии, он от дома шел пешком по улице Дзержинского. Он и теперь продолжал идти к власти по той же улице, обеспечивая себе поддержку чекистского аппарата Андропова, пользуясь услугами бывших сторонников Кириленко и опираясь на тех, кого успел расставить сам. В его кабинете в ЦК и на даче под Москвой по-прежнему происходят встречи с учеными и различными специалистами, начатые им еще в ту пору, когда он занимался сельским хозяйством. Здесь обсуждается широкий круг проблем, и у участников этих горбачевских семинаров создается впечатление, что хозяин полон решимости взять бразды правления в свои руки.
        — Он — сгусток энергии, — рассказывает, вернувшись в Новосибирск, академик Татьяна Заславская. — Это резкий контраст с тем, что мы привыкли видеть в Кремле за последние годы. И хотя он нетерпелив, он умеет слушать и ждет, пока вы не закончите.
        Слухи, распространяемые участниками семинаров, не могут не беспокоить брежневцев. Все их надежды теперь связаны с тем, чья болезнь даст знать о себе раньше. Насколько затянется умирание Андропова, дотянет ли до его конца Черненко и сколько он сумеет просидеть в кресле генсека. Просидит с десяток лет, хорошо, а там хоть потоп. Главное, чтоб на наш век хватило.
        Здесь, по-моему, уместно вспомнить, что писал по другому поводу Б. Рассел. Размышляя о причинах падения Римской империи, британский философ пришел к заключению, что одной из них было то, что армия избирала в императоры своих „преуспевающих полководцев, но армия, даже ее высшие чины, уже состояла не из образованных римлян, а из полу-варваров с границ империи”. Это замечание наводит на размышления и заставляет задуматься над современностью. А не привело ли систематическое вырубание наиболее инициативных, наиболее талантливых к тому, что и партия, весьма напоминающая в этом отношении римскую армию, выбирает своих вождей не среди наиболее способных, а среди наиболее обыденных, привычных, мало чем выделяющихся из остальной, в общем-то, серой массы? Окажись они, эти вожди, во главе какой-нибудь маленькой страны, и никто бы их всерьез не принял. Посмеялись бы над их отсталостью, над их упрямым желанием протащить в двадцать первый век средневековую систему, которую они постоянно стремятся то починить, то подправить и тем самым спасти. Только эта система, исключающая возможность открытого соревнования с
ними, вызова их интеллектуальным способностям, позволяет таким посредственностям придти к власти и удерживать ее. Но отсталость, подкрепленная, как костылями, ядерными ракетами, заставляла принимать их и разговаривать с ними. Это не делает чести нашему веку, но такова реальность.
        В составе Политбюро не было ни одной яркой личности. Они все на одно лицо — все серые посредственности. То, что Андропов выделялся, свидетельствовало не столько о его яркости, сколько о тусклости его окружавших. Возникает вопрос, как же посредственности могли так долго управлять такой огромной страной? А не означает ли это, что для управления советской системой иные личности и не нужны? Ведь она постоянно переламывает, подгоняет под свой стандарт все, что не укладывается в созданные ею рамки. Тот уровень, который был достигнут системой, вкатившейся в брежневский развитой социализм, не требовал иного руководства. Ничем, кроме разворовывания страны, истощения ее ресурсов в бессмысленной гонке вооружений, а иными словами -современной игрой в солдатики, не занимавшегося, если это можно назвать руководством.

        Транссибирский экспресс несся мимо вековых лесов, подступавших вплотную к окнам. Но в вагоне-ресторане никто не обращал внимания на красоты природы. Здесь, кроме иностранцев, было два сибирских шофера и парень из Молдавии. Хорошо уплатив директору, они прошли в специальный вагон-ресторан для иностранных туристов. Уставив стол бутылками и опорожняя одну за другой, уверенные, что никто их не выдаст, они рассказывали о приносящей им огромные деньги контрабанде на китайской границе.
        — А пограничники? — спросил кто-то.
        — Что они нам? Они свое получают, — хлопнув пачкой десяток, заявил шофер.
        Затем, выхватив спичку, начал поджигать розовые бумажки, кидая их по вагону и наслаждаясь видом ловящих их официантов.
        Один из наблюдавших эту сцену заметил, что в советских условиях могут процветать только два класса — партийная элита и короли уголовного мира, поскольку лишь они имеют доступ к тем вещам, которые остальным недоступны.
        „Общество проделало бесславный путь от „великого” до больного. И никакая фразеология, никакие широковещательные программы не скроют язв социальных болезней, которыми это общество заражено”. Прочитав эти слова после разоблачительных статей в советской печати, после громких процессов над взяточниками, советский человек подумает, что это и есть правдивая характеристика советского общества.
        Но, оказывается, к советскому обществу это не относится, а речь идет об Америке. В вышедшей под редакцией советника Андропова А. Яковлева книге „От великого к больному” делается вывод, что обнаруженная авторами в американском обществе коррупция служит признаком того, что оно перестало быть великим. Читателя пытаются убедить, что на советское общество, коррупция в котором достигла таких размеров, что стала главным направлением деятельности генсека, этот вывод не распространяется.
        Укрепляя свою власть, Андропов все время помнит об Америке. Его кампания по укреплению экономики — это тоже часть его внешней политики. Он стремится привести в порядок тыл. Это ему не удается. Все перестановки к улучшению экономического положения в стране не приводят.
        Урожай в 1983 году хотя и был больше, чем в предыдущем году — 190 миллионов тонн, все равно оказался намного ниже намеченных планом 238 миллионов тонн. А на съезде профсоюзов очередной выступающий сказал: „Мне, конечно, написали тут речь, но я ее читать не буду, а лучше скажу, что сам думаю. Есть в стране нечего, экономика разваливается на глазах, а мы ведем дурацкую войну в Афганистане. Не пора ли с ней покончить?..”
        В сентябре „Правда” публикует найденную записку Ленина председателю Моссовета Каменеву. В ней разгневанный вождь пишет: „Нужно отдать под суд виновного. Приказали Вы, да или нет? Кому? За неисполнение Вашего приказа КОГО ПОСАДИТЬ?Ленин”.
        Эта находка очень кстати. Ведь вот как суров был Ильич. И завещал быть суровыми. Так, следуя ленинским заветам, и поступает Андропов.
        В это время он получает письмо от академика П. Капицы, в котором лауреат Нобелевской премии по физике 1978 года писал: „Диалектика развития человеческой культуры лежит в тисках противоречия между консерватизмом и инакомыслием, и это происходит во все времена и во всех областях человеческой культуры”. Но диктаторы не считаются с законами общественного развития, они стремятся подчинить их себе, им кажется, что у них для этого достаточно сил, даже если у них дрожат руки. В тисках андроповской диктатуры продолжала метаться приближающаяся к катастрофе страна.
        В конце 82-го года советские люди узнают о том, что замок, которым заперта советская граница, оказывается недостаточно надежен. Необходимо навесить дополнительный замок. Сообщает об этом не кто иной, как председатель КГБ В. Федорчук. Послушать председателя КГБ, то делается это потому, что „классовый противник активнее и массированнее, чем когда-либо прежде, ведет против нашей страны тотальный шпионаж”. Это звучит как будто Федорчук составил себе представление о современном шпионаже, начитавшись книг советских авторов, где неизменно присутствует крадущийся через границу шпион. Он делает вид, что не существует спутников, снимающих все, вплоть до номеров автомобилей, электроники, способной услышать разговор на расстоянии тысяч километров. Все это нужно Андропову, с одобрения которого говорит шеф КГБ, чтобы создать в стране атмосферу шпиономании, чтобы подрывной деятельности иностранных разведок приписать развал экономики. Совсем как во времена Ежова и Сталина, когда провалы объяснялись вредительством, Андропов копирует своего учителя. Советским людям вновь напоминают о том, что любая критика режима
может быть приравнена к предательству, что если надо будет, то ленинско-сталинская машина террора вновь будет приведена в действие. Причем вполне законно основываясь на принятой 7 октября 1977 года брежневской конституции. Статья 6-я ее закрепляет полную политическую монополию власти за компартией, а статья 62 требует от граждан охранять интересы советского государства, увеличивать его мощь и престиж.
        Авторов конституции отнюдь не смутило, что статья 6-я противоречит статье 2, провозглашающей, что власть принадлежит народу, а статья 62-я отвергает статью 49-ю, предоставляющую гражданам право выступать с критикой власти.
        Таким образом, в так называемое „застойное время” Брежнева произошло официальное закрепление тоталитаризма. Парадокс заключается в том, что тогда, когда происходил развал экономики, режим предпринимал все усилия к цементированию своего фасада и каркаса.
        Правящий класс партократов через 60 лет после Октябрьского переворота официально провозгласил свое право на подавление внутренней оппозиции любыми террористическими методами. В этом явно чувствовалась рука мастера терроризма, ставшего во главе страны.
        Однако все это не может остановить роста внутренней оппозиции. С 1977 по 1980 гг. в СССР по неполным данным выходило 25 самиздатских публикаций. Только в 1980 г. по полученным из Советского Союза сведениям самиздатом было распространено свыше 100 тысяч различных материалов. Но в то же время организованную оппозиционную деятельность вести становится еще труднее.
        Находившийся в октябре 1917 г. в Петрограде корреспондент „Юманите” Б. Кричевский писал в своих недавно найденных репортажах: „Петроград, 11 ноября. (От нашего специального корреспондента.) Вот уже пять дней, как столица Революции, обещавшей стать светлой, заря которой была прекрасной, находится под сапогом смелых конспираторов”.
        Большевистский телеграф, конечно, сообщил миру то, что петроградские диктаторы беспрестанно трубят в своих прокламациях и „декретах”: „третья революция”, „славная рабоче-крестьянская революция” только что восторжествовала, торжествует, восторжествовала полностью, окончательно и бесповоротно...
        Сколько слов, столько лжи.
        Не рабочее восстание привело Ленина и Троцкого к недолговечной власти. Это вообще не было восстанием. В ночь с 6 на 7 ноября, принесшую власть этой банде, рабочий народ Петрограда, как и все остальное население, крепко спал. Всегда циничный Троцкий сам этим хвастался на следующий день на Съезде советов: „Обыватели, — говорил он, — спокойно спали и даже не знали, что в это время одна власть сменяет другую...” („Известия”, номер от 26/8 ноября).
        Большевистский лозунг „Не трогайте Петроградский революционный гарнизон!” объединил вокруг заговорщиков откормленных и отоспавшихся обитателей казармы, которые уже месяцами не занимаются даже строевой подготовкой, а убивают время, слоняясь по улицам, пешком и на трамваях, всегда набитых теснее, чем парижское метро, или стоя в очередях перед продовольственными магазинами и особенно складами денатурата, или играя в карты, или бегая за девочками.
        Чтобы придать своей авантюре пролетарскую окраску, Ленин и Троцкий могут оправдываться только участием „красной гвардии”, набранной среди рабочей молодежи, которая отчасти действительно была введена в заблуждение большевистскими заявлениями, а отчасти это просто хулиганье с примесью черносотенных элементов, давно уже пытающихся ловить рыбку в мутной воде большевистской демагогии.
        Нет, рабочие Петрограда, несмотря ни на что, не заслужили позорного обвинения в том, что они участвовали в перевороте „Бонапартов от большевиков” — это определение было брошено в лицо Ленину и Троцкому „Рабочей газетой”, органом Центрального комитета социал-демократической (объединенной) партии меньшевиков.
        Вот что пишет „Рабочая газета” (27 октября — 9 ноября) в своей передовице, названной „Власть Бонапартов”:
        „Поруганная и запятнанная русская Революция валяется в грязи и крови... И это называется „правительством Советов”? Какая чудовищная клевета!
        ...Никого не обманет фальшивый флаг Советов, которым они хотят прикрыть свои преступления...
        Это называется „правительством Советов”?
        Так где же миллионы рабочих, крестьян и солдат, которые крепкой стеной стояли вокруг Советов в дни их славы и величия? ”
        Народ не поддержал путча большевиков и тогда в октябре 1917 года, безмолвствовал, но подо льдом тоталитаризма вел упорную борьбу с ним.
        Подпольная экономика — это борьба.
        Нежелание работать — это борьба.
        Алкоголизм — это тоже, пусть в искаженной форме, но протест против безысходности советской.
        И падение рождаемости — это протест против нищенских условий.
        Все это вместе и было причиной того, что именно в 70-е годы советское государство предприняло массированную атаку на остатки прав граждан, усилив еще больше свою тоталитарную власть.
        В это же десятилетие неуклонно происходило сокращение власти американской администрации. Естественно, что это превращало тоталитарную диктатуру, и без того лучше приспособленную к войне, чем демократия, в еще более опасного врага.
        Процесс тоталитаризации советского режима, важнейшим оружием которого явилось КГБ, нашел свое логическое завершение в том, что этот режим и возглавил Андропов.
        В начале 80-х годов органы КГБ — боевые отряды партии — занимают в советской системе такое же место, какое в 30-е годы занимали в Германии „гитлеровские штурмовые отряды”.
        Перед штурмовыми отрядами партии Андропов ставит задачу подавить малейшее проявление недовольства в стране, закрыть все щели в железном занавесе.
        * В душе Черненко, когда он слушал речь Федорчука, невозмутимо крутя попавшийся под руки карандаш, боролись противоречивые чувства. Он ничего не имел против штурмовых отрядов. В памяти его возникали фотографии из старых газет. Рослые, бравые парни с повязками на рукавах, сметающие все на своем пути. Поначалу партийный пропагандист Черненко, разъезжая по Сибири, разъяснял (как учил товарищ Сталин), что национал-социалисты — злейшие враги рабочего класса. Указания от вождя избавляли от необходимости думать. Главное было — запомнить цитаты и знать последние указания. Всегда последние. Потому что то, что годилось вчера, могло оказаться вредным сегодня. Он тут же уловил, куда дует ветер, когда в речи Молотова наткнулся на такие слова: „Надо признать, что в нашей стране были некоторые близорукие люди, которые, увлекшись упрощенной антифашистской оппозицией, забывали о провокаторской работе наших врагов...”
        Как бы еще не обвинили теперь в том, что он слишком увлекся антифашистской оппозицией? „Ведь сегодня обстановка изменилась, — поучал Молотов, — мы перестали быть врагами”. Затем стало известно о тосте Сталина за здоровье фюрера германской нации. И Черненко в далекой сибирской глубинке принялся также горячо оправдывать сегодня то, что ругал вчера. Он оправдывал штурмовые отряды. Они хорошо помогали нацистской партии.
        Опасность в том, продолжал размышлять Черненко, что тот, у кого они в руках, может их направить и на собственную партию. Вот это Черненко не устраивало. Пока не устраивало. Ведь они были не в его руках... А сами по себе „боевые отряды партии” — это неплохо. Это надо использовать для пропаганды... И надо вырвать их из рук Андропова. Черненко бросил быстро взгляд налево, туда, где на некогда сталинском месте восседал Андропов, борясь с дрожанием пальцев, с трудом переворачивавший страницы. *
        Закон об охране государственных границ, зачитанный Федорчуком, лишь начало. Андропов закрывает границу и изнутри. Почти полностью прекращается еврейская эмиграция. За границей распространяют слухи, что все, кто хотел, уже уехали. Что теперь на повестке дня вопрос о приеме обратно тех, кто жалеет о том, что уехал. Услужливые языки начинают усиленно сообщать об этом эмигрантам в Израиле и Америке.
        Между тем в Москве объявляют о введении кодекса жителей коммунистических городов. Но объявляют войну не тунеядству и стяжательству. Это абстракция. Андропов объявляет войну людям, тем, кого он обвиняет в стяжательстве и тунеядстве. Рабочих он связывает круговой порукой, введя закон о трудовых бригадах. Отныне рабочим предлагается самим расправляться с теми, кого они сочтут ответственным за низкий заработок бригады. Смысл затеянного прост. Виновато не государство, не режим, а сами. Труд заключенных, приступающих к работе по команде. По этому образцу Андропов, если бы смог, построил бы работу на всех предприятиях. Хотя на спектакле во МХАТе он вместе со всеми аплодировал словам о недопустимости „казарменного социализма”, именно такой социализм он имеет в виду. Другого он не признает. Его фантазия дальше подстегивания плеткой не идет. Он за плеточный социализм. Это его идеал. Это и идеал тех, кто его поддерживает. В народ они не верят. Он для них ничто. Они его презирают, ненавидят, боятся. Они верят, что он понимает одно — нагайку. Все это наводит на мысль, что андроповское руководство
придерживалось взглядов, выраженных в 1821 году Жозефом де Местром в его знаменитых „Санкт-Петербургских вечерах”, где он писал, что „человек слишком слаб, чтобы быть свободным”, и потому ему нельзя доверять. Несмотря на все разговоры о прогрессе и о создании нового человека, для советских правителей человек по-прежнему остался таким же, каким его видел в начале прошлого века французский граф, проведший пятнадцать лет в русской столице. И доверять ему у них не было никаких намерений.
        Все это происходит в обстановке нагнетаемой истерии поиска виноватых.
        Свирепствуют „комсомольские патрули”, снимающие с приходящих поездов тех, кто едет в ближайший город за продуктами.
        Опять созываются массовые митинги, на которых бичуются разного рода нарушители. Опять трудящиеся сами требуют принять против самих себя суровые меры. Белорусский рабочий, чье имя „Правда” зашифровала буквой „К”, заявляет: „Конец у пьяницы один — уволили меня. Считаю, еще долго со мной нянчились!” Милостивое государство идет навстречу и снисходительно принимает суровые меры „по просьбе трудящихся”.
        Это по их „просьбе” вначале в Краснодаре, а затем и в других городах появляются ящики, специально предназначенные для анонимных доносов. Они были распространены во времена Сталина. Но еще никогда советский режим открыто не признавался в том, что „анонимки” являются для него официальным документом.
        Андропову этого мало. Произволу он пытается придать законный характер. В лагерях начальство приобретает такую власть над заключенными, какой не имело и в сталинские времена. Оно вправе дать заключенному дополнительный срок практически за все, что ему не понравится. В одном лагере дали дополнительный срок за оторванную пуговицу, а в другом — за антисоветскую улыбку...
        И, наконец, как свое политическое завещание Андропов оставляет закон о передаче служебной информации иностранным организациям. Ничего из того, что происходит в стране, не может быть сообщено, если только не прошло через официальные каналы. К служебной информации можно приравнять все. Все, о чем говорят советские люди, является частью чьей-либо служебной информации. Каленой печатью молчания приказывает Андропов запечатать уста страны. Народ должен безмолвствовать.

        „...Она с мигалкой идет. С мигалкой... Курс 280... Баки сбросил... Наблюдаю в захвате цель... Курс цели 240... Повторите азимут... Мои действия?.. Цель уменьшает скорость... Я обхожу... Ну, надо было раньше... Куда теперь догонять?.. Я уже отстаю... Сейчас я ракету попробую... Пуск произвел... Цель уничтожил... Цель уничтожена. Выхожу из атаки”, — слова падали в тишину зала Совета Безопасности. Стараясь оставаться невозмутимым, избегая смотреть на экран телевизора, сидел советский делегат Олег Трояновский, пытаясь не слышать несущихся с пленки слов, эхом доносивших, что произошло в небе над Сахалином, когда советский истребитель расстрелял безоружный пассажирский самолет корейской авиакомпании, следовавший по маршруту Нью-Йорк — Сеул. 269 человек нашли свою смерть под советскими пулями в сентябре 1983 года, когда мир по всем данным вроде бы не находился в состоянии войны.
        По разным странам проходили демонстрации тех, кто стремился предотвратить наступающую третью мировую войну. А она шла, не обращая внимания на демонстрации и протесты. Шла давно... То затихая, то вспыхивая новь... Ее жертвами были люди во Вьетнаме, Камбодже, Сальвадоре, Анголе, Никарагуа, Афганистане. Ее жертвами стали и пассажиры „Боинга-707”.
        Для Андропова, столько лет активно участвовавшего в руководстве подрывными действиями в тылу западных стран, операциями террористов, т. е. необъявленной третьей мировой войной, уничтожение корейского самолета было всего лишь эпизодом ее. И не очень значительным. Пожалуй, его искренне удивило, почему вдруг мир, столько лет спокойно принимавший убийства коммунистами людей в разных странах, вдруг возмутился. Это оказалось неожиданным, и андроповский режим прибегает к своему испытанному средству — ко лжи, которую, по замечанию известного французского философа Р. Арона, применяет давно и систематически.
        На Пушкинской площади, где у редакции „Известий” всегда вывешивают свежие газеты, озадаченные читатели каждый день встречались с новой версией событий. Вначале было полное отрицание. Затем, когда отрицать стало больше невозможно, признались, что сбили самолет, но тут же объявили его шпионским.
        Генштаб даже решился организовать грандиозный спектакль, на котором, вооружившись указкой, маршал Огарков показывал, как двигались самолеты. Одно осталось без ответа. Если советские истребители в течение двух с лишним часов следили за самолетом, как они умудрились не установить, что это самолет пассажирский? Как не сумела в течение двух с лишним часов советская разведка установить, что самолет с такими номерными знаками является пассажирским? Почему, наконец, не смогли хваленые советские перехватчики посадить невооруженный гражданский самолет? Ведь какая была бы пропагандистская победа — захват шпионского самолета!
        Почти месяц Андропов молчал. Когда же появилось его заявление, то все надежды на просвещенный кагебизм оказались окончательно похороненными. Генсек полностью оправдывал действия своей армии. Он не извинялся. Он не выражал желания возместить убытки. Он давал понять, что так будут поступать и впредь.
        А шофер на московской улице с недоумением вопрошал: „Почему все так нас ненавидят?”. Этот вопрос ему следовало адресовать человеку в Кремле.
        Если с приходом Андропова к власти строились предположения, какой будет его внешняя политика, то расстрел пассажирского корейского самолета показал, что вся его внешняя политика — это интенсификация необъявленной войны Западу. Как и раньше, продолжалась война в Афганистане. По-прежнему были нацелены на Запад, советские ракеты. Их стало больше. Когда же Америка ответила на расположенные в Европе советские ракеты установкой своих — Андропов попросту прервал переговоры. Он, как когда-то Гитлер, собирался уйти из мира, хлопнув дверью. Какой силы получился бы этот хлопок — неизвестно, в ход событий вмешалась болезнь генсека.
        Последний раз его видели в сентябре. С тех пор он исчез.
        Летом на улицах Парижа появились плакаты с фотографией Андропова, под которой стояла подпись: „Разыскивается по обвинению”, и далее следовал список его преступлений. Плакат указывал и последний известный адрес разыскиваемого: Кремль. Но в Кремле Андропова в это время не было.
        Еще в июле, когда канцлер ФРГ Гельмут Коль прибыл в Москву, его встречу с генсеком пришлось откладывать дважды. Лишь на третий раз появился Андропов. „Я был болен”, — коротко сказал он. И как ни в чем ни бывало перешел к делу.
        Не глядя на лежащие перед ним записи и тем самым демонстрируя, что несмотря на болезнь он знаком со всеми деталями, генсек вел переговоры. На немцев это произвело впечатление. Хотя они также обратили внимание на его нетвердую, шаркающую походку и сильно дрожащие руки. Скрывать это теперь было невозможно. К тому же за границей уже появились его фотографии, напоминающие последние брежневские. Новый советский вождь шел поддерживаемый под руки, как и старый. Почему вдруг появилась эта фотография в июле 1983 года? Пытался ли уже тогда кто-то проделать с ним то же, что он проделал с Брежневым, приказывая показывать его немощным и больным по телевидению?
        В Вашингтоне группа врачей собралась перед экраном телевизора, рассматривая присланную из Москвы видеозапись. Отбросив ряд предположений, врачи пришли к заключению, что о серьезном почечном заболевании говорить не приходится.
        А в Москве уже вовсю рассказывали новейший анекдот: „Какая разница между Брежневым и Андроповым? Первый работал на батареях, а второго к сети подключать надо”.
        В действительности Андропов работал на батареях тоже. При встрече с ним кто-то из иностранных гостей упомянул Миннеаполис.
        — Я знаю о Миннеаполисе, — шутливо заметил генсек и указал себе на грудь, где работал стимулятор, произведенный в этом городе.
        Стимулятор работал уже несколько лет. Теперь наступило обострение в почках.
        Его палата становится кабинетом, который чаще других посещает молодой ставропольский протеже. Уже тогда начинают поговаривать о М. Горбачеве как о втором генеральном секретаре.
        На все вопросы о болезни Андропова следует ответ: „Ничего серьезного”. Черненко, для которого, казалось, все потеряно, начинает пробовать почву. „Старики”, не поддержавшие его в прошлый раз, пока своей позиции не меняют. „Молодым” он просто не нужен. Для них он символизирует возврат в „брежневское болото”. Еще при жизни Брежнева близкие к Горбачеву авторы Р. Алексеев и академик В. Можин выступают с критикой сельскохозяйственной политики. Их статьи публикуются и в 13 номере „Коммуниста” за 1981 г. и во 2 номере за 1982-й. Это редчайший случай проявления оппозиции официальному курсу партии. Теперь, когда с приходом Андропова у Горбачева появилась надежда создать себе необходимые условия для завоевания в будущем титула генсека, он совсем не склонен протягивать руку Черненко.
        Но Кучер был человеком терпеливым. Терпение — главное качество бюрократа. „Железобетонным задом” прозвали столпа советской бюрократии Молотова, способного пересидеть кого угодно. Черненко ему мало уступал в этом. После 7 ноября он становится более уверенным. В его голосе, как прежде, появляются знакомые диктаторские нотки. Обрывая, он недослушивает, что ему говорят. Он еле сдерживает себя. Его нетерпение, нетерпение несостоявшегося диктатора, рвется наружу. Седьмое ноября проходит без Андропова. За всю советскую историю это первый случай, когда генсека в этот день не было на трибуне мавзолея. Даже напичканный лекарствами, дышащий на ладан Брежнев счел невозможным отсутствовать. И выстоял положенные часы за три дня до смерти.
        В палате, где находится Андропов, ему стараются об этом не напоминать. Он стремится создать впечатление, что это не так уж и важно. Контроль еще в его руках. Со стороны кажется, что так оно и есть. На пленуме ЦК ему удается продвинуть своих сторонников. Проделав космический взлет, всего полгода пробыв в кандидатах, становится членом Политбюро В. Воротников. Наконец-то получает желанное место в Политбюро М. Соломенцев, которого Брежнев держал в кандидатах с 1971 г. Секретарем ЦК становится Е. Лигачев, а кандидатом в члены Политбюро — В. Чебриков. Появление вновь на политическом небосклоне председателя КГБ позволяет сделать определенные выводы о структуре власти советского режима. На исходе седьмого десятилетия своего существования он решает, что в правящем ареопаге должны быть обязательно представлены: армия, аппарат внешней политики и тайная полиция. Режим больше не скрывает, что без тайной полиции никакие важные решения приняты быть не могут. Пробыв столько лет шефом тайной полиции, Андропов считает, что стесняться нечего. Тут один из редких случаев, когда он отбрасывает лицемерие и обнажает
сущность установленного им режима, который следует называть чекистским социализмом.
        Суть его — в возрождении сталинских методов принуждения, используемых для сохранения существующей системы и для подстегивания экономики. Таким образом Андропов пытается найти резервы. Вот почему он так много говорит о совершенствовании. „Совершенствовать хозяйственное планирование”, „совершенствование хозяйственного механизма”. Он отказывается признать, что дело не в совершенствовании, а в том, как действует советский хозяйственный организм. Ему кажется, что если он расставит всюду своих людей, он сумеет добиться невозможного и заставит одряхлевшую государственную машину работать.
        Он знает, что без партийного аппарата, проникающего во все поры советского государства, управлять он не сможет. Но старым партаппаратчикам он не верит. Единственно кому он доверяет, — это тем, кто служит в его бывшем ведомстве. По его указанию снимается более двадцати процентов всех партийных секретарей. На их место приходят новые люди, среди которых немало бывших кагебистов. Андропов не скрывает, что намерен управлять страной, опираясь на тайную полицию и используя ее методы.
        Год его власти был на исходе. В страну опять пришла голодная зима, опять стояли часами в очередях, пытаясь раздобыть что-нибудь к Новому году, и рассказывали анекдот о летящей куда-то важной птице — Андропове, которую встречает воробей.
        — Куда летишь? — спрашивает воробей.
        — А черт его знает!
        Его политика вела в никуда. Это было топтанием на месте. В жизнь людей она не внесла никаких облегчений.
        Те, кто мог, как всегда, прибегали к испытанному средству — взятке.
        И в том, к чему, казалось, Андропова подготовил его полицейский опыт, борьбе с коррупцией, он потерпел поражение. О том, во что это вылилось, свидетельствовало письмо из Союза — „укрепления дисциплины вначале боялись, но потом увидели, что все это лажа. У нас на заводе получился даже обратный эффект: укрепилась круговая порука. Ее клеймят, а поделать ничего не могут. По указанию самой администрации прогулы скрываются и прогульщикам начисляется зарплата, иначе рабочие будут переходить на другие предприятия. Чтобы не потерять премию коллективу, начальство идет на фальсификацию документов — бухгалтерия это знает, от нее и многие рабочие знают и поддерживают начальство”.
        Да иная судьба постигнуть андроповскую кампанию по борьбе с коррупцией и не могла. Ведь ею пронизан весь режим на всех уровнях. Борьба с ней — это борьба с режимом, С коррупцией Андропов боролся постольку, поскольку ему это было необходимо для того, чтобы избавиться от неугодных, от тех, кто мешал укреплению его власти. Эта борьба могла быть успешной до определенного предела — пока бюрократия видела в нем сильного руководителя. Исчезнувший из виду генсек впечатление сильного руководителя не производил, и бюрократия всколыхнулась. В ее волнах утонула андроповская кампания, и партократия вернулась (на первых порах) к привычному состоянию выжидания. А, выждав немного и убедившись, что вождь не состоялся, — она переходит в наступление.

        Вдруг доктор философии Черненко почувствовала, что сотрудники института Марксизма-ленинизма, где она работала, стали особенно предупредительны. А затем позвонили также из „Правды” и заказали ей статью.
        Ирина Андропова, пожалуй, ни в чем не могла бы упрекнуть своих сослуживцев по редакции. Подчиненные по-прежнему заискивали. Вот разве что начальство стало как-то меньше советоваться. Но это мало кому заметно. Внешне пока все без изменений.
        Стремясь убедить всех, что так оно и есть, „Правда” публикует ответы отсутствующего генсека на вопросы газеты. Конечно, он и не думает уведомлять граждан о том, что с ним происходит. Он не ставит их в известность о том, что установленные Советским Союзом дополнительные ракеты, нацеленные на европейские города, привели к появлению на континенте новейших американских ракет. Он обвиняет во всем США, „которые, — заявляет он, — вынудили нас принять ответные меры”.
        Это заявление появилось в газете 25 января, а спустя три дня публикуется сообщение о заседании Политбюро, в котором подчеркивается уже имя Черненко. Начинают читателей приучать к тому, что именно на это имя им теперь следует обращать внимание.
        Теперь понятнее становится, почему в течение семи месяцев пустовало кресло председателя Президиума Верховного Совета СССР. По всей вероятности, Андропов пытался вытеснить туда своего соперника, который при этом должен был бы расстаться с местом в секретариате. Это сделало бы Черненко совершенно безопасным. Это не удалось. Черненко не только сохранил свое место, но и сохранил свои кадры партаппаратчиков. Опираясь на них, он начинает маневрировать.
        В это время на Западе много пишут об увеличении влияния военных. Указывают на то, что на Политбюро председательствовал маршал Устинов, забывая, что „рыжий”, как называл Устинова Сталин, никакой не военный, а все тот же партаппаратчик в военном мундире.
        Вскоре события покажут, что советологи заблуждались в этом, также как и тогда, когда объявляли Андропова „скрытым либералом” и предсказывали, что его правление будет, как писал английский журнал „Экономист”, „просвещенным консерватизмом”.
        На Западе могли подсчитывать, сколько раз упомянуто имя Устинова, а скрытные кроты партаппарата продолжали свою работу. Отголоски того, что происходит, доходят в различной форме. Некая певица Людмила Сенчина перестает скрывать, что она любовница Григория Романова и по секрету говорит, что Политбюро дало ему разрешение на развод и они скоро поженятся.
        Кроме того, она рассказывает, что ее будущий муж ведет все дела Андропова и вот-вот займет его место.
        Небольшого роста Романов вроде и в самом деле может рассчитывать на это. Способный инженер, он неплохо себя показал в Ленинграде, хотя знания его о внешнем мире оставляли желать много лучшего. Американский дипломат, встретивший его на приеме осенью 1982 года вскоре после выборов в Конгресс, был озадачен, когда Романов, протянув ему руку, поздравил его с переизбранием президента Рейгана.
        — Пугает, что мало знают в мире о тех, кто сидит в Кремле, — заметил дипломат. — Но еще больше пугает, как мало они знают об окружающем мире.
        Официально Горбачев — второй секретарь, но он понимает, что человека его возраста на место генсека не допустят. Единственно что он может сделать сейчас, это помочь наиболее вероятному победителю и тем самым сохранить свое положение, подготовив все к следующей борьбе за наследство. Ему яснее, чем кому бы то ни было, что любой советский руководитель захочет избавиться прежде всего от него. Ведь это он, Горбачев, все последние годы руководил сельским хозяйством, не добившись никаких успехов. И потому тот, кто захочет найти козла отпущения, найдет его в нем. Его постигнет та же судьба, что и его предшественника Полянского. Как и Андропов, один из немногих шефов советской тайной полиции, избежавший расстрела, Горбачев — редкое исключение среди тех, кто был поставлен во главе советского сельского хозяйства и чья карьера от этого не пострадала. Причина этого, конечно, в том, что он пользовался поддержкой Андропова, но теперь, когда дни его шефа сочтены, он не хочет рассчитывать на случайности.
        Ему всего 53 года. Он может себе позволить ждать.
        О том, что он не просто ждет, а исподволь ведет борьбу за кресло генсека, свидетельствует его речь на ленинских торжествах 21 апреля. В ней он пытается доказать, как это прежде делалось до него, что все, что происходит в стране под руководством Андропова, полностью соответствует ленинским предначертаниям. Но ведь то же самое совсем недавно говорилось о верном ленинце Брежневе, а до этого — о ленинцах Хрущеве и Сталине. Горбачев, следуя ленинской диалектике, три раза ссылается в речи на первого вождя, столько же раз на Андропова, и лишь один раз упоминает Брежнева, и то в связи с достижениями в космосе.
        Между тем, андроповская плетка не привела к желаемым результатам. Но он пытается убедить в обратном. В зачитанной от его имени на декабрьском пленуме речи он утверждает:
        „За сравнительно короткое время на ряде участков удалось поправить положение дел...
        Возросли темпы экономического роста, несколько повысились качественные показатели. В общем наметился положительный сдвиг в народном хозяйстве”.
        Между строк этого обнадеживающего заявления впервые начинает звучать вскоре ставшая привычной тема о застойном брежневском безвременье. Однако цифры говорят о том, что результаты Андропова не лучше. Прирост продуктивности составил всего 3,6%.
        Здесь уместно сделать небольшой исторический экскурс и сравнить Советский Союз не с Соединенными Штатами, о соревновании с которыми он все время твердит, а с Японией. Когда-то, теперь уже в легендарные времена, Хрущев пообещал к 80-му году перегнать Америку по доходу на душу населения. Ко времени Андропова этот доход составлял всего лишь 1/3 американского.
        В 1929 году, названном в Советском Союзе годом „великого перелома”, когда началась коллективизация и первая пятилетка, объем советской продукции составлял 9,9% американской. В этот же год объем японской продукции был меньше половины советского и составлял только 4% американского.
        В 80-е годы Япония оставила далеко позади Советский Союз. Хотя советские достижения конца 50-х — 60-х гг. и производили впечатление, но это были достижения, главным образом, в военной и космической технике. И еще, как пелось в популярных куплетах:
        Мы в области балета
        Впереди планеты всей...
        В 70-е годы кое у кого могло создаться мнение, что СССР идет семимильными шагами по пути технического прогресса. Однако причина такой аберрации заключалась в созданной пресловутым детантом атмосфере, позволившей Советскому Союзу получить в дополнение к тому, что крало КГБ, западную технологию вполне законным путем.
        Один из примеров этого — завод в Набережных Челнах, который переименовали в Брежнев и которому затем опять вернули прежнее имя. Построенный с помощью Запада завод выпустил грузовики, доставившие советские войска в Афганистан.
        Западные, особенно западногерманские, займы способствовали росту советской промышленности в то время, как Западу был нанесен удар арабским нефтяным эмбарго. К этому времени задолженность Советского Союза Западу достигла огромных размеров. К 1987 году она достигнет цифры 39 миллиардов долларов. Но тем не менее западные банки конкурировали друг с другом в предоставлении Москве новых займов, полностью подтверждая справедливость сказанного Мейнардом Кейнсом о банкирах, что они „наиболее романтичные и наименее реалистичные из людей”.
        Наглядным признаком того, в каком тяжелом положении оказались в Кремле, служило появление на рынке громадного количества советского золота. Цена на него резко упала с 800 дол. за унцию в 1980-м. Она вскоре дошла до 300 дол.
        Ленинизм, будучи религией, предназначенной, главным образом, для города, за все годы своего пребывания у власти в России так и не нашел выхода из хронического продовольственного кризиса.
        По-прежнему верблюд, вышедший из Москвы, не дошел бы живым до Владивостока. Как писал в мемуарах Хрущев, где-нибудь по дороге его бы съели голодные крестьяне.
        В правление Андропова его бы съели значительно ближе к Москве.
        В новосибирском Академгородке журнал „Эхо” проводит конференцию, в которой участвуют известные экономисты. В Академгородке вообще неспокойно. Летом с меморандумом выступила академик-экономист Т. Заславская. Теперь академик А. Аганбегян организует конференцию и призывает к осуществлению подлинных реформ, ведущих к раскрепощенности экономики.
        Но кремлевские реформисты об этом и слушать не хотят. Академика увольняют.
        В мае Горбачев во главе делегации Верховного Совета отправляется в Канаду. Канадских парламентариев молодой советский лидер удивляет готовностью отвечать на вопросы, хотя ответы его новизной не отличаются. Привлекает его свободная манера и кажущаяся откровенность. Он по-прежнему доказывает, что советская армия вошла в Афганистан по приглашению афганского правительства, видимо, забыв, что перед ним сидят те, кто помнит, что правительство Кармаля, которое якобы обратилось к Советскому Союзу за помощью, прибыло в Кабул после советской армии.
        В Канаде же происходит его встреча с человеком, который станет инициатором многих его политических решений. Зовут его Александр Яковлев, в пятидесятые годы в числе первых советских студентов, посланный на учебу в Колумбийский университет. За десятилетие пребывания на посту посла в Оттаве он отлично изучил механизм действия западной демократии и особенно средств массовой информации. Он знает, на чем можно играть, что вызовет интерес, привлечет внимание. Он именно тот человек, который нужен в то время, когда влияние прессы постоянно растет, когда становится важным не столько политика, сколько создаваемый политиком образ на экране телевизора, когда необходимо создать новые взамен изживших себя старых лозунги для внутреннего потребления и новый имидж советской системы для потребления внешнего.
        Придя к власти, Горбачев вытянет Яковлева в Москву. Именно в голове этого ярославского мужичка, родившегося в той самой знаменитой своими концлагерями области, где начинал свою комсомольскую карьеру Андропов, созревает план, ставший известным под названием „гласность”.
        Наибольший интерес у Горбачева вызвало сельское хозяйство. Побывав, как и большинство туристов, на Ниагаре, советский гость неожиданно отбыл в Москву, где вдруг опять появился болевший с марта Черненко, о котором поговаривали, что он уходит на пенсию. Однако он был назван главным докладчиком на открывшемся 18 июня идеологическом пленуме, который из-за его болезни пришлось откладывать несколько раз.
        Между тем, еще один претендент на кресло генсека тоже не сидит сложа руки. Он добивается некоторого успеха. Выступление Г. Романова 6 ноября должно было показать, что оба молодых кандидата в генсеки располагают равными шансами. Романов не преминул это продемонстрировать.
        Несмотря на то, что в сельском хозяйстве были достигнуты некоторые успехи, он им уделил мало внимания, поскольку это было сферой деятельности его соперника. Зато он остановился на работе промышленности, показатели которой были лучше, чем раньше, и наблюдать за деятельностью которой было поручено ему. Это тоже явилось зримым отражением закулисной борьбы. О том, как складывается в ней соотношение сил, можно было понять по тому, какие места занимали члены Политбюро на декабрьской сессии Верховного Совета. Если в ноябре 1982 года Горбачев сидел в третьем ряду, а в июне он передвинулся на последнее место во втором ряду после Щербицкого, Кунаева, Гришина и Романова, то теперь он явно выходил вперед. Он располагался сразу же позади за пустующим креслом Андропова. Рядом с ним Гришин, затем Романов и Воротников.
        Уже несколько месяцев Андропов отсутствовал. Что с ним — никто не знает. В первую годовщину его прихода к власти в „Правде” вдруг появляется статья о покушении на Ленина. И сразу же привыкший читать между строк советский человек делает заключение: Андропов тоже ранен. На него дескать было совершено покушение. Он ранен, как и Ленин, в руку и плечо. Стрелял то ли разгневанный сын Брежнева, то ли мстящая за снятие мужа жена Щелокова, о которой раньше говорили, что она покончила с собой. Официальные источники опровержению слухов не способствуют. Замятин продолжает утверждать, что виной всему — простуда. Гостивший в Индии советский министр Голдин уверял, что здоровье генсека в полном порядке, а выступивший по американскому телевидению ответственный работник ЦК Меньшиков заявил, „что совсем скоро вы увидите нашего генерального секретаря вместе с остальными руководителями”. Он и не подозревал, как он близок к истине.
        А в Советском Союзе появился анекдот:
        — Есть ли культ Андропова? — задавали вопрос.
        — Культ есть, а Андропова нет, — был ответ.
        Он превратился в кремлевский вариант героя известной повести Уэллса „Человек-невидимка”. Как у того видны были шляпа, гамаши и очки, но не видно было лица и тела, так и генсек давал знать о себе лишь атрибутами своего титула. Только вот разглядеть его было нельзя. Поначалу могло показаться, что его исчезновение инсценировано для того, чтобы снять с него ответственность за сбитый корейский самолет.
        Западным сторонникам теории „либерала Андропова” это давало дополнительные доказательства их правоты. Смотрите, мол, что происходит, как только кремлевский либерал отлучается на минуту-другую. Те, кто не верил в либеральные наклонности генсека, не могли из-за его отсутствия порицать его за происшедшее. Седьмого ноября его не оказалось на трибуне мавзолея. Затем он не присутствовал на пленуме ЦК. Такого с советскими вождями еще не случалось. И все ж-таки о вакууме в Кремле говорить было нельзя. Во-первых, хотя и прикованный к почечной машине, Андропов продолжал действовать. Он не только писал стихи, размышляя о „бренности человеков”, в чем, кстати, нет ничего необычного. Стихи писали и Сталин, и Мао, и Гитлер. И психологам еще предстоит заняться исследованием такого феномена. Не являлись ли стихи, о которых обычно говорят, что они проявление тонкости натуры, в данном случае выражением графоманства, которое, не встретив одобрения, переродилось в ненависть к непонявшим их талантов „человекам”, тем самым доказавших, что недалеко они ушли от животных, и потому их можно уничтожать, как животных, не
обременяя свою совесть грузом их страданий? Андропов не только философствовал перед лицом близкого конца, о чем он знал, но продолжал создавать видимость, будто бразды правления по-прежнему находятся в его дрожащих руках.
        В Москву прибывает профессор Э. Квелхорст, известный специалист по почечным болезням. Это не первый его визит в советскую столицу. Все они окружены глубокой тайной. На сей раз профессора спрашивают, поможет ли новая, созданная в Геттингене, искусственная почка? Он отказывается отвечать. Однако от тех, кто в Кремле готовится к очередной схватке за кресло генсека, результаты консилиума не остаются в тайне. Они понимают, что подобная ситуация не может продолжаться долго. Они тоже принимают какие-то решения. Видимо, произошло это около 5 февраля. В этот день в газетах появляется сообщение о том, что Устинов отложил поездку в Индию. На конференции в Стокгольме дипломаты обратили внимание на внезапное исчезновение из состава советской делегации сына Андропова, Игоря.
        А о том, что произошло 9 февраля в Кунцевской правительственной больнице, советские граждане узнают лишь двумя днями позже.
        В 2.30 дня на экране московского телевидения появился одетый в темный костюм диктор И. Кириллов и  зачитал сообщение о смерти Андропова.
        Продолжавшаяся 176 дней ложь об андроповском „гриппе” пришла к концу. Узнав об этом, английский историк Э. Крэнкшоу назвал все это „бессмыслицей” и выразил удивление тем, что такая громадная держава должна была утверждать „такую нелепость и не могла признаться, что ее лидер серьезно болен”.
        Накануне „Правда” публикует большую статью о книге Черненко под заголовком „Дело всей партии”. В театрах, словно кто-то специально подбирал репертуар, идут „Мария Стюарт” и „Заговор Фиеско в Генуе”,
        Как замятинский Благодетель, он предпочел держаться подальше от глаз, потому что, как и замятинский герой, выйдя из тени, он немедленно обнаруживал, что за его громкими речами ничего не стоит. Король оказался голым. Предложить ему, кроме плетки, оказалось нечего. Побарахтавшись в брежневском болоте немного, Андропов увяз в нем.
        И потому его политическая смерть наступила намного раньше, тогда, когда обнаружилось, что вся его программа выражается одним словом — „нагайка”, а ответом на все разговоры об уменьшении опасности войны явилось усиление военной истерии внутри страны, новые нацеленные на Запад ракеты и уход с переговоров.
        Судьба в данном случае проявила справедливость. За каждый год в КГБ она отпустила ему всего лишь месяц жизни на вершине власти. Ни больше, ни меньше. Это была его плата за службу у врат ада.  Отсчитав пятнадцать месяцев, стрелки остановились.
        В Москве передавали траурную музыку. Перед этим в музыкальной редакции на улице Качалова повторилась известная картина. Опять дали указание заменить все программы. Редакторам сделать это особого труда не составляло. Из архива были извлечены программы, передававшиеся в день смерти Брежнева, и по всей стране вновь зазвучали мелодии Шопена, Шуберта, Чайковского. Эта музыка должна была настроить людей на печальный лад, однако те, кто в эти часы был на улицах Москвы, никакой печали не заметили. Подгоняемые холодным ветром прохожие, не задерживаясь, проходили мимо спешно обновляемого свежей краской Дома Союзов. Не привлекли особого внимания и приготовления к похоронам на Красной площади. Большинство торопилось поскорее в ГУМ за покупками. Те же, кто задерживался на минуту-другую, чтобы ответить на вопросы корреспондентов, отделывались стандартными фразами.
        Внезапно появившийся из ниоткуда кандидат в вожди, в выборе которого они не принимали никакого участия, не вызывал в них никаких чувств. Он хотел, чтобы они оставались безмолвными. Теперь своим безмолвием они обрекали его на то, что страшнее смерти — на забвение.
        Звуки траурной музыки прервались и было зачитано сообщение о причине смерти. Последовал длинный список: нефрит, нефросклероз, диабет, высокое давление. Все это свидетельствовало о том, что к власти пришел и страной пытался руководить превращенный болезнями в живой труп человек. Любая из этих болезней способна привести к обострению нервного состояния, и это у человека, чей палец находился на кнопке, одно нажатие на которую может вызвать ядерную катастрофу.
        В США каждый год публикуется бюллетень о состоянии здоровья президента. Слишком много зависит от человека в Белом Доме, чтобы можно было послать туда больного, чья жизнь способна окрасить все в мрачные тона и заставить принять непоправимые решения.
        В Кремле такой человек был. Миру повезло, что он только хлопнул дверью, уйдя с переговоров. Он мог и нажать кнопку.
        Вопреки советам некоторых сотрудников президент Рейган отказался поехать на похороны.
        Опять все повторялось, как и пятнадцать месяцев назад. Несли венки, очередь двигалась в Колонный зал. То место, где сидела укрытая черной вуалью вдова Брежнева — Виктория, теперь заняла плачущая, сжимающая носовой платок вдова Андропова — Татьяна. Наконец-то узнали имя его жены. Взгляд на эту изрядно расплывшуюся, убитую горем матрону подтверждал справедливость сказанного кем-то, что у любого мужчины, как бы подл он ни был, найдется женщина, которая будет его оплакивать.

        НА ОБЛУЧКЕ
        Когда раздвинулся тяжелый бархатный занавес ленинградского Большого драматического театра, то на экране зрители увидели устремившуюся по диагонали из левого угла в правый огромную тройку. По мысли постановщика спектакля Георгия Товстоногова, она должна была олицетворять собой неудержимо несущуюся вперед Россию. Но в начале 84-го года у наблюдавших то, что происходит на советской сцене, складывалось впечатление, что, как и в последние годы брежневского правления, на облучке тройки, именуемой Советский Союз, или вообще нет кучера, или он давно потерял вожжи, или попросту говоря, не знает, что с ними делать. Документы, которые в это время выходили из Кремля, несли на себе курьезную подпись: К. У. Чер. — Кучер. И этим, правящим тройкой под названием Советский Союз, кучером теперь был сутулый, кашляющий Константин Устинович Черненко. Фигура, поистине достойная гротеска. Ничтожество, возведенное в квадрат партийностью и титулом генсека, взгроможденное на облучок волею сыгравшего злую шутку со страной случая. В его лице победила брежневская геронтократия, главным лозунгом которой было: „Ничего менять не
надо — авось и так обойдется”. Этой группе, прожившей свою жизнь в годы постоянного ограбления страны, бездумного истощения ее ресурсов, казалось, что их на ее век хватит, а там, как когда-то заявил короле-Солнце: „После меня хоть потоп”. Для противостоящих геронтократам „авось обойдется” — означало застой, топтание на месте, которое неминуемо вело к отсталости и потере статуса великой державы.
        Опять где-то втайне заседало Политбюро. В этот раз „старики” отбросили все споры между собой, и вечером Черненко мог обрадовать свою жену тем, что все решено, что на сей раз его не обойдут.
        То, что там произошло, напоминает описываемое Никколо Макиавелли избрание нового Папы. „Одни голосовали за него потому, что надеялись, что он будет дружественен к ним, и потому, что он обещал им ту награду, которую они желают. Другие отдали ему свои голоса потому, что он был стар, у него были больные ноги и язва и они надеялись, что он не проживет долго”.
        Утром десятого февраля газеты оповестили о том, что Черненко назначен главой комиссии по организации похорон.
        В 11 утра, 13 февраля, черные лимузины один за другим начали исчезать в Боровицких воротах Кремля.
        На сей раз заседание открыл Тихонов, предложивший кандидатуру Черненко. Через три часа лимузины проследовали в обратном направлении и народу было объявлено, что у него появился новый вождь. Затем было зачитано его заявление, из которого следовало, что он считает себя преемником и Брежнева и Андропова, и что политика его будет продолжением политики обоих. Он давал понять, что тем, кого напугал Андропов, нечего беспокоиться, и в то же время он не отказывается от попыток оживить систему, предпринятых Андроповым.
        „Преемственность — не отвлеченное понятие, а живое, реальное дело”, заверил пленум Черненко. Но голос его звучал тускло и мало живого было в его первой речи. Он был скучен, как вызывающие зевоту учебники по марксизму-ленинизму, как брошюра партийных пропагандистов.
        Заикающийся, с трудом справляющийся с написанным текстом, предстал перед страной Черненко. И хотя он все время старался опустить плечи и выпрямить грудь, это ему не удавалось. Темная меховая шапка сползала ему на уши, и оттого, со вздернутыми плечами, в темном пальто, он выглядел каким-то нахохлившимся вороном, севшим на трибуну мавзолея. Сохранить подобающее случаю печальное выражение ему было нелегко.
        Может, с трудом сдерживаемая радость победы и думы о ней и были причиной того, что речь его выглядела скомканной. Но, может, причиной тому было то, что у него просто не хватало сил.
        Несмотря на то, что на мавзолей он поднимался в лифте, дыхание ему отказывало. А позже, стоя внизу у могилы Андропова, он так и не сумел удержать поднятую к шапке руку.
        Все это не имело значения для тех, кто стоял за спиной Черненко.
        Напуганные Андроповым, они готовы были отдать свои голоса тому, кто гарантировал им возврат к спокойствию. Черненко, столько лет игравший в дуэте с Брежневым, это им гарантировал.
        Однако то, что между назначением Черненко председателем похоронной комиссии и утверждением его на пленуме генсеком, прошло четыре дня, свидетельствовало о том, что борьба все же шла. Черненко и старой партийной бюрократии явно пришлось пойти на уступки тем, кто был выдвинут Андроповым.
        Внешне брежневская гвардия, по-видимому, взяла реванш за понесенное пятнадцать месяцев назад поражение. А на самом деле она просила отсрочки. И в том, что ей удалось заключить сделку, убеждало выступление Горбачева. Именно он поддержал кандидатуру Черненко. Он призывал к единству и к продолжению андроповского курса. Но главное было не то, что он говорил, а то, что происходило перед глазами делегатов пленума ЦК. С трудом произносящий слова, перебирающий дрожащими пальцами бумажки Черненко и крепыш Горбачев. Ясно было, что эти дрожащие руки долго власть не удержат. Он олицетворял прошлое партии, будущее представлял Горбачев. И он дал понять, что это на самом деле так, когда, поддерживая кандидатуру Черненко, заявил, что делает это „от имени Политбюро”. Пятнадцать месяцев назад, предлагая в генсеки Андропова, Черненко говорил, что делает это „по поручению Политбюро”, т. е. он, может, сам и не совсем с этим согласен, но вот Политбюро поручило, и он дисциплинированно выполняет партийное поручение. Горбачев же, как то сразу поняли чуткие к партийной семантике члены ЦК, выступал как человек, пользующийся
значительным влиянием в Политбюро. Однако тот факт, что речь его не была сразу опубликована, заставляет предположить, что не все прошло так гладко, как выглядело на первый взгляд.
        Итак, генеральным секретарем стал семидесятидвухлетний Черненко. Он был самым старым из тех, кому доводилось занимать это место до него. Если нужны были еще какие-либо символы полного одряхления режима, то лучшего вряд ли можно было найти.
        Узнав об избрании Черненко, американский специалист заметил: „В иных условиях, где приходится выдержать соревнование, этот парень не пошел бы дальше продажи карандашей на улице, а в СССР — он на вершине власти”.
        Восхождение по ступенькам партийной лестницы, способность выдержать конкуренцию внутри партии, требует иных качеств, чем борьба, когда главным является не партийная принадлежность, не лояльность по отношению к партийным вождям, а талант и знания, которые доказать надо в открытом соревновании с другими.
        Советские вожди такого соревнования боятся. В их среде могут возникать споры и разногласия, но главным и для „стариков”, и для „молодых” остается удержание власти.
        Для того чтобы вырвать ее, они могут объединяться, но, победив одного, победители начинают воевать между собой. Фотографии показали пожимающих друг другу руки Горбачева и Романова.
        Это можно было бы назвать рукопожатием соперников перед схваткой, начавшейся сразу же после избрания Черненко. Оба знают, что кучер долго на облучке не просидит.
        А через несколько дней после избрания Черненко медицинский информационный Центр в Швейцарии получает запрос из Москвы. Требовались новейшие сведения по лечению эмфиземы, астмы и других болезней легких. Из смежной с кабинетом генсека комнаты в Кремле убрали почечную машину и заменили ее машиной легочной. Опять во главе огромной страны оказался больной старик.
        Похоронив одного генсека, тут же начали создавать культ нового. Четыре дня на полгазеты печатают под жирными заголовками приветствия новому генсеку по случаю его избрания на этот пост. А старого если и упоминают, то редко и мимоходом.
        Сразу после похорон Брежнева его имя присвоили и городам, и заводам, и кораблям. Проходит месяц, и только после этого имя Андропова присваивается городу Рыбинску.
        Режиму некогда заниматься своим вчерашним кумиром. Он занят воспеванием нового.
        Появление в конце XX в во главе мировой державы такой личности, как Кучер, явление уникальное. Годами изучающие Советский Союз в растерянности. Многие советологи в панике. С одной стороны — значительность страны и значительность поста. С другой — ничтожность личности. Однако, как говорится, свято место пусто не бывает. И вот в газете „Вашингтон пост” появляется интервью с одним из американских советологов: „Мы переоценили Андропова. Сейчас опасность заключается в том, что мы можем недооценить Черненко”.
        Однако и услужливым советологам не так-то просто сделать привлекательную фигуру из брежневского лакея, и хотя специалист признает, что Черненко теснейшим образом связан с брежневским режимом, но, как он спешит обнадежить своих читателей, обладающий хорошим здоровьем (!) новый генсек, к тому же подобравший способных сотрудников, сумеет успешно справиться с проблемами страны и доказывает, что Кучер отнюдь не догматик, и что „хотя мы мало знаем о его убеждениях, нет причин утверждать, что их у него нет”. Автор все же не идет так далеко, чтобы объявить нового кремлевца либералом, иначе, таинственно намекает он, Черненко не пришел бы к власти, но тем не менее его правление позволяет надеяться на потепление в американо-советских отношениях.
        Задерживаться на этом опусе приходится только потому, что он наглядно демонстрирует ценность умозаключений, признанных на Западе некоторых так называемых „специалистов по советским делам.” Как можно серьезно относиться к такого рода „анализу”, если в то время, когда автор статьи в „Вашингтон пост” писал о хорошем здоровье Черненко, все газеты мира обошла фотография с трудом передвигающего ноги дряхлого старца?
        Збигнев Бжезинский, встречавший Черненко в Вене, где оба принимали участие в переговорах Картера с Брежневым, нашел Черненко „живым, веселым, общительным в частных беседах, когда речь шла о незначительном, несущественных вещах. Он становился осторожным и неразговорчивым, когда дискуссия касалась серьезных проблем. В этот момент взгляд его делался хитрым, словно он что-то все время рассчитывал”. Другой наблюдатель заметил, что это взгляд человека, который боится, как бы его не обманули, что свидетельствует о неуверенности в себе. Однако на М. Фишбаха, встретившего Черненко в конце 60-х годов, когда тот посетил статистическое управление в Вашингтоне, он произвел иное впечатление.
        Черненко интересовала возможность использования компьютеров для обработки большого числа цифр. Видимо он думал о том, как применить их в той исследовательской работе, которую вела созданная по его инициативе группа по изучению общественного мнения.
        — Его вопросы были уместны и точны, — замечает Фишбах.
        Когда позднее будущий генсек посетил штаб-квартиру ООН в Нью-Йорке, он удивил всех тем, что не проявил никакого интереса ни к политическим проблемам, ни к людям, работающим в ООН, не выказал никакого желания познакомиться с Нью-Йорком.
        В общем-то неразговорчивый, он ронял резкие, отрывистые фразы, приводя в трепет советских сотрудников ООН. Его тон менялся, становясь более мягким и вежливым, когда он обращался к иностранцам. Тем, кто наблюдал эту способность перевоплощаться, будущий генсек запомнился как человек, легко меняющий маски.
        — В нем полностью отсутствовало чувство юмора. Его интересовала лишь техническая сторона работы ООН, — вспоминает А. Шевченко, бывший в то время заместителем генерального секретаря ООН.
        Шевченко, которому приходилось присутствовать на заседаниях Политбюро, замечает, что Черненко, как правило, редко высказывал свою точку зрения, „всегда поддерживая Брежнева”. Тогда же, когда ему приходится все-таки высказываться, проявлялось не яркость интеллекта, а практичность и деловитость. Он не вызывал к себе уважения среди таких членов Политбюро, как Суслов, Косыгин, считавших его выскочкой, человеком не обладающим нужными качествами для того, чтобы занимать место рядом с ними, и уж совсем не годящегося для роли руководителя.
        Все это так. Однако не следует забывать, что человек этот сумел пройти по всем ступенькам партийной лестницы и несмотря на поражение добиться своего. К тому же многие годы, проведенные в аппарате власти, не проходят бесследно даже для людей, лишенных блестящего интеллекта. Они дают опыт, который способен скрыть отсутствие и ума, и таланта. Именно этот опыт помогает советским руководителям в их переговорах с США.
        Брежнев, имевший дело с пятью американскими президентами, мог уступать каждому из них интеллектуально, но не в опыте.
        Рой Медведев в одной из своих работ приводит выдержку из исследования известного советского биолога по социальной генетике. Сравнив обычных преступников с советскими политическими деятелями, автор приходит к заключению „отсутствие какой-либо щепетильности в выборе средств — основное качество, дающее им неограниченное превосходство над людьми мысли, подлинными специалистами своего дела... как и у уголовных преступников, у них полностью отсутствуют угрызения совести. Это та черта, которая способствует их росту в обществе.”
        Американский посол в Москве М. Тун тщетно пытался завязать с Черненко разговор о советско-американских отношениях. Черненко оставался невозмутимым и в ответ не проронил ни слова. Посол продолжал объяснять, что могут возникнуть трудности с ратификацией обсуждаемого договора в Сенате, и хотя говорил он по-русски, у него создавалось впечатление, что слова его просто не доходят.
        — Он словно не понимал, о чем идет речь. Это заставило сделать вывод, что он мало знает о том, как функционирует американская государственная машина, — пришел к заключению посол.
        Поняв, что его усилия напрасны, Тун закончил разговор несколькими фразами о погоде и отошел в сторону. Память его сохранила, как позднее писал он, образ законченного тупицы.
        В апреле Горбачеву опять приходится выступать в поддержку кандидатуры Черненко — на сей раз на пост Председателя Президиума Верховного Совета СССР. Хотя буквально в считаные месяцы генсек перейдет в разряд „никогда не бывших”, его преемник всячески превозносит его деловые качества.
        Едва заняв пост, новый Председатель тут же поручил формирование правительства все тому же 79-летнему Тихонову, и это лучше, чем слова Горбачева о деловых качествах Черненко, свидетельствовало о том, что он намерен все оставить по-прежнему, или, как говорили в Москве, — „по-брежнему”.
        Безвременье Черненко было тем не менее временем подспудной, ни на минуту не прекращающейся борьбы за кресло генсека,”брежневцы” уже не могли править по-старому, а у их противников из-за разногласий между собой еще не было достаточно сил, чтобы вырвать у них власть.
        Горбачев использует в это время подготовленный для него Андроповым плацдарм.
        Проблемы, унаследованные Черненко, были ужасающими. Экономика не обеспечивала население ни продовольствием, ни самыми необходимыми предметами потребления. Вместо необходимых для нормального трудового функционирования 3000 калорий в день, советские люди в среднем получали гораздо меньше. Плохое питание, алкоголизм, тяжелые жилищные условия привели к падению рождаемости среди русского населения. В 1970 году среди русских она составляла 17,4% на тысячу, к началу 80-х — 14,6%, в то время как в Узбекистане — 33,5%, Киргизии — 30,6, Таджикистане — 34,7, Туркмении - 35,2 процента. Снизилась и продолжительность жизни. За десятилетие она упала с 69,5 до 68, а среди русских — с 68,6 до 66,9; среди мужчин в среднем по стране — ниже 62, а для русских — 60,5.
        В США за тот же период продолжительность жизни достигла в среднем 74 лет.
        Возросла в Союзе и детская смертность. И это в то время как во всех развитых странах она снижается. 33 младенца, умирающие в СССР на каждую тысячу родившихся, — цифра колоссальная. Все это тщательно скрывалось. Ясно, что отдельные меры ничего изменить не могут. Нужна кардинальная перестройка всей системы. Буквально в считанные месяцы слово „перестройка” станет одним из магических заклинаний, с помощью которого советский режим попытается вывести страну из застоя. Для этого нужны колоссальные средства. Получить их можно, ограничив гонку вооружений, прекратив поддержку советских марионеток в разных частях света, закончив войну в Афганистане. Что же скажет об этом новый генсек?
        Но об этом он не говорил ничего нового. Об антикоррупционной кампании почти не вспоминали. Создавалось впечатление, что время остановилось. А после реабилитации и восстановления в партии без перерыва в стаже 94-летнего Молотова даже казалось, что оно обращается вспять. Затем было объявлено о бойкоте Олимпийских игр. Эмиграция была почти прекращена. Принимается новый закон, ограничивающий контакты советских граждан с иностранцами. Репрессии против диссидентов усиливаются. Отбывающим заключение даются дополнительные сроки. А затем Черненко обращается к стране с речью.
        Когда-то те, кто служил в пропагандистских органах, отличались умением говорить. Пусть ни о чем, но язык у них был хорошо подвешен. Черненко и этим не мог похвастать. Держась за текст, как слепой за поводыря, он боялся оторвать голову от лежащей перед ним речи. Слова едва различимыми звуками вываливались у него изо рта. И вдруг он замолчал. Наступила пауза. Тишина. Зал смотрел на трибуну и не мог понять, что происходит. А генсек перебирал листы и молчал. Кое-кто подумал, что речь окончена. Так, мол, надо. Мало ли чего не бывает... А может, заболел внезапно. Память отшибло. Такое тоже ведь бывает. Раздались робкие хлопки. За кулисами помощники не знали, что предпринять. У всех в памяти свежа еще была брежневская речь в Баку, когда ему дали не тот текст. Может, и сейчас кто-то что-то перепутал?
        Наконец генсек отыскал то, что ему нужно, и закончил речь.
        На следующий день, когда ТАСС передал ее полный текст, выяснилось, что важный абзац, касающийся советско-американских отношений, и был тем, что потерял генсек. Было ли это случайно? Во всяком случае, мартовская речь Черненко сенсации не вызвала. В ней не было ничего нового. В ней не было даже попытки подойти к решению тех проблем, которые столь важны для страны. Какие-то нюансы, вроде упоминания разрядки, заставили советологов предпринять активные поиски того, что, возможно, скрыто за внешне невыразительным, тусклым текстом речи. А один даже поспешил заявить, что „Черненко пользуется убогим жаргоном советских аппаратчиков, но его мысли ясны”... Как он это сумел угадать — остается загадкой. Речь нового генсека являла не только образец отсутствия мысли, но и суконного языка. И в этой суконности, казенной серости и тусклости проявился весь Черненко. Полуграмотный партиец, влезший в Кремль, уверенный в том, что как бы он ни говорил, его все равно будут слушать и аплодировать там, где положено. Стоит ли беспокоиться?
        Упомянув о разрядке, Черненко как бы вызвал тень того, кому он обязан был тем, кем стал. Так что вряд ли черненковский вариант разрядки многим бы отличался от брежневского.
        Важно обратить внимание на то, что в Кремле поняли, насколько полезной для Советского Союза оказалась политика разрядки, и потому использовали все возможности для возобновления ее. Однако при всем том, что выгоды такой политики перевешивали ее недостатки, в советском руководстве по поводу продолжения детанта единого мнения не было. Ведь как-никак, а детант способствовал росту инакомыслия. Чему отдать предпочтение: торговым отношениям с Западом и тем самым поправить положение в экономике и пойти на риск роста диссидентства или замкнуться и оставить все как было?
        Почти за 80 лет до этого на трибуну Государственной Думы поднялся человек, которого называли надеждой России. Петр Аркадьевич Столыпин говорил о земле: „...приравнять всех можно только к низшему уровню. Нельзя человека ленивого приравнять к трудолюбивому, нельзя человека тупоумного приравнять к трудоспособному. Вследствие этого культурный уровень страны понизится...”
        Слова эти оказались пророческими. Именно так все и произошло. Столыпин, однако, был полон оптимизма и мечтал о том, что если изменить „условия, то они должны привести к новому перевороту, и человек даровитый, сильный, способный силой восстановить свое право на собственность, на результат своих трудов...появится.”
        Между тем приближались выборы в Верховный Совет, и местом своей речи претендент в генсеки избрал городишко Ипатово неподалеку от Ставрополя. Как известно, во время так называемой предвыборной кампании соблюдается строжайший протокол. Чем ближе день выборов, тем важнее лицо, которое выступает перед избирателями. Так, всего несколько дней после пленума, избравшего Черненко, страна узнала, что, согласно официальной партийной иерархии, третьей по значению фигурой в государстве теперь является Горбачев. После него с предвыборными речами выступают только двое: глава правительства Тихонов и глава партии Черненко. О чем же говорил жителям Ипатова их земляк? Обещания лучшей жизни они слышали многократно. О том, что коммунизм будет когда-нибудь построен, тоже слыхали. Никита Сергеевич заверял, что нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме, и это обещание вслед за ним торжественно повторила и партия. Но кто помнил, о чем говорил какой-то генсек, да еще более двадцати лет назад? Ведь это колоссальный срок для советского человека, не успевающего уследить за всеми бесчисленными заботящимися о
нем партийными постановлениями и решениями! И какая нагрузка для памяти! Ведь если помнить все, что было обещано и не выполнено, так и работать в честь каких-то там очередных решений не захочется. Михаил Сергеевич предпочел о коммунизме долго не распространяться. Он обратил свое внимание на проблемы зрелого социализма? Они были многочисленны и весьма серьезны. Оказывается, плохо обстояло дело с промышленностью, которая нуждалась в модернизации и руководство которой оставляло желать лучшего. Никуда не годилась дисциплина самого передового рабочего класса в мире. Серьезнейшей проблемой стала коррупция. А уж о состоянии сельского хозяйства и говорить нечего. Эту область Горбачев знал лучше, чем кто-либо другой. Ведь она разваливалась под его непосредственным руководством. И теперь оно походило на разбитое корыто, а он — на стоящего возле него рыбака. Если бы те, кто слушал Горбачева, были настроены оценить сказанное им критически, если бы они захотели мыслить критически, то они должны были задать себе вопрос: „Если такое общество называется развитым социализмом, то стоило ли столько сил и средств тратить
на его создание?” Что думал по этому поводу Горбачев, мы не знаем, но, очевидно, перечисляя все эти недостатки, каждый из которых вырастал в грандиозную проблему, он, по примеру своих партийных предшественников, хотел убедить аудиторию, что вот если все это устранить, то тогда все будет хорошо. И вот это уже отдавало хлестаковщиной. Ведь он-то знал, что модернизация промышленности требует колоссальных средств, которых без сокращения военных расходов получить неоткуда. Но о сокращении военных расходов он ничего не сказал. И это в то время когда даже неизмеримо более богатая Америка не может позволить себе тратить на вооружению и армию столько же, сколько Советский Союз. Знал Горбачев, что главный очаг коррупции — это партийное руководство. Именно оно, пользуясь тем, что ему подчинены и суд, и милиция, не считается ни с какими законами и порядками. Конечно, можно было отнести эту предвыборную речь претендента к очередному сотрясению воздуха пустыми словесами, но у советских людей все-таки возникала надежда. А вдруг, прийдя к власти, он и вправду осуществит то, что обещал? Ведь что ни говори, а сейчас он
на вторых ролях, подождем и поглядим, что будет, когда станет он первым. Сколько ждать, никто не знал. Однако скоро стало известно, что на какой-то спектакль в Большом театре Черненко внесли на руках. Повторялась знакомая картина. Под руки вели Брежнева, не мог сам двигаться Андропов, несут Черненко. Способен ли еле дышащий больной эмфиземой генсек руководить страной? Как бы проясняя сложившееся положение, 15 марта главный редактор „Правды” Виктор Афанасьев в интервью шведской газете „Дагенс Нюхетер” сказал, что Горбачев является сейчас вторым генеральным секретарем.
        В горах под Пятигорском, где воздух чист и наполнен ароматом сосновых деревьев, для генсека закончили строительство новой дачи, куда он и скрывается в июле. Погода оказалась неудачной, дышать ему здесь трудно, и его перевозят в Крым. Охрана вокруг выставляется такая, какой не было даже ни при Сталине, ни при Хрущеве, ни при Брежневе. Но вдруг охрана исчезает, а Кучер обнаруживается в темно-сером здании Кремлевской больницы на улице Грановского.
        А Горбачев, отдохнув в Пицунде, вновь отправился за рубеж. На сей раз в сопровождении своей жены Раисы. Их принимали в Англии. Местом для ленча был избран бывший некогда резиденцией Генриха VIII Хэмптон Корт. При свечах, так как во дворце нет электричества, гостям подавали лососину на пару, молодого барашка и шоколадный мусс. Потом их пригласили осмотреть Вестминстерское аббатство. Горбачева привлекли надгробия Уинстона Черчилля и Чарльза Дарвина. Он задал загадку настоятелю Вестминстера, заметив, что испытывает такое чувство, будто уже бывал здесь раньше. Затем озадачил хозяев, заявив в Британском музее, что если кого и следует порицать за марксизм, то это музей, в котором занимался своими изысканиями Маркс. В общем, Горбачевы произвели сенсацию. Молодой, двигающийся без посторонней помощи лидер и его жена, пытающаяся даже говорить с детьми по-английски — это ли не символ грядущих перемен в Советском Союзе! Запад можно понять. Ему настолько надоело зрелище дрожащих, поддерживаемых под руки, едва шевелящих языком кремлевских полутрупов, что он рад был, когда наконец-то появился человек, который
может нормально говорить и ходить. Это позволяло надеяться, что и мыслить он будет нормально. В общем, Запад хотел быть очарованным, и потому очаровать его большого труда не составляло.
        Затем британский премьер-министр пригласила Горбачевых в свою загородную резиденцию — Чекере. Как и ее московский гость, она предпочитает вести беседу в узком кругу, без каких-либо дипломатических комплиментов, сразу переходя к делу. Сидя на белом с малинового цвета рисунком диване под портретами работы Констебля и Рэйнолдса, созданными в те, теперь уже легендарные времена, когда слова „Правь, Британья” были не просто строчками из гимна, но отражением реальной мощи британской империи, оба лидера вели разговор о проблемах их стран. Как это ни покажется необычным на первый взгляд, но именно у М. Татчер Горбачев мог почерпнуть больше, чем у кого-либо еще. Ведь она тоже приняла страну в состоянии, близком к кризису, о котором будущий генсек пока еще молчит.
        — Наша беседа, — рассказывала потом М. Татчер, — напоминала английский летний день. То нагрянет гроза, то опять солнечно. Но мне кажется, что он понял, что контролем всего из центра можно добиться от людей только минимума. Если хотят получить от них максимум, то для этого им надо дать реальный стимул.
        Татчер было легче. Капитализм в Англии не был уничтожен, и именно капиталистическая система и сама явилась стимулом и предоставила людям стимул, побуждающий их работать лучше, производить больше.
        Хотя она потом и скажет: „Мне нравится Горбачев. С ним можно вести дела”, — М. Татчер все-таки поняла, что этот энергичный молодой человек отнюдь не намерен отказываться от советского наследия и что Западу надо по-прежнему оставаться настороже.
        Из Лондона Горбачев отправился в Эдинбург. И здесь опять, как и в Канаде, ему пришлось прервать свою поездку. Тогда заболел Андропов. Теперь репортерам на аэродроме он объяснил, что должен вернуться в Москву, так как умер маршал Устинов. Но дело, конечно, было не только в том, что Горбачев должен был присутствовать на похоронах маршала. Здесь следует вернуться на несколько месяцев назад.
        6 сентября после длившейся семь недель болезни дал знать о себе Черненко. И в тот же день стало известно, что в связи с переходом на другую работу освобожден от обязанностей первого заместителя министра обороны и начальника генерального штаба маршал Николай Огарков. Внешне вроде бы ничего необычного, но возникал вопрос: на какую работу может переводиться человек, занимавший столь высокую должность? Поскольку газеты молчали, опять поползли слухи. Маршал якобы вовсе не понижен в должности, а назначен командующим Западным театром военных действий, готовящим наступление на Западную Европу. При этом досужие знатоки припоминали, что в 56-м году в разгар войны между Израилем и Египтом знаменитому военачальнику Второй мировой войны маршалу Константину Рокоссовскому поручили командование Закавказским военным округом, что служило намеком на возможность посылки советских войск на помощь терпящим поражение от израильтян египтянам. Тогда до этого не дошло. Почему же теперь срочно потребовалось направлять маршала Огаркова туда, где в течение долгого времени успешно делал то же самое командующий войсками
Варшавского пакта маршал Куликов? Явно здесь было что-то не так. Тогда, может быть, шестидесятишестилетний маршал просто ушел в отставку? Но в таком случае его обязательно наградили бы каким-нибудь орденом. Но поскольку ордена не было, оставался лишь один вывод: маршал пал жертвой очередного столкновения между армией и партократией. Теперь вспомнили о его статье, появившейся в мае в „Красной звезде”. В ней он, хотя и не прямо, но тем не менее довольно ясно высказался критически о советской ядерной стратегии и в весьма туманной форме упомянул об электронной революции. По сути дела маршал бил тревогу по поводу неминуемого отставания советской военной машины, если она не получит нового оснащения. А это значило, что многое из того, что находится на вооружении советской армии, или уже устарело, или вот-вот устареет. В таком случае требовался и пересмотр всей советской военной доктрины, ориентированной на достижение превосходства над противником на суше, в воздухе, на море и космосе, как о том пишется в статье, посвященной военной стратегии, в Советской военной энциклопедии 1977 года. Выводы, к которым
приводила статья маршала Огаркова, говорили о том, что для поддержания требований доктрины необходимо было новое вооружение, а это означало колоссальные затраты, на которые советское руководство пойти не решалось. Но даже и опубликование такой статьи не могло повлечь отставки Огаркова. Подобные же взгляды высказывались и Куликовым. Однако его не уволили. Причина заключалась в личности начальника генштаба. По-видимому, он обладал амбициями, которые напомнили номенклатуре времена маршала Жукова, за „антипартийные действия” отрешенного от должности министра обороны. В той неопределенной обстановке, которая создалась в связи с болезнью генсека и развернувшейся закулисной борьбой, номенклатура предпочла не рисковать и убрать подальше слишком независимого и явно претендующего на пост министра обороны и кто знает на что еще, Огаркова. Номенклатура одержала победу. Ее превосходство оказалось решающим. Но увольнение Огаркова отнюдь не означало, что можно было быть совершенно уверенным в покорности армии после ухода со сцены маршала Устинова. Вот почему Горбачев поспешил в Москву.
        Правление Черненко закончилось так же быстро, как и предыдущее. Кашляющий, задыхающийся правитель, которому самому не хватало воздуха, не сумел вдохнуть его и в одряхлевшую советскую систему. И он, как и два его предшественника, являл собой символ этого одряхления. Они наглядно демонстрировали вырождение созданного Лениным режима. Если раньше он поддерживал себя безоглядным ограблением ресурсов страны, то через шесть десятилетий после его возникновения все то, что сходило с рук благодаря богатству страны, теперь вылезало наружу. Черненко ничего не изменил и изменить не мог. И при нем советская действительность, как и при Брежневе вполне укладывалась в шесть пунктов:
        1) В Советском Союзе нет безработицы, но и никто не работает.
        2) Никто не работает, но производство растет.
        3) Производство растет, а магазины пусты.
        4) Магазины пусты, а на семейных торжествах столы ломятся.
        5) Столы ломятся, но все недовольны.
        6) Все недовольны, но все голосуют „за”.
        Москвичка, которую в эти дни попросили прокомментировать сложившееся положение, ответила: „Мы были триста лет под монгольским игом, триста лет нами правили Романовы, триста лет будем терпеть большевиков. Мы терпеливы и пассивны”.
        И 11 марта по московскому радио опять зазвучала ставшая столь привычной траурная музыка. На следующий день вышли газеты. Они сообщали о смерти очередного генсека. Но сделано это было не так, как всегда. Обычного в таких, случаях портрета генсека на обрамленной траурной рамкой первой странице не было. Вместо этого на ней красовался портрет нового генсека, а все, что касалось смерти Черненко, было перемещено на вторую полосу. Необычным было и то, что о смерти одного генсека и об избрании другого стало известно в тот же самый день. В два часа дня диктор московского радио прочитал сообщение о смерти Черненко, а в шесть часов вечера его титул перешел к Горбачеву. Однако как произошло его избрание, оставалось загадкой. Прежде всего возникал вопрос, сколько членов ЦК удалось собрать в Москве с тех пор, как 10 марта умер Черненко? Из десяти членов Политбюро на том заседании, где решался вопрос о кандидатуре генсека, не присутствовало по крайней мере двое. Щербицкий был в Америке, а Кунаев остался по каким-то причинам в Алма-Ате. Так как андроповцев в Политбюро к тому времени было пятеро, то отсутствие
двух членов Политбюро оказалось весьма кстати. Оно давало возможность избежать ничейной ситуации, при которой вопрос избрания пришлось бы решать там, где его согласно уставу партии и должно было решать — на пленуме ЦК. А так как большинство его по-прежнему составляли брежневцы, нетрудно догадаться, какая судьба ожидала бы там сторонника андроповской линии Горбачева, если бы против него