Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.


Библиотека / История / Сурская Людмила: " Норильск Затон " - читать онлайн

Сохранить .
Норильск - Затон Людмила Анатольевна Сурская

        «Затон»  — Это реальное место. Я там жила, видела вырубленные в вечной мерзлоте землянки, где ночевали первые заключённые, строившие лагерь. Сохранившиеся сторожевые лагерные вышки мозолят глаза. Вымывающие весенним потоком кости белеют на солнце. Я говорила с директорами заводов, что когда-то сидели там и приплывали на него, ведомые ностальгией. Сидела на берегу с потомками местных жителей, навещающих Затон. Наверное, это и послужило быстрому написанию романа. В нём большая часть реальность: прошлого сталинских лагерей и затерянного в тундре ракетного дивизиона конца 80-х, с ловлей бежавших в тундру заключённых, дежурством у найденного в лесу рыбаками тайника с радиостанцией и строительством сгоревшей дизельной тоже.
        Время: переплетение 50-х и 90-х. Развал.
        Идея: Рассказать наши женские непростые истории. Очень хотелось, посадить за один стол писавших доносы, сидевших по ним в лагерях и охранявших их, а также женщин, которые при этом страдали. Теперь мы знаем чего стоят доносы. Знаем и то, что написанием их движет зависть. Но перестали ли писать их? Не перестали. Пишут. Мы не можем забывать историю, но мы и не должны расшибать лоб об неё, круша в пылу всё, что попало под руки. Проба сплести из прошлого «Затона» и «Затона» 90-х женский роман.
        Её можно было назвать — это случилось в СССР. Её изюминка в удивительной простоте. Это попытка в женском романе захватить пережитые людьми и страной темы. «Затон»  — это место на реке за Норильском, утопающее в тисках вод реки и болот. На этом клочке земли сошлись дороги кровавого лагеря сталинской эпохи и ракетного дивизиона. Их разъединяло время, но сводил в едино клочок земли. Там, где когда-то потерялись дорожки их родителей, несут службу дети. «Затон»  — пристанище зеков сталинских лагерей и военного люда в конце 80-х. Здесь пересеклись судьбы принявшего военное хозяйство майора, его матери, прилетевшей в гости, и отца, сидевшего когда-то тут же, на «Затоне». Он пропал на широких просторах страны с приходом амнистий 53-его. Судьба, безжалостно разбросав их в самом начале жизни, сводит в один день, час, минуту в одной точке и это «Затон». Книга пронизана светом и теплом и непременно заполнит вас радостью от знакомства с героями. Книга о том, как может человек любить, сколько способен простить, и так ли уж нужна эта затея с переписыванием истории кому-нибудь. Все ищут национальную идею России,
головы сломали, а ведь она так проста- не переписывать и не отрекаться от истории, не идти стенка на стенку и подвести под фундамент крепкую надёжную семью. Именно на ней во все века держалась Россия. Вот семья и вернёт потерянные качества и укрепит веру.

        Людмила Сурская
        НОРИЛЬСК — ЗАТОН, ИЛИ ТАМ, ГДЕ КРУЖИТЬСЯ ВОРОНЬЁ

        Борт до Норильска

        Летим, летим, летим!  — сияют глаза ребёнка. Не в силах сдержать в себе такой восторг он вопит:- «На самолёте, ура!» Лиза улыбаясь заняла место в салоне рядом с мужем, и с пыхтением протолкнувшимся, торопясь, разместиться у окна, сыном. Устроившись, включила музыку. Она немного волновалась. Впереди ждал долгий, совсем нелёгкий перелёт в край жестоких вьюг и холодных ветров, а она ещё никогда не летала на самолёте. Переезжали часто, но всё поездом или машиной, а тут полёт и совсем непростой. Подумала, что наверняка надо вспомнить о чём-то приятном и думать только об этом весь перелёт, глядишь время и пролетит. Пристегнув её, Илья уткнулся в журнал. Тимка прилип к окну. Ему нравилось. Она боялась летать, только никому не признавалась в том. «О чём же подумать мне?  — прикрыв глаза, решала она.  — Самое время переключиться от полёта. Например, вспомнить, как ездили с Ильёй по туристической путёвке этим летом. Почему бы и нет? Вполне подойдёт. По красивым местам погуляли». Их знакомые катались по Болгарии, а они «своё» смотрели. Взяли путёвку и поехали по Украине. Ребята, с которыми довелось служить,
много рассказывали о своей республике, советуя заглянуть во Львов с его рыцарским замком, Винницу с «Волчьим логовом», бывшей ставкой Гитлера, старый Хмельницкий и древний Киев. В какой городок не завернёт автобус — везде старина, история. Самчуки,  — до этой поездки они с Ильёй и не знали, что есть такое место в их стране. Оказалось — прелестная усадьба. Жёлтые кувшинки и купающееся солнышко в бликах тихого пруда. Они ездили без Тимки, которого оставила у себя свекровь. И чувствуя себя свободными, нет, не так, окрылёнными, целовались, прячась за деревьями, пропуская мимо ушей слова экскурсовода. Птичий щебет и басовитое гудение или пение ветра в вершинах могучих парковых крон сводили с ума. В местах тех лучше, конечно, побродить, подумать одной, а не с горящим огнём Ильёй, тени там подвижны, а время — неторопливо, но как уж получилось, тем и пользовались. В жизни не всегда всё происходит, как нам хочется и с ним тоже неплохо, правда, в его объятиях не до дум. Нас водили вдоль усадьбы, построенной по моде тех далёких лет, где было «бегство от светской суеты к простой сельской жизни», романтическое
уединение кукольных дворцов среди больших английских парков. Беседки из каменного плетения, сказочные домики над рекой, фонтан, часовня, оранжереи, китайский павильон и каменные львы, сторожащие вход. Всё наталкивало Илью на новые безумства. На нас уже недобро косились и вызывающе оглядывались. А он, словно обезумев от этой красоты и свободы, оторвав её от земли, носил на руках и, зажимая в каждом казавшемся ему удобном месте, целовал. Лиза краснела от смущения и удовольствия одновременно. Ей никогда не забыть ту поездку. Она никак не успевала слушать рассказ экскурсовода. Сначала боролась с его напором, а потом поняла, что рассказ гида для неё не так уж и важен. Кто спорит: познавательно, но главное-то в её жизни — это он. Она, захлёбываясь счастьем, ловила моменты, когда он прижимал её к себе. Так чего же ещё!? Неожиданно начал накрапывать дождь. Развалины замка не служили защитой. Умыкнув её от экскурсии, внимательно осматривающей старый замок, муж, тяжело дыша, втиснувшись в тесную каменную нишу, шептал ей на ушко:
        — Она всё не так и скучно рассказывает. Представляешь, крошка, какие балы кружили в этих залах и страсти тоже, сводя с ума чопорных девиц, бушевали тут. А вокруг, сад с каменными скамьями. Ночь. Слышно, как возятся и гудят насекомые. Крик какой-то ночной перепуганной птицы, скользящей тёмной тенью по освещённым лунным светом деревьям, пронизывает темноту. Горящие факелы на стенах замка и дверях манят тайнами, а дорожки зовут вглубь.
        Она задохнулась спеленённая его руками. От большого и сильного тела мужа шло тепло, уже пьяной от такой близости Лизе больше ничего и не надо было. Какая ещё к лешему экскурсия. Только он и она, вдвоём. Его губы, скользя по волосам на виске, щекотали щёку. Они были сейчас совсем близко от её губ, дразня и соблазняя.
        — Я чувствую себя так, как будто стою не в нише, а на самом краю стены замка. Ещё один шаг, ещё одно незаметное движение, и я стремительно полечу вниз,  — подняла она на него глаза,  — ты сводишь меня с ума не хуже рыцарей, скрещивавших тут мечи.
        — Меч, я, пожалуй, потяну, но вот их моду: с шерстяным обтягивающим трико,  — уволь. Мне больше наши джинсы по нраву. Давай отмотаем время на тысячу лет назад. Мы плутаем в этих каменных коридорах. Нет, не так, я похитил тебя у твоего отца, и мы, прячась, бежим по ним. Мои губы смыкаются на твоих губах. Ты дрожишь от холода каменных стен и горишь от жара моих рук, а твои губы тёплые, мягкие и дрожащие тают в моём поцелуе.
        Этот его горячий шёпот поднял в ней воспоминания их первого поцелуя. Лиза слышала от подружек, как от мужских губ воспламеняется кровь и дрожат колени. Но её это долгое время обходило. Подружки часто и каждый раз безнадёжно влюблялись, а у неё не случилось. Слушая девчонок, она гадала, открытыми или закрытыми при поцелуе будут её глаза, не помешают ли носы. Сможет ли она дышать. И вот свершилось. Дождалась и она своего часа. Идя вечером по парку, на первом их свидании, кажется, это был поход в кинотеатр, после фильма Илья пошёл её провожать. Лиза всё время спотыкалась. Илья взял её впервые под руку. Что тогда чувствовала! Она до сих пор помнила ощущение надвигающегося на неё счастья. Так не бывает, замирала она от страха, не отталкивая его. Прохладный весенний вечер заползал под тоненькую кофточку, но внутренним женским чутьём уже догадалась: холодно ей не будет. И тут, словно почувствовав это, его сильная рука взметнулась к её плечам, обняв. Почти незнакомый на тот момент парень, склонившись к ней, резко сомкнул губы на её губах, заставив всё её существо затрепетать от неожиданности и удивления.
Едва только его губы нашли её рот, как Лиза вспыхнула, а он, естественно, понял, что это её первый поцелуй. Ухмыляясь, Илья отстранил её, а она долго стояла, качаясь с закрытыми глазами ожидая продолжения. Но, не дождавшись, открыла, удивлённо глядя на него снизу вверх. Она была обижена тогда и расстроена. Что же он сказал ей? Ах да…: «Ты никогда не целовалась, малышка, как же такое возможно?» Она что-то невнятное промямлила ему, а он привлёк её к себе, опять припав к губам. Его поцелуй стал мягче, а губы заскользили по её напряжённому лицу с нежной настойчивостью. Поцелуи были ласковыми и лёгкими, словно весенний цвет. Жар растекался по телу от мужских рук, ласкающих её худенькие плечики, от страстных губ, не отрывающихся от её рта. Лёгкий вздох невольно сорвался тогда с её губ, и она не оттолкнула, не убежала, а отдалась этому безумному наслаждению. Его губы были тёплыми и умелыми, ясно, что он был не новичком в этом. Ей страшно хотелось, чтобы те сладкие минуты никогда не кончались. Её пугала только своя неопытность и незащищённость перед безумным чувством к нему. Она дрогнула тогда под его руками,
а он, почувствовав это, крепче сжал её плечи, теснее прижимая девчонку к себе. Она почти потеряла сознание, когда его язык, очертив контуры её губ, вдруг метнулся дальше. Руки сами по себе взлетели за его спину, вцепившись там в рубашку. И она явно почувствовала жар его сильного тела. К своему ужасу Лиза ощутила, как её тело тает в его руках, становясь покорным, сливаясь с ним. А его губы всё настигали и настигали её пылающими поцелуями, от которых она задыхалась. Дыхание бурлило где-то в горле. Язык запал к нёбу. Жар заполыхал огнём, ноги не держали, и она почти висела на его руках. Жажда нарастала, её грудь, крепко прижатая к его телу, плавилась, стекая горячими ручейками воска вниз живота. Что там говорить: сошла с ума в один миг. Лиза и раньше чувствовала, как тепло растекается по телу, даже от одного лёгкого, нечаянного его прикосновения руки, локтя, а тут, такой огонь. Идти тогда она уже не могла, и, оторвав её от земли, он нёс какое-то время на руках, пока Лиза не успокоилась. Она была по его меркам ещё соплячкой заканчивающей школу, а он уже, в общем-то, взрослым парнем с последнего курса
военного училища. Бог мой, сколько уже прошло с тех дней лет. Он стал её мужем, родился сын, а вот сейчас в том древнем замке, он целовал её с не меньшим жаром и сжимал в своих объятиях с испепеляющей её тело страстью. Только тогда прелесть заключалась в её неопытности и чистоте, а теперь с точностью до наоборот. Его пленила чувственная, пылкая женщина, способная оценить его бурлящую страсть и ответить на неё. Хорошая была поездка, а вот сегодня они летят в Норильск, как оно будет там, в холодных краях, с её любовью. Она поднесла руку к лицу и с удивлением обнаружила — оно мокрое. «Плачу. С ума сошла. Не хватало ещё, чтоб Илья заметил мою сопливость. Так и есть».  — Ужаснулась она поняв, что он на неё смотрит. Осторожность запоздала.
        — Лизонька, что ты, детка?  — раздался голос мужа над самым ухом.
        «Как будто только и ждал, когда я закончу вспоминать»,  — напугалась Лиза, торопясь вытереть глаза и щёки. Всё было напрасно, даже её оправдательный лепет.
        — Я не плачу. Просто вспомнила, как мне было хорошо в тот вечер, когда ты меня первый раз поцеловал.
        — В чём проблема-то,  — ухмыльнулся муж, наклоняясь к ней,  — повторить?
        — Не безобразничай,  — испуганно огляделась она по сторонам.
        — Я-то грешным делом подумал, что ты тундры испугалась?
        Испугалась ли она? Да нет… Никель, медь и кобальт,  — так именуют три «кита», на которых стоит Норильск. Именно сюда получил свое новое назначение майор — ракетчик Илья Александрович Седлер. Город — это, в первую очередь, комбинат. Производство металлов на Норильском комбинате началось еще во время Великой отечественной войны. И если 23 июня 1935 года считается днем рождения Норильска, то день рождения норильского металла — 29 апреля 1942 года. Это крупнейшее предприятие по производству цветных металлов. А точнее — это «комбинат комбинатов». Не поленившись, Илья специально сгонял в библиотеку, где просмотрел и перечитал все, что нашел об этом городе, находящемся далеко от больших городов и железных дорог. Прячется себе в снегах никому, не мозоля глаза. Он скосил глаза через голову жены в маленький естественный экран. Из окошка Ила только облака и видны. Маленький сынишка Тимофей, не отрываясь, до мушек в глазах, смотрит, крутясь на кресле словно на гвоздях, в иллюминатор, пытаясь рассмотреть там белую тундру. Под Норильском — вечная мерзлота. Под любым домом земля может оттаять, дом покоситься и
разрушиться. Вот почему каждый норильский дом стоит на сваях. Они вморожены в грунт. Вечная мерзлота здесь из врага превратилась в союзника. По определению прессы и науки Норильск — суровый город, а он везет туда семью. Илья не просто молчал, он маялся, согревая худенькую руку жены в своей. Ведь его девочка даже не представляет, куда он ее тащит, на что обрекает. Да еще и зимой, когда волком воет ветер, а уличные термометры подкрашенного спирта (ртутные градусники замерзают, что там говорить, при температуре -39ЊС) съеживаются. Не в самое лучшее место на планете Земля он ее везет. Снег лежит здесь с сентября до июня. Город семидесятой широты: восемь-девять месяцев в году свирепствует тут хозяйка-зима, тогда солнце надолго покидает арктическое небо, и тундра погружается во тьму полярной ночи, как на дно океана. Только зори да сполохи сказочных северных сияний озаряют ее сонный покров. Очень страшны те бури, когда мороз породнится с пургой. А он сорвал Лизу с Тимкой именно в тундру, если б ещё это был город, не так бы тяготился виной. В такое время трудно и людям, и всему живому в тундре. Как она
переживет все это. Говорят, самая опасная пурга — «черная», когда становится совсем темно от хаотической бешеной пляски ветра со снежной пылью. Но ведь все когда-нибудь кончается, и оканчивается и она. Надо только потерпеть, пережить… Офицеры, побывавшие в этих местах, рассказывали, что в короткое полярное лето три-четыре месяца тундра очаровательна — она шумит вешними водами, звенит от птичьих голосов, манит бесконечными просторами и яркими, встречающимися только тут красками. Но это позже, главное, пережить зиму. А там глядишь, и до тепла дотянем. 67 суток подряд — полярный день — днем и ночью светит, не скрываясь ни на минуту за горизонт, солнце. Но это уж как-нибудь перетерпится: лето — не зима.
        — Пап, смотри свет, внизу под нами,  — затеребил отца Тимошка.
        — Аэропорт, садимся,  — наклонился к нему Илья.
        А у сына уже новый вопрос на языке:
        — Нас встречают, как мы будем добираться?
        — Да,  — вездеход уже наверняка стоит.
        — А почему не такси?
        — Мы едем в тундру. Такси идет только до Норильска, нам дальше, Тимоша.
        У него враз рисуются на лице огромные глаза и страшный азарт.
        — К оленям?
        — Почти.
        Тимка мечтательно закатил только что таращившиеся глаза.
        — Вездеход тоже неплохо.
        — Ты откуда знаешь?
        — Подумаешь! Что в нём такого… Я по телику видел!
        «Пацану пять лет, и он любопытен, и непоседлив. Говорят: затон весь в болотах и воде. Нужно смотреть в оба глаза за ним, а то и до беды недалеко».
        Илья почувствовал, как вышло шасси, и колёса лайнера коснулись аэродромных плит. Самолет подпрыгнул и, прокатившись еще немного, застыл на отведённом ему под разгрузку месте.
        — Пап, а почему мы не идем?  — нетерпеливо ёрзал мальчишка.
        Илья терпеливо объяснял. В кой случай доводится побыть с сыном вот так. Служба занимает всё время и пацаном занимается в основном Лиза, поэтому нельзя отмахнуться от его любопытства и утиных вопросов.
        — Пограничный контроль.
        — Зачем?
        — Так надо, потерпи.
        — А что они с нами будут делать?
        — С нами, ничего.
        — Тогда зачем они?
        — Документы проверят.
        — Зачем?
        — Город закрытый, тебе пока не понять, поэтому и не задавай так много вопросов. Видишь, мама сидит спокойно, ожидая, а ты как на гвоздях.
        — Сравнил, мама переживает, а мне всё равно.
        — Ты так думаешь?  — оторвав взгляд от сына, повернулся Илья удивлённо к молчаливой жене. С ней действительно не всё в порядке, всю дорогу сидит отрешённая и нахохлившаяся. Неужели сын прав и она боится. Гадать гадал, но спросить не решился. Осторожно тронув за плечо, заговорил о другом: — Лиза, приготовь документы, зелёные фуражки идут.
        По окончанию всех условностей, проверок и церемоний, наконец, добрались до зданий аэропорта. Оставив их на диванчике в тепле, Илья пошёл искать встречающих его людей. О дате приезда он сообщил заранее, значит, должны быть таковы.
        Поджидал их у входа в аэропорт старый прапорщик, высокий и усатый.  — Илья Александрович?  — спросил он, козырнув Седлеру.
        — Да, вы меня встречаете?
        — Так точно.
        — Пойдёмте со мной, я жену предупрежу, что пешком идти не придётся,  — после небольшой паузы и гляделок, улыбнулся он насторожённому усачу, одетому в унтайки и меховой костюм. Его завязанная шапка под подбородком, казалось, срослась с усами.  — И с вещами поможете.
        Поймав носившегося по этажам сына и найдя мечущуюся, не решающуюся бросить на произволяще вещи жену, чтоб удариться в бега за Тимофеем, Илья представил шедшего за ним прапорщика и, сунув руку сына в её дрожащую ладонь, попросил:
        — Лиза, держи его покрепче. Тимошка, посиди с мамой на диванчике, и чтоб не было такого больше облёта территорий. Понятно, не слышу ответа?
        После длительной паузы тот сказал:
        — Ладно.
        — Мы чемоданы заберем и поедем. Идемте, прапорщик, ваше имя-отчество?
        — Александр Николаевич Никитин, товарищ майор.
        Взгляд вдумчивый, ум наблюдательный. Спокойный. Несмотря на совсем не пыльную работу, аккуратный. Это внушило Седлеру к нему уважение и расположило к себе.
        — Помогите вещи получить и перенести. Транспорт какой?  — попросил он.
        Прапорщик доложил:
        — Вездеход, новый получили, есть еще два в наличии в стадии ремонта.
        — Чего же не списали?  — заинтересовался по ходу Илья.
        — Ремонтируем. Тундра. Нужен запас. Вы в курсе?
        — В общих чертах. По книгам, учебникам, да фильмам.
        — Семью в Норильске будете оставлять или на «затон» заберете?
        — Со мной, Александр Николаевич.
        — Ну, и хорошо,  — с облегчением вздохнул прапорщик.
        — Что ж так-то?
        — Без семьи одно баловство. Неполноценный получается командир.
        Было в этом усаче что-то чрезвычайно Илью поразившее, заметно отличающее его от других. Наверное, серьёзным отношением к жизни, самостоятельностью суждений, подумал он тогда.
        Забросив многочисленные чемоданы и сумки в брезентовый кузов ГТСКи, Илья вернулся за женой и сыном, на этот раз чинно высиживающим около матери. «С чего бы это такое послушание?»  — засомневался он, проследив за взглядом мальчишки. «Понятно!»  — тут же постарался спрятать улыбку Илья. Слева разместились узкоглазые оленеводы в оленьих унтайках и расшитых бисером собачьих шубах: «Ага! Напугался, пострелёнок!» Но с появлением отца страх прошёл, и мальчишка мигом слетел с дивана.
        — Папка пришёл!  — закрутился он возле него, хватаясь за шинель.
        — Ну, давайте, одевайтесь, и в путь,  — бодренько известил тот их.
        Лизонька улыбнулась, но улыбка получилась фальшивая, она волновалась.
        — Дорогой, ты всё забрал, ничего не потерялось?
        Илья, одарив это хрупкое создание нежным взглядом, обнадёжил:
        — Всё долетело, чемодан один помят, но это ерунда.
        Она глубоко вздохнула и указала своим мужикам на диванчик:
        — Как говорится: в добрый путь… Присядьте на дорожку.
        Они посидели. Он держал её руку и тревожно заглядывал в лицо: «Какая-то она не такая». Поторопив семью, он пошёл на выход.
        — Лиза, закрой ему лицо до глаз шарфом, и себе тоже,  — попросил он её прежде чем открыть дверь.
        — Такой мороз?  — испуганные глаза жены требовали ответа.
        — Привыкнем, Лизонька. Бегом к вездеходу,  — подтолкнул он её к выходу, забрав Тимошку на руки.
        — Илюша, это вон та махина?  — перекрикивая ветер и пробивая стену мороза, обернулась она в его сторону.
        — Да, беги, нос варежкой прикрой.

        По тундре на вездеходе

        Пробежав сто метров, они благополучно достигли вездехода. Вернее бежала Лиза, а Илье достаточно было широкого шага, а вот маленькой росточком Лизе приходилось торопиться за ним подпрыгивая, спасаясь от не дающего дышать мороза и сбивающего с ног злого ветра.
        — Господи, я видела такое чудо только по телевизору,  — лезла она, хватаясь за поручни и подсаживаемая Ильей, в кабину вездехода.
        — Устроились? Всё, с Богом,  — нажал на рычаги прапорщик,  — Пошли потихоньку!
        «Если это потихоньку, то, как же тогда быстро»,  — крутила головой на пробегающие мимо равнины Лиза. Гтэска мчала, поднимая столбы снега и оставляя далеко за собой безнадежно отстающие машины.
        — Преимущество у нас перед цивилизацией,  — смеялся прапорщик, обходя по равнинам тащившийся кое-как по дорогам транспорт.
        — Необычно,  — поёжилась Лиза.
        — Здорово!  — скакал Тимка.  — Мы первые!
        — Прошли Каеркан, Талнах (в переводе с доганского «Речка с наледью»), опасное, запретное место.  — Рассказывал Николаевич про оставшиеся сбоку маленькие городки-спутники.  — Во впадинках на протяжении всего лета тут лежит снег, и гуляют по дороге жуть какие заунывные ветры.
        На меньшей скорости прокатились по Норильску, горящему огнями, как новогодняя елка. Проскочив город, вышли на окраину и вновь понеслись к реке на гидроаэропорт — Валёк. Справа замелькали скелеты чёрных бараков. Лиза вздрогнула. Она поняла что это. Норильлаг. Читала — в 1935 году строительство Норильского комбината передали в ведение НКВД. Первая партия прибыла водным путём по Енисею 1250 заключённых. Через год к оставшимся в живых добавили ещё 8260 человек. Они отстроили лагеря и узкоколейные дороги: Дудинка — Норильск и Норильск — Валёк. Содержались заключённые в палатках и бараках, которые отапливались хилым тундровым кустарником. Кормились и одевались кое-как. Нехватка ощущалась во всём.
        Вездеход катил по тундре, вставая на дыбы на кручах и подминая под себя редкие кусты. На берегу реки, гидроаэропорт малой и водной авиации. И выход на ледяную дорогу, идущую по реке вглубь тундры. При выходе на лед, соблюдая писанные и неписанные инструкции по технике безопасности, извещают оперативным дежурным и диспетчерам место и время отправки, и место назначения, «иду по льду».
        — Пошел в гидроаэропорт.  — Объяснил прапорщик остановку.  — Неписанный закон. Вышел на лед — сообщи оперативному дежурному в полк и ждущему на дивизионе, что ты идешь. Время пошло… Идет отсчет, страховка, если можно так сказать. Случись задержка во времени прохода, начинают поиск с двух сторон. Суровая земля. Суровые законы.
        — Интересно поставлен вопрос.
        — Не хотите посмотреть, а то идёмте, своими-то глазами оно надёжнее и понятнее.
        — Вы правы, если впрягаться, то лучше сразу.
        Ознакомившись с путём передачи сигнала и переговорив с дежурным диспетчером, Илья кружил по зданию в ожидании задерживающегося Никитина.
        — Все в порядке, командир, идем на лед,  — улыбнулся прапорщик,  — Как вам вечная мерзлота?
        — Впечатляет.
        — Это до безобразия красиво.
        Как только машина съехала по крутому спуску на ледяную дорогу, развопился Тимка.
        — Здорово,  — прыгал он.  — Как здорово!
        Машина неслась по просторной, укрытой, снегом ледяной дороге. Справа мелькало что-то похожее на лес. Обглоданные и измученные деревья оставляли тяжелый осадок. Задёрнутое вроде бы как дымкой небо и белое полотно снега устилающего всё вокруг — давило. Ни пыли, ни грязи, ни химических выбросов, сплошная слепящая глаза белизна. «Толи саван раскинули, толи больничные стены и потолки».  — Подумала Лиза. По дороге попались пару механических саней, маленьких вездеходов, желтого цвета. Они яркими точками выныривали издалека на чисто белом горизонте.
        — Что это?  — Не утерпела Лиза.
        — Охотники, рыболовы, на мотосанях. «Буран» называются,  — охотно ответил прапорщик.
        — «Буран»?
        — Да.
        Лиза поёжилась:
        — Холодно же.
        Никитин, мельком оглядев кабину с новыми жителями Севера, улыбнулся.
        — Привыкните, человек ко всему привыкает.
        Лиза, потерев ладошкой стекло, всмотрелся в окно.
        — Что-то напоминающее мотоциклы, только те бегают по дороге, а эти по тундре.
        — Смотрите, он сломался?!  — заволновался Тимофей.
        — Похоже, мальчонка прав, сейчас узнаем,  — выскочил прапорщик. Вернувшись, через пять минут, сообщил.  — Забираем, посидите, я кое-что должен взять. Поковырявшись в ящике, он, найдя нужный инструмент, выпрыгнул опять на холод.
        Они вдвоем с хозяином саней прицепили вездеход к ГТСКе. Мужик залез в кузов. И военный вездеход, прибавляя скорость, помчал дальше.
        — Непонятно, Александр Николаевич, он же ехал совсем в другую сторону, зачем же мы его везем за собой?  — удивилась Лиза.
        — Это тундра. Где тепло, туда и везут потерпевшего. Починим, поедет себе, куда ему надо. Может, за весь день больше на ледяной дороге не быть ни одного транспортного средства. Выбора у потерпевшего аварию нет.

        «Затон»

        Он вынырнул из вязкого месива полярного дня неожиданно. Сразу за поворотом и понёсся на ревущий вездеход. Земля среди белого моря. Проступали контуры построек, вышки и бросались в глаза хоть маленькие, а признаки жизни.
        — А вот и «Затон». Я прав?  — оживился Илья.
        — Так и есть, товарищ командир. «Затон», с трёх сторон омываемый водой. Четвёртая — болота. В паводок несутся мимо нас лодки и гаражи, большая вода несет, конечно же.
        — А каким путём тогда добираться сюда?  — упало сердце у Лизы.
        — В ту пору вертолетом, у нас площадка для такого дела есть. Пока река не успокоится, в неё ясное дело не сунешься. А начнётся судоходный сезон, то катер у нас есть. «Рыбак» называется. Лодки тоже, по весне выловленные, к службе приобщили. Поставив даже по два мотора на довольствие к ним. Прячем от начальства, естественно, про всякий непредвиденный случай. Не беспокойтесь, не так страшен чёрт, как его малюют. Народ пословицами не бросается. Значит, переживём.
        Илья с женой переезд и новое назначение не обсуждал. Поставил перед фактом. Решил: как будет, так и будет. О том, что это может не кончится добром думать не хотелось. Полагался на её любовь и свои чувства. И вот сейчас найдя дрожащие руки жены, забрав в свои ладони и улыбнувшись: — Не дрожи, малышка, прорвёмся,  — шептали на её ушко его горячие губы.
        — Не волнуйтесь вы, Лизавета Ильинична. Так понравится, что уезжать не захотите.  — Обрадовал сомневающуюся женщину прапорщик.  — Народ и на второй и на третий заход остаётся.
        Она поймала виноватый взгляд бездонных глаз мужа и успокоилась. «Чего, в самом деле, дрожать-то, как замёрзший попугай на жёрдочке, он рядом, и это главное. Зачем ей все блага цивилизации без него. А тут будем вместе, утром, вечером и даже днём — в обед, его нетерпеливые руки будут гулять по моему телу». Несмотря на мороз, на берегу ждали. Вездеход выскочил на кручу, и офицеры побежали рядом, сопровождая машину до штаба. Илья, подмигнув ободряюще жене, вышел. Николаевич следом. Лиза с Тимкой смотрели сверху в низ на движение вокруг, ловили любопытные взгляды и ждали. Отцепили «Буран». Николаевич забрался в кабину и «гтска» пошла дальше к одному из домов проживания офицеров.
        — Дом номер один,  — показал прапорщик на приближающееся строение,  — дивизионным народом именуемый ДОСом.
        — А почему дома не в одном месте стоят, а разбросаны по территории?  — не удержало от вопроса любопытство Лизу.
        — От пожара. Запросто сгорит весь городок. Да и строили, думаю, так, где лаптик земли подходящий для строительства нашли там и поставили строение, болота кругом. Топи.
        — А так не скажешь, ровно всё, похоже на поле,  — вытянула она ручку в белой варежке в сторону белых равнин.
        Тот качнул, в нахлобученной на самые глаза шапке, головой и подтвердил ещё раз свои слова:
        — Зимой да, летом топь.
        «О! Раз топь, значит комаров прорва?»  — сразу пришло Лизе на ум.
        — Комары же съедят или они тут за зиму вымерзают?
        Прапорщик подтвердил:
        — Ни черта им кровопийцам не делается, жрут нас собаки и ещё как.
        — Как же жить?  — вскинула она на него глаза, обрамлённые волшебными ресницами.
        Прапорщик охотно делился опытом:
        — Мазаться будете. Привыкните. Человек единственное животное, которое привыкает ко всему. К тому же комары — это ерунда. Страшна мошка, та просто зверь.
        — Ужас!  — завопил Тимка.  — Я не хочу кормить комаров.
        — Вот и добрались.  — Улыбнулся прапорщик, тормозя у подъезда. Машина высекла гусеницами фонтан снега и застыла. Николаевич спрыгнул на снег. Тимка рванул следом, но Николаевич остановил.  — Не спеши Тимофей, я тебя сам сниму, только маму провожу.
        Тимка и не возражал. Он совсем не против, посидеть лишних пять минут в такой махине, неизвестно когда ещё доведётся прокатиться. Александр Николаевич помог им выбраться из железного монстра и перенести вещи. Тимке не стоялось на месте, и он понёсся вверх по высоченным широким ступеням. Прапорщик пытался перехватить его, но он вырвался и убежал. Заведя по высоким ступеням в утеплённый просторный подъезд на четыре квартиры Лизу, он погрозив Тимке посоветовал не шалить и, открыв крайнюю дверь, пригласил:
        — Заходите, не стесняйтесь. Это квартира командира.  — Подбадривал он их.  — Мебель тоже кое-какая есть. Продукты в кухне. Мы паёк занесли вам туда. Ну, устраивайтесь, осматривайтесь и обживайтесь.
        Лиза поблагодарила. Тимка тоже что-то такое промычал. Прапорщик откланялся.
        С осмотрами Лиза решила обождать. Устали за время дороги и мечтали только о ванне, хорошем ужине и отдыхе. Не успела прийти в себя она от дороги и переполняющих её впечатлений, как пошли гости. Приходили жены офицеров, неся еду, постельное белье, посуду и предлагая помощь. Офицерское братство подставляло плечо и помогало выживать практически по всем дорожкам службы. Так уж устроена большая часть военных, если погибать, то вместе, а жить, то всем. В этом братстве, как правило, не приживаются те, кто сами за себя. В прорыв кидаются все.
        Тимошка сразу же, найдя себе занятие, прилип к окну, выглядывая бегающих по снегу стаю белых куропаток.
        — Ма, смотри, курочки…
        — Это куропатки,  — поправила Лиза.
        — А их едят?
        — Какой ты кровожадный,  — пристыдила его она.
        Тимка захлопал ресницами:
        — Мы же нормальных кур едим, почему же этих нельзя?
        Теперь Лиза просто возмутилась такому подходу сына к природе.
        — Тебе, что есть нечего?  — резко сказала она.
        Он тут же пошёл на попятную и заюлил:
        — Не сердись, я просто так спросил, пусть себе бегают.
        Илья пришёл только поздно вечером, когда не дождавшийся его Тимка, переполненный от головы до ног впечатлениями, уже спал. Усталый и возбуждённый, поужинав, он, посадив жену на колени, тихонько пел. Лиза давно привыкла к его этой странности. Положив, голову на его широкое плечо дремала, ожидая своего часа.
        — Тимка ждал?  — первое о чём спросил он.
        О! Её время. Теперь сон с неё как рукой сняло…
        — Очень.
        Он крякнул и принялся оправдываться.
        — Поверь, не мог, малышка, прийти раньше. Дивизион оказался тяжёлым. Как он?
        Она улыбаясь рассказывала:
        — Не переживай, он же понимает, что служба. Куропаток всё под окном считал и рассказывал о нашей поездке на вездеходе.
        — Да, впечатлений ему на месяц,  — согласился Илья.  — Ты-то как, девочка моя?
        Лиза чмокнула его в плечо.
        — Нормально.
        — Не замёрзли?  — всё же уточнил он.
        Лиза сразу успокоила:
        — Не волнуйся, здесь теплее в доме, чем на материке. Смотри, я раздетая хожу. Ты устал? Давай я помогу тебе раздеться, и пойдём купаться, горячей воды сколько угодно. Да, и спать пора. Не переживай ты так, Илюшенька, всё получится. У тебя сильный характер и умная голова.
        Он влюблёнными глазами посмотрел на жену. Его девочка всегда на его стороне и всегда готова подставить своё худенькое плечико под его проблемы.
        — Ты права, цыплёнок, будем радоваться, пока жизнь нам улыбается, а там, как получится.
        Чуть позже, пододвигая жену к своему горячему телу, он шептал.
        — Малыш, тебе страшно было смотреть на эти льды и снега?
        — Немножко, по началу,  — сказала она смущаясь.
        — А потом?  — уточнял он.
        Она сказала то, что ему так хотелось услышать.
        — Ты же рядом, большой сильный и горячий, неужели не согреешь меня, растопив мой страх.
        — Ах, ты хитруля. Я думал тебя до сих пор трясёт,  — возбуждённо сопя, он подгрёб её под себя, стараясь не оставить без поцелуя ни одного места её шёлковой кожи.  — Как я люблю, это маленькое ушко, вздёрнутый носик, пухленькие губки. Твои розовые бутоны сосков жгут руки. Мне ночи будет сегодня мало, даже полярной…
        — Оставь чуток на сон…  — посмеивалась она.
        Потихоньку освоились, попривыкли. Пошили унтайки, приобрели пуховые варежки, навязали тёплых свитеров и шарфов, оделись в песцовые шапки и теплые «полярки»,  — это меховое пальто на цигейке с чёрным специальным для севера верхом.
        Полярная ночь, не привычное состояние. Помучившись, подошла к окну. За стеклом падал тихо, тихо снег. Так тихо и медленно, что ей хотелось поторопить. Сколько он пропадает: день, два… Завалит окна, двери. Его будет много — много, так много, что страшно. Он будет рыхлым и пушистым, а значит опасным. Не дай Бог сойти с тропы и провалиться. Ужас какой! Но детей такими страстями и морозом не удержать, вскоре и Тимка со всеми вместе гулял по дорожкам с натянутыми по бокам канатами. Было даже и такое, что, ослушавшись запрета уже освоившихся здесь ребят, полез, куда ему хочется, и провалился в сугроб с головой. Отрывали лопатами, предусмотрительно воткнутыми у каждого подъезда, еле успели откопать, высота снега, как ни как 1,5 метра. Напугался, даже от страха реветь не мог, больше, правда, от каната не отходил.
        — Чего тебя туда понесло?  — ругалась, целуя его Лиза.
        — Пушок от птички красивый увидел,  — ревел Тимка.  — Вон там.
        Уже отходя, она пообещала ему страстей:
        — Отец вот тебе задаст вечером горяченьких.
        — Ма, не говори ему,  — взмолился мальчишка.
        — Я бы с радостью тебе посочувствовала и помогла, но боюсь, уже доложили ему о ЧП нашем.
        — Кто?
        — Тот, кто помогал тебя отрывать.
        Илья не мелочился, ввалил обоим. Одному за дурь, другой за бесконтрольность.

        Тундра

        Зима, до чёртиков надоевшая всем, отступала, хотя и весны Лиза тоже боялась, не известно ещё, как оно там будет в топях, зимой уже пообвыкли. А так весна сломает лёд, вскроет реку и разольёт бушующие воды на всём протяжении до Норильска. И всё-таки радовались теплу и солнышку, как выпускницы белому платью. Наконец-то и сюда, в эти северные края сунуло пальчик солнышко — пришла весна,  — вывалил на площадку перед домом народ. Самое яркое и долгожданное время года. Всего 5 -6 недель северная весна, но тем неповторимее каждый ее этап — вид оттаивающей теплой земли, зелени. А когда в апрельскую нежданную оттепель дождь начал сечь сугробы, из-под снега показалась трава, свежемороженая, прошлогодняя. Не успела пожелтеть, засыпало снегом, и вот получился весенний сюрприз… Первыми ее заметили дети. Срывали бережно, как подснежники. Тимка принес и поставил в стаканчик.
        — Ма, я весну раскопал,  — вопил, восторженно, он.
        — Бог, мой,  — прижала Лиза к груди травинки. Зима была такой длинной, что воспоминания о зелёной траве и цветах терялись в памяти, как в другой жизни.  — Где ты взял?
        — Мы целую полянку откопали,  — дарю. Надо засушить и бабушке послать.
        Лиза смеётся:
        — Дурашка, там, на материке, это не имеет такого значения и радости. Мы ей лучше пошлём цветов, когда зацветёт тундра.
        — Эка невидаль цветы! Толи дело эта трава!  — заерепенился он, но посмотрев на мать потупился.  — Я по бабулечке соскучился. Когда уж она к нам сюда приедет?
        Лиза обняла его за плечики, а он, уткнувшись в её живот, подозрительно засопел.
        — Приедет, обязательно, только надо немного подождать…
        Солнце припекало, весна наступала. Как-то повинуясь какому-то щенячьему порыву, постоянно оглядываясь, как бы сын не двинул следом, она пошла за досы к болотам. Бугорки и кочки подтаяли обнажив прошлогоднюю клюкву. На многих кустиках ещё прочно сидел снег. Наклонилась, сорвала. Клюква была ещё мороженая, но встречалась и сморщенная сухая. Эта уже оттаяла и пожухла на солнце. Поднесла к губам, понюхала, но запаха не было. Положила в рот. Кисловатый с небольшой горчинкой вкус напомнил о лете. Сорвав несколько веточек принесла домой, хотелось страх как обрадовать Илью.
        Старожилы говорят, у тундры нежная душа, но мужской характер, по-другому не выжить. Скорее всего, это так. Под то измерение подходит всё: растительность, животный мир, человек… Во всём отбор. Как только еще в студеном воздухе повеяло робкое дыхание весны, звери и птицы заторопились на север. Зима, хитря и изворачиваясь, пытается еще долго удержать тундру в своих ледяных объятиях. Мол, стойкие все потерпите мои фокусы. Но живительные лучи напирающего солнца постепенно вдыхают жизнь в белые безмятежные просторы. Ох, как здесь всё ждёт её, весну. Какими бы не были стойкими, терпеливыми и железными, а все устали от холода и льда. В мае появились первые стаи гусей. Они кружили над городком, садясь косяками на пробивающуюся из-подо льда воду. Безусловно, это потрясающее зрелище. Каждый пребывающий новый косяк птиц встречали восторженными воплями и «Ура!» Снег, как губка, пропитывается водой и оседает, «ухая» под ногами. Опасная пора, ограничивающая свободу передвижения. Передвижение по городку идёт только по дорожкам, шаг в сторону и тебя поджидает опасность — утоп. Не успели насладиться солнышком, а
уже побежали первые прозрачные, как стекло, ручейки. Оголились берега реки и озера около офицерского дома. Все тает по часам, дням. В общем, меняется на глазах. Солнце палит день и ночь. В снегу при сапогах и купальниках стоят женщины у Норилки, каля спины, а по реке плывут глыбы льда с качающимися на них гусями. Изумительно, волнующее зрелище массового пролета гусей! Стая за стаей. Утки опускаются на полоски талой воды. Они ныряют, огалдело, гоняются друг за другом — безумно, до одури, рады возвращению в родные места. Листочки распускаются, по волшебству. Это невозможно рассказать, надо видеть — писала Лиза письма свекрови.  — Приезжайте, посмотрите.
        Но первый приход весны — обман, ловушка. Не успели порадоваться теплу, как солнечные дни сменяются ненастьем. Моросящий скучный дождь резко переходит в тоскливый снегопад. Резко падает температура, усиливается и шалит неугомонный ветер, загоняя выползших обитателей городка опять в квартиры. Разыгрывается пурга. Все живое прячется, испуганное, и затихает. В такие дни, замотанные в брезентовые плащи солдаты, добираясь по мощеным дорожкам, крепко держась за канаты до офицерского жилья, сами разносят теплый хлеб из солдатской пекарни по квартирам. Семьи сидят на запорах. За порог ни-ни. Хлеб вкуснее не бывает. Его солдаты пекут сами, передавая секрет замеса и выпечки, как дембельский ритуал из призыва в призыв. Когда машина идет в полк или приезжают проверки, его везут как сувенир с затона в Норильск. Все с нетерпением ожидают конца непогоды. Ненастье исчезает так же неожиданно, как и приходит. Дальше уже ручейки на глазах превращаются в бурные потоки. В тундру пришла «весна воды». Паводок заполнил реки вокруг затона до краев. Началась рыбная пучина. Полярный день сушил хлюпающую землю. Солдаты, не в
силах заснуть ночью без темноты, ловили на отмели руками и тряпками рыбу и варили в ведре уху. Лиза, проявив смекалку, приспособилась к такой природной заморочке очень просто. Купила тёмной окраски, плотные шторы, вырезала из блестящей бумаги серп Луны и с десяток таких же звёздочек, пришпилила иголками, получилось здорово. А что, вполне ночное небо. Закроет их по ходикам — и ночь. Откроет утром — день.
        — Ты молодец,  — смеялся Илья,  — хочешь надуть полярный день. Давай теперь на зиму белые вешай с нарисованным солнышком.
        — Надо же с этим явлением, как-то бороться.  — Оправдывалась Лиза, за свою рационализацию.
        Она, улыбалась, вспомнив сейчас именно по этому случаю своё прежнее место работы. Обыкновенный коллектив. Много читали, смотрели, а потом говорили… Когда внутри возникал стихийный спор, кто двигатель прогресса и цивилизации? Лиза всегда отдавала голос — за женщин. Ведь если б ни они, то мужчины по-прежнему и до сих пор жили в пещерах, валяясь на соломе, сторожили огонь, питались обгорелым мясом, а на охоту ходили с каменными топорами. Им, как правило, ничего не надо и всё хорошо. А женщины иные: им надо лучше, больше и удобнее. Вот бабоньки их пилили, подталкивая своими выдумками и предложениями. Давай — давай… Прогрессу ничего не оставалось, как только двигаться вперёд на бабьих нервах. Но Илье про эти свои размышления говорить не стала: ещё обидится.
        А жизнь на «Затоне» шла своим чередом. Готовился к дембелю призыв, вырезая из неизвестно где добытых досок страшные шаманские маски и обрабатывая морилкой рога оленей. Все ждали борт. Первый весенний дембельский борт. Лиза со всеми другими обитателями «ракетной точки» ходила его встречать к вертолетной площадке. Как и все, она стояла, провожая ставших уже родными ребят, махая железной птице уносящей их, домой на большую землю, рукой. Улетела «вертушка», а семьи ещё долго не расходились, смотря и смотря в то место на небе, где растаяла она.
        — Ты заскучала, детка,  — приласкал её Илья, вернувшийся домой после вечернего развода.
        — Самую чуть,  — устроилась она у него на груди.
        — Лиза, прости, но без тебя мне здесь будет холодно девочка.
        — Ты меня не понял,  — притянула она его лицо к себе.  — Я ничего другого, как находиться около тебя, не хочу. Просто немножко грустно. Привыкнешь к ребятам и на тебе, надо прощаться, идёт замена офицерского состава, дембель вон улетел. Опять новые люди.
        — Иди ко мне, крошка,  — прижал он её к себе, целуя.
        — Мне сегодня показалось, что мы находимся на самом краю земли.
        — Ты почти права, за мной никого уже нет, я перекрываю, всё расстояние до океана.  — Желая отойти от грустной темы с большей, чем чувствовал весёлостью, спросил:- Как тебе весенняя тундра?
        — Скорее бы уж начала зеленеть.
        Действительно, освобожденная от снега, буроватая поначалу тундра постепенно зеленеет. Весна быстро переходит в лето. Как улыбка первой любви, наступает оно, очень малюсенькое, короткое. Непрерывным потоком, как золотой дождь, льются на тундру солнечные лучи. От такой массы света и тепла бурно все бросается в рост. Цветут звездчатки, камнеломки, астрагалы, золотистые маки, лютики, розовые мытники и голубые незабудки! Ярко оранжевым пламенем вспыхивают бутоны купальницы. Лиза бродила с лучащимися восторгом глазами по настеленным дорожкам, не в силах оторвать глаз от бесконечных просторов. Она еще не решалась одна пойти куда-то. Но сегодня, немного осмелев, забрав Тимку, бродила по берегу реки вдоль затона. Интересно же посмотреть самой на такое чудо. Все, на что смотрят сейчас ее глаза, она видела в фильмах и журналах, а тут вот любуйся — не хочу. Прикасайся рукой — радуйся. Березки, маленькие, измотанные холодом, тоненькие и несчастные, скребли сердце. Рука, потянувшаяся, за благоухающим цветком, застыла и резко отдернулась. Тело обжег жар. Весна в обвалившейся яме вымыла человеческие кости.
Подхватив сына, она неслась к «ДОСам».

        Прошлое «Затона»

        Она так бежала, так бежала…
        — Лизавета Ильинична, что случилось, поймал ее ошалевшую за локоть Никитин.
        — О, Боже, там, там…  — переводила она дыхание не в силах переложить на человеческий язык увиденное.
        Ему не оставалось ничего, как пошутить.
        — Не иначе белого медведя увидели?
        Не принимая шутки она, захлёбываясь словами, выпалила:
        — Хуже, там кости, могила…
        Прапорщик снял фуражку, и, вытерев дно платком, делано безразлично сказал:
        — Ох, невидаль. Точка-то на костях стоит. Здесь лагеря сталинские были. Вот так, дочка!
        Лиза ожидала любого объяснения, только не такого.
        — Как лагеря?…  — опешила она. В груди её что-то ёкнуло.
        Он развернул её к вышкам.
        — Вышки видите на холмах?
        Она, конечно же, их видела. Ещё с первого дня приезда на затон они бросились им в глаза. Но она им приписала иной статус.
        — Да, я думала: пожарные, такие на полях в селах ставят.
        Никитин покашлял в кулак.
        — Как бы не так — сторожевые. Там, у продовольственного склада и рельса осталась арестантская. Страшные лагеря на «Затоне» были. Вода с трёх сторон, а сзади непроходимые болота. Видите настилы в топях, это все кости арестантов. Они эту точку и строили. Все, что вы видите вокруг, их руки сработали.
        Лиза окончательно расстроилась. Опустив сына на настил, в волнении провела ладонью по лицу.
        — Господи…, как же это? Зачем же на кости настилы стелить…  — это же люди.
        Казалось: ноги сами поднимались от земли не желая топтать настил. Если б можно было летать, не касаясь втоптанного в болото праха, если б можно было… она б никогда на него не ступила.
        — Для устойчивости,  — пояснил он.  — Чтоб не топло в болотах.
        Она непонимающе покачала головой.
        — Не укладывается такое в голове. Неужели всё это делали люди в здравом уме.
        А тот потянул её за локоть.
        — Пойдемте, я вам землянки покажу, вырезанные в берегах. Вечная мерзлота. Вот и использовали…
        Он подвел ее к крутому берегу реки, где еще зияли огромные пещеры, вырубленные в вечной мерзлоте. У неё сдавило горло. На глазах выступили слёзы:
        — Разве здесь можно было жить, Александр Николаевич?
        — Согласен с вами, страшное место. Сам, когда стою у этих землянок, горло спазмы сжимают. Отсюда и костей несчитано. Теперь понимаете?
        Это она понимала, но не понимала другое.
        — Не понимаю, откуда такая в человеке жестокость?  — прошептала она, повернувшись к нему.  — Откуда рождается в некоторых потребность с особой жестокостью уничтожать себе подобных?
        Никитин отвёл глаза. Что сказать этой молодой женщине. Нет слов. Плюнуть бы, вон злой беспомощный плевок на губах висит, но душа не даёт. Всё людскими телами тут удобрено и кровью полито.
        — От дури,  — пробормотал он, отводя глаза.  — Мерзость начинается тогда, когда животное начало в нас побеждает человеческое.
        — В живых остался кто?  — осторожно спросила Лиза.
        Никитин закивал головой, подтверждая свои слова.
        — Есть, даже приезжают сюда. Сидят, вспоминают, водку пьют. Многие в Норильске осели. Чего далеко ходить, директор комбината — бывший зек. Каждый год бывает и друг его, замом был у него, сейчас в Москву ушел в Министерство, тоже наезжает, не забывает. Раньше-то они вдвоем приезжали, а сейчас как получится.
        — Невероятно, разве можно в таких условиях еще и выжить?  — вытирала бежавшие по щекам слезы Лиза.  — Да и как после пережитой здесь жути сюда приезжать…
        — Можно, дочка, можно! В жизни многое, что не подвластно разуму случается и живёт… Человек он такой. Не может мучиться бесконечно, психика не выдерживает. Но если переломил себя, то живёт…
        Возможно, так и есть. Вспомнилось, как в очерёдный переезд на новое место службы, Илья, посадив её с Тимкой на многочисленные чемоданы, ушёл в магазинчик. Тот находился недалеко от вокзала маленького сибирского городишка. Вокзальная площадь утопала в старых могучих деревьях с бесчисленными гнёздами. Даже издали было слышно противное пронзительное карканье. Билеты их были куплены в последние вагоны. Стоянка поезда пять минут. Вот он, прикинув, где примерно остановится поезд, чтоб не таскаться с вещами и оставил её далеко от вокзала, рядом с водонасосной станцией. Получилось почти в тупике. Там, на противоположной платформе, стоял уже состав с новобранцами. Прилипшие к окнам мальчишки, высовывающиеся из-за спин офицеров, прапорщиков и сержантов, перекрывших выходы из вагонов, навевали на грустные и смешные мысли одновременно. Они с таким энтузиазмом и азартом смотрели на гражданскую жизнь, как будто их отправляют на два года на Луну. А тут ещё недалеко от Лизы на брошенном кое-как чемоданчике, разместились совсем молоденькие влюблённые паренёк с девчонкой. Их жаркие объятия смутили не только её
Тимку, но и призывной состав замер у окон, дверей, наблюдая за их горячими поцелуями. Не успели зеваки насладиться этим, как подошёл ещё один состав, тоже с молодыми стрижеными ребятами. Но совсем другими. Зарешечённые окна и караул у вагонов. Составы разные, но те же тоскливые мужские глаза у окон, устремлённые на счастливо целующуюся парочку. Лиза стояла между двух этих составов ни жива, ни мертва. А парочка знай себе, целуется в засос. Офицеры и солдаты обоих составов посмеиваются, а парни за стеклом и за решётками, припав к окнам, тяжело молчат. Лиза тогда дрожала от страха до тех пор, пока армейский состав не ушёл. Было страшно подумать, что могло быть. Два состава голодных до ласк мужиков и эта льющаяся на их глазах через края малолетняя любовь, в короткой юбке ёрзающая у парня на коленях. «Вот стояли два состава напротив друг друга»,  — смотрела в след удаляющимся вагончикам она. «Одни — отслужат, как предписано конституцией и вернутся домой, целовать своих подружек, а вторые — попадут на лесосеки и рудники. Почему так устроен свет. И там и там здоровые, красивые парни, но какое разное
направления пути судеб и составов ушедших тоже в противоположные стороны».
        — Малыш, вас заставили товарняком, я с трудом добрался,  — раздался рядом с ней такой знакомый с хрипотцой голос. Пришёл Илья, принеся сладкой воды сыну и хлеб на дорогу.
        Из Тимки впечатления выстреливали фонтаном, с налёта принялся рассказывать:
        — Папка, мы видели будущих солдат и зеков.
        — Откуда такое разнообразие,  — подхватил на руки сына Илья.
        Лиза нехотя объяснила:
        — Составами нас зажали тут, один призыв вёз, другой зеков.
        — И вот эта парочка на перроне,  — ткнул он в целующихся ребят.
        — Они даже не почувствовали, что здесь бурлили такие страсти,  — вздохнула она, сбрасывая прилипшие к его рукаву соринки.
        А развеселившийся Илья не унимался:
        — И их фотографировали два состава чахнувших без баб мужиков?
        — Смотри, как им хорошо,  — заступился за ребят Тимка. Лиза улыбнулась.
        А Илья не разделяя радость сына и жены, произнёс:
        — Это крупно всем повезло. Столько мужиков загнать в одно место и караул не дал пинка, этим лижущимся молодятам, поразительно?
        — Как видишь, сидят,  — съязвила Лиза.
        — Могла разыграться трагедия… Кстати, надо им напомнить, что они куда-то едут, когда поезд подойдёт,  — хмыкнул он.
        — Я сбегаю сам,  — попросился Тимка.
        — Тебе понравилось на них смотреть?  — посмеялся, заметив взгляды Тимки Илья.
        — Лизунчик будет,  — улыбнулась и Лиза,  — Он с них глаз не сводит, даже если делает вид, что отворачивается, всё равно косит. Хитрит, в общем-то.
        — Нормально, мужик растёт.  — Давился смехом Илья, тормоша в сильных руках смущённого сынишку.
        Это было недавно и уже давно. Быстро бежит время. Большинство бестолковые его торопят, вот и раскрутили. Теперь оно летит, не поймаешь. Идя, домой сейчас после разговора с прапорщиком, она почему-то вспомнила именно этот случай встречи составов на перроне. Никто не должен был такого допустить, но они пошли на встречу друг, другу и встретились. Не исключено, что всё же существует в природе господин случай. А что, если и ей улыбнётся он. Но другой более прогматичный и приземлённый голосок нашёптывал, что случайностей, о которых она мечтает, вообще никогда не бывает. Все люди в этом мире знают куда идут и у них у каждого свои планы. А случай — это из области чудес. Но ведь от этого чуда хочется ещё больше.
        Вечером она с жаром рассказала об увиденном и услышанном от Никитина Илье. Не заметить она не могла — он не удивился. Осторожно взял её маленькую ручку в свою заветренную ладонь.
        — Лизонька, я не хотел тебя пугать. Слышал об этом, конечно. Плохой бы я был командир, если б не знал. На дороге, ведущей в гору к «площадке», где стоят кабины и ракетные комплексы, водные потоки вымыли горы костей. И такая картина, рассказывают, каждый год.
        — Что ты с ними делаешь?  — вырвался из неё вопрос.
        Муж, учитывая её романтическую натуру, помолчал, а потом сказал правду.
        — Закапываем, что тут придумать.  — Он помолчал, раздумывая рассказывать ей или нет, и всё же решился:- Есть у нас старший прапорщик Мухин. С солдатской службы ещё тут остался мужик, многое на затоне повидал. Рассказывал про двух парней-друзей из одного московского двора, сидевших в землянках, что ты видела на берегу. Страшная история. Взяли ночью по навету. Пришили, как и всех по 58 статье. Школу только окончить успели, учились в институте, пришли, забрали. За что? Так парни и не поняли. Кто говорит за анекдот о Сталине. Кто вспоминает, что за девчонку, а анекдотом прикрылись. Время такое было, всё возможно. Кинули в красноярские лагеря, а мальчишки бедовые организовали побег. Опытным уркам не под силу, а они рванули. Их поймали, естественно, и на затон. Отсюда уже не сбежать, топи кругом. Вышки на сопках, пристрел со всех четырёх сторон. Да, тут половина таких гадающих за что, сидела. Треть страны в те годы через лагеря прошла. Воронки не понятно, правда, до сих пор никому зачем, по стране с шиком погуляли. Поэтому и кружит тут вороньё до наших дней, и ещё долго будут плакать по ночам совы.
        — Я читала о чём-то подобном у Солжницына, но не думала, что соприкоснусь с этим сама,  — дрожащим голосом произнесла она.  — Да и собственный опыт его в этом вопросе ничтожен в сравнении с тем, что творилось здесь.
        О, книги, книги… Рад, что разговор перевёлся, ушёл от тяжёлой темы. Хотя и новая не порхала бабочкой, но всё же, не касалась затона. Тут же, чтоб отвлечь, спросил:
        — Тебе понравились его книги?
        — Если честно, то не очень. Я не в восторге от его порядочности. Благодаря Твардовскому мир узнал об Солжницыне. Тот и первому напечатанному в журнале «Новый мир» рассказу название придумал, и к Хрущёву ходил. А тот потом оказался поразительно неблагодарным — находясь за границей, он написал статью, в которой изобразил «Новый мир» каким-то паноптикумом, его сотрудников прислужниками, а редактора — слабым, безвольным человеком, который крепко держался за подлокотники своего кресла, боясь его потерять.
        — Некрасиво…
        — Более чем. Мне, кажется, он не любит нашу страну и не понимает наш народ. Его правда кричит этой нелюбовью. И уже поэтому, не может быть правдой. Возможно, по большим меркам я и не права, но с точки зрения обыкновенной рядовой бабы сто процентов это так. Наверное, оно идёт в разрез с всеобщим восторгом диссидентами и их вкладом в победу демократии. Но у меня иное мнение. Во-первых, они разваливают мою страну. Во — вторых,  — перед моими глазами был не один пример таких самоотверженных борцов. Я как-то видела такую картинку — на верхней ветки яблони висело одно яблоко. И вот трое мальчишек пытаясь его достать, обломали почти все ветки на яблони. Достали, но какой ценой. Такой же ценой пытаются диссиденты достичь своей цели. А не дорого? Диссиденты даже в своём маленьком мирке семьи не могли управлять. Совершенно не занимаясь семьями, детьми, бросали все силы на разрушение. У мамы знакомая была, я наблюдала. Там страх соседствовал с ненавистью, и всё крутилось вокруг этого, наматывая новую грязь. Мама не раз просила её: «Забудьте всё, прошлое не должно уничтожать и живите, как люди». Ничем хорошим
для семьи маминых знакомых это не кончилось. Один ребёнок школу бросил в одиннадцать лет, время проводил, валяясь на диване, вторая в школу вообще не захотела ходить,  — лень, а матери её хоть бы что. Мамашка вся в глобальных идеях, революций мировых масштабах. Я не спорю это её право, но тогда не рожай детей. Я так думаю: им бы в самый раз историю хотя бы своей страны просмотреть, чтоб за одним и тем же тараканом не гоняться. А они просто стали орудием в чужих руках. То рациональное звено, что было в их действиях, своей бездумной агрессией и скольжением по западным спецслужбам, они уничтожили. Для западных спецслужб это всего лишь работа. Поймав таких людей в капкан, безнравственно использовали нашу беду и боль. По-другому то, что крутилось со страной и её народом тогда, не назовёшь. Месиво, которое не пощадило никого. Разрушить всегда проще, но за этим, как правило, приходит хаос и никто не даст гарантии, что новое образование будет лучше предыдущего. Большевики и те, кто их поддерживал, тоже мечтали. Так что для меня диссиденты совсем не герои, скорее просто больные люди, болезнь которых
используют. Но это моё мнение.
        Он чмокнул её в лоб и улыбнулся. Только улыбка получилось какой-то вымученной.
        — Мудрено, но я тебя понял. Только умоляю, не делись им ни с кем. Хорошо?!
        А Лиза продолжала:
        — Даже если в меня плюнет сам глава государства и занесёт над головой топор система, я всё равно никогда не обижусь на страну. Генсеки меняются, рушатся строи, а Россию не свернуть, она будет вечно. Её даже потопом не так просто взять, она высоко стоит над уровнем моря. Переживёт наша матушка и обиженных и обижающих. Возродятся из пепла храмы и былая мощь. Мне больше по душе другой человек. Он сам прошёл весь этот путь по пресловутой 58 статье. Писал потрясающе о всём том, что пережил. И как писал — каждая строчка звенит любовью к земле русской. Я перепечатанные на машинке его рукописи читала. Вот он понимает боль, любит народ и страну. Несмотря на то что «здесь» его не печатали, он издаваться за рубежом не захотел сам. Или Деникина возьми. Ему Сталин предлагал вернуться. Гитлер возглавить повстанческую армию в походе на Россию. А он отказал. Для него они тираны, а Россия священна. Продукты собирал, деньги для неё собирал. А возьми Колчака, не отдал Антанте золотой запас России, как не принуждали, хоть и поплатился за это головой, а оставил его России. Пусть большевицкой, но России. И этот список
можно продолжать до бесконечности. Для чего они спичками чиркают. Высечь искру хотят, чтоб разгорелось пламя, так это мы уже проходили… Зачем понося революционеров идти их путём. Мне не понятно.
        Он вздохнул:
        — Может ты и права, малышка. Разговор у нас с тобой какой-то необычный сегодня получается… Я как-то на дежурстве пьесу слушал. «Не будите спящую собаку» называется. Так вот там смысл в том, что один гражданин сильно хотел узнать правду, ну а когда узнал, то застрелился. Возможно: и не всегда нужна она. Особенно, если ты не готов её воспринимать. У славян в крови бунтарский дух с рождения. Как чуть не так сразу набат. Был Гришка Отрёпьев. Бузили стрельцы. Пугачёв с Разиным погуляли. Декабристы. Каждый оставлял после своих походов Русь растерзанной на забаву врагам. Каждый ударяя в набат хотел лучшей доли для себя или страны. Лилась кровь, пылала слабея страна. В результате благие идеи оборачивались злом. Извечное противоречие между личностью и государством. Приходится выбирать. Ничего, Русь, как Иван Великий!
        — Почему именно он?  — пытливо заглянула она ему в лицо.
        — Когда вражеские полчища в 1812 году покидали Москву, Наполеон, исполненный мстительного гнева, приказал взорвать Ивана Великого. Французам удалось подорвать звонницы-пристройки, но столп сооружён так прочно, что выдержал взрыв и устоял. Устоит Русь, непременно устоит, потому, как у неё столп заложен прочности необыкновенной.
        Ей было так хорошо с ним. Ведь они не только любили друг друга, но и понимали. Это так важно.
        — Илья, ты романтик, а я опять о тех ребятах, неужели можно из таких мест бежать? Да и зачем?  — прижалась к нему Лиза.
        Муж, одарив её поцелуем, продолжил свой неосторожно начатый рассказ. Надеяться, что она забудет было сразу глупо и несерьёзно. Оттого и продолжил:
        — Рассказывают из-за девчонки. Опасность, предполагают, ей угрожала.
        Лиза аж приподнялась на локоть.
        — Какая ей дома, в Москве, может опасность грозить?
        — Трое их друзей было, все в одном дворе жили, в одной школе учились, в одну девчонку и влюбились. Представляешь, трое в одну! Даже имена их называли, сейчас вспомню. Тимофей, Илья и Борис, девушка, кажется, Нина.
        — И что дальше?  — приготовилась слушать Лиза.
        — Она выбрала Тимофея. Илья смирился. Друг же не виноват, что она полюбила именно его. А Борис, рассказывают, наклепал донос про анекдот о «вожде». И все решил в свою пользу. В красноярских лагерях они как-то узнали об этом доносе, поняли, что Нине этой грозит опасность, в смысле от Бориса. Вот и готовили побег. Тимофей должен был бежать, а Илья помогал. Поймали. И обоих сюда.
        — А что с Ниной?  — воскликнула она, вопреки Илье внимательно следя за рассказом.
        Он пожал плечом.
        — Не знаю, никто никаких подробностей не рассказывает.
        — Такого не может быть,  — испытала она разочарование.  — Такого просто не может быть.
        — Рассказываю то, что знаю,  — недовольно пробурчал он.  — Пропала. Поэтому Тимофей и не вернулся после амнистии, последовавшей за смертью Сталина, в Москву.
        — А Илья?  — затормошила она его.
        Тот зевнул, недовольно посмотрел на часы и продолжил:
        — Илья не бросил друга,  — пробормотал он и почти всхрапнул. Но Лиза его вновь растормошила:
        — Что же они тут делали?
        Муж недовольно продолжил:
        — Остались в Норильске в рабочих бараках, мы проезжали, за городом чернеют их полусгнившие скелеты. Кончили Норильский горнометаллургический техникум, потом индустриальный институт.
        Теперь Лиза зацепилась за это:
        — А что здесь есть и институт?
        Пришлось Илье рассказывать и про это.
        — Есть, готовят горняков, металлургов, механиков, энергетиков, строителей. Каждый седьмой специалист с высшим образованием, работающий на комбинате его выпускник… 19 кафедр.
        — И что дальше?  — обняла она его, прижавшись к горячей щеке.
        Илья сел и попросил, принесли Лизу ему воды, мол, горло перехватило. Пока та гоняла в кухню и вернулась, муженёк сладко похрапывал. Решив, что это уж слишком и такой манёвр с ней не пройдёт, она принялась будить его. В результате раздосадованному Илье пришлось продолжить рассказ. Ругал он только себя за то, что высунул свой язык с рассказом той чужой истории.
        — Ладно слушай,  — выпив воду продолжил он.  — Привезли их сюда. Все понимали, сидящие тут — смертники. Собаки злющие. Топи. Вечная мерзлота. Уголовники кучкой держались, им легче выживать было. А такой народ дох. Рассказывают, куропаток, рвали и ели, рыбу ловили. Бандиты не раз пытались их под себя подмять, но ребята крепкие были, один другого вытаскивал и охранял. Мухин рассказывал, пораненный Тимофей умирал в землянке, так Илья травами его все отпаивал. Белой глиной лечил, так, рассказывают, давал и с оленьим молоком её мешал. Бурят сидящий с ними научил. Олени тут на хозяйстве были. Вот он у зеков, отвечающих за этих животных, и выкупал для друга. То трав насобирает, в кружке заварит и поит. Бегал все в землянку с работ украдкой. Обогревал его там как мог, чтоб парень не замёрз. В свою телогрейку завернёт его, а сам почти раздетый работал. Повезло. Ожил парень. Рана затянулась.
        Лиза схватилась за вспыхнувшие щёки.
        — Боже мой, в какой ад мы попали, неужели это всё было на самом деле здесь?  — плотнее прижалась к нему она.
        Он тут же зацепился за её состояние, пытаясь прекратить разговор.
        — Малыш, ты очень переживаешь, давай забудем об этом и всё,  — осторожно предложил он.  — Давно же было, быльём поросло.
        Но она упиралась.
        — Нет, нет, рассказывай, что знаешь. Кто б подумал, что мы родились в стране, где могли за «чих» бросить в тюрьму.
        Илья вздохнул: «Вот болячку сам себе организовал».
        — Будь по-твоему, только не реагируй, пожалуйста, так.
        — Продолжай,  — взмолилась она.
        Куда деваться, назвался груздем, полезай в кузов. Он заговорил вновь:
        — Замполит рассказывал, как чуть не утопили Илью в этом болоте, что у нашего «ДОСа». Тимофей вовремя успел спасти, отогнав злыдней и вытащив обессиленного друга.
        — Как же они его топили?  — вскрикнула она.
        Он покосился на неё и всё же рассказал:
        — Будто бы загнав в болото, били досками по голове, не давая сделать глоток воздуха.
        Она слушала и не могла взять в толк.
        — А как же охрана, ведь они всё видели на вышках?
        Илья только улыбнулся её наивности.
        — Охрана была занята весёлым делом. Она смеялась. Развлечение своего рода.
        Лиза прижала ладонь к сердцу.
        — Они же люди.
        Илья взбил кулаком подушку.
        — Для них нет — зеки. Детка, ты рассуждаешь, как будто маленькая, маленькая… Всё просто, эти подохнут, ещё привезут, какая разница, когда их закапывать сейчас или через месяц. Все знали, что отсюда не выйдешь. Охрана и зеки на этот счёт иллюзий не питали.
        Слеза сама по себе выкатилась из глаза и побежала по щеке, чтоб не заметил, она крадучись смахнула ей. Спросила зная, что не ответит, но не спросить не могла:
        — Илюша, почему такое было возможно?
        Он действительно долго молчал, потом закинул руку за голову и проговорил:
        — Кто теперь сможет объяснить из нашего поколения это, если те, кто там, в том времени живущие, ничего внятного не могут выдавить из себя. Под одну гребёнку то непростое время не подгребёшь. Там много накручено. Спим?
        Наверное, он прав и надо было уснуть. Но она заявила:
        — Давай дальше, Илюша.
        — Хорошо. Но ты будешь мне много чего должна,  — сделал намёк он. Лиза не торгуясь согласилась. Тогда он продолжил:- На тех вышках, что ты видела, пулемёты стояли. У кого сдавали нервы, не выдерживал, тот сам бросался под пули.
        — Как?  — приложила она ладошку в ужасе к губам.
        Илья изобразил пулемёт.
        — Пулемёт косил и все мучения для кого-то за один миг заканчивались.
        Лиза махнула в сторону сторожевых вышек, ужасными скелетами возвышающихся на холмах.
        — Мне показались они пожарными сооружениями. Как тяжело и неприятно было узнать правду. А что было с ребятами?
        А он, сожалея, что ляпнул лишнее и, уводя её от этого, продолжал рассказ:
        — Проблемные ребята здорово видно поднадоели кому-то в лагере.
        — Почему ты так думаешь?  — переспросила она.
        — Тимофея пытались в бане закрыть, уморить угаром. Спас Илья. Откинул припершее дверь бревно и вытащил его,  — пересказал он.
        Не желая того Лиза воскликнула:
        — Их ещё и мыли. Не понятно.
        — В той жизни много было непонятного,  — хмыкнул он и взглянул на неё так, словно собрался опять послать за водой.
        Но Лиза поторопила:
        — Куда же девушка та делась, он что так и живёт один?
        Поняв, что разгадан, он заторопился:
        — Кто его знает, страна большая. Может, тот третий на ней женился, не зря же столько накрутил. А Тимофей говорят один. Но это всего лишь легенда «Затона», малышка. Кто теперь знает, где правда, а где просто вымысел времени. Возможно, и не было ничего народ просто трепится.
        Лиза вздохнула и перешла на другого персонажа этой истории.
        — А что было с Ильёй по той легенде?
        Муж зевнул и лениво произнёс:
        — У Ильи своя трагическая любовь была. С другой женщиной. Уже здесь.
        — Ты что — нибудь знаешь об этом?  — спросила взволновано она.
        — Да нет. Мухин рассказывал, что в Москву предлагали Тимофею, но он отправил Илью, ему надо дочь найти, а сам остался в Норильске. На сегодня хватит историй, давай спать, а то уже третий час ночи. Проговорили мы с тобой Лизонька почти всю ночь.
        Но она растерянно прошептала:
        — Дочь? Откуда здесь взяться ребёнку?
        Он помотал сонной головой.
        — Честно не знаю.
        И вот когда он уже не надеялся отмотаться от этой истории, она сама добровольно заговорила о другом:
        — Дорогой, тебе трудно?
        — Не спрашивай. Всё старое, пропитанное соляркой, которую с открытием судоходного сезона, будут возить сюда баржами и качать по трубам наверх к резервуарам и дизелям. Сидим на пороховой бочке, то и гляди займётся всё пламенем. Земля до мерзлоты горючкой пропитана. Сколько лет «точке», столько и соляра в землю течёт. Полыхнём, до Москвы фейерверк будет виден.
        — А что тут строили заключённые?
        — Сначала лагерь. Потом военный объект. Позже разместили тут ракеты ПВО.
        — Илюша, а что за человек сидел сегодня на крыльце санчасти?  — наморщила она лобик.
        — Из тундры пришёл. Рыбак. Рискнул выйти по реке вверх. Мотор заглох на лодке. Вот и шёл по тундре берегом неделю. Отощал, обессилил. Силы наберётся, отправим с первым же рейсом «Рыбака» в Норильск.
        Лиза недовольно пожала плечиками.
        — Почему, мужчины любят безумный риск?
        — Такой уж звоночек у нашего брата звенит,  — усмехнулся он.  — Тут в тундре полно беглых. Живут в «балках», запасы делают и кантуются год, за годом. Там же и умирают на лежанках. Я видел. Мы с Никитиным ездили оленей смотреть. Зашли в «балок», а там уже разложившийся труп.  — Говорю: «Милицию надо вызвать», а прапорщик смеётся: «На тундру никакой милиции не хватит». Закопали, постояли. Забрали солдатам его запасы.
        — Чем же они питаются?
        — Морошка, голубика, брусника, сушёная рыба.
        У неё раскрылись огромные глаза. Илья недовольно закрыл свои: «Так она до утра не уснёт». Так и было дело Лиза продолжила разговор.
        — Как же они без хлеба?  — поинтересовалась она.
        Изобразив искусно храп, пришлось всё же отвечать:
        — Никитин говорит, такое бывает, что приходят на «точку» менять на пушнину.
        Его щека только сроднилась с подушкой, а она новый вопрос ему:
        — Зачем же они в тундру бегут?
        — Воли хочется, а документов нет. Сами себя в ловушку загоняют. Надышатся свободы, а жизни-то не светит.
        Лиза прошептала:
        — Трясина под ногами, трясина в душах…
        — Рассказывают, что много зеков на рудниках работает, на комбинатах тяжёлую лямку тянут. Может и враки, но за что купил, за то и продаю.
        — Край земли.
        — Да малышка, суровая земля, не менее суровая жизнь и свои писанные тундрой законы.
        И тут она опять свернула на легенду затона.
        — Илюша, а как же эти двое выжили?
        Но он решил твёрдо, больше ни слова иначе сам себе язык откусит.
        — Спи, а то я утренний развод просплю,  — придвинул он её поближе к себе закрывая рот поцелуем, чтоб не болтала. Всё получилось, Лиза замолчала, жадно включаясь в игру, но теперь расхотелось спать уже ему.

        Пожар

        Он уснул, а Лиза проворочалась до его пробуждения, так и не сомкнув глаз, а забывшись ненадолго после его ухода, металась в тревожных миражах. Ей снилась убегающая от Бориса Нина, умирающий в яме на берегу Тимофей, с остервенением борющийся за жизнь тонущий Илья. А ещё прапорщик Никитин с её мужем, закапывающие в тундре беглого и катящиеся с горки потоком воды кости. Вскочила от того, что встревоженный Тимка, оря во всю мощь, тряс её.
        — Мама, пожар, пожар, вставай. «Затон» горит.
        «Что за чушь?!» Лиза метнулась к окну. Огромное пламя плясало на горе. У неё неприятно засосало в желудке. Интуиция Ильи не зря подавала сигналы опасности. «Что?» стучался вопросом в голове страх. Техника, котельная, дизельная? Собственно, какая разница, всё равно ЧП. У Ильи будут проблемы, да и неизвестно, как ещё переживёт это дивизион. Могут отправить семьи на материк, говорят, уже было раз такое. Накинув халат, выскочила на крыльцо, где толкались, пытаясь, что-то рассмотреть на горе ребятня и охали женщины.
        — Дизельная горит,  — рассмотрел всё же кто-то.
        — Она, проверка, как раз была. Генералу какому-то залётному не повезло. Впереди всех бежал, да ещё и в гору,  — не весело пошутила подошедшая повариха Мария Ефимовна, жена прапорщика Александра Николаевича Никитина.
        — Дел теперь по горло будет, до зимы кровь из носа, а дизельную пустить надо будет, иначе мы пропали. Мужики не вылезут из тундры до снега.  — Охали одни.
        — Да, беда большая подвалила. Хоть бы что другое, а то дизель. Питание на технику. Свет. Насосы. Вода.  — Сокрушались другие.
        — Здесь всё главное и жизненно необходимое, во что не ткни.  — Возражали третьи говорившей.
        — Генерал какой-то не франтовый этот. Откуда его черт пригнал,  — возмутилась медсестра Леся. С утра голову морочил. То решил усесться на перила. Ему командир объясняет.  — Мол, извините, товарищ генерал за вмешательство, но вы бы поосторожнее со всеми этими сооружениями, так как здесь всё старое. А тот нос гусём, сам знаю. Кто ты такой чтоб мне указывать. Хлоп, готов, смотрю, начальник штаба с командиром за ручки белые уже поднимают, а замполит сзади отряхивая, подталкивает. Мол, не ушиблись ли…
        — Что, так и было?  — засмеялась Мария Ефимовна.  — Ох, Господи, смех сквозь слёзы. Бывает, встречаются и такие глухари.
        — А то… Я с крыльца санчасти чуть не свалилась от его крика.
        — И громко орал?
        — Не описать. И чем мы тут занимаемся, раз ни одной доски нигде новой не видно. И что он сейчас кишки нам вывернет, проверяя всё, что на глаза ему попалось. Интересное кино, где в тундре доски взять. Когда «точка» свои последние денёчки доживает.
        — Правильно ты говоришь. Все же знают, ещё пару лет и переучка на новую технику пойдёт. Видели: новую позицию уже на сопках готовят. Вот там будет всё как надо, не только перила новые, но и «ДОСы»…
        — Вот именно какой же дурак сюда деньги вколачивать будет, не круши своей тушей, будь ласков, старое. Нам ещё жить тут. А то на животах и жопах некоторых военноначальников кружки носить можно.
        — Будем надеяться, что обойдётся всё,  — обронила Ефимовна, косясь на жену замполита.
        — Молитесь, чтоб это было так,  — опять не выдержала Леся.  — А то мужиков до белой горячки замучают.
        — Такое чувство у меня, что генералами идиотов принципиально делают. Выискивают, выращивают, а потом и присваивают, пылинки с него сдувая.  — Вспылила и планшетистка Тамара, пришедшая домой на обед.
        Народ тут же повернулся к ней:
        — Тебя что так разобрало?
        — Я думала, он только у нас почудил, а выходит так, что по всем успел пройтись указательным перстом.
        Народ тут же проявил заинтересованность:
        — Чем вас порадовал так, что змеёй шипишь?
        Как отказать любознательным соседкам, повыращивав ещё пару минут их терпение принялась рассказывать:
        — Он у стартовиков на пусковой установке выкобенивался. Ребята со старта подробно рассказывали, но я не врубаюсь в их дела. Вообще-то, так: такого, что он заставлял делать их категорически делать нельзя. Ребята указания выполнили, но вот ракета эта, выполнив команду генерала, конечно, постояла и рухнула. Хорошо хоть эта бестолковая «генерала» шла спиной и даже не оглянулась на грохот. Сейчас там твой Оксанка, ползает. Как теперь эту махину поднять голову ломает,  — обрадовала она молоденькую жену старшего лейтенанта.
        — Понятно, хоть и путано. Мужики теперь пыхтят по полной программе, посылая лампасы по матушке и по батюшке. Я видела, вездеход с краном пошёл в сторону стартовиков, только не поняла причины выезда такой техники на позиции.  — Удивилась Леся таким новостям.
        — Теперь выходит, дотопал с проверкой до дизелей. Вон, как полыхает,  — вздохнула Тамара, жена комбата.
        — Интересно, что он там за эксперименты над дизелями проводил, раз они так сопротивляются,  — впервые открыла рот Лиза.
        — Что взять с человека трахнувшегося с утра башкой с обломанных перил. Остальное, уже трагические последствия несчастного случая,  — вздохнула Леся.
        — Как теперь в этой дыре без света сидеть, чёрт бы его побрал придурка?  — не выдержала Мария Ефимовна. Мужикам обед не успели приготовить?
        Дружное «Откуда!» прояснило обстановку.
        — Придут злые ещё и голодные. Там за «ДОСом» на кирпичах сложено что-то вроде печки давайте искать топливо, да кашеварить. Он паразит уедет, а нам здесь жить.
        Но «Затону» на этот раз повезло. Оказалось, к радости жителей «точки», без света пришлось сидеть только до вечера. Удалось спасти некоторые дизеля и, поднатужившись, своими силами пустить их под открытым небом. Жизнь с пришедшим электричеством забурлила на затоне вновь. Народ повеселел. Командование полка прикинув, что питание на технике имеется, расстаралось ещё и дивизион не снять с боевого дежурства. Люди работали день и ночь, хорошо хоть полярная ночь, это тоже день, разгребая головёшки и растаскивая оплавленный металл. Перерывы на отдых и еду были не продолжительными. Илья пришёл только через сутки, грязный, усталый и голодный. Лиза, помогая снять перемазанную и пахнущую гарью одежду, как могла, успокаивала мужа.
        — Не убивайся ты так, все живы, слава Богу.
        — Снимут, как пить дать снимут,  — моясь, вздыхал он.  — А только в курс входить стал.
        — Поедем обратно в Красноярск,  — подавая ему полотенце, улыбнулась она.  — Но, скорее всего, обойдётся.
        — Почему ты так думаешь?
        — Этот баран сам беды натворил своими необдуманными действиями. Москва, это не старый проблемный дивизион, не надо было мудрее всех быть.
        — Это так, птенчик, но виноватых, всегда в другом месте ищут. И как не прыгай, а строить дизельную до зимы придётся мне. Генерала кудесника самолёт уже унёс в столицу, рассказывать о впечатлениях полученных от поездки в тундру. Из чего её лепить и какими силами не соображу. Здесь каждая доска, кирпич, денег стоят и опять же чем возить, где брать, как на гору, уже здесь поднимать? Сплошные вопросы. Голова пухнет. А просвета нет. Идеи в вечной мерзлоте меня что-то стороной обходят. Какой осёл придумал его сюда привезти…
        — Ешь и пока Тимка у соседей, я тебе её полечу.  — Обняла она его за шею, целуя в стриженую макушку.
        То, что каждый раз срабатывало безотказно, на сей раз, тормозило. Он, тяжело вздохнув и отложив ложку, притянул её к себе на колени.
        — Мне плохо Лизок, помоги.
        — Как?
        — Пожалей меня разнесчастного, погладь тут, тут и вот тут.
        — Я стараюсь, милый угадать твои самые несчастные места,  — прикасалась она горячими губами к его заветренной коже.
        — Ты волшебница.
        — Особенно мне жаль вот это место,  — нырнула она руками под рубашку, лаская спину и мускулистый живот.
        — А если Тимка заявится?
        — Поторопишься, то нет,  — играя его губами, насмешливо, заявила она. Знала на все сто: с таким настроением, его нельзя выпускать. Он должен выйти из дома в полной уверенности в своих силах в том, что свернуть горы для него не проблема и это она знала тоже, как таблицу умножения. Горячие губы сошлись в хмельном поцелуе, а нетерпеливые руки гуляли по телу, избавляя его от одежды.
        Позже, помогая расправить портупею, на крутой спине мужа, осторожно намекнула:
        — Илюша, я догадываюсь, как нам помочь.
        — Я сам, без сопливых разберусь,  — отрубил муж.  — Расклеился немного, а ты уже тут, как тут…
        — Не сердись, дорогой, но здесь иной расклад, эта беда касается всех. Помнишь, ту историю, что ты мне рассказывал, про двух друзей зеков. Один стал директором комбината. Второй, его друг, ушёл в Министерство. А если это правда… Никитин рассказывал… Не выставляй рога. Только он может сейчас нам помочь, у него всё в руках. И «Затон» ему не чужое место. Ты понимаешь, меня, родной.
        — Обещаю, подумаю, птенчик,  — прижал он её к себе.  — Не бери это в свою маленькую головку, иди, погуляй, тундра сама любовь.
        — Как скажешь.
        — Далеко, только от дивизиона не отходи, топи.
        Лиза торопливо согласилась: «Буду паинькой». Сегодня она была более наблюдательной, чтоб лучше понять его и следить за своим языком. Незачем сердить мужа. Он не одобрял её дальних прогулок. А случай с найденными ей костями вообще переполошил его. Поэтому и сдирал с жены обещания: «Быть аккуратной». Лиза же как могла успокаивала его, прося не волноваться и заниматься своим делом с полной отдачей.

        «Затон» просит помощи

        Седлер сразу же понял, что в казалось бы воздушной, как шарик на ниточке идее жены есть реальное зерно. Собрав в кабинете своих замов и замполита, он выложил им версию Лизы, даже не скрыв, что это пришло не в его голову, а жены. Офицеры тревожно смотрели на него. Кто — с надеждой, кто — с некоторым сомнением. Многие лица сигналили недоумением. Замполит кивнул в знак одобрения такого решения, но усмехаясь заметил:
        — А ты мужик крепкий командир.
        — С чего это такие прикиды?  — не понял Илья. Взяв замов в объектив своих глубоких глаз, он наблюдал. В тех необычных глазах прочитывалась насмешка, а в чертах лица, независимость и чувства воли.  — Считаю, очень хороший способ нам выползти из беды. Удивляюсь, что мне самому это не пришло в голову.
        — Открывать вот так запросто, что жена у тебя в секретарях,  — выдохнул Юра.  — К тому же, это самое сумасшедшее предложение, которое могло прийти кому-либо в голову.
        У Седлера неприятно заныло под ложечкой и дёрнулась бровь, но он вполне обретя контроль над собой остался спокоен.
        — Если тебе больше нечего сказать… Не вижу причину, и скрывать такой факт, как это её предложение. Это единственная пока реальная возможность, способная помочь нам восстановить дизельную. Так что будем делать? Существуют эти люди реально или нет?
        — Имеются в наличии,  — заверил замполит.  — Это точно не сказки,  — помолчав, он добавил.  — Можешь рассчитывать на меня. Я с тобой. Не знаю, но почему бы и нет! Надо ехать и повидаться с Мозговым. Ехать, сразу не затягивая.
        Офицеры ожили, засуетились и включились в обсуждение.
        — Послушай Юра, а вдруг он, узнав, что мы с «Затона», пошлёт нас куда подальше? Как не крути, а радостных воспоминаний у него с нашим местом не вырисовывается,  — предположил комбат.
        — Куда уж дальше-то «Затона» ссылать,  — раздражённо покашлял в кулак Илья, обратив свой глаз на комбата, который откинулся на спинку стула и оттуда пытался участвовать в разговоре.
        — Тут ты прав, командир. Как уж получится, то и похлебаем, но ехать надо, чего тянуть резину. Не успеем и лбы перекрестить, как зима подкатит,  — подбил итоги замполит.
        Начштаба, казалось, обращая очень мало внимания на разговор, сидел, погружённый в какие-то свои собственные думы. Его руки, лежавшие на столе, то сжимались, то разжимались. Замполит пхнул его в бок. Мол, давай, говори. Он нехотя согласился:
        — Другого всё равно ничего нет, хотя бы попробовать надо.
        Юра догадывался, почему начштаба воспринимал Седлера в штыки. Молодой перспективный. Опять же, внешность для мужика потрясающая. Бабы все у таких в сетях. Начштаба сам мечтал занять освободившуюся должность. Годы жмут. А тут взяли и прислали…
        — Жили, не тужили. Какой залётный ветер этого генерала к нам занёс?  — не выдержал комбат.  — Ты не в курсе командир?
        Начштаба покосился на командира и отвернулся. Очень выразительное лицо выдавало его: «Понаехали блатники».
        — Ветров хватает, дуют на нашего брата со всех сторон, только успевай причёсываться. Но это я ещё такой, удачей обиженный.  — Махнул рукой Илья.  — Вся служба по кочкам с первого дня. Ни одной тебе гладкой полосы, все трудности что есть, мои.
        — Не может быть, прохождение у тебя нормальное,  — удивился начальник штаба. В его глазах всё же плутала насмешка.
        — Одно другому не помеха. Представляете, после училища сразу влип в дивизион, где командир постоянно был навеселе. Все распределились нормально, а мне так «повезло». И не просто пил, а чудил постоянно, то надумает пьяный строить дивизион и солдат отправит домой, то ещё чего похлещи…
        — Это как?  — застыл с открытым ртом Юра.
        Седлер покатал карандаш в ладонях, потом поиграл пальцах, вероятно решаясь на разговор. Карандаш летал туда — сюда, туда-сюда…
        — Запросто. «Не хочешь служить — иди домой». Орлы собрались и пошли. Начальник штаба с замполитом потом целую ночь искали. То, представляете, моемся с мужиками в бане, вдруг сирена. Прибегает посыльный. Торопитесь, готовность. Мы ополоснуться даже не успели с комбатом, бежим, земля дрожит. Офицер наведения же. Прибегаю на рабочее место, включаю станцию наведения ракет, работаю, дым из ушей валит. В майке сижу. Одеться, естественно, не успел. На шее и спине листочки берёзовые от веника прилипли. Слышу за спиной бабий смех. Разворачиваюсь. Командир девок приволок. Жена уехала к родителям, он гуляет. Привёл их на экскурсию боевую работу показывать.
        — Понятно откуда готовность.
        — Догадливый у меня начальник штаба. Нелепо всё получилось.
        — И что ты?  — поторопил с ответом тот.
        — А что я… Плюнул да пошёл домываться.
        — Ха и долго он прокомандовал?  — хлопнул не утерпев в ладоши замполит. Юра отличался от всех лёгким отношением к жизни. Сначала это Седлера удивляло и настораживало, вроде как бы замполит, но потом он привык и понял, что парень не промах. Когда надо быть собранным и ответственным, он весь внимания.
        Седлер отвёл от него взгляд и вздохнул:
        — До полигона.
        Замы сгрудились над командиром и начштаба, выражая желание всех, спросил:
        — Что ж было там такого, с чего его заметили?
        Пришлось рассказывать и эту историю:
        — Отстрелялись нормально. Ехали обратно, обозлённые на него офицеры ночью срезали с его формы все пуговицы, какие на нём были. Его вызвали в вагон к командиру бригады, а ему не в чем идти и фуражку тоже выкинули из окна. Маленький шпингалет такой был, ничья чужая форма ему не подходит.
        — Ни фига себе, за что такое наказание?
        — Дивизион крутился, стрельбы были не простые, а он пил,  — вздохнул Илья.
        — Как же его держали?
        Пояснил и это:
        — Жена чья-то родственница была. В Сибири отсиживался.
        Все понимающе переглянулись. Знакомая картинка. Потом дружно закурили. Накурили так, что сидели как в тумане. Неловкую молчанку нарушил замполит:
        — Но это мелочи, командир. Почему сразу ярлык себе приклеил «не везучий»?
        Илья покачал красивой головой.
        — Может быть это так, но вся служба сахаром не была, проблема лезла на проблему. Помните, случай был, когда при стрельбах на полигоне детский садик ракета снесла.
        — Ещё бы, как улей ПВО жужжало,  — закивал начштаба.
        — Так это тоже со мной было.
        — Ни хрена себе глазунья!  — заёрзал на стуле замполит.
        — Ага, с приправой из того самого, что ты первым словом сказал,  — усмехнулся Илья.
        — Мы так ничего и не поняли до сих пор, что там за беда стряслась? Расскажи,  — взмолился Юра.
        Пришлось поведать и эту историю.
        — Обыкновенные стрельбы. Старшим лейтенантом стрелял. Уже один полигон у меня за плечами был. Еле выкрутили её проклятую, чтоб ещё большего зла не случилось. Белый весь был как тундра вон, пока от большей беды отвёл. На город могла пойти, а тут всё-таки маленькое таёжное село. Вернее окраина. Садик пустой был. Рано утром дело было.
        — А охранник?  — воскликнул начштаба.
        Илья продолжал:
        — С ним вообще анекдот вышел. Он в это время зашёл в туалет на краю участка. Такой деревянный, в общем, знаете…
        — И что, это его спасло?  — подал голос замполит.
        Илья усмехнулся.
        — В принципе да. Сидит он на очке, и вдруг бац! Домик сдуло. Он штаны держит, а садика-то тю-тю нет и туалета над ним тоже.
        — Украли,  — хохотали ребята.
        Вопросы сыпались как горох:
        — Что вам было?
        — Садик восстанавливали?
        — Вы?
        Отвечал по мере поступления:
        — Точнее сказать — чего нам только не было… Насчёт садика… А как вы думали, мы конечно. Ездили несколько лет подряд строили, на радость местных баб. Представляете, сколько мужиков подвалило задарма и все не хилого десятка.
        — Что же произошло с ракетой?
        — Конструкторов понаехало жуть. Оперативники лазают на коленках, собирают осколки. Разбирательств было море и писанины вагон. Заводская неисправность и не малая. По всем правилам она обязана была самоликвидироваться, должен был быть подрыв, но в реальности, привет царям. Естественно, правду нам не сказали.
        — Представляю, что там с вами было,  — потёр лоб замполит.
        — Не представляешь, допрашивали год. Вымотали под завязку…  — чиркнул себя по горлу Седлер.
        — Где ты ещё служил, всё дальние дивизионы доставались?
        — Не совсем начальником штаба удалось почти в черте города послужить. Раз остался за командира, и опять «повезло». Наехало из Москвы начальство. Я в жизни столько не видел. Командир бригады привёз, просил баньку организовать, стол и к столу чего-нибудь местного, национального. В общем, столице экзотике захотелось.
        — Улёт. Организовал?  — хмыкнул комбат.
        — А ты думал.
        — И…
        — Наморозил сырой печёнки и, настругав, наваляв в перце и соли, подал,  — рассказывал Седлер.
        — С чего ты такой кулинарный шедевр изобрёл?  — поинтересовался комбат. Он мужиком был интересным. Рассказывать не умел. Если рассказывал о чём-то, то скупо и на вопросы отвечал односложно. А сам слушать страх, как желал. За это его на дивизионе не очень любили, думая, что он работает на особистов. Но это было ерундой. Просто человек был такой. Он почти не смеялся, когда смеялись другие. И хохотал там, где другие пожимали плечами. Вот и сейчас все смеялись, а он мучил вопросами Седлера.
        — Бурятский парень служил, посоветовал,  — посмеиваясь ответил Илья.
        — Ели?
        Седлер, подёргал портупею и пожал могучими плечами:
        — А как же, куда деваться, сами же просили.
        — Ты сам-то хоть пробовал чем кормил?  — подколол замполит.
        — Я что дурак.
        Мужики хохотали, вытирая слёзы.
        — Слушай, командир, они выездной туалет тебе не просили организовать?
        — Это уже вопрос не в моей компетенции был, дальше они восьмой дивизион поехали проверять.
        И опять штаб потряс хохот.
        — А чего тебе было им струганины из омуля не приготовить?
        — Ну придумал ты, комбат, где я его по быстрячку искать буду. За ним родимым на Байкал дуть надо было. А тут пайковая корова лежала на продскладе. Сообразили.
        Смеялись до слёз, начштаба чуть со стула не навернулся. Он был по годам старше всех, да ещё и выглядел старше своих лет. Вероятно, нелёгкая жизнь сироты детдомовца, суворовское время, курсантские годы, наложили на него свой след. Чувствовалась в глазах, какая-то боль. А хмурое лицо накрывала сетка морщин, словно думал всё время о чём-то. Чужие не раз принимали его за командира, проходя мимо молодого Седлера и обращаясь к более старшему майору. Но сейчас он хохотал, как и эти молодые ребята над историями Ильи.
        — С чего это у нас командование развеселилось?  — насторожился дежурный.
        — Значит, нашли, как решить проблему,  — откликнулся помощник.
        — Да, а не крышу у них сорвало?  — уставился первый.
        — Ну не у всех же сразу,  — усмехнулся здраво рассудив второй.  — Как говорит герой одного мультфильма, что коллективно только гриппом болеют, а с ума сходят по одиночки.
        Но от разговоров выгоды не дождаться. Поэтому утром собравшись, а куда откладывать, и поплыли втихую на моторке, объяснять Мозговому положение дел на затоне. Вдвоём с замполитом просиживали стулья в приёмной директора, долго и нудно ожидая приезда хозяина. С налёта не получилось. Тимофей Егорович был на объекте. Вошёл, большой, стройный, ещё красивый мужчина, сразу наполнив приёмную деловым волнением и суетой. Оглядевшись, первыми пригласил военных. Поняв с первых же слов, что ребята с затона, принял, как родных. Обещал на завтра организовать поездку на затон с изучением проблемы специалистами на месте. Мужики вернулись окрылёнными.
        — Ура! Ура!  — сдвинул фуражку на затылок Седлер.  — Если б не сапоги, то я точняк взлетел.
        — Слушай командир, тебе не кажется, что мы похожи на двух счастливых воробьёв.  — Усмехнулся замполит, топая от причала в штаб.
        — Нашедших семечку,  — захохотал Илья.
        Отправив коробки с норильскими гостинцами с посыльным домой, Илья пошёл в штаб, собираясь подняться на командный пункт. Техника старая, офицеры молодые или попавшие сюда за выслугой и длинным рублём из штабов, не нюхав этой самой техники никогда вообще. За всем нужен глаз да глаз. Но выйти успел только на крыльцо. Вой сирены поплыл по просторам тундры на многие километры.
        — Готовность, товарищ командир,  — подбежал, козыряя, дежурный.
        — Машину, быстро.
        Старенький уазик, подогнанный к штабу, нёс его по склону горы к вершине, где под маскировочными сетями прятались кабины. КП встретил лязгом железных бронированных дверей и холодом бетонных перекрытий. Дежурные силы дивизиона уже включились в работу. Вовсю крутились мощные вертушки, и мигал лампочками пульт управления. Отработав задачу, Илья устало потянулся: «Вымотался до чёртиков, с этой поездкой в Норильск. А вечером ещё фотоконтроль в полк теперь везти. Надо будет перед отправкой самому хорошенько проверить, а то прошлый раз чушь наготовили. Ему потом на каждом подведении итогов пеняли. К тому же придётся опять нарушать все инструкции и плыть нелегально на моторке. Хотя можно отправить начштаба. Но не один. Пусть плывёт вдвоём с Никитиным, салабонов пускать одних нельзя. А с меня болтанки на волнах уже на сегодня хватит…» Женская рука поставила перед ним кружку с кофе, проехав грудью по щеке. Удивлённо подняв глаза на появившийся не званным около него объект, Илья нашёл рядом с собой виновато улыбающуюся телефонистку Свету.
        — Я не просил,  — отстранил кружку Седлер.
        — Пейте, вы устали, немного взбодритесь,  — не торопилась уходить она. Её красивые длинные ноги, взлетели на стол вместе с аппетитными бёдрами, затянутыми в узкую форменную юбку. И хищные, кошачьи глаза стрельнули, совсем рядом.
        Илья поморщился, вынимая документы из-под зада женщины.
        — Прошу запомнить, впредь, сержант Калинина, ко мне на рабочее место без вызова не входить. Понятно? Кругом.
        Не довольно сползя со стола, телефонистка скрылась за дверью.
        «Этого ещё не хватало».  — Потёр лоб Илья.  — «Чего бабе не достаёт, у неё муж, как конфетка. Самому Господу, пожалуй, не разобраться с тем отродьем, что он создал из ребра Адама».

        Бывший зек «Затона»

        Тимофея Егоровича Мозгового ждали, как манны небесной. Собравшейся поглазеть бабьей толпе замполит запретил на пушечный выстрел подходить к причалу.
        — Вы сейчас каждый со своим полезете, а у нас большая беда.
        — Поняли, под страхом смерти, наблюдать за объектом издалека, пользуясь биноклем.  — Успокоила его Мария Ефимовна.
        Женщины, воспользовавшись моментом хихикнуть, вытянувшись в струнку и козырнув замполиту прогавкали:
        — Есть, не лезть на глаза.
        Тот, обидевшись, отмахнулся:
        — Нашли время изгаляться…
        Он утопал встречать гостей, а они стояли, выполняя распоряжение замполита, небольшими группами, наблюдая за происходящим на причале с безопасного для командования расстояния. Семьи у «ДОСов», солдаты у казарм, офицеры и прапорщики у штаба. Все на любопытном взводе. Сначала послышался гул моторов, потом из-за последнего поворота вылетели катера. Они мчались по гладкой поверхности реки с хорошей скоростью. У причалов, взбив волны и пену, встали на якоря. Гость приехал не один, его сопровождали специалисты. Посмотрев пепелище и оценив обстановку, те пошли с командованием дивизиона в штаб, обсуждать увиденное, говоря по делу, находить решение. Мозговой же примостился на бережку у землянок. Внимание сразу же привлекли цветы, расставленные в майонезных баночках по норам. Не справившись с удивлением, спросил у подошедшего Никитина:
        — Откуда?
        Тот рассказал:
        — Жена нового командира чудит. Наткнулась, гуляя на арестантские кости и вся под впечатлением. А я с дуру ещё и землянки показал…
        — Значит, сердечко пораненное кровоточит,  — сказал он. Его голос прервался, в горле заклокотало, и он не мог говорить некоторое время.
        Никитин сдвинул на затылок фуражку, помолчал, и, видя что тот успокоился, помотал головой.
        — Не знаю, только майор рассказывал, что заказала на большую землю молебен.
        — Даже так,  — удивился тот и пригласил его широким жестом руки составить ему компанию.
        Прапорщик не отказался и продолжил рассказывать:
        — Мать его скоро прилететь погостить должна, свечки и иконы привезёт для страдающих тут душ.
        Мозговой приложил руку к груди и склонил на грудь голову.
        — Передай благодарность мою ей.
        Никитин же помолчал и покурив продолжил:
        — Занятная барышня я вам скажу. Очень не простая. Мечтательная. Часовню хочется ей здесь поставить. Да только не дадут такой вольности сбыться, не то время ещё. И про молебен молчим, замполит и особист свои парни.
        — С чего-то её так сорвало,  — вскинул на него глаза Мозговой.
        Прапорщик пожал, затянутым в погон плечом.
        — Душа такая должно быть. Сама росточком маленькая, как цыплёнок, а душа выходит большая и светлая. Ничего тебе, Егорович, не надо?
        Тот похлопал на место рядом:
        — Посиди со мной, если больших дел нет.
        — Разливайте, я нашего хлебца принёс,  — вынул Никитин из-за пазухи буханку.  — Чувствуете аромат?
        Тот втянул и закрыл глаза. Воспоминания резанули по ним.
        — Да, сердце встаёт. Первую пекарню мы здесь строили. Тоже пекли хлеб, правда, другой, но тоже вкусный.
        Никитин рассказывал:
        — С тех пор, сколько уж она горела, но каждый раз восстанавливают её с упорством на прежнем месте и рецепт выпечки хлеба из поколения в поколение передают. Хороший хлебец получается в капустных листах. Сытный. Страсть как люблю, могу буханку запросто умять.
        Мозговой ничего не ответил. Погладил руками берег. Вздохнул. Но вглядевшись в поворот реки, огибающий небольшой остров с чудным названием Пьяный, рядом с «Затоном», вдруг начал рассказывать:
        — Я вот сейчас плыл на катере, а голова крутила кадры старой плёнки воспоминаний. Порт Дудинка всплыл. Как наяву. Гнали нас по воде в трюмах. Адское турне. Гниль, мрак, голод, трупы пополам с живыми. Мёрзлый хлеб бросали сверху, да и того было смех один, чтоб хоть кто-то доплыл. Вышли в Дудинке на воздух, дохнули и чуть не сдохли. Сил идти нет. Качает. Хотелось упасть на берег прижаться грудью к земле и целовать. Мы с Илюхой молодые были и то невмоготу. Кто постарше или вымученные пересыльными дорогами, хана. Холод уже собачий был, а мы в рваной кирзе. Одежонка никакая. На берегу стол, за которым решалась наша дальнейшая судьба. Поняли только с Ильёй, что придётся идти пешком далеко. Отсиделись на берегу маленько и пошли. Спали на мёрзлой земле. Поднимались рано. Всё тело ломило. Какой сон, если земля обжигала холодом. Ноги еле тащили, еда кусок хлеба и кипяток, но это всё же лучше было, чем трюм. Скороговорки: «Шаг влево, шаг вправо считается побегом, оружие применяется без предупреждения, пошли!» Доносящиеся со всех сторон, лязг затворов и лай собак подбадривали. Шли, а куда деваться. Думали,
хоть днём разогреет, но ничего подобного. Солнца нет. Туман не рассеивался. Только ходьба понемногу разогревала. Время шло не торопясь. Втягивались. Раза два в день устраивали привал. Садились или ложились на мёрзлую землю подсовывая, кто под голову, а мы с Ильёй под себя котомки. Понимали, отморозим всё к чертям. Какие потом из нас будут мужики. Приткнёмся спинами друг к другу и спим. Небо серое,  — тоска. Полярная ночь на нос садится. А так хотелось увидеть кусочек голубого. По 30 километров проходили за день. Раз на привале достали последний кусок хлеба, разломив, поднесли ко рту, глянь, а перед нами неизвестно откуда взявшаяся здесь бродячая собачонка. Пришлось делиться. Кусок не лез в горло, видя, какими глазами она на нас смотрела и как, глотала слюну. Схватила и целиком проглотила.
        — Так и топали по тундре?  — вставил прапорщик, боясь, что вдруг разговорившийся Мозговой остановится. Но тот продолжил:
        — Иногда попадались какие-то маленькие населённые пункты. Сейчас я уже знаю, что это были новые рудники, шахты, а тогда мы такие места называли «станками» Вот там день отдыха устраивался. Лечились, штопались, ремонтировали обувь и лежали. Лежали, это красиво сказано. В домике, рассчитанном в лучшем случае на 25 человек, вталкивалось двести пятьдесят. Естественно, сидели спина к спине. Счастливчиков попасть на нары как всегда было мало. На ужин давали «затируху»- это вроде клейстера из ржаной муки.
        — Чего они вас попёрли по тундре, а не по Норилке сплавили до «Затона»?  — удивился такой карусели Никитин.
        — Кто их разберёт. Одни, рассказывали, что гнали в другие лагеря, но потом кто-то там чего-то перерешил и нас развернули на «Затон». Топали почти босые под усиленным конвоем. А кто бежать-то будет? Болота кругом и зима на носу. Тундра коркой уже взялась. Подохнешь сразу. Шли до лагерных бараков, чей оскал ещё виден в старом городе сейчас. Переночевали, а утром опять погнали пешком до реки. Там построили, посчитали, загрузили на «Рыбак», прицепили к нему баржу и погребли по реке. Вода уже тонкой коркой по ночам бралась. Сидим, холодный ветерок пронизывает насквозь, рябя воду и давя нас скользящими по земле и воде тенями облаков. Плывём, матерь Божья, куда? Справа тундра, слева, как после атомной бомбёжки лесок. Ну, думаем с Ильёй, это дорога в один конец. На лесоповале тяжело было, но не настолько. А тут всё, амба. Косточки наши здесь и сгниют.
        Желая порадовать Мозгового, прапорщик вспомнил о катере:
        — «Рыбак» то до сих пор Тимофей Егорович на плаву. Он за «Затоном» и записанный. Хочешь, сплаваешь, как-нибудь. А, что и, правда, приезжай, рыбку половим, уху на берегу сварим. Глядишь, развеешься немного. Командир новый, парень вроде не плохой. Ильёй зовут, как и вашего друга. Ты ж его видел.
        — Я заметил, толковый парень, кого-то он мне напоминает.
        — Вот! Говорю ж нормальный,  — заявил он. И желая продолжения рассказа Мозгового осторожно, проговорил:- Даже не верится, что «Затон» через такое прошёл.
        — «Затон» жаль, а людей? Смотрю на причал ваш, нами сработанный, даже сваю могу потрогать, что сам же и вбил. Вышка вон стоит, глаза закрою и вижу, как пулемёт бунт косит. Голодные, мокрые и эти норы. Народ от безумства попер на пулемёты. Снести бы её к едрени фени, но пусть стоит. Стоит, дьявол ей закуси.
        — Не отпускают вас лагеря,  — посочувствовал Никитин, разливая по кружкам водку.
        — Прав ты, прапорщик, крепко держат. Сам уже пощады прошу, а они хватку не ослабляют. Тебе трудно представить себе, как по склону вот этой горы, растянувшись цепочкой от причала до вершины, вереницей бредут исхудалые люди, не люди, а тени, вытянув, как гуси шеи вперёд и напрягая спины, тянут грузы, доски и брёвна из последних сил. Тяжело тянуть всё это в гору. Невыносимо. Даже по ровной местности нелегко, а в гору вообще его с места не сдвинуть. Но мы тянули. Люди спотыкались, падали, но груз двигался до места.
        А Никитин, раз уж пошёл такой разговор, расхрабрился и спросил:
        — А, правда, Тимофей Егорович, что вы вора какого-то тут спасли?
        — Было. Лихорадило лагерь. Воры с отморозками воевали, мы политические или фиг знает какие, в стороне стояли от этого расклада. Я знать не знал, как в ту кашу попал. Выскочил случайно на них. Смотрю, человек пять распаханные лежат, а одного раненного гонят в топи. Ну, я и влез. Отвлёк их на себя, а тут и Илья подоспел. После того нам с ним с одной стороны полегче стало выживать тут, законники помогали, но с другой всякая шалупень та давила.
        — Говорят, какой-то важный вор тот был средь них?  — предположил прапорщик.
        — Не знаю, не спрашивал, вступился за человека. Только подкармливать после того случая они нас стали — это факт. Где брали загадка, но делились. Илью в пекарню попозже пристроили печь хлеб.
        Он примолк, а Никитин ему новый вопрос:
        — А песца вас брали стрелять или это уже байки?
        — Брали. Глаз алмаз был. К тому же сам я бугай будь здоров. На собачьих упряжках уходили в тундру.
        — Кто ходил?  — поинтересовался он, подавая Мозговому после очерёдного разлива кружку с водкой.
        — Приезжали начальники из города или даже столицы. Охоты хотелось. Наши тут местные начальнички старались. Меня кормили, водки давали, погонял с ними по заснеженным просторам.
        — И проносило?  — воскликнул прапорщик.
        — Было всякое, это же тундра. Погибла охрана, собаки понесли с обрыва. А вторые сани мы с приезжим спасли, обрубив упряжь, но он сильно поранился. Идти не мог, собаки погибли. Задача стояла не из лёгких. Вот я, устроив его на те сани, тащил по тундре до лагеря. Наверное, не смерть это моя ещё была. А может, Бог помог. Сейчас даже представить такое себе не могу. А тогда прошёл. Без тёплой одежды, без жратвы и с такой ношей. Приполз, а ко мне допрос с пристрастием, но приезжий спас. Сказал правду, всё, как было. После этого ещё и Илью разрешили брать с собой. Набьём дичи в тундре, нажарим на костре, наедимся. Живём!
        Над тундрой плыли тучи, а ниже туч над «Затоном» с разрывающим душу карканьем кружилось вороньё. Мозговой, поднявший было лицо к небу, отвернулся и вновь уставился в землю. Прапорщик понял — придушить ему ту птицу хотелось.
        — Договорились ребятки-то наши, возвращаются,  — указал Никитин на спускающихся от штаба к причалу военных и гостей.
        — Ты прав, идут,  — согласился тот, проследив взглядом за рукой прапорщика.
        — Давайте, по последней, Тимофей Егорович. За души людские, загубленные тут.
        Мозговой принял кружку и тяжело вздохнул:
        — Цветут теперь на этой земле они цветочками, травкой вон и радуются хотя бы таким макаром солнышку.
        — Прости нас грешных, Господи,  — не чокаясь с директором, выпил Никитин.
        Полив оставшейся водкой землю у берега, Мозговой поднялся. Никитин за ним. Прапорщик, конечно, не одобрял такого расточительства. Прах не напоишь, но водка хозяйская, ему и приговаривать её.
        Офицеры и прилетевший с Мозговым народ подошли ближе.
        — На чём сошлись?  — встретил Тимофей Егорович своих замов и командование дивизиона.
        Те переглянулись.
        — Возить грузовым вертолётом на тросах прямо на гору и там монтировать,  — доложил командир.
        Мозговой вперился в своих инженеров. Они поняли немой вопрос боса и разъяснили более подробно.
        — Цельные плиты, Тимофей Егорович. Стены прямо. А они их тут принимают на готовой площадке и монтируют. Всё загоняем в размеры этих самых плит.
        — Другого варианта мы не видим,  — поддакнул и его зам по строительству.
        — Вас устраивает такой расклад?  — повернулся Мозговой к командиру.
        Ещё б того не устраивала такая сказка.
        — Так точно. Нас устроила бы любая помощь, а такой вариант, просто сказка,  — расплылся в благодарственной улыбке Седлер.
        — Дизеля не нужны?  — вдруг предложил Мозговой.
        Обалдевшие офицеры переглянулись.
        — С трудом верится в такую удачу, мы не откажемся. Два потеряли,  — подал голос обрадованный комбат.
        Мозговой посмотрел на ребят и спросил:
        — А остальные?
        — Спасли,  — ответил ему не стройный хор.
        — Тогда по рукам. Не ругай прапорщика командир, мы тут с ним посидели немного. Ностальгия.
        — Я учту,  — щёлкнул каблуками Седлер.
        Но Мозговой вдруг встал. Замполит напрягся: «Как бы не передумал насчёт помощи». Но тот заговорил о другом:
        — Вспомнил, сейчас, как первые дизеля сюда таскали, станки токарные, слесарные, столярные, фрезерные и рельсы. Разгрузка была, страшное дело, я вам скажу. В кино это снять будет невозможно. За каким хреном это нужно было тягать по воде на баржах, не дождавшись зимы, не пойму. Люди, как муравьи, гинули под брёвнами, что использовали катком. С барж катили, да и потом при подъёме в гору. Расплющенные руки, раздавленные ноги, такая мелочь. Изувеченные люди падали в ледяную воду, как прихлопнутые тараканы. В гору подъём был такой…, страшнее казни не придумаешь, мы их туда, а оно всё обратно.  — Заметив опущенные головы ребят, Мозговой улыбнулся.  — Поможем, не кручиньтесь так-то уж. Армия-то своя, как-никак. Дам я тебе дизеля майор и на гору доставлю, чтоб солдатиков твоих не подвергать опасности.
        — Командир, приглашай гостей при случае, как-нибудь на уху,  — подсказал майору Никитин, пхнув под локоть.
        Тот с подлетевшим замполитом засуетился:
        — Конечно, Тимофей Егорович. Приезжайте, мы будем очень рады,  — заторопился Седлер. Замполит дышал ему в затылок, подсказывая.
        Мозговой подумал и кивнул:
        — Может, и попрошусь, майор, последний раз уху полярной солнечной ночью ложкой из ведра похлебать.
        — Без проблем.
        А бывший зек «Затона» кивнув на вышку, вздохнул:
        — Надо завязывать с этой ностальгией. Что-то тяжелее и тяжелее мне здесь становится бывать, старею видно. Правда, говорили тогда, уехать надо было куда подальше. Может и жил бы как все. Семья была, дети. Нет, не смог бы,  — возразил он сам себе через минуту.  — Из Москвы лечу обратно, как на крыльях. Давайте прощаться, если что, звоните.  — Пожал он каждому руку.
        Офицеры стояли на причале до тех пор, пока мыс не скрыл быстроходный катер директора.
        — Чёрт, ну, почему мы не можем жить, как все люди в мире живут? Нам непременно надо любой замес сделать на крови,  — проворчал замполит.
        — Крепкий мужик,  — крякнул Никитин.  — Сейчас таких нет. Хиляки пошли одни. Дух не тот.
        — С этим можно поспорить,  — возразил комбат.
        — Комбату лишь бы спорить?  — недовольно огрызнулся опять замполит.  — Тебе больше подходило языком работать, а не паяльником.
        — Чего стоим-то, пошли сынки площадку готовить,  — поторопил их прапорщик, прекращая бестолковый спор.  — Цемента у нас навалом на складе. Щебня в прошлом году баржами навозили, вон на берегу, куча белеет, только вози. Кстати чем?
        — Предлагаю насыпать в мешки и возить машиной, на что-то уже так доставляли,  — загорячился начальник штаба.
        — Не несите околесицу, бортовую подгоним и накидаем.  — Отмахнулся от идеи начштаба Илья.
        — Размеры плит вам уточнили?  — не упускал нить дела прапорщик.
        — Да,  — идёмте на месте всё посмотрим,  — развернулся к горе Илья.  — Чего тут на пальцах объясняться. Не ровен час, замполит с комбатом должностями не глядя махнуться.
        — Тогда беды жди?  — покашлял Никитин в кулак.
        — Чего так-то?  — встал Илья.
        — Комбат языком работать может, а замполит паяльником нет.
        Замполит отвернулся, мол, выслушивать неслыханную ахинею из уст прапорщика не желаю. Комбат примерно с таким же выражением смотрел в другую сторону.
        Остальные посмеиваясь переглянулись. Седлер подозвал дежурного и вызвал машину. «Не ногами же в такую даль топать». Прапорщик прав, надо работать, от болтовни дело с мёртвой точки не сдвинется.
        Неделю занимались заливкой фундамента и бетонированием площадки под дизельную. Но, как только раствор, затвердев, превратился в основание для дизельной, над дивизионом загудел вертолёт. Он плыл над тундрой огромной птицей или стрекозой, кому как больше нравится, таская плиту за плитой на весу. Кружа над «Затоном» огромным чёрным вороном, он не давал никому покоя. Снижаясь до предела над площадкой, давая возможность отцепить плиту и освободившись, взмывал в небо, летя опять за новой ношей. А опущенный на землю груз, тут же подхватывала, обступив и поддерживая с двух сторон, сотня мужских рук. Подлаживая уже к укреплённой, стоящей прочно и надёжно соседке. Несколько дней не смолкал тот железный скрежет и гул. Мозговой дал трубы, уголок, крышу. Вертолёт, выполняя свою часть работы, как вьючная лошадка, возил всё это богатство на тросах. Поначалу бегавшие смотреть это чудо, срываясь на каждый гул, офицерские семьи, к концу перевозок, попривыкнув, не обращали на грохочущую над городком птицу никакого внимания. Дизельную собрали довольно-таки быстро. Прежде чем опустить крышу, поставили во внутрь
подаренные дизеля, общими усилиями закатили туда же и свои спасённые. Радость играла у мужиков в глазах и раздариваемых по делу и авансом улыбках. Когда дизельную запустили все ликовали. «Затон» облегчённо перевёл дух, из этой проблемы удачно выпутались. Жизнь потекла в обычном ритме военного дивизиона и боевой готовности.

        Тайна Лизы

        «Наконец, он выспится и отдохнёт,  — гладила плечо спящего мужа Лиза.  — Надо как-то решиться и поговорить с ним». Впервые у неё от него появилась тайна. Она трепала сердце и не давала в полную грудь дышать. Но когда и как отважиться на этот нелёгкий для неё разговор, она не знала. Лизу не зря так взволновало всё, что касалось лагеря и сидящих здесь когда-то зеков. Илья не ведал о ней всей правды, да она и сама узнала об этом недавно. Родители, которых, она всегда считала своими и других не помнила никогда, оказались приёмными. После смерти отца, наступившей от инсульта, мама, вдруг усадив её за стол, достала старые метрики, выданные ей в детском доме, и рассказала всё:
        — Что скрывать, дочка, жизнь уже прожита. Папа настаивал, на молчании, а сейчас нет и его. Все пути открыты. Я считаю, ты имеешь право знать, а там дальше поступай, как знаешь. Только одно советую, мужу пока не говори об этом. Ни к чему. Тем более он военный. Анкеты, особый отдел и всё такое. Да мужику и по статусу ни к чему много знать о жене, но это так отступление в бабью философию.
        — Мама, что всё это значит?  — напугалась, не веря ни одному её слову дочь.
        — Лиза, на самом деле родилась ты под Норильском, в лагерях.
        — Как в Норильске, в каких лагерях?
        Лиза кроме пионерских ни про какие лагеря слыхом не слыхивала.
        — Не перебивай, я и так, дочка, волнуюсь. Мужу дала слово, что никогда не открою тебе твоего прошлого, а, получается, наврала, слова не сдержала, вот видишь, говорю. И документы твои старые обещала уничтожить, а они перед тобой лежат. Кругом виновата перед ним, но считаю, так будет правильно. Поэтому прошу тебя, детка, послушай и не перебивай.
        Лиза с трудом разлепила скованные страхом губы.
        — Я постараюсь.
        — Сталинские лагеря. И мама твоя не я, а Татьяна Петрова и отец Илья Дубов. Как я поняла, они сидели в одном лагере. Вот видишь её рукой написано, наверное, перед смертью старалась, чтоб ты не была ничейной. Там же она сердечная и умерла после родов, а тебя в приют сдали. Позже вас вывезли в Саратов. Мы с мужем и удочерили тебя там. Метрику переделали. Муж мой тоже на удачу Ильёй был, тогда имя было распространённое, вот отчество и осталось у тебя отцовское. Мы с ним летали в Норильск, заходили в приют, пытались узнать что-то о твоём отце.
        — И что?
        — Вроде сидели они на «Затоне», это лагерь в тундре среди болот. Татьяна умерла при родах, а Илья, скорее всего, сгинул, там смертники в основном были, тяжёлый лагерь, живых мало осталось. Мы и успокоились. А тут, вроде бы, мне покоя никакого не стало. Из-под земли она, мать твоя, просит, правду сказать. Значит, надо так, ей на небесах виднее.
        Лиза помнит этот разговор слово в слово. И даже сейчас может повторить.  — Скатившись по щекам из глаз слёзы, утонули в подушке. «Скорее всего, я родилась здесь на этом дивизионе. И мама, зная, там, на небе, о направлении сюда Ильи, заставила женщину, вырастившую меня, сказать правду. Ничего не случается просто так. У меня были чудесные родители, и хорошо, что их служебный путь остановился на Саратове, иначе бы я никогда не встретила своего Илью». Её отец преподавал в военном училище ПВО. Там в троллейбусе, курсирующем от училища, Лиза и встретила его. С отцом были очень тёплые отношения, он души не чаял в дочери, и Лиза отвечала ему тем же. Она была заворожена даже одним его именем. Услышав в троллейбусе это имя, она закрутила головой, а, увидев к имени ещё и приложение, влюбилась без памяти в него. И вот он лежит рядом, улыбаясь во сне, наверное, и там радуясь запуску дизельной. А, может, это он её увидел в каком-то невероятно красивом сне и так счастливо этому улыбается. Как ему сказать правду, как? А если не поймёт и обидится за молчание? Сто вопросов и ни одного даже завалящего ответа. Она с
замиранием сердца летела сюда. Горела надеждой, что непременно должна узнать о них, о своих настоящих родителях, раз уж судьба забросила её сюда. А что это она Лиза не сомневалась. Не может же судьба, развернув её дорожку в тундру, обмануть. Вспомнила, как, впервые гуляя по цветочному ковру, стелющемуся под её ногами, с надеждой крутила головой вокруг. Так хотелось надеяться, что за тем или иным кустом проскользнёт её тайны разгадка. Просто не может быть по-другому. Шла и шла, пока под ногами не зачавкал мох. Только тогда, напугавшись, она остановилась и закрыла глаза, представив родителей тут рядом, молодыми, целующимися и жарко обнимающими друг друга, успокоилась. Почему-то ей казалось, что это была необыкновенной силы любовь, ей так было легче думать и понятнее. Всё-таки сильнее любви больше нет ничего на этом свете, ведь даже тут в лагере среди жестокости, грязи и далёкого от романтики способа жизни, люди любили. Постояла, прислушалась. Развернулась на шум воды и вышла к реке, по берегу вернулась на дивизион. Ей всё время кажется, что мать где-то рядом, смотрит на неё, Лизу, глазами цветов,
ласкает её ноги травой, а может это совсем и не трава, а её Танины руки. Столько лет ждущие дочь, и вот сейчас тянущиеся её погладить. Лиза приседала в траву, водя ладонью по шёлку нежных листочков, заглядывала в глаза ярких цветов, но что могут они, разве, что пожалеть. Не в состоянии лежать, она встала и подошла к окну.
        — Лиза, что с тобой?  — подхватил на руки, напугавшуюся его голоса жену, Илья.
        — Ты испугал меня. Знаешь, мне всё время кажется, что они тут, рядом с нами, смотрят на нас из прошлого и чего-то ждут. Здесь храм надо ставить, а мы ногами по ним ходим. Они просят покоя, а мы всё топчем и топчем их кости.
        Она выглядела такой несчастной, а он озадаченным.
        — Это невозможно,  — сказал он не совсем уверенно.
        Лиза развернулась к нему, сомкнула руки лебеди на шее, заглянула в беспокойные глаза.
        — Я понимаю. Сейчас да. Но когда уйдут отсюда военные, что тут будет?
        — База отдыха, кажется. Лиза, так нельзя. Хочешь, я отправлю тебя в Норильск.
        — Не беспокойся.
        Он выглядел таким удручённым.
        — Как-то ты реагируешь на всё это не так, малыш. Ясно как божий день, что неспроста. Но в чём тут дело, я не пойму пока? Наверное, я не должен был потакать тебе. Я должен был отказать… запретить тебе говорить об этом.
        — А как тут может нормальный человек реагировать, бродя по костям?  — вспыхнула она.  — Я не могу думать по-другому.
        — Но прошлое изменить не в наших силах,  — попробовал возразить он.
        Она всё понимала, но и от него хотела понимания её точки зрения.
        — Всё понятно, дорогой, только это ненормально и безнравственно. Отчего же нельзя помочь их душам? Ты должен понимать! И конечно, уж не должен запрещать делать мне это…
        Он же отнёс это всё к её одиночеству. Он не мог уделять ей много времени.
        — Скоро приедет мама, вдвоём вам веселее будет, полялякаете, потрещите, сороки.
        — Ты не понимаешь! Ты решительно ничего не понимаешь. Но не будем об этом!  — Лиза к его удивлению резко сменила тему и спросила:- Ты знаешь, что-то о своём отце?
        Он растерялся и оттого с первых же слов рассказал всё что знал. Его самого это волновало, просто не смел спросить маму.
        — Нет, мама никогда ничего о нём не говорила. Отчество я ношу деда и фамилию тоже его. А почему ты спросила сейчас об этом?
        Лиза смутилась.
        — Просто спросила. Ты маму никогда не спрашивал?
        — Спрашивал, но она молчит. Кто знает, что там было. Но заверяет, что любили они с отцом друг друга и я очень на него похож.
        — Значит, так оно и есть,  — многозначительно заметила она.
        Илье надоел весь этот непонятный разговор. Ночь говорили, утро с того же началось, к тому же время шло, и желудок требовал своего. Чмокнув её в раскрасневшиеся щёчки, предложил:
        — Малыш, пойдём завтракать, я проголодался. Ты хоть сколько-то спала или около окна просидела всю ночь?
        Но жена сияла счастьем.
        — Я просмотрела её на тебя.
        — Дурдом,  — проворчал он.  — Детка, давай съездим к врачу?  — осторожно предложил он.
        Сообразив, что напугала его, она, решив не открывать правды, свалила всё на полярные особенности.
        — Со мной полный порядок, просто тяжело привыкаю к полярному дню.
        Подозрительно посмотрев на неё, он всё-таки не стал углубляться в эту тему, а перешёл на тему желудка — завтрак.
        — Что там у нас на завтрак? Отлично,  — навалил он на тарелку подогретых фаршированных блинов,  — Лиза, слышишь, обещал Тимофею Егоровичу уху организовать, как только закончим дизельную. Так, что я эту ночь на реке просижу, не жди меня, цыплёнок.
        — Илюша,  — подлетела к нему Лиза,  — можно мне с ним поговорить.
        — Ну, я не знаю…  — растерялся он.
        Она умоляла:
        — Дорогой, пожалуйста. Я недолго. Не отказывай, прошу тебя.
        — Лиза…  — тянул Илья, не зная как отговориться.
        — Илюша, родненький,  — не отставала жена.
        Наконец, он решил устроить допрос.
        — Зачем тебе эта канитель. Неудобно. Как ты себе это представляешь… В мужских кругах не принято.
        Лиза надеялась, что он не откажет ей, поэтому и прилагала все усилия.
        — Я не могу согласиться… И потом, я чуть-чуть,  — ныла она.  — Признаю, мне самой не нравится это, но мне надо… Я должна так поступить. А ты не понимаешь. Я вижу, ты меня действительно не понимаешь.
        — Детский сад какой-то. Там одни мужики будут,  — растерялся Седлер, тяня время, и придумывая причину для оправданного отказа.
        — Миленький, ну, соглашайся, это ж история, интересно знать, а здесь такой случай, такой необычный человек.  — Сочиняла она, выкрутившись и придумав о чём врать, быстрее его. Не могла же она так запросто выложить всю правду. Хваталась сейчас за соломинку, лишь бы узнать о родителях. «Вдруг где-то, чего-то он, Мозговой, слышал о них. Мало ли случаев всяких в жизни бывает, а что если и ей повезёт? Читала статью не так давно, так там потерявшиеся в войну дети жили на одной улице, ходили каждый день по одним и тем же дорожкам, толкались в одних очередях и даже не подозревали о своём родстве».
        — Уговорила, обещаю,  — наконец сдался муж, уступая её настойчивым уговорам.  — Пристрою тебя кашеваром, «поляну» накрывать.
        — Илюшенька, золотко,  — прыгала она вокруг него, пытаясь дотянуться до щёк и губ.
        — Всё, всё, не подпрыгивай, обмусолишь меня всего, буду стоять на разводе в жёнушкиных поцелуйчиках.
        — Я тебя на крыльцо провожу,  — металась она радостная перед зеркалом, наспех водя расчёской по голове.
        — Зачем?
        — Мне так хочется,  — схватилась она за его руку, обеспечив себе согласие.
        А он, загнанный малявочкой женой в угол, бурчал:
        — Я чувствую себя кроликом, Лиза. Ты опять целоваться полезешь, а там как на арене со всех щелей просматривается, а я всё-таки командир, солидности должность требует.
        Она виновато покраснела, потому что подобная мысль, только что промелькнула в её голове. Придётся реабилитироваться.
        — Я только за пальчики подержусь,  — клятвенно обещала Лиза, всё-таки не удержавшись, чмокая его в щёку. «Господи, какими смешными ты поделал мужиков. Таких сильных, умных, и всё же беспомощных перед своей любовью к женщине, боящихся зависимости от женского тела, её тепла и любви. Разве не держится этот мир на ней и ни на чём другом? Только что котёнком мурлыкал в моих объятиях, а тут враз солидность понадобилась, может, надо было догнать его и, запрыгнув на руки, впиться в любимые губки, вот бы он покрутился».  — Представив всё это, она тихонько засмеялась. Вернувшись домой хваталась за всё враз. Волнение от предстоящей встречи с Мозговым зашкаливало. «То, что он уступил, взяв меня на «поляну» уже подарок».  — Радовалась она, убирая после завтрака посуду в раковину. Теперь бы только дожить до вечера, не умерев от нетерпения. Но ведь, может, случиться, что все пули уйдут в молоко и разговор кончится ничем, тогда придётся начинать всё с нуля опять. Нет, не может быть пустоты, какую-то ниточку этот разговор должен потянуть. Раз жизнь покатила клубок, он должен развертеться весь.

        Мозговой открывает тайну её рождения

        К вечерней встрече готовились с утра. Прапорщики Никитин с Мухиным набили дикой птицы, зайцев, наловили рыбы. Военторг, правда, завёз голландских кур, но потчевать гостя в тундре заморской курятиной посчитали извращением. На общем совете решили, угощение будет натуральное, своё. Мужики постарались, мало не показалось. Хватило на всё, пожарить, запечь и потушить. Пирог приготовили с пришедшими с первым овощным «бортом» ещё не зрелыми, южными абрикосами. Добавили в начинку привезённые с Украины из отпуска комбатом орехи, и порядок. Получилось красиво и вкусно. Пока гость осматривал новую, построенную с его помощью, дизельную, Лиза с Мухиным занималась ухой. Вернее рыбой занимался старый прапорщик, а она накрывала стол. Столом это назвать тоже нельзя — расстеленный на берегу, в протоке брезент. Подошедший с хозяевами «точки», Мозговой, поднял, брошенный на перевёрнутый вместо стула ящик, солдатский ватник.
        — Надо ж почти такая же только зелёная, подари командир.
        — Я вам чёрного цвета принесу, на складе есть, для служащих, как рабочую одежду получили.
        — А кирзу можно?
        — Без вопросов. Сейчас сбегаем и шапку захватим. Посидите пока у костра. Лиза вас развлечёт,  — потянул Никитина за собой Илья.
        — Начальник штаба ложкой уху мешать будет, не заскучаете,  — поддакнул командиру и прапорщик.
        Проводив задумчивым взглядом военных, Мозговой, посмотрев на смущённую девушку, спросил:
        — Лиза, интересное имя. Кто ж дал тебе такое, красавица?
        Лизе нравился Мозговой. Нравилось, что нисколько не бравировал своим положением иным образом жизни. И вот сейчас наверняка спросил об имени, чтоб ей проще было начать с ним разговор. И расхрабрившись, она ответила ему искренне:
        — Родители.
        — Это жена командира нашего,  — поспешил прояснить ситуацию начальник штаба.
        — Очень приятно быть знакомым девушки с таким именем. Тимофей Егорович,  — представился Мозговой.  — Много наслышан…
        — У меня сын Тимофей, тоже редкое имя, свекровь назвала.
        — Да, редкое…  — Замолчал он, рассматривая костёр.
        Разговора не получалось. Лиза нервничала не в силах придумать повод, выруливший бы ситуацию в нужное ей русло. «Драгоценные минуты убегают, скоро придёт Илья и меня отправит отсюда домой. Придётся идти в лоб и начинать с того, что я о нём знаю». Она в отчаянии посмотрела на Мозгового.
        — Здесь ходят легенды о вашей любви Тимофей Егорович,  — решилась, откашлявшись, она.
        Он откликнулся не сразу, словно был где-то далеко.
        — Надо же, поражён. Выходит, помнят не о страшных условиях жизни здесь, а о любви. Честно, удивлён. Так о чём ты девочка хотела спросить?
        Лиза воодушевилась и расширила вопрос:
        — Это легенда «Затона» или вы с другом, точно из-за одной девушки сюда попали? Ой, извините, я глупая не должна была об этом спрашивать?  — напугалась она, встретившись с его чёрными от горя глазами.
        — Ничего. Давно это было, ноет, но уже не смертельно. Действительно любили одну девушку. Никуда не отвертишся. Но она выбрала меня. Бедовый был, тот ещё ухарь. У нас с ней всё уже было. Мать её в ночную смену заступает, а я к ней шасть ну и ночка в звёздах. Друг поняв, отступил.
        Воспользовавшись тем, что он заговорил и как раз о том, что ей подходит для её дела, Лиза, торопясь, всунула свой вопрос.
        — Тимофей Егорович, а здесь женщины не сидели?
        — Было немного. Стирали, готовили для охраны. Вот тут-то мой друг Илья и встретил свою долю. Влюбился среди этой грязи и мерзлоты. Только его любовь оказалась ещё страшнее моей.
        — Потому что лагерь?
        — И это не последняя ложка соли, но дело в другом. На девушку положил глаз охранник, а она выбрала Илью. Как не скрывались, засёк он их. Но поздно, она беременная была. Отрывался он за это на Илье, натравливая бандюков. Что только не придумывал, в болоте топили и кости ломали. Вспомнить страшно, что ему тут тот охранник уготовил. Выберет день, что полютее. Выведет на тот ещё мороз и, заставив разуться, ставит на лист железа голыми ступнями. Тот встанет и, естественно, прилипнет. А он его с хохотом толкает. Жуть. Вся кожа остаётся на железе, а Илья потом с окровавленными ступнями ходит. Девчонка молоденькая, за ерунду какую-то попала. Мать с огорода колхозного огурцы воровала, чтоб детей протянуть, отец от ран вскоре после войны умер, выгребались, как могли. Вот девчонка и пошла по зонам вместо неё, чтоб семью по детдомам не растащили. Где-то на этапе тоже приглянулась конвоиру, оказала сопротивление, её и отправили сюда на науку. Симпатичная была, беленькая, на тебя чем-то похожа. Тучи над ними уже сходились, а им всё нипочём. Помню, приползёт на карачках с работ, отлежится, и понырял к своей
Танюшке.
        — Господи,  — прижала руки к груди Лиза. Стараясь не показать затуманенных слезами глаз.  — Вы упоминали, про её беременность, что стало с ребёнком?
        — Не знаю надо ли о таком рассказывать?
        — Почему?
        Он поковырял палкой в костре, тяжело вздохнул:
        — Страшно то, что случилось дальше.
        Лиза, боясь не услышать, дрожащим голосом настаивала:
        — Это уже история, какая бы она ни была, её надо знать.
        — Ну хорошо… Пьяный охранник устроил им публичное истязание. На что может, решиться пьяный мужик, тебе в жизни довелось слышать или наблюдать такое?
        — Да, было у соседей. Такое светопреставление частенько, что просто ужас,  — подтвердила Лиза.
        — Вот, а тут ещё пьяный с карабином. Он насиловал у Ильи на глазах дохаживающую последний месяц перед родами Таню. Илья бился об стенку кулаками и головой, потом та мразь… пинала его ногами, страшный и полуживой приполз в нору. Тот ворон, конечно, добивался, чтоб Илья бросился на него, и тогда уж спокойно пристрелить. Но Илья стерпел. Сама понимаешь, Таня умоляла терпеть. Ведь наш статус здесь не был людским. Мы были ничто. Но мы старались, не смотря на то, что нас поставили на колени остаться людьми, хотя бы промеж себя. Вечером родилась девочка, прямо здесь, на «Затоне». Назвали мы её с Ильёй Лизой. Утром выяснилось, что Таня умерла. Девочку увезли в приют. Следы её затерялись, а Илья до сих пор её разыскивает. Надеясь, за тот промежуток времени, что выдаст ему жизнь, найти её. Вот такая история связала «Затон» с твоим именем.
        Слёзы уже невозможно было спрятать или сдержать. Да она и не старалась это сделать, и они текли по щекам, собираясь отворотом воротника свитера. «Вот тебе и тихая любовь»,  — кольнуло сердце. В голове стучало: «Это важно, очень важно, что человек только ради любви способен превозмочь те страшные невыносимые обстоятельства, которые рухнули на его плечи. Сильнее этого чувства нет и безумнее тоже. Ведь именно под воздействием любви Илья и Тимофей преодолели весь этот кошмарный ужас».
        — Я расстроил вас?
        — Всё нормально.
        — Вы рыдаете? Не следовало мне старому дураку рассказывать вам всё эту жуть. Это всё услужливая память…
        — Такая реакция последовала бы у любой другой женщины.
        — Наверное, ты права.  — Обращаясь к ней, он постоянно плавал между вы и ты, сам не замечая этого.
        — Вы не помните случайно, где её похоронили?  — умоляюще посмотрела она на него.  — Её же должны были где-то похоронить?
        — Милая детка, где и всех под настилом в болото, дорогу мостили. Как мы ни старались достать тело и похоронить сами, иногда случалось, выкупали и хоронили отдельно по берегу реки, не получилось у нас.
        — Там я и нашла кости.  — Рассеянно махнула она рукой в сторону берега.
        — Нет, не отдал, ему видно даже мёртвая она досаждала.
        — Разве это любовь?
        — И такая она бывает. Так его раздирало, что она не ему досталась.
        Увидев спускающегося по тропинке мужа, Лиза, поспешила вытереть мокрое от слёз лицо. Вернувшийся с Никитиным Илья, принёс ватник, стёганые брюки, шапку ушанку и сапоги.
        — Мы захватили показать экипировку и упакуем в мешок,  — продемонстрировал Илья ватник.
        — Вот,  — вертел, принесённую одежду прапорщик и грохал перекинутыми через руку кирзовыми сапогами. Мол, как картинка.
        — Что надо ребята! Спасибо.  — Поблагодарил, поднявшись им навстречу, гость.  — Майор, я жену тебе расстроил немного.
        Тот внимательно глянул на Лизу. Удивился. Но промолчал.
        — Ничего страшного,  — улыбнулась Мозговому Лиза, стараясь не смотреть на мужа.  — Я пойду, очень рада была познакомиться. Вы даже не представляете, как важно для меня, то о чём вы только что рассказали.
        — Взаимно, детка,  — приложил он её ручку к своим губам. Не думал, что наша разорванная в клочья жизнь кому-то будет интересна, и уж тем более, молодым.
        Бросившийся за женой Илья остановил почти бегущую прочь Лизу.
        — Лиза, с тобой всё в порядке?
        — Я доберусь сама, родной, обещаю, всё расскажу тебе, но завтра.

        Боль «Затона»

        Лиза шла не чувствуя под ногами вымощенных дорожек. Если б могла, она никогда на них не наступала. Вот всё и открылось. Именно отсюда началась её нескладная жизнь. Значит, не зря ей мерещились здесь, девочки той, ставшей её мамой, глаза. Но теперь она знает, где искать отца. Ничто не происходит просто так. Одно тянет за собой другое. Спустя столько лет судьба закинула её на место рождения, любви и гибели матери.
        — Здесь жил отец,  — упала она на колени перед выпиленной в вечной мерзлоте полуразрушенной землянкой.  — Отсюда он бегал к ней, Тане, на свидание. Они рисковали, чтоб хоть на минутку, упав в объятия друг друга, забыться. Оттолкнув эту страшную, дикую жизнь от себя и любимой девочки, на миг стать просто мужчиной и женщиной. Тихая любовь, несмотря на страсти кипящие тут. Именно такая у них и была. Вспыхнула яркой искоркой и сгорела. Не сама сгорела, сожгли. Где теперь она лежит, под каким куском дороги тлеют её косточки, сколько чужих торопливых ног, может, и моих, беспокоят её прах.
        Она не помнила даже, как дотащилась до квартиры. Слава Богу, Тимка спал. Не раздеваясь, упала на застеленную постель. Пришедший под утро Илья растерялся, увидев такой непорядок с ней. Подняв жену, устроил допрос:
        — Всё недомолвки какие-то, тайны… Лиза это не может быть эмоциями или случайностью. Что?
        Захлёбываясь болью, она выдавила из себя:
        — Здесь сидели мои отец и мать. «Затон» место моего рождения. Девочка, которая родилась тут,  — это я. Тут лежат косточки моей бедной мамочки. «Затон», не просто военная «точка» или лагерь, это начало моей судьбы. Ты понять это можешь?
        Илья обалдел.
        — Это уже из области фантастики. Что за ерунду ты городишь. Я твою биографию назубок знаю, заполняю десятки бумаг каждый год. Ты вообще-то сама понимаешь, что сейчас несёшь?
        — Ты ничего не знаешь,  — рвя сердечко рыдала она.
        — Как не знаю? Ещё как знаю, на зубок. Ты родилась в Саратове и родители твои известные и уважаемые в военном училище люди, открой своё свидетельство и посмотри. Откуда такие фантазии, малышка? Твои, солнышко, папа с мамой никогда не служили в Норильске. Ты напридумывала, детка, целое кино. Надо показать тебя психиатру.
        Лиза слушала его не перебивая, давая выговориться.
        — Это, как выяснилось после смерти папы, мои приёмные родители. Тебе мама моя не велела говорить из-за анкет, чтоб не портить. Меня удочерили в Саратове, куда я попала из Красноярска, а туда была вывезена из Норильска. После смерти отца, нарушив данное ему слово никогда не раскрывать правды, она рассказала всё.  — Соскочив с кровати, порылась в чемодане. Протянула ему старые листочки:- Вот метрики, что она мне передала, посмотри. Ну что? Смотри, моей настоящей мамы рукой написаны её данные и данные отца. Читай, мать — Татьяна Ивановна Петрова, отец — Илья Семёнович Дубов.
        — Чёрт!  — это всё, что он смог выдавить из себя.
        А Лиза продолжала говорить и плакать.
        — Не зря мне мерещились их глаза за каждым кустом. Их присутствие здесь было мной ощутимо. Они любили друг друга тут. На затоне она и лежит. Умерла наутро после родов. Умерла, родив меня, понимаешь? Лежит здесь под настилом, по которому мы с тобой ходим. Мозговой, не ведая сам, кому рассказывает, поведал сейчас обо всём.
        Растерянный Илья отёр лицо руками и пробормотал:
        — Химера какая-то.
        А жена развернувшись взяла его за плечи.
        — А знаешь, почему меня назвали Лизой? Таня Петрова своей рукой написала это имя, вот посмотри. Так решили Тимофей Егорович и его друг, мой отец — Илья Дубов. Именно так звали девушку, из-за которой они и попали в лагеря, прокатившись на воронке и получив свой срок. А ты говоришь психиатр.  — Плакала она, вжимаясь в его грудь.
        — Но имя девушки по рассказам старожилов было Нина,  — ещё на что-то надеясь проговорил муж. Хотя совпадение было весьма очевидным.
        Но жена горько покачала головой:
        — Людская молва подзабыла, исказила. Её имя Лиза. Тимофей Егорович сказал.
        — Лизонька, успокойся,  — подняв её на руки, пошёл он в кухню за водой. Посадив её на стул, налил. Протянул в дрожащие руки:- А, ну-ка, детка, попей. Дай и мне глоточек. Кто ещё знает об этом?
        Лиза испуганно уставилась на него.
        — Никто, мама не велела и тебе говорить. Потому я и молчала. Тимофею Егоровичу я тоже ничего не сказала. Но теперь я знаю, кто мой отец и знаю, что он ищет меня.
        — И кто это?  — спросил совершенно обалдевший Илья.
        Лиза встряхнула его за широкие плечи.
        — Какой же ты тормоз, я тебе говорю, рассказываю, а ты не врубаешься, в облаках витаешь себе. Это друг Тимофея Егоровича, Илья и он ищет меня.
        Илья ещё налил себе водички, выпил. Подумал. Потом спросил:
        — Почему же ты в таком случае Мозговому ничего не сказала?
        Лиза задумалась, а потом принялась загибать пальчики. Пальчик-причина, второй пальчик — вторая причина… Их выявилось достаточно.
        — Во-первых, я должна всё это переварить сама, а во-вторых, твоя карьера. Заяви сейчас, что я дочь зеков, сидящих тут в пятьдесят втором. Академия твоя может накрыться.
        Муж раскипятился и заявил:
        — Ну и хрен с ней с академией. Дубов же теперь в Министерстве, в Москве и Тимофей Егорович директор огромного комбината… Обалдеть, кто б подумал, что это реальная история, а не «Затона» сказки.
        Не согласная с ним Лиза, прошептала.
        — Мама знает, что говорит и я с ней тут согласна. Не надо делать себе проблем.
        Илья с надеждой пожал плечами.
        — Кто ведает, может, и обойдётся всё, перестройка, как ни как. Горбачёв в Кремль вошёл.
        Лиза с чисто женским подходом и интуицией встала на дыбы.
        — Неизвестно пока, что это за перестройка и куда она выведет. Была уже коллективизация и индустриализация. Опять же психология наших людей нескоро перестроится, да и в крови у славян искать козла отпущения в чужом дворе. Лучше не рисковать. Главный перестройщик много болтает, а это никогда хорошим не кончается, ни на низу, ни на верху. Давай не будем рисковать, дорогой, твоей карьерой.
        — Прости, малыш, я плохо соображаю сейчас, может ты и права, но отца надо найти и всё ему рассказать. Жизнь не спектакль, её конец не всегда предсказуем, а вдруг с ним не дай Бог что-то случится. Так человек и не увидит тебя. Тем более раз до сих пор не женился и тебя ищет… Не надо встречей рисковать.
        А Лиза думала уже о другом:
        — У тебя будет отпуск, поедем в Москву и найдём его, да?
        — Договорились,  — заверил он.
        И тут она обвила его шею руками и заглянула в глаза.
        — Ты меня не перестанешь любить?
        — Глупышка,  — засмеявшись, прижал он её к себе.
        Лиза облегчённо вздохнула, как будто сбросила с себя сто пудовый груз.
        — Рассказала, тебе и стало полегче,  — потёрлась она своей горячей щекой о его щёку.
        Уложив её на подушку, он первым делом высушил поцелуями её глаза, сопливый носик и обиженные губки. Потом проговорил:
        — Завтра, нет уже сегодня, мама прилетает, приготовь вкусненького чего-нибудь, тортик сооруди.
        — Тебя отпустили её встречать или ехать мне?  — тут же уточнила она.
        Он успокоил:
        — Отпустили. Через два часа будет возвращаться в Норильск «Рыбак», пришедший к нам ночью, доберусь с ним.
        — А как же дальше?
        Илья объяснил, как и на чём предстоит пройти весь путь до аэропорта:
        — Командир полка даёт машину до аэропорта. Она будет ждать меня у гидроаэропорта.
        Она вздохнула:
        — Ты совсем не спал с моими соплями.
        Илья беспечно заявил:
        — Пока плывём, высплюсь. Никак не могу уложить в голове, рассказанное тобой. Ни в какие ворота не лезет, надо же оказаться нам именно на «Затоне». Как в кино.
        — Откуда ты про кино знаешь, ты ж его не смотришь? Сразу в сон тебя вгоняет любое кино и включенный телевизор. Искусство для тебя служит хорошим снотворным,  — хитро улыбнулась Лиза.
        — Бывает,  — смутился он.
        Лиза не согласилась с его трактовкой и содержанием.
        — Кино так жестоко снять не возможно, дорогой. И потом это только краешек жизни, что бушевала тут, и то мы влезли в неё боком, случайно, потому что она нас коснулась.
        — Разве я думал, что та старая история, рассказываемая тут из года в год тысячами людей, пройдётся по тебе?  — удивлялся он.
        — Судьба.
        — Нет, точно, кто бы сказал, что подобное возможно, никогда б не поверил в такой бред,  — не мог угомониться он. Шкала его удивления сегодня зашкаливала.
        — Жизнь преподнесла сюрприз.
        — И давно ты знала правду о себе?  — вдруг спросил он.
        Недовольная такой невнимательностью Лиза пробурчала:
        — Родной, ты всё пропустил, я же говорила, со дня похорон отца.
        — Извини, чумею, такой жар по мозгам прошёл. Имя Илья стало для тебя магическим. Получается, приёмный отец его носил и не худшего десятка мужик, твой настоящий отец, тоже мужик будь здоров и я. Три мужика в твоей жизни повязаны одним именем.
        Тут она согласилась с ним безоговорочно.
        — Ты прав, дорогой, услышала «Илья» я и закрутила головой в том несчастном троллейбусе. Увидела тебя и влюбилась сразу же до дури, до смерти.
        — Птенчик мой,  — припал он к ней губами, находя любимое ушко и дрожащий изгиб. Беря в плен её напряжённое тело, его руки огнём прошлись по скованным бёдрам, понежили холодный животик.  — Всё детка, проехали эту историю, мы живые и тёплые, непременно долюбим то, что не долюбили они, хватая ту несчастную любовь глотками, радуясь любому мигу свидания. Мы же с тобой можем быть счастливы, сколько захотим, потянем самый тяжёлый воз, осилим любой жар. Главное не выронить своё счастья из рук, не растерять.  — Жадные губы ласкали её тело, он любил, заставляя ее, забыв обо всём, метаться под его руками в любовной хмельной лихорадке.

        «Затон» рад гостям

        Укрыв спящую жену, Седлер, предупреждённый оперативным дежурным об отходе катера звонком полевого телефона, поспешил к причалу. Как только отчалил «Рыбак» от дубового настила, Илья зашёл в каюту и, упав на топчан, уснул. Но долго наслаждаться таким удовольствием, как сон, не довелось. Почувствовав на губах поцелуй, он, облизнув губы, вскочил, как ужаленный. Поначалу спросонья ему показалось, что всё ещё с Лизой лежит на своей собственной кровати, а не плывёт в старой лохани по реке. Но, очнувшись, отпрянул. Рядом полулежала всё та же телефонистка Света. Вскочив, Илья уронил женщину на пол. Минуты две смотрели молча. Словно проглотили язык, поглядывая друг на друга.
        — Ты чего тут, шалава, делаешь?  — оторопело пялил он на неё глаза.  — Я предупреждал тебя без стука ко мне не входить.
        «Отказ?!» Удивление девицы прошло. Она вела себе не просто раскованно, а нагло. Картинно поднялась. Отряхнулась.
        — Это ж не кабинет и на мне не форма, а красивая кофточка,  — заявила она.  — Не нравится, я могу снять. Тогда претензии отпадут сами собой.
        «Смело» Пока он помалкивал и косился на неё.
        Она прошла к сумке, достала из неё бутылку коньяка. Два стакана. Ловко открыла. Разлила.
        Илья наблюдал. Непонимание переплетясь с раздражением бурлили у горла.
        — Чего тебе надо?  — озлился он.
        — Какой недогадливый или это игра такая? Хочешь поиграть в неё?
        Её глаза хищницы сверлили его, стараясь загипнотизировать.
        — Бесполезно так смотреть на меня! Я не пай мальчик. У меня уличное воспитание. Это случайно по жизни на мне оказалась военная форма, а не тюремная роба. Могу запросто и за борт выбросить. На пример Стёпки Разина. Катер быстрее доплывёт. Ты этого хочешь?  — Он бы и чего похуже Разина с ней сотворил сейчас, злясь на прерванный сон. Уж, что ему сейчас нужно так это точно не баба, а часика два подрыхнуть.
        Но таких, нацеленных на улов, словами не пробить. Она их отбила, как семечки.
        — Я тебя хочу,  — подсела опять, как ни в чём не бывало к нему женщина, отхлёбывая из своего стакана и суя второй ему в руки.  — Выпьем!
        — Я не монах… И так рано усвоил природу любви, что твоему воображению и не снилось. Короче — пошла вон!
        Илья вскочив, пересел на противоположную сторону каюты. «От греха подальше». Отнести это к испугу она смогла очень просто.
        — Боишься?  — насмешливо глянули на него её кошачьи глаза.
        Седлер с ужасом наблюдал за её мерзкой игрой. Избавиться от неприятных эмоций, завладевших сейчас им, сложно. Первым порывом было возмущение… может даже применение силы. Он почти взвился, но проявив сдержанность, осел, поняв, что она только этого и добивается, поэтому сказал с усмешкой:
        — Боюсь, тебя что ли?
        Она тоже насмешливо проворковала:
        — Только не говори, что не ходил от жены налево.
        Что за разговор получается — насмешка на насмешку. Эту стерву утопить не получится, она всплывёт и ещё хихикать будет. Рождаются же такие. Сами кошки и голоса кошачьи, мяукающие.
        — Интересный поворот. Отчитываться перед тобой мне?  — хмыкнул он.
        — В таком случае, чего же нам ломаться,  — сделала попытки подойти к нему она. И подлавливая добавила:- Если не боишься и нет преград, рискнём. Я классная.
        Но Илья отрезал:
        — Этого мало, чтобы перевернуть в один миг жизнь мужчины. Баб я выбираю сам. Так я живу, и тебя в этом списке нет.
        — Запиши,  — наглела она, расстёгивая кофточку.  — Плёвое же дело.
        Он твёрдо посмотрел ей в лицо.
        — Поздно претендуешь на главную роль. Место дамы моего сердца давно занято. У меня и сын имеется. Так что заруби себе на носу, жертвовать счастьем любимой женщины, я не намерен. Плюйся в другом месте.
        Смутилась? Не поняла? А ни чуть! Она ответила тут же, словно именно такого ответа и ждала:
        — Я смиренно подожду своей очереди,  — заявила с хищной улыбкой она.  — А слюну приберегу для твоего рта. Обещаю, поцелуй будет не забываемым. В плюсе с моей красотой — вулкан.
        — Красота не твоя заслуга. Пересиливать себя с желанием себя не собираюсь. Один ноль в мою пользу.
        — Женщина всегда выигрывает. Вот!  — прижалась она к нему.
        — Как тебя муж терпит,  — поморщился Илья,  — мужик же нормальный. Не глупый и мозги на месте. Одно не понятно, где у него глаза.
        Его оглушил её смех.
        — Он любит и готов закрывать глаза на все мои причуды,  — прочирикала она, игриво поправляя пушистые волосы.
        Седлер, рассматривая перед собой пространство, опять съязвил:
        — Это он маленько недодумал с закрытыми-то глазами за тобой смотреть.
        Приняв этот его сарказм за согласие, она села к нему на колени и обняв за шею, пытаясь поцеловать, старалась во всю.
        Илья перекривился: «Мужик обязан думать, как шахматист: на два хода вперёд, а я пренебрёг сей мудростью. Теперь, чтоб выпутаться достойно, надо найти доступное тяжеловесное средство». Нет, он не оттолкнул, что-то решая для себя ждал:
        — Ты зря спешишь, может, передумаешь?  — с надеждой буркнул он.
        — Ни один сон уже без тебя не проходит,  — пропела она, пхая свою грудь ему под нос.
        Илья зевнул.
        — Надо же ещё и сны видишь, шикарно живёшь, а мне б только глаза заплющить и то не дала.
        Эта бойцыца его всё больше раздражала и бесила. Надо было найти срочно безопасный способ выпустить пар. Боксёрской груши рядом не было. Раздумывая, он со скучающим видом наблюдал за её ужимками. Он, конечно, не скопец, но бросаться на каждую швабру без мужской надобности не собирался. А такой необходимости, когда его девочка с ним, у него нет. В этой пустой бабе кроме тела ничего нет, и тем она не умеет распорядиться. Таких любят простачки, любители пройтись покрасоваться, старые мужики. А ему, Илье, она не нужна.
        — Не вопрос поделюсь с тобой своими,  — захихикала она, бесцеремонно ныряя ладонью под его ремень.  — Так что действуй.
        Это уже перебор. Он пожалел, что не выкинул её сразу, а перевёл на неё столько впустую времени. Ему даже стало жаль себя. Спал бы да спал…
        — Всё, я не хотел…, - резко поднявшись, он выволок за руку её на палубу, толкнув там. Следом выбросил на палубу сумку, а бутылку со стаканами луканул в воду. Вот так правильно! Не дай Бог, ещё матросы нахлебаются. Мысленно поздравил себя с успешно проведённой операцией. Вернулся обратно, заперся в каюте и улёгся вновь на топчан. Пожаловался сам себе: «Пришлось вставать, идти, сколько времени украла… Ух сучка!»
        Видевшие всё это солдаты, проходящие службу на катере и исполняющие роль матросов, отвернулись, трясясь от смеха:- «Не повезло бабе. Такой облом». Тем не менее, в гидроаэропорту, она, как ни в чём не бывало села к нему в ждавший его уазик.
        — Вот стерва,  — удивлённо прошипел Седлер.  — Хоть плюй в глаза.
        Высадив, непрошенную пассажирку в Норильске, погнали в аэропорт.
        «Только бы не было никаких задержек и отмен рейсов»,  — думал он, пытаясь поспать ещё и в машине. Про бойцыцу он уже не думал. Было бы чем голову засорять. Всё обошлось, самолёт сел вовремя и машина не сломалась, что тоже часто случается. Везя мать из аэропорта, Илья рассказывал о тундре, о городах спутниках, что попадались по дороге к Норильску. Тундра цвела, обжигая множеством красок. Она удивлённо ахала и восторженно смотрела на проносящиеся то необычные равнины, то сопки. Он провёз её по Норильску, хвалясь городом.
        — Илюш, ты с такой гордостью рассказываешь о нём, как будто сам принимал в его строительстве участие, а не приехал не так давно сюда,  — потрепала его мать.  — Увлекающаяся натура. Что это?
        — А, это бывшие хрущёвские поля.
        — В смысле?  — не поняла она его иронии.
        Илья объяснил:
        — По приказу генсека сажали тут кукурузу.
        — Росла?!  — засмеялась разобравшись она.
        — Угу, в теплицах и офисах. Даже по приказу не хотела. Они придумали сажать её в горшках, как декоративная зелень, растёт даже в магазинах. Вон те бараки видишь?
        — Что за пейзаж?  — приложила ладонь к глазам она.
        — Лагерь. Заключённые город строили. Он, как и город Петра на костях стоит. Но выстроили, видишь. Где ты видела ещё что-то красивее и это на вечной мерзлоте.
        — Илюша, а то что?  — ткнула она в качающиеся на воде самолётики.
        — Водная авиация. Гидроаэропорт. Здесь, мамуля, мы пересядем в лодку, и наше путешествие продолжится по волнам. Поблагодарив, старшего машины, за терпение и доставку, Илья повёл мать к реке. Стоял ясный тёплый полдень. Солнце светило так ярко, что краски казались неправдоподобно яркими. У причала качалась двухмоторная трофейная лодка дивизиона. Естественно, засекреченная от командования полка. Ждавший его прапорщик Никитин, помог забраться женщине в посудину.
        — Голову платком повяжите, с ветерком пойдём,  — предупредил он её.
        — Илюша, достань в сумке, сбоку лежит,  — попросила та сына.
        Вещи внесли. Все заняли свои места, но отплывать Никитин не торопился. Седлер хмыкнул, мол, чего стоим, качаемся?… Оказалось причина имелась и прапорщик её озвучил:
        — Командир, телефонистка наша отирается в зале гидроаэропорта. Возьмём или пусть попутку ловит?
        В мгновение во взгляде Ильи проскользнула какая-то озабоченность, наверное, собрался сказать, чтоб ловила попутку, но он совладал с собой, и речь его была равнодушной.
        — Зови. От своих куда денешься,  — перекривился он, как от больного зуба, поняв о ком пойдёт речь.
        — Тогда посидите, я сбегаю.
        Вернулись они вдвоём. Она сухо кивнула и очень постаравшись, в конце концов сумела выдавить из себя подобие улыбки. Устроившись впереди рядом с прапорщиком, она ничем больше не докучала командиру. По-видимому, в её намерения сейчас не входило причинять ему лишние хлопоты. Илья с матерью заняли места сзади. Седлер обнимал мать, та, повязав по совету Никитина платок, боязливо смотрела на кипящую с двух сторон за бортом воду.
        — Мамуля не дрожи, я же рядом,  — ткнулся, он ей в щёку губами. Он старался не замечать новые её морщинки. Ему так не хотелось, чтоб она старела. Ведь кроме неё у него никого не было и нет на свете. Она всю себя и своё время отдала ему. Если б не она из него никогда не вышло бы ничего путного. И когда она старела, а это он замечал после разлуки, ему было жаль её и себя тоже.
        — Страх, как воды боюсь ещё с молодости. Отец когда-то твой обещал научить плавать, но не суждено было видно. Так вот и остался тот страх.
        Удобный случай сейчас бы и спросить об отце, раз сама заговорила, но не откроешь рта, потому, как рядом чужие люди сидят,  — пожалел он. Чтоб отвлечь матушку от воды принялся показывать ей берега. Поверни голову сюда, посмотри туда.
        — Илюша, а лес-то практически аховый. Ну, совсем никакой,  — заметила она.
        — Есть такое дело. Заполярье,  — согласился он.
        А она продолжала:
        — Даже больно смотреть, несчастный какой-то. Словно надломленный.
        — Ты права не только людям такое присуще, как видишь природе тоже. Его обстоятельства гнут и бьют, а он выкручивается, живёт,  — обнимая её, заметил он.
        — С нашими лесными красавцами не сравнить,  — улыбнулась она, вспомнив стройные берёзы, могучие дубы и в зелёных сарафанах сосны и ели.
        — Вечная мерзлота, мама.
        — Смотри, Илюша, смотри,  — через минуту дёргала она его,  — берег обломился, а там лёд блестит, как хрусталь играет.
        — Я же объясняю тебе мерзлота.
        А она заметила ему:
        — В таком срезе, если покопаться, много тайн можно найти.
        — Так оно, наверное, и есть. Рассказывали таким способом и мамонта в наших краях нашли. Обломился кусок, а там во льду оно, мохнатое с бивнями и лежит.
        С ветерком, домчали быстро. На берегу ждала приход моторки Лиза пытавшаяся удержать в узде мечущегося от нетерпения по берегу Тимошку.
        — Бабуля, бабуля,  — начал орать Тимка ещё, завидев приближающуюся точку из-за поворота. Бабуля, я здесь,  — махал он рукой с каждой минутой увеличивающейся в размере моторке.
        Нетерпение гнало его к воде, он с трудом дождался, когда она причалит, и отец поможет выбраться бабушке на берег. Телефонистка, сухо поздоровавшись с Лизой, прошмыгнула наверх. Никитин с Ильёй помогли волнующейся в качающейся лодке, гостье. Оказалось, войти в лодку проще, чем выйти из неё. Но справились общими усилиями и с этой задачей. Страхуемая сыном сзади, в лодке и принимаемая прапорщиком на земле, она сошла благополучно на землю. Завидев прибытие лодки с командиром, прибежал от штаба с докладом дежурный и подменяющий Илью на время отсутствия комбат.
        — Приплыли. Вот, мамуля, моё хозяйство,  — обвёл он рукой «Затон». Тимоха, дай бабушке перевести дух, отпусти шею, ты же уже мужичок-то большой. Александр Николаевич, донесите вещи до «ДОСа», прошу вас. Меня дела ждут. До вечера, дамы,  — прикоснулся он губами к щекам жены и матери.  — Прошу прощения, служба.
        — А меня поцеловать,  — полез к Илье сын.
        — Ты, что, тоже дама?  — хохотнул прапорщик,  — бери пакет и вперёд, беги, показывай бабуле дорогу к дому.
        Гостья несколько раз оглянулась. Солдаты вытащили лодку на берег, сняли моторы и унесли, а саму её укрыли брезентом. Хозяева,  — улыбнулась она. За постоянно оглядывающимся Тимкой, «а как же не потерялись ли», шла Лиза, отвечая на вопросы свекрови. Замыкал шествие Никитин с чемоданом подарков. Этот чемодан не выпускал из вида и Тимофей, постоянно вертясь около него. Ему было совершенно не понятно почему взрослые говорят о всякой чепухе.
        — Лиза, чего ж это тротуаров столько понаделали среди тундры? Чем протоптанные дорожки не устраивают?
        — Топи, чавкает земля, видите, мох кругом. Не просыхает. Лучшая обувь здесь, без мостков, это резиновые сапоги.
        — Мошкара кусается,  — хлопала себя по щекам и рукам гостья,  — как вы тут выживаете с таким количеством кровопийц.
        — Намажем вас специальной дрянью, привыкните.
        — Озеро у вас рядом, какая прелесть, чем это оно, Лиза, по берегам красивым таким покрыто?
        — Пушицей.
        — Лиза, смотри, утки на нём качаются, держит, что ли кто?
        — Дикие.
        — Да, ну?
        — Сюда к нам и лисята забегают.
        — Бабуля, и зайцы по кустам скачут. Я куропаток видел, под окнами кормились. И гусей, они на льдинах плыли.
        Гостья улыбнулась:
        — Ты права, Лизавета, приглашая сюда, раз в жизни надо это посмотреть.
        Лизонька тут же поспешила поделиться своими чувствами к этой не простой земле.
        — Я уже почти влюбилась в эту землю. Когда Александр Николаевич предрекал это, в день нашего приезда. Я не верила.
        Она указала на вышку.
        — Лиза, а что тут делают пожарные вышки?
        — Я по приезду сюда тоже так думала, но оказалось…  — начала она рассказ, но та с улыбкой перебила её:
        — Чем же это таким оказалось?
        — Сторожевые вышки, на них стояли пулемёты,  — выпалила она.
        Свекровь не поняла.
        — Зачем, дивизион, что ли охраняли?
        — Зеков. Лагерь здесь был, отводя глаза, объясняла Лиза.
        Та схватилась за грудь.
        — Пресвятая дева! Ты просила, я привезла и иконки, и свечи, правда, не знала, зачем тебе это, но перед отъездом специально в храм зашла молебен заказала.
        — А земли насыпали?  — схватила за руки она её.
        — Как просила в платочек, надо было написать обо всём.
        Лиза поднесла руки свекрови к своим губам:
        — Спасибо! Огромное спасибо, им будет здесь радостью весточка с Большой земли.
        Та погладила сноху по голове и каким-то надтреснутым, словно вырвавшимся из глубины голосом спросила:
        — Много лежит их тут?
        — Кто ж считал.
        Тропинка привела к домам. Около «ДОСса» ждали женщины. Каждый новый человек с материка, это подарок из другой жизни. Поздоровавшись с шушукающими женщинами, гостья достала гостинцы с Большой земли. Угощать соседей с большим удовольствием взялся и ловко справился Тимка. Извинившись, направились в дом. Тимка тянул из всех силёнок, собираясь быстрее спрятать в квартиру бабушку, не желая делить её ещё с кем-то. Гости тут редки и желанны. Потихоньку свекровь привыкла к постоянному дню, к мошкаре и к топям. Лиза водила её по территории городка, не заходя на военные объекты, а Илья покатал на вездеходе по тундре. И даже свозил на дальнее горное озеро. ГТСКа мчалась по тундре, ловко лавируя между болотами. Всё дальше от цивилизации и глубже в дикую природу. Зажатое с трёх сторон озеро выскочило неожиданно. Каменные берега нависали над кристально чистой гладью воды, отражаясь там своим величием. Огромные каменные валуны-исполины застыли на полпути, не докаченные ледником до него по всем склонам.
        — Ребята, чего они круглые, гладкие какие-то такие,  — поглаживала гостья обеими руками холодный камень.
        — Льды выровняли, что ползут вниз. Водяные потоки несущиеся весной к озеру, сдвигая своей силой их ближе и ближе к нему.
        — Могла бы, и додуматься сама,  — расстроилась за свой промах мать.
        — Загляни в озеро,  — подвёл её к краю Илья.
        — Потрясающе. Илюша, а зачем вагончик этот тут?  — ткнула она, в приткнувшийся под скалой «балок».
        — Ма, это тундра. Окинь взглядом, ни дорог тебе, ни телефонов со «скорой помощью». Давай зайдём внутрь, и ты посмотришь.
        — Как же мы это сделаем?
        — Здесь висит на видном месте ключ, вот видишь?
        — Надо же.
        — И есть всё необходимое. Смотри, соль, крупы, макароны, сухари, сахар. Мало ль с кем беда, какая приключилась, чтоб человек мог пережить то время.
        — Кто ж это всё закладывает сюда?
        — Все, чья нога сюда ступила и у кого есть что оставить.
        — Мы тоже оставим?
        — А как же. Для этого Александр Николаевич сумку продуктов со склада взял и аптечку обновим.
        — С каких же пор такой закон по тундре идёт прапорщик?
        — Наверное, с появлением первых людей.
        — Александр Николаевич, когда же это в тундру они добрались?
        — Книги рассказывают, что было это в семнадцатом веке. Я уже здесь этим чтением увлёкся. Сказочно богатый край манил к себе. Смельчаки шли сюда за «мягкой рухлядью»- пушнина так называлась,  — пояснил он.  — На маленьких судёнышках шли, рискуя жизнью. Они плыли в основном по северным рекам, забираясь всё глубже и севернее. Норильск видели, командир показал вам. Это же жемчужина Заполярья.
        — Показывал и рассказывал аж в захлёб.
        — Он вырос и расцвёл необыкновенно быстро, как тундровый цветок. Здесь очень много построено баз отдыха, профилактории даже есть на сказочных озёрах Лама, Глубокое, Мелкое, вот где красота — то. Свозите мамашу, Илья Александрович, покажите.
        Вездеход вновь полетел по таёжным просторам. Возвращались.
        — Боже мой, какая бесконечная даль,  — сделала она глубокий вздох, стоя в идущем полным ходом вездеходе.  — Дышится-то как. Спасибо Илюша.
        — Смотри и дыши на здоровье, тундра денег не берёт,  — смеялся сын.
        — Лиза, а ты северное сияние видела?  — обернулась она, к молчавшей всю поездку невестке. Та качалась в такт хода вездехода на диванчике и не сводила глаз с мужа с елозившим на коленях сыном.
        — А как же, мы только приехали тогда, получается в ту же неделю. Илья прибежал со службы, я уже спала себе. Сграбастал меня в одеяло и на мороз.
        — И как, какое впечатление?
        — Это нельзя описать, вернее можно, но оно не будет так прекрасно. Мерцающие каскады всполохов от самого начала неба и до края земли. Оно включает в себя и цвет черёмухи и подснежника, зари и заката. Всё нежное, распирающее грудь… Нет, это всё не то, надо видеть. Звёзды здесь зимой такие яркие и так низко висит этот бесподобный навес, что, кажется, небо не выдержит такой тяжести и рухнет, раздавив тебя. Иногда стою, ночь на пролёт, на крыльце. Хочется поднять руку и убедится, дотронувшись, что они все мои. Собирай, как яблоки. Север нельзя сравнить ни с чем.
        — Илья, ты же приморозить её мог,  — погрозила мать.  — Эмоции надо прикручивать.
        — Порядок был, я ж понимаю бабские проблемы, упаковал со всех сторон, как младенца. Не показать тоже не мог, кто знает взбалмошную природу, доведётся ещё такую сказку увидеть или нет. Дух от восторга захватывает. Вышли из штаба, а оно висит. Переливается всеми цветами радуги, в стороне Норильска висело, как люстра над тундрой.
        Матери всего увиденного хватило на несколько недель. Всё охала да ахала, куда её, не иначе, как к чёрту на кулички занесло. Потом, успокоившись, Елизавета Александровна с Лизой приспособились шить. Она привезла с собой несколько журналов мод, Илья приобрёл им в военторге швейную машинку, и дело закрутилось. Они, ползая теперь по полу, чертя выкройки и кроя наряды, шугали его из угла в угол по квартире, чтоб не мешал.
        — Кто б знал, что от такой нехитрой техники будет столько шума и вреда,  — ворчал он.
        — Не пыхти, как паровоз, смотри, как хорошо платье сидит на Лизе, твоя жена будет прекрасно выглядеть.
        — Не смешите меня, где она это будет носить. Здесь, конечно, комары обрадуются дармовому обеду, но устраивать благотворительный бал им за счёт себя, не много ли для них чести,  — ухмылялся он.  — Ой, это нечестно двое на одного, Тимка помогай. Ах, прохвост и ты на их стороне,  — дурачился он, бегая от матери и жены.
        Так незаметно подкатила вторая половина августа. Тундра обряжалась в осенний наряд. Бесконечные равнины вдруг начали переливаться из конца в конец багряными и золотыми, бурыми, голубыми, белыми лентами и пятнами. Каждая травинка, каждый листочек, хвастаясь, хотел показать только свою красоту. И ко всему этому великолепию добавляется раскраска созревших ягод морошки, голубики. Ягоды были почти под каждым кустом, но Лиза не могла их рвать и тем более положить в рот. Ей казалось, что они выросли непременно на чьём-то прахе. Свекровь долго не понимала её такого заскока. Под ногами компоты и варенье зреет, а невестка ленится рвать. Лиза попробовала сослаться на радиацию, растекающуюся от наличия на территории затона систем антенн, и сколько-то это срабатывало. Вернее до тех пор, пока она не увидела, как преспокойно собираются ягоды другими. Тогда поняв, что запираться глупо, Лиза рассказала всё. О матери и отце, их встрече тут на затоне и трагическом конце.
        — Прости, девочка, ты права, это боль земли, кровавые слёзы замученных, а не ягоды. Ничего попросим Никитина свозить нас в тундру и нарвём, каких пожелаем. А здесь трогать не будем.
        — Спасибо,  — Прижалась к свекрови Лиза. Так уж сложилось, что со дня их знакомства мама Ильи всегда была на её стороне. И они без проблем находили общие точки соприкосновения.
        — Как же ты жила столько с этой сжигающей сердечко тайной, давно ж приёмный-то отец-то в иной мир ушёл. И надо же было вам сюда попасть. Переживала ещё за тебя, когда Илья получил назначение на конец света. Ты всё молчишь и молчишь, думала, сердишься и боишься, а выходит, судьба тебя сюда вела.
        Лиза соглашаясь, кивнула:
        — Я тоже об этом, уже здесь подумала.
        — Как ты говоришь, зовут друзей-то этих, что сидели тут?  — вдруг переспросила свекровь.
        — Тимофей и Илья, повторила ей Лиза.
        — И они москвичи?
        — Похоже так…  — согласилась она.
        — И девушку Лизой звали?
        — Да!
        — Всякое бывает, каких только совпадений в жизни не случаются,  — пробормотала Лизавета Александровна.

        Шпионские страсти «Затона»

        Лиза с Лизаветой Александровной тревожились, и было с чего: Илья задержался, не придя на обед, не дождались они его и вечером на ужин. От соседей на крыльце, что служил своего рода радиостанцией новостей по «Затону», узнали, что случайно где-то невдалеке от части, в леске, нашли охотники замаскированное непонятное передающее устройство. Охотник зацепился ногой за кочку, она отвалилась, а там замотанная в целлофан станция, аккуратно уложенная в ямку. А земли от вырытого убежища нигде и нет. Мужик, оглядевшись, заляпал всё, как оно было, и рванул к военным в часть. Попросив у дежурного провести к командиру, выложил всё. Оставив вместо себя на хозяйстве начальника штаба и забрав караул, Седлер выехал на место ЧП. Прибыв с охотником на полянку и осмотрев схрон, Илья принял на свой страх и риск решение: оставить в засаде двух бойцов с автоматами и офицера. Вернувшись в дивизион, доложил по команде о случившемся ЧП вблизи затона. Полк долго отмалчивался. После неоднократных напоминаний, последовала очень мудрая команда — ждать.
        — Интересно, чем мы сейчас занимаемся, если не ждём.  — Стукнул кулаком перед носом замполита Илья.  — Ты мне объяснишь, что у нас так любят все прятаться за долгоиграющие пластинки в государстве. Там где надо действовать, страхуются.
        Тот, отшатнувшись, и скривившись на дверь, толкнул его на стул:
        — Тихо, не ори. Меры принял, подстраховав ситуацию, и сиди. Не все же такие, как ты от винта.
        — Сколько ждать, как ты думаешь?  — вздохнув, поднял на него голову Илья.
        — Спроси чего полегче,  — огрызнулся замполит.
        Ждали полночи, беспокоясь за самовольно выставленный караул. К утру полк родил команду: «Выставить охрану».
        — Уже выставили,  — плюнул в сердцах Илья, как особисты долго чешутся. Вот за какой-нибудь чистый листок из секретной тетради, уже б до Красноярска насвистели, а тут ни пыр, ни мыр, ни кукареку.
        Засунув руки в карманы галифе он побегал, скрипя начищенными до блеска, сапогами по кабинету.
        Замполит, покрутив головой, разрабатывая уставшую шею, промолчал.
        — Что молчишь Юрок?  — не выдержал Седлер.
        — Думаю! Менять скоро надо будет наших ребят. Затекли у них там, надо думать, конечности и комары заразы сожрали всё, что съедобно.
        Илья поднялся:
        — Давай так — иди, караул наш проверь, а я пойду на столе с полчасика покимарю, придёшь, разбудишь. Сам поеду к схрону.
        Но соснуть не довелось, постучавшись в кабинет, бочком впорхнула Светка. Недовольно протерев закрывающиеся глаза, Илья воззрился на подваливший объект. «Откуда эта стерва чует мою потребность во сне. Ну, непременно мешается под ногами. Какими взглядами она меня испепеляет жуть,  — усмехнулся он.  — Знает же, не замечать эти буравчики просто невозможно. К тому же совершенно не пробивная. Ты её в окно, а она в трубу. Думал после инцидента на «Рыбаке» отвалит и успокоится. Ан нет! Опять рвётся в бой. Подваливает чертовка непременно в тот момент, когда я спать хочу».
        — Тебе кого?  — простонал он, вертя в руках для картинки делового образа карандаш.
        Та посмотрела на него так, что он сразу понял беспочвенность своего вопроса. И закрепляя позиции быстренько озадачила его ответом:
        — Кофе принесла с пирожком, пекла сегодня, попробуй.
        Он зевнул и потёр глаза:
        — Чего тебе не спится? Не понимаю я твоего мужа.
        Телефонистка махнула рукой в непонятным направлении.
        — Он шпиона караулит, сам же его там оставил.
        Выйдя из терпения, Илья гаркнул:
        — Мы на ты не переходили.
        — Господи, крику-то,  — поправила причёску та и опять воззрилась на него.
        А Седлер уже уцепился за другое.
        — Информация у нас поставлена не хуже ЦРУ. Вот откуда бабьё всё знает?
        Та поковыряла обшивку столешницы и выдала секрет:
        — Как получится, в этот раз я на телефоне сидела.
        — Уволю всех баб к чёртовой матери,  — распалился он.
        — Ешь,  — пододвинула она ему еду.
        — Ещё отравишь,  — отпихнул он тарелку.
        Она хихикнула и объявила:
        — Хочешь, хлебну сама, просто жаль, сидишь, мучаешься.
        — Иди, а? Мне точно не до тебя сейчас. Соколов, алло,  — крутил он ручку полевого телефона.  — Готова смена? Отлично. Давайте людей в лодку. Я иду.
        Она недовольно поелозила аппетитным задом о бок стола.
        — Что уходишь, что ли?
        — Топай отсюда, сейчас привезём тебе милого,  — вытеснял он её, напирая грудью на отступающую в коридор женщину, из кабинета.  — Глядишь, и пирожки твои пригодятся. Оголодал, поди, там, среди комаров, сокол-то твой. Замёрз, опять же, погреешь.
        Сбегая с подоспевшим и провожающим его замполитом к причалу, Илья посмеивался сам себе: «Ловко я её выпер и чихнуть не успела. Какого чёрта пристала, но не пожалуешься же её муженьку. Ситуация смешнее не представить. И в самом деле, не пойдёшь к командиру полка с просьбой перевести старшего лейтенанта в другое место службы, потому что его жена лезет ко мне в штаны и морду стерве этой не набьёшь. Превышение полномочий. Хреновое дело, с какой стороны не глянь. Не хватало ещё бабьи языки, дотянут Лизе сногсшибательную новость. Здесь у всех по три глаза».
        — Удачи, командир,  — козырнул ему замполит с причала.
        — Смотрите здесь в оба, если помощь там будет нужна, я даю сигнал. Ракетницу взяли.
        — Счастливо,  — помахал Юра лодке рукой.
        Замполит стоял на причале до тех пор, пока лодка не скрылась за поворотом. В ночи звук мотора слышан чёрте где. Поэтому шли без адреналина. Остановились задолго до места высадки. Сколько-то протянули, идя вдоль берега на вёслах, потом спрятав лодку пешим ходом осторожно скашивая в сторону схрона. Услышав ответный условный знак, Илья перевёл дух. Значит, все живы и всё пока обошлось без беды. Произведя смену и забрав замёрзших, покусанных мошкарой ребят, отправились в обратный путь. Смена без напоминаний неслась с радостью в моторку.
        — Задубели, командир,  — стучал зубами муж телефонистки.  — Холодно уже становится.
        — Жена сейчас согреет,  — пробурчал Илья.  — Ждёт не дождётся. Пирогами встречает.
        — Взялись за вёсла и пошли. Враз, жарко будет.  — Ухмыльнулся Никитин.
        Следующая замена только в ночь. «За день, может, случиться, что центр, пораскинув мозгами, что-то, да и сочинит»,  — прикидывал Илья, возвращаясь в дивизион. Но фиг вам, как не скажет замполит. За день так ничего и не изобрели.
        — Молчат?  — спросил озадаченных, командира с замполитом, вошедший комбат.
        — Даже не мяукают,  — махнул рассерженный Илья.
        — Ничего не понимаю,  — забегал по кабинету теперь уже замполит.  — Красная шапочка какая-то получается. Они что измываются над нами что ли. У нас своих дел выше крыши.
        — Хорошо, если Серый волк нами подавится, на охотников с ружьём надежда маленькая,  — проныл Илья.
        — Да в мерзком брюхе лежать мне лично, резона нет,  — почесал макушку комбат.
        — Ответственность на себя никто не хочет брать. Страна закачаешься, а стержня нет. Зачем такая армия мощная нужна, если никто не способен ничего решить,  — рычал Седлер.
        — Да, ладно тебе,  — показал ему одними глазами на комбата замполит. Мол, заткнись. Настучит ещё.
        — Понимаешь, не удивлюсь, если вот так лететь самолёт противника будет по нашей территории, дивизионы будут вести, командный пункт сдавать один другому, а никто не решится дать команду посадить эту птичку. Будут футболить от одного к другому, и не найдется, кому команды дать,  — стоп! Заметь, внизу мы всё держим под контролем. Тормозит кто? Правильно, верх,  — разошёлся, не остановить, Илья. Не обращая на предосторожности замполита, он выталкивал свою боль.
        — Что же нам теперь делать?  — присоединился к беганью по кабинету замполита с ходьбой и комбат. Теперь они оба, нависнув над командиром, пытались прояснить для себя поле игры.
        — Вы от меня рецепта ждёте? А я не знаю… Придётся вечером опять смену везти, новых ребят комарам на пир. Сядьте, чего разбегались,  — попросил Илья.
        — Почешешь тут яйца, людей самим не хватает кто в отпуске, кто больной. Караул с нарушением заступает, а тут ещё и эта свистопляска.  — Присоединился к ним с крамолой и начальник штаба.  — Опять говеете? Я чай заказал. Сейчас доставят.
        Но чай спокойствия не прибавил и тревог не рассеял. Разговор опять переключился на наболевшее.
        — Особистов, как резаных собак развели, не пойму никак, чего им самим там не караулить или спецназ не посадить под кустами. Я нашёл, доложил. По идее, всё, свою задачу выполнил. Дальше будьте добры, сами ройтесь, это ваш хлеб. Стрелять за меня ракетами они не сядут, так почему же я должен там вместо них караулить?  — Теперь уже вскочил Илья.
        — Ну, вот нас посадил, а сам забегал.
        — Слышь, командир, если к тебе сейчас провода подключить экономия соляры большая будет.
        — Кто б мычал,  — огрызнулся на смеющегося замполита Илья.  — Какой толк от обыкновенного солдата будет, если придёт за этой игрушкой профессионал. Что они смогут, ещё и перестреляют со страха друг друга. А отвечать кому?
        — Точно не особистам.  — Отхлебнул остывший чай комбат, зажёвывая его бутербродом с маслом.  — Ешьте лучше. Дембеля опять, суки, масло не едят. Надо придумать что-то.
        — Да ну их на хрен,  — отмахнулся замполит,  — пусть не жрут, нам на чай достанется. Это не мордобой. Не до них сейчас. Голова другим забита.
        — Что, там голову ломать, я вас уверяю, виновных они за несколько часов найдут.  — Перекривился начальник штаба.  — Под топор и хрясь, покатилась…
        — Ладно, мужики, хоть постреляйся мы сейчас тут, ничего не изменится. Будем делать, что и делали, то есть менять охрану,  — поднялся Седлер,  — пойдёмте, снимем пробу с ужина в столовой, меня что-то уже от голода шатает. На бутербродах, да при таких нервных затратах, мы долго не протянем.
        Опять сменились по условному знаку. Обрадованные ребята, уплетая привезённые бутерброды с тушёнкой, с удвоенным рвением налегали на вёсла. Отогнав подальше от схрона, пошли на моторах. В дивизионе ждало радостное известие. На рассвете назначил встречу спецназ.
        — YES!  — обрадовался Седлер.  — Отвезу их на место и адью. Колупайтесь сами, это точно ваша работа мальчики. Мне неба хватает караулить, ещё за вас и шпионов ловить, валет вам упал.
        К назначенному часу, взяв с собой Никитина, погнали моторку к месту встречи. Подойдя и не найдя никого, растерялись.
        — Может место перепутали,  — закрутил головой Илья.
        — По условному знаку попробуй командир.
        Появились тут же, как из-под земли.
        — Ну, вы, как с картинки братки,  — присвистнул Илья, увидев спецназовцев.  — Смотри, прапорщик, косынки, маски, дивные комбинезоны, дайте потрогать.  — Ерничал он.
        — Да-а, командир, и оружие класс, не наши тебе автоматы.  — Цокал языком Никитин в тон Илье.  — Красавцы. Только в кино снимать.
        Спецназовцы молчали, посматривая на своего командира. Наверное, им очень хотелось поддать этим двум раскукарекавшимся петушкам. Но команды заткнуть их не последовало.
        — Остаётся узнать, где вы были до сих пор.  — Поймав их взгляды и поняв, что переборщил, сбавил обороты Илья.
        — Не куражься, майор, веди. Но не успели пройти и полпути, как убогий лес прорезала автоматная очередь.
        — Мать твою…  — сорвался на бег Илья.
        Неслись, как на беговой дорожке. У схрона шла не равная борьба. Не имеющие навыков в таком деле солдаты, не обученные приёмам борьбы, отбивались из последних сил. Раненый офицер стонал под сосной. Илья махал кулаками на равных со спецназовцами, а подбежавший последним Никитин, бросился к раненному, доставая на ходу «медпакет» и пытаясь помочь. Нелегко дался конец, но двое мужиков были скручены.
        — Майор,  — отплёвываясь от крови, гудел старший группы,  — откуда такие успехи в рукопашной? Я и то удар пропустил.
        — С улицы. Чтоб отбиваться, борьбой занимался.
        — Крепко видать доставали.
        Илья кивнул:
        — Подзаборником, безотцовщиной с малолетства дразнили. Защищался.
        — Молоток, бьёшься не хуже моих,  — похвалил он.
        — В жизни всё когда-нибудь пригождается тем более в нашей,  — ухмыльнулся Седлер и ткнув в задержанных спросил:- Забираете?
        — Да, это наши клиенты. Почему их двое не пойму?
        — А сколько их должно, интересно, быть, по-вашему?  — удивился Илья.
        — Вообще-то один,  — хмыкнул он.
        Илья, покрутил пальцами вокруг виска, соображая. Предположил:
        — Значит, второй шёл за проводника. Один гость. Второй проводник.
        Спецназовец согласился, но заметил:
        — Может и так, только это уже не наша с тобой головная боль.
        — Естественно. Чего ты такой ершистый?  — улыбнулся Седлер, посматривая на своих.
        — Тебе показалось.
        — Нашего раненного с собой возьмёте?  — прощупал почву Илья.
        Тот объяснил:
        — Катер идёт с врачом, мы вызвали.
        — Вот почему у вас есть чем вызвать, а я должен в часть мчать. Страна же богатая. Ума у кого-то не хватает.  — Ворчал Илья, уязвлённый в самое сердце их экипировкой.
        Командир спецназа подал ему руку.
        — Бывай майор, может, надумаешь к нам служить, посодействую, такие орлы нужны.
        Илья, конечно же, пожал, но от предложения отказался.
        — Спасибо, тронут. Только с меня и неба хватит.
        Разъезжались не оглядываясь, их дороги, сошедшиеся у схрона, вновь разбегались в разные стороны. Спецназ с «гостями» и раненным шли на Норильск, а ракетчики на «Затон».
        — Рули домой Николаевич, устал, как ездовая собака,  — махнул рукой Илья в сторону дивизиона.  — Потерпите сынки, сейчас придём домой, медички замажут вас зелёнкой, подправят йодом, отлежитесь в санчасти и будет полный порядок.
        — Да, капитану хуже. Ещё б они там,  — закатил прапорщик глаза к небу,  — потянули несколько часов с решением, и было бы точняк три трупа.
        Седлер опустил свою тяжёлую руку на его плечо:
        — Ты прав, прав. Ребятки держались молодцом. Сейчас отдохнём. Я, так точно упаду в постель и просплю сутки, не меньше.
        — Ага, помечтай, командир,  — смеялся Никитин.  — Сейчас инспекций в связи с такой канителью подвалит вагон не меньше.

        Прошлое

        Едва его голова коснулась подушки, и по всем законам природы должен был моментально уснуть — звонок. Мечта о сутках отдыха растаяла, как прошлогодний снег, как кусочек сахара под кипятком, помешиваемый серебряной ложечкой. Только помечтал и бац! Злись не злись, а пришлось вставать. Сна уже не было ни в одном глазу. Он шумно вздохнул поворчал и одним рывком поднял своё измученное бессонницей и обглоданное комарами тело с постели. Приехали проверяющие и Лизе, по звонку оперативного, пришлось поднять. Растолкав сладко начинающего посапывать мужа, она подтолкнула его в ванную.
        — Не желаешь перезвонить? Уточнить?
        — Щас!  — сказал он и скрылся за дверью ванной. Откуда до её ушей донеслось.  — Тогда последнего удовольствия лишат — воды и еды.
        Лиза понимающе улыбнулась. Накормив так и не пришедшего в себя, не смотря на водные процедуры, полусонного Илью и водрузив фуражку на голову, отправила на службу.
        — Откуда они свалились,  — ворчал он,  — вроде бы никакой эпидемии не предвиделось. Ваш бабий телефон ничего по этому поводу не сообщает?
        — Я ж не выходила никуда. Ой, совсем забыла тебя предупредить.
        — Что ещё случилось?  — опешил он.
        — Нас вечером пригласили на день рождения.  — Расправила она ему под портупеей китель.
        Илья закатил от крайнего неудовольствия глаза. Зачем ему сейчас это.
        — Могла бы и забыть. Глядишь, я бы отоспался.
        — Милый, так нельзя,  — подластилась Лиза.  — Не красиво так!
        Приняв с десяток поцелуев, он проворчал:
        — И кто родился на этот раз?
        — Жена замполита,  — с готовностью сообщила она.
        Илья заюлил:
        — И что, точно надо идти? Откажусь, он нормальный мужик поймёт. Я спать хочу.
        Она разочаровала его:
        — Не совсем удобно, дорогой, придётся побыть хоть чуточку.
        Теперь к глазам он возвёл ещё и руки к потолку:
        — Бог мой, что за день сегодня! Морду набили. Лодка чуть не перевернулась. Сон прервали на самом интересном месте. Проверку на голову спустили. Пьянка на носу.
        — О! Если с женщинами, то пьянка, а когда одни мужики, то отдых,  — прищурила глазик Лиза.
        Он быстренько защитой выставил вперёд руки.
        — Так, стоп, это уже политинформация, с меня хватит и замполита. Выпускай меня Лизок, а то я и так безнадёжно опаздываю. Неизвестно, что они уже там нарыли.
        Без лёгкого поцелуя он не уходил из дома. Не был исключением и этот торопящийся раз. Тимофей, высунувшись из-за косяка двери, заверещал:
        — Ба, они целуются. Целуются они. Тиле, тиле тесто жених и невеста,  — дразнился он, показывая отцу язык.
        — Шапокляк,  — погрозил ему Илья, исчезая за дверью.
        Он шёл к штабу и улыбался. А в голову вместо проверки и бродивших по затону проверяющих лезли воспоминания их истории знакомства с Лизой. Ехали с другом после занятий по увольнительной. Последний курс добивал свои золотые денёчки. В троллейбусе к сопливой девчонке прицепились липовые контролёры. Он, бросив на них беглый взгляд, сразу понял, что ряженая шпана. Выбрали жертву послабее и тащили на выход. Парни при теле и наглости не занимать. Илья выкатился за ними следом. Оставшийся в салоне однокурсник кричал ему тогда: «Илюха, не лезь. Илья, дуралей, не твоё это дело. Илюха, вернись». Только Илья не послушал его, какая-то неведомая сила вынесла его из троллейбуса вслед за несчастной девчонкой, крутящей головой ища поддержки в ком угодно. Это «Илюха», она и услышала, как рассказывала потом. А дальше, выйдя следом и закрыв девчонку собой, он принял раздражение бравых хлопцев на себя. Пряча за спиной девчонку, он не отходил, надеясь, что парни поймут, что не отступит и здесь ничего не выгорит — отвалят. Но увы, «контролёры» вероятно пытаясь получить удовольствие хотя бы от стычки задирались и
доставали его до тех пор пока не получили в зубы. Бились, естественно, до милиции. Всех погрузили и отвезли в участок. Туда же прибежала и растрёпанная девчонка. И не ушла пока его, Илью не отпустили. Потом ходила объясняться ещё и в училище. Пронесло и там, потом выяснилось почему. Отец девчонки был зав. кафедрой. Вот так у них всё и началось. Лиза, Лизонька, пацанка ещё совсем, заканчивала тогда только десятый класс. Её школьный выпускной бал и его выпуск в училище разбегались всего-то в несколько дней. Она была на его выпуске. Причём напросилась сама и дуром. Вечером Илья уже по собственной инициативе забрал её с собой в ресторан. Потом гуляли всем курсом до рассвета по улицам. Хмельной, от выпитого шампанского, лейтенантских погон и дурманящего запахом цветов лета, он, тогда совсем обнаглев и воспользовавшись, что мать осталась ночевать у знакомых на даче, притащил её домой. Илья усмехнулся, вспомнив, как и чем он грузил её головку. Ох, старался, плёл не хуже Райкина. А она маленькая стояла, вжавшись в стену прихожей и жалобно улыбаясь, смотрела ему в рот. Чего ему именно тогда гормоны в мозги
ударили, спроси он и сам не скажет. Давно же не мальчик был, баб навалом перетрахал каких хотел, что взять с безотцовщины, улица растила. Тут же вцепился в этого ребёнка. Она от одной мысли, что они вдвоём в пустой квартире, впала в тряску. Остановись, же сукин сын, видишь, что перед тобой ребёнок, ан, нет, это ещё больше подхлестнуло. До сих пор из памяти не идут её огромные от страха молящие о пощаде глаза. Худенькое детское тельце с прикрывающими два торчащие бугорка груди руками. Пожалел? Да не фига, так и взял не моргнув. К обеду пришла матушка, разглядев, сей компот, взялась за его же новый офицерский ремень и как дала сыночку по всему чему попала, начав с мягкого места. Лиза плачет, он её прикрывает. А мать знай, себе ремнём махает, причитая сквозь слёзы: — «Я тебе покажу, как девок портить, оденешь паразит штаны, и марш в ЗАГС жениться». Вот концерт был. Ремень кровь разогнал, сел подумал, чего, правда, тянуть дальние точки, глухомань ни девок рядом, ни баб свободных, с чужими жёнами путаться резону нет. Не столько удовольствия получишь, сколько неприятностей. К девкам за сотню вёрст бегать
пуп на дорогах и бессоннице надорвёшь. Забрал Лизу и расписываться махнул. Они там в той конторе своё талдычат про три месяца и про то, что ей ещё нет восемнадцати. А он им на это направление, на прохождение дальнейшей службы под нос в таёжный дивизион. Расписали, а куда бы они делись, прибежала мать, следом её родители. Такой гвалт устроили, что ценные работники той брачной конторы, рады выпроводить весь этот табор были на улицу. Её отец прочитал над ухмыляющимся Ильёй нотацию, и всё обошлось. Институт она уже заканчивала заочно. Потом Тимофей родился. Обалденная баба, жена и мать для Тимки получились из девчонки. А мать при каждом удобном случае смеётся: «Если б не портупея, счастье своё прохлопал». Точно так и было всё, сейчас он даже не представляет себя без Лизаветы. А ведь могло всё быть по-другому. Мог из троллейбуса не выйти или к себе не затащить, или мать попозже прийти.
        — Товарищ майор, поторопитесь вас ждут.  — Вывел его из дум, бегущий к нему на встречу посыльный.
        — Приду, куда я денусь с «Затона»…
        Проводив Илью, Лиза со свекровью выбрались наконец-то к лагерным норам. Рассыпали землю с материка, поставили свечи, прислонили к мёрзлым стенам маленькие иконки. Елизавета Александровна виновато попросила невестку:
        — Ты иди, Лизонька, я здесь посижу.
        — Может не надо, тяжёлое это место.
        — Место, как место, иди, я на реку посмотрю, обзор отсюда хороший, даже за поворот можно заглянуть.
        — Вы не правы, здесь все боль свою выплёскивают. Директор комбината, сидевший в этом лагере, на «Затоне», часто сюда приезжает. Как раз на этом месте, говорят, сидит.
        — Я помню, ты рассказывала, Тимофей. Иди Лиза, иди.
        Лиза, больше не споря, развернулась и ушла. Елизавета Александровна, спустив ноги, села на откос. Закрыла глаза, подставив лицо ветерку с реки. А боль пробила сердце, как будто только и ждала к кому бы ей прицепиться тут. Может статься и так, что она желала сейчас её. Пусть болит. Столько лет держала под запретом, не позволяя боли вырваться, взять верх. А сейчас отпустила вожжи пусть постонет сердечко, поболит, что уж теперь-то, жизнь пронеслась не вернуть. Господи, больше тридцати лет прошло, Илье уже за тридцать катит, а он так и не знает кто его отец. Она унесёт эту тайну с собой в могилу. Никто на этой старой грешной земле не в силах заставить её это сказать. Усмехнулась, вспомнив, как стегала Илью портупеей за Лизу. За дело драла, напомнил отца, один в один, такой же настырный и может за минуту девке зубы заговорить. Тяп, ляп и готово. Трёп у него, как и у отца, на высоте. Не хотела, чтоб девчонка повторила её судьбу, и родная кровь гуляла по стране безотцовщиной. Что с него взять, такой же ухарь уродился, ну всем в отца, надо же случиться такому. Даже повадки все его, Тимофея. «Пречистая
дева, прости и пожалей. Моей вины в падении и том грехе нет. Любила со школы. До дрожи и безумия». Сколько себя помнит, всегда любила и, как можно было его не любить. Руки и глаза наглые, губы тёплые, голова умная и бедовая, сам, как с картинки. Любила, даже морщинки на лбу, он так смешно морщил лоб, когда сердился. Любила брови орлиные, хитрые с весёлыми чёртиками глаза. Синякам его и то умилялась. Шебутным, драчливым рос. Одна без отца мать его растила, война проклятущая, пластаясь из смены в смену, тут уж не до воспитания, лишь бы прокормиться. А ей всё равно было, она умирала и от того, как он плевал сквозь зубы и как ножичек между пальцев тусовал, мяч пинал или кулаком махал. Память вопреки желанию вернула во двор большого каменного дома. Они жили в одном дворе. Дома их, три двухэтажных и двух подъездных флигеля стояли позади большого здания школы, выходившего непосредственно на улицу. Рассказывали, что в первую мировую там был госпиталь. Но они жили в домах при школе. Вот между школой и флигелями, где они жили, находился двор. За этими пряничными домами и двором, тянулся неухоженный сад,
заросший боярышником и всякой всячиной. Естественно, всё это было пристанищем для ребятни двора и безраздельным владением. Именно там они играли в прятки. А во дворе в «чижика», «лапту», «городки» и, конечно же, футбол. Здесь дрались и расходились «на век», а потом мирились. Во время драк больше всех доставалось Илье. Он был во дворе чужаком и, к тому же, слабее всех. Особенно злопыхал Борька. Дать подзатыльник или больно ущипнуть — любезное дело. И именно Тимка, взяв его под защиту, занимаясь с ним, учил быть сильным. «Тимофей, милый, не судьба видно. Жизнь прошла без тебя, одна отрада сын»,  — всхлипнула она. А всё началось с влюбившихся в неё двоих друзей его — Ильи и Бориса. Глупая ещё была, зазорно дурочке было, что два не худшего десятка парня толкутся около неё. Ребят отставка только распаляла, ходу не давали. А Тимофею хоть бы хны, даже внимания на неё не обращал. Обидно ей. Знает же, говнюк, что не нужны ей его друзья, по нему неровно дышится Лизе. Но танцевать на школьном вечере и то никогда не пригласил. Со всеми перетанцует, а её как будто и нет совсем. А после выпускного бала, на котором,
она танцевала нарочно, то с Ильёй, то с Борисом, вдруг постучал в низкое оконце. Матери дома не было, горбатилась в ночной смене. Шторку отдёрнула, присмотрелась. Тимка! Обрадовалась. В груди что-то ёкнуло, и щемящая горячая волна, словно влившись в неё, заполнила до отказа. И она, без царя в голове девка, открыла. Всё, сгорела! Налетел, как коршун и охнуть не успела, как под ним оказалась. Послевоенные пацаны рано становились мужиками. Бабы использовали всех, кто в руки плыл. Обучались всем премудростям быстро. Она знать ни о чём не знала, а он давно уже готовый мужик был. И с тех пор понеслись их горячие денёчки или у неё, если мать на смене, или у него, если опять же родительница на смене. А потом ещё в голубятне. «Господи, что мы творили, но ведь со своими жизнями и потому не вижу в том большого греха». Борька с Ильёй ухаживают, а он ухмыляется, вроде как бы и ни причём. Вечером же шасть в окно и поплыли в страну розового тумана и любви. Илья тихим парнем был, совершенная противоположность Тимки, что их так связало не понятно. Весь правильный такой мальчик, из интеллигентной семьи. Отец врач, мама
учительница. Ухаживал хорошо, стесняясь лишний раз прикоснуться. Портфель из института поднести или мороженого там купить и ничего лишнего. На лавочке под окном часами сидеть мог. А уж, если она согласится пойти с ним в кино, счастье через уши выливается из него. Борька тот не сюсюкал, напирал. Пытался даже насильно, поймав в подъезде поцеловать.  — «Фу, слюнявый рот его до сих пор не забыла»,  — передёрнуло её. Когда эта свинья за грудь схватил, пришлось и по роже двинуть. Не угомонился лешак, на студенческой вечеринке попробовал поймать и притиснуть, затолкав в пустую аудиторию. Хорошо под каким-то предлогом следом нырнул Тимофей, оттёрев его от Лизы. Не известно сколько это всё продолжалось, если б Борис, задавшись целью прибрать её к своим рукам не выследил Тимку, не знавшего другой дороги к ней, как только через окно. Не поленился, дождался, когда тот выберется обратно, а это случилось только под утро. Занятые своей жизнью, разве они знали, что страшное время крутило часы вокруг них. Вдумываться они в это не хотели. Хотя маленькие чемоданчики укомплектованные самым необходимым, стояли в каждой
квартире. Тогда не говорили арестовали, а взяли. Взяли с первого этажа, с пятого. Вот так и жили не удивляясь. Потому как, если сегодня взяли у соседей, завтра зайдут к тебе. Чёрный воронок летал, из одного конца города в другой, со скоростью быстрокрылой птицы. Вместо корма, проглатывая в бездонноё железное нутро людей. В каждой семье знали о его хищном брюхе, о понятых у дверей. Они молодые полные надежд и грёз не подозревали тогда, что страшное время неслось по стране. Только тогда когда под эти раскрученные жернова стали попадать их близкие, друзья, любимые, приспособились жить в обнимку со страхом, с ним ложиться и вставать. Шёпотом, передавая друг, другу кого взяли и за что. Спеша по улицам, старались не смотреть в сторону летающих по Москве воронков. Ужасно, если беда происходит с кем-то рядом, но не в какие ворота такая мерзость с тобой. Их взяли обоих Тимку и Илью, с интервалом в одну неделю, Лизе показалось, что ребят увезли на одном и том же воронке. Ей запомнился мордатый побитый оспой водитель. Это сейчас задним умом она поняла, что Борис просто решил перестраховаться и убрать за один раз
обоих соперников с дороги. Тимка уходил, как всегда с задранным вверх подбородком, нагло ухмыляясь:- «Вот выйду, Лизка, и всё порешим»,  — бросил, он, ей тогда, проходя мимо с закинутыми назад руками. Страха не было, Тимка был просто бледен. Илью взяли в институте. Наверное, он ждал, потому что не очень удивился и в портфеле с учебниками носил тёплое бельё и носки. В отличие от кручёного Тимки выглядел несчастным. Такими, они запомнились ей тогда. Больше она друзей не видела никогда. Какая-то подруга её матери узнала у своего хахаля милиционера, где они сидят и за что их взяли. Якобы ими был рассказан анекдот про вождя, что угрожало безопасности страны. Конечно, же, донос. И Лиза догадывалась чей. Борис, не дававший прохода, становился для неё опасен, а тут ещё мать точно узнала через подругу, что это он написал «телегу ту мерзкую» на ребят. Взвесив всё это, она сказала Лизе прямо:
        — Лиза, тут думать долго нечего, либо выходи за него замуж и живи той жизнью, что даст тебе этот сундук, либо беги отсюда, от греха подальше.
        Лиза стояла возле неё и, зажав лицо между ладонями, покачивалась из стороны в сторону.
        — Боже мой…  — бормотала она.  — Боже мой… А учёба?  — вдруг спохватилась Лиза.
        — Доучишься потом, жизнь дороже. Решайся,  — напирала мама.
        — Боже, боже мой… Где скроешься от судьбы?  — растерянно гнусавила Лиза.
        — Не распускайся. Соберись. Слабые падают первые. Сама я из Красноярска. Сестра моя в Саратове живёт. Выбирай,  — опять советовала мать.
        — Красноярск,  — решила Лиза, подумав, что если Тимку отправят валить лес, то он непременно будет где-то там.
        — В Сибири бабка твоя живёт, моя мать. Там разберётесь. Она с головой женщина. Не может же всё время плохо быть. Вся жизнь полосатая, как зебра. Глядишь и пронесёт, если до белой полосы доживёшь. А пока чем дальше от Москвы, тем живее будешь. Они вон там, на верху совсем подурели. Детей, жён своих и тех пересажали, а что уже про нас мелкоту говорить, если они на себя доносы таскают. Собравшись на скорую руку, они побежали с мамой на вокзал. Посадив дочь в вагон, та долго шла за поездом, махая рукой. Так Лиза простилась со столицей. В дороге выяснилось, что беременна. Напугалась страсть, но бабка, к которой добралась, мудрая женщина оказалась. Не пылила, не кричала, а сказала:
        — Бабья конструкция такая рожать, на какой ляд мы ещё нужны. Рожай девка. Жизнь давать не убивать, греха в том не вижу. Тем более детей от любимых не убивают. Да и лагерей тут вокруг прорва, поищем твоего соколика. Вдруг повезёт, да, и найдём. Тогда совсем у вас сладится. И ребёночек к месту будет. Сколько ему вкатили?
        — Пять,  — прохлюпала носом Лиза.
        — Ерунда какая. Разыщем.
        — Бабуля, как же его найдёшь?  — не поверила она ей.
        — Э, не мешайся голубка, самогонка и махорка не к таким тайнам дорожку открывали.
        — Там охрана кругом,  — растирала слёзы по лицу Лиза.
        — Чай служивые-то тоже люди, им как-никак жить охота. А позолотишь ручку, так и улыбку на сведённых скулах увидишь.
        Так и ходили от лагеря к лагерю, пока не нашли. Как уж не известно, но оказались они в одном месте и Тимка, и Илья. Обрадовалась, а, что толку-то, побег. И сообщить о себе не успела. Какой чёрт их понёс на такое теперь уже никогда не узнать. Это конец. Расстреляли или так головушку где сложили. Сколько родители Илью не искали так до своей смерти и не нашли. Особенно надеялись на удачу после смерти Сталина. Иногда, правда, очень редко, Лиза наведывалась в Москву. На похороны матери, да так иногда по делам работы. Двора старого и флигелей уже давно нет. Школы тоже. А вместо старых родных домов, высятся холодные многоэтажные, из стекла и бетона. Знакомых и соседей всех раскидали по разным районам. Так получилось, что и с Борисом больше дорожки никогда не пересеклись. О чем, между прочим, она и не жалеет. Иначе, не удержавшись, плюнет в его бесстыжие глаза. Жила в Красноярске пока была жива бабка, а потом переехала к сестре матери в Саратов. Сына назвала именем Ильи, надеялась, что найдётся Тимофей и всё у них наладится. И чтоб не окликать мальчишку Тимофей Тимофеевичем, решила пусть будет Илья.
Отчество и фамилию дала своего отца. Жизнь давно повернула к закату, а Тимофей так и не отыскался. Но имя его не затерялось, внук Тимофея, теперь уже сын Ильи, получил это имя. Она настояла. Может когда-нибудь потом, перед смертью, если смелости хватит покаяться перед сыном и открыть всю правду, ещё и благодарить будут за то, что имя деда носит внук. Мёртвую нет, никому, никакого интереса судить. А пока лучше помолчать, нечего ей ему сказать. Не расскажешь же, что отец сгинул в лагерях или устроил где-то на просторах нашей страны жизнь без неё, а она сумасшедшая любилась с ним, где попало и как придётся. Да ещё и ждёт его всю жизнь. Воспоминания болью терзали голову и сердце. Наверное, судьба уж такая, подкинула с самого начала жизни шальную любовь, а потом целая жизнь один большой ноль. Сплошной несущийся мимо неё порожняк. Бабы не верили.  — «Не может быть, чтоб никого не хотелось?» А так и было, не врала, как отрезало, словно выпил он её всю, высосал до капельки тогда озорной, шальной и неугомонный Тимофей. Это ж не нормально так любить, как любила она. Ждёт, ждёт, бывало, его, а он пройдёт мимо
неё на улице с ребятами или в институте и вроде как бы не знает. Обидно. Тогда Лиза берёт и соглашается с Ильёй идти картину в кинотеатр смотреть. Тимка заявляется вечером, как ни в чём не бывало. Посмеивается себе и любит. Она клятвенно обещающая себе его больше не пускать, распахивает окно. И после сумасшедшей жаркой ноченьки всё повторяется. Она злится и ждёт. Слушая всю ночь его жаркий шёпот, такие желанные сердцу слова любви и верила всему. Так и кувыркались ненасытные всю ночь напролёт. С ума сходили. Словно тела чувствовали разлуку. Душенька горела и подсказывала, что не будет после уже ничего. Так и получилось. Всё сгорело, один пепел ветер носит по дорогам жизни. Никогда больше не хотела и не любила мужчину. Прожила тихо и скучно, одним прошлым. Работая, как вол, чтоб Илюшке на хлеб с маслом хватало.
        Потянула холодком. «Надо подниматься, засиделась, Лиза забеспокоится. Всё не вспомнишь, дум вагон, не передумаешь в один раз. Но ведь всякое бывает. Совсем не вероятная история у Лизы. А вдруг и Тимоша где-то живой…»- Колыхнулась забитая с бесплодными годами ожиданий в дальний угол надежда в ней. «Сколько годочков-то прошло, если живой живёт другой своей жизнью,  — тут же забила росток реальность.  — Жена, дети, внуки».  — Вздохнула она. Сказка бывает только раз, и она уже у неё была, а чудо Лизе досталось и хорошо. Что поделаешь на всех чудес не приготовлено. Хоть бы знать, что живой Бог с ним, что не с ней живёт, сердце бы не так болело. «Холодно,  — поёжилась она.  — Быстротечная осенняя пора здесь». Отряхнув лёгкое пальто, посмотрела на бесконечные просторы тундры. Всё короче осенние дни, остывает земля, нагретая круглосуточным днём. Пришла расплата за солнечную ласку. Росы по ночам стали выпадать, заморозки шалить. Надо готовить Илью к мысли о её отъезде. Пора возвращаться. Там на большой земле ещё тепло. Лиза как раз успеет, если поторопится погреть свои косточки с месяц. Тут же равнины уже
утопают в тумане. Не видно в двух шагах почти ничего. Ходи себе по канату влетая друг в друга лбами. Вчера она так напугалась, что ой, ой… Севшие на озеро перед домом гуси в этом молочном тумане чудищами показались. Сердце в пятки вмиг прыгнуло. Думала, конец пришёл. Жаль, оленей не довелось увидеть. Правда, Илья обещал показать их стада, но видно не заладилось что-то у него. Хотя и без них много чего посмотрела. Сегодня даже довелось видеть, как летели на юг гуси. Небо аж чёрное от косяка, где такое ей бы у себя увидеть довелось. Смешных леммингов посмотрела, так и снуют под ногами паршивцы. Мысли переключились на сына, шедшего от штаба с офицерами домой. Рано сегодня идут, это, скорее всего, из-за готовившегося праздника, наверное. На военных «точках» праздники гуляют коллективом. Жить кучками там нельзя. Покоротать придётся вечерок с внуком, пусть сходят. Илье оно не до дела, конечно, устал со шпионами и проверкой, а Лиза развеется. Сидеть в такой дыре бабе в полном соку не лучшее удовольствие. Как не крути, самая сочная пора жизни у них сейчас, а где она проходит, то в тайге, то теперь вот тундра.
Экзотика, ничего не скажешь, но это для таких туристов, как она, приехала, посмотрела и домой, к цивилизации. А жить тут, ни за какие коврижки, не согласилась бы. Старой и то тяжело, а как им молодым выживать? Хотя, может быть и так, что молодость их друг к дружке тулит и сближает. Посматривая на ладно сложенного сына, она улыбнулась. Сердце в горячей волне радости колыхнулось. Сколько с ним довелось помаяться, не дай Бог, ещё кому-то через такое пройти. Даже не верилось, что сможет до ума дотянуть. Характер отцовский бедовый. Молчком, бочком и на улицу. Из синяков, ссадин с малолетства не выходил. Потом приводы в милицию за драки начались и бабы нарисовались. Когда раскрыла от забот о хлебе насущном глаза, уже было поздно. Всё отбросила, впряглась. Глаз не спускала, контролем обложила. Проморгалась с одним пока, батюшки другая беда у порога, бабы привечать стали. Рослый, наглый, а что ещё одинокой бабёнке надо. Спасибо знакомые надоумили в сторону военных стопы развернуть. Там ему быстро рога пообломали, согнав спесь. А теперь, что надо мужик получился, загляденье и толковый, и красавчик. Как подруги
её не скажут «тот ещё самец».
        — Ма, тебе не скучно с нами?  — встретил он её, добравшись до «ДОСа» раньше и жуя бегом, на ходу колбасу. Но, вытерев руки о фартук жены перекинутый через спинку стула, он матери помог раздеться и подал тапочки. Чем заработал поцелуй в щёку и благодарность.
        — Ребятки милые, что у меня в жизни есть интереснее и важнее вас,  — ответила она ему на первый вопрос и перешла к воспитанию.  — Сухомятку чего в рот кидаешь, сядь, поешь нормально.
        Он тут же проводя мать к столу пить чай, отговорился:
        — Успеется. Одно другому не мешает. Я большой, места для всего хватит. Видел я, как ты из береговых круч вылезала. Чего тебя туда понесло, Тимошка не иначе заездил?
        — Так, гуляла себе, воспоминания разные кружили,  — отговорилась она.
        Ооо! Илья мигом сориентировался.
        — Ловлю тебя на слове о воспоминаниях. Может, ты расколешься на счёт отца всё-таки. Не маленький я уже. Могу проглотить любую правду.
        Большие глаза его взволнованно смотрели на мать. Она же, вероятно боясь их, даже не подняла головы. Так и сидела рассматривая перед собою белоснежную льняную скатерть, словно лишь она занимала её мысли.
        — Для тебя это важно?  — нехотя обронила она.
        Он сидел с поникшей головой, рассматривая ту же скатерть только с другого конца, где на ней был рисунок из клеточек.
        — Не то чтобы важно, а правда есть правда. Каждый человек имеет право её знать,  — требовательно и жёстко закончил он.
        Но мать не спешила открывать тайну.
        — Я подумаю,  — сказала она.
        — Поторопись,  — настаивал он.
        Она, пытаясь его отпугнуть от этой темы, свела брови и понизила голос:
        — Не поднимай меня на вилы.
        Но он в этот раз не собирался ей уступать.
        — Такого же сюрприза, как у Лизы не может быть? А вдруг я вообще не твой, найдёныш какой-нибудь, на тебя-то ничем не похож или мой отец зек.
        Теперь она вынуждена была рассмеяться:
        — Успокойся ты точно мой, копия отца, потому и моего ничего нет.
        — Скажешь ты о нём когда-нибудь или нет?  — сорвался на свистящий шёпот он.
        — На смертном ложе,  — отрезала она.
        Он аж присвистнул:
        — Ну, ничего себе перспектива.
        — Не напирай,  — отгородилась от его настырства она.
        Воцарилась тишина. Все молчали. Оказалось ненадолго. Походив туда — сюда, он встал возле матери и спросил в лоб:
        — А если не успеешь?
        — Значит, не судьба. С собой в могилу унесу,  — не изменила своего решения она.
        Он сел на стул и грохнул кулаком по столу.
        — Круто, что ж там такое?
        — Остынь,  — произнесла мать и отвернулась к окну.
        Но и после этого он не унялся. Встал. Подошёл к ней. Обняв, уткнулся в голову.
        — Мать, ты меня заинтриговала, терпения нет.
        Но она перевела разговор на другое.
        — Сядь, поешь, не могу смотреть на это плямканье.
        — В гости же идём?  — опешил он.
        — Туда голодным как раз и не ходят, не известно, как встретят, чем накормят,  — потчевала она его.
        — Наши бабы нормально кормят. Готовят все, как в ресторане. Чем им ещё тут заниматься. Вот и снимают пробу друг у друга.
        А матушка поторопила:
        — Собирайтесь, а то пока нарядитесь, последними в гости попадёте.
        — Мать, ты ловко уходишь от разговора,  — заметил он.
        — Илюша, я всё тебе сказала,  — неестественно спокойным голосом обрубила разговор она.
        — Мы ещё вернёмся к этому вопросу,  — не отмолчался он.

        «Затон» гуляет

        А у именинницы вешали на потолок хрустальную люстру, подарок дивизиона на день рождение. Сама пожелала получить именно это. И сейчас, мучаясь нетерпением, хотела непременно её водрузить на потолок к началу праздника. А чего тянуть, пусть освещает. За отсутствием мужа, уплыл в Норильск за цветами, эту ответственную работу выполнял сосед. Неуклюжий, похожий на медведя Олег уже битый час торчал под потолком, тормозя накрытие стола. Вокруг бегала его маленькая, вечно ворчащая жена, требуя от мужа немедленного возвращения домой. До праздника она запланировала пожарить рыбы, и он должен мигом был её почистить. Сопение Олега усилилось, когда она начала цепляться ему за ноги, пробуя стащить его вниз принудительно. Поняв, что не отвертеться, командир стартовой батареи тихонько, но так что всё от его веса закачалось, спрыгнул со стола, обескуражив этим всех присутствующих. Хозяйка в панике, люстра не при деле ещё, а жена, онемевшая от радости, не ожидала, что добьётся своего, ныла так на всякий случай, неслась за ним.  — «Как же так, что будет со мной?»  — всхлипывая нервными криками проводила его хозяйка
праздника, протягивая к нему вопрошающие руки. Но через минуту всё встало на свои места. Выбросив, на улицу, на радость котам рыбу. Олег взгромоздился опять на стол, продолжив домучивать люстру.
        — Олег, рыбу-то зачем,  — сдерживая смех, осведомились готовящие праздник женщины.
        Тот как всегда спокойно проговорил:
        — Теперь точно всем хорошо, жена не волнуется и для котов удовольствие.
        Его жена, ругаясь на чём свет стоит пыталась отобрать у котов рыбу. Те таща в зубах добычу прытко расползались по кустам.
        При таком развороте подготовки, пока Илья с Лизой нарядились, столы только успели сбить до кучи, спешно заставляя тарелками с закусками и приборами. Женщины носились, как на моторчиках, натыкаясь друг на друга и поругивая медлительного Олега, причуду хозяйки прицепить моментом люстру.
        Вот во что Илья разрешал влезать семье, это в выбор костюма. Участвовали все, внося посильный вклад в его облачение. Илья терпеливо стоял перед зеркалом, позволяя себя крутить, как кому вздумается. Мать, выбирала рубашку и галстук, прикладывая попеременно к его груди и проверяя свой выбор на отражение в зеркале. Костюм раньше был тоже её прерогативой, но позже свекровь потеснила Лиза, закрепив за собой это право. Туфли и носки тащил Тимка. Так, что вся семья на свою радость крутила Илью, как хотела. Он, что-нибудь пожёвывая или посматривая в экран телевизора, отдавался в их руки и их вкусу. «Надо хоть в чём-то уступать, чтоб не лезли на стенку»  — Хохотал он, отвечая на вопросы удивляющимся, на такие вольности друзьям. Те, попадая иногда случайно на это семейное шоу, недоумевали такому жесту командира в сторону своей не свободы.
        Дивизион гудел, гуляя на полную катушку. Редкие минуты отдыха использовались, военным народом с пользой и размахом не доводя себя до контузии. Каждый знал: он всегда может быть востребован на технике. Боевая готовность в любое время суток стояла во главе угла. Узнав, что Илья неплохо владеет гитарой и поёт, просили погреть душеньку. Отбиться было невозможно, приходилось петь. «Вот дурак,  — корил он себя,  — спел для Тимофея Егоровича на берегу тогда, вовремя ухи «Чёрного ворона». Николаевич раззвонил. Теперь не отвяжешься». Как только в его руках появлялась гитара, Лиза собиралась в комочек и забивалась в уголок. Женщины, даже те, которые не обращали внимание на его внешность, влюблялись моментально в необычной силы голос. Не давая подняться и опустить гитару, просили новых и новых песен. И уже весь вечер не выпускали его из поля зрения, сверля горящими глазами. Что за наваждение. Подпевая дружно Илье, перекрикивая друг друга и шумя, дивизион гулял по берегу Норилки до тех пор пока командира не вызвали на связь. Илья, выслушав посыльного, заторопился домой. Он не заметил, как в тишину спящей
квартиры проскользнула Светка.
        — Оп — ля,  — обалдел Илья, почувствовав чужие руки на спине и незнакомые духи, наполнившие кухню.  — Конечно, кто ещё, если не ты, матрёшка.
        — Прогонишь, подниму крик. Раззвоню, что ты принуждаешь меня к сожительству.
        — Чего?  — оторопел он враз.
        — Угрожаешь уволить меня, а мужа отправить на материк…  — не моргнув глазом добавила Светка.
        Илья стоял молча, проглотив от наглости дамы и её изобретательности язык. «Мало тревожного сообщения оперативного, так ещё и такие коленца на ровном месте получить. Вот так влип, даже не сообразишь, как выпутаться от лап и хватки этой суки. Вымажет, не отмоешься вовек. Рассказывай потом и объясняйся».
        Пока это он так-то мозговал и прикидывал, как выкрутится без потерь. Просмотрел, как взяв под руку подвернувшийся хромовый сапог сына, мать налетела на стервозницу сзади, лупя без жалости и даже с остервенением таская за волосы. Очухавшийся Седлер с большим трудом растащил женщин. Вернее оттаскивать пришлось мать, а та только отбивалась, дико вереща и спасая волосы.
        — Гоп стоп, мать, угомонись, развоевалась. Ты на вроде как спала.
        — Отстань, эта дрянь получит.
        — Притормози, тебе говорю. А ты, пошла вон,  — шуганул он нахалку. Она выпорхнула, ощипываясь, столкнувшись на входе с Лизой, пропустившей её молчком мимо себя и даже проводившей женщину жалостливым взглядом.
        — Как наподпеваются ему, словно дуреют,  — покачала головой она, к радости свекрови, сдувающей с раскрасневшегося лица разметавшиеся волосы. Луканув в сердцах не плохо поработавший сапог, та села к столу.  — Каждый раз одно и тоже, хоть рот не открывай. От кого у него такой голос?
        — Отец пел, тоже весь двор собирался. Ребятня обступит, девчонки рты раскроют, не сводя с него влюблённых глаз. Брёвна, на которых собирались, отполировали и лак не нужен. Из Московских окон бабы выпадали.
        Илья застыл у двери.
        — Ба, какие новости я узнаю, ты в Москве жила?
        — Не помню, я разве так сказала?  — опомнилась она, сболтнув лишнее.
        Для наглядности он даже побил себя ладонями по ушам.
        — Глухотой пока не страдаю, мамуля. Колись уже.
        — Какая разница,  — идите, веселитесь, потанцуйте. Пользуйтесь молодостью. Жизнь пролетит, не поймаете.
        — Скажите,  — подвинула Лиза свекрови чашку с чаем,  — сколько человек за жизнь может любить?
        — Тебе-то зачем?  — насторожился Илья. «Нет, надо быть на чеку её спокойствие и молчание ничего не значат, история с удочерением тому доказательство».
        — Ты хочешь спросить Лизонька, сколько из того, что нам выпадает, считается любовью?
        — Может и так,  — согласилась та.
        — Нет, тебе это зачем?  — опять влез Илья так и не получив ответ.
        — Первая и последняя, всё остальное бег жизни,  — рассказала Елизавета Александровна.
        — Почему?  — настаивала Лизонька.
        — Человек не врёт и чист перед людьми и собой в начале и конце своей дороги,  — объяснила она.
        — Но бывает же одна любовь на всю жизнь,  — не сдавалась невестка.
        — Вот у нас такая,  — обрадовался Илья,  — закрывайте бестолковую дискуссию и пойдём веселиться, Лизок.
        Мать улыбнулась, хорошо понимая его беспокойство, после случившегося только что эпизода.
        — Это наложение Лиза первой и последней, божье благословение, великое счастье для обоих. Идите, идите,  — вытолкала она их.
        Замполит, завидев возвращение командира, поманив, отозвал Илью:
        — Зачем вызывали?
        Тот почти на ухо сказал:
        — Сбежала группа рецидивистов с рудника. Предупреждали. Очень опасны.
        — Ну, это постоянное явление в наших местах, с чего они так запаниковали?  — перекривился Юра.
        Седлер опять прилип к его уху:
        — Обычно одиночные побеги. Так мелкота. Больно-то никто и не искал, а это крупная рыбка, много. Волнуются, естественно, и предупреждают, что опасны.
        Юра беспечно отмахнулся и предположил:
        — К нам не пойдут. Чего они в сторону севера когти рвать будут. Если прорываться, то к аэропорту или в сторону Красноярска. Так что успокойся и веселись.
        — Да я и сам так думаю, но на всякий случай караул предупредил,  — помахав отплясывающей жене рукой, сказал Илья.
        — Вот и порядок. Пойдём, споёшь чего-нибудь,  — хлопнул его по крутому плечу, на который только что вешалась отметеленная матерью телефонистка, замполит.
        — Пошёл к чёрту,  — не поддержал его инициативу Илья.  — Танцуй лучше.
        — И это неплохо,  — натолкнувшись на не настроение командира, не настаивал замполит.
        Насидевшись за столом и натанцевавшись, выкатились, прощаясь на площадку перед «ДОСом». Разбегание по домам затянулось на часы. Ещё долго плыли по водам реки весёлые голоса, будя покой вечной мерзлоты и прах погребенных в неё костей, не долюбивших, не доживших, не дорастивших детей, песнями и смехом.
        Ох, «Затон», сколько в тебе намешано. Дети и внуки, невольных, замученных здесь строителей его, несут теперь нелёгкую службу на твоих топях и берегах.

        Будни «Затона»

        Приведя себя в порядок, Седлер отправился под утро, проверять караульную службу. Не торопясь обошёл своё угомонившееся на рассвете от праздника хозяйство. По ходу вспомнил, как по приезду на «Затон» вот так же делая обход своих владений с сопровождавшим его тогда старым прапорщиком Мухиным, старожилом этого дивизиона. На изгибе реки встретили причалившего к берегу на моторке местного узкоглазого с выпирающими скулами парня.
        — Беда какая?  — подошли к нему офицеры.
        — Не-е.
        — Зачем же подошёл, запретная ж зона, знаки видел?
        — Земля предков, семьи моей корни тут. Иногда приплываем посидеть силы набраться, я дальше не пойду. На берегу духам предков пообщаюсь,  — заявил он.
        — Ничего не понял,  — повернулся к Мухину Илья.  — На что я попал?
        — Народ местный, командир. Легенда такая есть, поселение здесь было, деревня по-нашему их. Чумы стояли. А купеческий люд пер за пушниной дальше на север. И все мимо «Затона». Летом на лодках, а зимой на санях. Все сюда к ним тулились, завертая и туда, обратно. Экспедиции и сейчас идут к северным широтам через нас. Положение уж видно такое у места этого.
        — Понял я, не чего меня уговаривать, ближе к понятному давай,  — перебил Илья.
        — Я к тому, что тогда сам Бог гнал сюда людей. Гости пришли, хозяин принимает.
        — Кров, пищу предлагает, а желание есть то и жену. Обида у него страшная, если от неё отказываются.  — Влез парень в рассказ прапорщика.
        Илья, переводя взгляд от одного к другому, ничего пока не понимал.
        — А тут случилось такое, что один раз воспользовался красавицей хозяйкой молодой купец, да и зачастил. Спустя какое-то время, совсем поселившись тут.  — Продолжал рассказывать прапорщик.
        — Рассказывают, что красавица была необыкновенная, как тундра весной.  — Уточнил рассказ Мухина парень.
        — Наверное, так и было,  — согласился Мухин.  — Отбил он у хозяина жену. Споил деревню огненной водой, заставив работать на себя. И заложил на «Затоне», что-то вроде постоялого двора.
        Парень тут же дополнил рассказ прапорщика:
        — Духи воспротивились нарушению законов земли и наслали беду. Всё вспыхнуло однажды ночью и сгорело.
        А Мухин продолжал:
        — А может, и не просто по воли духов вспыхнуло,  — усмехнулся прапорщик,  — поджёг кто-то. Только купца не напугало это. Отстроился лучше прежнего. Выкарабкался. Только бы жить. Ан нет, мор напал. Люди почти все вымерли остальные, спасаясь, ушли.
        — Тяжёлое место,  — подтвердил парень, поддакивая легенде.
        — Вы прям, как дети, где здесь легко. Тундра, она и есть тундра. Место просто такое, куда не пойди, мимо не пройдёшь. Люд всякий шустрил тут шастая. Все беды от людей.  — Вздохнул, сняв фуражку и расстёгивая верхнюю пуговицу кителя, Илья.
        — Прав командир, плохой человек, хуже духа болот. Страшнее голодного волка.  — Согласился парень.  — А место всё одно плохое тут. Люду закопано во мху богато.
        — Что ж поделаешь, Министерство обороны не расписывает, к сожалению, для нашей службы только весёлые и хорошие места.
        — Это уж точно,  — хмыкнул прапорщик, посматривая за командиром.
        — Будем служить, где приписаны. Хочешь, пойдём, пообедаем.  — Пригласил Илья гостя.
        — Командир, ты разрешаешь?  — обрадовался, удивившись, парень.
        — Давай погнали, солдатских пельменей попробуем. Женщины хором целый день лепили. Вместо свинины и говядины, правда, оленина.
        Парень затряс руку Ильи в благодарности. Глаза его сияли радостью и какой-то детской чистотой.
        — Мне без разницы. Я пойду. На причал плыть командир?
        — Туда и нас доставишь. Моторка-то у тебя быстрая. Чем занимаешься в жизни, когда корни свои не ищешь?
        Тот с радостью рассказывал:
        — На комбинате работаю, командир, в тундру по выходным хожу.
        Парень этот не раз потом привозил зимой в солдатскую столовую мешки рыбы и оленину, благодаря за хлеб-соль и оказанное уважение. Добро не уходит в тундре в мерзлоту. Оно непременно возвращается.
        — Добрый, ласковый народ, выносливый и по-детски чист,  — обронил тогда замполит, провожая коренастую фигуру парня спускающегося к причалу.  — Где ты его надыбал?
        — На берегу сидел. Земля это их была когда-то.
        Замполит, теребя своё ухо, расхохотался:
        — Легенду тебе втравили.
        — Что-то вроде этого,  — покладисто согласился Илья.
        — Да, из старины ещё намешано на «Затоне» бед и крови,  — протянул Юра.
        Уже давно Илья сам, без сопровождения, обходит территорию. Проходя в стороне от «ДОСовской» помойки, с удивлением заметил копающегося в мусоре замполита и непременно завернул.
        — Ты чего Юрок профессию меняешь?  — ерничал Илья.
        — Не говори,  — опёрся на вилы замполит, отдыхая от непривычной работы.
        Илья топтался не зная как приступить к разговору.
        — Хлеб у особистов отнимаешь,  — ухмыльнулся, не удержавшись он.
        — Ох, не дави на горло,  — фыркнул тот.
        Седлер потянул за вилы.
        — Что за фигня приключилась?
        — Жена на помойку выкинула,  — тяжело вздохнул замполит.
        — …?
        Понаблюдав за выпрыгнувшими глазами командира, принялся объяснять:
        — Печатку свою замотал в бумагу и сунул в пустую коробку из-под обуви.
        — Ты что обалдел, секретную печать?  — выпучил ещё больше глаза Илья.
        — Какую секретную, если б её, я уверяю тебя, не сам копался в этом дерьме,  — выдал Юрок.
        — Что ж тогда?  — опешил тот.
        — Золотую печатку замотал и угробил,  — простонал расстроенный Юра.  — Свою. Понимаешь, с пальца. Вот с этого,  — выставил он в доказательство пустой палец.
        Седлер сдвинул мешающую думать фуражку на лоб.
        — Иди ты! Прикалываешься? Хотя чего бы ты копался… Тогда зачем?
        Замполит хрюкнул и принялся рассказывать:
        — Хороший вопрос. Малой, вытащит цацку из вазочки, на палец напялит и красуется, воображая себя царём. Жена ругалась, проглотит или потеряет. Мать на двадцатипятилетие подарила, а чтоб носить постоянно так нам военным сам знаешь нельзя. Какой-то крендель такое сногсшибательное решение принял, а я без кольца остался.
        — Не отвлекайся,  — душа смех напомнил Илья.  — Продолжай.
        Тот продолжил повествовать свою трагическую повесть:
        — Жена ныла, я убрал. Спрятал, в общем. Результат на лицо. Убирал мусор после дня её рождения, и коробку забывшись, кинул туда же. Вышибло про печатку совсем из головы, представляешь, ещё и поджёг, чтоб бумаги не разнесло.
        Хохот Ильи вспугнул копошившихся в мусоре, не боясь людей, птиц. Они фыр-р! Взлетели и, рассевшись по кустам, принялись наблюдать.
        — Хрен ты тут под майонезом чего найдёшь.  — До слёз досмеялся он.
        — Не гаркай,  — отмахнулся замполит.  — Помог бы лучше.
        — А что это дело,  — согласился Илья. Замполит прикидывал уже где искать вторые вилы, для командира, а тот спросил:- Контуры помнишь?
        — В общих чертах,  — протянул рассеянно Юра.
        — Плыви до Норильска. В «ювелирный». Купи новое кольцо. Скажешь своей мегере, что нашёл. Другого, я тебе присоветовать не могу.
        Юра опять упёрся на вилы:
        — А бабки где взять?
        Илья рассказал, где можно прям сейчас взять бабки.
        — У дембелей займём, им наслали на целый ювелирный магазин. Потихоньку, до их отъезда отдашь. Жена и не догадается.
        Но замполит подумав расканючился:
        — Если я заначку буду вкладывать в погашение долга, как же я выживать буду.
        — Не ной, я поделюсь с тобой,  — обрадовал Седлер.
        И тут он заметил движение. От штаба бежали, обгоняя друг друга, посыльный и старший лейтенант стартовик.
        — Не иначе инопланетяне сели невдалеке,  — предположил Илья.
        — Да, похоже на то,  — согласился и Юра.
        — Хорошо бегут.
        — Угу.
        Илья выбил из рук замполита вилы и объявил:
        — Бросай свои раскопки замполит, разворачивайся к проблемам дивизионного масштаба лицом.
        — Ты прав шибко бегут, боюсь, тот масштаб, что их сюда гонит нас задавит,  — присмотрелся Юра.
        Забросив раскопки вместе с вилами, отправились навстречу, чтоб лейтенанту было короче бежать.
        — То — ва — рищ ко — ман — дир,  — еле выговорил старшой.
        — Рожай уже,  — поторопил Илья.
        Тот на одном дыхании выдал:
        — Тягач с эстакады нырнул.
        — Жертвы есть?
        — Есть, водитель пострадал,  — козырнул лейтенант.
        — Живой?
        Тот, объясняя, попытался помочь себе руками и ногами. Даже туловищем вильнул.
        — Да, но сильно хлопнулся, везти в госпиталь надо.
        Всей капеллой поспешили в штаб. По ходу Седлер спросил:
        — Санинструктора вызвали?
        — На месте,  — подпрыгнул рядом вышагивая лейтенант.
        А Илья обдумав по ходу всё, рассказывал задачу лейтенанту:
        — Лодки готовьте. На двух пойдёте.  — и грозно: Не понял лейтенант… Чего стоишь, гони?
        Тот дёрнулся было, но встал, как вкопанный.
        — Нельзя же на лодках. Засветимся. Нарушение.
        — Я тебе приказал, выполняй,  — рявкнул Седлер.
        — Слушаюсь,  — козырнул тот и побежал.
        — Стой,  — последовал приказ.
        — Слушаю,  — встал столбом тот.
        — Молодой пострадал?
        — Да,  — выдохнул старшой.
        Седлер налился яростью.
        — Кто разрешил, ещё и на эстакаду.
        — Комбат стартовой батареи приказал,  — отчеканил тот.
        — Опять Олег своевольничает,  — нахмурился Илья.  — Беги, готовься к погрузке.
        — Что будем с капитаном делать, командир?  — спускаясь к причалу, нахмурился замполит.
        — Это сейчас не главное, замполит. Госпиталь теперь главное, плывите, потом разберёмся.
        — Ты мне денег обещал на кольцо?  — напомнил тот.
        — Ой, забыл,  — схватился Илья,  — ты иди к причалу, я в штаб заскочу.
        Пока ответил на звонки, дал наказы дежурному, считал деньки выуженные из сейфа, окно держал под прицелом. Увидев, что с горы несли носилки с пострадавшим парнишкой, Илья поспешил, чтоб не заставлять ждать себя. К причалу он подлетел почти вровень с носилками.
        — Мне плыть?  — посмотрела на него санинструктор.
        — Обязательно, на двух лодках пойдёте, места хватит всем. На причале гидроаэропорта будет ждать санитарка, я доложил о ЧП.
        — Командир, что говорить о наличии лодок?  — забирая деньги спросил замполит.
        — Я сказал, что взяли у рыбаков. Придерживайтесь этой версии. Всё, с Богом. Держись сынок,  — погладил он мальчишку по плечу,  — там помощь.
        Проводив лодки, Илья вернулся в кабинет. Надо быть привинченным к месту, чтоб вовремя получать толчки и матюки. Олег, потупясь и ковыряя носком сапога пол, ждал у дверей кабинета. Втолкнув перед собой в кабинет топтавшегося медведем у двери комбата старта, Седлер прошёл за ним сам.
        — Чего ты молчишь?
        — М-м-м…
        Илья пощипал свой нос и походив встал напротив него.
        — Ну, помычал и будет тебе. Скажи, сколько можно тормозить?
        — Если б в школах учили водителей тормозить, не свалился бы,  — мял капитан кулачищи.
        Илье очень хотелось постучать кулаком по его голове. Так захотелось, что он аж спрятал свои руки за спину.
        — Ох, детинушка, зачем ты его туда посадил? Ты же знаешь, с какой подготовкой они приходят.
        — Служба же стоит,  — проныл проштрафившийся стартовик.
        Илья в бессилии постучал кулаком по стене. В принципе он прав. Уровень подготовки никакая. Но именно поэтому опасно… Чёрт!..
        — Ты приказ слышал, не привлекать пока молодых.
        — Служить-то когда? Ещё и учить салаг приходится,  — бубнил тот.
        На стук Седлера в кабинет заглянул дежурный, мол, звали. Тот махнул рукой: «Сгинь!» Обходясь без стука в стену, гаркнул:
        — Для кого начальник штаба приказы на читках зачитывает?
        А тот, сверля взглядом самый дальний угол, вздыхал:
        — Они приказы шлют, а мне ракеты возить.
        — Умнее генштаба решил быть?
        — Их не переплюнешь. Лучше бы учили как положено, а не использовали их на строительстве дач.
        — Иди,  — вымотавшись приказал Илья.
        — Куда?  — не понял Олег.
        Седлер махнул рукой в сторону хозяйства стартовиков.
        — Машину восстанавливать.
        — И всё?  — не поверил своим ушам тот.
        — Иди.
        — Ага, сейчас пойду…  — засуетился он. Но от двери спросил:- А со мной что будет?
        — А чего бы тебе ещё хотелось?  — не удержался от зуботычины Седлер.
        — Ну, не знаю я,  — мялся тот вытанцовывая неизвестный танец.
        — Кругом,  — рявкнул Илья.  — «Вот Бог послал служивого. Всё, как по барабану ему. Пока повернётся, пока дойдёт до его головы, что надо сделать шаг, все уже добежали. Хорошо хоть старший лейтенант у него шустрый». Смышлёный, быстренький москвич везде успевает. Зимой выдавило задвижку у резервуара с солярой, он на гору вровень с Седлером добежал. Илья, сорвав тогда с него шапку, заткнул ею дыру, остановив утечку. Подтянувшиеся туда офицеры смеялись потом.
        — Хитёр командир, свою шапку пожалел, подождал пока старший лейтенант прибежит. Смех смехом, а ведь спасли тогда дивизион от беды. Остаться зимой без соляры, это конец. Пока Олег со своими надувными габаритами дополз до верха, общими усилиями все неполадки устранили. В тот раз тоже был виновен молодой солдат, которого Олег отправил одного без контроля, к резервуарам. Толку ну никакого, что ругали, что нет. Нигде не зацепило. Одно тогда твердил: «Я думал, товарищ командир, я думал…» «Хватит уж думать прыгать пора.  — Орал на него Илья. А толку-то с того. Новый случай и опять тот же подход к делу.  — Хочешь учить, блин, учи, но стой рядом. Понял?» «Понял»,  — согласился Олег в тот раз. А сам опять двадцать пять. Такому рассказывай не рассказывай всё едино медведь. Ничего не попишешь с этим, приходится работать с теми, кто в штат записан. О, телефон старается, сейчас из полка расскажут по полной раскладке что почём. ЧП на дивизионе это пучок крапивы в букете полка. Втыки долго ждать не довелось, всю раскладку взысканий расписали наперёд. Лодки вернулись в «Затон» только вечером. Увидев в кабинете
командира свет, замполит, не раздумывая, потопал в штаб. Кинув у ног Ильи портфель, он проворчал:
        — На, получи.
        Седлер поёжился:
        — Целый портфель взысканий привёз?
        Замполит расплылся в ехидной улыбке.
        — Догадливый, мало?
        — Это добавка к телефонным,  — постучал по ручкам полевых телефонов он.
        — Много ввалили?  — заинтересовался Юра.
        — Показать? Что там с пацаном?  — перешёл на серьёзное Илья.
        Замполит, достав из кармана бутылку минералки, открыл её о крышку стола и разлил по стаканам, принялся рассказывать:
        — Жить будет, рёбра поломал, голову зашиб, рука сломана. В основном костям досталось. Доктора радуются, что так повезло и поломанными рёбрами ничего не порвали.
        — Уже лучше дышится,  — хлебая минералку радовался Седлер.
        — А ты что нашему Герасиму сделал?
        Герасимом все величали Олега. Илья, подставив свой стакан под новую партию минералки, сказал:
        — Машину ремонтировать послал. Не смотри ты на меня так, что с ним сделаешь, уродился дубинушкой таким. Дотерпеть его до замены придётся.
        Замполит разлил последние капли минералки и вздохнул:
        — Боюсь, он нас переживёт на «Затоне». Нашего брата поснимают и отправят на материк, а он так и останется ещё на срок здесь мычать. Похоже, ему понравилось. Что касается меня, то точно так и будет. Моё начальство сегодня так красноречиво расписало мне перспективу, что я, не тяня резину, зашёл в аптеку и купил себе валерьянки, на твою долю кстати тоже. Отдать?
        — Смотрю на тебя и не узнаю бравого Юрка,  — ухмыльнулся Илья.
        — Какого рожна бравого, я еле живой,  — заныл Юра.  — Общипали всего.
        Илья сочувствующе похлопал его по руке.
        — Подумаешь, крылышки кошки погрызли, не мычи, прорвёмся, им в комфортабельном Норильске ничего не остаётся, как учить правильно нас жить в тундре. Печатку купил?
        — Ну.
        — Ещё раз не спрячь на помойке. Покажи.
        — Интересно, догадается она или нет?  — улыбнулся своему предположению Юра, доставая из нагрудного кармана кольцо.
        Седлер покрутил в пальцах печатку и спросил:
        — На прежнем, глаза были?
        — Что ты имеешь ввиду?  — вытаращился тот.
        — Гравировка?  — пояснил Илья, возвращая кольцо.
        — Откуда.
        — Значит, проскочишь,  — заверил он.  — Ценник только убери, а то получится, как в анекдоте с хрустальной вазой. Каждый разбитый кусочек в отдельной упаковке.
        — Кто-то же найдёт её холеру когда-нибудь,  — вздохнул замполит.
        — Ага, и даже, может быть, здесь откроют прииск,  — хохотнул Седлер.
        — Пошли спать командир, наверное, всё, что запланировано небесной канцелярией на сегодня уже случилось. Помойку поковыряли, на ковёр к начальству попали. Больше точно ничего не отломится.

        «Затон» в заложниках у зеков

        Но спалось тоже не совсем спокойно и сладко. Несколько раз поднимали звонки из полка, интересовались обстановкой. Илья заверил, что пока: «Тьфу, тьфу!» нормально. Никаких чужаков не замечено. Про себя выругался: «Раз все дёргаются, значит, головную боль не поймали, и ребятки наверняка где-то отсиживаются». Только спрятался под одеяло, придвинув к себе Лизу, молнией пронзила мысль, а что если в тундре, в балках и кто-то из них не новичок в этих краях. Всё, какой там сон. Выскользнул, укрыв жену, оделся и в штаб. И каждый час проверка караула, к утру подтянулся и начальник штаба, стало полегче проверяли по очереди. Выслушав предположения Седлера, замполит дозвонился в полк, попросил хотя бы краткие данные на беглецов. По вытянувшемуся лицу Юрка Илья понял, что догадка его попала, скорее всего, в точку. Их дальнейшей беседе не дал состояться приход Лизы с пакетом еды, сопровождаемый ворчанием:
        — Вы что себя решили заморить, не спите, ни едите… Выбрали б какой другой вид смерти менее мучительный. Завтракайте вот.
        Позавтракать, тоже не удалось. «Как-то говённо день начинается»,  — подумал Илья, показывая замполиту на телефон. Посмеиваясь, тот снял трубку, но тут же выпучив глаза и проглотив язык, передал её Седлеру.
        — Алло!  — промямлил он, пытаясь целиком проглотить кусок и показывая Лизе на термос с кофе. Мол, дай запить, подавлюсь. Но то, что он услышал дальше, протолкнуло тот несчастный кусок без запивки.
        — Папка, папка, родненький, нас сделали заложниками. Я не шучу, с тобой дяденьки говорить хотят, выслушай их.
        Понявшая, что во всей этой мимике и игре глазами что-то не так. Мечущаяся между ними Лиза не могла добиться от мужиков ничего вразумительного. Видя, как чернеет лицо мужа, и ходят скулы, сообразила, что хорошим от этого звонка не пахнет. Дослушав до конца, Илья трахнул трубку так, что пластмасса треснула.
        — Лиза, ты сейчас останешься тут со мной. Куда?  — успел он поймать её метнувшуюся на выход.  — Сядь. Почти весь дом занят уголовниками. Послушной оказалась только жена старшего лейтенанта. Она, как и велено было мной, сидела на запоре. Получилось, всем остальным этот приказ, как до лампочки, в том числе и вы с моей мамочкой проигнорировали его. Вот и поймали опасность…
        — А мои?  — всунулся Юра.
        — Твои тоже такие же олухи, как и все. Звони наверх, обрадуй, сообщи соколикам, что пропажа нашлась.
        Замполит крутя трубку кинулся в рассуждения:
        — Дьявольщина, что они с ними сделают?
        Глянув на побелевшую жену Илья рявкнул:
        — Закрой рот…
        Юрок отшвырнул, поднятый было стул к стене и, скрипя зубами, спросил:
        — Хорошо, просят что?  — И в трубку: — «Калина», дай «Клён».  — И снова на Илью.
        Тот сквозь зубы объявил:
        — Это другой разговор. Пять автоматов, с полными магазинами. Запас патронов, тёплой одежды, продовольствия и вездеход.
        Замполит погрохал кулаком по столу:
        — Ни черта себе кино… Хорошо хоть ракету не просят.
        — Офицера наведения в наличии, наверное, не имеют,  — съязвил Седлер.  — Лиза не плач,  — развернулся он к жене.  — Мама не даст его в обиду. Сейчас прибудут спецы, чего-нибудь придумают.
        Замполит не отказал себе в язве:
        — Ага, они пригонят и придумают… Шпиона уже ловили.
        — Юрок, заткнись,  — рявкнул опять Седлер.  — И говори уж с «Клёном».
        Пока замполит докладывал, все морщились. Полк говорил с ним так, как будто он лично и дивизион виноваты в побеге заключённых. Другого никто и не ожидал. Юра положил трубку, вытер лоб и обернулся к Седлеру:
        — Я к тому, что самим думать надо. Переводить не буду, думаю, сам всё понял.
        — Дежурного ко мне,  — прокричал Илья в открытую дверь.
        Через минуту влетевший в кабинет капитан застыл в ожидании:
        — Прекратить все хождения по городку. Всем семьям запереться на имеющиеся запоры. К «ДОСу» 1 не подходить. Усилить караулы и глядеть в оба. Сейчас здесь будет свистопляска. Уберите лишних людей с глаз.
        — Я понял. Разрешите выполнять.
        — Давай.
        Прикрыв за дежурным по плотнее дверь, он повернулся к замполиту.
        — Что там твоё начальство рассказывает нам?
        — Гонит сюда, пойду, обед закажу.
        — И на моё тоже.
        — На спецназ не забудьте,  — наполнил вошедший начштаба.
        — В общем, пожрут всё, и обойдётся нам это дороже того, что запросили уголовнички,  — присвистнул замполит.
        — Кстати про них, начальников складов продовольственного и вещевого ко мне,  — гаркнул он в трубку и Николаевича тоже.
        Начштаба осторожно предположил:
        — Будешь готовиться?
        — А что ещё остаётся. Если они что-нибудь весёленькое придумают, то хорошо, но штурмовать дом не дам.
        — Я знаю, что надо сделать,  — влезла Лиза.
        — Лиза, это серьёзное мужское дело, я тебя понимаю у меня у самого там две дочки и жена,  — встал около неё начштаба,  — но не лезь.
        — Пусть говорит,  — перебил его Илья, у баб иной подход к вещам. Подсказала же она с дизельной. А ну давай твоё «знаю что».
        — Согласитесь на всё. Дайте вездеход, у вас их три, два в боксах про них никто не знает даже в полку. Вот и дайте им старый. Пусть Николаевич постарается дать ему хода километров пять или десять. Не мне его учить как. Потом вы его на двух других догоните.
        — А автоматы? Они ж нас покосят.
        — Вы, конечно, мужики умный народ, но тугодумы…
        — Чего тут думать пули-то убивают,  — заерепенился опять начштаба.
        — Холостые не убивают.
        — Но они не дураки, отличат боевой патрон от пустышки. Пули-то на носу нет.
        — А зачем им носы показывать. В магазинах их не разглядеть. Риск есть, если проверят запасные, правда, хвосты, что у тех, что у других одинаковые, а выколупывать из гнёзд и проверять носы, у них времени нет.
        — Я, кажется, понял тебя, детка,  — сдвинул фуражку на затылок Илья.  — Мы им дадим холостые. Сколько у нас имеется в наличие, несите сюда и язык за зубами держите.
        — Но ведь они проверят, непременно пальнут…  — схватился и замполит.
        Седлер уже представлял всю цепочку.
        — На этот случай первыми несколько штук заложим боевых. Готовимся. Пусть пакуют тёплые бушлаты, валенки, ватные штаны и коробку с продуктами, естественно.
        — Эй, мужики, вертолёт уже завис и катера к причалу причаливают. Сейчас начнётся руководство.  — Процедил вошедший комбат.  — Советую отправиться встречать.
        Так и есть руководили все, только вот кроме штурма так ничего толкового и не присоветовали. Из дома, звонками, плачущие женщины подстёгивали на действия, а всё опять тормозилось. По каждому чиху звонили на верх утрясали и заручались поддержкой. Те просили подождать и звонили выше. Никто ни за что не отвечал. Седлер скрипел зубами. Терпение у зеков может кончиться в любой момент. Замполит, курсируя между уголовниками и штабом, тянул время, как мог, выговаривая каждый пункт. К ночи вымотался и он, понимая, что уже больше нельзя предел, дальше может случиться трагедия, у беглецов начали сдавать нервы. Уже знакомый Илье командир спецназа, выведя его из совещательной комнаты в коридор, затолкав в попавшийся под руку пустой класс, спросил в лоб:
        — Чего упираешься против штурма, майор? Это понятно не конфетка, будут жертвы, но хоть кто-то останется жив. А так эти подонки вырежут всех. Не понимать ты это не можешь. Тогда в чём дело?
        Седлер огрызнулся:
        — Вот именно кто-то… и не пихайся тут. Караулить лучше надо было, раз посадили.
        Тот на ругань не повёлся.
        — Ты парень не зайчик, раз ерепенишься наверняка есть план. Колись.
        Почесав за ухом, выложил свой план.
        — Есть. Только между нами. Будут много знать, сорвётся всё. Штаб есть штаб. Начнут согласовывать и рассуждать…
        Спецназовец мысленно поздравил себя с тем, что оказался прав в своих догадках.
        — Я понял. Моего слова тебе достаточно?
        — Пошли, я покажу…
        Выслушав и посмотрев все приготовления, он повеселел:
        — Риск остаётся не без этого, но это шанс. У вездехода чтоб не было людей. Пусть Николаевич подгонит и уходит. Бочку с соляркой продырявьте заляпав так, чтоб соляра вылилась по дороге. Тряханёт на кочках и…
        — Думаешь, могут проверить автоматы на толпе…
        — Загнанный зверь не предсказуем. Вездеходы пусть на парах у закрытых ворот боксов стоят. А солдаты со своей оптики отслеживают, сколько смогут путь этих резвых.
        — Я понял.
        — Ну и ладно. Кто к ним пойдёт?
        — Я,  — шагнул Юра.
        — Комиссар?! Тогда с Богом.
        Мужики обнялись. Шли на риск. Никто не знал, чем кончится их затея.
        Николаевич подогнал вездеход со спущенным верхом прямо к крыльцу. Всё на виду. Вышел, закурил и не торопясь отправился к штабу. Замполит выбрался тоже и встал рядом с вездеходом, посматривая на свои окна. За ними внимательно следили из открытой двери коридора. Подождав и проверяясь, бочком и крадучись появились из дома несколько человек, таща за собой детей. Пока одни держали вопящих ребятишек, другие обшаривали кузов и кабину ГТСКи. Найдя всё выторгованное за заложников, проверили автоматы, пройдясь очередью по кустам. Увидев срезанные веточки, удовлетворённо заржали. Тут же из подъездов вывалили и остальные. Побросав детей, которых тут же прикрыл собой Юра, полезли в уже ревущий вездеход и с гиканьем покинули «точку» взяв курс на тундру.
        Ох, что тут началось.
        — Что вы натворили,  — ругалось начальство,  — мало того, что выпустили, ещё и обеспечили боеприпасами и жратвой под завязку.
        — Преследовать не можем, единственный вездеход и тот у них, а вертолёт обстреляют, вы им умники автоматы подарили.  — Гремело гневом и давило авторитетом и ещё большее начальство. Как водится, ругать и командовать все горазды. Крайних тоже находят быстро. Ответственность взять на себя не хочет никто.
        — Раз виноваты, будем уж как-нибудь выкручиваться,  — пожимал плечами спецназовец.  — Разрешите действовать, время поджимает?
        — Может быть всё обойдётся,  — туманно промычал Седлер.
        — Катитесь с моих глаз,  — рявкнул один чин, что помельче. Остальные в своём гневе просто отвернулись. Правда один всё же не утерпел и пригрозил:
        — Завтра с вами разбираться будем.
        — За всё ответите,  — пообещал тут же другой, но уже тот, что покруче.
        — Есть!  — щёлкнули каблуками офицеры.
        Торопясь уйти подальше, чтоб ещё раз не вернули, вылетели на крыльцо. В уже стоящие у штаба вездеходы грузился спецназ. За одним сидел Николаевич, другим управлял комбат старта Олег. Учитывая ещё оставшийся резерв боевых патронов у беглецов, солдат не брали. Поправили портупею и переглянулись: «С Богом!»
        — Я, пожалуй, тоже поеду с вами. Мои люди тут с тобой и сам к тому же слышал про завтрашний день. Начштаба, остаёшься за меня,  — полез в кабину и Седлер.
        Начальник штаба так закашлялся, что казалось, никогда не перестанет. Наконец прохрипел:
        — Ты о чём?
        — Мне надо, говорю…
        — Хорошо, возьми бронежилет и каску, раз уж так приспичило. И не веди в атаку там, у них свой командир есть,  — просил Илью начальник штаба.
        Все, скрывая нервозность и нетерпение, подтрунивали друг над другом, над всеми вместе. Дело такое не простое, никто не обижался.
        — Замполит тут остался. Прикинь, со знаменем бежать некому, я только морды бить умею,  — басовито громыхнул Илья.
        Одна за другой машины уходили в тундру.
        Через полчаса погоня завершилась успехом. Они стояли примерно там же, где и предполагал Николаевич. Несколько опасных выстрелов и автоматы превратились в детские игрушки. Но лёгкой победы не получилось. Вытащив ножи, братва билась до конца.
        — Твоё умение бить морды, как раз и пригодилось,  — смеялся спецназовец.  — Смотри, два раза нас жизнь свела и заметь за короткий срок. Третьего, похоже, не избежать.
        — Типун тебе на язык,  — сплюнул Седлер.
        — Зубы целы майор?
        — Нос опять разбит. Чёрт, мать ругаться будет. Грузимся и поехали. Жрать хочу.
        — Ну, ты даёшь майор!

        Ротация на «Затоне»

        Так же как и женщина, тундра тянет пору своей красоты, не пытаясь с ней быстро расстаться. В начале сентября она ещё отливает багрянцем и позолотой листвы, синью озёр и лазурью неба. Но сколько девка не ломается, а природой определено бабой стать и потихоньку полегоньку, не заметно в старушечий платочек обрядиться. Так и в тундре случается уже в сентябре ложится снег. И она ещё тёплая не остывшая начнёт меркнуть. Кончилась благодать, с севера дохнуло холодом. Пошли дожди, загуляли по равнинам пронизывающие сшибающие с ног ветры. Солнце низкое и греет чуть-чуть. Сразу потускнели краски, потухла трава. Засеребрились от изморози косогоры, зазвенели на озёрах корочки льда. Самое время для снегопада. Для дивизиона наступают тяжёлые времена, «Рыбак» встаёт на прикол. Связь с миром прерывается. А зима знай, наступает. «Затон» с нетерпением и тревогой ждёт её. Ой как ждёт крепких морозов восстановивших дорогу по льду с Норильском. Тогда белым саваном покрывается подмёрзшая земля. Сейчас же птицы устремились на юг. Летят круглые сутки, косяк за косяком проходит над затоном. Не спешат покинуть тундру только
куропатки, иногда остаются совы. Когда мороз сковывает реки и озёра как-то сразу исчезает хмурое небо. Появляется огромное оранжевое солнце, раскрашивая тундру своими закатными зорями. В ночные часы по небосводу начинают играть первые сполохи северных сияний. «Вот и дожилась, посмотрела ещё и это чудо»,  — удивлялась Елизавета Александровна, выведенная Ильёй ночью на крыльцо. Лодки на «Затоне» убрали подальше от воды до лучших времён. Пройдя последний рейс, встал на прикол и «Рыбак». Надеждой и центром жизни затона становится вертолётная площадка. Сегодня как раз такой день, вереницей потянулись в ожидании «вертушки», дембеля. Таща на плечах забинтованные бинтами оленьи рога. Сувенир тундры на материк. Память о закончившейся службе. Потихоньку и всё население дивизиона подтягивалось к площадке. Вертолёт доставит почту и молодёжь. Дембелей заберёт, а мальчишки останутся тут. И всё закрутится по новой. Илья стоял с матерью на пригорке, отдельно от толпы.
        — Илюша,  — тронула мать за рукав,  — а если эта железная птичка сломается, как же я попаду домой?
        — Останешься до ледяной дороги.
        — Пугать обязательно.
        — Тебе, что с нами плохо?
        — Сынок не начинай всё с начала, как отправишь, скажи?
        — Отправлю, не боись.
        — Как?
        — Ну, ты мать даёшь, как следователь на допросе. Попрошу у директора комбината его вертолёт, домчит тебя до самого аэропорта.
        — Не обижайся, я ж должна знать, что ты меня не разводишь.
        — Слов каких от Тимки набралась «разводишь». Кто из вас кого воспитывает? Не морщись. Вот скажи мне: что ты делать будешь в своём Саратове? Наверняка с подружками чаи гонять, да чирикать, а тут Лизе с тобой веселее. Режете, кромсаете, портняжите себе, трещите без остановки, Тимоша рад. Опять же, полезное побоище сапогом устроила, мне б без тебя не выпутаться было.  — Притянул он мать к себе.  — Где ты на материке такое развлечение сыщешь.
        — Трепло.
        — Какие словечки опять, осторожно, тебя внук слушает, какой пример ты подаёшь,  — посмеивался он над ней.
        — Ты смотри, весельчак, семью не погань. Свои кобелиные забавы приткни,  — погрозила она ему,  — посматривая на стоящую, на пригорке невестку и внука.  — Предупреждаю, я их не хочу терять.
        — О, придумала воспитывать, мне годков-то сколько, забыла?
        — Знаешь, похоже, мужиков до седых волос надо уму разуму учить.
        — Это не ко мне.
        — Ну конечно. Не ты первый, все так говорят, а потом глазунью со сковороды соскабливают. Я про вашего брата давно всё поняла, поэтому и стараюсь до твоих яиц достучаться.
        — Мать мне не до ерунды, сама же видела, какая техника на моих плечах висит, а ещё и людей сколько, их быт, хозяйство.
        — Не путай одно с другим. Ты думаешь, я про твои подвиги малолетства не знала?
        — Не морочь мне голову?
        — Ещё как в курсе была и тисканий в сараюшках и гаражах, с жаркими холостячками да разведёнками.
        — Ты из меня томат организовала,  — ткнул он, в свои щёки, оглядываясь по сторонам, не слышит ли кто их задушевно воспитательный разговор. Учти, если всё время в одном месте бурить, что может чертёнок выскочить. Такого расклада ты не боишься?
        — Тормозить свои кобелиные заскоки не будешь, я из твоих яиц точно сок томатный выжму. Так и знай. А чертёнок выскочит из меня.  — Не удержавшись, ущипнула она его пониже спины.
        — Кот в сапогах.  — Таращил на неё глаза Илья.  — Вот прорвало. Когда было-то. Сладким пацанов поманили, балдели.
        — Бабы, сынок, гиблое дело. Распусти себя, конца уже не будет. С каждой новой счастья не добавится. Был бы ты помельче и посерее, я может и не так волновалась, а так посмотришь на тебя, как с картинки. Бабы вон глаз не отводят. А ты всё берёшься и берёшься мужской силушкой.
        — Что ты предлагаешь, в котёл нырнуть с кипящим зельем, как в «Коньке Горбунке», чтоб сразу старым и немощным. Я в непонятках, мать, от твоих путаных речей.
        — В узде себя надо постоянно держать, контролируя проход гормонов от яиц до головы и обратно.
        — Всё?
        — Угу.
        — Я тебе вертолёт достану, не переживай, На худой конец Никитин из старых вездеходов соберёт, но ты улетишь. Обещаю.
        Гул приближающейся железной птицы прервал их содержательный разговор, народ зашумел, заволновался. Прощались солдаты, офицеры отпускники подтягивали свои чемоданы, медсестра ждала поступление лекарств. Двадцать минут удовольствия и вертушка высадив призыв, возвращающихся из госпиталя солдат, проверяющих, груз для санчасти, и забрав пассажиров, взмыла в небо. Дивизион махал, прощаясь до новой оказии. Проводив, таявшую в небе точку, все переключили внимание на жавшихся друг к дружке в стайку, прилетевших служить срочную, пацанов. Много южан. Попасть из тёплых краёв в такой морозильник, не позавидуешь ребятам. Перепуганная ребятня чуть не плакала. Все понимали их состояние. Из центра России, Украины, Армении, Киргизии, Грузии и попасть на Север. И не просто в северные земли, а Заполярье на «Затон». «Ништяк, как повезло!»  — усмехался Тимка.
        — Бойцам не к лицу дрожь,  — улыбается замполит.  — И здесь люди живут. Посмотрите, женщины, дети, встречают вас улыбкой, а вы что слабее их и не осилите север?! Да запросто! Пошли знакомиться с вашим новым домом.
        — Ничего сынки, мы ещё здесь не только жить будем, но и служить постараемся, я вас заверяю в этом. Боевое дежурство нести, послала вас сюда страна и вы справитесь с задачей, как только, что уволившие ваши земляки. Не так страшен чёрт, как его малюют, будем служить, сынки.  — Старался ободрить стоявших в шеренгу бойцов и Илья.
        Лиза развернула своих к дому. Всё закончилось. Солдат сейчас уведут. Чего тут на ветру дрожать.
        — Как птенцы,  — пожалела мальчишек свекровь, провожая неровный строй.
        — Полгода тяжело будет,  — вздохнула Лиза.  — А потом привыкнут. Увольняются уже повзрослевшими, сильными мужиками. Север не лепит, а льёт мужиков.
        — Это как водится, трудности мужицкую силу укрепляют.
        — Так оно, но север ещё тяжёл для плеч мальчиков.
        — Человек ко всему привыкает, милая, потянут и они.  — Взяла под руку сноху свекровь.
        Представление закончилось, народ расходился по «ДОСам», казармам и просто своим делам. Привыкшие уже к теплу люди пока прячутся от торопливо надвигающегося холода. Скоро вообще накатит истинно северное время, то которое в годовом движении солнца залито чёрной краской — пора, когда ни рассветов, ни закатов. В голову и душу заползают сомнения, кажется, что вовсе не бывает на земле весны, лета, осени. Это время, когда полярная ночь накрывает тундру.
        Елизавета Александровна всё чаще наседала на Илью, требуя отправить её на Большую землю.  — Хватит, насмотрелась тундры, вашей вечной мерзлоты, покупай билет на самолёт и точка,  — зудела она ему.
        — Кто уверял, что без нас жить не может.  — Пытался отшутиться сын, но это давалось ему с каждым новым разом всё труднее.
        — В зиму выйду на работу, подруги зовут.
        — Мать, тебе подруги дороже нас,  — обижался Илья.
        — Дело не в любви, до пенсии надо доработать, за свой счёт отпуск брала. С таким скрипом выпросила. Надо возвращаться. Работу могу потерять.
        — Я тебя, что не прокормлю?
        — Ты меня тоже сынок пойми, не смогу я на твоей шее всю старость сидеть.
        — Ладно, нашла отмазку, позвоню сегодня, возьмут тебе билет на самолёт.
        — А «вертушка» прилетит?
        — Без проблем, сам с тобой полечу и в самолёт посажу, не мучайся только бессонницей.
        Но планы Ильи нарушил, как раз вертолёт. Что-то у лётчиков там не сложилось. Техника подвела. Обещали устранить неисправность через час, потом через два, три. Не став больше рисковать, Седлер вышел на Тимофея Егоровича.
        — Это командир затона, Тимофей Егорович.  — Звонил он по оставленному ему когда-то номеру.  — Помните? Тимофей Егорович, помогите, очень прошу, завал у меня. Проблема? Угадали, чёрт бы их побрал эти наши проблемы. Полковая «вертушка» накрылась, а матушку в аэропорт надо отправить. Да, гостила, сегодня вот на Большую землю собралась. Отложить? Не могу, билет куплен на самолёт и настроилась она, не удержать. Что, не понял, плохая связь, Вы с другом в тундре, на охоте? Как же нас соединили? Рация. Я понимаю, извините, значит, не судьба ей лететь. Переживём. Удачно вам пострелять.
        Всё слышавшая мать разволновалась.
        — Илюша плохо всё, да?
        — Ма, прости, так получилось, ты же видела, я не нарочно.  — Оправдывался он, сжимая в своих ручищах маленькие изработанные руки матери.
        — Илюша, а билет, что будет с ним, он же денег стоит.
        — Постараюсь сделать что-нибудь. У нас дивизион стоит под самым аэропортом. Жена начальника штаба работает в аэропорту, договоримся.
        Но через полчаса успокоившемуся и настроившему себя на дальнейшее проживание матушки Илье, позвонил сам Тимофей Егорович.
        — Майор, встречай. Мы летим. Подтягивайтесь к взлётной площадке.
        — Спасибо, конечно, но мы навряд ли уже успеем, из Норильска до аэропорта тоже не близкая дорога.
        — Успеете, добросим прямо до аэропорта, не волнуйся. Улетит твоя мамаша на материк.
        Побросав все дела, начали спешно опять упаковываться и бежать к вертолётной площадке. Тимка канючил, не желая расставаться с бабулей. Лететь с командиром, выбивать из полка запчасти на вездеходы и зимнюю машину, что выходит обычно на ледяную дорогу, собрался, услышав, такое дело про вертолёт и прапорщик Никитин.
        — Позвонили, был завоз в полк, борт пришёл армейский.  — Объяснял он Илье.
        — Николаевич, только мы в аэропорт летим. Как ты потом до полка добираться будешь?
        — Господи, в чём проблема-то лишь бы отсюда выбраться, а там, такси найму.
        — Смотри сам, я после аэропорта буду в полку, состыкуемся, как добираться обратно.
        — Надо по горячему хватать пока всё не заныкали и не растащили.  — Тюкал своё прапорщик.

        Встреча

        Как не высматривали вертолёт, а в солдатской среде любовно именуемая «вертушка» зависла неожиданно. В отличие от армейской громоздкой техники, это был новенький вертолёт. Повисев над пятачком, изящная машина стрекозой нырнула вниз. Все стоящие поодаль схватились за головы, придерживая шапки. Не подходя близко, стояли в сторонке до полной остановки спиц. Подхватив чемоданчик матери, Илья первым направился к машине. Лётчик в открытую дверь выбросил лесенку. Пригласив подниматься.
        — Давай, ма, не трусь, прощайся и вперёд.
        — Как я туда залезу.
        — Я помогу, подстрахую сзади.
        — Смотрите, как вам повезло, на «Затон» мы везли вас с командиром по воде, обратно опять же мы вдвоём, но уже по воздуху,  — шутил Никитин.
        За окном хорошо было видно прилипших к окну мужчин, разглядывающих пассажиров и провожающих.
        А там…
        — Тимофей, это же Лиза. Лиза, Тимофей.  — Затряс Дубов за плечи друга.
        — Откуда ты её знаешь,  — удивился он.  — Это жена майора. Девчонку точно Лизой зовут.
        — Ты не понял. Вон туда смотри. Лиза Седлер. Это же Лиза, Лиза, Тимофей.
        Присмотревшись к прощающейся с невесткой и внуком женщине, развернувшейся, как раз идти к вертолету, он похолодел: «Лиза! Она! Не померещилось, постаревшая, но ведь я тоже не помолодел, но Лиза!» Ноги почти ватные всё же вынесли Мозгового из вертушки на воздух. Спрыгнув, он чуть не упал со ступеней под ноги ей.
        — Ли-за!?  — Выдохнул Тимофей.  — Лиза!
        Зажав женщину в свои объятия, зарылся плачущим лицом в её плечо он, повторял и повторял, её имя: — «Лиза, Лиза». Выпрыгнувший следом Дубов нерешительно замер у машины не в силах подойти, ожидая развязки и своей очереди. Главное сейчас Тимка, а он, Илья потом. Его рука не чувствуя под пальцами кожи тёрла подбородок.
        Седлер выронил чемодан, плохо понимая, что тут происходит. Он видел, как Мозговой, обнимая, целовал и целовал мать, как она, обмякнув, повисла на руках Тимофея Егоровича. Он знал, что должен подбежать к ней что-то сделать, но заклинило да так, что не смог оторвать от земли ноги. Они приросли к площадке. Понимал, происходит важное, но что?
        — Лизонька, любимая моя, Лизонька,  — Мозговой метался с безжизненной женщиной на руках, не зная как помочь.  — Майор, давай медика, быстрее.
        Какой там майор… Илья так и не пришёл в себя. Опомнившийся Никитин, встряхнув командира, побежал в санчасть. Седлер, качнувшийся было за ним, но, поняв, что посыльных будет перебор, опять прирос к асфальту, беспомощно оглядываясь на жену. Лётчик, сообразивший быстрее всех, раскрыв свою аптечку, протянул пузырёк.  — Дайте ей нюхнуть.
        — Ма, ты чего,  — водил Илья, вонючей бутылочкой над её губой, так ничего и не понимая.
        Мозговой, оторвав взгляд от женщины, внимательно посмотрел на растерявшегося парня.
        — Лиза Седлер твоя мать, майор?
        — Да. Почему вас это собственно удивляет?
        Его действительно это удивило. Не смотря на то, что прошла жизнь, он в мечтах не хотел представлять её чьей-то женой. Понимая, что это утопия, всё же желал именно этого. Её свободной и его. И вдруг реальность уничтожила мечты. Вытерев снегом лицо, он вдруг решил: «Ну и пусть, какая разница. Главное она рядом!»
        Открыв глаза, Елизавета Александровна, испугавшись, что померещилось, первым делом нашла Тимофея:
        — Жив, ты жив. Мне не почудилось. И это не галлюцинации. То точно ты?
        — Как ты себя чувствуешь, Лизонька?  — наклонился он к её лицу, поддерживая женщину на своих коленях.
        — Перебьюсь. Ты жив, жив… Я всегда чувствовала, что жив. Помоги мне встать.  — Уткнувшись ему в грудь, долго рыдала, почти воя. Они стояли обнявшись вдвоём, им никто не мешал.
        Седлер растерянно озирался на окруживших пару людей. Мать вела себя непонятно. Не обращая никакого внимания на него, Лизу и даже Тимку, она, вцепившись в поглаживающего её Мозгового, ревела. «Откуда они могут быть знакомы?»  — металось в его голове. Прежде чем вернуть бутылочку с адской жидкостью лётчику, Илья на всякий случай нюхнул её сам, и отстранившись, сморщился: «Какая гадость». Подбежавшая медсестра, предложила Илье сделать матери укол, но та воспротивилась:
        — Не надо, я горе пережила, а радость, как-нибудь осилю. Илья, иди сюда. Чего ты жмёшься, иди не бойся,  — позвала она сына.  — Ближе не съедим мы тебя. Ты спрашивал об отце.
        — И что?  — почти шёпотом прохрипел сын.
        — Лиза неужели?  — понял Тимофей её быстрее сына.
        — Вот тебе твой отец,  — подтолкнула она их друг к другу.  — Извини, назвала не в твою честь. Ждала каждый день, каждый час. Надеялась, придёшь, своё отчество и фамилию дашь, поэтому назвала именем Ильи, думала ты не был бы против. Отчество носит моё, фамилию тоже. Самая пора вам обнять друг друга.
        — Как же ты звучишь майор?  — обнял ошалевшего Илью, крепко прижав к себе, Тимофей Егорович.
        — Илья Александрович Седлер,  — промямлил тот, тупо водя глазами по матери и Тимофею Егоровичу.
        — Хотя бы когда, кто произнёс твою фамилию, насторожило бы меня. Редкая же фамилия не Иванов, Петров, Сидоров, а все как нарочно: командир, да командир,  — горевал он.  — Теперь я понимаю, кого ты мне напоминал.
        — Тебя. Вторая копия,  — улыбнулась Лизавета Александровна.  — Как с тебя срисован, тот же ухарь. Ох, бедовый был, намаялась я с ним.
        — Как же ты справилась, Лизонька, Мозговые, всегда шалые были?
        — Потом расскажу. Тимоха, иди сюда, не прячься за мать. Что же это с моими мужиками сегодня делается,  — поманила она, улыбаясь внука.
        Поняв, что его ждёт ещё и такая радость Мозговой, оставив сына, шагнул к внуку. Подняв несмело отстраняющегося мальчишку, прижал к себе.
        — Ещё один Мозговой, а я всегда жалел, что на мне обрыв фамилии.
        — Тимка не крутись, это дед твой Тимофей. Внук твоё имя носит, как и положено Мозговой. Вот жил ты кум королём, сам себе хозяином, а я за минуту семью на тебя повесила,  — прижалась к нему Лиза.
        — Лиза, счастье моё, спасибо. Лиза, ты не представляешь даже, что ты мне сегодня подарила! Моя Лиза!
        — Жизнь дорогой. И себе получила такой же подарок от тебя взаимно.
        «Почему горя и плохого много, а счастливых минуточек мало, и они пролетают пулей, раз и все, просвистев, пронеслись. Плакала целую жизнь, а радость уложилась в час».  — Прижимаясь к нему, не в силах отпустить, только иногда отстраняясь, чтоб посмотреть на своих трёх мужиков связанных одной кровью, одним именем и судьбой, она то улыбалась, то плакала.
        — Тимофей, а где Илья?  — решилась она спросить, поймав взгляд, окаменевшей невестки.
        — Да, вон он Лизонька. Вон. Он первый тебя и узнал,  — замахал Мозговой в сторону застывшей железной громадины.
        Отлепившись от борта Дубов, шагнул к Лизе.
        — Илюша, дорогой,  — погладила она его по седеющим волосам, припавшего к её руке,  — прости, обрадовалась Тимоше, не заметила тебя. Всё такой же смущённый красавец и тихий интеллигент.
        — Лиза, такое счастье для Тимофея и радость для меня. Мы столько искали, отчаивались и вновь искали…
        — Сына твоим именем назвала, не возражаешь?
        — Господи, Лиза,  — опять приложил он её руки к губам.  — Это такая радость, мы с Тимофеем уже и не надеялись на чудо, столько потрачено время и сил на твои поиски. И вдруг тут, на «Затоне». Да ещё и с сыном. Тимка до сих пор прийти в себя не может. Ничего подобного он не ждал, всё мне завидовал. У меня ведь дочь здесь, на «Затоне», родилась, Лиза. И мы с Тимофеем дали ей твоё имя.
        — Я знаю.
        — Откуда, Лиза?
        — Сейчас поймёшь. У меня для тебя тоже радостный подарок имеется.
        — Куда уж ещё-то, видеть тебя, Тимофея, вашего сына, внука, разве может быть ещё большая радость.
        — Для тебя есть. Лиза?!  — закричала она не в силах больше терпеть,  — Лиза?!
        Дубов посмотрел в след машущей руки женщины и глаза его упёрлись в маленькую беленькую девушку с ямочками на щеках. Бледная, она, не спуская напряжённо испуганных глаз с него, шла к Лизе Седлер. «Очень похожая на Таню девушка,  — подумал он и обмер.  — Нет, такого просто не может быть, кажется уже, это под впечатлением встречи Лизы Седлер и Тимофея Мозгового, привиделось такое».
        — Лиза,  — повернулся, он к Седлер,  — ты назвала её…
        — Да, Илюша, Лизонька, доченька твоя. Видишь, жизнь породнила нас. И Тимоша такой же твой внук, как и Мозгового Тимофея.
        Дубов с Мозговым, переводя взгляд с одной на другую, не могли никак вырулить из оцепенения.
        Видя замешательство мужчин, она заторопилась с доказательствами:
        — Илья соображай быстрее. У нас метрики есть, и листок бумаги, где твоей рукой и рукой Тани Петровой написаны ваши данные и имя отчество и фамилия ребёнка. Её удочерили и она долго была не в ведение. Но после смерти приёмного отца ей открыли тайну и отдали документы. Всё так Илюша, ошибки быть не может.
        — Теперь понятно, почему она меня так расспрашивала о той забытой истории. Лиза, ты точно не ошибаешься?  — всё же уточнил совсем потерянный Мозговой.
        — Не сомневайтесь всё так и есть. Мать-Татьяна Ивановна Петрова, отец — Илья Семёнович Дубов. Я прочитала и подумала тогда, что надо же какое совпадение, а оказалось ты и есть.
        — Тимофей, посмотри на неё,  — тронул Дубов друга за локоть,  — она и похожа на Таню, смотрю на неё, а вижу её ватник, платочек в клетку.
        Отец и дочь сделали по шагу навстречу друг другу и он легонько, а потом он, сжимая кольцо рук, прижал дочь к себе. В голове обожгло: «Неужели мы дошли до конца наших несчастий».
        — Это невероятно,  — прижал к себе Лизу с сыном Мозговой.
        А Дубов отстранив дочь, и вскинув руки к дивизиону, закричал во всю мощь:
        — Таня, Танечка, я нашёл её. Мать сыра земля расступись и дай ей услышать это. Я нашёл её, нашёл.  — Упав на колени, он припал щекой к земле.  — Таня, услышь меня, я нашёл нашу доченьку. Ты можешь спать теперь спокойно.
        Спазм сдавил горло, опять подступили слёзы. Медсестра с уколом и Никитин метнулись, было к нему, но Мозговой остановил:
        — Долго терпелось и копилось, пусть выбухнет, а то это его задавит. Мы сами справимся.
        — Илюша вставай,  — подняла его Лизавета Александровна, поманив сына и невестку. Помогите.  — Живым Илья жить. У тебя теперь дочь, внук. Не тревожь её покой. Здесь они успокоятся, когда поставим храм. Времена вроде меняются, надо попробовать поставить. Тимошка,  — подтолкнула она растерявшегося внука к Илье Семёновичу.  — Повезло тебе, так повезло, два деда враз, на голову с вертолёта спустились.
        Толпа вокруг вертолётной площадке прибывала. Народ глазел, плакал и охал. Надо же такому случиться. Глаза у всех не переставали блестеть счастливыми слезами. Никто не помнил такого случая, чтоб случай или история объединила, и жители дивизиона так были близки. Все жались друг к дружке и переживали, как за своё.
        — Леся, у тебя там валерьянки нет,  — подёргал стоящую с раскрытым ртом медсестру Никитин.  — Я б выпил стаканчик.
        — Я сама уже корвалол глотнула, а ведь могли и не встретиться, если б прилетела наша армейская вертушка или Лизавета Александровна не захотела сюда приехать.
        — Нет, это же надо было майору сюда в «Затон» служить попасть. Страна огромная, а его именно сюда занесло на край света, в забытый Богом «Затон»,  — качал головой прапорщик.
        — А та история с Татьяной Петровой и родившейся тут девочкой, нам казалась вообще страшной байкой.  — Всхлипнула Леся.
        — Господи, твои пути неисповедимы,  — возвела глаза к небу, подбежавшая первой почувствовав неладное, жена Никитина.
        — Ты чего пригналась,  — заворчал он.
        — Так, ведь торопились, а тут все обнимаются, вертолёт вместо того, чтоб лететь приклеился к земле. Понятно, что не порядок.
        — Порядок, как раз. Видишь, все нашлись, спустя целую жизнь.
        — А говорят судьбы нет,  — всхлипнула опять Леся,  — что же тогда это?
        А народ продолжил собирать пирамиду. Первыми сложили командира с женой. Так и сказали:
        — Нашлись на просторах страны Лиза с Ильёй.
        — Непросто нашлись, а привели, Александр Николаевич, всю свою историю сюда, на «Затон».
        — Да, дела…
        — Где же жена командира узнала, что та история с Татьяной Петровой произошла именно здесь?  — волновалась пропустившая всё жена Никитина.
        — Здесь и узнала.
        — Откуда же?
        — Мозговой и рассказал.
        Женщины ахали:
        — Надо же такому случиться.
        Видя задержку отлёта «птицы», вызов медика и непонятное мельтешение у борта к посадочной площадке побежали по примеру Никитиной офицеры.
        — Что здесь происходит?  — подлетел к Никитину замполит.  — Фу, чем это от тебя воняет?
        — Валерьянкой, выпей пригодится.
        — Батюшки, какие мы нежные, что за дела?
        — Тимофей Егорович,  — отец нашего командира.
        Юра не поверил.
        — Иди ты сочинитель, они же виделись не раз.
        Но Никитин не настаивая продолжил:
        — А жена его Лиза, дочка той Татьяны Петровой, что умерла тут при родах и Ильи Дубова, друга Мозгового. Вон он стоит с ней, видишь.
        — Это что прикол?
        — Юра, точно так и есть. Мы уже все приложились к валерьянке, налить.  — Предложила медсестра.
        — Чушь какая-то.
        — Продаём, за что купили.
        — Ни хрена не пойму, давай, Леська, глотну твоего пойла.
        — Вон начштаба бежит, оставьте ему,  — предупредила Никитина.
        — С чего здесь всё закрутилось-то?  — Вытер лоб, сняв шапку, подлетевший начальник штаба. И услышав краткий рассказ, проглотил язык.
        — Мозговой и Дубов, узнали Лизавету Александровну. Ну и понеслось.  — Просвещал вновь прибывших Никитин, отхлебнув для верности ещё и корвалолчика.  — Кошмар, какая гадость.
        — Кто б подумал, что это реальная история. Так передавали из уст в уста, как легенду «Затона», а оно вон во что вылилось.  — Взяла под руку Александра Николаевича жена Мария Ефимовна.
        — Это значит Татьяна Петрова не миф, она сосуществовала на самом деле и косточки её тут мокнут под этим мхом.  — Вздыхали, вытирая слёзы женщины.  — И тот проклятый охранник на самом деле её насиловал у него на глазах.
        — Ужас какой,  — шушукался, набежавший народ.
        — Тише, командир идёт.
        Илья действительно подошёл к своим замам.
        — В курсе уже?
        — Не чувствуешь что ли валерьянкой воняет, стакан уже приговорили.  — Изрёк за всех замполит.
        — Меня всё равно отпустили, как бы проводить мать, до утра я свободен. Поэтому ничего я вроде бы не нарушаю.
        — Ты полетишь?
        — Полечу. Такая карусель в башке. На тебе ключи от нашей квартиры, проверь всё ли там отключено, и не забыли ли чего взрывоопасного.  — Невесело пошутил он.  — Мы будем у отца, если что, найдёте. Телефон Мозгового у тебя есть. Смотрите тут в оба, а то все всклокочены сегодня. Олег, где ты?
        — Здесь я, товарищ майор.  — Просунулся сквозь толпу командир стартовой батареи.
        — Прошу тебя, не экспериментируй тут без меня, чтоб ЧП не повесить на дивизион.
        — Не переживайте вы так. Я могу и дома посидеть.
        — Я тебе посижу,  — взвился замполит,  — а твой молодняк я буду пасти.
        — На вас не угодишь,  — вздохнул, хотевший сделать, как лучше Олег.
        Седлер волновался, замы, обменявшись прощальным рукопожатием, обнялись.
        — Давай командир лети, не тревожься, всё будет путём.
        Забрав пассажиров, вертушка взмыла в небо и, сделав прощальный круг над «Затоном» ушла на Норильск.
        — Что скажешь замполит,  — огрел Юру по спине начальник штаба, чего-то ты язык зажевал?
        — Горло занято дрянью медицинской. Наглотался с дуру. Всё равно ни фига не помогло. Не могла Леська догадаться бутылку коньяка с собой прихватить. От него больше толку, а тут пузырь выхлебал и ни в одном глазу. Сердце выскакивает.
        — Скажешь что?
        — Пошёл на хрен, что тут скажешь, блат теперь у нас на комбинате, в городе и Москве железный будет.
        — Кто про что, а ему б чего было и от кого для дивизиона урвать,  — разозлился комбат.  — Я, о другом, как может вот такое в жизни быть, чтоб все в одной точке сошлись.
        — Я тебя понимаю, но с меня-то ты чего хочешь.
        — Интересная же ситуация.
        — Партия об этом круто умалчивает,  — озлился замполит.  — И в учении Ленина на эту рвущую сердце тему ни-ни. Слышал, перестройка объявлена, может там, в небесной канцелярии тоже что-то сдвинулось.
        — Паны дерутся, а у холопов всю жизнь чубы трещат, так, кажется, говорят,  — зябко поёжился начштаба.  — За что у людей жизнь забрали, заметьте не деньги, имущество, а жизнь.
        — Голливуд.  — Восторженно вздохнул комбат.  — Жаль у нас никто не купит, а то можно было сюжет продать кинематографу.
        — Ты лучше чеши кабину настраивай, а то не фурычит, я уж Седлера не стал расстраивать, а чего кому продать это тыловики соображают пусть.
        — Начальник штаба озверел с валерьянки,  — скривился комбат. Надо подлечиться коньячком. Кто-то что-то такое про него проговаривал или мне послышалось?
        — Он прав душу разрывает, подняли и мёртвых и живых,  — поддакнул начштаба.
        — Ладно, уболтали,  — согласился замполит,  — по три рюмки не больше, а то действительно надо живот после валерьянки успокоить, стресс так сказать с него снять. Пошли в мой кабинет, у меня трофейный есть.
        — Откуда трофейному взяться?
        — Из грелки. Солдату из Грузии в грелке чачу прислали, а я в бутылку перелил.
        Закрывшись в кабинете, они разлили по стаканам коньяк, поломав на закуску шоколадку «Спорт». Давайте по тосту, это точно не пьянка, а скорее лечение. Решили они.
        — Юрок, давай начинай, твой же кабинет.
        — За ребят, что играли здесь с судьбой в кровавые прятки. Разливай начштаба и давай ты говори.
        — За нас, несущих службу на самом краю земли. За «Затон». Комбат твоя очередь разливать и говорить.
        — За безумно любящих баб. И ту, что лежит тут на «Затоне» и ту, что прижалась сейчас к плечу Мозгового. За наших девчонок, что греют наши отмороженные службой бока.

        Семья

        А город жил своей обычной жизнью ни о чём таком случившемся в тундре с его хозяином не подозревая. К месту посадки вертолёта были подогнаны, вызванные по рации Мозговым две «Волги». Промчавшись по городу от вертолётной площадки комбината до подъезда дома, где жил Мозговой, и высадив взволнованных пассажиров у его подъезда, укатили восвояси. Никто из пассажиров их салонов не взглянул в окна на проносящийся мимо город. Было не до этого. Даже Тимка сидел на коленях отца молчком.
        — Вот Лизавета Александровна, мы и дома,  — обнял её Тимофей Егорович, первой переведя через порог квартиры. Он сегодня чувствовал себя именинником. Которому, судьба сделала необычный подарок. Подарив главную в жизни встречу и не прибавив, как это положено природой, а отмотав годочки назад.
        — Угомонись,  — попробовала она выкрутится из его рук,  — ребята смотрят.
        — Они взрослые, всё понимают. Ты не представляешь, сколько лет я мечтал об этом. Вот найду, думал, и ты, войдя в мой дом, скинешь пальто и…, нет, это я тебе помогу его снять,  — повесил он её одежду в шкаф.  — Пройдёшь в комнату, сядешь на диван…
        — Эй, мечтатель,  — перебил его Дубов.  — Тимофей, ты про всех других забыл. Нам что поворачивать обратно.
        — И правда, я не одна,  — погладила его по щеке Лиза,  — у тебя сын, внук, невестка и её отец. Сват, в общем. Тимоша, спускайся с небес на землю.
        — Простите, забылся. Столько лет ждал этого момента. Чувствуйте себя, как дома, тем более, это так и есть. Ваш дом это.
        Не смотря на приглашение все всё равно топтались на месте, чувствуя себя не в своей тарелки. Столько навалилось зараз. Чувства не рюкзак, с плеч так запросто не сбросишь.
        — Дедушка,  — первым осмелел внук.  — У тебя еда есть, я кушать хочу.
        — Это важно, между прочим,  — улыбнулась она, глядя на сидящего перед ней на корточках Мозгового.  — Почти не изменился, только силой налился и поседел, а я, конечно, постарела.
        С грустью и неизвестно откуда взявшимся страхом, посмотрела она на него. Он не мог это не заметить.
        — Лиза ты фантазёрка,  — прижал он её руки к губам.  — Сейчас позвоню, дорогая, и всё необходимое привезут. Прошу прощения, по холостяцкому живём с Дубовым. Сынок, возьми жену посмотрите, что там, в холодильнике есть. Илья, покажи детям, где кухня. Разрешите мне с мамой побыть.
        — Да, ради Бога,  — расплылся в улыбке Дубов.  — Пошли гвардия осваиваться.
        — Спасибо,  — обрадовался Мозговой. Лиза, подожди минутку, посиди тут, я быстро позвоню и вернусь.
        Пока его не было Лизавета Александровна, забравшись с ногами на красивый диван, осматривала комнату: «Просторная, со вкусом обставленная дорогой мебелью. Тюль на окне такая, что я могу только помечтать. Но уюта нет. Значит, постоянной хозяйской женской руки тоже. Интересно, сколько у него комнат, хватит ли нам места, разместится всей нашей капеллой на ночь?» О том, как будет её жизнь скакать дальше, думать не хотелось. Вернее эти не простые думы брали в тиски голову, а она, Лиза, сопротивлялась. Хотелось избежать пока реальности и побыть в невесомости и иллюзии.
        — Извини,  — прервал он её раздумья.  — Лиза, тебе было нелегко, я догадываюсь… Прости. Виноват, кругом.
        — За что милый. Сама любила, никто не принуждал.
        Сказала и чуть не прикусила себе язык. Что это со мной? Чего несу! В жизни не позволяла себе подобных вольностей. Но ощущение счастья не только давало крылья, но и давило грудь, ища выхода. Ей захотелось признаться в своих больших чувствах к нему, но что-то остановило, было ужасно неловко.
        Он крепко прижал её к груди. Так длилось несколько мгновений. Чувствуя горячее дыхание друг друга, греясь в нём, они слушали учащённое биение сердец. Он пытался заглянуть ей в глаза надеясь прочесть там ответы на мучащие его вопросы, но в них вместе с тревогой читалось что-то похожее на зарождающуюся надежду. Даже эта малость его обрадовала и он ляпнул:
        — Если б не лез в окно, ты не страдала столько.
        Слова отчего-то неприятно резанули по сердцу. Она легонько отстранила его и немного сухо сказала:
        — Ты только стучал, а я с радостью открывала его. Хватит об этом, той девушки давно нет. Скалкой жизнь прошлась по ней. К тому же тогда не было бы сына. Так о чём жалеть. Я поехала за тобой в Красноярск. С бабушкой прошли по всем лагерям и лесосекам. Хотела найти тебя, сказать о беременности и просто быть рядом. Так узнала, что вы оказались вместе с Ильёй. Мы нашли уже подход к охране, я отдала свои золотые серьги. И вдруг сообщают, что вы устроили побег. Как можно оттуда бежать? Зачем?
        Он вновь прижался губами к её щеке.
        — К тебе бежал. Илья помогал. Попарился на нарах и кое-что понял. Кто упёк нас и зачем, не надо быть семь пядей во лбу, чтоб сообразить, что Борис возьмёт тебя. Иначе смысла не было так мараться, убирая нас с пути. Хотел тебя предупредить. Спрятать. Ни о чём другом голова просто не варила. Понимал, что ты осталась лёгкой добычей для него. Ни силёнок, ни ума вывернуться ты не наскребёшь.
        — Ай, я, яй, как ты про меня думал…  — покачала иронично она головой, не показывая обиды, но чувствуя себя в чём-то виноватой: «Вот ведь, дождалась!..»
        — Прости, разболтался…,- смутился он, не выпуская её рук.  — Подумать не мог, что ты рванёшь за мной по этапу…
        — Он не успел меня достать, я сбежала, к бабушке в Сибирь. К тебе поближе. Там и узнала, что беременна.  — Улыбнулась она.
        — Представляю, через какое потрясение ты прошла.  — Пересел он с корточек рядом, обняв её, чем ввел в смущение и краску.
        — Не скажу, что визжала от радости. Но потом голова попривыкла к мысли о твоём ребёнке и я не представляла себя уже без него.
        — Что он знал обо мне?  — задал он вопрос, который жёг его.
        Лиза вгляделась в его затуманенные испугом и ожиданием глаза и, улыбнувшись, погладила его щеку.
        — Ничего, кроме, как, того, что мы любили друг, друга.
        От благодарности он не мог говорить. Припав к её руке губами, восторженно и благодарно выдохнул:
        — Лиза!
        — Да, дорогой!  — пропела она.
        — Ты не представляешь, сколько раз я произносил это имя и не слышал ответа,  — потёрся он о её щёку.  — Пустой дом, это страшно.
        — Что же семью не завёл, баб-то полно кругом и молодых и одиноких?  — она сама заметила то, как дрогнул её голос.
        — А ты?  — улыбнулся он, крепче сводя кольцо объятий.
        — Сравнил. У меня Илюха на руках и забыть не могла тебя сумасшедшего купающего меня в омуте горячих ночей. Прости Господи, о чём говорю.
        Развернув её к себе, он зарылся на её груди, простонав:
        — Вот и я тоже не смог забыть жаркой груди твоей. Втягивающего меня в себя губкой живота.  — Его рука легла на её руки прикрывшие тут же свой животик.
        Она испуганно закрутила головой: не видит ли кто сей вольности.
        — С ума сошёл. Потише. Седая голова-то.
        Его голова в протесте заворочалась на её груди.
        — Ну и пусть, мы не жили ещё, я не отпускаю тебя никуда.
        Она склонилась к нему пониже и зашептала:
        — Подожди, не гони коней. Посмотри на меня: старая, выработанная баба, а ты искал совсем другую Лизу.
        — Глупая.
        — Меня жизнь укатала, а тебя даже лагеря не ухайдакали,  — решительно возразила она.
        Но разве он откажется от своей мечты. Нет, нет… его уже было не остановить.
        — Завтра пойдём, узаконим наши отношения. Приведём в норму метрику сына, и будем жить. Опомниться не могу от этой раскрутившей нас карусели. Как это Лизонька у тебя оказалась в невестках. Дочь Ильи и Тани с одной стороны и наш с тобой сын с другой. А их ребёнок наш с Дубовым внук, плод их любви. Такое накручено, такое, что никаким умом не осилить.
        Она погладила его вздрагивающую руку и мягко сказала:
        — Тимоша, скажи спасибо небесам, и не будем копаться в их канцелярии. Справки они нам всё равно не дадут.
        — Да уж, таких чудес со мной ещё не случалось. Всю систему на дыбы поставили и не нашли и вдруг ни где-то там, а на затоне находишься ты и приводишь дочку Дубова.  — Поймал он губами её руку, бродившую по его лицу.
        — Хочу убедиться, что это ты, вот тут у ушка должен быть шрамик.
        Трудно передать, что творилось с ней, когда она его нащупала. Сердце заколотилось сильнее. Она, еле сдерживая слёзы, неотрывно смотрела на него.
        Тимофей же кивнул, пожимая широким плечом.
        — Он и есть, правда не такой заметный.
        — Ты помнишь, откуда он у тебя?  — спросила она невероятно грустным голосом.
        — Уже нет,  — покачал он головой.
        — В драке упал на окованный железом ящик. Кровищи тогда было, распорол глубоко. Мне тогда справили новое платье, я полдня вертелась перед трюмо, сияя от счастья, а кто-то из мальчишек оторвал оборку. Вот ты и махал кулаками.
        — Лиза, не отталкивай меня,  — вдруг попросил он, молодецки вскакивая с дивана и вставая перед ней на колени. В спину кольнуло. Он поморщился, но продолжил то, зачем опустился перед ней,  — я не смогу без вас.
        Она свела улыбку с лица и покусала губу.
        — Тебе не надо на этот счёт беспокоиться. Просто я не хочу, чтоб ты спешил. Сейчас тобой водят эмоции. Потом ты всё разложишь по полочкам, здраво на всё посмотришь. И может, случиться решишь, что тебе нужен сын, а без меня ты спокойно обходишься.
        Теперь он резко вскочил.
        — Дурак, я обрадовался встрече и не спросил тебя о том, с чего должен был начать. У тебя кто-то есть? Конечно, у тебя есть человек, который дорог тебе. Как я сразу не подумал об этом.
        Лиза отметила, что сейчас он более наполнен эмоциями, чем в юности.
        — У меня даже два дорогих мне мужика. Сын и внук. Дело не во мне, а в тебе. Не хочу, чтоб ты потом разочаровывался. Болеть будет у обоих тогда, и сыну, глядя на нас, страданий прибавится к служебным заботам.
        Он не мог нарадоваться и переспросил, чтоб уж наверняка:
        — Лиза, я правильно понял, ты свободна и по-прежнему не равнодушна ко мне?
        Она, боясь что он услышит сумасшедший стук её сердца, всё же потянулась к нему, чтоб прикрыть его рот ладошкой.
        — Не кричи так, дети услышат, скажут, мать с ума сошла.
        Он туша слёзы смехом заметил:
        — Всегда была трусихой. До сих пор не могу понять, как ты меня решилась впустить в окно. Да ещё и родить моего ребёнка.
        — Ненормальная, любила тебя до дури,  — закрыла она ему рот опять ладонью, посматривая по сторонам, не слышал ли кто из детей про окно. Вот разболтался.
        — Ой, ёй,  — сграбастал он её в охапку,  — сейчас уроню на кровать и поцелую.
        — Думай, что делаешь. Годочки-то считать умеешь,  — шипела она высвобождаясь.
        Мозговой хорохорился не выпуская её из объятий.
        — Какие это годочки, смех один, подумаешь за пятьдесят.
        Она так легкомысленно не была настроена.
        — Э-эх… Ты вообще-то последнюю цифру слышишь?
        О чём — то задумавшись, он вдруг предложил:
        — Давай начнём с того, на чём остановил нас «чёрный ворон».
        Она испуганно посмотрела на окно.
        — С окна опять?
        — Лазить на третий этаж высоко, сразу перейдём к спальне, минуя окно,  — хохотнул он.
        — Юморист,  — обиделась она, стараясь отодвинуться от него.
        — Ну-ну и не надейся, что отпущу. Расскажи о сыне, какой он был, как рос?
        Не остыв от обиды, выпалила:
        — Такой же, как и ты шалопут. Ещё и смешно тебе.
        Он ещё крепче, словно боясь, что она выскользнет и исчезнет, прижал её к себе, припечатав сердящиеся губы поцелуем. Теперь их разговор вернулся в прежнее русло только тогда, когда она выбралась из его рук на волю. Он сел смирно и заговорил опять:
        — Ладный парень получился. Я им любовался при нашей встрече раньше. Вот думаю, каким-то родителям повезло.
        — Тут ты прав, мужик загляденье,  — поддакнула она.
        — Счастливее меня нет сейчас человека на земле. Нет, вру есть, Дубов Илья.
        — Как же вы оказались вместе в одном лагере?  — не удержалась от вопроса она, непроизвольно сделав шаг в прошлое.
        Он потёр виски.
        — Случайно встретились. На этапе. «Чистых» и уголовную «шпану» в один арестантский вагон загрузили. Такое часто практиковали. Конвоирам лень было возиться. Я со второй партией позже попал в него. Ночью привели, посчитали и подсадили, кто там внутри, естественно, не знал. Места у полузабитых окошек были уже заняты. Приткнулся в уголке. В темноте нечего было делать, пытался задремать. Но всю ночь слышны были похабные песни уголовников, их вопли и омерзительная брань. Устав страшно в пересыльной, всё-таки забылся. Утром очнулся — возня, мутузят кого-то. Рассмотрел Илью. Хлеб отнимали. Так вот и пошли рядом.
        — Жизнь преподносит неожиданные встречи и сюрпризы. Ездила я как-то в командировку в Москву, дела сделала и в магазин. Шапку надо было купить себе и Илье куртку. Заняла очередь стою, немножко уже остаётся и вдруг подлетает ко мне соседка из нашего подъезда, крича на весь магазин.  — Ох, чуть не пробегала очередь. Я глаза таращу, откуда взялась, где Саратов, а где Москва и столица на деревню мало похожа. Однако свела жизнь.
        У него горели глаза. Он всё смотрел и смотрел на неё. Не туман и не прошлое. Она настоящее. Он даже не замечал, что она постарела, ведь она старела рядом с ним, в его мыслях. Эти гляделки безумно смущали Лизу. Казалось, что каждую морщинку рассматривает в отдельности, и все вмести зараз. Ох, как она сейчас жалела о том, что годы оставили свой отпечаток на лице и теле…
        — Больше не будешь ни за чем стоять в очереди.  — Раздался рядом голос Тимофея.  — Всё, что тебе надо пойдём и купим. Деньги у меня есть. Тратить не на кого было. Думал, найду тебя, сама решишь, что с ними делать.
        — Кто про что, я ему про судьбу, а он мне…
        — Про наше с тобой житьё.
        Он опять притянул её к себе, торопливо покрыв поцелуями и так пылающее лицо. «Всё забыла. Успокоилась. И главное привыкла к такому своему состоянию, а сейчас чувствовала себя не в своей тарелке. Как будто всё это происходило сейчас не с ней и она горя счастьем, со стороны наблюдала эту жаркую сцену. Он жив, здоров и рядом с ней. Мечтала и не смела надеяться на это». Она впила в нагретую его рукой, ладонь ногти, стараясь вернуться в реальность и вспомнив о том, что её тревожило, спросила:
        — Тимоша, скажи, а вы никогда не пытались найти того охранника?
        — О ком ты Лиза?  — погладил её плечо он, тут же ткнулся губами в пульсирующую жилку на шее.
        — Охранник, что над Таней поглумился.
        — Нет, даже и не думали, зачем он нам сдался?
        — Не скажи, хотя бы узнаем, куда он её закопал, могилку восстановим. Что-то сдаётся мне, не мог он её кинуть со всеми вместе. Хоть и звериная, но ведь любовь.
        — Помню только, что он после её смерти сразу пропал, перевёлся, наверное. Ну его к шутам. Праздник не хочется марать его именем.
        — Это можно понять. У него тоже болело хоть и по-своему. Да и боялся, может, быть вас, убили бы.  — Не собиралась сдаваться так просто она, пытаясь довести свою мысль до конца.
        — Тут ты права. Караулили его. Решили сами сгинем, но его за собой утянем.
        — Я так и подумала.
        — Злые были, как вроде не в себе. У меня жизнь коту под хвост и у Дубова ужас…
        — Надо искать Тимофей. Лизоньки нужно, чтоб было, где плакать. А место может указать только он.
        — Дубов не поймёт,  — засомневался он.
        — Надо попробовать поговорить с ним, объяснить. Для Лизоньки важно найти её захоронение и поставить все точки над «i».
        — Илья?  — крикнул Мозговой в сторону кухни, имея ввиду Дубова, но пришли оба.
        — Теперь у вас путаница будет, два Ильи, две Лизы,  — веселился, прибежавший следом шлёпая в дедовских тапочках, Тимошка.
        — И два Тимофея, про себя-то забыл,  — потискал, воспользовавшись случаем его Мозговой.
        — Ещё большая путаница, я и говорю,  — радовался внук.
        Он поставил Тимку на ноги и повернулся к сыну:
        — Извини сын, я друга звал.
        — Понял,  — развернулся, не обидевшись тот.
        Но Мозговой остановил:
        — Подожди, раз уж пришёл, скажи, что там с продуктами, наскребли?
        Тот виновато помучил нос.
        — Есть немного. Мы сейчас с Лизонькой сварганим ужин…
        — Я тоже помогаю,  — заверил Тимка, перебивая отца.
        Но тот оттерев сына продолжил:
        — Илья Семёнович звонил кому-то, обещали привезти.
        — Я тоже своих попросил, должны доставить сейчас, ну, ладно иди и Тимку забери.
        — Значит, голодными не останемся,  — бросив взгляд на счастливую мать и забрав упирающегося сына, вернулся к жене на кухню Илья.
        Тимку распирало счастье. У него никогда не было деда. Он завидовал другим ребятишкам, которые гуляли с дедушками на детских площадках и катались в парке на карусели. Получали от них подарки и были счастливы. С Тимкой такого не случилось. Всё это с ним проделывала одна бабуся. А тут такое сказочное везение, сразу два. Здорово, но сразу-то и не сообразишь от счастья, сколько удовольствия ему это принесёт.
        Дождавшись ухода зятя с внуком, Дубов подсел на кресло поближе к Лизе и Тимофею. Посмотрел на их счастливые лица и улыбнулся своим мыслям: «Враз, в его жизнь ворвалось столько новых слов, что ой, ой. Зять, внук, сваты…»
        — Цветёшь понятно с чего, а улыбаешься непонятно…,- шутя погрозил другу Мозговой.
        — Так ведь на вас по — другому не возможно смотреть. К тому же всё что с нами произошло за раз не только не переварить, но даже не так просто освоить…
        — Ничего осваивать не требуется. Живи, пользуйся и радуйся.
        — Ты чего Тимофей звал-то?
        — Лиза предлагает найти охранника.
        — Какого, о чём речь?
        — С затона. Только не лезь на абордаж и пытайся понять.
        — Не вижу надобности. Убью.
        — Подожди, не пыли, послушай Лизу, очень тебя прошу.
        — Надобности не вижу.
        — Выслушать-то ты можешь. Она женщина и близкий к твоей дочери человек. Знает лучше нас с тобой, что для неё сейчас важно.
        Подержав в тисках рук голову он уступил:
        — Хорошо. Я весь внимания.
        — Илья, надо найти его и попробовать поговорить с ним, безусловно, если жив, много воды утекло. Непременно следует разыскать, хотя бы, Танины косточки. Ты не видел, как приняла эту историю на свою душеньку Лизонька. Даже цветы и ягоды не рвала, боялась, что косточки матери потревожит. Без боли на её горе смотреть было не возможно. Надо перешагнуть через свою боль и ненависть ради спокойствия дочери.  — Волнуясь, взяла его руки в свои Лиза. Но быстро отпустила, тут же поймав недовольный взгляд Тимофея. «Надо же, ещё и ревнует! От смеха можно лопнуть».
        — Честно говоря, я в растерянности.
        — Послушай Илюшенька, не ерепенься, если уж Пресвятая дева сохранила и вернула тебе ребёнка, надо довести эту историю до конца.  — Воспользовавшись его растерянностью напирала Лиза.
        — Столько искал, а она с тобой жила, на затоне. Не могу поверить в случившееся. Тимка дедом зовёт, а я запаздываю с ответом, пока соображу, что это ко мне. Он сердится,  — дед, ты тормоз. Тормоз и есть. Надо завтра купить ему подарков.
        — Вот чертёнок. Вы не очень его распускайте, дедули, а то устроите ему лафу.
        — Нормально. Илья, к нашему разговору вернёмся. В жизни ведь как, потянул за ниточку, весь клубок размотается.  — Помогая Лизе, сказал своё слово и Мозговой.  — А вдруг?!
        — Может ты и прав.
        — Одно тянет за собой другое. Смотри, Лизонька, твоя дочь встречает Илью, нашего с Лизой сына. Его отправляют служить на «Затон». Там она узнаёт трагическую историю любви своей матери и отца. Причём узнаёт от меня, я помню её рыдания. Приписал тогда те слёзы эмоциям и доброте душевной. А то боль бурлила и лилась.  — Воодушевился Тимофей в противовес колебаниям друга, тут же пытаясь его дожать.
        — Сын вызывает меня, я бросаю работу и мчу к чёрту на кулички.  — Помогая Мозговому горячо включилась Лиза.  — Именно затон сводит сына с Тимофеем. Получается, что в день, когда нужно меня отправить в аэропорт ломается вертолёт, а вы решаетесь после раздумий, отложив охоту, это мужскую-то забаву, забрать меня на свой борт.
        — Похоже, Лиза права, Илья, нам судьба мотает и мотает, указывая дорожку, только по ниточке иди.
        — Конечно, я права, надо искать, друзья.
        — Давайте попробуем,  — махнул, соглашаясь Дубов.
        — Вот и ладно.
        — Может, права ты Лизавета, похороним её по-человечески.
        — Ребята, звонят в дверь.  — Вздрогнула Лиза от неожиданно раздавшейся громко трели колокольчика.
        — Точно, звонок.  — Вскочил Илья.  — Извините, кажется, привезли продукты.
        — Илья, я там тоже заказ делал, разберись за одно.
        — Ладно, побежал я, а то ребята не подойдут к двери. Наверняка побоятся пока в чужой квартире хозяйничать.
        Через минуту уже слышно было, как он кричал от двери.  — Илья, помоги мне. Тимка и ты беги, тебе тоже есть что нести.
        — Лиза, как я рад,  — прижался Тимофей опять щекой к её волосам.  — Сын, внук, разве я мог надеяться и мечтать о таком счастье. Даже в самых вольных мечтах, я не мог предположить такое. Крутясь, бессонные ночи наполёт, на холодной пустой кровати, думал, найду, отобью у твоего мужа, заберу тебя с детьми к себе, и будем жить. А тут всё моё.
        — Мозговой, ты точно не меняешься. Или всё, или ничего.
        — Ты преувеличиваешь. Я, конечно, максималист, но… Он так на меня похож, мой сын.  — Не выдержав правильного курса, восторженно заявил он.
        — Это точно.
        — Я то гадал, кого он мне напоминает.  — Прищурил счастливые глаза, словно боясь его расплескать или потерять, а из узких щёлочек не выпрыгнет, Тимофей.
        — В зеркало почаще надо было смотреться, глядишь, раньше бы до правды дошёл.  — Засмеялась счастливо она.
        — Неужели я такой же был?
        — Ты и сейчас такой, ну может, чуток рога жизнь обломала.
        — Мам,  — зашёл, постучавшись, сын. Он помедлил, соображая, как обратиться к Тимофею Егоровичу, а они ждали, хитро смотря на волнующегося парня.  — Пап,  — наконец выдавил он.  — Всё готово. Идёмте в столовую, мы накрыли стол, давайте поужинаем.
        — Садитесь, Илюша, без нас. Мы подойдём, руки только помоем. Покажи Тимоша, где у тебя мойдодыр запрятан.
        — Без проблем. Давай за мной,  — повёл он её, попутно демонстрируя квартиру, к ванной.
        — Парень волнуется, Тимофей. Для него это тоже не самый простой день.  — Шептала между делом она.
        — Я понимаю.
        — Вырос безотцовщиной, бился за это с малолетства, никогда не упрекая меня и не жалуясь. Спрошу откуда синяки и ссадины, ответ один у него, мол, упал. А я то знаю в чём причина, плачу, а чем помочь не знаю.
        — Прости.
        — Знаешь, ведь молодость беспощадна и бессердечна. Он много натерпелся… И вдруг вот так на ровном месте узнать, что у него тоже всё, как у людей. Мать и отец в наличии. Ещё и какой отец о-го-го. А мать не просто трахал, а и любил. Ваша с Ильёй история уже превратилась в легенду затона. Всегда ухаристый сынуля в растерянности.
        — Лиза, я что-то должен сделать, сказать? Он уже взрослый мужик, а у меня нет опыта. Ты подскажи. А то я обалдел от счастья, ничего не соображаю.
        — Поговори с ним, приласкай.
        — Он не обидится?
        — Илья всю жизнь мечтал об этом. Я уверена, уткнётся в тебя и засопит. Ты только притяни его к себе, дорогой. Он хоть и большущий, но твои руки ему ох, как нужны и твоя отцовская любовь тоже.
        — Я попробую.
        — И про внука не забудь. Тот набрал и твоих, и Дубова генов. Намного спокойнее, конечно, своего отца. Этого главное не пересластите.
        — На мальчишку ещё время хватит, лишь бы небеса жизнь не отобрали.
        — Поторопимся, а то сама не люблю, когда всё стынет.
        — Подожди,  — обнял он её, пытаясь поцеловать.
        — Не торопись заводить часики.
        — Лиза, ты в молодости не была такая осторожная, как сейчас. Чего уж теперь-то так прятаться. Нет ни родителей в живых, ни запаса жизни,  — раздражённо буркнул он.
        — Ты уже второй раз попрекаешь меня моим прошлым,  — предательски зазвенел её голосок.  — Боже! Как стыдно… Я ж предчувствовала…
        Она откинулась головой на стену и закрыла лицо руками. Он оскорбил её до глубины души. Такое его поведение, она считала бесчеловечным.
        Мозговой вздрогнул. Кровь прихлынула к его лицу. Ему было неловко. Вот язык без костей. Он помолчал, придумывая, как выкручиваться.
        — Оно наше прошлое,  — уточнил он,  — и это не так. Ты моя жена.
        Она откачнулась от стены, опустила руки и выпрямилась.
        — Нет, я гулящая девка, пускающая тебя в своё окно,  — вдруг жёстко сказала она, поджав дрожащую губу.
        — Лиза,  — побелел он.  — Лиза, что ты говоришь?!
        — Не подходи,  — выставила она руки вперёд, предупреждая его порыв.
        — Лиза!
        — Идём, ребята ждут,  — сказала она твёрдо.
        — Лиза?!
        — Но она, не слушая его, пошла вперёд.
        Зачем же из-за пустяка сцены устраивать? Глупость какая-то, ей Богу. Так-то оно так, а сердце колотилось и в висках тоже. Замирая от страха и старательно перебивая его натянутой улыбкой, он отправился следом. Семья сидела в ожидании их, за празднично накрытым к ужину столом. Оказалось, что у Мозгового нашлись и красивые сервизы, и хрустальные фужеры со стаканами, скатерти и салфетки.
        — Мама может желание загадывать,  — захлопал в ладоши Тимоша, когда все устроились за столом,  — она сидит между папой и дедом Ильёй.
        — Посмотри внимательнее, может, еще кому с желанием так несказанно повезёт, как и твоей маме,  — потрепала внука Лиза. Она отводила взгляд от расстроенного Мозгового, старательно делая вид, что ничего не произошло. Только пылающие щёки выказывали её непростое состояние.
        — Ой, бабушка тоже,  — вскочил опять внук.  — Она сидит между дедом Тимофеем и мной. Что же у нас получается?
        — Кавардак получается, надо как-то определиться, а то сегодня на зов прибежали мы оба.  — Предложил Илья. Давайте я буду младшим, а Илья Семёнович старшим.
        — С Тимофеями проще.  — Поддержал зятя Дубов.  — Один Тимофей, другой Тим, Тимошка.
        — А с мамой и бабушкой?
        — Точно Тимка, мы с отцом упустили этот вопрос. Бабуля,  — Лиза, Лизавета, а мама твоя Тимошка как?
        — Лизонька, Лизунчик.
        — Вот и разобрались,  — поднял большой палец Дубов в знак одобрения внука.
        — Ура! Мы их победили.
        — Кого?
        — Обстоятельства.
        — Молодец,  — погладил его дед Илья.
        — Давайте уж есть, а то у меня кишки взбунтуются,  — пожаловался он взрослым.
        — И правда, стынет же всё,  — засуетилась Лиза, незаметным движением убирая с себя руку Тимофея.  — Ребята старались. Давай Дубов разливай и все по слову для порядка. Нам с Лизонькой вина, мы горькую не пьём.
        Дубов, присмотревшись к возбуждённой с горящими щеками Лизе и вялому не участвующему в общем разговоре Тимофею, предположил, что у ребят не заладилось с чем-то. Или произошло непредвиденное. Но оба держатся не ломая всем остальным праздник.
        — Давайте по кругу, кто первый…  — с напускным весельем заявил он.
        — За то, что выжили,  — подняла бокал Лиза.
        — За женщин любивших нас,  — посмотрел на неё Тимофей.
        — За встречу Богом подаренную,  — обнял дочь Илья.
        — За лучшее, что случилось на затоне,  — покашлял в кулак Седлер.
        — За маму,  — выпила вино Лизонька, никого не ожидая.
        — А я пью за вас всех,  — рассмеялся Тимка, крутя свой лимонад.  — Теперь у меня так много родни. Ура!

        Не всё так просто

        Расходились поздно. Никому не хотелось прерывать вечер вопросов и ответов. Но с железным спокойствием время поджимало, диктуя свои правила людям. Тимка клевал носом, да и Лизонька устала. Кто-то должен был решиться подняться первым, и Лиза взяла эту миссию на себя. Воспользовавшись, тем, что женщины и Илья перешли в кухню с разборкой и мытьём посуды. Дубов потянул Тимофея в кабинет. Он сел на диван и подвинувшись вплотную к валику освобождая для Мозгового место. Тот тяжело плюхнулся.
        — Что произошло?  — в лоб спросил Дубов, вопросительно вглядываясь в глаза друга.
        — А что?  — попытался заерепениться тот. Мозговой откинулся на спинку дивана, прикрыв от разоблачения глаза. С диким упрямством он пытался отмолчаться, но Дубов не отставал.
        — На тебе лица нет, и Лиза горит. Вот поэтому и спрашиваю, что вы там намыли полоская руки?
        — Думаешь, ребята тоже это заметили?
        — Не похоже,  — покачал головой Дубов и уточнил:- Так как дела?
        — Всё хуже не бывает,  — махнул озабоченно рукой Мозговой.
        — Не понял, у неё кто-то есть, и она не хочет терять того мужчину?
        Мозговой, обхватив руками торс, тяжело вздохнул:
        — Нет, дело совсем в другом.
        — Конкретнее, ты можешь выражаться,  — поторопил друга теряющийся в догадках Дубов.
        — Куда уж конкретнее-то… Я умудрился её обидеть. Я вёл себя возмутительно. Теперь понятно.
        Дубов, пододвинув ногой стул, присел.
        — Чем?
        — Что теперь говорить,  — вздохнул тяжко тот.
        — Давай не паникуй и в общих чертах,  — подбодрил Илья.
        Мозговой пятернёй прошёлся по густым волосам. Седина заиграла серебром. Ещё миг помолчал и выложил всё:
        — Я ей про наши старые отношения в лоб брякнул.
        — В смысле?  — опешил Дубов.
        Тимофей нехотя выложил:
        — Мол, что кочевряжиться, если по молодости не ломалась.
        — Это ты здорово поухаживал,  — улыбнулся Дубов такому кавардаку в голове Тимофея Мозгового.
        — Не говори, самому тошно.
        Дубов, боясь обидеть друга, с трудом сдерживал смех.
        — Она тебе сказала что-то.
        Мозговой кряхтя поделился и этим:
        — Чтоб близко к гулящей женщине не подходил. Чего ты смеёшься, в пору плакать.
        — Так уж и плакать. Она любит тебя. Первый раз, что ли твою дурость ей прощать.
        — Ты считаешь, обойдётся,  — воодушевился тот.
        — А то… Только сделай так, как бы ты поступил в то время, какое ей напомнил. У вас сын и внук то время печатью пропечатали, а вы всё не поймаете его никак.
        Мозговой вроде как повеселел, но вдруг напугался опять.
        — А что, если она не простит? Я святым не жил, а она всю жизнь одна. У неё никого и ничего не было. Может и не простить…
        — Значит, я её у тебя отобью. Внук общий, дети в одной семье. Сам Бог так сказать велел. Старая любовь не ржавеет…  — Такое замечание Мозговой не пропустил мимо ушей и не дожидаясь окончания душевной речи, схватил друга за грудки:
        — Я из тебя душу вытрясу…
        — Так, ты старый дурак, белены объелся, убери лапы и притормози с выбросом энергии.  — Отпихивался Дубов, смеясь, от Тимофея.
        В самом сердце квартиры — кухне, перемыв и убрав посуду, с жаром утрясали, где кому спать. Чего собственно нервничать-то надо у хозяев спросить, куда нас положат,  — предположила Лиза. Беги Тимоха, зови дедов, подскажи, что спать тебе пора. У тебя это чудно получается. Пришедшие с внуком Дубов с Мозговым тут же включились в распределение комнат и спальных мест. Илья Семёнович отдал детям свою комнату, занимаемую им у Тимофея в дни приезда в Норильск. Сам же отправился на широкий кожаный диван в кабинет, захватив с собой ещё и Тимку.
        — Нам скучно не будет. Да, Тимоха?
        — Давайте я вам постелю,  — предложила свои услуги Елизавета Александровна.
        — Сами без помощников разберёмся, как нам там устроится,  — бросив взгляд на насупившегося Мозгового, отказался он.
        — Ну, давайте я помогу,  — предложила свои услуги тут же дочь.  — К тому же он нам совсем не мешает, а вам будет тесно…
        — Не беспокойся, дочка, отдыхай. Мне в радость побыть с внуком. Да и диван у хозяина огромных размеров. Взвод запросто уложишь.
        Мозговой, ухватив свою Лизу крепко за локоть, привёл в просторную спальню. «Как в кино!»  — бросила она взгляд на огромную красивую кровать и зеркальный шкаф. Она не могла сопротивляться ему перед детьми и Дубовом. Поэтому пошла, надеясь разобраться тут, наедине. Не портить же всем настроение от встречи из-за себя. А он молчком, поставив её дорожный чемоданчик перед ней, показал, открыв шкаф, куда она может положить вещи и за какой дверью в спальне находится душ. «Надо же с прибамбасами живёт»,  — изо всех силёнок стараясь держаться спокойно, присела на краешек кресла, соображая, как вести ей себя с ним дальше.
        — Лиза…,- начал было он. Собираясь выложить ей всё и немедленно припереть её в решении вопроса к стенке. Но, уловив её насторожённость и скованность, решил отложить жаркое объяснение, прервав на полуслове. Она, почувствовав и в нём, впервые нерешительность и страх, переведя разговор на нейтральную тему, заметила:
        — Ты дорого и комфортно живёшь.
        — Мне по статусу положено. Осваивайся. Не буду тебе мешать. Пойду, позвоню на комбинат, узнаю, как дела.
        Сейчас он специально ушёл, чтоб во-первых, не смущать её и дать время оглядеться, а во-вторых, не предоставить ей возможность шагов на отступление. Теперь уже понятно, что скандалить она не будет с ним, подчинилась же, когда привёл в спальню. Не желает портить праздник детям, а ему Мозговому, это на руку. Главное больше не прибавить уже к напортаченному ничего ещё. В кабинете его явно не ждали. На его месте, за столом, восседал важный Тимка, давая деду Илье возможность застелить диван и прикладывая ухо поочерёдно ко всем многочисленным трубкам.
        — О, тут новый хозяин телефона,  — поймал Мозговой, испуганно сползающего из-за стола внука.  — Куда? Посадив на колени, легонько прижал к себе.  — Сейчас позвоним военному начальнику папки твоего и напугаем его.
        — Что ты собрался делать Тимофей?  — насторожился Дубов.
        — Сына отпрошу, Илья, на пару дней.
        Дубов засомневался такому решению:
        — Может не надо пока светить парня?
        Тимофей пожал плечами.
        — Шило в мешке не утаишь. На глазах дивизиона легенда стала реальностью. Так пусть уж сразу врубаются.
        — Ты боишься потерять завтра Лизу?  — догадался наконец-то тот.  — Поэтому и сказки тут рассказываешь.
        — И это тоже. Пока он здесь, она не двинется с места.
        — Давай.
        Мозговой оседлал аппарат.
        — Найдите мне командира полка ПВО.  — Попросил он телефонистку. Я не знаю кто это. Узнайте.
        — Ткаченко,  — подсказал внук.
        — Ткаченко, подсказывают знающие товарищи мне.  — Подмигнул он внуку. Разобрались. Отлично. Я подожду. Давай соединяй.  — Алло, это Мозговой, беспокоит. Какой? Что так много с такой фамилией в Норильске людей? Врубился? Отлично, раз поняли какой. Народ и армия должны жить в мире и дружбе. Помогать друг другу. Понятно, что это трёп. У меня просьба имеется. Помоги полковник. Готов слушать?! Уже хорошо. У тебя на «Затоне» есть командир. Илья Седлер. Дай ему отпуск на пару суток. Это мой сын. Отплачу вам за это, всем чем не запросите. Отныне я самый рьяный защитник и помощник армии! Я тебя уверяю! Как это случилось, тебе замполит расскажет, позвони на «Затон». Могу, я оставить у себя на пару дней сына? Спасибо командир. Я твой должник.
        Трубка, ещё покрутившись в руке Мозгового, легла на рычаги.
        — Порядок?  — улыбнулся Илья.
        — Вот и всё,  — чмокнул Тимофей внука в щёку.  — Иди на диван к деду, а то замёрзнешь.
        — Кто б сомневался,  — улыбка опять тронула лицо Ильи, прижавшего к себе подскочившего внука.  — Попробовал бы он отказать. До министра обороны за час дошёл бы и трубку, как следует, на аппарат не успеет пристроить полковник, а втык уже готов.
        Мозговой, боднув пару раз визжащего внука, крякнул:
        — А как же! Могу я хоть раз в жизни воспользоваться своим положением!?
        — Ты головную боль, зачем замполиту организовал? Целую ночь объяснений теперь с командиром полка ему устроил, не иначе.
        Он подмигнул Тимке и выложил свой подход к сему вопросу:
        — Чего тянуть. Замполиту по уставу полагается мало спать. А тот пусть сразу в курс входит.
        — Ах, какой ты коварный!
        Мозговой уточнил:
        — Заинтересованный. Вам тут не тесно будет, может помочь разложить?
        Дубов многозначительно указал на дверь.
        — Поместимся. Иди уж, не тяни, Лиза ждёт.
        Мозговой сделал шаг, два… и встал.
        — Если честно, то боюсь. Ждёт ли, это вопрос?
        — Не паникуй. На тебя это не похоже. Хотя, отчёт придётся предоставить… Ведь, как из окна выскочил, так и на целых тридцать с гаком пропал…  — Посмеивался Дубов.
        — А чего ты по окнам дед лазил?  — Тут же поймал интересную информацию на ухо внук.
        — Дверь забита была.  — Придумывал на ходу правдоподобную отмазку Тимофей.  — Болтает тут дед Илья почём зря, совсем не по теме.
        — Топай,  — развернул его к двери, смеясь друг.  — Ты нам спать мешаешь.
        Лиза стояла у окна, за которым горел заревом Норильск. Всю полярную зиму, начиная с осени, улицы светятся всеми цветами радуги днём и ночью, даря людям средь холода и темноты тёплый свет и иллюзию праздника. Настоящая сказка произошла с ней сегодня. В этом холодном полярном крае распустила свои волшебные цветы не планируемая весна. Но неожиданность встречи и радость от неё, какими бы бурными не были, а улягутся, но вот вопрос, как жить дальше. Как раньше не получится, но новое тоже упёрлось в проблемы. Что же будет с ней, Лизой, и её жизнью теперь.
        Тимофей, струсив и не став её трогать, торопливо раздевшись, прошёл в душ. Потянув время под обжигающими струями, он вынужден был, накинув халат, выйти. Не сидеть же, в самом деле, под душем всю ночь. К тому же он, как никто знает то, что надлежит решить ему, никто другой решать за него не будет.
        — Ты, почему не ложишься,  — решившись, обнял, прижав к себе желанную женщину.
        — Тимофей,  — начала она и замолчала, поняв, что не сможет сейчас, как и в прошлые годы оттолкнуть его. Власть этого мужчины над ней сильнее, её обид и воли.
        — Ничего не желаю слушать,  — уткнулся он горячими губами в ухо.  — Я всю жизнь любил только тебя.
        — Мне страшно, между нами целая жизнь,  — прошептала она, теребя отвороты халата на груди.
        У него опять хватило ума скрутить свою прыть и настойчивость. Приобняв её он уж очень спокойно сказал:
        — Мы не будем торопиться, если для тебя это сложно. Расскажи мне о сыне, каким он маленьким был?
        — Я попробую,  — проглотила она булькающий в горле комок.  — Что ж тебе рассказать? Хотя вот… слушай. Шофёром всё хотел быть. Сосед особиста возил. Часто приезжал на машине на обед. «Бобик» такой. Посадит его в машину, довезёт до перекрёстка, а он бежит обратно радостный в припрыжку. Дома же примостится к умывальнику. Помнишь, «мойдодыры» такие были. Дверцу откроет, ведро вытащит. Сядет на положенную, на бок табуретку. Веник к стене за умывальник воткнёт, это у него рычаг, крышка от ведра,  — руль. Ещё и отломит от веника палку.
        — Зачем, вроде бы уже все атрибуты автомобиля на месте?  — усмехнулся он.
        — Вот не догадаешься. Сигарету в зубы и рулит. На мужика хотелось походить. Чей пример перед глазами был, того и копировал, подражал.
        — Лиза, ты жила с тем шофёром?
        Лиза отпрянула, но цепи его рук не разорвала.
        — Тю, голова умная, вон на какие высоты выскочил, а в ушах ветер гуляет. Да я, как тебя увели, в глыбу льда превратилась. Может и твоим рукам не под силу будет тот лёд растопить. Нет, ну на фига придумать такое, Мозговой…
        Счастливый смех, сотрясающий его тело, передался и ей. Дышать становилось всё труднее от его сильных рук и горевших на щеке губ. Но Тимофей не торопился. Пожелав ещё рассказов о мальчишке. Он корил себя за сорвавшиеся с губ слова ревности. «Хорошо, что обошлось, выкрутился. Вот идиот, сам себе в бабах не ограничивал, в монахах не ходил. А тут, если она не хитрит и всё правда, всю жизнь одна Лизка прожила. Только моя и больше ничья получается».
        — Не знаю, что тебе ещё рассказать,  — старалась она ещё припомнить то, что можно ему знать.  — А, вспомнила. Стирку развела. Ходила в колодец за водой, а он крутился рядом. Возвращаюсь с ведром к колодцу, а в нём круги. У меня ведро из рук выпало, дыхнуть не могу. Кричу, а голоса не слышу. Хозяйка дома с крыльца видит что-то со мной не то, прибежала, я ей на колодец показываю, а говорить не могу. Она, как завопит.  — Илья, паршивец, иди сюда. Где ты, Илья? Он из-за угла хаты и выползает. Оказывается проказник бросал в колодец камешки, а увидев меня спрятался, чтоб не получить за безобразие. Я хворостину вырвала и дала ему на всю катушку.
        — Намаялась ты родная,  — нашёл он её губы.  — Лизонька, как я по ним соскучился. В лагере лежим, колотун достаёт, а я как вспомню твои жаркие руки, что втягивали меня в окно, а потом держали в плену до утра, в жар бросает.  — Забывшись, шептал он.
        — Опять?!  — напряглась она.
        — Лиза, я жил этим и выжил благодаря огню обжигающих воспоминаний.  — Подняв нужную ему не меньше жизни женщину на руки, понёс в кровать.
        — Это давно было,  — прошептала она.
        — Тебе всего-то ничего, с чего ты так пасуешь. У нас ещё будь здоров времени, чтоб начать всё сначала.
        — Заманчивое предложение.
        — Лиза, завтра, всё будет лучше, чем вчера. Так говорит обычно наш мудрый народ. Это неожиданность и нервы всё сейчас комкают.
        Впервые за долгие годы одиночества, её тело дрогнуло под горячими, немного робкими, но безумно ласковыми мужскими руками. «Робость, это, наверняка, не надолго, а в остальном, Тимка не меняется! Пусть, что уж будет теперь то, может и получится, я не железная. Устрою себе праздник. Отлюблю за все холодные годочки. Всего-то одна ночка, что с меня убудет. А, что если он завтра рассмеётся мне в лицо? А ладно, как в той детской песенке поётся: «неприятность эту, мы переживём». Тимка стоит того. Баба я или нет. Господи, я уже и забыла давно об этом».  — Уговаривала она себя, боясь этой ночи и страстно желая её.  — «Эх, разметали нас по свету ветерки, как я была счастлива с ним, может он прав и надо попробовать начать всё с того, на чём остановились. А на чём остановилась моя радость? На «чёрном воронке», что увёз его. Выскользнул из моих горячих рук в окно и попал в лапы чудовища. Что получается? Надо крепче стиснуть объятия. Только хватит ли поруху? Наскребу!»

        Вечер вопросов и ответов

        За столом казалось, что всем пороху хватит только донести голову до подушки и сон обнимет, беря в ласковые объятия сам, но оказалось, что никому в эту ночь не до сна. Придя на кухню за соком для Лизоньки, Седлер застал там Илью Семёновича, пившего чай.
        — Не спится, Илюша?  — спросил он зятя.
        — Лиза пить хочет.
        — Тимка спит, не волнуйтесь.
        — Не в этом дело… Как-то не по себе…
        — Вот и я тоже с мятой чаёк пью. Сижу один сумерничаю. Отец тебя на два дня от службы отмотал.
        — Илья Семёнович, а вы не знаете, где у отца фотоальбом. Я б посмотрел.
        — Ты неси жене сок, а я поищу фотографии. Раз такое дело посумерничаем немного вместе.
        Но Лиза, услышав от мужа про фотографии, увязалась тоже следом. Они сидели, тихонечко втроём, разглаживая пальцами и пропуская через глаза и сердце целую жизнь.
        — Как же вы так долго находились не в ведении отношений отца и мамы?  — не удержался от вопроса Дубову Илья.
        — Очень даже просто. Я глупый влюблённый был. Влюблённые всегда немного сумасшедшие и глуповатые, это уж как заведено. Такой интеллигентик хиленький, а он разбитной пацан, весь приблатнённый, победами не хвастался. Мне было невдомёк, что у него давно уже к ней ключик подобран. Никогда ж никто их вместе не наблюдал. Я обхаживал, портфель таскал, да пузыри на неё пускал, а он наблюдал, усмехаясь. Вот такой уж он был. Ей хотелось его наказать или позлить, она со мной в киношку идёт. Я балдею, гордый, всего распирает, красавица Лиза рядом со мной, а он хлопает меня по спине и ухмыляется. Мне глупому и на ум не падёт, что там всё на жизнь закручено.
        — И вы не обижались на них?
        — За что, он мой друг, а она моей мечтой была, сном, сказкой.
        — Наверное, вы правы.
        — Жизнь доказала, что так и есть. Лиза всю жизнь любила и ждала твоего отца, а он её искал. О тебе мы не знали. Он и из лагеря пытался бежать, чтоб её спасти от Бориса, когда мы додумались, за каким лядом оказались закрытыми за колючкой. Через что ему пришлось пройти после побега, даже рассказывать нельзя. На побег бывалые зеки не решаются, а он пошёл. К тому же у судьбы всё расписано по пунктикам и разложено по полочкам. Я встретил свою любовь на «Затоне».
        — Папа,  — взяла отца за руку дочь,  — а маминой фотографии нет, хоть малюсенькой?
        — Откуда Лизок, но я тебе обещаю, вернусь в Москву, доберусь до архивов, сейчас я могу это сделать, будет тебе фото. Ты такую силищу во мне разбудила. Переверну всё, но найду. Тут Лиза Седлер подсказала найти охранника, надо узнать, куда он Таню закопал, чтоб сделать, как положено по христианским законам могилку.
        — Ты найдёшь его?
        — Найду доченька.
        — Расскажи, как ты маму встретил?
        — За водой ходила в протоку. Стирали они для охраны. Вижу, идёт девчонка. Согнулась в три погибели и качается под коромыслом. Вёдра огромные. А у неё температура была, её аж водило. Вода ледяная, сколько ей того плескания в ней хватило, чтоб простыть. Мимо бежал, взял, помог. Губы спёкшиеся разжала:- «Спасибо». Глаза горящие подняла, я и пропал. Враз, и Лиза в какой-то дальний уголок сердца уползла. И «Затон» не таким адом показался.
        — Какая она была?
        — Старенький ватник. Клетчатый платок. Платье вылинявшее. Серое или синее в белую крапинку. Сапоги стоптанные. Косички бубликами с двух сторон тряпочками закручены. Беленькая, как одуванчик. Маленькая, смешливая, на щёчках ямочки. Закрою глаза и её вижу, даже годы не стёрли из памяти её улыбку. И такая любовь бывает ребятки. Лизонька, ты очень на неё похожа.
        — Я ходила по «Затону» и чувствовала душой ваше там присутствие. Это не возможно объяснить. Но как будто что-то тёплое, близкое, родное всегда находилось рядом со мной.
        Взволнованный Дубов, взял руки дочери в свои. Сидевшая на коленях мужа Лиза, вложив маленькие ладошки в большие руки отца, смотрела сейчас на него глазами Тани Петровой. Охнув и поцеловав дочь в эти глаза, он, торопливо ушёл, оставив ребят одних разбираться в прошлой жизни смотрящей сейчас со старых родительских фотографий.
        — Интересно, как у них сладится,  — потёрся подбородком Илья о плечо жены.
        — Ты об отце и маме?
        — О ком же ещё. Она всю жизнь его ждала, теперь я понимаю это, а когда-то злился на неё за то, что замуж не выходит. Хотелось, чтоб всё правильно и как у других пацанов было.
        — В гостиную на диван не ушла, значит, старая любовь поймала в сети.
        — Никогда б не подумал, что матушка способна на такую безумную любовь, всегда казалась холодной и неприступной.
        — Это тип женщин принадлежащих одному мужчине и горящих только в одних руках.
        — А ты?
        — Разве не понятно?
        — Пока нет, пойдем, проверим.  — Поднял он её на руки.  — Сейчас всё, малышка, будет непременно ясно.
        Лиза, покачавшись на руках Тимофея Мозгового, как в люльке, осторожно опущенная им, утонула в пуховых подушках.  — «Какие огромные. Не люблю такие, жуть. Кто, интересно, ему всё это обставлял и покупал? Конечно бабы, только какие? Не может быть, чтоб у Мозгового не было гарема. Но мне наплевать на это. Сегодня он мой, а там посмотрим».
        — Лиза, Лиза,  — шептал он, вслушиваясь в её имя.  — Я распущу тебе волосы. Ухватился он за шпильки вынимая, одну за другой.
        — Распускай,  — запоздало разрешила она.
        — У тебя дивные невероятно густые волосы, не одной женщины я не встречал с такой гривой. Они пахнут женщиной и травой.
        — Крапивой.
        — Лиза,  — бродил он губами по её щекам,  — Лиза.
        — Да.
        — Лиза, он мне мешает, я сниму с тебя халат?
        — Раз мешает, куда же деваться, сними,  — улыбнулась она.  — Тебе, твой не мешает?
        — Сними сама, как тогда в той жизни до «чёрного воронка». Когда приходилось собирать с пола пуговицы от моей рубашки.
        — Теперь понятно, почему ты постарался нарядиться в халат. Пуговиц пожалел. Ну, будь по-твоему, держись.
        Секунда и её проворные руки, сбросив с него халат, потянулись за остальным. Это подняло шлагбаум, развязав ему руки. Её коротенький, шёлковый халатик для него перестал быть препятствием. Отпустив тормоза, он ринулся к её губам.  — Люби, прошу, люби меня,  — стонал Тимофей. Его руки ушедшие в свободное плавание рвали застёжку лифчика, торопясь к пылающей груди.  — Лиза, она моя, только моя. Господи, как она красива. Я ночью просыпался весь мокрый от своего семя, когда видел её во сне. С годами она стала ещё прекраснее. У этой красоты только один хозяин, я.
        — Ты ошибаешься, ей пользовался ещё один мужичок, дорогой.
        — Кто?  — подскочил, как ужаленный Тимофей, уязвлённый в самое собственническое нутро.
        — Твой сын.
        — Лиза, нельзя же так пугать, можно и инфаркт запросто организовать. Илюха не считается, и когда это было. Годы не властны над твоим телом. По-прежнему дрожит животик под моей рукой. Значит, ты не так ко мне холодна, как хочешь это показать. Вот так поглажу грудь, и ты уже стонешь. Повернись, моя ягодка, на бочок, какие волнующие бёдра. Дай я их поласкаю. Не зажимайся. Помнишь, как сама брала мою руку и ласкала всё, что тебе хочется. А сейчас сделаю я это сам. Попробую угадать, что тебе больше всего хочется у меня полюбить. Видишь, я ничего, малинка моя, не забыл. Ты уже неровно дышишь. Какой изгиб спины, а попка, как булочка. И всё это ждало меня, чтоб оттаять.
        Ночь светила в окно разноцветными огнями ночного города, совсем не оставляя Лизе лазеек и щелей, куда бы она могла спрятать свои возрастные изъяны от его нетерпеливых рук и внимательных глаз. «Пусть,  — махнула она, отчаявшись стать незаметной и невидимой,  — куда деть годы».
        — Не дёргайся.
        — А ты не смотри на меня.
        — Почему, ты так красива.
        — Не смеши меня.
        — Я люблю тебя.
        — Тимоша.
        — Я тут радость моя, с тобой. Похозяйничай на моём теле, как это ты любила делать тогда. Приди в гости в мой ротик.
        — Тимофей мы сходим с ума.
        — Не страшно, ведь оба.
        — Вот уж не думала, что это когда-нибудь повториться.
        — А я надеялся опять попасть в кольцо твоих жарких рук. Ну-ка обними меня, закрой глаза, чтоб они тебе не мешали, и отдайся страсти.  — Через полчаса он смеялся, целуя её смущённые глаза,  — Лизок, я зря растопил тебя всю. Надо было частями, а то не справлюсь. Вот у кого возраст на это дело влияет, так это у мужика, а ты как была в полном порядке, так сейчас ещё и аппетитнее стала.
        — Ага,  — улыбалась она,  — перезрелая ягода завсегда вином отдаёт.
        Он, приглушая смех ладонью, хохотал. Ночь испарялась, а до покоя дело так и не дошло.
        — Что ты скажешь, если я попрошу добавки, к сладкому,  — прошептала она, покусывая его ушко. «Если грешить и пользоваться им, то по — полной программе. А почему бы и нет!? За раз отлюблю и всё»,  — кружилось в голове.
        — Постарайся сама себе помочь. Я уже не тяну. Сделай, как это ты делала в молодости, когда выжимала из меня все соки. Припомни, воспользуйся своими проворными пальчиками. Организуй из меня бойца.
        — Ты меня толкаешь на разврат.
        — На жизнь, солнце моё!
        — Мне просто хорошо с тобой лежать, если б ты даже читал книгу или смотрел телевизор. Это совсем не важно. Просто чувствовать твоё тепло, дыхание, голос,  — уже большое счастье для меня.
        — Ты, как дорогое, спрятанное про запас, старое вино. Неизвестно что найдешь, открыв бутылку ту, чудное вино или уксус?  — Повернулся он, обдавая жаром к ней. До всего этого, что нафантазировала ты, у нас ещё масса времени, а пока гори, ягодка, и сжигай меня.

        Работа, дама без души

        Усталые глаза страсти слепило только утро. Которое по всем законам природы должно было их бодренько раскрыть. К обеду, проголодавшегося Мозгового разбудили лучи солнышка, пробивающиеся в полураскрытое пространство между тяжёлыми портьерами, создававшими смутный полумрак. Он уставился в эту светлую щель, в которой виднелся кусок голубого неба и паутина облаков. «Как хорошо-то!» Осторожно высвободившись из горячих объятий любимой женщины, отправился на кухню. Где по всему видно хозяйничал с утра только Дубов с внуком. Родители, которого, на данный момент, тоже пока не просматривались. «Сын с невесткой спят, поди, вот Илюха и возится с пацаном.  — Усмехнулся он.  — Чем ему ещё и заниматься-то». Завтракая, он слышал, как кричал в трубку Илья:- «Оставьте этот вопрос. Решите позже. Ничего с вашим вагоном дел не случиться. К другому паровозу всё равно не прицепите. Придёт, разберётся. Можете вы понять, человек жену нашёл, сына. Не будет его до обеда, испарился, исчез».
        — Что там?  — вырос он за спиной друга.
        — Надоели черти, привыкли, что тебе можно день и ночь на работу добыть.  — Ворчал Дубов.  — Думаю, обвала до обеда не будет. Как Лиза?
        — Притёрлись. Силы набираться пришёл. Проголодался. Давай посидим, кофе попьём.
        — Тимку в кабинете без присмотра оставил.
        — Дверь открой, чтоб просматривался, большой же мальчонка уже.
        — К тебе электрическую лампочку можно подключать, светишься весь.
        — Ну. Веришь, сколько баб имел, ни одна не заводила меня так, как Лизка. Сколько ж лет прошло, а как в омут. Дотронулся до её груди и забыл обо всём. Ребята спят?
        — Спят, вчера допоздна твой альбом с фотографиями смотрели. Илюха, всклокоченный, конечно. Естественно, хочется мужику многое о тебе знать. Скажет «отец» и вслушивается в слово. Он так на тебя похож. Овал лица, губы, нос, разрез глаз, фигура, плечи. Повернёт голову, я улыбаюсь, твоя копия. Постарался ты на славу, Лизиного ничегошеньки.
        — У самого удивление с рожи не сползает. У меня сын!
        — Внук!
        — Ты прав, внук. Кто б вчера такое сказал, не поверил.
        — Это кому приготовил?  — поднял Дубов заставленный едой поднос.
        — Лизе, разбужу, пусть кофе попьёт, позавтракает.
        — Иди, пои.
        — Успею.
        — Пользуйся, пока жизнь шанс даёт.
        — Ещё какой!
        — Мне уже этого никогда не испытать. Только если там,  — поднял Дубов глаза в потолок,  — остаётся надежда на встречу. Если есть она та загробная жизнь, то конечно, но шансов сам понимаешь на это мало.
        — Илья…
        — Торопись, кофе остынет.
        — Дед,  — донеслось из кабинета,  — дед, куда ты пропал, иди сюда.
        — Я за это вот не знаю, как жизнь отблагодарить. Слышишь, музыку — «дед». Беги к Лизе, не теряй время, буди, потом отоспитесь.
        Тимофей виноватым поцелуем, попробовал разбудить Лизу, сладко спящую в обнимку с подушкой и улыбающуюся во сне чему-то хорошему. Испуганно заморгав сонными глазами, женщина потянула на себя одеяло, пытаясь хоть как-то прикрыть наготу.
        — Не надо, ягодка,  — поймал он её руку.  — Эта грудь кормила моего сына. Я хочу её отблагодарить,  — припал он к тёмным соскам тут же затвердевшим, под его жарким языком.  — Слаще халвы их вкус.  — Простонал он.
        — Тимофей, не сходи опять с ума.  — Резко отстранилась она.  — Зайти могут, и кофе остынет,  — уже смущённо, оправдываясь, добавила еле слышно.
        — Чёрт с ним, принесу ещё. Мы целую жизнь промучились вдали друг от друга. Я другого завтрака хочу.  — «Исчезло время, испарилось,  — думал он.  — Ночь пролетела незаметно и утром опять блуждаю в тумане, не хуже юнца. Я никогда не думал, что бывает так приятно целовать тело, что оно может быть таким желанным, вернее забыл об этом. Пользоваться женщиной и любить — это всё-таки разные вещи».
        «Мы полдня провели в постели, я ненормальная растворилась в его ласках и поцелуях. Как начали с вечера целоваться, так и целуемся, с ума спрыгнуть можно, что я творю».  — Мучилась Лиза, не выпуская из своих сетей желанного мужчину.
        — Ты не устала?
        — А ты?
        — Губы не болят?
        — А у тебя?
        Решила первой не сдаваться она. «Ну, ладно, продолжим, если ему так хочется. Посмотрим, кто первый запросит пощады». До обеда их действительно никто не трогал, но дальше жизнь оттеснила прошлое своим мощным потоком дел. Илья Семёнович сам постучал в дверь.
        — Тимофей, поднимайся, а то телефоны взорвутся. Бомбят и Москва, и Берлин. Я уже не говорю о городе и комбинате. Дудинка и Красноярск тоже хотят слышать твой голос. Хатанга и та выкликала на связь.
        — Слышу, не кричи так. Уже лечу. Приготовьте перекусить.
        Поймав насторожённый взгляд Лизы и успокаивая женщину ласковыми поцелуями стараясь спокойно сказал:
        — Лиза, мне надо идти.
        — Я понимаю.
        — Ты полежишь, или пойдёшь, пообедаешь со мной?
        — С тобой.
        — Тогда я купаюсь и бегу. Или ты тоже со мной?
        — С тобой, я тоже постою под тёпленьким душем подумаю.
        — Тебе не о чем думать, ты остаёшься. Сына я на два дня отпросил. Так что купайся так, ради удовольствия.
        Но Лиза не могла не думать. Есть вещи, которых лучше ему не знать. За многие холодные годы впервые опять почувствовала себя женщиной и жалость к себе захлестнула. Столько лет прошло мимо. Рот и глаза жгла горечь. Женщиной может сделать только мужчина, любимый мужчина. Ведь могло случиться так, что никогда не встретились, а какая огненная была ночка. Вдруг откуда-то пришла обида за то, что это произошло только сейчас спустя столько лет, и страх сковал сердце, что этого могло не быть вообще, и опалила радость оттого, что это всё-таки случилось. Комок, бродивший внутри, подкатил к горлу, защипало в носу и из глаз закапали слёзы. Лиза, подставив лицо под хлещущие её струи старалась скрыть эту бабью дурь от Тимофея, но не удачно.
        — Лиза, ты что, плачешь?
        — Тебе показалось.
        — Лиза, что произошло, мне казалось, ты счастлива?
        — Не обращай внимание.
        — Что я сделал не так?
        — Ты здесь абсолютно не причём.
        — Но слёзы?
        — Я жалею себя. Вся жизнь прошла без любимого мужчины и таких ночей, что подарил ты мне сегодня.
        — Ягодка моя, мы будем с пользой использовать всё то время, что нам осталось.
        — Но у тебя была какая-то своя жизнь до нас с сыном. Мы всё поломали…
        — Забудь. У меня не было без тебя никакой жизни.
        Квартира гудела, что растревоженный улей. После гробовой тишины хозяйничавшей здесь постоянно, это топило счастьем душу. Бегал по своим делам Тимка. Слышался смех и голоса. Тянуло домашними приготовлениями с кухни.
        На кухне Лизонька, ожидая их прихода, накрыла стол. Не разливая, правда, по тарелкам борщ. Мало ли, задержатся, а всё остынет.
        — Добрый день,  — улыбнулся семье Мозговой.  — Сразу чувствуется бурлящая в доме жизнь, да Дубов. Пахнет блинами и борщом. На кухне бушуют кулинарные страсти.
        — Ой,  — схватилась невестка, нырнув в духовку.  — Чуть не просмотрела. Коржи на торт. Вечером к чаю как раз пропитается.
        — Как в раю. Лиза, проходи,  — вытянул он из-за спины смущённую, простоволосую, в коротком шёлковом халатике Лизавету Александровну.  — Кормите, не томите, чем собрались, пахнет, язык проглотишь. Лиза, садись рядом.
        — Тимофей поспеши, машина внизу, у подъезда ждёт.  — Поторопил Дубов.
        Работа, работа, работа. На первое, второе и третье, одна работа. Он привык к тому, что она занимала главное место в его жизни, возможно, этим и спасая его. Но когда он был один, принадлежал и отдавался ей одной полностью — это было одно, а сейчас, когда у него семья это совершенно другое и надо пересматривать свои подходы к устоявшимся вещам. Теперь он понимает, что такое отношение будет совершенно не правильным, так как он жил при наличии семьи быть не должно. Но сразу, сходу, корабль, следующий старым курсом, так запросто не развернёшь. Он постарается сделать так, что работа будет только частью жизни, но не самой ею, как это было до вчерашнего дня. Ведь, если она будет вытеснять счастье и укорачивать полноправное время семьи и отнимать часы общения с любимой женщиной, значит, это сигнал и в жизни всё идёт не так, как положено природой. Нарушено равновесие сфер, нет гармонии и удовольствия в жизни. Тогда надо срочно, бегом, если ты не совсем дурак, все свои подходы к работе пересматривать. Думая обо всём этом он, резал домашнюю вкусную отбивную, гладил колено Лизы и, посматривая на свою
разросшуюся семью, улыбался.
        До входной двери пошли его провожать только Лиза и Тимошка. Все остальные предусмотрительно остались на местах. Поцеловав Лизу и потрепав внука, он сбежал вниз. Лизавета Александровна постояла у закрытой двери, прислушиваясь к топоту сбегающих по лестнице ног. Она ещё горела от его рук и поцелуев, но рядом его уже не было. «Как будто счастье привиделось. На подобие снов, в которых она, сильно отталкиваясь от земли летала кружа над землёй в поисках его. Но откуда такая паника, вот же Дубов здесь, с нами, значит, всё же реальность. Непременно откроется вечером дверь, и он появится перед ней вновь». Дубов предложил, чтоб не скучать поехать на озёра, погулять по расположенным там турбазам:- «Сколько вы тут уже, а практически кроме своего затона ничего не видели. Будем наслаждаться жизнью». Семья не возражала. Дубов был прав, ребята, конечно же, не подозревали, что рядом было такое великолепие и красота, не рождённая природой, а уже сочинённая и воплощённая в реальность людьми. Настоящие тропики. Купались в бассейне спроектированным и устроенным под озеро и даже загорали под лучами искусственного
солнца. Все были страшно довольны.
        — Ребята посмотрите, какие оранжереи и зимние сады,  — охала Лизавета Александровна.  — Господи, да у вас тут тропики, не иначе. Цветов-то, цветов, листья с зонт. Ой, Тимоша не трогай, нельзя. Лиза, Илюша смотрите за ним.
        Илья с Дубовым, взяли в оборот Тимоху, чтоб не умудрился попасть в какую-то халепу лазая под декоративными кустами с невероятного размера листьями.
        — Лизавета Александровна,  — шепнула ей на ушко, краснея, невестка, немного отстав от отца с мужем,  — вы так изменились, помолодели, глаза блестят, улыбка на губах играет.
        — Лизонька, детка, тебе не понять, что такое Тимофей Мозговой. Представь себе трёхкратного своего Илью.
        — Никогда бы не подумала, что может быть кто-то ненормальнее Седлера.
        — Его отец.
        — О чём шушукаетесь девочки?  — обнял их Дубов.
        — Где Тимка?  — напугались женщины, закрутив головами.
        — Успокойтесь, он с отцом.
        — Пап, где они?
        Она назвала его отцом и покраснела. Как музыка в её ушах звенит оно. Довольный Дубов притянул дочь к себе и, улыбаясь, стал рассказывать:
        — Опять плавать пошли. Он Илью замучил. Там ещё водопад включили.
        — Это вы зря постарались. Его теперь не выловишь,  — поправила причёску Лизавета Александровна.
        — На тебя потрясающе действует Мозговой, ты за ночь помолодела.
        — Вот и я ей папа, только, что это сказала.
        — Не смущайте меня,  — отбивалась от их комплиментов она.
        — Пойдёмте в солярий покалимся немного, а то я тут всё лето замотанная в платках просидела. Мошкара на затоне зашкаливает все допуски. Дубов, почему ты не вернулся в Москву?
        — Мы вернулись. Только никого не нашли и никому не были нужны. В стране чехарда. Кого отпускают, кого наоборот сажают. Главного особиста хлопнули. Вождя таскают туда сюда. Нас ожидал весёлый сто первый километр. Слышала? Вот посмотрели мы на всё это кино и поехали туда, где есть нужда в наших руках, головах. Где мы равноправные граждане своей страны. Где правит всем только умение работать и твой характер. Здесь всем нет дела до того, что делается в золотых палатах столицы. При любом раскладе задачи всегда остаётся три. Выжить, сражаясь с суровой природой. Строить город любыми силами. И добывать руду.
        — Всё в этой спирали жизни перекручено. Мы, коренные москвичи, скитаемся по чужим углам широких российских просторов отвергнутые ею, нашей столицей. А она матушка, принимает к себе чужих всё новых и новых детей, игнорируя нас.
        — Это так, но у нас теперь с Тимофеем есть в Москве свой причал.
        — Илюша, ты, когда уезжаешь?
        — Дня на два ещё задержусь, побуду с вами, тогда уж и в Москву можно.
        — Так скоро?
        — Работа. На будущее лето твой Илья поступит в академию, и ребята переедут ко мне. Вы тут с Тимофеем останетесь одни.
        — Ты говоришь о нас с Мозговым, как о целом.
        — Разве не так?
        — Не знаю.
        — Что тебя смущает?
        — У него была своя жизнь. Мы с сыном вклинились в нее, неожиданно перекроив и поломав.
        — Лиза, не дури. Я всю жизнь около него. Он тебя любит. Семью не завёл. Были бабы не без этого. Я думал, у вас всё сладилось. Вы таким счастьем лучились сегодня оба. Он предлагал тебе зарегистрировать брак?
        — Да. Но это было вчера замешано на эмоциях.
        — Сегодня будет тоже. Не глупи. Любишь, не теряй времени, у вас, его и так осталось мало. Живите.
        — Доживём до вечера, посмотрим.
        — Может, стоит подумать о переезде в столицу?
        — Илюша, ты опять. Это как он решит. Я тень его. В молодости ею была, а сейчас уж что и говорить. Жизнь сыну отдала, а закат жизни, если получится ему. Этот год ребята тут пробудут под нашим присмотром, а на будущий год сам же сказал, дети под твою опеку и глаза пойдут. Скучать тебе там не придётся.
        — Спасибо.  — Прижал он её руку к губам.
        — Так будет правильно. Этот год, ты к нам сюда будешь прилетать, а с будущего мы к вам в столицу. «Я говорю к нам, а как оно будет».  — Колотилось сомнением сердечко.
        — Ты не представляешь наше вчерашнее состояние, нас затрахало одиночество. Столько затрачено усилий на твои поиски и всё впустую. Вдруг трах бах, ты на затоне, ещё с сыном и моей дочерью. Вчера ты вылечила наши искорёженные лагерем и морозом души. Подарила не только радость Тимофею, но и мне дочь, внука, семью.
        — Илюшка, ты ничуть не изменился, всё такой же нежный романтик,  — провела она по его немного вьющимся волосам рукой, встав на цыпочки, чтоб достать. Внук тебя этим напоминает. Джентльмен сил нет. Вчера только Тимофею об этом говорила. Хорошо мол, что шалопутную кровь Мозговых, перемешала кровь Дубова, рассудительная и спокойная.
        — А он?
        — Сопит. Ты же Мозгового знаешь, делиться ни с кем не хочет.
        — Это точно, так и есть.  — Хохотнул он.  — За что ты его так полюбила, а?
        — Что в нём было, за то и полюбила,  — лукаво усмехнулась она.
        — Ребята идут, выловили вдвоём своё чадо из водопада,  — обрадовался он.
        — Дед,  — завопил тот, увидев Дубова ещё издалека.  — Дед, ты разрешил, а они поймали. Он ныл во всю мощь, обхватив деда за ноги и требуя немедленного восстановления справедливости.
        — Тим, я только дед, а они родители,  — присел к нему он.  — Не могу нарушить их слово.
        Мальчишка насупился и потребовал от деда решительных мер:
        — Заставь, они твои дети, должны же в таком разе старших слушаться.
        — Надо подумать как?  — сдерживая смех, старался успокоить внука Дубов.
        — Всыпь им, чего тут долго думать-то.
        — Они уже переросли ремень. И я не имею на них теперь никакого физического влияния. Но я тебе обещаю, приедем сюда ещё раз. Давай сейчас поторопимся, дед Тимофей ждёт нас на ужин в ресторан, а там маленькие крокодильчики есть.
        — Настоящие?
        — С чего бы мне врать.
        — Тогда ладно.  — Заторопился Тимка по аллее на выход.  — А на чем мы поедем?
        — На «Волге».
        — Ура!
        — Привык на затоне: лодка, катер, вездеход, вчера вертолёт. Ребёнок отвык уже от нормальных машин,  — вздохнула Лизавета Александровна. Переживём эту зиму и дуйте ребятки в академию. Всё, что можно мы уже в тундре нашли. Дубов, тебя, кажется, ищут.  — Заметила она бегающую в поисках их привлекательную молодую женщину.
        — Это заведующая комплекса, что мы сейчас гостили. Наверное, хочет поинтересоваться о нашем впечатлении при пребывании тут.  — Поторопился он с объяснениями.
        — Ну-ну поделись.  — Опустила глаза Елизавета Александровна.
        Та, наткнувшись на них, остановилась в нерешительности, прячась за пышными кустами и соображая, по-видимому, как поступить. Помаявшись, и неловко потоптавшись, всё же окликнула.
        — Илья Семёнович, можно вас на минуточку?
        — Ребята, Лиза, извините. Я сейчас.
        Подойдя к ней, он смотрел, на мнущуюся в нерешительности женщину, ожидая продолжения разговора. Зачем-то ведь звала…
        — В чём дело Маргарита?
        — Кто это?  — требовательно взлетел её подбородок в сторону гостей.
        — Семья Мозгового.
        Её удивление было написано на лице, она с трудом выдавила:
        — Вы шутите?
        Дубов развёл руками:
        — Об этом завтра будет шутить весь город, а вам я выдаю ту информацию сегодня.
        — Откуда, он всегда был холост,  — схватила она его за локоть.
        В голосе его звучал металл:
        — Это его жена, сын, внук.
        — Невероятно.
        — Прекрасно.
        — Не смешите меня, мои конечности уже трясёт.
        — Это от радости за Тимофея?
        Она раздражённо фыркнула:
        — Сейчас… Какой чёрт её принёс и откуда?
        — Какая тебе разница,  — недовольно буркнул он, пытаясь вырваться из цепких лапок женщины и уйти, но не тут-то было. На этот раз она преградила ему дорогу, пытаясь выжать по максимуму.
        — Они что, собираются тут у него жить?
        Не довольный, он вынужден был продолжить разговор.
        — Безусловно. Он их всю жизнь искал.
        Она приблизилась к нему вплотную.
        — А как же я, наши с ним отношения.
        Он торопливо сделал шаг назад.
        — Это не моя компетенция, но думаю, придётся свернуть. Мозговой очень любит эту женщину. Терять он её по своей вине больше не захочет. Но на эту тему тебе лучше с ним поговорить.
        Она прикусила дрожащую от ярости губу.
        — Это сегодня оказалось не так просто, весь день до него не дозвониться с самого утра.
        Вспомнив утро, он глотая усмешку хмыкнул:
        — С утра ему точно было не до телефонов. Он с женой кувыркался в постельке, а сейчас, пожалуй, и получится, если он в ресторан только не укатил. У нас там встреча намечена. Я семью в ту экзотику везу.
        Она растерялась.
        — Даже кувыркались, вот с этой старой, это интересно?
        — Любовь не стареет. К тому же дело семейное, чего ж удивляться…  — это объяснение доставило ему удовольствие.
        Не замечая насмешки, она впилась в него новым вопросом:
        — Откуда сын-то, он ничего не говорил никогда о сыне.
        Он опять с удовольствием ответил:
        — Тогда в пробирках не зачинали, значит, оттуда же откуда и у других.
        Она вперила в него пышущие злостью глаза:
        — Я никогда не нравилась вам и сейчас вы рады моим страданиям.
        Он, откинув полу пиджака, опустил руку в карман брюк и с усмешкой подался к ней.
        — Страданиям?… К тому же, всё просто. Я всегда знал, что в один счастливый день откроется дверь войдёт Лиза и Тимофей забудет всех и вся.
        — Петрушка какая-то. Сколько ей годков-то. Не в какое сравнение со мной. Она как раз мне в мамаши потянет.
        — Марго, ты заметила, ведь вас было много. Одна краше и моложе другой. А он, так и не женился. Извини, меня ждут. Наш разговор уходит в молоко. Зря ты его затеяла. Тебе лучше решить свой сладкий вопрос с ним. Меня он точно не уполномочивал об этом говорить. Ну что ещё?  — посмотрел он недовольно на её руку держащую его локоть.
        — Какие мужики кретины.
        — Это уж как водится,  — улыбнувшись, высвободился он, спеша к заждавшейся его семье.
        Воспользовавшись отсутствием Ильи Семёновича и наличием везде городских телефонов, Седлер не преминул воспользоваться ими, названивая на дивизион. Так уж устроены Мозговые, душу тянет дело и работа.
        — Командир, у тебя, что там телефоны на каждом метре,  — понял, наконец, замполит.
        — Ну, и бесплатные. Ты как ночь пережил?
        — Ох, не спрашивай, командир полка достал. Откуда он узнал эту историю, ни хрена не врублюсь. Всю ночь, блин, ему рассказывал. Аж, с истории поселения там торгового люду и первых экспедиций, до сталинских лагерей с чудесной встречей на вертолётной площадке. Я рассказал, он вроде понял, отключается. Радуюсь, думаю: всё, могу дрыхнуть, ни фига. Через полчаса опять поднимает, и все рассказы погнали по новому кругу. Представляешь тупизм. И так до утра. Чего его там с понятием заело не добегаю.
        — Сочувствую.
        — Ты когда будешь?
        — Через день.
        — Как там вы?
        — В себя приходим потихоньку. Всех проще Тимке. Такая лафа, подвалила два деда.
        — Да, прямо на головы упали. И заметь, какие дедульки.
        — Точно.
        — Ведь видели, что ты на него похож, но ни у кого, ни в одной мозге не тюкнуло. Кто б знал, где соломки постелить.
        — Я вертолётом буду. Никитину железяки его привезу. Подумайте кому ещё что нужно.
        — Это мы запросто.
        — Сильно-то не разбегайтесь, я не могу с первого же дня на отца наседать.
        — Жену оставишь в Норильске или на «Затон» заберёшь?
        — Лиза со мной. Тимку подкинем. Пусть побудет с ними. Пока, а то Илья Семёнович идёт. Куда-то везёт нас ещё.
        — Отдыхай командир, раз так выпало.

        Козни Маргариты

        Рестораны в городе один лучше другого. Каждый уютен и необычен на свой лад. К тому же ни одного повтора. Отличаются что интерьером, что кухней. Норильск во всём уникальный город. В одном из них их и ждал Тимофей Мозговой. Воспользовавшись тем, что семья занималась развешиванием одежды в гардеробной, Дубов отведя его в сторону, рассказал о встрече с Маргаритой.
        — Дёрнуло меня именно туда поехать.  — В его голосе слышались нотки сожаления.  — Хотелось покупать мальца в водопаде.
        — Лиза её видела?
        — Видела. Только будем надеяться, не поняла кто она. Хотя у баб такой нюх, что не дай Бог. Ты бы поаккуратнее.
        — Само собой. Что она хотела?
        Дубов помучил нос и усмехнулся.
        — Тебя.
        Мозговой, засунув руку глубоко в карман, брякнул:
        — Можно было и самому догадаться.
        Наблюдая за ним, Дубов поморщился.
        — Прошу тебя, не увязай с ней. Лиза уйдёт.
        — Понятно, не маленький. Лишь бы она ничего такого не выкинула.
        — Согласен, противная бабёнка. Она уже пыталась мне свои претензии высказать, но я обрезал переправив рога на тебя.
        Вторая рука нырнула во второй карман, он вместо того чтоб гавкнуть именно такое выражение лица нарисовалось, простонал:
        — Чёрт!
        Дубов тут же вставил шпильку:
        — Помнишь, я тебе говорил, что у неё хватка бульдожья, хоть и ангельский видок, а ты, на что напирал: фигуристая, есть на что посмотреть.
        Теперь уже дело дошло и до рыка:
        — Зараза!
        — Обруби сразу и вся недолга.
        — Тише, семья идёт,  — ухватил он друга за руку.
        Подлетевшей к ним внук, тут же потребовал показать ему, обещанных Дубовым крокодильчиков. Пришлось вести сразу же в живой уголок, где обнаружились ещё и удав с огромной черепахой. Потоптавшись с полчаса, около этой экзотики, общими усилиями уговорили его сесть за стол.
        — Что ты ему опять пообещал?  — наклонилась к Дубову Лиза.
        — Мороженое с ягодами,  — прошептал тот, опалив Лизу добрым смехом, струившимся из прищура глаз.
        — О чём шушукаетесь?  — не понравилось такое их веселье Мозговому.
        — Не скажем,  — дружно взявшись за руки, демонстрируя солидарность, посмеялись те.
        — Ну-ну,  — нахмурился он. Ему такое единство взглядов и рук совсем не понравилось. В груди шелохнулся яд былого соперничества.
        — Лиза, мне кажется или он действительно ревнует?  — прошептал, опять наклонившись к ней Дубов.  — В кои то веки я его достал.
        Они заговорчески обменялись улыбками. Лицо Мозгового исказилось болезненной гримасой. «Неужели правда?»  — промелькнуло в голове.
        Лиза, посмотрев на хмурого Тимофея, зарделась. Похоже Дубов прав. Надо что-то придумать, чтоб он сам себе хвост не откусил. Она осторожно, стараясь успокоить ласковым прикосновением, протягивает руку и дотрагивается до него. Но это мало помогает. Насупился. Не смотрит. Ещё и руку отдёргивает. Завёлся. Посидев минут двадцать за столом, она попросила проводить его до туалетной комнаты. Мозговой с кислой миной поднялся. Проверив и убедившись, что кабинет пуст, Лиза втянула его за собой и закрыла дверь. Мозговой минуту тупо смотрел, а потом закрутил головой.
        — Что ты делаешь, это же женская комната?  — опешил он.
        Она беспечно отмахнулась:
        — Всё равно, какая разница, я соскучилась, полдня без тебя.
        Она, прижимаясь к нему всем телом, заметила, как вспыхнули его глаза. Каким огнём они полыхнули.
        — Лизка, ты не меняешься,  — нашёл он её губы, отправляя нетерпеливый язык в сладкое плавание. Нацеловавшись пробормотал:- Я так скучал, так скучал…
        Лиза, торопясь, рвала не поддающийся её пальцам ремень на его брюках. «Проклятие,  — ругала она себя,  — насочиняли разных конструкций, ломай тут ногти. Как его открыть. Кажется, получилось»,  — обрадованная свободе, нырнула её рука в нужное место.
        В сладком безумии он мял на ней платье.
        — Я ведь сделаю это,  — прохрипел он.
        — Неужели у тебя хватит пороху,  — веселилась она, лаская и поддразнивая его.
        Он вновь впился в эти мучавшие её губки.
        — Лиза, скажи, что только меня любишь?
        Она, прикусив его мочку, зашептала:
        — Сейчас посмотрим…
        — Лиза, ты дразнишься, а я возьму тебя сейчас.
        Горячее дыхание уже не возможно было отделить, а дрожащие губы сошлись в безумном поцелуе, и они, махнув на мораль рукой, потеряли реальный счёт времени. Только почувствовав, как она сползает в безумном экстазе по стенке, он пришёл в себя. Спешно приведя себя в порядок, они открыли дверь, расступившись перед стучащими в неё дамами.
        — Обалдеть,  — пялились, они на Тимофея.  — Вы соображаете, что это женская комната.
        — Оставь. Это, кажется, Мозговой.  — Одёрнула говорливую подругу вторая.
        — Неужели,  — куражился он,  — а мы с женой и не заметили.
        Обняв Лизу, он повёл её в зал.
        За столом их устали ждать. Удивлённо посматривала на них молодёжь, и вообще старался не смотреть на этих двух безумных Дубов. Какое-то время сидели молчком, присматриваясь к ним возбуждённым и загадочным. Пока не понимающий их жарких взглядов и горячих прикосновений сын не пробурчал:
        — Мам, тебе плохо было?
        Лиза скосила на Мозгового глаз и они оба перевели их на сына. Нестройный хор тут же ответствовал:
        — С чего ты взял…
        — Ну, не руки же, в самом деле, вы мыли. За это время самим можно было вымыться и не один раз,  — недовольно рассказывал им всё это сынуля, не смотря на подёргивания его рукава женой.
        — Там очередь была,  — соврала Лиза, не моргнув глазом. Почувствовав горячие губы прячущего смеющееся лицо Тимофея на своей шее, она, замолчав, уткнулась в тарелку. Дубов, оценив ухмылку весёлого Мозгового и смущённо улыбающуюся Лизу, понял всё. Но к неудовольствию Седлера и бровью не повёл. Но когда бухтение молодёжи не сбавило оборотов, объявил:
        — Оставьте вы их ребятки, они ж не маленькие, надеюсь, знают, что делают.
        — А, что бабушка с дедушкой натворили?  — цеплялся к родителям Тимка.
        — Руки до дыр мыли.  — Не унимался Седлер.  — Завтра весь город будет рассказывать про то кино.
        — Меня заставляете мыть дольше и чище, а их ругаете за это. И что это за кино, про которое будут рассказывать все, а мы не посмотрели.
        Услышав такое, Седлер крякнул и отвернулся, а Лизонька прыснула в кулачок.
        — Пойдём, потанцуем, пусть остынет, вишь распетушился,  — потянул Мозговой свою Лизу к двигающимся в медленном танце парам.  — И вы б покружились детки, чем так нервничать-то. Играют у нас неплохо. Поют, закачаешься.
        Илья, забрав жену, действительно последовал совету отца.
        Дубов остался за столом с внуком.
        — А что, нам вдвоём тоже хорошо,  — подмигнул он ему.
        Тот тоже подмигнул и тут же использовал выгодное положение.
        — Дед, давай гульнём.
        Дубов не возражал, только сомневался.
        — Давай, но как?
        Тимка, кося на прижимающихся в танце родителей, сразу выложил свой план удовольствия. Чего тянуть-то, ещё вернутся и всё испортят.
        — Мороженого возьмём ещё.
        Дубов расхохотался.
        — Хитёр ты братец, нас накажут, причём обоих и развернуться не успеем.
        Тимка в неудовольствии сложил руки на груди.
        — Почему взрослые детей не понимают. Вот вырасту, буду одним мороженым питаться.
        — Тогда другой разговор будет, а сейчас таблетки пить и уколы колоть за лишнюю порцию придётся.
        Мальчишка зевнул и отвернулся.
        — Взрослые такие скучные.
        — Э, да тебе спать уже пора. Вон реснички какой тяжестью налились. Надо закругляться с ужином, танцами и ехать домой.
        Возвращались опять на двух машинах. Мозговой с Лизой на одной, Остальные члены семьи на другой. В холле Илья, пока раздевались и вешали в шкаф одежду, присматривался к нежно шушукающимся отцу с матерью. Горящими невероятно жарким огнём глазами, испепеляли они сейчас друг друга. Неловко пытающимися, дотронуться друг, до друга получая от этих нечаянных прикосновений несказанное удовольствие, увидел он их. Никого не замечая около себя, и ничего, никому не сказав, они ушли в спальню.
        Дубов поймав взгляд ошеломлённого парня, обнял его и повёл в кухню.
        — Илья, не трогай их и не мешай,  — говорил посмеиваясь он.  — Давай чай попьём с тортом. Дочка старалась. Обещала, что будет вкусным. Вот и снимем пробу, пока Лиза малого моет и спать укладывает. Ну что ты так воспринимаешь их возню, это несущественно всё…
        — Не существенно? Да они ведут себя, как влюблённый молодняк. Я, что не прав Илья Семёнович. Это же смешно. Я не против их отношений, за, но не малолетнего же пылу жару. Народ угорит скоро. На них пальцами будут показывать…
        — Тю-тю-тю… Не накручивай себя. Они начали с того, на чем остановились в двадцать лет. Тебе это мешает?
        — Собственно нет.
        — Мне тоже. Какое нам дело до кого-то, если им хорошо. Так с чего, скажи, мы им будем нотации читать. Путь себе любятся. Это вон Тимке твоему мать нужна и отец, а ты пока обойдёшься без родительского глаза, мужик уже взрослый. Тебя на ночь и жена искупать может.
        — Необычно видеть маму такую.  — Оправдывался парень, разрезая торт.
        — Какую?
        — Просто женщину. Да ещё и с мужчиной.  — Сопел он, разливая теперь чай.
        Дубов, улыбаясь, потёр в раздумье подбородок.
        — Этот мужчина твой отец и она шикарная женщина.
        Илья подтянул чашку себе и вторую подвинул тестю.
        — Вы действительно считаете, что мама привлекательна?
        Тот, согнав улыбку с лица, очень серьёзно сказал:
        — Если твой отец проворонит её, я сделаю ей предложение и женюсь на ней. При условии, что она его примет, конечно.
        Проглотив кусок торта не жуя, зять вытаращил глаза.
        — Илья Семёнович, что вы такое говорите? Шутка ли, в ваши то годы…
        — Правду… Ему я это же сказал. И причём тут годы… Они проходят, а сердце и душа не стареют.
        Протолкнув застрявший в горле торт чаем, Седлер вздохнул и беспомощно развёл руками.
        — Как у вас всё перемешано, мне не понять.
        Дубов покосился в его сторону и кивнул на блюдо с тортом.
        — Ешь, торт действительно вкусный. Лизонька искусница. Ты не обижай её Илюша.
        — С чего вы взяли?
        — Я хорошо знаю породу твоего отца. Ты копия его, а дочка кроткая овечка, слепок Тани и меня. Просто прошу тебя, в вопросах касающихся семьи, включай почаще тормоз и мозги, если она дорога, конечно, тебе. Нет,  — другой вопрос.
        — Тут у вас с матушкой мнения удивительным образом совпадает,  — усмехнулся он.
        — Вот видишь,  — заулыбался он,  — мы с ней больше похожи, нежели она с Тимофеем. Для меня остаётся загадкой, почему Лиза выбрала его.
        — Вы до сих пор к ней не равнодушны?  — осторожно спросил Седлер.
        Дубов пожал плечами.
        — Важно, что она любит его, твоего отца и моего друга.
        А за скрывшей пару дверью, пылал пожар. Она действительно его сейчас любила опять, как в юности без памяти, без царя в голове, без тормозов. Только за их спинами захлопнулась дверь спальни, как Лиза из кроткой, тихой женщины превратилась в кипящий лавой страсти вулкан. «Отлюблю, за все одинокие годы отлюблю».
        — Лизавета,  — охал он, купаясь в её огне,  — ты стала сумасшедшее, нежели была.
        Кровать страстно стонала и весело скрипела под ними, а они опять не укладывались в отведённые ночью часы. Когда притухал огонь, горячий шёпот целовал уши.
        — Сам виноват, зачем меня разбудил. Теперь терпи.
        — Как же ты, моя зорька ясная, терпела столько-то без мужика?
        — Проще не бывает, выла в подушку,  — потёрлась она горящей щекой о его плечо.
        Он уткнулся в её подмышку и взвыл:
        — Почему судьба нам так мало оставила?
        Её губы припечатали его висок.
        — Не насаживай бублики чёрту на рога. Скажи спасибо, что хоть столько подарила и не вздумает, осерчав, её нам укоротить.
        Он притянул её к себе так близко, что она не могла дышать.
        — Лиза, ты ни о чём меня не хочешь спросить, я не был святым?
        Лиза задумалась. Может быть она и хотела бы, но нельзя. И Лиза отрицая качает головой.
        — Нет, Тимофей. То, что было без меня — твоё. Меня, это не касается. Дальше, если получится — наше. И тут держись.
        Он отпустил замок рук и приподнялся на локоть.
        — В смысле?
        — Могу поцарапать, а могу и уйти, как мне покажется.
        — И другого шанса не дашь,  — посмеялся он, зарываясь на её груди.
        — Нет, Мозговой. Несчастнее меня не будет женщины на земле, но я уйду.
        — Не говори ерунду, настоящее только с тобой и не иначе. Мне кажется или сын злится?
        — Не, кажется, так оно и есть,  — улыбнулась, лениво потягиваясь Лиза.
        — За что так?
        Лиза, очертя пальчиком его лицо, вздохнула:
        — В моей жизни был только один мужчина, это он. И он видел во мне только мать, а сейчас перед ним предстала женщина безумно влюблённая в мужчину. Он ревнует.
        — Но ведь я твой муж и его отец?  — оторопел он.
        — Так и будет попозже, когда устоится наша кровь. Пока же мы похожи на двоих безумных влюблённых и ему не понять, как в неполных пятьдесят можно трепыхаться.
        — Ха, я тоже так в его годы думал… После сорока все казались стариками. Лиза, что мне сделать, чтоб приблизить сына к себе?
        Лиза обвила его шею руками.
        — Любить меня и быть почаще с ним рядом. Думаю, Дубов поговорил уже с ним.
        «О! Что я слышу». Мозговой подскочил.
        — Опять Дубов, я ревнивым становлюсь.
        — Неужели?  — принялась она его щекотать.
        Он извиваясь сопел:
        — А ты как будто не почувствовала, как эта змея меня гложет. Он ещё без предисловий предупредил меня, что если я сделаю промах, он сделает тебе предложение и постарается быть отцом не только дочери, но и моему сыну.
        — Что, так и сказал?  — уточнила она.
        — Ну. Я ему готов был нос откусить. Разозлился страх.
        Она мечтательно протянула:
        — Всё такой же романтик.
        Мозговой опять задёргался.
        — Он тебе нравится?
        — Очень и тебе думаю тоже.  — Обняв широкую грудь его, прошептала:- Но люблю я тебя, Мозговой. Очень, очень… Просто безумно как.
        Лиза покрутила в руках мудрёный будильник. Время оно и есть время, смотря с какой стороны на него не смотри. Если с конца, то ох как было мало и безбожно быстро оно пролетело. Дубов, запасшись фотографиями, улетел в Москву. Лизоньку с Ильёй Тимофей отправил на «Затон». Тимка остался с бабой и дедом утешением и палочкой выручалочкой на переходном этапе. Чтоб не таскаться с её не хитрыми пожитками Мозговой сам разобрался с документами и купив полностью новый гардероб не выпустил её из Норильска. Сколько она не канючила, не помогло: «Твоя одежда не пригодна для севера, а трудовую книжку тебе вышлют, я договорился»,  — убеждал он её, целуя. По тундре мчала во весь свой опор на белой породистой тройке полярная зима. В городе гуляли в своё удовольствие сердитые метели, а Лизу жизнь засыпала весенним солнышком и цветами. Ей было даже немножко не ловко находиться среди чужих ей людей, и она старалась притушить свои горящие глаза и играющую на губах улыбку. Потихоньку привыкая к роли жены, Лиза готовила обеды и, отказавшись от приходящей для уборки женщины, убирала большую квартиру сама. Мозговой заезжал
не только на обед, а и так просто старался заскочить, если позволяли дела, по несколько раз в день, что б побыть с ней и внуком. Как-то раз постучала, перешагнув порог, внеся тревогу в неокрепшую и непривыкшую ещё к счастью душу, непрошенная гостья. Лиза сразу угадала, зачем и кто перед ней, вспомнив тропический комплекс и его миловидную заведующую, допрашивающую Дубова. Она не глупышка, должна понимать, что это у него не блажь, а серьёзно и всё же пришла. Значит, хочет сделать бяку. Потрепать Лизе нервы. Она намного моложе её и привлекательнее. Но расчётливее и холоднее Лизы. Самое лучшее сейчас не разнервничаться и не сделать ошибки. Эмоциями такую стену не прошибёшь. Ей и невдомёк чем Лиза его взяла в плен, и добровольно он из него уже не выйдет. А она амнистию ему объявлять не собирается. «Главное сейчас, чтоб не приехал Тимофей, а я ему ничего об этом визите не скажу. Пусть она надеется, что она старую простушку обведёт вокруг пальца».  — Прикидывала Лиза на ходу план своих действий, разглядывая гостью.
        — Проходите,  — пригласила она, стараясь не выдать своего волнения и пытаясь выглядеть по возможности гостеприимно.  — Тим, иди в кабинет деда. Я скоро освобожусь и мы поиграем.
        Она терпеливо ждала, когда гостья соберётся с мыслями и начнёт разговор.
        — Благодарю. Я, Маргарита Леонидовна, мне надо поговорить с вами…
        «Вдох, выдох. Держать спину и улыбку»,  — приказала себе Лиза.
        — Елизовета Александровна. Раз надо поговорим,  — представившись, предложила она сесть.  — Чай, кофе?
        — Лучше коньяк, вон за той дверцей стоит,  — с вызовом посмотрела она на Лизу.
        «Вдох, выдох. Улыбку и глаза. Глаза Лизка гореть должны».
        — Там уже ничего нет, ребята выпили, я принесу вам с кухни.  — Лиза специально ушла, чтоб не показать дрожащих рук. «Чего она так пыжится-то. Ну, моложе, ну на сегодняшний день красивее. Я тоже была в молодости не хуже, нос до луны доставал. Только года нацелены на бег. Исчезают себе в дымке, и хода назад человеку нет».  — Вот такой напиток вас устроит?  — подала она бокал.
        — А себе?  — томно закусила нижнюю губу она.
        Лиза улыбнулась: «Вдох, выдох. Поведи игриво плечиком. А теперь продолжай».
        — У меня нет необходимости вызывать пожарную машину, чтоб тушить пожар.
        Женщине явно всё это не пришлось по вкусу. Поняв, что первый раунд прошёл не в её пользу, она жестче взялась за дело.
        — Мы последние три года, были любовниками,  — заявила она, пытливо смотря сопернице в лицо.  — Он мне безумно нравится, думаю и я ему не меньше…
        Ещё бы не нравился такой мужик, его даже годы не портят. Лиза поняла: ей брошен вызов. Здесь «вдохом и выдохом» не отделаешься. Богородица помоги! Она подняла перчатку, не собираясь отмалчиваться и слизывать слёзы.
        — Рада за вас. Он потрясающий мужик. Правда, для вашего тела немного староват. Разве что… Я забыла, что удовлетворение амбиций тоже высекает оргазм.
        Глаза гостьи вспыхнули изумлением, потом принялись жарить, как угли, лицо налилось злостью, в словах засквозила не просто желчь, а яд. О, как она заговорила:
        — Вы неизвестно откуда свалились в нашу жизнь и всё перевернули вверх тормашками.
        Лиза улыбнулась.
        — Сочувствую вашим тормашкам, но уехать обратно не могу, он не отпускает, да и самой большой охоты нет.
        Гостья, ломая спички и не прося разрешения, закурила.
        — Вы понимаете что вклинились в чужие отношения… Сделали больно. Это на вашей совести. Что вы моргаете, я живой человек, как же моя жизнь, что будет с ней?
        — То же, что и со всеми остальными, бывшими до вас и параллельно с вами.
        — Ты, что дура,  — сорвалась она, вскочив.
        — Потише, пожалуйста, у меня внук, не хочу, чтоб он в бабьих разборках участие принимал. Давайте закругляться. Вы же на самом-то деле не предполагали, что я тут же по вашему совету соберусь и уеду. Значит, пришли портить мне жизнь или повеселиться сами. По тому, как вы нервно скачете, второе отпадает. Значит, остаётся первое. Считайте, что миссия выполнена, можете идти восвояси,  — сказала она жёстко, и тоже поднявшись.
        — Ну, ты и стерва,  — выдохнув гадость, Маргарита понеслась к выходу.
        — Что тут поделаешь, все влюблённые бабы такие,  — подала ей пальто Лиза.  — Заходите, если ещё поговорить захочется, посидим, потолкуем.
        Маргарита ещё раз смерила хозяйку взглядом, полным ненависти и презренья и вышла.
        «Оп-па!» Постояв, припирая спиной захлопнувшуюся за гостьей дверь, Лиза, улыбнувшись победе, прошла в кухню, сделав глоток коньяка из бутылки, спрятала спиртное и вымыла, убрав бокал за гостьей. Кажется, все следы исчезли, как будто и не было её. Вроде всё обошлось, а сердце рвётся из груди от смеха и боли. «Противная баба, может, и ещё что-то выкинуть похлещи, раз сюда бесстыжая заявилась. Мозгового она хочет, губа не дура. Накось выкуси. Обойдётся, не облезет». Она металась по квартире нигде не находя себе места. Не зная за что схватиться и куда приткнуться, чтоб отвлечься и остыть. Приткнув лоб в холодное стекло, пыталась успокоиться: «И за окном тоска. Как будто нарочно. Туман, который день висит грязной дымкой над тундрой, захватив и город своими ватными руками в плен. Так нельзя, скоро придёт Тимофей. Он не должен застать меня такой. Свои болячки лучше лечить самой. Надо подумать, чего вкусненького такого приготовить ему на ужин». Пока она крутилась на кухне, встречал подъехавшего Тимофея внук, который сразу и раскрыл ему все карты и, что бабушка стряпает на кухне для деда и, что в гостях
была чужая тётя, которая её расстроила.
        — Что за дела, сейчас разберёмся, иди, руки помой.  — Тут же он отправил с глаз долой внука.
        Тот не подчиниться не мог, но проворчал. Имел право.
        — Не нравится мне это. Баба в кабинет отослала, а ты руки мыть.
        У Мозгового это ещё подкрутило обороты. «Что за секреты?» Он поторопил мальчишку:
        — Тим, топай, и будем ужинать. Только мой хорошо и с мылом.
        Не дожидаясь его ухода, торопливо одолев коридор, прошёл в кухню. Лиза встретила улыбкой и хлопотами. Как всегда обняв и закусив маленькое ушко с серьгой, он как бы не хотя спросил:
        — Лиза, кто у тебя был?  — Она продолжала заниматься своим важным делом. Он, упрямо поджимая губы, ожидал ответа на свой вопрос.  — Так кто?
        — С чего ты взял, что ко мне кто-то приходил?  — напряглась она, замирая от страха быть разоблачённой.
        «Совсем не хорошо. Раз скрывает, значит точно нелады». Он опустил голову, рассматривая свои руки.
        — Тим сказал.
        Он сразу увидел, как ей стало неловко. Лиза моментально скисла. К тому же выдавая её с головой, кровь прихлынула к её щекам.
        — Об этом я не подумала.
        — Погромче можно, мне твой шёпот не разобрать?
        Лиза фыркнула и отвернулась. Зато подоспевший внук с азартом взялся за дело.
        — Дед, её зовут Маргаритой Леонидовной.  — Он бочком подсунулся ему под бок, показывая чистоту рук.  — Красивая такая, но злая.
        Лиза напрасно подавала внуку знаки замолчать, Мозговой ухватив, вёл ситуацию.
        — Не сигналь парню, учить врать не хорошо. Что произошло?
        Лиза легко помахала ладошкой:
        — Ничего, не беспокойся. Лжи в моих знаках немного…
        Нехорошие мысли назойливо завертелись в голове. Маргарита с хорошим не придёт. Тогда почему Лиза покрывает её? Он недовольно поджал губы: «Что за дела!»
        — Как ничего, зачем же она приходила?
        Но Лиза, игнорируя его вопрос, пригласила:
        — Садись, манты стынут.
        — Лиза, не финти, что она тебе наговорила?  — повысил голос он.
        — Это наше с ней дело,  — отрезала она.
        Мозговой опешил.
        — Не понял. Как ты сказала?
        — Я что-то не поняла и эта женщина тебе дорога?  — резко повернулась она к нему.
        Вот это да! Мозговой от растерянности помолчал, а отойдя развопился:
        — Да, я уволю её завтра же и выпровожу отсюда к чёртовой матери.
        Она подвинула ему салат.
        — Хочешь посадить себе на шею проблему? Нет? Тогда пусть всё остаётся, как есть. Что для скандалов смертельно, не знаешь? Это спокойствие. Не трогай её, не устраивай возни около неё. Она и успокоится. Будем надеяться. Если не совсем уж без тормозов.
        — Лиза и ты мне ничего не скажешь?
        Лиза сказала:
        — Давай сметанку подложу. Салатик очень вкусный попробуй.
        Он положил вилку.
        — Не юли.
        Лиза вздохнула. «Вот упрямец!»
        — Ты же сам сказал, что это прошлое. Чего же его ворошить.
        — Ягодка моя!  — Взволнованный Тимофей, посадив Лизу к себе на колени, прижавшись к вздымающейся тёплой груди, сопел как нашкодивший пацан. На лбу пролегла страдальческая морщинка.
        Лиза, пряча улыбку, отвернулась от таких его напрягов с совестью. «С ума сойти!»
        — Дед, ты нарушаешь все правила,  — возмутился Тимка.  — Разве можно так сидеть за столом, ещё и с вилкой.
        На лице Мозгового блуждала странная полуулыбка.
        — Бабушке можно, она у нас умница.
        Внук обглодал ножку курицы, обсосал пальцы, потом вытер их тщательно салфеткой и объявил:
        — Я хочу в вашей спальне спать, мне одному скучно. Перетащите мой диван к себе.
        Мозговой вперился в Лизу: «Что такое?…»
        — Не придумывай,  — погрозила она внуку.  — Спи себе в комнате родителей, карауль её для них, а то приедет дед Илья и займёт.
        — Да?! Наверное, ты бабуля права,  — почесал тот макушку.
        — Как у тебя ловко получилось,  — прошептал в самое её ухо, улыбаясь, Тимофей.  — Я б точно не додумался.
        Лиза сделала попытку сползти с его колен под благовидным предлогом, мол, самое время отправиться к плите за добавкой для Мозгового. В её глазах метались смешинки: «Да уж у мужиков с додумываниями туговато, но они боги в другом». Но он крепче прижал к себе её талию и не отпустил.
        Зазвонил телефон и Мозговой выругался вслух:
        — Дадут мне сегодня побыть с семьёй…
        Тимка поднял палец назидательно вверх.
        — Дед, зря ворчишь, телефон звонит московский, беги.
        — Похоже так. Дед Илья соскучился не иначе,  — опустив Лизу на стул, заторопился он.
        Дубов действительно скучал. Звоня через день, и подолгу разговаривая с внуком, просаживал кучу денег. Приезжая при каждом удобном случае, и постоянно передавая подарки детям и Тимке, он старался быть рядом с семьёй. Особенно весело прошёл Новый год, когда Дубов прямо с самолёта заявился, в костюме деда Мороза с мешком подарков. Его не узнала даже дочь, не говоря уже о Тимке. Только по хитро улыбающемуся лицу Мозгового поняли, в чём тут соль подали. Счастливого Тимку еле угомонили, обложив кровать подарками, он уснул только под утро. Собираясь с самого раннего утра начать опять ждать Новый год и деда Мороза со Снегурочкой.
        Седлер не часто просил у отца помощи, старался только в экстренных случаях. А тут насел командир полка, приехало начальство из Москвы, надо было встретить на уровне. Вот и попросили Илью устроить их в одном из комплексов комбината. Донимали так, что Илья был вынужден пообещать поговорить с отцом. Тот, выслушав, не отказал. Наоборот, обняв, заходил с ним по кабинету. Оно и понятно соскучился. Будь его воля, он не разлучался бы с ним ни на день.
        — Да ради Бога сынок, я дам своим людям команду, разместят и всё организуют. Куда ты хочешь? Хорошо. Пусть будут «тропики».
        Правда, Мозговой, вспомнив Маргариту, про себя поморщился такому решению сына, но отговаривать парня не стал, надеясь на то, что его отношения с ней давно минули и забылись и уж на сыне не скажутся никаким боком. Прошло уже, наверное, побольше месяца после той благотворительной акции и Тимофей благополучно забыл о ней. Но неожиданный приезд без предупреждения сына, прямо в рабочий кабинет, вернул его и в «тропики» и к Маргарите. Для Ильи на этот разговор было решиться не просто. Но к кому обратиться за советом, если не к отцу. «Да-да, войдите»,  — послышалось на его стук. С порога заявил:
        — Отец, прости, но у меня к тебе разговор.
        Мозговой с трубкой в руке занятый телефонным разговором, указал на кресло.
        — Садись, садись,  — махнул он в сторону его. И определив трубку на рычаг, приветливо улыбнулся:- Здравствуй сын. Очень рад твоему приходу. Поговорим. Чем-то ещё помочь?
        Илья, пересилив себя, заставил свои ноги прийти сюда, но вот как заставить язык говорить он не представлял оттого и мялся:
        — Не знаю, как и начать.
        Мозговой, похлопав ладонью по руке сына, обещающей поддержку, поторопил:
        — Не тяни у кота зубы, исцарапает, говори.
        — У меня неприятность,  — выдохнул он.
        На лице отца не дрогнул ни один мускул. Заказав секретарю кофе, спросил:
        — Какая?
        Видя как мнётся сын он вперил в него глаза. Что-то тревожное расправляло лапы в груди. «Что же такое?»
        — Ох, не знаю, как и сказать,  — мучился тот.
        Глядя на эти его мучения напрягся занервничав и Мозговой.
        — Да, что у тебя стряслось там? Выкладывай, а то меня уже подбрасывать начинает.
        Заметив, как изменилось лицо отца, Илья решился.
        — Я расскажу, только маме не говори, хорошо?
        — Замётано,  — естественно, обещал он.
        Помолчав и набравшись уверенности, Илья начал говорить:
        — Помнишь, я просил тебя. Помочь нам. Разместить наших проверяющих в комплексе, как Тимка его зовёт «тропиках»?
        — Помню и что?
        И тут разговор прервали, секретарь внесла кофе, но к нему никто не притронулся. Оба ждали её ухода. Уже в спину Мозговой вспомнил, что надо поблагодарить.
        — Там есть заведующая Маргарита Леонидовна, ты её знаешь?  — выдавил из себя Илья, сразу же как только в дверь уплыла последняя пятка женщины.
        Мозгового это имя хлестнуло по лицу. Услышав его, похолодев, он отшатнулся, как будто услышал о ядовитой змее. Покашляв в кулак, прохрипел:
        — Ты давай без загадок.
        Сын вздохнул и попробовал объяснить «без загадок». Выходил почти детектив.
        — Получается так: мы там посидели хорошо тогда. Легли спать, каждый в своём номере. Я помню, что закрылся. Я точно помню это, можешь резать меня.
        Мозговой пристукнул ладонью по столу.
        — Типун тебе на язык. Что дальше? В чужой номер спьяну попал?
        Илья поёрзал на стуле.
        — Да нет, не то… Проснулся я в своём номере, но с ней.
        Мозговой поправил челюсть. «Вот это номер!»
        — Что?
        Сын качает головой.
        — Ничего не помню. Понимаешь? Ничего…
        — А обычно?
        — В каком бы состоянии не был, всегда держу весь процесс под контролем. Какой смысл трахаться, если ничего потом не помнить.
        Действительно! Тут парень прав. Мозговой берёт себя в руки и, уже переходя на деловой тон, спрашивает:
        — Ты прав, что она хочет?
        — Почему ты решил, что она от меня чего-то будет требовать?  — переспрашивает он.
        Мозговой поясняет.
        — Иначе, зачем всю эту репу тащить?
        Илья облегчённо выдыхает:
        — Значит, ты мне поверил?
        Мозговой согласно кивает и уточняет:
        — Так что она от тебя требует?
        — Спать с ней, иначе она всё расскажет жене.
        — Да. Лиза такой груз не потянет. Надо подумать.
        Илья, устроив локти на стол, как подпорки потряс кулаками:
        — Почему она прицепилась ко мне?
        Теперь уже Мозговой заелозин, как на еже, на кресле, поднялся, прошёл к окну. Постоял, подумал и, вернувшись к столу, сказал правду:
        — Эта женщина была моей любовницей, но после встречи с мамой наши дорожки разошлись. Таким визгливым способом она решила рассчитаться со мной. Дубов говорил мне, что она дурища, но мне как-то это не мешало с ней спать. Когда баба молода и фигуриста, к тому же вся из себя такая и на неё нет серьёзных планов, то на её душевные качества и мозги не обращаешь внимания. А потом, с вашим появлением, пошли проблемы.
        Первое что заикаясь Илья спросил, было:
        — М-мама знает?
        — Знает, она уже к ней приходила.
        Сын опешил:
        — И что?
        — Моя Лиза справилась с ней играючи, твоя споткнётся.
        Подскочив, как осой ужаленный, сын заметался по кабинету.
        — Что же делать? Что?…
        — Сядь… Выпей кофе. Я б с ней разделался, в две минуты уволил и выслал, но мама просила без шума. Буду думать, как умерить её спесь. А ты учись использовать во благо сложную ситуацию. Это позволит тебе лучше узнать себя.
        Илья, не привыкший к таким мудрёным ходам баб, действительно выпил кофе своё и отца, перевёл дух и продолжил:
        — А мне как реагировать?
        Мозговой помучил горбинку носа.
        — Никак, не обращай внимание. Тут мама права: из-за паршивой овцы не стоит раздувать пламя.
        Илья подгрёб к себе какую-то папку с бумагами и сделал из неё ребром своей ладони отбивную. «Раз! Раз! Раз!»
        — А если она всё же найдёт лазейку подлезть к Лизе или ещё что-то придумает?
        Отец убрал из-под его рук папку и посоветовал:
        — Держи жену на дивизионе, пока не отпускай одну в город ни под каким соусом. Почту на месте контролируй. Там это не трудно. Сюда, к нам приедешь, звонки телефонные старайся перехватить.
        Илья сдался:
        — Ладно, рискнём. Чёрт бы этих дур подрал! Попадётся одна такая ушибленная…
        Тимофей, обняв его, притянул к себе. Если б только сын знал, какими словами он ругал свою персону.
        Закрыв за сыном дверь, Мозговой, не велев никого к себе пускать, посидел, подумал. Надо было срочно что-то предпринимать. Первый шаг он сделал к телефону и позвонил Дубову. Поговорив о том о сём, заявил ему в лоб:
        — Илья, у меня неприятность.
        Тот аж проглотил язык.
        — Что?
        — Маргарита.
        Уф!  — донеслось до ушей Мозгового. Передохнув, Дубов обозлился:
        — Зачем ты опять в это дерьмо влез? Я ж предупреждал…
        — М-м-м… Не я, сын.
        Дубов опять принялся заикаться.
        — Э-э… К — как это?
        Мозговой чуть не вколотил трубку в стену: «Что ж это происходит?!»
        — Ты не так понял. За ним вины нет к счастью, шантаж.
        — Ты вину сына скрываешь или так оно и есть?  — насторожённо встретил то известие Дубов.
        Мозговой позволил себе обиженные нотки.
        — Вот придумал, чего мне от тебя скрывать-то. Говорю, как есть.
        Такой оборот совершенно менял дело. Дубов долго молчал, потом спросил:
        — Лизонька моя знает?
        — Пока не в курсе.
        — Берегите её от этой беды, она не осилит такую грязь.
        — Будем стараться. Но делать-то что?
        — Не знаю. Через денька два прилечу… Нет-нет! Завтра же буду у вас, помозгуем.
        Мозговой сам себе кивнул, мол, давай помозгуем, двоим-то сподручнее.
        — Машину к рейсу пришлю. Сын сам не свой. Только что ушёл.
        Дубов, не собираясь жалеть, отрезал:
        — Баб надо правильных выбирать, чтоб потом не охать и суматоху устранять.
        — Кто бы знал, соломки постелил.
        — Расскажи ещё мне… Захотел бы знать рассмотрел. Разве мы не говорили о той Горгоне. О том, что ту даму не ты сам, а твоё положение грело было понятно сразу. Сам подумай, зачем молодым и резвым нужны старики, если не надёжно с комфортом приткнувшись устроить свою жизнь, но теперь не до этого. Сучье отродье, а не баба, как же её взять в оборот…
        Они оба задумались. Трубки молчали. Мозговой придумал первый:
        — Давай дадим ей денег?
        Дубов сразу раскритиковал это предложение.
        — Глупее ничего не придумал. Деньги имеют особенность кончаться. Потом непременно захочется ещё получить, и нас будет караулить новая неприятность.
        Мозговой сник, но не надолго, его опять осенило:
        — Ну, я не знаю. Тогда может пугануть выдру эту.
        — Может, но без меня не лезь.
        — Так я жду и встречаю тебя.
        Весь вечер он торчал в кабинете один, изображая работу. Провёл беспокойную ночь. Только под утро ему удалось вздремнуть часика два. Правда, на качестве сна это не отразилось. Благодаря чему в шесть часов он был уже на ногах. Завтракал без аппетита, только чтоб не обидеть поднявшуюся ни свет, ни заря Лизу. Предупредив жену о госте, Тимофей не поручая это кому-то, поехал встречать его в аэропорт сам. Дубов приехал с мешком подарков, которые они с трудом распихали по машине. В салоне хватило терпения не говорить. Остановив машину по дороге в город, прошлись по тундре. Мозговой рассказал о том, что сам узнал день назад от сына.
        — Похоже, баба решила покатать себя на карусели, Тимофей,  — подытожил Дубов.
        — Это ещё её Лиза завела?  — пробурчал Тимофей, срывая длинный колос сухой травы.
        — Ты же сказал она не в курсе?  — опешил Дубов.
        Он встал и принялся объяснять.
        — Моя Лиза. Она приходила. А та не среагировала никак на её приход. Даже мне не хотела говорить. Тимка выдал.
        — Молодец у тебя жена. Где откопал такую, я тоже поковыряюсь там, может, повезёт,  — посмеялся Дубов над другом.
        — Ладно тебе юморить.
        Дубов, сжал ему руку у локтя так, что рукав собрался в гармошку.
        — Такое тоже возможно. Завелась, не достигнув цели с Лизой. Подвернулся случай с сыном, воспользовалась ситуацией.
        Тимофей трудно вздохнул.
        — Хорошо хоть Илья пришёл с разговором, а то смотрю, парень мается вроде, как не в себе, но спросить ума не хватает.
        — Да, мать, растившая его, насторожилась бы уже давно, а ты ушами хлопал.
        — Опыта никакого, на ходу ориентируюсь.  — Оправдывался Мозговой.
        — Прорвёмся, как там говорят, не Боги горшки обжигали.  — Обнял друга Дубов.  — У нас хорошие дети.
        — Поехали нас ждут. Илюха с Лизой подъедут к вечеру.
        — У меня для неё сюрприз.  — Поделился Дубов.
        — Мачеху нашёл?  — Посмеялся Тимофей.
        — О, о,  — весельчак. Увидишь вечером. За вредность не скажу сейчас.
        Сюрприз действительно был. Дубов, как и обещал дочери, нашёл дело Тани, забрав из него фотографию. Девочка с бантиками смотрела с неё. Дочь плакала и улыбалась одновременно, целуя старый снимок молоденькой и несчастной девочки, её матери. Косички бублики по бокам пробора и испуганные глаза.  — Мама, мамочка,  — прижимала к губам и щекам фото Лиза.  — Я увидела тебя, наконец, родненькая! Вот ты какая красивая да ладная…
        — Лиза выпей,  — подала стакан с валерьянкой Лизавета Александровна.
        Та отпила глоток и поблагодарив отвела руку:
        — Спасибо я справлюсь.
        — Одно другому не мешает. Пей.
        А дальше начались странности. Весь вечер на перегонки мужики бегали к звонившему телефону. «Что же это с ними делается»,  — ломала голову Елизавета Александровна. Понятно, что звонки могут быть всем трём, не первый раз. Но всегда телефон надрывается звоном, а они не торопятся подойти к нему, а тут бегут вприпрыжку, обгоняя друг друга. Что их троих объединило, и Дубов принёсся из Москвы не из-за фотографии же. Хотя этого тоже откидывать нельзя. И всё же, что происходит с мужиками. Ведь явно шушукаются и понимают друг друга с полуслова. Как достучаться и добраться до правды. «Никак,  — призналась она себе,  — остаётся только пойти и спросить в лоб чего они там мудрят». Шифровальщики засели в кабинете. Сейчас она их удивит. Интересно смотреть, когда они крутятся, даже по одному, а тут трое. Их действие потянет на целый спектакль. Постучавшись, вошла. Шушукающие головы в панике отпрянули друг от друга.
        — Чего крутимся, как черти на раскалённой сковороде?
        Хор изобразил мычание.
        — М…
        — Только не врать?
        Сын, переглянувшись с отцом и Дубовым, сделал один единственный шаг к ней и встал столбом.
        — Ма…
        — На коров вы мало похожи, так что колитесь.
        — Придумала сама себе чего-то там,  — заюлил, обогнувший сына Тимофей, он, обняв её преданно заглядывал в глаза. Мол, что за намёки, мы все чистые и пушистые.
        Елизавета Александровна усмехнулась:
        — Ангелы мне тоже… Вы ещё тут крылышками помахайте.
        Сын, повернувшись к отцу, умоляюще гипнотизировал его.
        — Что за намёки…  — промямлил Мозговой.
        Все эти сеансы тоже не прошли мимо её глаз.
        — Я, конечно, не знаю, во что вы въехали, но я могу рассуждать. Поделиться?
        — А что, интересно, в общем-то, послушать бабий трёп,  — почесал ухо Дубов, принявшись резво перекладывать бумаги на столе.
        Получив добро, Лиза для начала, ловко пальцем изобразила перед их носами спираль уходящую в потолок и приступила к разоблачению.
        — Раз вы два взрослых, солидных дядьки бегаете, как ужаленные, то, значит, нафокусничал сынуля.
        Илья, как курица крыльями взмахнул руками.
        — Мама.
        Лиза не повела бровью.
        — Пойдём дальше. К телефону несётесь все трое, значит, не хотите, чтоб подходили мы с Лизонькой. Но…
        Дубов, качаясь с пятки на носок, встал напротив неё.
        — Но?
        Лиза подняла вверх правую бровь.
        — Учитывая, что опекается вами сын, больше вас беспокою не я, а его жена.
        Мозговой, оттеснив Дубова от жены, пристроив кулаки в карманы, занял его место:
        — Как-то ты интересно всё крутишь?
        Левая бровь взлетела к правой и заняла место по — праву рядом.
        — Крутите вы, дорогой, а я рассуждаю.
        Дубов не захотел быть на вторых ролях и встал рядом с Мозговым.
        — Ну и из-за чего ты думаешь такой переполох?
        Лиза вздёрнула носик и насмешливо объявила?
        — А из-за бабы. Разве нет?
        Немая сцена.
        — Дьявольщина,  — отошёл к окну сын.
        — Я предупреждала тебя или нет,  — пошла она следом за сыном, скинув руки Тимофея со своих плеч.  — Нарвался на стерву? Что там, ребёнок? Не молчи уж.
        Не церемонясь Лиза шлёпнула его пониже спины.
        — Лиза, ты не туда повернула,  — пришёл в себя от её натиска Тимофей.  — Баба есть, но вины сына нет. Скорее уж это мой промах.
        Лиза растерялась и замешкалась с разборками.
        — Как такое может быть? Подожди, я, кажется, понимаю. Маргарита… Так?
        Тимофей скрестив взгляды с Дубовым, развёл руками и Дубов тоже повторил его точь — в- точь.
        — Нет смысла отпираться.
        Лиза от бессилия топнула ногой.
        — Эх… клоуны… Что папа, что сын на одни грабли наступают.
        Мозговой рассердился.
        — Ни на что он не наступал. Она решила за нас отыграться на нём. Илья ночевал с офицерами в «тропиках», посидели, естественно, выпили, в бильярд поиграли, а она воспользовалась этим для шантажа.
        У Лизы мозги сработали совсем не так, как бы хотелось Мозговому.
        — Ты спал с ней?  — принялась она опять за сына.
        О! Парень насторожился и вовремя принял меры. Получать ещё материнских оплеух не хотелось.
        — Зачем мне она сдалась?  — проныл он, на всякий случай отходя подальше от матери. «Ещё вцепиться в яйца, как обещала».
        А Лиза решила поучить их, если уж такой случай представился и опять же все три тут перед ней с унылыми физиономиями.
        — Если б вы всегда знали, куда лезете и на кой ляд вам те бабы, что добровольно откидывают для вас одеяла, сколько бед удалось бы избежать.
        — Лиза, я тебя умоляю, хватит доканывать парня,  — вступился Дубов.
        Резкий телефонный звонок полоснул по ушам. Лиза махнула рукой на дверь.
        — Бегите, вон, звонят. Давно что-то его трезвон не рвал уши. Куда втроём-то помчали. Пусть один сыночка сбегает, а вы сидите, разговор не окончен ещё.
        — Лиза, ты и так нам выкрутила руки,  — промямлил Мозговой.
        — Не совсем.
        — Что ты ещё хочешь услышать?  — напрягся он.
        — Как вы выпутываться будете из этой истории, не травмируя Лизоньку.
        Мужики переглянулись и уставились в ковёр с таким вниманием, словно решили изучить узоры. Лиза напоминая о себе покашляла. Поняв, что не отвертеться они трогательно вздохнули.
        — Не знаем. Может, ты, что подскажешь?  — развёл Дубов руками.
        — Мозговой, а что, если у тебя с ней всё ещё качаются качели?  — подойдя к ним вплотную, встала она напротив Тимофея.
        — Приехали,  — опешил тот.
        — А почему нет?
        — Бабы странно устроены. Рассуждала всё правильно, пока в голову не полез свой пырей. Подумай, с чего ей вязаться к сыну, если б я был с ней?
        — Вас не понять.  — Отступала потихоньку Лиза, соображая, что он прав.
        — Разобрала по полочкам, как бельё в шкафу и ещё чего-то ей не понять,  — ворчал вошедший сын.  — Отец, тебя к телефону.
        Дубов подал ему трубку со стола, но Мозговой, чтоб не грузить своими делами семью, вышел в холл.
        После закрывшейся за ним двери, у Лизы подогнулись ноги и она плюхнулась на диван.
        — Что же делать?  — разволновалась она.
        — К сожалению, не знаем,  — постучал ладонью по крышке стола Дубов.  — Можно попробовать напугать.
        — Примитивно и грубо. Хотя такой вариант откидывать тоже нельзя.  — Согласилась она.
        Сын, присев перед ней на корточки, забрав её ладони в свои, поднёс к губам:
        — Мам, что ты предлагаешь?
        Лиза, рассматривая его наполненное тревогой лицо, выдохнула ошарашив их:
        — Действовать её же методами.
        — Шантаж?  — хором воскликнули мужики.
        — Он,  — сказала она твёрдо.  — И покруче.
        — И как ты себе это представляешь?  — услышав её последнюю фразу, с вопросом вошёл в кабинет Мозговой.
        Лиза минуту помолчала. В ней всё кипело. Она только обрела счастье, покой, большую дружную семью и вот какая гнида, ради своих амбиций хочет досадить ей… Не бывать! Она пойдёт на всё.
        — Пришлите фотографа. Пусть её сфотографирует как-то попроще. Под прикрытием статьи о ней в газете. Найдите парня посообразительнее.
        — Фотомонтаж.
        Она кивнула.
        — А что остаётся. У вас вариантов нет.
        — Есть. Вывезти её в тундру и бросить там.
        — Дубов, если б это ляпнул Тимофей или мой сын, я б восприняла нормально, но ты?
        Дубов, заложив руки за спину и сцепив в замок, отошёл к стене. Круто повернувшись на каблуках, так что взвизгнул паркет, прорычал:
        — Под ударом здоровье и счастье моей дочери и спокойствие её семьи. Я пойду на всё…
        Тимофей, посиживая на диване, рассуждал покачивая ногой.
        — Нашлю я на эту даму проверок. Спокойно и вольготно ей живётся, если время ещё и на гадости хватает.  — Подытожил разговор Мозговой.  — Жаль, специалист в своей области неплохой она, но будем давить со всех сторон. Сама допрыгалась. Войны хочет, она её получит. Другого выхода просто не вижу.
        — И не в «своей области» по-видимому тоже,  — как бы между прочим заметила Лиза.
        — Я что-то пропустил?  — не понял её Тимофей.
        Лиза расплылась в ядовитой улыбке.
        — Смотря, говорю, какую область ты имеешь ввиду, говоря о неплохом специалисте. Учитывая, как она вас двух лопухов кинула, то область эта у неё ну очень широкая.
        — Мама?
        — Лиза?
        Возмущения её мужиков сотрясало кабинет.
        — На что человечество силы тратит,  — разозлился Дубов.
        — С бабами, что не входят, естественно, до вашего человечества надо с разумом обращаться, тогда и на решение глобальных проблем времени вагон наскребётся,  — всунула шпильку она.
        Решив дело дожать, старались все. Даму давили с трёх сторон, неизвестно, что на неё больше подействовало, но дело сдвинулось с мёртвой точки. Может это был вывоз её персоны на вездеходе с Дубовым за рычагами управления, в тундру, где, высадив её в топях, он пригрозил:
        — Пристрелю и кину в болото.
        — Вы блефуете, вас посадят,  — не верила она ему. Ругая себя за то, что соблазнилась скататься с ним, она готова была откусить себе палец.
        А Дубов прижав её к вонючей броне, сверкая ненавистью, рычал:
        — Кто узнает-то, кому надо… А даже если и случиться такое, то наплевать, эка невидаль для меня, я уже сидел. Меченый… Ходкой больше, ходкой меньше. Что меня тут держит? Ничего. Ты не учла, что мне терять нечего. Дочка зато будет жить без проблем. А я отживающий пень. Тронешь зятя, дочь, утоплю в болоте, без трёпа. Никто никогда не найдёт. Здесь тундра. А языком трепать начнёшь, отрежу предварительно и его.
        Она в ужасе таращила глаза: и это тот Дубов, что мухи не обидит…
        — Вы же интеллигентный человек, как вы можете…
        Дубов тряханул её за грудки.
        — Ты, дрянь, тронула самое дорогое — мою семью, которой у меня никогда не было. Для меня она священна и будь уверена, я сделаю это. В этих топях народу всякого до хрена лежит. Примут они и ещё одного.
        Маргарита содрогнулась под его взглядом. Поняла — сделает.
        Елизавета Александровна уверена, что это её выдумка с фотографиями сыграла решающую роль. Она принесла ей пакет нашлёпанной «порнухи» сама. Раскидав на её рабочем столе фото, предупредила:
        — Облеплю ими весь город. Раскидаю во все почтовые ящики, если не уберёшься отсюда. Не шучу и не блефую. За сына и его семью на всё пойду. По-твоему не будет никогда. Мозговых ты не получишь.
        — Безобразие!  — потеряв терпение визжала Маргарита.
        — Уезжай, мой тебе совет,  — миролюбиво усмехнулась Лиза.  — Иначе мы из тебя перья вытрясем.
        Мозговой просто обложил комплекс проверками. Ревизоры выкручивали руки и вытягивали кишки и всё, как в нашей стране водится по закону. Уж, как бы там не было, а дама, написав заявление об уходе, исчезла в брюхе лайнера высадившего её на Большой земле. Больше о ней никто из семьи уже никогда не слышал.
        Победу отмечали вечером, за ужином, пельменями.
        — Что гуляем?  — посматривая на довольную компанию поинтересовалась Лизонька.
        Все переглянулись, и ответ взяла на себя Елизавета Александровна:
        — Просто отмечаем везение. Нам несказанно везёт.
        Все дружно и радостно закивали.

        Таня

        Дубов, обещав друзьям найти охранника из лагерей «Затона», не сидел сложа руки. И вот перелопатив горы бумаг и обходив не мало кабинетов, с внушительными дверями не приблизился к заветной цели а ни на сантиметр. Кто-то намекнул, что всё решают на Лубянке и надо ему, Дубову, идти именно туда. Так он и сделал. И к концу августа, добрался кое-как до мрачного того здания. Постоял, набираясь сил у входа. Закинул голову вверх прошёлся по тяжело давившим друг на друга этажам, почуяв как по спине пошли мурашки, уставился на носки своих начищенных до блеска туфель. Ещё бы, глядя на эти этажи, в голову приходят мысли о многоярусных переходах подземных этажей. Да, сколько тайн здесь храниться, сколько трагедий. Он понимал, что нужно думать о другом, но… Стыдно сказать, но его ответственного работника заставили прождать тридцать минут. Зато потом все были чересчур любезны и предупредительны. В просторном кабинете он объяснял вперившемуся в него ничего не выражающие глаза седому генерал лейтенанту:
        — Имя у него редкое,  — вспоминал он на Дзержинке.  — Лазарь. Нет. Лукьян, а кличка «Волк», от фамилии Волков.
        Видимо, его усталость в поиске и сомнения отразились на лице, потому что генерал, внимательно посмотрев на гостя, проникновенно сказал:
        — Найдём, Илья Семёнович, не волнуйтесь. Здесь ничего не пропадает.
        Хозяин кабинета по-прежнему не сводил с него глаз. Записывающий за ним полковник щёлкнул каблуками и исчез.
        Поблагодарив и отговорившись, что не смеет больше отнимать драгоценное время для своих личных целей, Дубов тоже вышел из кабинета и проходя по мрачным коридорам, как бы слышал негромкие разговоры, сдавленные крики и шаги, шаги, шаги… Это не было мистикой, то нюх человека прошедшего тот ад и учуявшего, под ковровыми дорожками и дубовыми покрытиями стен, тайны и интриги. Стараясь держаться и не бежать, он прошёл мимо вытянувшегося по стойке смирно охранника, лицо того не выражало ничего, а взгляд, пронизывая насквозь, упирался куда-то в стену, вылетел из этих давящих на голову и плечи стен, на улицу, где ждала его личная охрана и служебный автомобиль. Ощутив за спиной хлопок закрывшейся двери, Илья непроизвольно, но с облегчением, вздохнул полной грудью, глянув на радостное весеннее солнышко. С самого утра сегодня было ясное небо. Чего там так тяжело дышится в этом здании? Всё ж до стерильного чисто, просторно. А вот, поди ж ты? Дело, наверное, совсем не в здании, а в нашей психике. И до смерти ему не избавится от этого щиплющего под мышками страха и потной спины в их конторе. И вроде не старые
времена, и все двери открыты перед ним, а, вот, поди же. А может это стали пошаливать нервишки и надо заехать в аптеку за успокоительным. Иначе так недолго и до нервоза докатиться. Это было весной, а сегодня его вежливо пригласив в кабинет, предложили присесть и положили листок с адресом перед глазами. А под листом папку с делом. Вот, мол, обещали и слово держим, ещё и с прицепом. Дубов, извинившись, нырнул в чтение. Оказывается он, этот Лукьян Волков, жил, совсем рядом, в Москве. И работал далеко не в правоохранительных и карательных органах, а в психиатрической клинике. Сначала медбратом, а потом окончив мединститут психиатром и по бумагам не плохим. Имел даже научную степень и труд научный нацарапанный им лично по психиатрии. «Неожиданный уклон»,  — листал, поражаясь, бумаги Дубов.
        — Что вас удивляет, Илья Семёнович?  — осторожно спросил генерал.
        Дубов удивлялся манере разговора сотрудников этого дома: тихому, вкрадчиво спокойному. Не понятно, толи тебя считают душевно больным, толи сами таковыми являются. И сидят тут исключительно с одной целью — всех успокоить. Ему было не по себе.
        — С чего поворот то такой?  — не смог скрыть своего удивления Дубов.  — Нет, конечно, если здраво посмотреть, после того ада и дурдома на Затоне, всё может быть. Тем более после того, что он сделал с моей женой. Стёр в порошок бы суку!
        О! Чиновника пробрало. Несколько ошарашенный, генерал вскинул вопрошающий взгляд:
        — Илья Семёнович, надеемся вы глупостей не натворите и мы не пожалеем о том, что помогли вам?
        Дубов с кривой усмешкой поднял руки вверх:
        — Убивать я его не стану. Перегорело. Так вспылил. Можете не дрожать. Руки марать зачем?
        Генерал кивнул:
        — Вот и ладушки.
        Илья тем временем перекладывал выцветшие, слежалые листы и, выбрасывая горечь из горевшей обидой груди, комментировал:
        — Женат, собака. Поздно, правда, детей завёл. Маленькие ещё. И пишет, пишет, писака… М-м-да. Спасибо генерал, я ваш должник.
        Ощущение невероятности происходящего не покидало его. Казалось, что смотрит какой-то фильм… И он, Дубов, совсем не участник, а зритель. Посмотрел и вышел. Конец! У любого фильма есть конец… Наконец-то и он добрался до «Волка». Наконец-то… Паутину иллюзий прервал голос генерала:
        — Ну, что вы Илья Семёнович, это наше ведомство у вас в вечном долгу. Я тут по собственной инициативе и ваше дело с Тимофеем Егоровичем нашёл, посмотрите, а вот адрес Бориса, если захотите увидеть «друга»…  — Дубов отрицательно замотал головой,  — Ну, а вдруг. Предполагаю, вы догадываетесь, кто постарался вас закрыть в лагеря и за что должно быть тоже в курсе.
        — Значит, мы с Мозговым не ошиблись и гнили на «Затоне» благодаря ему.
        Генерал достал «тома дел» и положил перед ним.
        — Читайте, я не буду вам мешать. Тихонько займусь своими делами.
        Дубов даже задержал взгляд на отвёдшим свой генерале. Мелькнула мысль, что среди таких людей есть и нормальные, те с которыми можно посидеть, поговорить. Что-то изменилось в нём, Дубов это почувствовал. Будто спало напряжение какое-то. Послышалось что-то человеческое. Так невероятно. А может показалось…
        — Хорошо,  — не очень уверенно протянул он, пододвигая к себе «первый том дела».
        Листая жёлтые с плохо просматривающимися чернилами листы, Илья краснел, бледнел и, покрываясь потом, в конечном итоге вскочив, забегал по чужому кабинету.
        — Как впечатление?  — поднялся генерал с перевёрнутым Дубовым последним листом.
        — Впечатление? Не знаю. А вот удивление такое огромное, что не родить. Как можно, если даже предположить, что этот анекдот был, написать такой труд, перепортив чернил бутыль и бумаги ящик. Это ж надо было умудриться из листа в лист переписывать одно и тоже только разными словами. Страшное время было. Человек букашка. Зачем десятки тысяч здоровых полных сил мужиков занимались такой бестолковой хернёй вместо работы. Им бы дома строить, детишек учить, самолёты поднимать в воздух, а они бумагу марали и людей ни за что в лагеря кидали?
        — А мне говорили, что вы понятливый… Хе-хе. Он и сейчас больше букашки, Илья Семёнович, не стал. Забыть такое нельзя, я и не уговариваю вас на это. Надо успокоиться.
        Дубов опустил ладонь на папку с делом. Прихлопнул раз, второй…
        — Вы правы, спасибо.
        — Мелочи.
        — Спасибо и я пойду, наверное. Тяжело мне…
        Генерал вышел из-за стола.
        — Оно и понятно. Чем мог, помог. Потребуется ещё помощь, заходите.
        — До свидания.
        Дубов долго маялся с адресом проживания и работы охранника, который ему жёг грудь и руки, не решаясь пойти на встречу. То казалось, что домой заявиться будет слишком жестоко для семьи, то на работу: втолкнёт, возможно, изменившегося за это время человека в неприятности. В результате, он с каждым днём откладывая в дальний ящик листок никуда не ехал. Но, в этот день вдруг собрался. Проведя совещание, Дубов всё же решился на поездку. Машина мчала по душной Москве к психушке, где и работал в основном Волков. С ходу поговорить не удалось. Доктор Волков вёл приём и Илья ждал у только что облитого водой с макушки и до корня фикуса. Рядом топталась, оглядывая коридор необычного заведения, его охрана. Подошедшая врач, коллега Волкова, предложила пока Волков на приёме, свои услуги важному гостю.
        — Пройдёмте в мой кабинет, я напою вас чаем.
        — Если б мне был нужен чай, то я напился его в другом месте.  — Немного жёстко отрезал он. Но, смутившись: женщина к его настрою на Волкова не имеет никакого отношения, добавил.  — Спасибо, я подожду здесь. Цветочек вот покараулю.
        — Чем тогда я могу быть вам полезна?
        — Расскажите о докторе Волкове.
        — Очень сильный психиатр. Вы не пожалеете, что обратились именно к нему. Хотя не понятно, неужели в Кремлёвке нет стоящих психиатров, что вы снизошли до нас грешных.
        — Дело не в этом…
        — Может быть, прервать приём и вызвать его, если вы торопитесь?  — предложила, волнуясь, она.
        — Ни в коем случае.  — Поспешил остановить её прыть Илья.
        — Как хотите.
        — Лучше расскажите о нём побольше.
        — Чтобы вы хотели услышать?
        — Как, например, из медбрата, он превратился в солидного психиатра. Согласитесь не хилый бросок.
        — О, это не простая история. Он появился здесь около двадцати пяти или двадцати четырёх лет назад. И не просто так, а по уважительной причине.
        — То есть?
        — Привёз лечить или свою жену или родственницу, если честно, то мы до сих пор не поняли, кто она ему. Совсем рассказывали, плохая девушка была. Я поступила на работу гораздо позже, поэтому только со слов других могу рассказывать о тех годах.
        Дубов отчего-то разволновался, но хоть и с трудом, но удалось сдержать эмоции.
        — Интересно.
        Врач поскребла ногтём по стеклу и приступила к рассказу.
        — Он устроился здесь, чтоб быть рядом с ней, санитаром. А потом, стараясь помочь ей выздороветь и контролируя её, выучился на психиатра, занялся наукой, многого достиг, но как не старался ничем помочь бедняжки не мог.
        — Не понятно,  — прервал он рассказ.
        А та извинившись докончила:
        — Так эта бедная сумасшедшая тут и мается.
        Илья Семёнович спросил повинуясь интуиции:
        — Где же она?
        Рассматривая чистоту листьев фикуса в кадке, она отчеканила:
        — Он обеспечил ей, более менее, нормальные условия жизни.
        — Как тут может быть нормально?  — фыркнул он.
        Та пожала плечами.
        — Она одна в палате.
        Он толи возмутился, толи констатировал:
        — Всю жизнь прожить в этих стенах, это чудовищно.
        Врач с прежним железным терпением заявила:
        — Что поделаешь, значит, у неё не было другого пристанища.
        Он рубанул ладонью по воздуху, рассекая его.
        — Лучше уж смерть.
        — Это лирика,  — отмахнулась она.
        Дубов возмутился.
        — Вы же рассказывали, что он хороший специалист.
        — Бесспорно.
        — Как же он не смог ей помочь?
        — Тяжёлый случай, всякое случается. За столько лет и никакого прогресса. Какие методики только к ней не применяли.
        Илья и сам бы не смог объяснить себе, почему у него так ухнуло сердце, противная дрожь прошлась по ногам, почему та обычная на любой взгляд история его держала, не отпуская, волнуя и затягивая в свои сети, как болото. Не ожидая от себя этого, он попроси:
        — Вы меня заинтриговали. Разрешите посмотреть мне эту вашу пациентку.
        Женщина поправила шапочку на голове и заюлила:
        — Вообще-то не положено.
        Он тут же расшаркался перед ней с любезностями.
        — Может быть в порядке исключения.
        — Разве что так. В порядке развлечения,  — сверкнула она глазами в его сторону.
        — Вы чудная женщина,  — поцеловал он ей руку.
        — Пройдёмте,  — выкинув вперёд руку указала она направление.
        Они шли по белому коридору, пока не остановились около старой, обшарпанной двери в самом его конце. В узкой маленькой коморке с белыми тяжёлыми для нервов и глаз стенами, и страшно высокими потолками на железной, выкрашенной белой краской кровати, кто-то сидел, укрывшись с головой чёрным рваным одеялом. «И кто сочинил для больных такой цвет,  — подумал он, осматриваясь.  — Как эти условия можно назвать нормальными? Тут ещё два раза с ума сойдёшь и даже не заметишь этого». Только по голым ногам в стоптанных казённых тапочках и полам застиранного халата, можно определить, что это была женщина. Услышав скрип открываемого запора, она повернула голову и долго смотрела на вошедших в палату людей. Потом вдруг встала, распрямившись во весь свой небольшой рост, сбросив с себя на кровать одеяло, шагнула к ним. Лохматое, измученное человеческое существо. Докторша попятилась, явно не ожидая такого от тихой безмолвной больной, тяня из-за предосторожности за собой и Дубова.
        — Осторожно, какая-то у неё сегодня не понятная реакция. Идёмте лучше отсюда.
        — Илья, ты пришёл, как я устала тебя ждать.  — Явно произнесла больная.
        Дубов от неожиданности ударился спиной о дверь. В палату тут же влетела его охрана. Придя в себя, он глянул измученной женщине в глаза. Усталые, но по-прежнему живые глаза, глаза, которые бы он узнал из десятка тысяч, смотрели на него.
        — Та… Та-ня?!..  — пролепетал, запинаясь он, ничего не понимая.
        Если б сейчас влетела в форточку шаровая молния, он бы меньше удивился. Голову прорезали слова Лизы: «Кинутый судьбой клубок покатился, нить разматывается и кто знает, какие сюрпризы нас ещё ждут впереди».
        — Таня!  — заорал он уже на всю больницу.  — Таня! Танюша! Танечка! Девочка моя!
        Подхватив падающую, теряющую силы и сознание женщину на руки, Дубов рванул по коридору на выход. Следом, прикрывая и ничего не понимая, но выполняя свои обязанности, шла след в след охрана. Сколько ребята не просили передать им груз, не отдал, нёс сам. Докторша летела в припрыжку рядом, стараясь успеть за широким шагом, что-то бормоча про Волкова, предупреждая об ответственности и наказании. «На кой чёрт мне сдался теперь тот Волков, если на моих руках Таня. А наказания я им сам теперь какое хошь нарисую». У его машины всё ж ждали шустрые санитары и охрана клиники. Пришлось ребятам повозиться, оттесняя «надзирателей за больными» подальше от машины и помочь шефу с необычной ношей занять место в салоне. Хлопнув дверцами машины, помчали к воротам, на которых сторож торопливо защёлкивал замок, пытаясь остановить выезд. Выскочивший из машины сопровождения телохранитель, двумя выстрелами сбил навесной замок. Спрятавшийся от греха подальше охранник наблюдал за происходящим из окна сторожки. Машины, вылетев в распахнувшиеся свободой ворота на простор, рванули по лесной дороге к Москве.
        — Ты пришёл,  — шептала она.
        — Пришёл, пришёл,  — машинально отвечал он.
        — Куда, Илья Семёнович?  — обернулся водитель.
        — Домой и как можно быстрее.
        — Кто она вам?
        — Жена.
        — Опля,  — присвистнул тот.  — Как же она здесь оказалась?
        — Считал мёртвой. Выходит, украл он её.
        — Как так?
        — Невероятно, за гранью разума. Я же шёл узнать у её мучителя, где её косточки лежат, чтоб с дочкой могилку устроить, а тут.
        — Бывают же в жизни сюрпризы, если б почаще.
        — Что угодно я ждал от этой встречи, только не такого.
        — Повезло, Илья Семёнович. Вот если б могилку не надумали искать, так бы и не докопались до истины никогда.
        — Это судьба начала мотать свой клубок.
        — В смысле?
        — Долго объяснять, Андреевич, подруливай под самый подъезд. Вот мы и дома, Танюшка.
        Она закрывалась изможденной рукой и просила:
        — Не смотри на меня я страшная.
        Он же страшно волнуясь бормотал:
        — Сейчас, девочка моя, сейчас.
        Он так и не спустил её со своих рук, нёс опять сам, сколько не уговаривали телохранители не отказываться от помощи. Сам, только сам, это только его ноша. Его и больше ничья. Ещё до конца не осознавая случившегося, он интуитивно торопился спрятать её в своём гнёздышке подальше от чужих рук и глаз. Дубов даже забыл из какой больницы он её взял. Не то чтоб не хотел думать, он просто забыл. Удивление и радость гнали его домой под защиту родных стен. Поднявшись на лифте в квартиру, он отпустил парней. Посадив её на диван, Илья заметался по комнатам. Ища во что переодеть и чем покормить. Разогрев, приготовленную работницей еду, вернулся к Тане.
        — Давай покормлю тебя, птаха.
        — Я не смогу, руки дрожат и помыться сначала надо. Я целую вечность не мылась.
        Он спохватился с мытьём, но пометавшись по комнатам, вернул первому пункту — еде.
        — Я сам, открывай ротик только,  — попросил он.  — Надо сил набраться.
        — Помыться бы сначала. Я плохо пахну,  — напомнила она.
        — Поешь и помоемся. Понятно, теперь, почему вся психиатрия разбилась о тебя. Притворялась. Другого выхода у тебя не было. Я понимаю.
        На её худом и грязном лице промелькнуло что-то вроде довольной улыбки.
        — Пришлось.
        — Сейчас, подожди,  — побежал он на кухню за полотенцем, облив её. «У самого руки не меньше больного трясутся. Надо закрутить гайки. Так нельзя распускаться».  — Промелькнуло в пылающей голове.
        Она тоже заметила эту его беготню и попросила:
        — Илюша, не мельтеши, я больше не хочу.
        — Ты же съела как птичка?
        Она замотала растрёпанной головой. Он собрал тарелки на поднос и понёсся в кухню.
        Вернувшись, он сорвал с неё старые лохмотья, ужасаясь её худобе, отнёс измученное тело в ванную комнату. Включив воду, сообразил, что самому самое время поменять шикарный деловой костюм на домашний и, чертыхаясь, рванул в спальню. Она, как слабый ребёнок только старый, крутилась под его руками, позволяя себя мыть, даже не охая под давившей и причиняющей ей боль силой. Он намыливал спину, руки, лил шампунь на голову, стриг ногти и опять начинал работать мочалкой заново. Кожа или грязь сходили слоями, не понять. Завернув женщину в простыню, он отнёс её в спальню. Сев рядом на колени и забрав её руки в свои, он целовал тоненькие бесцветные пальчики, шепча:
        — Как же так Танюшка?! Как? Мы же тебя, девочка, оплакивали.
        Она смущённо просила:
        — Не бойся я не сумасшедшая.
        — Я понял,  — поторопился он с заверениями.
        — Так мне было легче дождаться тебя. У меня была горячка,  — объясняла она.
        — Это после родов,  — догадался он.
        — Я родила?  — удивилась она,  — не помню…
        Он бестолково объяснил то, что пришло на ум сейчас:
        — Это у тебя задвижка сработала, тем и спасла твой разум.
        — Ничего не помню,  — беспомощно взялась она за виски.
        — Дочка у нас, Лизонька.
        — Дочка?!
        — Внук уже есть.
        — Внук?! Сколько же прошло, ты не изменился,  — совершенно растерялась она.
        Тут он вспомнил про фотографии.
        — Полежи, я принесу фотографии,  — поспешил он в кабинет за альбомом. Решив пока не рассказывать ей всё о судьбе дочери.  — Вот смотри,  — приподнял он её на подушках, вернувшись и подавая фотографии.
        — Плохо вижу,  — показала на глаза она.
        — Ничего, очки купим. Это от нехватки витамин. Вызову секретаря, подберёт тебе одежду, и поедем завтра к врачу. Тебя посмотрят, послушают.  — Говорил и говорил он, целуя и поглаживая её худые и совершенно прозрачные ручки.
        — Илюша, ты выжил в этой мясорубке? Я уже перестала надеяться. Ждала, ждала… Знала, что если живой останешься, то найдёшь…
        — Выжил Танюшка.
        — Только поседел,  — погладила пальчиком она его висок.
        — Есть такое дело.
        — Сколько же всё-таки прошло, я устала считать?
        — Много.
        — Конечно, много, если ты седой и дочка взрослая.  — Она задавала вопросы, странным образом на них отвечая.  — А это Тимофей, я его узнала.
        — Сын его Илья, а Тимофей вот,  — ткнул он в Мозгового.
        — Они так похожи.
        — Ты абсолютно права.
        — Кто эта женщина?
        — Его Лиза. Лиза Седлер. Помнишь, я рассказывал? Мы ещё нашу доченьку назвали в честь её.
        Она сморщила лоб и заверила:
        — Я вспомню, вспомню, не волнуйся.
        — Ты не устала?
        Она помотала головой.
        — Нет, я забыла, как разговаривать…
        — Бедная, ты моя,  — сорвавшись и перебив, притянул он её к себе.
        — Чтоб не разучиться совсем сама с собой говорила ночью,  — продолжила она.
        — Милая Танюха,  — положил он голову на её грудь, под маленькие слабые женские пальчики.
        — Илюша, мы где?
        — В Москве, у меня дома.
        Её испуг заколотился сердечком в слабой груди.
        — Меня не заберут отсюда?
        Дубов поторопился успокоить:
        — Нет. Не бойся и не думай об этом.
        — Не уходи…,- взмолилась она, видя, что он поднялся.
        — Пойду, позвоню, подожди…, - попятился он из спальни, поняв, что она не выпустит его, пока не уснёт.
        Заскочив в кабинет, первой озадачил секретаря, а потом дрожащей рукой набрал Норильск. Сейчас руки у всегда спокойного Дубова дрожали. Он, не дождавшись соединения, от нетерпения кричал в трубку: — «Алло! Алло!»
        — Привет старина,  — послышался в трубке голос Тимофея,  — рады слышать, как дела?
        Он завопил:
        — Ты представить не можешь того, что я тебе сейчас скажу.
        — По голосу твоему, что подсвистывает сейчас, действительно представить сложно. Так в чём дело, старина?
        — Я Таню нашёл.
        Мозговой думая о месте захоронения выговаривал:
        — Вот и хорошо могилку сделаем, крест, как полагается, поставим.
        — Ты меня не понял,  — задохнулся Дубов в возмущении.
        — Почему понял. Ты нашёл Татьяну.
        — Я её живую нашёл.
        — Постой, ты здоров?  — опешил Тимофей.
        А Дубов, пока не ударились в фантазии, торопился объяснить:
        — Она в психушке была. Он в горячке вывез её как-то из лагеря. Понимаешь?
        — Ничего не понял.
        — Что ж ты непонятливый-то такой,  — негодовал Илья Семёнович.  — Тот кадр, поместил её в психушку и сам около неё был. На психиатра выучился. Вытаскивал её, думая, что она сумасшедшая.
        Мозговой всё же осторожно переспросил:
        — А там точно всё нормально и ты ничего не напутал?
        — Она и более-менее в норме.
        Мозговой показал Лизе жестом, чтоб подала стул, ноги подкашивались.
        — Как же он проморгал её?
        — Ему кретину и в голову не могло прийти, что она притворяется.
        — Не знаю, что и сказать, старик, тут Лиза трубку рвёт.
        — Ты как её нашёл Илья?  — отняла трубку у Мозгового Лиза.
        — Дали мне «там», ты поняла где, его адрес.
        — И что?
        — Я поехал на его работу, решив не травмировать семью. С ним с налёту встретиться не удалось. Он вёл приём и был занят.
        — Не тяни,  — поторопила Лиза.
        — Я говорил с его коллегой и случайно разговор вышел на историю женщины помещённой сюда им много лет назад. Чутьё какое-то понесло посмотреть. До сих пор руки и ноги дрожат.
        — Боже мой, Дубов. Завтра же ребята вылетят к тебе.
        — Илья же занят на дивизионе…  — засомневался Дубов.
        — Они в отпуске. Всё равно через две недели должны были лететь. В академии занятия начинаются. Тимоша в школу идёт. Думали, поживут последние недельки с нами, но раз такое дело закрутилось, завтра же отправим к тебе.
        — Спасибо, Лиза. Где дочка?
        — По культурной программе пошли, скоро будут. Держись там. Лизонька прилетят с Илюшкой, помогут. Тимофей уже по городской связи билеты заказывает. Давай родной, мы любим вас и радуемся вместе с тобой.
        Лиза долго стояла с телефонной трубкой в руках, прижимая её к груди, не в силах отмереть.
        — Лиза ты в порядке?  — тронул её, заставив очнуться, Тимофей.
        — Господи, что же это такое?  — посмотрела она полными слёз глазами на Мозгового.
        — Билеты я заказал, а ну пойдём на кухню посидим. На тебе лица нет и мне, что-то не по себе. Чертовщина какая-то.
        Открыли коньяк, разлили по рюмкам, Мозговой выпил, Лиза пригубила. Не помогло.
        — Не берёт,  — пожаловался он.
        — Налей ещё. Я поищу валерьянки для Лизоньки. И самим может быть попробовать.
        — Лиза, что это?
        — Клубок судьба катит.
        — Может быть. Но, как он её вывез?
        — Любовь.
        — Какая к дьяволу любовь он ненормальный.
        — Влюблённые все безумные.
        — Жизнь пропала. Вот чему возврата нет, так это годам.
        — Успокойся родной,  — обняла она его, устроившись на его коленях.
        — Какого, чёрта с нами сделала жизнь. Давно нет вождя, сменилось вагон генсеков, а мы всё маемся. Прошлое не отпускает, цепко держа по рукам и ногам. А, мы профаны за жизнь цепляемся зубами.
        — Тимофей, не распыляйся. Время вспять не развернуть, судьбу не переиначить. На, выпей ещё и валерьянки, похоже ребята возвращаются. Слышишь, на площадке перед дверью возня.
        — Ты права родная. Просто обида жжёт вот тут Лиза,  — ткнул он в сердце,  — почему мы?
        — Каждое поколение в каком-нибудь дерме возится, а караван жизни идёт и идёт вперёд. Нам ещё хватит времени порадоваться солнышку. Каждый день, час научились ценить, не теряя на ссоры и пустяки.
        Ребята влетели весёлые, разгорячённые вознёй и догонялками. Немного замёрзли к тому же. Лето летом, но внезапно хлынувшие из полярных широт холода, успели пройтись по городу, опалив вечера и деревья арктическим дыханием, потушив яркую красоту. Бежали надеясь погреться горячим чайком.
        — Жаль не пошли с нами, «Самоцветы» отлично отработали, чудный вечер получился и море удовольствия в придачу.  — Рассказывали они родителям, посматривая с удивлением на пирушку с коньяком и валерьянкой.
        — Диапазон вкусов не широковат? По какому поводу такая разноплановая пьянка?  — намекнул сын на соседство коньяка и успокоительной микстуры.
        Отец, покашливая в кулак, посмотрел на жену, явно не решаясь самостоятельно начать разговор.
        — Что за «баба ёжка» на метле тут полетала?  — осёкся Илья.
        — Лизонька, ты сядь детка, папа звонил,  — накапала она в стакан капель.  — Ты только не волнуйся, девочка…
        — Что с ним?  — побелела Лиза, хватаясь за Илью… Самые страшные мысли завертелись в голове.
        — Мама нашлась,  — выпалила на одном дыхании Елизавета Александровна.
        — Мать, ты о чём, так можно концы отдать, я думал с Ильёй Семёновичем беда.  — Опешил сын.
        — Какая мама?  — не поняла и невестка.
        — Твоя мама детка.  — Подвинула ей стакан с каплями Лиза.
        — Вы яснее изъясняться можете,  — взбеленился опять Илья.  — Лизка уже не живая.
        — Татьяна Петрова, кто ж ещё-то. Она в психушке была. Лукьян Волков вывез её из лагеря, оказывается.
        — Как такое возможно?
        — Он сумасшедший?
        Сыпали вопросами обескураженные ребята. Хлебая коньяк вперемежку с валерьянкой.
        — Как он её мог столько держать?  — поняв что всё очень серьёзно, перешёл на конструктивные вопросы Илья.
        — Психиатр, ещё и с именем в научных кругах. Пытался лечить её.  — Отхлебнул коньяк отец.
        — Она, что, ненормальная? Хотя от такого, что с ней сделали, не могло быть по-другому.  — Осторожно спросил Илья, посматривая на жену.
        — Нет. Она симулировала болезнь. Но думаю, так просто такой ужас для её психики не прошёл. Вы готовы должны быть к этому.
        — Боже мой, мама жива, жива,  — неистово повторяла Лизонька.
        — Жива, Лизонька,  — гладила её плечи свекровь.
        — Как же отцу, удалось забрать её?
        — Поднял на руки и унёс в машину, охрана прикрывала.
        — Господи, что же это?
        — Усмешка судьбы. Я билеты заказал, Илья. Собирайтесь. Только давайте по маленькой с нами за Таню и Илью. Это чёрт знает, что с нами жизнь наделала,  — пододвинул Мозговой им рюмки с коньяком.  — А то не пьём, а лечимся.
        Выпив, вернее проглотив содержимое рюмки с помощью перевернувшего ей в рот коньяка Ильи, Лизонька расплакалась.
        — Елизавета Александровна, что это, как такое возможно, ведь это не кино, реальная жизнь, нормальный человек не может такое сотворить?
        — Лизонька, мы только до вас говорили об этом с Тимофеем Егоровичем. Влюблённые все сумасшедшие.
        — Мне не осилить такого.
        — Пойми, это тоже любовь была. Дикая, ненормальная, эгоистическая, но любовь.
        — Какая к лешему любовь, психиатр.  — Вспылил Илья.  — Его самого лечить надо, причём на цепи и принудительно.
        — Каждый сходит с ума по-своему,  — развёл руками Мозговой.  — Над нами с Ильёй тоже посмеивались, за пристрастие к прошлому. Как, мол, можно этим жить, баб навалом, завели семьи и поставили на всём крест.
        Елизавета Александровна вспоминая себя и прожитые в воспоминаниях без Тимофея годы, тяжело вздохнула:
        — К тому же прошло видно у него это наваждение, раз женился и живёт семьёй. Просто уже не знал, что с ней больной делать. Вот и держал рядом с собой.
        — Отец, как?  — всхлипнула Лиза.
        — Выдержит твой отец, не такое вынесли. На, пей,  — подал он ей рюмку.
        — Не могу,  — отстранила она.
        — Илья, влей в неё, и идите спать, а с утра собираться будете. Тимку оставите пока тут. Мы позже привезём, не до него там будет.
        А в Москве прийти в себя никак не мог возбуждённый Дубов. Таня не отпускала его от себя ни на шаг. Уходя на кухню или в кабинет, он вынужден был через открытые двери говорить с ней. Понимал: она боялась. Заслышав у двери колокольчик, он успокоил, поймав мечущийся взгляд женщины, и пошёл открывать. Забрав покупки у секретарши и выпроводив женщину, принёсшую всю эту гору свёртков, он поспешил в спальню.
        — Сейчас посмотрим, что тут,  — разворачивал он на кровати пакеты.  — Танюша, ты любишь обновки?
        — Какие красивые обёртки,  — погладила она цветную бумагу.  — Обновки? Наверное, люблю. Не помню. Что-то мама покупала, только не помню что. В основном за ней донашивать пришлось.
        — Теперь такую упаковку делают. Танюша, давай переоденемся. В моей рубашке, это не совсем тебе удобно.
        — Хорошо.
        — Вот так,  — помогая ей сесть, он стянул с неё свою рубашку и попробовал переодеть в новое только, что принесённое. Послушно поднимая руки, она позволила нарядить себя в ночную рубашку и бельё. Найдя в пакете женскую расчёску, Илья сделал попытку расчесать её спутанные волосы.
        — Больно,  — поморщилась она.
        — Больно? Что же делать? Я придумал,  — обрадовался он.  — Подожди минутку, я сейчас, только принесу ножницы.
        — Что ты сделаешь?
        — Отчекрыжу эту проблему и порядок.  — Отрезав её спутанные сосульки до плеч, он без труда расчесал оставшиеся. Аккуратно подравняв, полюбовался на свою работу.  — По-моему не плохо получилось.
        — Обещай, что на работу не пойдёшь, меня одну не оставишь?  — разговаривая, она взяла его большую руку в свои тонюсенькие пальчики.
        — Сегодня нет, я договорился, если будет что-то срочное приедут сюда. Завтра Лизонька прилетит, мне будет спокойнее оставлять тебя.
        — Правда?
        — Дочка не должна видеть тебя такой.
        — Я страшная, да?
        — Сейчас нормальная.
        — Отнеси меня к зеркалу, у тебя есть оно?
        — Шкаф зеркальный сбоку от тебя. Посмотрись, я придержу.
        — Илюша, я уже забыла, какая я была. Всё время держала в памяти твоё лицо. Боялась очень, что забуду и не узнаю тебя, а сердце не подскажет, когда ты придёшь. Тогда я останусь одна одинешенька в этом чужом мне мире.
        Рассматривая своё отражение, она вдруг, отпустила его руку и заплакала:
        — Эта страшная женщина в зеркале, неужели это я?
        — Поправишься. Теперь всё в наших руках. Сходите с дочкой в салон, причёску сделаешь себе. Косметики сейчас навалом, подкрасишься. Всё это уже мелочи. Главное, жива. Пройдёшься с ней по магазинам, купишь, что тебе нужно. Ты только не волнуйся. Вот халат, тапочки. Бельё твоё в шкаф на полку положу. Одни косточки у тебя, в чём душа живёт.  — Погладил он её выпирающие рёбра.  — Да не беда, как там говорят: «были бы кости, а мясо нарастёт». Хватит на сегодня эмоций, поужинаем и спать.
        — Я не хочу.
        — Немножко. Смотри апельсинчик, банан. Витамины, тебе необходимо есть.
        — Что это?  — с детским интересом вспыхнули глаза.
        — Ешь вкусно, это фрукты, как наша вишня или смородина, вкусно и полезно, попробуй,  — отправлял он ей дольки и кусочки в рот.
        — Где ж такая диковинка растёт?
        — В Африке, на Кубе.
        — Да. Как мыло,  — не понравился ей банан.
        — Привыкнешь.
        — Точно нет.
        — Смотри, как я ем, шкурку разделяю, счищаю и кусаю, а первый раз тоже не понравился сей фрукт.
        — Уговорил, давай попробую.
        — Как тебе?
        — Человек ко всему привыкает. Как вы выжили в том аду?  — погладила она его по щеке.
        — Король умер. Да здравствует король. Вождя сменил Хрущёв. Расщедрился. Мы получили волю. Куда двигать с судимостью… В Москве всё было сложно. Остались там, среди таких же, как сами. Кончили институт, работали. Вот собственно и всё.
        — Ждала, ждала, не приходишь. Подумала, что погибли, не выжили в тех болотах.
        — Он же скотина сказал, что ты умерла. А потом вообще смылся. Теперь-то понятно, почему этот боров тихо слинял с болот.
        — Почему же ты сейчас решил найти его?
        — Так получилось, птаха. Судьба начала возвращать отобранное. Соединился Тимофей с Лизой и сыном. Я с дочерью. Осталась белым пятном только ты. Решили найти твою могилку на «Затоне».
        Она покорно кивнула.
        — Понятно для чего нашёл его.
        — Хотели точку во всей этой истории поставить. Дочка очень убивается. Из твоего старого дела взял фотографию для неё. Радости и слёз было, не рассказать тебе.
        — Дашь и мне посмотреть, какая я была, не помню себя.
        — Красивая,  — погладил он её, как ребёнка по голове.
        — Что с лагерем?
        — Ракетный дивизион на «Затоне» теперь. Военные, в общем. Я тебе потом растолкую что это. Сын Тимофея нёс там службу. Лизонька очень на тебя похожа. Увидишь и вспомнишь себя.
        — Как жизнь напетляла уже новое поколение на «Затон» попало, правда, в другом качестве. Ты был там?
        — Был. Поправишься, я восстановлю твои документы, и слетаем. В Норильске Тимофей с Лизой живут. Я часто у них бывал. К детям летал на «Затон». Так уж расщедрилась жизнь, что свела наших с Тимофеем детей в одно целое. Илюша муж нашей доченьки. Вот так! Утомил я тебя. Поспи. Я рядом лягу, только в кабинет заскочу.

        Страх перед жизнью

        Зайдя вместо кабинета в кухню, он выпил полстакана коньяка. Но спиртное не успокоило и не добавило ума. «Надо возвращаться». Он пришёл и лёг рядом. Обняв, прижавшись к ней щекой, стараясь целовать, как маленького ребёнка в подбородок, щёки, носик, пытался успокоить женщину. Но ночь всё равно прошла в тревоге, как не старался утром проснуться пораньше её, не получилось. Она лежала на спине, изучая хрусталики подвесок на люстре.
        — Ты спала?
        — Я думала.
        — Танюша, тебе не надо пока ломать голову проблемами, это моя часть вопроса. Твоя же забота выздоравливать и поправляться. А потом уж думы думать будем вместе.
        — Я рассердила тебя?
        Он поднялся на локоть и навис над ней.
        — Совсем нет. Что тебя беспокоит?
        А она тихо-тихо прошелестела.
        — Я никто, меня нигде нет, я прах. Это моя ошибка. Прах должен оставаться прахом.
        Он не придал её интонации большого значения. По его мнению: она, как и он, должна купаться в радости и счастье. Он перешагнул первую ступень, и все его думы были о другом. Он смотрел и смотрел на неё улыбаясь, думая о том, что отношения сильного и слабого пола — штука загадочная. Главное для него сейчас было то, что она жива. Вид, красота, всё по боку — жива! Он осторожно губами прикоснулся к её щеке. Он всю жизнь любил даже память об этой женщине и вот она тут, рядом, а он не ведает что с этим делать: выказать свои чувства сразу или отбросив все романтические глупости, сначала должен помочь, вернуть её к жизни, но как…
        — Документы восстановим, для меня нет проблем. Что ещё?
        — Ты красивый,  — посмотрела на него она и замолчала.
        — И что дальше?  — растерянно проговорил он.
        Но, она, отвернувшись, закрыла глаза, давая ему понять, что не намерена продолжать разговор. Столько ждала, терпя нечеловеческие условия и эксперименты над собой. Надеялась на встречу, а вот сейчас поняла, что напрасно. Может, не надо было покидать больницу. Самое её там и место. Он убежал по жизни далеко вперёд, а её в этой жизни просто нет. Она осталась всего лишь Таней Петровой с лагеря на «Затоне». Зачем она ему такая юродивая, только будет помехой, обузой. Кажется, Илья выбился в начальники, так ему совсем другая нужна жена. Надежда встретить опять Илью помогла выжить, не сойти с ума, но реальная встреча показала, что грёзы и жизнь не могут накладываться одно на другое. Там они были на равных. Два зека. Ему нужна была её любовь. «Посмотрю дочку один только разик и уйду на все четыре стороны»,  — решила она.
        Её поведение разогнав эйфорию его насторожило.
        — Таня посмотри на меня.
        — Я тебя слышу, говори,  — заупрямилась она, боясь показать свои слёзы.
        — Будь по-твоему. Мне надо на работу. Сейчас придёт работница, что готовит и убирает квартиру, ты не волнуйся и не надо бояться её Хорошо? Я приеду в полдень. А вечером подъедет дочка. Лидия Васильевна тебя покормит. Я постараюсь пообедать с тобой. Танюша, ты слышишь меня?
        — Лидия Васильевна твоя жена?  — спросила она тихо.  — Она меня не побьёт? А что если она меня без тебя сдаст санитарам?
        — Танюша, я не был женат. Эта женщина моя домработница. Тебе ничего не грозит.
        — Не переживай. Я тихо полежу, никому не мешая. Не надо из-за меня ломать своих планов.
        — Таня…
        — Меня без тебя не заберут?
        — Об этом не думай,  — поцеловал он её легонько в уголочек губ. Здесь тебя никто не тронет. Вернусь, как только смогу.  — Он, выйдя, прикрыл плотнее спальню, чтоб не тревожить её предстоящим разговором с работницей. «Как-то странно она стала себя вести. Что я сделал неправильно, чем обидел? Разговаривали, радовалась, вдруг развернулась ко мне спиной и замолчала. Скорее бы уж приезжала Лизонька. Кажется, идёт домработница».  — Услышав поворот ключа в двери, обрадовался приходу женщины он.
        — Ох, Илья Семёнович вы меня напугали.  — Наткнувшись на него, вскрикнула та.  — Опаздываете?
        — Я вас жду, Лидия Васильевна. Честно говоря, еле дождался, время поджимает. Разговор есть. Не удивляйтесь, тут такое дело… Как бы вам попонятнее объяснить,  — мялся он.  — Я нашёл свою жену, мать Лизоньки.
        — Она же умерла при родах?  — вытаращила глаза женщина.
        — Мы все так и думали до вчерашнего дня. Оказалось, ошибались. Там длинная история. Она просидела всё это время в психушке… В двух словах не расскажешь…
        — А она не опасная?  — заволновалась женщина.
        — Нет, нет, там всё нормально. Слаба, худа только и за временем не добегает. Вы по-доброму с ней, очень прошу вас. К вечеру дочь с мужем подъедут. Я тоже на обед попробую заскочить.
        — Вы такие вещи Илья Семёнович рассказываете, мороз по коже. То дочка нашлась. Теперь вот жена живой оказалась. Праведник какой-то перед Богом за вас просит не иначе.
        — Да уж, сам в растерянности…
        — Идите, а то опоздаете. Присмотрю я, до вашего возвращения не уйду.
        Она несколько раз заглядывала в спальню, но женщина лежала не шевелясь, развернувшись спиной к двери. Поохав и не зная, как ей поступить, уходила, прикрыв дверь. «Приедет на обед, пусть уж сам будит». Но заскочивший на обед Илья застал ту же картину. И поняв, что Татьяна притворяется, попробовал развернуть её силой.
        — Танюша, поднимайся, давай пообедаем. Я знаю, что ты не спишь. Повернись ко мне. Не капризничай, я соскучился. Вот так, садись, птаха. Давай подушку положим за спину. Удобно? Ну, и отлично. Лидия Васильевна, несите обед. Я тоже тут пообедаю. На туалетном столике, вполне удобно. Вот знакомьтесь, это моя жена Татьяна Ивановна. А это Таня, Лидия Васильевна, наша работница.
        Таня смутилась под взором рассматривающей её женщины, постаралась зарыться в одеяло и вновь отвернуться. Но вовремя спохватившийся Илья, перехватив инициативу и усадив жену в подушки, опять заявил:
        — Давай тогда вдвоём голодать. Ты не ешь, я тоже не буду.
        — Илья, не надо никому меня показывать и ещё женой представлять, Я Лизу посмотрю и уйду.
        — Что ты такое говоришь, куда уйдёшь?  — Отодвинув тарелку от себя, подскочил к кровати расстроенный Дубов.  — Танюша, радость моя, что я слышал? Не отворачивайся. Таня, я обидел тебя, чем? Что происходит, чёрт бы меня побрал, где я сделал ошибку?  — Схватив в охапку, он посадил её к себе на колени, целуя бесцветное лицо, гладя худенькие плечи и белую, как пушёк цыплёнка, голову.  — Танюха, любимая моя, я обалдел от счастья, когда нашёл тебя вчера живой. Обрадовался, что могу целовать тебя прикасаться к тебе, разговаривать, а ты собралась меня бросать. Тебе плохо у меня? Давай уедем отсюда, куда ты захочешь, я всё брошу, лишь бы быть вместе и тебе было удобно и комфортно.
        — Не надо Илюша так говорить. У нас нет другого способа, чтоб остаться в тех добрых, красивых мечтах счастливыми. Ты живи, как жил, расти дочку и помни меня, а я пыль, туман, дождик. Упадёт на землю белый снег, ты будешь радоваться ему, зная, что это я зашла к тебе в гости. Память обо мне будет радовать, а реальность жестока. Очень скоро ты будешь стыдиться меня, и тяготится моим присутствием. Я не хочу этого. В твоих воспоминаниях останусь там, на «Затоне», любимая и желанная. Та девочка в лагере жила сказками и не учла реальность, ей давно следовало умереть.
        — Что же это такое происходит?  — запаниковал Дубов, но, взяв себя в руки, он ласково попросил её.  — Таня, пожалуйста, не предпринимай сейчас никаких шагов по уходу. Наберись хотя бы сил, а там посмотрим.  — Это были совсем не те слова, которые ему хотелось ей сказать, но что же делать? Вот и решил хотя бы так успокоить её и отвлечь от мысли о бегстве.  — С чего тебе такая чушь полезла в голову. Живут же вон Тимофей с Лизой и счастливы вопреки всему, почему же мы не можем.
        — Они оба пришли из жизни, а у нас не та картинка. Ты жил, а я нет. Мне дочку посмотреть хочется, разреши. Мешать я вам не буду. Посмотрю и исчезну. А вы не жалейте. Помните меня той с «Затона».
        Прижав её к себе, он тихонько покачивал любимую женщину, как маленького ребёнка. «Без медика не обойтись,  — понял он,  — надо вызывать. Не дай Бог уйдёт, в Москве не найти». Положив её в кровать и укрыв, заторопился в кабинет. Через час врачи с «кремлёвки» уже входили в квартиру. Выслушав Дубова, посмотрев женщину и пошушукавшись, решили вколоть успокоительных препаратов, давая возможность ей поспать. Дубову же быть спокойным, что она никуда не уйдёт до приезда дочери. Илья отправил в аэропорт за ребятами машину. Опаздывающий из Норильска рейс встретили и домчали до дома без проблем. Водитель любезно помог поднять многочисленные и объёмные вещи на этаж. Ехали же в академию со всем своим скарбом, сделав пока северу ручкой. Прибежавшая на звонок Лидия Васильевна, впустила гостей.
        — Проходите, заждались. Лизонька и Илюша ведь так,  — поцеловала она ребят.  — Отец час назад уехал. Что-то срочное.
        — Где мама?  — кинув вещи на Илью, поспешила она, в спальню предположив, что она должна быть именно там.
        На кровати отца спала маленькая, сухонькая совершенно бесцветная, начиная с волос и кончая ногтями на лежащей поверх одеяла безжизненной руке, женщина.
        — Спит она Лизонька. Я не успела тебя предупредить. Отец вызывал врачей. Накололи её. Всю ночь, он рассказывал, не сомкнула глаз. А тут собралась, посмотрев тебя, уходить.
        — Куда, зачем?
        — Куда глаза уведут, от жизни, естественно. Отец запаниковал, вот доктора и вкололи ей, чтоб она успокоилась, и мы не дёргались.
        — Но почему уходить-то надо?
        — Лиза, нормальная она раз понимает, что жизнь мимо неё пронеслась. Сумасшедший было бы до лампочки.
        — Но папа так её любит, я тоже.
        — Ох, девонька, раз не хочет вам худа, а именно поэтому собралась уходить, она любит вас не меньше.
        — Что же с ней такое жизнь сделала?  — плакала дочь, упав на колени перед кроватью.
        Испугавшись, Лидия Васильевна привела Илью. Тот, подхватив на руки, унёс жену в комнату, что Дубов отвёл им.
        — Лизок, кончай психовать, отец от тебя помощи ждёт, а ты сопли распустила, ещё и тебе психиатр потребуется. Он точно сбрендит.  — Ругал он её, стараясь подбирать не совсем жёсткие слова. Руки его, лаская и успокаивая, нежно бродили по вздрагивающему телу жены. Он уже знал, жизнь научила, что женская психика лечится либо нежностью, либо силой. Вот и чередовал крепость объятий с потоком нежности. А Лизонька всхлипывала:
        — Мало того, что душа у неё отморожена, так ещё и в психушку, что же это за время было, что за люди в нём жили.
        — Всё в прошлом Лиза. Это их жизни и только они могут судить своё время. Не наше это дело со своим бы правильно разобраться. Похоже, наше поколение ещё хуже зло может принести своей стране и народу.
        — Хуже не бывает,  — вскинулась Лиза.
        — Страну профукать можем. Это ещё страшнее грех, чем войну с собственным народом вести,  — вздохнул он.
        — Почему ты так решил про страну?  — поднялась на локти она.
        — Смотри внимательно за тем, что происходит вокруг, и ты к этому же придёшь. В ближайшие годы никого не будет волновать государственная гордость и мы граждане некогда могучей страны тоже никого не будем волновать. Так что светлого будущего нам не видать ни своего, ни государственного.
        — Мне казалось, он так правильно всё говорил.
        Мужу это не понравилось и он буркнул:
        — С малолетства правильных боялся.
        Лиза, проведя пальчиком по его вспыхнувшей возмущением щеке, подтрунивая спросила:
        — Чем же правильные перед тобой провинились?
        — Всех и всё продадут, чтоб только самим правильными выглядеть. А он ещё и болтун. Страшное дело для такой огромной многонациональной державы, как наша.
        — Илюша, страна пережила столько генсеков. Только крепче стала,  — посмеивалась она.
        — Понимаешь, каждый раз в этой кучке находился хоть один сильный стержень, который удерживал эту махину на нужной орбите, а сейчас одни, блин, болтуны. Заболтают всё.
        — Ты говоришь страшные вещи, такого безумия просто не может быть, потому, что не может. С чего нам разваливаться и не любить друг друга. Да в голове такого ни у кого нет.
        — Поживём, увидим, уже не долго осталось ждать. Нельзя же бесконечно болтать, не отвечая за свои слова. Совсем ничего не делая созидательного, а только разрушая и плюя в сторону всех. Народ опять же от сытой, спокойной жизни поглупел. Казалось бы, за что боролись. Ан нет, всё выкрутилось наоборот. Видишь ли, Лизок, страна-это чашка. А власть-это то, что туда мы нальём: молоко, сок, воду… Если скисло молоко или испортился сок не обязательно разбивать чашку. Достаточно вылить содержание в раковину, а её помыть.
        Вернувшись вечером домой, Илья Семёнович обрадовался подмоге детей.
        — Лизонька, как я тебя ждал девочка. Завтра купишь маме всё необходимое, чтоб можно было вывезти её к докторам. Чужие глаза и руки это не то чего бы мне для неё сейчас хотелось. Да и побыть с ней в этот период неотлучно кому-то надо. Теплом, заботой одарить необходимо. Напугала меня сегодня Танюшка не рассказать как. Собралась уходить. Подумай только, что может быть с ней, если она это осуществит.
        — Пап, должна же быть причина. Ты точно не обидел её, мог же и не заметить?
        — Лизонька, я говорил сегодня с врачами. Мы можем вернуть её к жизни только лаской, теплом и терпением. Про любовь, я просто не говорю. Она должна знать, что мы все её очень любим и нам её присутствие просто необходимо.
        — Папуля, по-другому просто не может быть.
        — Не волнуйтесь вы так, Илья Семёнович, если Лизе надо уйти, с ней останусь я.  — Обещал Илья.
        — Очки ей надо, глаза ослабли,  — сообщил Дубов.
        — Было бы странно, если б всё было в норме от такой жизни. Там где она прожила жизнь, это почти тюрьма,  — опустил свою руку на плечо тестя Седлер.
        Получивший поддержку Дубов продолжал:
        — К мастеру женской стрижки свози её, причёску ей сделай, чтоб уютнее она себя чувствовала. Научи пользоваться косметикой. Может быть, она расстроилась, увидев своё отражение в зеркале.
        — А как она догадалась к нему подойти?
        — Я не подумавши, сам показал ей. Ну, не смотри, Лиза, на меня так. Не додумал, виноват.
        — Илья Семёнович не торопите вы время. Ей подняться на ноги надо и духом окрепнуть, а потом уже всё остальное крутить будем.
        — Не скажи, Илюша, у женщин всё по-другому устроено, мне, кажется, она именно из-за внешности и завелась.
        — Папка, не переживай, всё успеем, ты ничего не перепутал, это точно она. Мало ли?! Хотелось чуда, а кому его не хочется.
        — Лизонька не ерунди. Она первая меня узнала. Столько лет одной только этой надеждой и жила. Я уже позже по глазам и ямочкам на щеках догадался о том, кто передо мной. Глаза те же остались, две ясные звёздочки, ничего их свет не потушило. А так ни за что не признать.
        — Всякое случается.
        — Потом здесь, когда мыл, смотрю родинка на шеи. У тебя тоже такая есть, я заметил. Мне так нравилось её целовать когда-то,  — отвернулся он к окну.
        — Папка…
        Муж закрыл ей рот рукой, показывая газами на отца и шепча на ухо, чтоб прекратила говорить глупости.
        — Да и разговаривали мы уже с ней, фотографии смотрели. Она Илюшу твоего за Тимофея приняла. Я говорил, что ты парень на отца молодого похож очень. Всю жизнь лагерную вспомнила.
        — А про меня спрашивала?
        — Нет. Она роды не помнит совсем. В горячке была.
        — Ты сказал?
        — Рассказал, удивилась, обрадовалась.
        — Какие первые слова она произнесла, когда увидела тебя?
        — «Илья, ты пришёл, как я устала ждать тебя».
        — Как устроен свет не понятно, два человека ждут только друг друга, безумно желают друг друга, но каждый в своём углу и концы их судеб никак не сходятся в один рисунок.
        — Иди, посмотри, она проснуться уже должна.
        Подождав ухода жены, Седлер подошёл к Дубову:
        — Илья Семёнович, вы не обижайтесь на Лизу, она страшно рада матери, просто последнее время, случившееся с нами слишком не вероятно. Бывает, выигрывают люди раз за жизнь, но не столько же. Судьба подкладывает нам сюрприз за сюрпризом.
        Лиза вернулась взволнованная, с горящими глазами. Принеслась она прямиком к отцу.
        — Папка, она лежит, смотрит просто так, давайте быстрее.
        Найдя среди вошедших людей, тут же поцеловавшего её в висок Дубова, Таня успокоилась.
        — Ты поспала, сразу хорошо выглядишь. Посмотри, кого я к тебе привёл,  — подтолкнул он к матери растерявшуюся Лизу.  — Узнаёшь?
        Она непонимающе смотрела на него, словно ожидая подсказки.
        — Мы фотографии смотрели, вспоминай, кого ты ждала сегодня?  — погладил он её лицо.  — Ну, вспомнила?
        Переведя взгляд с Дубова на ребят, задержалась на каждом в отдельности. Улыбнулась Илье, видимо вспомнив и обрадовавшись: «Сын Мозгового!» Протянув худую белую руку к Лизе, тут же отдёрнула, словно обжёгшись: «Вдруг противна и нежеланна». «Лиза, возьми сама»,  — показал, глазами отец. Та, схватив руку матери, прижала к губам, потом к сердцу. По щекам неслись горькие слёзы, которым, не смотря на предупреждение мужа и отца, она не смогла поставить заслоны.
        — Мама, родненькая, я так рада. Нам так тебя не хватало. Теперь всё будет иначе, у нас получится счастливая семья. Это мой муж, Илья.
        — На Тимошу похож.  — Опять улыбнулась она, посмотрев на Дубова.
        — Папуля, может, её в «Кремлёвку» положить?  — метнулась к отцу Лиза.
        Но Илья Семёнович постарался успокоить вспыхнувшие испугом Танины глаза.
        — Нет, Лиза. Я уже привозил кого нужно сегодня. В больнице она через верх належалась. Ей дом и любовь нужны. Мы не торопимся, да Танюшка, потихоньку отойдём. Неси доченька поднос с едой. Мы её сейчас покормим.
        — Я быстро.
        — Сок не забудь. И апельсин, Илья, почисть, ей понравился тот витамин.
        Она смотрела на него широко открытыми глазами, а он собирал губами бегущие из её глаз горячими ручьями слёзы.
        — Чего ты плачешь, птаха, тебе не понравилась дочка?
        — Она красавица.
        — Вот! Повода для слёз нет. Надо поправляться и жить.
        — Бедная, бедная… Она выросла сиротой, пока я гнила там.
        — Ей Богородица, должно быть, сжалившись над нами, дала любящих родителей. Приёмный отец умер, а мать вышла замуж. Так, что она только наша теперь.
        — Как же они с сыном Тимофея нашли друг друга?
        — Мы сами с Мозговым были поражены такому сбегу обстоятельств. Судьба кудесница намудрила. Умом не понять такого хода и не просчитать.
        — Конечно, Мозговой его фамилия. На проверках выкликали. Читает список Штык, кажется, такая его кличка была и комментирует каждую фамилию, помнишь. А потом много нагнали и уже перекличку делали только по номерам. Я до сих пор свой помню. Куда-то потом перевели этого деятеля. Помню холодный барак, в три яруса нары. И мы по двое валетом на них. Слезть нельзя даже по нужде. Только с разрешения.
        — Что он комментировал по поводу Тимофея, помнишь?
        Она наморщила лобик.
        — Фамилия Мозговой, а мозгов в голове отсутствие полное, раз в лагерь попал.
        — Точно, а ему в пару «дубина» пустоголовая досталась, это про меня. Так и есть. А мы про это совсем забыли с Тимофеем. Интересно бы посмотреть на этого умника сейчас.
        — Бог с ними, Илюша. Вспомнила, как ты пальцы на ноге обморозил в рваной кирзе. И тебе два кусачками откусили. Как ты бедный выдержал. И на железо, облитое в мороз водой, босого ставили. Коркой ступня покроется, а «Волк» тебя опять пытает. Думала без ног останешься.
        — Обошлось. Ступни только все в шрамах и рытвинах. Бывает ночью, гудят.
        Заслышав шаги она встрепенулась:
        — Ой, дети идут. Ты не корми меня много. Организму тяжело.
        — Понемногу, всего пробуй. Пусть желудок привыкает.
        — Мы долго да?  — влетела с подносом Лиза.
        — Ничего, мы без вас поговорили, Таня вспомнила, как в лагере охрана комментировала фамилию Илья твоего отца и мою тоже.
        — И как?
        — «Дубина безмозглая».
        — Поэты. Вот вам апельсин и мандарин, Татьяна Ивановна. Поломать на дольки?
        Таня, посмотрев на Дубова, покачала головой.
        — Илюша, оставь, она сама, ей понравилось их отделять друг от друга. В наше время никто не слышал о таких диковинках. Огурцы, морковь, лук, свекла. Вишни и яблоки и то не у всех были. Привыкнет, банан её пока не впечатлил, завтра ананас попробуем.
        — Лиза, не куксись,  — обнял жену Седлер.  — Она быстро догонит. Татьяна Ивановна, попробуйте, вот то мясо с луком под сыром и майонезом, очень вкусно. Вам понравится.
        — Идите, ребятки, отдыхайте пока с дороги. Я тут сам. Мы поужинаем, телевизор посмотрим.
        — Пап, я могу покормить маму сама.
        — Лиза, завтра, а сейчас, Илья, веди, её в ваши апартаменты. И спокойной ночи.
        Дождавшись их ухода, он подсел к ней на кровать. Подложив подушку за её спину, поставил поднос на колени.
        — Давай потихоньку, не торопись, мясо я тебе порежу на кусочки, смотри, как я это делаю. А теперь берёшь и накалываешь каждый кусочек на зубчик вилочки. Пробуй. Ничего страшного в том, что соскочил, сразу и у меня не получалось. Привык в лагере, всё ложкой есть, не легко было переучиваться. Видишь, получилось,  — поцеловал он её в уголок губ, слизнув испачкавший их соус.
        — Илюша, ты сам поешь, ты же с работы, голодный.
        — Пожалуй, помогу тебе, съем кусочек, а ну, положи мне в рот. Илья прав вкусно. Давай делиться будем один тебе, один мне. Накалывай. Неси. Отлично. Ой, не поймал, ускакал,  — смеялся он неудаче, обнимая её.
        Лиза, подслушивающая за дверью, терялась в догадках, что там происходит такого, над чем они смеются.
        — Кончай шпионскую деятельность и пошли отдыхать,  — пробовал вразумить её муж.
        — Смеются.
        — Прикольно. Смеются, не плачут. Он знает, что делает. Лучше его эту женщину не знает никто.
        — Илюша, она моя мать.
        — Она его женщина и жена. Пошли добровольно или я применю силу.
        — Примени, может мне тоже хочется, чтоб ты со мной так же, как отец с мамой нянчился.
        — Чего проще,  — поднял он её на руки, посмеиваясь.  — Надо было давно прикинуться несчастной. Мужик, пока гром не грянет, лоб не догадается перекрестить. Малышка, любовь моей матери, льющаяся у неё аж из ушей и твой отец, щебечущий с Татьяной Ивановной, вдохнули в твою головку романтические нотки. Пошли разбираться.

        Живым живое

        С утра, покормив мать и раздав наставления мужу и домработнице, Лиза унеслась по магазинам, выполнять поручения отца. Купила всё, что пожелал он и, что посчитала нужным сама. Взяла парочку костюмов, примерив на себя, но взяв на размер меньше. Плащ, ночные сорочки, халатики, домашний костюмчик, кофточки и нижнее бельё тоже заняли своё место в её объёмных пакетах. Туфли и босоножки брала по себе, нога одного размера оказалась. Разложив покупки перед матерью на кровати, демонстрировала, на что убила сегодня день. Таня, что б не обидеть дочь, щупала, дивный материал, вертела необычной формы туфли и улыбалась. Лиза так старается. Но неужели я всё это на себя одену. А нижнее бельё вообще не такое, что шили в молодости они себе сами. Воздушное, кружевное, красивое. На него только смотреть, а не носить. Хотя им там с Ильёй на Затоне, было всё равно по большому счёту, что на них одето. Не замечали ничего, любили душой. На Илье грязный ватник, сам худой, чёрный, а для неё краше его не было никого. Кто бы знал, что из него такой мужик получится привлекательный. Как красиво он сейчас одет, хорошо пахнет.
Подумала: «Надо бы поинтересоваться, кем он работает, но боязно, важный такой. Потом у Лизы спрошу». Только, когда он снимает с себя этот дорогой костюм, вешая в шкаф на вешалку, и ложится рядом с ней, становясь прежним Илюшкой, ей с ним легче разговаривать и понимать.
        Лиза, перегладив одежду мамы, повесила её к отцу в шкаф, туда же отправились и туфли. Но ещё две недели пробежало, прежде чем она смогла, вставая с постели, садиться со всеми вместе за стол, смотреть телевизор и просто бродить по комнатам. Она щёлкала кнопки каналов и удивлялась. Жизнь давно улетела вперёд, а она добровольно замкнувшая себя в четырёх белых стенах, осталась там, в том прошлом, с одним громкоговорителем на стене, времени сталинской эпохи. Старания семьи не ушли в песок. Таня возрождалась. Она делала попытки вступать в разговор с дочкой и зятем. Ей уже было интересно, когда приедет Тимофей с Лизой, и она познакомиться с внуком.
        Седлер скатал в Калинин до академии, узнал расписание занятий и получил информацию об обещанном общежитии. И вечером вернувшись в Москву, рассказывал, уплетая на кухне ужин, о перспективах бытия, ожидающих его семью.
        — Двенадцать метров, общая кухня и соответственно места пользования тоже общие.  — Со вздохом «обрадовал» он жену.
        — Сколько семей в этой банке закрыто?  — посмеивался Дубов.
        — Шесть, семь, как повезёт.
        — Какой кошмар, это ж ты так-то нагишом, как дома не побегаешь. И душа, как я понял, опять же нет. В раковине плескаться придётся. Ай, я, яй.
        — Папуля, не трави Илюшу, не трогай его самое больное место. Вечно ему жарко и душно. Как он там приспособиться…
        — Мы в бараках, вон по сколько человек жили, вспомнить страшно, а тут вам ещё и по персональной конуре выделили.  — Продолжал подтрунивать Дубов, пока Таня, пожалев, не на шутку расстроенных ребят, не взяла его за руку.
        — Ничего прорвёмся,  — успокоила расстроенного мужа Лиза.  — Мебели у нас нет. Купим холодильник, телевизор да пару диванов. О! Ещё про стол забыла.
        — Шутки шутками, но может вам квартиру снять,  — предложил отец,  — я оплачу.
        — Вот ещё заартачился сразу Илья.  — Знакомые все в общаге, а я что особый. Хорошо хоть фамилию ещё пока не поменял, решили с отцом после академии уж при выпуске, а то бы ещё им тыкали и про вас, повезло, никто не знает.
        — Илюша, а где Илья Семёнович работает,  — вдруг спросила Таня.
        — Как где в Министерстве, так ведь он…,- получив под столом толчок в ногу от Дубова, поперхнувшись, замолчал.
        Таня повернулась к Дубову:
        — Ты в важном месте работаешь.
        — Ерунда, клерк маленький. Так на чём мы, Илюша, остановились.
        Проглотив непонятку вместе с куском колбасы, Седлер продолжил.
        — Меня только Лиза волновала. Самому мне до фени. Я с утра ушёл и до вечера в академии науку грызу. Лиза же общаги хлебнёт по полному раскладу, но если она согласна, тогда вопрос ребром не стоит. На субботу и воскресенье к вам наезжать будем, скучать не придётся точняк.
        — А чего ты молчишь, про новые общежития?  — не выдержал, чтоб не расколоться, что он тоже в курсе Дубов.
        — Вы-то откуда про них знаете?… Илья Семёнович, так не пойдёт. Вы с отцом сами всего добились, я тоже хочу. Какое дали, в таком и поживём. Не всю же жизнь.
        — Ты же сам сейчас нам с Татьяной Ивановной объяснил, что жить придётся там нашей дочери и внуку. Я правильно тебя понял? Вот они и будут жить там, где я скажу.
        — Папка, из-за чего сыр бор?  — влезла в мужской разговор Лизонька.
        — Там есть малосемейки. Кухня, ванная со своим унитазом. Приличная комната и даже небольшой коридорчик. Так, Илья?
        Седлер недовольно покрутил шеей.
        — Но такую цивилизацию выделяют только старшекурсникам и избранным. Если вы мне сейчас организуете, все поймут, что у меня где-то есть лапа.
        — Какая тебе разница. Ты же сейчас сам произнёс это волшебное слово «избранные» или мне показалось. Значит, у вас уже есть такие и их жёны будут жить нормально, а Лиза с Тимкой должны ждать очереди в туалет?
        — Другие весело живут, не плачут, я заходил, смотрел.
        — Как решит Лиза, так и будет. Прошу, не лезь в бутылку. Никому твои жертвы не нужны. Они там, на верху, страну с молотка пустили, а ты семью на принципы, как на вилы поднимаешь. Могу помочь, пользуйся, не ты так другие возьмут. И скорее всех те, кто тебя упрекать за это будет.
        — Как всё это понимать?
        — Так и понимай парень, как я тебе сказал, а ты услышал. С нас с твоим отцом другой спрос. Мы одиноки были, для себя не жили. Выкладывались на все сто, чем бы не занимались и где бы не работали. Не подходящие мы примеры для подражания. Для нас эталоном и путеводителем были слова: «Раньше думай о Родине, а потом о себе!» В этой помойке, что нас грозит завалить, надо искать другие ценности, нежели вели нас. Пусть это будет семья. Ставь-ка ты в этом растрёпанном мире свою семью во главе угла. Знаешь, только в экстремальных ситуациях становится совершенно ясно, в чём ценность жизни. Она, сынок, в благополучии и счастье близких тебе людей. А всё остальное легко может развалиться, сгореть, исчезнуть. Так зачем придавать этому большое значение.
        — Папа, не мучай его, оставьте разговор до приезда Тимофея Егоровича. Я сделаю всё равно так, как мне скажет Илья. Он мой муж.
        — Ну-ну…
        Таня, тревожно посмотрев на Дубова, опять накрыла своей худой ручкой его елозящие по коленам руки и погладила плечо. «Тише Илюша, тише»,  — беззвучно шептали её бесцветные губы. Впервые женщина волновалась за погоду в доме и за его самочувствие. Посмотрел он с благодарностью на неё.
        — Свозите маму в парикмахерскую.  — Перевёл он разговор.  — Я машину завтра отправлю.
        — Это, пожалуйста, без разговора, как скажешь.  — С покорностью сложила губки Лизонька.
        Дубов прислал машину, как и обещал к обеду и Илья с Лизой повезли Таню в салон. Она с интересом смотрела на пробегающие за окном дома, улицы, магазины и торопящихся по своим делам людей.
        — Ой, что это такое,  — воскликнула она, тронув дочь за руку и указывая на проносящиеся мимо деревья, усыпанные шарообразными наростами, словно экзотическими гнёздами.
        — Это омела. Удивительное растение. Типичное растение-полупаразит, живущее за счёт дерева хозяина.
        — Какие же деревья она выбирает, ведь не на всех сидит?
        — Особенно «жалует» она тополя, ивы, яблони и груши. Пускает себе корни в плоть деревьев, отбирая у них живительные соки и подтачивая силы. Причём сам «квартирант» с каждым годом становится всё крепче.
        — Почему же с такой врединой некому бороться, присосался такой паразит и живёт себе, не тужит.
        — Да, проводят, мамочка, спасательные рейды, срубают зараженные ветки, но вон видишь, растёт себе. И потом она лекарственна.
        — Как такое может быть?
        — В старину её употребляли как противосудорожный препарат при лечении эпилепсии, а также как кровоостанавливающее. И ещё использовали это безобразие как оружие против рака. Кстати используют при всех видах невралгий, гипертонической болезни, заедем в аптеку, купим. К месту разговорились об этом чудовище.
        — Лиза ещё далеко?
        — Тебе плохо? Уже приехали.
        Таня стойко выдержала всю процедуру стрижки, просидев с закрытыми глазами и безумно переживая за конечный результат. Посмотрев на себя в зеркало, она вопросительно перевела взгляд на дочь.
        — Мам, да. Это ты. Сейчас девочки поделают восстанавливающие маски на лицо, а потом подкрасят. Ты сама себя не узнаешь. Фигурка у тебя чудная. Костюмчик тоже к лицу. Отец обалдеет.
        — Дочка, наверное, это не по возрасту.
        — Не паникуй, это возраст не по тебе.
        — Лиза, папа точно не заругается.
        — Вот придумала. Папа дал денег, велел проехаться по магазинам и сделать тебе ещё покупки.
        Прошли по универмагу уже вдвоём, набрали обуви, одежды. Заехали, прокололи ушки. Отец принёс в подарок набор из серёг и кольца. Лиза постаралась быстренько водрузить серьги на мамины ушки. Ей доставляло удовольствие заниматься ею. Видеть, как она возрождается из праха, расцветает. Знать, что и она, Лиза, приложила к этому тоже усилия.
        — Лиза окулист…  — напомнил Илья жене.
        Заехали туда, проверив глаза, выписали и заказали очки. Целый день мотались по Москве и всё по делу. Таня без устали смотрела и смотрела в окно мчащейся машины, провожая изумлёнными глазами нёсшийся рядом поток техники. Совсем другая страна, другие машины и одежда вытеснили их эпоху. Прошлое ушло в историю и с этим уже ничего не поделаешь. Вечером она с нетерпением ждала прихода Ильи, что скажет, как воспримет её новую причёску и лицо. Услышав поворот ключа в двери, она выглянула в холл, забирая из рук портфель, боялась поднять глаза и взглянуть на него.
        — Татьяна Ивановна, вас не узнать.  — Покрутил он её, не удержавшись, пылко притянул к себе.
        — Не сердишься?
        — Птаха, ты выглядишь потрясающе.
        Потихоньку жизнь налаживалась. Таня топталась на кухне около домработницы или Лизы, пытаясь что-то приготовить сама или учась этому у них. Какая там кулинария была в их годы, да ещё и в селе. Смех один, картошка, огурцы, капуста, молоко с хлебом не у всех, так называемая тюря и селёдка по праздникам. Вот и удивлялась она нынешним премудростям. В больших-то городах, наверное, жили по-другому, а провинция и село проще простого, лишь бы живот набить и то, если есть чем. Хорошо если урожайный на грибы и ягоды был год, бочками солили, всё-таки какое-то разнообразие. Мешки орехов стояли в чуланчиках. Сушёная вишня. Женщины пили вишнёвую наливочку, а мужчины горилку из свеклы. Всё домашнего приготовления. Ей даже вспомнилось, как она на печи часами процеживала в бутылки через марлю, вату и золу мутную жидкость. Она становилась как слеза. Но процесс тот долгий и муторный. А на печи потому, чтоб, упаси Бог, кто не застукал. Донесут. Матушка носила ту горилку в соседнее село и продавала. На вырученные деньги покупала одежду и обувь. Так и жили. А сейчас, столько премудростей, что и не сообразишь. Бутылки
казённые, красивые. Крошат салаты из варёных и сырых овощей и заправляют майонезом. Чудно, но вкусно. Мясо жарят не просто так, а отбивают молотком, посыпая специями и обваляв в муке, и яйце жарят. Плов тоже интересен, зёрнышко к зёрнышку, но у неё пока он ещё не получился, такой, как надо. Зато голубцы Таня даже крутила сама и вышло вроде не плохо. Илья удивился, узнав, что это она готовила одна без посторонней помощи. Вспомнив сейчас Дубова, она покраснела. Всё труднее ей становится находиться рядом с ним на одной кровати. Его глаза горят всё ярче, руки обнимают всё жарче. Целующие её губы полны желания и страсти и не ограничиваются только лёгкими прикосновениями, а норовят, захватив рот, закружить её в хмельном поцелуи. Похоже, зря паниковала, он не забыл «Затон» и просто любит её. По крайней мере, пока. «Пока» не исчезало. Не торопилась отпустить она страх, хоть и пыталась загнать его в дальний угол, но всё же не готовая ещё была распрощаться с ним навсегда. Вчера гладила его рубашки постиранные Лидией Васильевной, какое удовольствие эти электрические утюги, не то, что были чугунные тяжёлые. И
вообще мир хуже не стал. А тогда казалось, что будет крах, обвал, но нет земля и воздух научились за века избавляться от нечисти, обновляясь идя вперёд. Не смотря на то, что сгинуло столько людей, никак не меньше улыбаются люди, любят, женятся и рожают. Изобретают вон всё новые и новые прибамбасы, как не скажет Лиза. Значит жизнь сильнее дурости и зла. Просто их поколению не повезло, вернее им, кого судьба кинула в тот кровавый водоворот, а жизнь бежит себе в припрыжку, накручивая и накручивая обороты. Как хочется посмотреть на подснежники, ландыши, ромашки, нарвать васильков в поле, если они конечно сейчас есть. А то Илья приносил диковинные розы и совсем уж интересные гладиолусы. В их время она и не слышала о таких причудах. Нет, красиво, конечно, но хотелось бы спрятать лицо в ромашки. Сплести из васильков венок. Полежать в полевой кашке и сочной траве. Нацепить на руку часики из луговой гвоздички. Сколько ей было тогда, всего ничего, даже гулять с парнями ещё не ходила. Первый раз целовалась с Ильёй на «Затоне». Надо не забыть, спросить у него о цветах. Скоро вернётся Илья, поторопиться придётся с
купанием, пока он не пришёл, чтоб не дать ему возможности пройти к ней в душ.
        Смотря на то, как с каждым новым днём оживает мать, радовалась Лиза. Но опять двадцать пять, что-то странное стало происходить с отцом. Всё не славу Богу. Совсем стал не понятен. Неудобно лезть в его душу, но нужен разговор, адреналин зашкаливает в крови. Помучившись и застав его одного в кабинете, она решилась:
        — Пап, что происходит, ты чернее тучи? Что-то не так, только не ври, я не маленькая?
        — Я разберусь сам,  — пытался отнекиваться и уйти от разговора он.
        — Отец, не финти. Она не интересна тебе, как женщина.
        — Лиза не говори ерунду,  — оборвал он дочь.
        Но Лиза глотая обиду продолжала его пытку.
        — Всю жизнь жгла любовь, что смерти сильнее, а тут реальная женщина далёкая от мифа и чувство угасло, испарилось, исчезло, да?
        Он в знак протеста выставил перед собой руки.
        — Дочка, подожди городить огород…
        — Любовь разбилась о реальность, ведь так?  — добивалась ответа она.
        — Лиза, прикуси язычок,  — не вытерпел он.
        А она на горячей ноте выпалила:
        — Так, скажи, я пойму. Мы с Ильёй заберём маму к себе. Ты имеешь право на своё счастье, всё это по-человечески понятно.
        Вулкан кипел, кипел и выбухнул. Правда лавой вырвалась наружу.
        — Да, о чём ты Лиза… Она не подпускает меня к себе даже. Каждую ночь, уползая на другой конец кровати, отгораживается от меня немыслимыми барьерами.
        — Ты ничего не путаешь?  — опешила она.
        А он, начав разговор, изливал истерзанную душу:
        — Думал, сначала слаба, стресс, но ведь уже, слава Богу, прошло столько времени. А сейчас хитрить начала, купается раньше, чем приеду я.
        — Почему ты так решил?
        — Понимаешь, дочка, раньше, я её сам купал, специально вдвоём заходили, чтоб привыкала. Теперь прячется.
        Лиза решительно заявила:
        — Надо поговорить с психиатром.
        — Неудобно вроде об этом говорить-то,  — заходил по кабинету Дубов.
        — Тут ты не прав, он всё равно в курсе нашей проблемы.
        — Не знаю, Лиза, может ты и права.
        И тут Лиза вдруг предложила:
        — Давай для начала я пообщаюсь на эту тему с ней сама. Разговор двух женщин, это нормально. Тем более родных.
        — Как это будет выглядеть, правильно ли?  — забеспокоился он.
        — Не паникуй.
        — Лиза.
        — Сейчас пойду и поболтаю, самое подходящее время, чего откладывать-то,  — решительно заявила она.
        — Только бы хуже не сделать.
        — Я ей купила красивую ночнушку, попрошу примерить и обсудим твою проблему. Надо же знать обратную сторону вашего шитья.
        — Лиза, аккуратно.
        Та нырнула за дверь и до него донеслось:
        — Сориентируюсь на местности.
        Заманив мать в спальню, Лиза, продемонстрировав покупку, настаивала немедленно померить рубашечку. Таня нехотя уступила, чтоб только не обидеть дочь. Хотя тело ожило и налилось жизнью, Таня по-прежнему стеснялась своей худобы, прячась при переодевании за дверкой шкафа. И сейчас демонстрируя короткую в кружевах ночную рубашку перед дочерью, безуспешно пыталась дотянуть её до колен.
        — Она мала Лиза.
        Дочь обняла её за плечи и заглянула в лицо:
        — В самый раз, просто в ваше время такое не носили.
        Таня испуганно прошептала:
        — Я вся открыта. Кружева не по возрасту.
        Лиза, беззаботно проведя под её грудью рукой, заметила:
        — Что с того, тебе идёт. Ты поправилась. Выглядишь, как манекенщица.
        — Это кто Лиза?
        — Та, что демонстрирует одежду, вот смотри в журнале мод,  — Лиза, перевернув страницы, ткнула пальчиком в манекенщиц.
        — Придумала тоже,  — замахала мать рукой, посмотрев в журнал.
        А Лизонька настаивала на своём.
        — Подойди к зеркалу, загляни в него. Смотришься поразительно. Отец обалдеет.
        Улыбка, блуждающая по её измученному лицу тут же упала с губ. Она испуганно глянула на Лизу и засуетилась с переодеванием.
        — Мама, что такое?
        — Ничего.
        — Он тебе не нравится?
        — Дело не в этом.
        — Ты разлюбила отца?
        Пряча слёзы попросила:
        — Лиза, не надо об этом.
        — Почему, вы же мои родители, я должна знать.
        Крупная слеза, выкатившись из огромных глаз, пробежав по щеке, упала на грудь.
        — Мамочка, в чём дело?  — забеспокоилась Лиза.
        — Нет, нет, нет! Я же… я же… ты не представляешь, что со мной было. Я грязная, Лиза. Меня нельзя любить,  — прошептала она, кривящимися от боли губами.
        — В каком смысле?  — опешила дочь.
        — Я вспомнила…  — шептала Таня.
        — Что?
        — Ты не представляешь и, слава богу, что не представляешь… Он насиловал меня, я помню, помню… Живот мешал… Илья смотрел, смотрел… А «Волк» изгилялся…
        — Кто?  — поняв, о ком идёт речь, Лиза тянула время, придумывая как помочь матери в сложившейся ситуации.
        — Мучитель мой Лукьян. Илюша потом плеваться будет.
        — Вот придумала. Так это давно было, забылось всё. Все ж понимают, обстоятельства.
        — Нет. Нет! Грязная я, дурная. Не буду я его женой, не могу. Лиза, нельзя, ту грязь временем не смоешь. Он найдёт чистую женщину, хорошую. Не надо меня удерживать, отпустите! Богом прошу, пустите! Не надо ему пачкаться об меня, не надо! Грязная я, грязная…
        — Стоп, дай подумать,  — крутилась возле матери она, соображая, чем можно помочь этой несчастной женщине и вдруг воскликнула:- О! Я знаю, что нужно сделать.
        — Что с судьбой, дочка, сделаешь. Тебе не под силу мне помочь. Эта грязь водой не моется.
        Лиза обняла и чмокнула её в щёку.
        — Не о том речь Я завтра же поеду к гинекологу и поговорю с ним. Тебя почистят, и ты будешь свободна от прошлого и его грязи. Ну, здорово я придумала, что скажешь на это?
        — Ты думаешь, это поможет?  — она прижала маленькие кулачки к груди и воззрилась на дочь полными надежды глазами.
        — Безусловно,  — мотнула головой Лиза.
        — А как?
        — Делают же они женщинам аборты, открывают и всё выскабливают. Тебе подходит?
        — Да.
        Лиза радовалась, что так скоро нашлось решение. Остальное дело техники: договориться с медиками, чтоб усыпили и просто проверили её, а с психологом, чтоб посодействовал этому.
        Погладив дочь по руке, она спросила:
        — Лиза, а когда это произойдёт?
        — Думаю, на послезавтра мы договоримся. Тебя устроит или оттянуть неприятный процесс?
        — Нет, нет…  — виновато засуетилась та.
        — Переодевайся пока, мамочка. А я сгоняю в кабинет отца, позвоню в больницу, договорюсь. Хорошо?
        — Да, да.
        От двери Лиза обернулась:
        — Мам, пожарь твоих блинчиков, вкусно.
        — Лиза с чем?  — обрадовалась она быть полезной.
        — С повидлом,  — ляпнула Лиза первое, что пришло на ум.
        — Не долго, а то остынут.
        — Я скоро.
        — Хорошо, доченька моя,  — повеселела Таня, спрятавшись за дверку шкафа.
        Когда Лиза вылетела из спальни с квадратными глазами, отец, ожидавший в нетерпении под дверью, попятился.
        — На тебя посмотришь, испугаешься.
        — Ой, не говори, папуля.
        — Лиза, что?
        — Идём в кабинет,  — оглянулась она на дверь спальни. Несмотря на его умоляющий взгляд, не уступила.  — Папка, нам нужен совет психолога. Кое-что, я по ходу придумала, но нужно его одобрение, чтоб не наломать дров. Идём к тебе, я всё расскажу. Нет, пойду выпью воды и приду к тебе.
        Дубов, в нетерпении меряя шагами кабинет, ждал её прихода и объяснений. Разговор она не начала, пока не опустилась в кресло.
        — Не томи, Лиза.
        — На «Затоне» рассказывали историю о том, как её беременную насиловал тот «Волк» перед твоими газами. Это правда или сказки?
        Он нахмурился и кивнул:
        — Правда. Это-то причём тут?
        — Ужас. Вот она и зациклилась на этой чудовищной грязи.
        — Как она этот случай вспомнила?  — насторожился он.
        Лиза пожала плечами:
        — Ты сказал ей о родах, она вспомнила о насилии.
        — И что?
        — Считает себя прокаженной, думая, что эту грязь она может перекинуть на тебя. Ты понимаешь?
        — Да мне по барабану,  — вскочил он.
        — Тебе да, а ей нет,  — развела руками Лиза.
        Дубов, походив по кабинету, встал напротив неё:
        — Что ты предлагаешь?
        Лиза выложила всё, что ей пришло на ум:
        — Отвезти её к гинекологу. Пусть посмотрят. Сымитируют чистку, обработку. Не зря же говорят: клин клином выбивают. Вот!
        Он с надеждой, как будто это зависело от Лизоньки, спросил:
        — И ты думаешь получится?
        Она обрадовано затрясла его руки.
        — Папочка, миленький, она согласна и мне, кажется, обрадовалась даже.
        Дубов хоть и разволновался, но облегчённо вздохнул при таком известии.
        — Но надо, Лиза, одобрение психиатра. Чтоб не получилось хуже.
        Дочь подала трубку.
        — Звони, пусть он сам с врачами переговорит, так вернее.
        — Неужели получится?
        — Почему бы и нет, это шанс. Ты занимайся, а я пойду блинчики есть, маму попросила напечь. Я нашла ей дело, чтоб не мешала нашему разговору. Не увлекайся долго и давай присоединяйся. Поторопись, а то мой Илюха уплетёт все, блины его «больное» удовольствие. Она и не почувствует, как он их в рот перекидает.
        — Это ты права, постесняется, аппетит его притормозить и будет плакать.
        — Или по новой канитель с блинами разводить,  — хихикнула она.
        — Беги.
        — Ты повеселел, я рада,  — обняв, чмокнула она его в щёчку.
        На кухне работали двое, Татьяна Ивановна пекла, а Илья ел. С повидлом, с маслом, со сметаной не важно лишь бы блины. Увидев вошедшую дочь, она расстроилась.
        — Не успела.
        — С таким клиентом ты никогда не успеешь,  — забрала Лиза блин у скорчившего мину мужа.
        — Я сейчас Лизонька…
        — Забыла тебя предупредить, чтоб на дух его не пускала к блинам, пока печёшь. Иначе получится, как в анекдоте.
        — Ты на что намекаешь?  — почесал за ухом муж.
        — Вроде ты, как и не ел, а она как бы и не пекла.
        — Так я и не наелся.
        — Понятно, странно было бы услышать от тебя другое.
        — Илюша, надо было сказать, сынок, что ты их любишь, мы б с тобой намешали большую кастрюлю, я и пекла б тебе их. Чем мне ещё-то заниматься-то.  — Улыбнулась Татьяна.
        — И вы для меня это сделаете?  — воспрял духом зять.
        Та с радостью заявила:
        — Залюбки, пока сам не отвалишься, буду печь.
        — Теперь сразу видно, не вооружённым взглядом, у меня появилась тёща.
        Дубов пришёл на кухню повеселевший, спешащий поделиться с дочерью новостью и, естественно, ведомый туда запахами жарившихся блинов.
        — Ох, пахнет на всю квартиру.
        — А как же.
        — Девчонки, а на меня есть такая вкуснятинка,  — потёр он руки от удовольствия.
        — Помечтай,  — скривила рожицу дочь.
        — Вот те на,  — удивился он, не найдя приманивший его запахом продукт на столе,  — где ж блины-то?
        — В надёжном месте,  — засмеялась Лиза.
        — Давайте доставайте.
        — Не возможно, они у Ильи в пузике уже. Я ж тебе говорила, что так и будет. Илья их все съел.
        — Остались от козлика рожки, да ножки,  — покатился Дубов смехом.
        — Подумаешь, мелочь какая,  — улыбнулась Таня,  — минуту терпения и все будут при интересе.
        — Между прочим, Лиза, ты просила договориться на приём к врачу,  — замети он.  — Записал тебя, на двенадцать часов, машину я пришлю.
        У разволновавшейся Тани выпала из рук лопатка для переворачивания блинов. Она, пряча трясущиеся руки, засуетилась. Все делали усердно вид, давая ей возможность успокоиться, что не замечают этого.
        — Спасибо, папуля, я мамочку с собой возьму, мы в детский мир потом заскочим. Тимке кое-что купим.  — Подняла выпавшую лопатку Лиза.
        — Машина в вашем распоряжении,  — разрешил отец, уплетая блины.
        — Может сметанки подлить,  — наклонилась к нему Таня.
        — Лей, такая прелесть, ел бы и ел.
        — Ещё один Робин Бобин Барабек.  — прыснула Лиза.  — Отчего же все мужики так мучное любят.
        Утром, дождавшись ухода Ильи, Таня постучала в нетерпении к Лизе.
        — Лиза, перед походом к врачу, я должна что-то сделать с собой.  — Волновалась она.
        — Мамуль, помойся и красивое бельё одень.
        — И всё?
        — Остальное я приготовлю тебе сама.
        — Проверь. Не забудь бы чего?
        — Не волнуйся ты так.
        — Что-то мне не по себе, а ты Лиза ходила сама-то к такому врачу?
        — Да много раз. Это же врач по женским вопросам. Как без такого обойтись.
        — Ну ладно.
        — Давай я тебе капелек накапаю,  — побежала Лиза к шкафчику с лекарствами в ванной.
        Опять машина неслась по Москве к знакомой уже обеим больнице. Их ждали предупреждённые врачи. Не разрешив дочери войти в кабинет, постарались успокоить пациентку и Лизу:
        — Поверьте, незачем вам, Лизавета Ильинична там с ней толчею создавать. Всё будет в полном порядке. Мы не сами, там психиатр. Заодно и посмотрим её, ведь тысячу лет врач не касался. Роды были кустарные в диких условиях. Сами понимаете, может быть, любая неприятная неожиданность. Ждите в палате. Мы её часа на три там положим после имитированной чистки.
        — Я вас поняла.  — Смирилась Лиза, сбегав в буфет за соком для матери. «Господи, хоть бы женских проблем с ней не было. Мало настрадалась ещё и такое подвалит. Надо было сразу над этим подумать. Не дошло до курицы».
        Ждать так запросто листая журнальчики не получилось. Мерила шагами палату и поругивала себя за то, что разрешила врачам уговорить. Мало ли что…
        Её перевезли на каталке, аккуратно переложили на кровать. Привели в чувство. Лиза сразу же со словами о том, как она себя чувствует, подала стакан с соком.
        — Пей.
        — Вот и всё, Татьяна Ивановна,  — заявил доктор на полном серьёзе, прямо глядя в полные страха и ожидания глаза.  — Проблем больше нет. Вы здоровы.
        — Я выписал вам таблетки,  — наклонился к ней второй врач. Дочка сходит в аптеку на первом этаже, купит, а вы будете регулярно принимать.  — Протянул он Лизе рецепт.
        — Лизавета Ильинична и свечи по одной на ночь в течение недели проследите, чтоб мамочка поставила, для профилактики. Только прошу не нарушать мои рекомендации,  — посуровел первый, подмигивая Лизе.
        — Хорошо,  — согласилась покорно Таня.
        — Как вы себя чувствуете сейчас Татьяна Ивановна?  — поинтересовался второй перед уходом из палаты.
        — Нормально,  — мотнула она опять головой.
        — Я вас провожу,  — вышла вместе с ними Лиза.  — Мам, я сейчас.
        — Не болейте больше. Но если будут проблемы, милости просим. Дорогу знаете теперь.
        Дверь осторожно закрыли. Таня прикрыла глаза и глубоко вздохнула: «Неужели всё».
        — Что там?  — Вцепилась Лиза в нетерпении во врачей, сразу же только вышли за дверь.
        — Не накручивайте вы так себя. Прижгли эрозию небольшую. Полип сняли. Не обезболивали, психологи так решили, для достижения эффекта. Остальное всё в полном порядке. Даже удивительно самим. Приедете ещё через недельку, посмотрю.
        — А таблетки не повредят?  — потрясла рецептом Лиза.
        — Таблетки и свечи для убедительности и профилактика не помешают.
        — Учитывая, через что ей довелось пройти. Роды в таких условиях, потом этот дикий случай. Она в более, менее нормальном состоянии. Вы знаете, то, что мне известно об этой истории вызывает страх и дрожь. Иногда мне кажется американские фильмы ужасов наивные сказки в сравнении с нашей действительностью.
        Поблагодарив врачей, Лиза вернулась к матери.
        — Мамуль, ты как, больно было?
        Та поймала руку дочери и поднесла к губам.
        — Немного, я потерпела.
        — Врачи рассказали, что ты была молодцом. Полежишь немного, и домой поедем. Ты, как не против? Или тут останешься полечиться, на денька три.
        Она разволновалась.
        — Лиза, ты что, только к Илюше.
        Добравшись, домой, Лиза, перебросившись пару словами с мужем и попросив его позвонить Дубову, покормив, напоила мать успокоительными и уложила в кровать:
        — Поспи, полегче станет.
        — Лиза, ты папу встреть, покорми.
        — Не волнуйся, я справлюсь.
        — Лиза, прими мою благодарность.
        Не отпуская руки матери, она спросила:
        — Мамуля, мне посидеть с тобой?
        — Нет, нет, ты иди тебя муж ждёт… Я сама.
        Погладив седую голову Тани, Лиза, глотая слёзы, приложилась к ней щекой.
        — Через неделю Тимофей Егорович, с Елизаветой Александровной Тимку привезут.
        — Я увижу внучка?  — вспыхнули её глаза.
        — Он даже успеет тебе надоесть. Главное сейчас набирайся сил. Папка уже целую культурную программу разработал. На какие спектакли всех вести, какие концерты и мероприятия посещать.
        — Я б Шульженко послушала, Утёсова, Бернеса.
        — Их уже нет, а вот если будут встречи с Крючковым или Ладыниной я тебя свожу.
        Впервые она спала не на краешке кровати, а уткнувшись ему в плечо. Её слабая рука покоилась на его груди. «Ну, кажется, теперь действительно всё,  — улыбался он в темноте не способный в эту ночь уснуть.  — Неужели под конец жизни и у меня будет всё, как у людей. Не надо будет больше пользоваться услугами чужих, холодных женщин. Вот она лежит рядом тёпленькая, желанная, своя. А ведь не надеялся уже на такое счастье. Гадал на чём остался след от того мерзкого случая, оказалось, лёг разломом на её душе. С беглого взгляда казалось всё нормально, а копнули и беда. Это хорошо, что Лизонька сообразила свозить её к врачам. Теперь печать с тоски сломана. Можно вздохнуть полной грудью и жить». Ему хотелось провести рукой по её телу, потеребить пальцами грудь, поласкать животик, но он не решился пока, с трудом сдерживая свой порыв.
        Илья с волнением ждал того дня, когда она не отвернула от его ласк лица и раскрыла губы, принимая поцелуй. Окрылённый, он, уже не помня ничего, подмял её под себя. И всё получилось. Они до утра лежали приглушенные случившимся, наслаждаясь близостью другого, и вспоминая, как это было там, минуточными урывками на «Затоне».
        Лиза сразу почувствовала эти новые изменения в маме, она расправилась и ожила. «Запах любви исходящий от неё не возможно ни с чем другим спутать. Так же улыбались и держались за пальчики Мозговой с Елизаветой Александровной. Так же, у матери Ильи, после встречи с Мозговым, глаза горели фонариками, зажжёнными любовью. У счастья одни приметы, его не просто скрыть. Господи, они светились, как радуга после тёплого дождичка. Стараясь, как юнцы при каждом удобном случае дотронуться друг до друга. Отец не упускал случая притиснуть её где-нибудь в уголке. А разговоры одними глазами, буквально всё говорило зато, что между ними бушует сумасшедший роман». Лиза, удивлялась, наблюдая за ними сама, предлагала поучаствовать в этом мужу.
        — Жёнушка успокойся. Ты сама горишь не хуже лучины.
        — Да, они, как школьники, представляешь?  — рассказывала она приехавшему на выходные дни из академии мужу.
        — Отлично. Пусть играются. Я рад. Тебя больше тут ничего не держит, и ты поедешь со мной. Я скучаю и рычу.
        — Давай сходим куда-нибудь, посмотрим.
        — Что ты хочешь посмотреть?
        — Картины бы посмотрела.
        — Без проблем. Завтра и пойдём. За Тимкой есть кому присмотреть.
        — Напомнил. Хватит прохлаждаться, встаём, а то через полчаса отец привезёт гостей Норильска. Я соскучилась по Тимке.
        — А по мне,  — затянул он её опять в постель.
        — Нас застукают, неудобно будет.
        — Наплевать, иди ко мне.

        Бунтарские брожения в столице

        Гости пожаловали раньше ожидаемого часа, шумно разговаривая и смеясь, заносили в комнаты вещи и гостинцы, организовав из приезда базар. Особенно носился по комнатам Тимка. Врываясь в каждую дверь и крича.
        — Пап, мам, я уже приехал. Где же вы, пап, мам.
        — Не нашёл?  — посмеивался Мозговой.
        Тот таращил глаза и разводил в недоумении руками.
        — Дед, бабуля, нет их, испарились.
        — Найдутся, иди руки помой, всю грязь везде к чему прикасался, собрал.
        Проморочившиеся до предела его родители, торопясь и путаясь в одежде от спешки, одевались.
        — Ой, Тимка,  — выловил сына у двери в спальню Илья, давая возможность жене привести себя в порядок.  — Какой ты большущий стал,  — подкинул он мальчишку на сильных руках.
        — Я их нашёл, нашёл,  — завопил Тимка во всю соскучившуюся мощь.
        — Кто б сомневался,  — посмеялись Дубов с Мозговым.
        — Дедушка вам вот такую рыбину привёз,  — развёл он ручонки,  — и даже больше, как руки деда.
        — Пап, мам, привет.  — Отправился Седлер, спустив на пол сына, целоваться с родителями.
        — Здравствуй сынок.
        — Достал он вас?
        — Мы дружно жили, да, Тим?  — улыбнулась Елизавета Александровна.  — У нас договор был.
        — И что действовал?
        — Безоговорочно.
        — Поделитесь, мы б тоже хотели пожить в том раю.
        — Оставляйте у нас,  — подмигнул Мозговому Дубов.  — И живите себе. Тане будет, чем себя занять, ты ж Лизу заберёшь?
        — А вы как думали, вам останется, а я, на стену уже лезу.
        — Вот и оставьте Тима Илье Семёновичу и Татьяне Ивановне, пока не освоитесь там.
        Молодёжь переглянулась.
        — Подумаем.
        Подошла справившаяся с приборкой и гардеробом Лизонька, радостные поцелуи и объятия возобновились.
        — Дочка, Танюша, накрывайте стол, гости с дороги проголодались,  — торопил Илья Семёнович, но, увидев бледную Таню, заволновался.  — Танюша, плохо, укачало? Не надо было ездить в аэропорт.
        — Таня и правда,  — обняла её Елизавета Александровна.  — Иди, полежи. Илья, показывай, где, что, мы с Лизонькой накроем.
        Дубов обняв Таню, насильно повёл в спальню. Вернувшись от двери, заметил растерявшимся женщинам:
        — Обойдётесь своими силами. Лизонька хозяйка, разберётесь.
        — Правильно Илья, ну-ка завернём на пол литра разговора в твой кабинет,  — подтолкнул друга Тимофей.
        — Дед я с вами,  — метнулся за ними Тимка.
        — Иди, пожалуйся отцу на мой ремень,  — отправил Тимофей внука.
        Тот скорчил мину и, поняв что от него хотят избавиться, недовольно оглядываясь ушёл.
        — Ты чего так?  — удивился резкости Мозгового Дубов.
        — Надо поговорить. Вот в тиши кабинета само то,  — воздел он руки к стеллажам книг.  — Налей-ка по глотку. Жжёт. Душа выпрыгивает.
        Походив со спрятанными глубоко в карманы брюк руками по дорожке туда сюда. Остановившись у стола, взял бокал. Отхлебнув разлитый по бокалам коньяк и отодвинув штору, посмотрел в окно. Москва всё так же бурлила. События развивались драматично, непредсказуемо. Ещё есть время для заключения соглашения с республиками. Конфедерация — выход. Но в Кремле медлят, тянут время. Развернувшись, спросил в лоб, с тревогой и любопытством наблюдающего за ним Дубова:
        — Что у вас тут за брожения в столице? Людишки какие-то мутные из щелей повылезали. Орут до хрипоты разный бред. Это напоминает мне семнадцатый год. Дай бог, чтоб не повторить тех ошибок. Неужели они не понимают, что эмоции очень страшны. У безнаказанности вырастают крылья. Ещё шаг и какой-либо процесс уже не возможен: развитие идёт хаотически. Они скоро будут линчевать за убеждения. Ты посмотри, посмотри,  — ткнул он в сторону окна.  — Эти горлопаны не знают границ за которыми начинается запрет. Ничего же человеческого у них не осталось.
        Тот глаз не отвёл, но пожал плечами.
        — Всё сложно и до смешного просто.
        — Просто? Может быть… Такое ощущение, что сатанинское отродье по стране шарахается. Про экономику напрочь забыли. Там полная неразбериха.
        — Да-да… А Илья Муромца с Алёшей Поповичем нет. Так оно, так. Не произошло преемственности поколений.
        — Значит, мне не показалось.
        — Нет. Вспышку с разумом не смогли соединить. В упоительной борьбе с КПСС забыли о народе, о стране. Прежний режим рано или поздно должен был рухнуть. Он уже трещал. Свалить его большой силы не потребовалось. Нужен был плавный переход, но…
        — Наверное так… Но откуда такая напасть нечисти? Ненависть царит ко всем и ко всему. Ужас какой-то. Неужели не понимают, что у нас многонациональное государство. А когда много языков, то трудно договориться и новую «Вавилонскую башню» нам вряд ли удастся построить. Даже страшно представить, что может быть… Помнишь у Пушкина: «Не приведи Бог видеть русский бунт — бессмысленный и беспощадный».
        Дубов провёл пятернёй по шее раз, другой…
        — Одним словом не объяснишь, я и сам не всё понимаю. Это трудно понять. Цепь случайностей… Но мы все замкнуты в одной клетке.
        — Давай делись, хоть в общих словах растолкуй рецепт той кухни. Если нас ждёт распад… Трудно будет расхлебать.
        — Болтовня, подкуп, предательство, промах разведки и власть в руках бездарных, безвольных политиков и просто авантюристов. Предпринятые им ходы, чтоб быть уверенными в своей полной собственной безопасности.
        — Безнаказанности,  — поправил Мозговой.
        Дубов кивнул и продолжил:
        — Вот-вот. А также безоглядная вера наших людей всему, о чём пишут или показывают. Демократия только проклёвывается, умеющих разумно играть в неё нет. Надо было осторожно её подавать, хмель глотками приносит удовольствие, а они заслонку открыли пей. Вот и нахлебались.
        — Ну, это ж нужно быть полными кретинами, чтоб недооценивать опасность.
        — Сложно говорить, но они как раз и не занимаются даже анализом происходящего. Плывут себе и плывут по волнам, покачиваясь. Эти деятели раскачали лодку до предела и у руля теперь ушами хлопают, вместо того, чтоб действовать. А принимаемые меры эффективными могут быть только жёсткие, потому что происходящее сейчас уже опасно для безопасности и целостности страны. Время упущено. Другого выхода нет. Боюсь, произойдёт непоправимая беда. В это страшно и невозможно поверить, но мы стоим на полстопы над пропастью.
        Мозговой, только что наблюдавший за массажем Дубова, сам с яростью потёр шею. Что-то петушиное в мужчинах всегда заложено. Не сидится на месте бегают вот.
        — Болтовня про демократию, дорого может обойтись стране.
        — Вот именно болтовня, не имеющая ничего общего с самой демократией.
        — Эта игра в демократию кинет Россию на грань катастрофы. Американцы свою страну под такую болтовню не дадут растащить. Подтянут свою демократию под силу, бровью не поведя, но такой распад пресекут, не останавливаясь ни перед чем.
        — Так и происходит, свою болтовню они спроваживают ротозеям, а сами действуют решительно. Похоже, из-за границы контролируют наши политические процессы, только вот на такой финал не рассчитывали. Жаль, что пострадают невинные, порядочные люди, у которых ещё осталась честь и совесть…
        — Что бы ты сейчас сделал умник?
        — Выпустил всех, кто хочет из страны уехать. Пусть катятся, половина всё равно вернётся или терять связь с нами не будет. Каждой республике дал бы больше самостоятельности, но рычаги управления из рук не выпустил. Лучше у народа с местными баями жить не получится. Пузанки забьют мелкоту. Самостоятельно выползти из этой каши, может, всего только несколько республик, остальные скатятся к рабовладельческому строю.
        — Всё?
        — Разрешил бы церковь и вернул людям веру. Выше-то учения Христа, как сказал Лев Толстой, до сих пор не поднимался человеческий разум. Убрал бы партийные все дисциплины в институтах. Ни какой пользы из-под палки это не даёт. Пошёл на конфедерацию. Потом уже закрутил гайки на всю резьбу. А, когда успокоились, разобрался бы, в том, что в этой стране оставить, что на помойку. Они рассказывают, что мы жили в годы массовых иллюзий, среди мифов. А разве западная демократия не иллюзия, а свобода не миф? Тоже самое. Только под другим соусом. Хрен редьки не слаще.
        — Именно так. Выбрасываем на мусорник столетнюю нашу историю. Нет вежливости, интеллигентности. Единства мысли и жизни тоже нет. Растили нового человека, а получились «шариковы». Новую селекцию вывели. Нет, демократы, блин, объявились, в Феликса плюют. Он-то что им сделал? Я в шоке и заметь, всем этим веселят по телевизору народ.  — Грохнул по столу всегда спокойный Дубов. Новые лидеры говённее своих предшественников. И борются они только за власть.
        — На спасения надежды нет?
        — Если только чудо. Завели ж народ. Свалили всё в одну кучу. Одержимых сложно в чувство привести. Водоворот втягивает в себя всё новые и новые жертвы. Уничтожили уважение к закону, морали, чести… если мы не научимся хоть к чему-то относиться свято, то ни о каком строительстве демократии не стоит говорить. Любое прошлое принимается, а не уничтожается. Так принято в цивилизованном обществе. А мы переживаем очерёдную русскую смуту — где всё призрачно… как в тумане. Всё рушится и гибнет… Запретив компартию, эти дураки восстановили против себя полстраны. Люди не желая видеть, что наверху делят власть и портфели надеются, что сами столкнут лодку жизни с мели. И смех, и грех…
        — Чёрт. Мудаки. Раздерут страну.  — Сжал кулаки Мозговой, встав за спиной друга.  — Вся история России — это объединение. И вдруг эти уроды призывают к расчленению. Распад — это страшно и бессмысленно. Неужели непонятно, что если сейчас начнут заново делить земли, то все погибнут в этой последней войне. В арсенале 1917 года были кони и шашки, сейчас ракеты и ядерное оружие. Дундуки — Европа к объединению стремится, там всё проще стремятся сделать, а наши удельные князьки своего часа дождались. Перевёртыши. В прошлое тычут, а из настоящего помойку сделали… А вообще, я считаю ошибка в том, что из человека у нас сделали коллективную политическую единицу, а человек — личность. И жить он должен личной жизнью. Человек должен быть хозяином своей личной судьбы. Не нужны ему ни партократы, ни демократы, он просто хочет трудиться и жить. Вот тогда будет прорыв. А что сейчас? «Враг» повержен, а проблем добавилось. Хочется, чтоб говорили о проблемах личностных, а нам снова предлагают политику. Всё она, политика,  — ненавижу её! Не занимаюсь, не понимаю…
        Мозговой был напряжён, у него сделалось злое лицо. Дубов взял его за плечо.
        — Тимофей, ты спокойно там сиди. Вы от дури этой оторваны. Ты хозяин. Не давай кинуть Норильск. При любом раскладе матушка Россия останется, а ей вы ох, как нужны будете. Ты должен быть среди тех, кто будет делать новую жизнь.
        Мозговой как-то пронзительно посмотрел на друга.
        — А, если они дуристику свою доведут до мест и производства?
        Дубов поднялся.
        — Везде должны выбрать тебя. Ума и смекалки тебя не занимать. Крутись юлой, но город и комбинаты, рудники, заводы спаси. Для страны. Для России.
        Мозговой бушевал:
        — Не понимаю, откуда такая слепота. В семнадцатом тёмный народ трудился, а это поколение училось и училось. Они же, теперешние-то, умнее быть должны. Неужели не понятно. Человечество не совершенно, поэтому ошибки были и будут. Опять же, народ жил в темноте, хотелось поскорее к свету. Зачем же так своё прошлое-то сечь… История повторяется — мы живём опять коллективными эмоциями. Опять коллективное безумие поставлено на щит и каждая кухарка стремится встать у руля государства. Все знают как управлять правильно. Националисты бред несут, я думал их и слушать — то никто не будет, ан нет, ещё и кивают. Скажи мне, ну как та же Белоруссия или Украина будут на равных с Россией или Америкой? Никак. Танк всегда расплющит велосипед. Ведь это же так понятно. Но где там… Вожди блеют, народ пальцы веером растопырил.
        Дубов покрякал в кулак:
        — Так оно так… В этом гаме нет духовности, значит, стоящим ему быть не суждено. Поэтому я не могу. Не хочу это в таком виде принять. Знаешь, я не согласен, что большевики скоростью поторопили свет и в этом вся причина бед. Мол, на то нужны века. Ерунда! Вот такая толпа не просветлённых идиотов найдётся в любое время. Для них демократия, это вседозволенность именно к ней они и призывают.
        Мозговой хмыкнул и опять за своё:
        — Откуда занесло к нам соловьёв разбойников таких, за какую вину…
        — Чай не впервой. Кто только не болтался по нашим просторам, Емелька Пугачёв, Гришка Отрепьев с поляками, татары, французы с немцами и друзьями были и врагами. Революцию и Сталина перешагнули. Войну чудовищную выиграли. Переживёт наша красавица и Мишу Меченого. Не по нему царский жезл и шапка Мономаха. Ему нужна иная шапка. Сунулся не в своё дело. Загубил всё, дав на копейку. Народом надо уметь управлять. Нужен хозяин, собиратель земель, а не болтун. Языком молоть и без него нашлось бы кому.
        — Илья, а что если попытаются и Россию разодрать. Гуртом легче бить. Никто ни за что не отвечает. Как ты смотришь, драться придётся?
        Дубов усмехнулся:
        — Всякое может случиться. Морду бить — уже слабо?
        Мозговой выложил ладони на колени и рассмотрел их, как следует, словно ревизируя способны они ещё на кулачные бои. «Ох, чем всё это кончится?…» Чутьё подсказывало ему, что это не просто мелочи, а серьёзно.
        — Ты этого вояку видел сегодня, на танк запёр. Картина до боли знакомая Ленин на броневике и те же глаза ротозеев. Так захотелось пальнуть из «Авроры», чтоб стратег свалился с него, как с моста. Глядишь, мозги и утряслись в голове. А что? Раз на один бок упал, раз на другой…
        — Весело тебе. Но надеюсь, до совсем уж страшного не дойдёт. Нигде так люди не чувствуют боль, как у нас. Уже многие приходят в себя. Многие прозревая, отшатнулись от друга на танке. Когда назревает голод и разруха, то это страшит и заставляет заткнуть эмоции и взяться за ум.
        — Что тут, друг мой Дубов, делать, если сплошной цирк пеньки демонстрируют. Вывел войска, значит стреляй. Не можешь, зачем дурной народ смешить. Там какая-то клоунесса ещё пирожки для «демократов» пекла и сводку новостей по заборам клеила. Умора! Прежде чем предпринять что-то подумай, как ты из этого дерьма выйдешь. Прописная истина же.
        — Наумничались. Человека не слышит никто. О человеке не думает никто. Теперь уж точно разделят народ на бедных и богатых. Где деревянная изба Рыжкова им конурой покажется. Мелят языками, а про беженцев никто мозгой не пошевелил — это ж такая махина двинется с места. Скоро отовсюду в Россию хлынут миллионы русских.
        — Богатство это не самое страшное. С собой на тот свет не возьмут. Всё России останется. Помнишь? Умирая, Александр Македонский попросил перед похоронами пронести его тело над головами людей, причём так, чтобы его ладони были открыты, и все видели, что в руках у него ничего нет.
        — Я понял. Великий воин хотел сказать этим: «Я хочу, чтобы поняли все: на тот свет ничего с собой не возьмёшь».
        — Тимофей, Илья,  — постучавшись, заглянула Елизавета Александровна.  — Идёмте, стынет всё, а вы лечитесь на голодный желудок.
        — Да я собственно не очень хочу жевать…  — Попробовал выкрутиться Дубов.
        — Ты как мой зам. Приехал с бумагой вечером. Лиза приглашает его за стол с нами ужинать. Он отнекивается: — «Спасибо Елизавета Александровна, я уже наелся на сегодня. Норму выполнил так сказать. Отсюда и досюда напхал уже»- показывает он от горла до макушки. Но Лиза, не принимая возражений, сажает его за стол и увещевает:- «Пельмени, горяченькие, попробуйте». Выпили, как водится по рюмочке. Он их в рот кидает, а Тимка напротив сидит, считает. Проводили гостя, а Тимка и шипит: — «Ничего себе он поел, отсюда досюда, сорок четыре штуки вошло, а говорил, забито под завязку». Хохот потряс кабинет.
        — Лиза так и было?  — вытирал от слёз глаза Дубов.
        — Ни прибавить, ни убавить.
        — Идём дорогая,  — поднялся Мозговой, маня Илью.  — Вы здесь с него глаз не спускайте, если не хотите в халепу какую вскочить.
        Прошло только несколько часов, как приехали северяне, а казалось, что тут они и жили всегда. После ужина долго не ложились спать, вспоминая прошлое, своё, детей, затона.
        — О, кстати мне на Дзержинке дали адрес и координаты Бориса.  — Вспомнил Дубов о таком подарке органов.
        — Ты о том Борьке, о котором подумал я?  — застыл с вилкой у рта Мозговой.
        — Угадал. Может, навестим?
        — Ты дело читал?  — застыл Тимофей Егорович.
        — Угу, его работа. Ты об этом хотел спросить,  — развернулся к нему Дубов.
        — А что давай навестим друга, посмотрим на этого сукиного сына.
        — Я, за.  — Кивнул Илья Семёнович.  — Можно.
        — Где он?
        — В Москве.
        — Да, что ты говоришь. Кто же он?  — подскочил на стуле Мозговой.
        — Домоуправ.
        — Бедные жильцы,  — усмехнулась Елизавета Александровна.
        — Да уж,  — покашлял в кулак сын.  — Остаётся только посочувствовать жильцам.
        — Ребята жизнь прошла,  — подала им чай Елизавета Александровна, немного волнуясь от их идеи.  — Думаю, его тоже покидало не мало. Пейте с тортом, Лизонька с Таней постарались. Только пальцы не откусите. Вкусно!
        — Ма, таких не задевает жизнь, они всё бочком и по стеночке проскальзывают, как маслом намазанные.  — Влез опять в разговор сын. Он горячился, хотя об этом можно было говорить спокойно, как мать.
        — Сколько не пляши, а против природы не попрёшь. Из темноты живота матушкиного приходим, в темноту живота матушки земли уходим, и с этим ничего не сделаешь.
        — Ты что этим хочешь сказать, мамочка — перед рождением и смертью мы равны?
        — Да сынок.
        — Не понимаю я такой философии,  — возмутился опять он.
        — Пусть сгоняют сынок. Белые пятна надо закрашивать. Это их прошлое.
        — На фиг он им сдался, плюнули и забыли. Не стоит его дерьмо, чтоб нервы о него рвать.
        — Они дружили сынок, ещё с сопливых носов, делили кусок чёрного хлеба в войну, карауля на крышах зажигалки и гоняя по двору шитый руками из ткани старой мамкиной жакетки мяч, набитый опилками или землёй.
        — Про мяч отец туфта?
        — Так и было.  — Подтвердили хором Дубов с Мозговым.
        — Я тащусь.
        — Илья у матушки свистнул старую жакетку, и сапожник одноногий нам за чекушку сшил. Мячик был, закачаешься, да Илья?
        — Деньги на чекушку, помнишь, Тимофей, где брали? Сгоняем за город, наловим раков, сдадим в пивнушку. И богатые.  — Вспоминал, светлея Дубов.
        — Как же им играть-то можно было.  — Удивлялся Илья.
        — Играли и радовались.
        — Голодные гоняли и счастливые. Дубов получше нашего жил, принесет нам с Борькой пирога какого или белого хлеба. Наедимся, запьём водичкой и на футбол.  — Рассказывал Тимофей.
        — Чем же вы питались?  — задав вопрос покраснела Лизонька.
        — Оставит мать штуки три варёных картофелин да кусок хлеба. Вот и вся еда.  — Вздохнула Елизавета Александровна.
        — В войну жрать нечего было, а после войны тоже не фонтан. Одеться хотелось, в комнату купить, опять на еде экономили. Да и сколько там одна мать могла заработать. Из всей нашей компании только у Ильи отец был. А так картина вырисовывалась аховая. Либо до войны ещё в лагеря загудели, либо после. Многие на фронте погибли. Были такие, что в немецкий плен попали, а потом прямым ходом в наш лагерь поплыли. От ран же опять после войны умирали. Безотцовщина была.  — Натирая от волнения свою шею, вспоминал Мозговой.
        — А потом кому-то показалось горя мало и нас по этим лагерям пустили.  — Обнял друга Дубов.  — И всё равно на страну у меня обиды нет. Она маялась не меньше нас.
        — Если не больше. Как мать страдала за своих детей не в силах помочь.
        — Как же вы радоваться могли?  — не понимал их состояния и речей Илья.
        — Запросто.  — Улыбнулся Дубов.  — Желание жить было огромное. Кидались заниматься всем. Аэроклуб. Футбол. Спорт. А как осаждали концертные залы и летние площадки. Нынешним звёздам такого и во сне не привидится как мы любили своих кумиров.
        — Как же вы, отец, ходили, если денег не было?  — удивилась Лизонька.
        — С Тимофеем вон все штаны на заборах протёрли.
        — А, если в здании или закрытом зале?
        — Крыша то с чердаком на что.
        — Любые лазейки искали, у Борьки мать в театре работала билетёршей, ходили на всё, что там проходило, как белые люди через вход.
        — Мороженое в стаканчике помните?  — закатила глаза Елизавета Александровна.
        — Которое я у тебя половину всегда съедал.  — Засмеялся Мозговой.  — Помню.
        — Зато со мной делился Илья.
        — Мне и вспомнить нечего одна работа с утра до вечера,  — вытерла слезу Таня.  — Деревня. Утром с петухами поднимают и на работу. Если не в поле, то на огород. Не на огород то скотине давать или корову пасти, что с соседями на двоих держали. Думаете, молоко видели, ошибаетесь. Его всё сдавали за налоги. Яйца туда же шли. На сушке маленько разживались. Насушим вишен, яблок, мать в чемоданы запакует и везёт на базар. Продаст, купит нам обувь, наберёт отрезов на платья, гостинцев каких. Меня за старшую оставляет и на детей, и на скотине. Фруктовые деревья народ приспособился за заборами сажать. Со стороны улицы, стало быть. На участке дорого было. Налогом не посильным обложил какой-то умник. Всё и вырубили. Народ сообразительный у нас, помозговал, как из положения выкрутиться, вот и придумал — на улице сажать. Налог брать не с кого и фрукты, ягоды есть. Оправдывали поговорку полностью: «Голь на выдумки хитра». Хитрили, куда деваться было. Тогда не доходило до меня, почему? Народ молчаливый был. Много-то не болтали. Потом уж дотянула сама до правды. А ещё мать хлеб пекла и возила продавать в город. А
нам не давала. Только по праздникам, отрежет по куску. Себе пекли намешанный с травой. Ночью воровала в поле рожь или пшеницу нажнёт серпом в мешок и тащит. Этим и жили.
        — За это ты, детка, и жизни не видела,  — обнял Таню Дубов.  — Хочешь, съездим на твою родину в село, посмотришь своих?
        — Они её Илья уже давно похоронили,  — вздохнула Елизавета Александровна.
        — Илья прав, если есть желание, свози её. Налейте девчонки ещё нам с Ильёй чайку. Сынок, ты будешь?
        — Нет, отец, меня увольте, я не водяной. Спать пора. Я забираю клюющую носом жену хлопающего с раскрытым ртом сына и исчезаю.
        Услышав такое Тимка враз попробовал отбиться надеясь, естественно, на поддержку дедушек, но те развели руками. Изобразив: «непонятого» он, недовольно сопя, поднялся. А разговор за столом продолжался.
        — Илюха прав, давайте расползаться. Помогаем женщинам перемыть чашки и спать. Слышишь, Дубов. Помнишь, как сетовал, куда тебе столько комнат, если ты практически тут не живёшь. Ночуешь и всё. А тебе объясняли, что в ведомстве только такого плана квартиры. Пригодилась твоя масштабная жилплощадь. Ещё и мало.
        — Ты прав Тимофей, можно и расширяться теперь.
        — Это хорошая мысль, если в доме или подъезде будут продаваться квартиры, купи нам с Лизой, да и ребятам не помешает иметь здесь жильё. А при таком бардаке будут продавать непременно.
        — Тимофей, может забрать внука у Илюхи с Лизой на ночь, а то ведь икру метать будет сынуля твой, он вчера только из Калинина приехал или как там он теперь называется. Тверь.
        — Вот глючило тоже наших боссов переименовывать старые названия городов. Построй новый и называй, как душеньке угодно.
        — Теперь эти же деятели торопятся быстрее всё поломать и переименовать с точностью до наоборот. «Восстановить справедливость»- это теперь называется.
        — Кончай мальчики про политику и побежали баиньки, перелёт тяжёлый был всё-таки. Тимка брыкался, а спит без задних ног.  — Позёвывала Елизавета Александровна.
        — Что решили с Тимкой?  — потёрла слипающиеся глаза Таня.
        — Спит, пусть спит себе. У Ильи всё впереди. Заберёт с собой Лизоньку, отведёт душеньку, а Тим останется у вас. Пошли по норам.  — Решил Мозговой поставить последнюю точку.  — Дубов ты им сделай нормальное жильё. Не слушая этого лопуха, выйди на кого надо.
        — Я так и сделаю. Спокойной ночи.
        Лиза долго ворочалась около похрапывающего Тимофея, не в силах, не смотря на усталость, уснуть. Вечерние посиделки подняли давно минувшее. Вспомнилось, как поздним вечером шли к прячущемуся в завораживающей зелени озерку. Купались нагишом в разогретой за день воде. Лиза, не умея плавать, бултыхалась у мостков. Тимка мерял саженями озеро вдоль и поперёк. Вечерняя прохлада обнимала её мокрое переливающееся жемчугом в лунном свете тело, но холодно не было. Тимка спрятав её в своих больших руках накрывал обоих курткой. Собирая капельки губами с её лица и груди, он прижимал её к себе, отдавая тепло. Чувство, что их двое тут, забрасывала на Луну. Только он и она. Здесь. Сейчас. Не смотря на то, что впереди была целая ночь, Лиза всё равно была жадна до его ласк, не собираясь терять время попусту. «Мой»,  — шептала она, еле удерживаясь на подгибающихся ногах. А в озере мигала ей смешливая луна, кружимая хороводом хохотушек звёзд. Забывшись, она прошлась рукой по Тимофею, мигом среагирующего на это.
        — Ягодка, ты почему не спишь?  — потянулся он к ней.
        — Вспомнила, как мы с тобой купались в озере нагишом. А потом ты с жаром грел меня на мостках.
        — Ах, куда завели тебя сегодняшние вечерние разговоры. Как те мостки выдержали наши купанья, загадка. Повторим?
        — С ума сошёл.
        — А в чём дело. Забрыкаемся в Илюхину ванную, накупаемся, кровать за мостки сойдёт. Куртка на вешалке висит. Чем не решение…

        Старые знакомые

        В понедельник, посадив зятя на электричку на Калинин, грызть науку в академии, Дубов поехал в Министерство. Дел срочных не было, он решил уделить побольше время семье. Вернувшись, домой на обед, и плодотворно пообщавшись с Мозговым, мужики надумали таки ехать к Борису. Залив во флягу коньяк, отправились искать домоуправление, где работал домоуправом «друг» Боренька. Найдя тот двор, долго сидели в машине, у подъезда, где размещалась контора домоуправления. Не решаясь нырять в прошлое. Не так это оказалось просто. Был момент, когда хотели плюнуть на всё, как советовал сын и уехать. Но, всё же хлебнув из фляги по глотку, вышли. Телохранитель Дубова подал знак, что Борис на месте и один. Самое время посмотреть на него и себя показать.
        — Что, брат — Илюха, пошли, посмотрим на кореша нашего Бореньку.
        — Давай, брат — Тимофей, рискнём, сплаваем.
        Домоуправление располагалось на первом этаже. В стандартной однокомнатной квартире. Окна выходили на противоположную от выхода сторону, и поэтому Борис не мог видеть министерских машин. Обставлено оно было старой отстоявшей уже все свои сроки мебелью: разномастные стулья, пара столов, старый шкаф без одной дверцы, красный телефонный аппарат с наборным диском. В углу, у окна серый сейф, с огромным раскидистым цветком. За одним из обшарпанных письменных столов этой обклеенной обоями в цветочек комнаты, сидел лысоватый мужичонка с прокуренными усами. На носу орлиным взглядом поблескивали очки.
        — Товарищи, сегодня приёма нет. Прошу освободить помещение.
        Посетители, не реагируя на ворчание хозяина кабинета, продолжали путь к заветному столу.
        — Там табличка висит. Распорядок работы. Часы приёма ясно прописаны. Читать обучены.  — Скинул он очки в неудовольствии на нос, чтоб лучше рассмотреть нахалов.
        Сложив руки один на животе, а второй засунув поглубже в карманы, они подошли почти вплотную к напыженному объекту.
        — Товарищи, но зачем безобразничать. Я ж вам популярно обрисовал ситуацию,  — поднялся домоуправ.  — Интеллигентные с виду люди, а простого понятного слова не понимаете. Может мне милицию вызвать, если вы слов не понимаете. Я уж и не знаю, как с вами говорить.
        — Не знаю, как ты, а я от этой суки шизею,  — посмотрев на Дубова, процедил сквозь зубы Тимофей.
        — С милицией, это он круто завернул.  — Согласился с другом Дубов.
        — Знакомая дорожка.
        — Напугаемся или нет?
        — А пошёл он… Остаёмся.
        — Я тоже так думаю.
        — Вы забываетесь товарищи, где находитесь,  — погрозил им Борис, перекидывая взгляд с одного на другого.  — Я приму меры. Не думайте, не шучу…
        — Он не шутит… Дьявольщина,  — вдруг мотнул головой Тимофей.  — Вот жили же столько лет себе, не тужили, и не нужен нам был этот червяк. Скажи, дружище, на кой чёрт он нам сегодня сдался?
        Илья пожал плечами.
        — Время шалопутное, наверное.
        — Бродячее, ты хотел сказать, всю муть подняло.
        — Вот-вот. Ни к чему клоп этот, конечно, раздавить и всё.
        — Давить? Вони много. Но посмотреть-то мы на него можем. Лысенький, кругленький…  — Отрывались они, на пялившем на них глаза, непонимающем ничего мужике.
        Чем дольше Борис на них смотрел, тем белее становилось его лицо, а пальцы рвали на шеи пуговицы рубашки.
        — Живы, оба,  — выдохнул он, потянувшись к графину.
        — Смотри Илья, узнал.
        — Живы…  — шептали его застывшие с синевой губы.
        — А ты надеялся, концы в болотах отдали.
        — Живы оба…  — повторял и повторял он.
        — Заело его Тимофей. Не иначе стукнуть требуется для профилактики.
        — Это я не вас в воронок засунул, себя живьём смолоду трупом, прахом сделал. Дня не проходило, чтоб не вспоминал вас и своё скотство.
        — Как трогательно, я прослезился, Илья. А ты?
        — Похоже, я тоже сейчас слезу выдавлю. Может его пожалеть надо, Тимофей, а мы такие не чуткие.
        — Куражится можете, сколько угодно, но это правда.
        — Правда! Тогда скажи за что?  — громыхнул по столу Тимофей.
        — Не поверите, любовь проклятущая дышать не давала. Ну что смотришь,  — подсунулся он к Тимофею.  — Да, за Лизку. От любви и тоски, и моё сердце не застраховано. С ума сходил, когда увидел, как ты из её окна выныриваешь. Я жениться хотел, а ты всё испаскудничал.
        Тимофей с Дубовым переглянулись. На их долю довелось жить во времена доносов. Они не по книгам знают, чего они стоят и как, и чем за них доводилось расплачиваться. И вот сейчас ещё раз убедились, что доносами движет зависть. Мозговой зарычал. Руки крыльями взлетели к потолку.
        — Сучонок, Илья тоже Лизу любил, но ему такое в голову не пришло сочинить, а ты отмазку нашёл. Любовь у него проклятущая. И не любовь у тебя была, а зависть.
        — Дурак был, на что мне та девка была, баб что ли мало, все беды из-за сук этих.  — Разнылся домоуправ, пытаясь найти в них понимание.
        — Вот, вот Тимофей правильно говорит, такие, как ты не способны любить,  — саданул кулаком о ладонь Дубов.
        — Пусть я… Пусть меня… Илью, мразь, за что за мной на нары отправил?  — Взял его за лоцканы пиджака Тимофей.
        — Отпусти. Задушишь. Сердце у меня,  — захрипел тот, тараща от страха глаза.
        — Неужели. У тебя ещё оно и болеть может, с чего такая роскошь?
        — Работа вредная у него, Тимофей.  — Ухмыльнулся Дубов.
        — Не иначе как жильцы привередливые попались.
        — Чего уж тут думать-то. Думать-то нечего. Уберу тебя, она ж Илью выберет, а не меня. Опять пролёт будет. А тут оба сразу с глаз долой и я один жених.  — Признавался «дружок».
        — Греха не боялся?
        — Я что один такой-то был что ли. Вас там сколько сидело.  — Ухмыльнулся Борис.
        — Сам себя оправдал, пожалел и простил.
        — Потрясающе.  — Расплывясь в улыбке, присел на краешек стола Дубов.
        — Забыл спросить. Как у тебя с жениховством? Повезло? Всех же конкурентов устранил.  — Поинтересовался Тимофей.
        Домоуправ понял о ком шла речь.
        — Никак, пропала Лизка, и следов нет,  — достав платок высморкался Борис.
        Мозговой перекривился.
        — Искать надо было лучше раз уж так любил.
        — Уж сколько искал и врагу такого не пожелаю. Пока утешился.
        — Утешился, значит?
        — Как водится. Жизнь-то она всего одна и та не длинная. Чего ж женился, конечно.
        — Ух,  — рыкнул Тимофей, отходя от Бориса подальше и пряча поглубже кулаки от свербящего руки желания ударить.  — Вот скажи Илья, что с этой сволочи взять. Жена, дети у него. Любишь деток-то?
        Домоуправ сверкнул заплывшим глазом.
        — Чего б мне их не любить-то, чай мои?
        — Значит, тяжело тебе будет с ними расставаться.
        — С чего это вдруг?  — закрутил шеей тот.
        — Займёшь полагающее тебе место на нарах.
        — Тимофей прав, за всё надо ответ держать.  — Свёл брови грозно Дубов.
        Борис подскочил.
        — Ничего у вас не выйдет, срок давности истёк.
        — Какой ты умный. А вон там, на площади бегающие толпы, жаждущие крови, видел? Ищут таких. Сожрут, не подавятся,  — подмигнул Дубову Мозговой.  — Жертвоприношением пойдёшь.
        Илья Семёнович тут же поддакнул:
        — Ты прав только подай, а тут ещё и на подносе. Слопают не побрезговав.
        — Мы и подкинем им радость, вся недолга,  — уточнил Тимофей.
        — Идиотов во все времена хватало,  — промычал сцепивший пальцы в кулак Борис.
        — Здесь ты прав, Бориска. Каждое время имеет свой сорт ослов. Нам то собственно, какая разница под чьи жернова ты попадёшь. Ты же кинул нас,  — подался к нему Мозговой.
        — Тимоха, дай-ка коньяк,  — забрал Илья из кармана плаща друга флягу.  — А ты Борька, поищи стаканы, только не прикидывайся, что у тебя их на рабочем месте нет. Скажи ещё, что ты боец за безалкогольный образ жизни и инициатор свадеб с молоком.
        — Я с этой гнидой пить не буду,  — взбеленился Мозговой.
        Дубов пропустил это мимо ушей.
        — Да, чёрный воронок покружил по городам. Вот о чём я сейчас подумал, ведь в голову ему не пришла бы эта идея с доносом и анекдотом про вождя, не будь на это благодатной почвы. Сейчас бегают «демократы» в новые жернова бросают всё и вся. А это неправильно.
        — Абсолютно.  — Поддакнул Илье Тимофей.  — А штурмовать Дзержинку вообще глупость. Она-то чём виновата. Снесут её построят новое и, как правило, хуже того что было. Отдельные представители человеческой особи закрутили время, а людишки под него подладились. И причём здесь органы, если вот этот гад самостоятельно писанину намарал. Бумага на стол легла, надо реагировать, а куда деваться. Машина крутится. Попробовали бы они в то время пробуксовать.
        — Очутились враз с нами рядом на одних нарах. Одно тянуло за собой другое,  — согласился с другом Тимофей.
        — Замкнутый круг какой-то. Писали потому что примут меры. Меры принимали, потому что писали. Вот, вся картина той беды перед нашими глазами сидит, Борис писал, потому что возьмут.
        — Сумасшествие надо искать выше. А на пласту армии, органов, производства и других мелочей, виновных ловить нечего. Людишки имеют способность приспосабливаться, расчищать себе дорогу мерзким способом.
        — Скорее всего, ты прав Илья, только жизнь коту под хвост прошла, а другой не будет.  — Тимофей вдруг некстати рассмеялся.
        — Ты чего Тимоха?
        — Не любишь ты, Илья, демократов.  — Смеялся он.
        — Я сам демократ, но там не демократы. Это намного хуже шакалов перемолотивших нашу молодость. Этих страна точно не волнует, а народ тем паче.
        — Я понял тебя,  — взяв стакан, рассматривая его на свет, крутил стекло Тимофей,  — обида не должна испепелять сердце и уничтожать мозг и тем более взрывать, полосуя народы.
        — Чего ты стакан крутишь?
        — На, перетри. Вытереть-то не можешь, как нормальный человек, руки и те не оттуда растут.  — Сунул он стекло Борису.
        — Нечего привередничать, коньяк все микробы убьёт.
        — Вот так и Русь наша матушка переживёт всех вас микробных, встряхнётся после дождичка, улыбнётся зорькой и пойдёт дальше в будущее.
        — Но без нас,  — скривился Борис.
        — А это не важно, наша земля всегда богата на чудаков. Были в ней Сусанины, Минин и Пожарский, были Суворов, Кутузов и тот список можно продолжить, если поднатужиться. Вырастут новые поколения. Очень надеюсь таких как ты будут меньше, а чудаков как мы с Тимохой побольше.
        — Вон посмотри, сколько по Москве толп бегает и всё больше, таких как я. Ведь парадокс в чём. Большая же часть их с радостью уничтожила бы таких, как я не подозревая, что они сами копия меня, если ещё и не хуже,  — вскочил с места азартно размахивая руками Борис.
        — Соображаешь. Пройдёт и это, не радуйся. Скинет земля наша с себя налепившиеся на неё сейчас бородавки. Разберётся с парадоксами. Дети и внуки наши должны жить иначе.
        — Каждое поколение так ждёт.
        — Каждое лучше и живёт, разве не так.
        — А давайте хлопцы за тот шитый мячик хлопнем. Прощение не прошу, понимаю кощунство,  — вцепился в стакан Борис.
        — Ну, за мячик, так за мячик,  — выпили ребята.
        — Пьём, как за покойника, не чокаясь,  — вздохнул Борис.
        — Так оно и есть. Дружба наша детская и память о ней представились.
        Постучав, в комнату заглянул телохранитель Дубова, попросив разрешения, произнёс:
        — Илья Семёнович, дочь на связи, что-то срочное.
        Илья выскочил за парнем, следом заторопился и Тимофей, понимая, случилось что-то из ряда выходящее. Помедлив, за ними вышел протискиваясь бочком в дверные проёмы и Борис. Дубов стоял возле правительственной машины и кричал в придерживаемую телохранителем трубку:
        — Дочка не части…, кто у вас сидит? Лукьян Волков? Я не ослышался? Мы едем, доченька, едем.
        — Яичница с глазами.  — Присвистнул подошедший Тимофей.
        — Ты слышал?  — повернулся Илья к нему.
        — Надо ехать и немедленно.
        Вспомнив о Борисе, они оглянулись на бестолково топтавшегося за их спинами мужика, таращившегося на правительственную машину с сопровождающей её охраной.
        — Садись,  — открыл дверку машины Илья. Только бегающие скулы выдавали, во что обходилось ему это решение.
        — Что стоишь,  — рявкнул Тимофей,  — лезь. В Бутырку тебя никто не повезёт. Хотели, давно сидел бы. Повод в нашей стране найти раз плюнуть.
        Машины летели, обходя запруженные бурлящие народом улицы. Но это не всегда удавалось. Часто дороги были перекрыты возбуждёнными гражданами.
        — Вот он оскал грядущей революции,  — пошутил Мозговой, ткнув пальцем в вышагивающих воинственно баб.
        — Никогда не предполагал, что у нас столько ослов,  — потёр подбородок Илья, тревожно посматривая на праздно шатающиеся толпы.
        — Как можно этим ряженым верить? Они, что не понимают, похоже, ничего?  — Отвернулся от окна Тимофей.  — Что-то вроде игры для них это?
        — Спросим, всё равно стоим,  — улыбнулся Илья, открывая дверь.  — Женщина вы так воинственно выглядите. Объясните мне тёмному, почему Ельцин?
        — Вы вон, в каких машинах раскатываете, а он в троллейбусе.  — Объяснила свою позицию дама.
        — Из-за одной остановки не жаль страну и себя в нищету кидать?
        — Я на помойке жить и питаться буду, но его президентом сделаю,  — бойко заявила демократка.
        — Ну-ну,  — вздохнул Дубов, закрыв окно.  — Похоже, она сама не понимает того, что говорит и творит.  — И повернувшись к Тимофею с Борисом, возбуждённо.  — Поняли, что происходит?
        — Психоз. Поголовный…
        — Я б этого деятеля в дворники не взял и метлу не доверил. Дурак и пьяница. А она костьми своими ложится. Кого потом будут обвинять?
        — Естественно кого, я даже предполагаю в какие слова, они своё возмущение вложат.
        — Распалились, аж земля горит. Убивать друг друга стали. А остановиться всё не могут. И так от одного правителя до другого. Молились в наше время на Сталина, носились с ним, как с яйцом. Умиляясь плакали. Верили точно богу. Возносили до небес, а потом пинок под зад и на помойку. Хрущёв в кумирах. Наелись кукурузы и болтовни и новый бросок. Вот кто бы нас не завоёвывал, убирались не солоно хлебавши восвояси. Россия — она любые нападения отбивала: в том числе и в последнюю страшную войну. А с собой сделать ничего не можем. Нет в России врага страшнее, чем сами себе. Наполеон постоял, постоял, и что? Ретировался. Жгли Москву мы сами — по приказу Кутузова.
        — Головой наш народ думать будет когда-нибудь или нам уже этого вовек не светит. Выбрать в президенты дурака и ждать лучшей жизни… Это выше моих умственных возможностей…
        — Да уж… Похоже, не дождаться, такого чуда. Так уж устроен наш народ — ждёт набата и бунта. Вспомни историю, какой царь спокойно вошёл на трон?… А никакой. Если не стрелецкий бунт, то переворот или отрава.
        — Кажется, поехали. Быстрее Андреевич. Гони дорогой, неизвестно, что нас там ждёт,  — волновался Дубов.

        Четверо за одним столом

        Отдышавшись на лестничной площадке, перед дверью, мужики вошли. Не раздеваясь, прошли в столовую. Борис плёлся следом, крутя головой по сторонам. Он последовал за ними, не дожидаясь приглашения, кинув плащ на диван, встал у стены.
        — У нас гость, оказывается?  — старался быть беспечным Илья, смотря на крепкого человека, стреляющего по ним исподлобья острыми глазками.
        В нём с трудом можно было узнать бывшего охранника «Затона» «Волка». Только разве близко посаженные глаза, коренастая фигура и квадратный подбородок, напомнили человека из страшного прошлого.
        — Кто сейчас скажет, что перед нами «Волк»- присел к столу и Тимофей.
        — Интеллигентный человек, учёный,  — вторя, присоединился к нему и Илья.
        — Таня, Лиза, мы вам ещё одного гражданина нашей великой страны привели,  — сделал широкий жест, в сторону топтавшегося у стены Бориса, Тимофей.
        Женщины, как по команде повернули головы.
        — Чего ты там мнёшься. Иди, садись, покажись народу,  — пригласил и Илья.
        Лиза, внимательно рассмотрев человека, к ужасу своему поняла, что они притащили Бориса. Переборов презрение и страх противно зашевелившийся на спине под кофточкой, она подвинула ему стул.
        — Садись, Боря.
        Сын с невесткой, удивлённо переглянувшись, встали.
        — Ребятки, отнесите вещи с дивана в шкаф и принесите-ка ещё приборы и коньяк с закусками,  — попросил Дубов удивлённых детей.
        — Вам, конечно, виднее, с кем сидеть,  — буркнул зять. Лизонька молча шевелила губами. Её руки дрожали.
        — Круг замкнулся,  — обнял Таню Илья.  — Мы все за одним столом.
        — Похоже так,  — кивнула Елизовета Александровна обвивая сзади своими подрагивающими руками шею Тимофея.
        — Вот мы здесь все сидим за одним столом. Что тебе ещё надо доктор? Нет, ни так звучит вопрос, кого ты тут забыл? И опять ни то. Спрошу иначе. Какого хрена припёрся?  — выпалил Дубов.
        Ребята, расставив тарелки, рюмки и подав закуску с коньяком, встали у стены, за спинами родителей отказываясь понимать происходящее. Борис, заметив сходство парня с молодым Тимофеем, оглядывался, посматривая через плечо на него или краснея, изучал Елизавету Александровну, стоящую напротив, за спиной Мозгового. Он не ввязывался в беседу, понимая, что тут не до него пока. И копья бьются над другой головой, а у него ещё есть время осмотреться.
        — Живы, оба остались?  — выдохнул Лукьян.  — И не потерялись в этой жизни, как я заметил.
        Дубов ехидно произнёс:
        — Заметь Тимофей эти два совершенно разных человека, задают один и тот же вопрос. С чего бы это как ты думаешь?
        — Рыло в одном пуху,  — заметил Мозговой.
        — Скорее всего, ты прав. Но вернёмся к нашим баранам. Я так и не понял, чем обязаны такому визиту?
        Разгневанный взгляд Дубова упёрся в Волкова.
        Тот побарабанил толстыми пальцами по столешнице.
        — На Таню зашёл посмотреть, что вам не понятно,  — налил он себе ещё, не спрашивая разрешения хозяев, коньяка.
        Дубов аж подался вперёд.
        — Посмотрел. Специалист по психиатрии?
        Тот отвалился на спинку стула и воскликнул:
        — Помилуйте, да можно ли такое осилить разумом. Чудеса! Такое под силу только любви.
        — Верно,  — согласился Илья.  — Раскрути мысль. Глядишь, ещё книгу напишешь. Поучишь жизни людей.
        — Умыкнуть девушку из лагеря, можно тоже только по большой любви…  — ухмыльнулся Мозговой.
        «Волк» скривил губы.
        — Я не о себе, не юродствуй.
        — И не собираюсь,  — сверлил его тяжёлым взглядом Мозговой.
        — Как только его земля носит…  — долетел до ушей от стены голос ребят.  — Другой на его месте бы на себя руки наложил, а этот живёт!
        Возбуждённый «Волк» упираясь в каждого поочерёдно своими обесцветившимися, дымчатыми глазами, вспылил:
        — Что вы можете знать о моей жизни? Никто не знает какое Бог наказание мне определил, возможно, это жизнь. Живи, мол, и майся. Это, молодые люди, уверяю вас, пострашнее смерти. Смерть-то избавлением была бы для меня. Это страшно: спать, есть, ходить на работу, иногда выныривая из той пучины, что себя загнал. Это болезнь хроническая. Понимая, что я живу не своей жизнью, ужасно страдал. Моя любовь рядом, но она всего лишь чужой цветок, растение и от этого не хочет жить вообще, а я ничего не в силах с этим поделать.
        — Комедия. Я тебя ещё должен и пожалеть,  — заёрзал Дубов.
        — Илья, притормози нечего себя так разгонять.  — Положил руку на плечо другу Тимофей.
        — Пожалуй.
        — Мы всегда вспоминали тебя с твоей сатанинской любовью.  — Рассматривая «Волка», выдохнул Мозговой.
        — А что ты так удивлён? Тимофей прав, другого ей названия нет. Как ты мог оторвать её так от жизни. Ладно, выкрал, заточил в психушку, но мог же телевизор ей принести, газеты журналы подкидывать, кормить по человечески… Не понимаю такой любви. Один вон рассказывал про любовь и сделал женщину несчастной, второй тоже…
        При этих словах Дубова Бориса подбросило на стуле, до него дошло, что речь идёт о нём.
        — А, что?  — закрутил он головой.
        — Ничего, не лезь,  — оборвал его Мозговой.
        — Ты дочь нашёл?  — выпил опять свою рюмку Лукьян.
        — Нашёл.
        — Она знает про меня?  — взглянул на прижавшуюся к мужу девушку он.
        — Знает.
        — Всё?
        — Всё. Не мой язык ей ту правду рассказал. Они с мужем, сын Тимофея её муж, служили на «Затоне».
        Тот помотал головой и спросил:
        — Что же там сейчас?
        — Ракетный дивизион,  — отправляя кусок колбасы в рот, заметил Мозговой.  — Но скоро и он пойдёт под консервацию.
        — Надо же.
        А Мозговой с наигранным спокойствием продолжал:
        — Там до сих пор стоят сторожевые вышки, и весенний паводок вымывает человеческие кости. А в берегах ещё сохранились арестантские землянки.
        — Невероятно.
        Дубов, подражая Мозговому, тоже насадил на вилку кружок колбасы и вперил глаза в «Волка».
        — История эта передавалась из смены смене. Так и дошла до Лизоньки.
        — Понятно. Им тошно и страшно на меня смотреть. Охо-хо!.. Я думал всё забыто, мхом поросло, никогда мне никто не напомнит об этом, а оно на тебе из смены в смену передают. М, м, м.  — хлопнул ладонью по столу «Волк».  — После всего случившегося со мной постарался скрыться с людских глаз. Хотелось обзавестись семьёй и жить, как все люди на земле.
        — Твоим именем пугают детей,  — заметил Тимофей.
        — Пьяный был, сходил с ума от ревности и любви,  — оправдывался тот с несчастным видом.  — Вы ж не люди, а враги народа были… Смертники…
        Лиза, трясущуюся и захлёбывающуюся от рыданий Таню увела на кухню, предупредив детей, чтоб не шли следом, а оставались здесь. Разговор может в любую минуту, перерасти в потасовку. Слишком быстро спиртное в бутылке исчезает.
        — Сука,  — грохнул кулаком по столу Дубов.
        — Папка,  — кинулась к нему Лизонька.
        — Всё нормально, шли бы вы Лиза с Ильёй отсюда. Это только наше дело.  — Обернулся к молодёжи Мозговой.
        Но те, помня наказ матери, воспротивились.
        — Ничего, мы тут побудем. Полезно тоже знать разновидных обитателей нашей планеты,  — не шелохнулся с места Илья.
        — Что там теперь будет с «Затоном»?  — расстегнул рубашку на себе Волков. Галстук он скрутив засунул в карман.
        — Боишься?  — подковырнул Мозговой.
        Тот не отнекивался.
        — Боюсь, у меня семья, дети, положение. Другой человек давно живёт в той моей шкуре. Способны вы это понять… Если дети узнают мои, что будет? У меня кафедра, труды…
        — У моей дочери спроси, как ей живётся с этим. Скотина! На сиротство обрёк, не пожалел…  — выбухнул Илья Семёнович.
        — Не дрожи психотерапевт. Здесь не знают твоего прошлого. Живи. Люби своих детишек. Лечи людей. Чёрт бы тебя побрал. Никто не собирается выворачивать твою изнанку. Так ведь Дубов?  — обнял друга Мозговой.
        — Пошёл он…
        — Вот и славно,  — разлил коньяк по рюмкам Тимофей.  — Пить собираетесь или я зря огненную воду трачу.
        — Давай,  — махнул рукой, соглашаясь, Илья.
        — Наливай,  — подставил свою рюмку Лукьян.
        — Чуть-чуть,  — расплющил пальцы Борис.
        «Пьём, опять как на поминках не чокаясь, что за день сегодня такой поминальный,  — подумал Тимофей.  — А может это и есть поминки прошлого. Вот они сидят два виновника их беды. Один посадил, второй сторожил. Обида на них жжёт грудь, а зла нет. Вот кричат — запад, запад, а там совершенно другие люди. Нашего человека избавить от ностальгии по прошлому с помощью пилюль не получится. Мы не желаем лечиться от прошлого ни от плохого, ни от хорошего. А так же от своих ошибок, переживаний, разочарований, первой любви. А западный гражданин, если чувствует хоть намёк на сожаление об ушедшем, быстренько созвонившись со своим психотерапевтом, побежит на приём, и тот выпишет ему рецепт».
        Илья повёл глазами на телевизор, мол, Лиза включи. Отвлечёт. Но не вышло. На экране Москва шумела. Показывали в задницу пьяного Ельцына «беседовавшего» с народом. Граждане смотрят на него влюблёнными глазами. Стадо… О, ё, п, р, с, т… Дружный и глубокий мат взлетел аж к потолку и зазвенел хрусталём в подвесках. Оно понятно… Лиза испуганно нажала на кнопку. Экран потух. Мужики быстренько выпили.
        — Есть идея сделать на «Затоне» зону отдыха мужики.  — Зажевав лимончиком, объявил Мозговой, развернувшись к телевизору спиной.
        — Тимофей, это будет кощунством,  — выпил воды Дубов.  — Ни черта что-то не берёт тот коньяк. Не пьянею.
        — Думаешь, с воды развезёт?  — усмехнулся Лукьян.
        — Я буду отстаивать храм. Колокольному звону там самое место.  — Опустил тяжёлую ладонь на стол Тимофей.
        — Я согласен, сейчас думаю, это получится,  — кивнул Дубов.
        — Я тоже, считаю, храму там сподручнее будет, а ещё лучше монастырь.  — Покашлял в кулак Волков. Зона отдыха не правильно. Такое чувство, как будто меня ограбили.
        — Место себе готовишь для замаливания грехов,  — съязвил не упустив случая Дубов.
        — А хоть бы и так,  — с горечью выкрикнул тот.  — Я профессор, учёный… Искупил я, искупил…
        — Ладно вам препираться, Илья, «Волк». Я решил, значит сделаю.  — Глянул на них тяжёлым взглядом Мозговой.
        — Помощь нужна будет, звони,  — вздохнул Илья.
        Мозговой постучал пустой рюмкой о столешницу.
        — Справлюсь. Когда будем закладку делать, мы с Лизой всех вас вызовем.
        Дубов кивнул.
        — Молитвы читать инокам самое там место. Грехи людские замаливать и молиться за прах безвинно убиенных.
        — Что, Борис, смотришь?  — вскинулся на друга детства Мозговой.
        — Это была Лиза?  — с трудом вымолвил тот, тыча пальцем в пустой стул Елизаветы Александровны.
        Мозговой подцепил на вилку кружок огурца, сыр, опустил на кусок батона.
        — Дошло. Нашёл я Лизу, сын у нас Илья и внук Тимоша.
        — Всё так же очаровательна…
        — Была бы ещё очаровательнее, если бы не ты мерзавец,  — прошипел Мозговой оглядываясь. Он не хотел, чтоб слышала Лиза, но не получилось, она как раз зашла.
        — Мы заложники своего времени,  — вздохнула вернувшаяся Елизавета Александровна.  — Обняв Мозгового за плечи.  — Песчинки в вихре страстей. Лизонька, выключи ты это коллективное сумасшествие,  — показала она снохе на телевизор. Одни с народом воевали, эти с памятниками и страной. Чем им камень помешал, непонятно. Они, что лучше революционеров что ли, которые сносили царской эпохи монументы. Получается один к одному, разве не так, разницы не вижу. Одни гниды давят других, не за лучшую жизнь для народа, а за место под солнцем.
        — У нас есть учёный психиатр, пусть расскажет…  — ввернул Дубов.
        Волков усмехнулся:
        — Если вы сидите тут, то там вероятно три категории людей. Те, кому это нужно, кому заплатили и идиоты. Есть ещё правда любопытные, такие в любом организованном сборище рады поучаствовать. Зеваки тоже шли мимо, чего б не заглянуть и не посмотреть.
        Но Мозговой спрашивал уже о другом:
        — Вот объясни, с точки зрения науки, почему, Лиза, Илья, Таня, я узнаваемы, а вас с Борисом с большим трудом можно признать? Портрет прошлого и настоящего разнится. Отчего такое происходит?
        — Это ощущения людей к многомерности времени, ценят ли они прошлое, хранят ли воспоминания,  — покатал мякиш в пальцах «Волк».
        — В смысле?
        — Если человек хорошо узнаваем — перед нами «хранитель прошлого». А если узнаваем с трудом, то перед нами человек, который, скорее всего, не любит вспоминать былое.
        — Значит, вы с Борисом пытались это прошлое забыть, так я понимаю?  — уточнил Мозговой.
        — Получается так.
        — Муторно на душе, этот с танка наворочает сейчас, а умоется слезами и кровью народ,  — вылил в себя ещё порцию спиртного Волков.
        — Россия, непременно переживёт и эти испытания, зубы поломает не без того, но дрянь выплюнет. Беда в том, что до счастливого конца не все опять дойдут.  — Болью выдохнул Тимофей.
        — Мы на новом витке времени вновь,  — согласился и Борис.  — Странно, что сейчас мы на одной волне гоним.
        — Чего ж тут странного-то?  — вспылил Илья.  — Один влез в дерьмо, укатав нас в мох и жижу болотную.
        — Ты прав, а другой сам в той жиже торчал рядом с нами с винтовкой промеж ног.  — Поддержал друга Тимофей.
        — Эту ложь уже издалека чувствуем и не лезем больше в те грязевые ванны.  — Давайте ещё по одной ухватил бутылку Лукьян.  — Тяжёлое было время. Я невинно осуждённых много повидал. Сначала не разбирался и верил любому бреду. А потом расплющил зенки-то. Большинство, считая себя обречёнными вынуждены были подписывать протоколы допросов, а фактически нести на себя напраслину. Да и ладно бы на себя, а то клеветать на других невинных. Естественно, шли на это после физических и нравственных мук. Сил не хватало переносить. Потом, правда, пытались отречься от своих показаний, но, как правило, безрезультатно. Понятно, какой суд их ждал, но многие не дождались и такого. Их судьбы вершили заочно «тройки». Но были и стойкие, кто отказывался подписывать, терпеливо снося пытки и решив, лучше умереть от побоев, чем клепать на себя. Хотя встречались и такие, кто торопился раз залетел сам, посадить как можно больше и строчил, строчил… Вы то мелкота, так побочный эффект, просто под жернова угодили. Убирали целенаправленно, обезглавливая армию, промышленность, забивая науку. Это я уж позже разобрался. Когда годы
мозги вставили и архивы открыли. А тогда, на «Затоне», я считал, что честно исполняю свой долг. Гну к земле злодеев и врагов. Нет, не подумайте, не оправдываюсь. Просто констатирую факты.
        — Разливай.
        Лиза почти не слушала их, погрузившись в переживания и прошлое, которое вдруг захлестнули её с головой. Она закрыла глаза, пытаясь вспомнить, как они, с подружкой возвращаясь с танцев увидев на углу зловещие тени, спрятались под штабелем досок. Надеясь, что те пройдут мимо, и они благополучно пойдут домой. Но голоса не затихли, а наоборот приблизились вплотную к ним. Девчонки напугались не на шутку. И только когда «злодеи» сели на доски и оторопело, озираясь, заговорили, Лиза поняла свою ошибку, это был Тимка, Илья и Борис. Они возмущались тому обстоятельству, куда могли подеваться девчонки? Маячили же перед глазами и вдруг исчезли, как по волшебству. Лиза захихикала, зажимая рот рукой, но из укрытия не вышла. Стыдно было признаться, что испугалась. И вот сейчас они опять, как и в молодости вместе сидят перед ней. Опять трое.
        — Хватит сердце рвать и нервы оголять, допивайте до конца давайте и пора расходиться,  — поднялась, стряхнув воспоминания, она.  — Поздно. Вечер в окно бьёт.
        — Ты права Лиза,  — согласился с женой Тимофей.
        — Илья Семёнович вызови машину, пусть развезут страдальцев,  — прошептал на ухо Дубову зять.
        — Цепями к сердцу приковала,  — всхлипнул пьяный Борис, не спуская глаз с неё.
        — Угореть можно,  — отмахнулась презрительно она.
        — Правда Лиза, Лизавета, так и есть,  — ныл Борис.
        — Молчи уж, пока Тимофей тебе бока не намял спьяну,  — шикнула та.
        Проводив непрошенных гостей до прибывшей к подъезду машины и рассказав адреса пассажиров водителю и охране, Седлер, вернувшись, наехал, не вытерпев на родителей:
        — Я с вас балдею! Как так можно? Не понимаю…
        — Что тебе не понятно сынок?
        — Не врубаюсь. Ко всему я был готов, но чтоб такое… Морду бы вы побили друг другу и то понятно, а так ни в какие ворота.
        — Илюша, сядь сынок,  — подвинул ему стул рядом с собой Тимофей.  — Ты ехал сюда сегодня видел, что творится. Да, и в вашей академии штормует, думаю, не меньше. Рядом с эпицентром находитесь, а через тридцать лет это время так же поднимут на дыбы, и будут судить. И уже твой сын спросит, куда ты профукал мощную державу? Заметь, ни за Брежнева, Сталина, Ленина или царя спрос пойдёт, а за державу… Потому как каждый из них не жалея народ радел о державе. А мы и вы профукали её.
        — И как водится, искать виновных тоже будут,  — обнял его с другой стороны Дубов.
        — Всё просто у вас с Ильёй Семёновичем, отец, получается.
        — Сложно только у лживых.
        — Крутит, значит, ищи подоплёку.
        — Мы сами ещё месяц назад не предполагали, что сядем за один стол с врагами. Но реальность сегодняшняя перевернула всё. Враг не личный взял верх, а развал государства.
        — Понимаешь, нас шатало от голода, нашей беды и обиды. Но под ногами всегда была твёрдая почва, даже там на болотах. У нас была Родина.
        — Так и было, а сейчас она ушла из-под ног. Эти суки выбили её. Нет страны. Одни шматки остались. И вот перед этим несчастьем и этой опасностью, наше собственное горе меркнет.
        — Дружно вы за меня взялись, с двух сторон нажимаете,  — усмехнулся Илья.
        — А как ты думал. Сначала подсаживаем на пьедестал, потом с энтузиазмом, дружно, виновных ищем и пинком под зад сбрасываем кумира.  — Налил ему чаю отец.  — Пей, чай не водка ум не отбирает.
        — Сколько вы будете чаёвничать? Терпения уже нет, на вас смотреть. Ведро точняк выхлебали?  — разворчалась Елизавета Александровна.
        — Это уж такое дело, при разговоре либо чай пей, либо водку,  — хохотал Тимофей.  — Жалко чаю, перейдём на другое. Займитесь внуком лучше, мадам.
        — У внука есть мать, закругляйтесь и по койкам.
        Мозговой, не принимая шутки, строго глянул на жену.
        — Лиза, иди, нам надо поговорить с Илюшкой.
        — Хорошо, только, чур, не будить.
        — Эй. Так не пойдёт.
        Дождавшись ухода Елизаветы Александровной, мужчины возобновили разговор.
        — Илья, сынок, ты не лезь в эти заварушки.
        — На призывы не покупайся,  — вторил Тимофею и Дубов.
        — Утрясётся всё, потом разберёмся.
        — Твоё дело небо. Вот и храни его.
        Илья успевал только поворачивать голову от одного к другому.
        — Ответ крикунам должен быть один: «политика не моё дело» и точка. Чья бы шашка над твоей головой не махала со своего пятачка не сходи.
        — Отец, Илья Семёнович, а что будет с моим замполитом, например? Это ж много людей под метлу попадёт? Их жизни прахом пойдут?
        — Думаю, останутся все живы, к стенке никого не поставят. Поорут, пар выпустят. Назовут как-то по-другому и все пироги.
        — Было молоко, станет кефир и вся проблема. Это не основная беда сегодняшнего бардака.
        — Что ты имеешь ввиду, Дубов?
        Тот пододвинул к себе вазочку с вишнёвым вареньем, кинул пару ложек в рот и, запив чаем, объявил:
        — Во главе каждой республики встанет свой хан и хана народу.
        — Согласен с тобой. Три прибалтийских хутора старушка Европа прижмёт к себе.
        — По уму-то так им на хрен не нужна та нищета, но поближе к границам Российским подобраться страсть, как охота. Белоруссия останется с нами.
        — Почему Илья Семёнович?
        — Её немец в войну пожёг и вырезал. Там половина народа с Российских просторов.
        — Украина точно с нами будет, да пап?  — поспешил он и не угадал.
        Отец нахмурил брови, пощипал подбородок и выдал совершенно иное, нежели тот ожидал:
        — Ни фига. Она наплачется сама, замучает нас и насмешит весь мир.
        — Почему? Согласись, что колыбель Руси была в древнем Киеве. Мы один народ!  — настаивал сын.
        — Националисты колобродить будут. Повылезают из всех щелей. Для них Польша и Румыния и матери, и сёстры. Им они простят всё, да и прощать нечего забыли всё. А вот к «москалям» со списками претензий бегать будут. Так они устроены. Дождались мутной воды шакалы. Вспомните, после войны: Прибалтика угомонилась, а они ещё свой народ долго терзали. А стержня в хребте нет, кровей намешано много.
        У парня вытянулось лицо.
        — Как это?
        — Дубов объясни ему, я ещё за чаем схожу.
        — Под татарами были, под поляками были, под австрийцами тоже, румынами, венграми, литовцами и ещё много, много чего намешано. Сурагат. А что с него? Одна изжога и головная боль.
        — Кто ещё чаёвничать хочет?  — опустил чайник на стол Тимофей.  — Заметьте, всё это было могучей страной. И каждый из нас болел своей болью, не помышляя рушить её. И мне не понятно, почему те, кто разрушил её, прикрывается этой нашей бедой, которую, мы никогда не ставили в противовес стране.
        — Ты учти Илья встанут заводы.
        — С чего?
        — Нарушены связи. Кстати, Дубов выруливай на западные рынки и быстрее. Брось все свои резервы. Внутренний рынок на какое-то время будет потерян.
        — Ты прав Тимофей, прав. Завтра же займусь только этим.
        — Неужели дойдёт до этого, отец?
        — Зарплату выплачивать не будут, а людей на улицу начнут выкидывать. Прижмитесь там. Лишние деньги если есть немедленно в валюту и золото.
        — Есть немного, в Норильске же жил.
        — Завтра без возражений поедешь со мной, предупредил Дубов. Действовать надо быстро и ушами не хлопать.
        — А что с нашими накоплениями?
        — Что было здесь всё в валюте уже, а что скопилось там, у тебя, пустишь в акции комбината.
        — Ты думаешь, дойдёт до этого?  — Потёр подбородок Мозговой.
        — И очень скоро. По-другому спасти комбинат будет нельзя. Да и «умных» отхрякать его себе много найдётся.
        — Понял. Илью после окончания, заберу в Норильск на полк. И не дёргайся,  — предупредил отец возражения сына.  — А ты Илья Семёнович, если уж тут под дыхалку будет, возвращайся к нам. Квартира твоя стоит законсервированная.
        — Это тоже откидывать не будем,  — помешал ложечкой чай Дубов, гоняя по чашке лимон.
        — Найди мне хороший проект храма. Строить буду. Пусть катится по тундре колокольный звон. Пока эта неразбериха я и осуществлю задуманное.
        — Согласен, Тимофей. Много по тундре путников неприкаянных мыкается, будет им приют на «Затоне» и душе их покой.
        — Лукьян прав, мужской монастырь заложим. Колокольню поставим на пример Ивана Великого. Пусть гудит над тундрой. Мы что хуже сердца России. Остановится путник или охотник, угомонит на мгновение бег суетной мысли, как бы разбуженный словом вечности и плачущей душой, поспешит на этот призыв. Или, вздохнув и осенив себя крестным знамением, продолжит свой путь.
        — О! Ты, отец, уже сложно заговорил. Я вас понял. Разрешите мне отчалить. Лизонька заждалась, и вы бы шли поздно уже.  — Попрощался с ними, отправляясь спать, Илья.
        — Иди сынок, а мы ещё посидим, чаёк попьём.
        — Ох, боюсь тебе этот чай, завтра боком от матушки выйдет.
        — Договорюсь, не твоя печаль, топай.
        — Тимофей, я пойду Таню посмотрю и вернусь. Быстро провернусь. Пока ты с чайником сбегаешь на кухню, я и подскочу.
        — Понял, иду ставить. Будем всю ночь пить чай.
        Они долго ещё сидели, планируя, как спасать заводы, рудникам пережить лихую годину, выйти из месива без больших потерь комбинату. А на улицах шумели разъярённые толпы новоиспечённых революционеров, не понимая, что пустили страну и себя на никому не ведомый виток истории.

        За советом к Рублёву

        Воспользовавшись тем, что ребёнок остаётся под таким мощным присмотром. Лиза потянула мужа посмотреть Андроников монастырь. Когда пришёл в него послушником Рублёв монастырём правил ученик Сергия Радонежского Андроник. А на монастырском кладбище похоронены герои Куликовской Битвы. В памяти монахов-старожилов сохранились воспоминания, как отдыхали победоносные дружины Дмитрия Донского, перед тем, как вступить в ликующую Москву, трезвонившую во все колокола. Всё это наложило отпечаток на его работы. Илья долго сопротивлялся, но вынужден был согласиться. Не отпускать же её в такое не спокойное время одну.
        — Там жил, работал и погребён Андрей Рублёв.  — Убеждала горячо она его.  — Уверена, ты не раскаешься. Я тебе расскажу, что не поймёшь.
        Ей очень хотелось посмотреть «Троицу» Рублёва. Она читала, что произведение это он написал «в похвалу святому Сергию». В посвящении был заложен глубокий смысл. Языком художественных образов Рублёв выразил то, чему учил Сергий, что последний почитал важным и нужным для родного народа. Главная мысль картины,  — идея мира и согласия, о чём страстно мечтали и не находили в жизни люди пятнадцатого века. Странно, но тот же вопрос беспокоит и нас сейчас. Лизе хотелось всмотреться в те старинные краски, поискать ответ, терзающий в эти безумные дни страну, в Рублёвском прошлом. Рублёв создавал ощущения совершенства. А вдруг он достиг тайны гармонии, совершенства и чистоты ещё тогда и закодировал в «Троице». Особенно большое впечатление произвёл на неё средний ангел, чуть склонивший голову на бок и протянувший руку, чтобы взять и испить смертную чашу. Дерево над его головой плавно склонилось от печали, словно в знак предосторожности и сочувствия. Ох, как Рублёвская мечта о прекрасном человеке, о всеобщей гармонии, о мире, дружбе и согласии актуальна сейчас. Ведь свою бессмертную «Троицу» он вынашивал в
сердце, как всеми ожидаемый призыв русских людей к единению. Прошло столько веков, и мы стоим опять у того же корыта. Почему человек по несколько раз наступает на одни и те же грабли? Почему каждому нужен свой удар в лоб?
        Возвращались они молчаливые. Илья посмотрел на жену и удивился, даже лица у обоих не такие как всегда, а какие-то добрые, просветлённые. Он другими глазами посмотрел на бушующую толпу подкрученных людей:- «Может, действительно отец с Дубовым правы, если с таким трудом и кровью объединялись, то кто дал право рушить это сейчас. Кто даст гарантию, что так будет правильно и счастливо?»
        — Тебе понравилось?  — постаралась заглянуть ему в глаза Лиза.
        — Да. Вернее мне помогло это кое-что понять.
        — В следующий раз я расскажу тебе о Феофане Греке. Они с Рублёвым противостоятели. Феофан весь в драматических противоречиях. Его образы каждую минуту ждут, что раздастся глас труб, зовущий людей на Страшный суд, где ни один грех не будет прощён. Персонажи Рублёва мы только что видели, полны чистоты и согласного мироощущения.
        — Уговорила, я согласен. Похоже, в этих двух людях спрятана загадка противостояния нашего народа. Одна часть народа периодически бьёт в набат, поднимая на судилище, а вторая хочет мира и спокойствия. Даже иконы зовут к противоположному оказывается. Вечный вопрос опять повисает в воздухе.
        — Кто прав?
        — Да. Но уже определился с позицией. Я на стороне Рублёва.
        — Я тоже.
        — Давай завернём в Лаврушинский переулок.
        — Ты хочешь зайти в Третьяковку?
        — Раз мы уж так рядом сейчас, то почему бы не посмотреть.

        Тайна картины

        Лаврушинский, как всегда был многолюден. Они бродили по залам, подолгу задерживаясь у известных с детства полотен: «Утро стрелецкой казни», «Княжна Тараканова» или В. Перова. «Проводы покойника», И. Шишкина, «Рожь», В. Сурикова. «Боярыня Морозова». Особенно Илья крутился около картины Ф. Васильева. «Мокрый луг».
        — Тебе понравилось, я вижу, это потрясающая силы вещь. В этом пейзаже, по-моему, сплелись любовь, боль и тоска. Поэтому он так хватает душу. Гений, а они долго не живут. Он умер в Ялте, в 23 года, совсем молодым.
        — Откуда ты столько знаешь?
        — Должна же я чем-то заниматься в тайге и тундре, вот читаю. Народ гонялся за художественной литературой, а я покупала о звёздах, картинах, Древней Руси.
        — Потрясающе, а почему я ничего об этом не знал? Колись теперь, что ты ведаешь о создателях Третьяковки?
        — Что и все. Они принадлежат к старинному купеческому роду. Их прадед переселился из Малого Ярославца в Москву, основав дело. Основной доход шёл от костромской текстильной мануфактуры. Если даровитый человек попал в беду, Павел старался помочь. Для вдов и сирот художников он выстроил дом с бесплатными квартирами. Первые картины Павел Третьяков купил в 1856 году у мало кому тогда известных: Худякова и Шильдера. Потом были Верещагин, Пукирев, Флавицкий. На первой выставки передвижников приобрёл «Грачи прилетели». Помнишь, по школьной программе проходили. Дальше, больше.
        — А какая картина самая шумная?
        — «Явление Христа народу». Самая большая картина. Ей восхищались, о ней спорили.
        — Пойдём в зал Репина, всегда хотел посмотреть.
        Он несколько раз возвращался к картине «Иван Грозный» внимательно рассматривая её. Лизу это удивило и насторожило. При выходе из зала он вернулся опять к ней. Попросив смотрителя зала рассказать о произведении, что та с удовольствием и сделала. Поведав, что картина производила на умы людей необычное впечатление и на неё, как и на человека было покушение.
        — В смысле?  — перебил женщину Илья.  — Извините.
        — На неё напали с финским ножом. Молодой человек бледный с безумными глазами сделал на картине три пореза. Когда его скрутили два служителя, он кричал: «Довольно крови! Долой кровь!» Преступник назвался Абрамом Балашовым, когда его допрашивали, он повторял всё тоже. Было ясно: он сумасшедший. Прямо из галереи его отправили в соответствующую больницу.
        — Как же удалось спасти картину?  — влез в рассказ опять Илья.
        — Из Эрмитажа был приглашён опытный реставратор. Приехал и Илья Репин. Через несколько месяцев картина висела на прежнем месте. От ударов не осталось и следа.
        — Да, интересная история,  — переминался с ноги на ногу Седлер.
        Зная мужа, Лиза понимала, происходит что-то непонятное, но очень серьёзное.
        — А вы не могли бы показать, где были эти порезы?  — помявшись вдруг попросил он.
        — Могу, почему бы и нет. Но почему, это вас, молодой человек, так заинтересовало?
        — Мне, кажется, я уже видел эту картину, причём совсем недавно и как раз вот с такими порезами. Их просто заклеили с той стороны и всё, кусочками ткани. Причём работа эта была очень старая, я по ткани это понял. Одна конфигурация пореза, на одной и той же картине, что это?
        — Вы ошибаетесь, это вообще какая-то ерунда. Такого просто не может быть.
        — А вот это я завтра поеду и узнаю. Обещаю, потом, в благодарность за интересный рассказ и потраченное на нас время, прийти и рассказать о своей поездке.
        Лиза еле успевала за ним. Илья был очень взволнован. Шёл, торопясь и о чём-то думая совсем забыв о ней. Когда при переходе улицы чуть не влетели под машину, она, потянула его к скамье.
        — Илюша, давай посидим чуток. Ты ничего не перепутал?
        — Нет. Я видел именно это произведение и не просто видел, а держал в руках.
        — Где это случилось?
        — Под Калинином. Нас посылали на несколько дней в колхоз. Разместили, кого в клубе, кого по хатам. Мы трое попали к женщине, такой маленькой, чистенькой, в белом платочке с цветочками по краям. У неё, я и видел эту картину. Спрашиваю: — «Откуда?» Село и вдруг не репродукция какая-нибудь или вышивка кисок и собак, а настоящий холст, ещё и старинный.
        — Рассказала?
        — В войну у них жил немецкий офицер. Вот у него этим добром вся комната была заставлена. Привозили ему ценные вещи, а он с командой сортировал и отправлял в Германию. А эта картина порченная была, колотая, вот он и выбросил её, а младшая сестра нашей хозяйки подобрала. Девочка умерла, а картина осталась, как память о ней.
        — Чудная история. Я вот сейчас подумала. Может, это рабочая версия реставраторов для работы с картиной?
        — Может и так, но истину можно установить, только отдав ту картину на экспертизу.
        — Что же делать?
        — Завтра с утра, запасаемся бутербродами и едем в село.
        — Как скажешь, милый.
        Оставив Тимку на родителей и прихватив еду, помчались с утра пораньше на Ленинградский вокзал. И успев на раннюю электричку, отправились в Тверь. Оттуда на рейсовом автобусе в село. Но здесь ждало Илью разочарование. Баба Клава неделю уж, как умерла от сердечного приступа. Соседка открыла дом, но картины на прежнем месте не было. Та же соседка сообщила, что забрал её сын старушки, когда приезжал хоронить. За адресом сынка, пришлось идти в сельсовет. Там выяснилось, что проживает он в Твери. Илья с Лизой вернулись в город. Обратившись в справочное бюро на вокзале, быстро нашли нужную улицу и дом. Представившись знакомыми бабы Клавы, были допущены в квартиру. Сына, покойной старушки, дома не оказалось. Жена мужика толком не могла ничего объяснить. Твердила одно, что муж пропал вчера. Она пришла с работы, а его нет. Ночью не вернулся, сегодня тоже. Раньше за ним такого не замечалось. На вопрос Лизы посмотреть по квартире может, что ещё пропало. Развела руками, мол, вроде ничего. Илья настоял проверить. Выяснилось, что исчезла картина и именно та, что он «приволок» от матери. Вешать такое драное
барахло на стену она ему не позволила, так он её засунул в пространство между мебелью и стеной. «Но это такое дело, что мог выкинуть на помойку».  — Заверила она. Илья с Лизой переглянувшись, попрощались и вышли во двор.
        — Что скажешь, детка?
        — Даже и не знаю что подумать…
        — А, по-моему, дело дрянь. Давай осмотримся и подумаем, кто мог видеть мужика с картиной во дворе?
        — Обычно это удел бабок у подъездов и доминошников.
        — Но здесь нет ни тех, ни других.
        — Зато здесь есть алкаши вон за теми кустами и мальчишки, гоняющие в футбол.
        — Возможно, нам это ничего и не даст. Но других вариантов у нас тоже нет. Начнём с алкашей. Придётся купить бутылку и посидеть с ними, а ты побудь пока вон в том магазине. Мужики, обрадовавшись новым вливаниям в виде двух бутылок, поведали, что, кажется, видели, как Константин, который по зарез нужен корешу, заходил в соседний дом к коллекционеру с какой-то трубой. Почему они уверены что к коллекционеру? Так сам сказал, отказавшись от их приглашения. К детям пошла Лиза. Представившись представителем из «спортшколы» занимающейся, подбором дворовых коллективов, она заболтала ребят, выведя разговор на Константина, работающего слесарем и позарез ей нужного. Ребята поведали практически тоже, что и алкаши. Видели, как заходил к коллекционеру с трубой. Почему именно к нему? Видел Сашка бегавший замазывать домой содранную коленку, а он в том же подъезде живёт под ними. Так же выяснилось, что вечером коллекционер, погрузив в машину с сыном ковёр, уехал. Вернулся он уже поздно и без ковра. Играли допоздна, поэтому всё и видели.
        — Что мы имеем?  — подбил итоги прошедшего дня Илья, возвращаясь на электричке в Москву.
        — Если рассматривать под углом детектива, то всё ужасно.  — Передёрнула плечиками Лиза.  — Константин решил посоветоваться насчёт картины с коллекционером и он, проверив ценность картины, не выпустил его уже из квартиры. Но тогда получается, картина по любому ценна, иначе, он на неё просто не позарился бы. А что если то полотно, что висит в Третьяковке вовсе не реставрировано, а заново переписано Репиным, а первый холст, повреждённый, это тот, что мы ищем?
        — Убил или усыпил, вывез в ковре, а потом убил. Труп вон в Волгу кинул или повесил где-нибудь в лесной чаще. А насчёт картины у тебя каждый день по версии. Надо сначала найти её.  — Обняв, прижал её к себе Илья.
        — Какая жуть. Как же он в квартире его мог кокнуть?
        — Топором, молотком, но тогда кровища будет. Зачем ему мараться. Скорее всего, усыпили, а потом удавили верёвкой или плёнкой.
        — Но ведь может быть это всё только наши фантазии. И Константин, действительно сделав у коллекционера какую-то там трубу, ушёл пить с дружками или в беду попал и лежит в больнице. А ковёр вывозили в химчистку или на дачу. Картину просто выкинули, как ненужный хлам.
        — Может быть, только, похоже, что не так всё обстоит совсем. Сейчас устал, не соображу. Доберёмся, освежусь, поужинаем, подумаем.
        Утром Илья позвонил своему замполиту Юре, поступившему в академию и живущему сейчас у тёщи с тестем в Кусково.
        — Юрок, Это Илья Седлер, ты очень сейчас занят?
        — Очень, валяюсь на диване. А что командир есть идея?
        — Есть. Найти машину можешь?
        — Без проблем. У тестя возьму «жигулёнок».
        — Водить-то можешь?
        — А как же.
        — Тогда бери завтра свою жену, если у неё парик есть прихватите и его. У тебя тёща по-прежнему реставрацией картин занимается?
        — Ты что, решил Эрмитаж грабануть?
        — Завтра всё расскажу. Ждём вас утром в восемь у себя.
        За дорогу до Твери Илья рассказал о картине, пропавшем Косте и коллекционере.
        — Я тащусь от вас.  — Присвистнул Юрок.  — Наши дальнейшие действия.
        — Коллекционер купил соседнюю квартиру на этаже и делает там ремонт. Под ним живут в трёхкомнатной алкоголики, а двухкомнатная закрыта. У алкашей пацаны дома почти не бывают. Думать-то тут практически не о чем. Надо их напоить.
        — Это мы запросто сделаем, но зачем?
        — Подожжём кое-чего на балконе в тазике. Огня не будет, а дыму навалом.
        — Опять ничего не понял.
        — Наверху же должны забеспокоиться и начать таскать картины в ремонтирующиеся безопасные комнаты на противоположной стороне.
        — Ну.
        — Помощники нужны.
        — Ими должны стать мы.
        — Понял, наконец.
        — А если к алкашам приедет пожарная?
        — Пусть тушит. Тебе мешает.
        — Но как мы попадём в помощники?
        — Электриками.
        — Но я ничего в этом не смыслю, ты же знаешь.
        — Значит, не лезь в розетки и щиток. Будешь заниматься ответственным делом, носить инструмент и держать отвёртку.
        — Как мы найдём картину?
        — По колотым порезам. Останови, замажем номера. Девчонки маскируйте свои рожицы и напяливайте парики. Мы вчера там уже маячили, нас не должны узнать.
        — Командир, а что если не найдём?
        — Будем дальше думать.
        — А как ты вынесешь картину незаметно мимо хозяйки?
        — Выкину в форточку, под окном будут стоять девчонки, поймают.
        — Зашибись. Просто, как валенок. Послушай, нам какими-то комбинезонами форменными надо бы разжиться.
        — Всё продумано. Сейчас заезжаем ко мне в общагу, берём тёмно синие комбинезоны лётчиков. Кто разберёт. Крылышки срежем. И будет порядок.
        — А если кто помешает?  — пожала плечиками Тамара, жена Юры.  — Что-то мне ребята боязно.
        — Это только поначалу так,  — заверила Лиза,  — а потом даже интересно. Мне вчера страшно понравилось. Илья, под каким предлогом пойдёте к алкашам?
        — Пойдут Юра с Тамарой. Потом махнут из окошка мне, когда клиенты будут готовенькие. Позвонят, к ним выйдут. Спросят, что надо. А Юра с Томой скажут, мол, жили в этом подъезде когда-то. У всех закрыто. Хотели бы посидеть вспомнить.
        — А с чего ты решил, что в ней менялись хозяева?
        — Пацан вчера мельком Лизе сказал, что там, где они жили раньше, спортивной площадки не было такой хорошей, как тут в бабушкином дворе. Вот я и решил, что переехали они в неё только после смерти бабушки. Бабка, если б была жива, не дала спиться. А они до точки, по-моему, дошли уже. Вон их окна видите, не мыты, завешаны кое-как. Забрав пакет с булькающей жидкостью и закусью, ребята двинули на первое задание. Через два часа Тамара помахала рукой с балкона. Илья буркнув: «Порядок» забрав свои пакеты с комбинезоном и дымовыми шашками, пошёл организовывать «пожар». Устроив на балконе «Горит!», переодевшись в комбинезоны и забрав инструмент, пошли наверх к коллекционеру, а Тамара, забрав их одежду, отправилась к машине. Выпив с Лизой кофе и посмеявшись над своими страхами, пошла дежурить под окно, где по плану Ильи должна она находиться в ожидании картины. Это было с другой стороны дома, а под валившим дымом балконом собирались люди, кто-то вызвал пожарную машину. Приехавшие пожарники вскоре со всем разобрались. Почертыхались для порядка. Налили где надо и не надо воды. Тамара наблюдала за этим уже из
машины, поймав картину, она забралась в машину и наблюдала за происходящим, уже оттуда ожидая ребят. Вскоре появились и ребята. Юра показал знаком Тамаре, чтоб отъехала к магазину, там они подсели к ним и покатили на Москву. Отъехав подальше, развернули картину. Марина зажала рот, чтоб не вскрикнуть. Илья не ошибся, это была та самая картина.
        — Чума болотная, что ж это такое мы имеем,  — оторопел Юрок.
        — Пока не знаем. Твоя тёща должна нам сказать это.
        — Тогда поехали пока она в мастерской.
        В Москве из первого же попавшегося автомата позвоним ей, чтоб задержалась.
        — Не несись, не хватало ещё ГАИ попасться на глаза. Катись нормально.
        — Слушай, командир, ты точно, как и рассказывал ЧПшный малый. Надо же было тебе именно к этой бабке попасть.
        — Ребята, если картина у коллекционера, то в ковре был труп,  — ужаснулась вдруг Тамара.
        — Да, мужику не повезло, а из нас приличная шайка грабителей получилась.
        — Вы следов не оставили после себя?  — забеспокоилась Лиза.  — Во всех детективах ищут по отпечаткам.
        — Мы у алкашей всё перемыли, а там действовали в резиновых рабочих перчатках. Детективы тоже читаем.
        Раиса Фёдоровна ждала их в мастерской. Когда она увидела картину, у неё затряслись руки: «Откуда?»
        — Всё сложно. Хотим знать, что это такое мы имеем на руках…
        — Репин, но тогда что висит там…,- она прикусила язычок.
        — Не спешите. Может быть так, что и там и тут Репин. Мы оставляем это вам. Только будьте аккуратны, уже есть свежие жертвы и кровь на этой картине. Вы лучше распорядитесь ей, нежели мы. Главное она у сведущих людей и принадлежит России.
        Вернувшись домой, Илья с Лизой за ужином рассказали домашним о приключении и найденной картине. Тимофей с Дубовым пыхтели, но ругать не стали.

        Храму быть

        Мозговой по возвращению в Норильск занялся подготовкой города и предприятий к нелёгкой кризисной жизни в новых, не известно каких пока экономических условиях. Он обратился ни во что уже не верящим людям. Всё отдали государству, а теперь они ему не нужны. Он обещал помощь и защиту завода. Параллельно находя время на строительство монастыря и храма. Закладывали, как и всё в вечной мерзлоте, на сваях. Подвозка материалов к «Затону» была тоже не простой, использовали все доступные возможности. С открытием водного сезона — баржи и при установлении ледяной дороги — мощную технику с санями. Возили кирпич, лес, доски, брус. Применяли для переброски грузов также мощные вертолёты. За три года строительство подходило к концу. Илья, окончив академию, как и планировал отец, вернулся в Норильск, приняв полк. Жизнь понеслась уже по знакомым северным дорожкам. Только семья жила теперь не на дивизионе, а в Норильске. Лизонька работала, а Тимка ходил в прекрасную школу с бассейном. Бегал зимой, как и все в завязанной под подбородком ушанке, с замотанным шарфом носом в унтах и полярке пошитых дедом на заказ.
Счастливый тем, что у него вся одежда, как у взрослых. Настоящая северная. Не какие-то там валенки и пуховые варежки. Рукавицы, и те как у оленеводов. Бабушка с дедушкой рядом, всегда на подхвате, чего ещё надо для полной свободы молодым родителям. Пользовались этим, конечно, на всю катушку, посещая все спектакли и концертные программы столичных гастролёров. С открытием реки и начала судоходства Тимофей Егорович планировал провести освещение и открытие монастыря. Три года назад созданный штаб поднял ворох документов в архивах бывшего КГБ. Нашёл людей сидевших и стороживших их на «Затоне». На счёт «Затон» потекли деньги, на которые организовывался приезд людей на освещение монастыря. Мозговой принципиально не захотел связываться ни с одним обществом, создав своё. Отказников на приезд было мало. Многих, правда, уже не было на этом свете, но были и такие, кто не желал ничего помнить, забыли и никаких возвращений в прошлое. У каждого свой подход к жизни, если им так легче пусть живут дальше. Но очень многие ехали, понимая, что это не только их личная боль или позор, но и стон страны. Хоть под конец жизни,
решившись наступить на горло душащей по ночам беды, люди прибывали. На одних самолётах летели и те и другие, встречаемые в аэропорту машинами и автобусами доставлялись в снятый обществом «Затон» профилакторий. Гостей провезли по городу, показали заводы, школы, дома отдыха. Возле старых полусгнивших лагерных бараков стояли молча, многие не стесняясь, смахивали слёзы с глаз. Всех удивил Норильск. Кто бы думал тогда, что получится такая «музыка» в вечной мерзлоте. Вечером всё это обсуждали, плюс к воспоминаниям о прошлом, за столом. Утром, забрав запоздавших с утреннего рейса гостей, поплыли на «Затон». «Рыбак» вспарывая носом мощный слой воды, вёз необычных пассажиров. Между палубой и трюмом сновали медики, раздавая успокоительные препараты. Каждый не мог не вспомнить, как это было тогда, в те страшные годы. При появлении впереди «Затона» и первого золота куполов, ропот, прокатившийся по катеру, известил о приближении места назначения. «Рыбак» дал гудок, и «Затон» ответил боем колоколов. Колокола — грандиозный, величественный оркестр под открытым небом. Древняя Русь складывала песни, поговорки о
колокольном звоне. Стозвучные колокола колоколен встречали воинов из походов и провожали их в дальний путь. На звон колокола шли в ночи путники и возвращающиеся с охоты. И вот он плыл над тундрой. Сегодня он не просто плыл, а гудел, собирая вокруг себя мёртвых и живых. Они стояли рядом плечо к плечу и те, кто сидел, и те, кто охранял. Вечно виноватые и те и другие перед временем и историей. Прошлое и настоящее страны, и «Затона», какое уж выпало на их долю такое и прожили. Плача и крестясь на эти золотые кресты и плывший по тундре звон, они сошли на этот многострадальный берег. Он извещал заблудшей душе, что здесь она может найти защиту и приют. Мозговой, Дубов с Борисом и Волковым ждали этот рейс «Рыбака» на «Затоне» добравшись туда вертолётом. Волков зашёл в храм один и долго стоял на коленях. Таню и Лизу решили не брать, они всё посмотрели вчера. «Тяжёлый день,  — решил Илья, посоветовавшись с психологом.  — Таня может не выдержать». И сейчас, встречая прибывших на открытие и освещение храма людей, он понял, что поступил правильно. Слёзы бегущие у мужиков по щекам, это не радостная картина. Опять
лились из людей бурными водопадами и тихими ручьями воспоминания. Как рыли землянки, ставили бараки, вышки, сооружали причал, тащили дизеля и мостили дороги. Церковная жизнь уже шла своим чередом. Постепенно накрывая их лагерное прошлое, спокойным и размеренным покрывалом с запахом ладана и восковых свечей. «Кого осенила идея поставить тут храм?»  — повис в воздухе вопрос любопытствующих журналистов.
        — Дочке Ильи Семёновича Дубова, пришла мысль построить тут часовню. А дальше уже это трансформировалось в храм и мужской монастырь. Чтоб собрать мытарей тундры.
        — И есть пришельцы?
        — Есть, но пока мало, зима подскажет людям дорогу в тепло. Эти стены дадут им возможность жить. А тем, кто тут лежит и тем, кто стоит спокойствие. Вы посмотрите на приехавших сюда гостей, и это не простой вопрос кому нужнее оно: тем, кто сидел тут или кто караулил.  — Объяснялись с журналистами члены организационного комитета.
        Вечером гостей отвезли на место в профилакторий, а на следующий день отправили в аэропорт. Каждый отбыл в свою устоявшуюся жизнь: любить, строить, растить внуков и беречь детей. Но прошлое уже не висело над старостью таким топором. Не один благодарил и уверял, что улетает с более лёгким сердцем, нежели ехал сюда, в своё страшное прошлое. Разъехались все, кроме двух. Борис и Лукьян остались, напросившись у Мозгового и Дубова на поездку в тундру. Охота взбаламутила их умы. Услышав, о том, что друзья собираются лететь охотиться напросились к ним в компанию. Елизавета Александровна встретила такое новшество в отношениях насторожённо. Мужики настояли, и она сдалась. Ребята улетели развлекаться, а они остались с Таней вдвоём, каждая тихо занимаясь своим. Лиза кухней, а Таня, помучившись, нашла в библиотеке Мозгового книгу. Сначала читала спокойно, потом посмеиваясь…
        — Что ты там за анекдоты читаешь?  — не выдержала заглядывающая не раз в комнату Лиза.
        — Это совсем не то. Даже наоборот умная книга.
        — Первый раз вижу, чтоб ум смешил.
        — Сядь. Послушай: «Учёный Х1 века ал-Бируни слышал об одном мореплавателе, который так далеко проник на север, что попал в края, где летом солнце светит круглые сутки». Это же про нас Лиза. Одиннадцатый век. Что-то тянула их из пустыни в снега носы морозить. А вот что другой арабский путешественник уже XII века Абу Хамид ал.  — Гарнати, вот имена язык сломаешь,  — не выдержала она,  — писал о наших северных лыжах.
        — Ну-ка, ну-ка…,- загорелась любопытством и та, оставив в покое кухню, присела к ней, приготовившись слушать.
        — «Дорога к ним по земле, с которой никогда не сходит снег; и люди делают для ног доски и обстругивают их… Перед и конец такой доски приподняты над землёй, посредине доски место, на которое идущий ставит ногу, в нём отверстие, в котором закреплены прочные кожаные ремни, которые привязывают к ногам. А обе эти доски, которые на ногах, соединены длинным ремнём вроде лошадиных поводьев, его держат в левой руке, а в правой руке — палку длиной в рост человека. А внизу этой палки нечто вроде шара из ткани, набитого большим количеством шерсти, он величиной с человеческую голову, но лёгкий. Этой палкой упираются в снег и отталкиваются позади, как делают моряки на корабле, и быстро двигаются по снегу. И если бы ни эта выдумка, то никто бы не смог ходить, потому что снег на земле вроде песка, не слёживается совсем». Ну, как?
        — Да, забавно, где ты это выкопала?
        — У Мозгового там чего только нет…,- махнула она в сторону библиотеки.
        — Надо же никогда не встречала такого и что там ещё?
        — Про собачьи упряжки прочитать?
        — Давай.
        — Это уже какой-то Ибн Баттутой: «Путешествие туда совершается не иначе как на маленьких повозках, которые везут большие собаки, ибо в этой пустыне (везде) лёд, на котором не держатся ни ноги человеческие, ни копыта скотины: у собак же когти, и ноги их держатся на льду…»
        — Потешно они после своей пустыни рассуждают, разглядев жизнь в наших снегах, читай…
        — Дальше про упряжку собачью, вот послушай: «Проникают туда только богатые купцы, из которых у иного по 100 повозок или около того, нагруженных его съестным, напитка и дровами, так как там нет ни дерева, ни камня, ни мазанки. Путеводитель в этой земле — собака, которая побывала в ней уже много раз; цена её доходит до 1000 динаров и около того. Повозка прикрепляется к её шее; вместе с нею прикрепляются ещё три собаки. Это авангард, за которыми следуют прочие собаки с повозками. Остановился он, и они останавливаются. Такую собаку хозяин не бьёт, не ругает. Когда подаётся корм, то он кормит собак раньше людей, в противном случае собака злится, убегает и оставляет хозяина своего на погибель».
        — Надо же, сколько интересного ты нашла, а мне всё некогда заглянуть. Мозговой, по-видимому, увлёкшись Севером, собирал всё интересное о нём. Что-то душа болит…

        Кто из какого теста слеплен

        Да, она уступила этой их необычной охоте, но мучений и терзаний добавив этим себе. Когда при возвращении из тундры с бортом пропала связь, у Лизы к потерянному покою, добавилась ещё и тревожное чувство опасности. В тундре всякое бывает, Илья с Тимофеем сильные люди будут бороться, а наличие двух таких особ, как Борис и Лукьян, может кончиться трагедией. Сын не мог сразу поднять поисковые бригады. Туман пригвоздил всех к земле, но только начала немного расползаться эта вата, как поисковики поднялись в небо. И сам Илья ушёл в тундру на армейском вертолете по маршруту не раз проходимому с отцом. Поиск осложнял ни как не хотящий рассеиваться туман. Таня с Лизой не находили себе места в просторной квартире Мозгового, его просто не хватало ни для того чтоб двигаться, ни для того чтоб дышать. Зная, что погода не улучшается, а в тундру улетел ещё и сын, Лиза не сползала с лекарств. Два дня пытки без сна и хоть бы, каких новостей. Машины взлетали, делая безрезультатный облёт, садясь на отдых, и заправку, поднимались вновь. Через двое суток в просветлевшей тундре нашли обломки вертолёта, задевшего в
наползающем тумане скалу. Трупов не было. «Уже легче»,  — перевели дух поисковики. Но много чего было перемазано кровью, значит, раненые есть. Разделились на группы, каждой достался свой квадрат, пошли ниже, исследуя метр за метром. Лиза почти паниковала, когда звонок сына сдёрнул её от приёма новой порции успокоительного.
        — Мама,  — кричал он в рацию.  — Нашли. Все живы. Отец ранен и Лукьян с лётчиком. Борис с Ильёй Семёновичем волоком тащили на палатках их. Всё. Кончайте там хлебать валерьянку. Лизоньки позвони, что со мной порядок.
        Лиза, помахав Тане, чтоб подошла, принялась давить на клавиши телефона, дозваниваясь невестке.
        — Нашли?  — одними губами и застывшей надеждой в умоляющих глазах, прошептала та.
        — Да, да, да! Илья с Борисом в порядке. Остальные с повреждениями. Летят в больницу. Собирайся. Возьмём такси и поедем.
        Маленький чёрный котёнок, принесённый Тимкой к бабуле на воспитание, потому, как родители выперли его с ним на улицу, дремавший в кресле, проснулся от их беготни. Выпавшую из рук Тани денежную бумажку он, выгнувшись и подпрыгнув с разбегу, ловкой лапкой погнал по полу, оглядываясь на хозяйку и приглашая принять участие в забаве.  — Иди, глупый, на место, не до тебя пока,  — отняла она у котёнка выпавшую бумажку. В больнице уже готовились к прилёту вертушки и доставки раненых. Лиза с Таней отошли в сторонку, чтоб не мешать медикам. Но только показались за воротами кареты «скорой» в сопровождении машин, как они метнулись к ним.
        — Лиза успокойся,  — прокричал ей выпрыгивая первым Дубов.  — Ногу сломал, и пару рёбер и всех делов. Помогая медикам, военные выносили носилки с ранеными из машин «неотложки». Бегом, несясь с ними в здание больницы.  — Танюша, со мной всё путём.  — Бросил на ходу он жене.
        — Какого чёрта нога, если он без сознания.  — Ухнуло сердце у Лизы. Остановив время у операционной, неизвестность вновь играла с ней в прятки. Неделя борьбы за жизнь Тимофея обессилили её.
        Лётчик выкарабкался, Волков встал на костыли, а за Мозгового продолжали бороться. Лиза, теряя конец надежды на его выздоровление, загоралась вновь, объявляя «костлявой» войну. «Врёшь, не одолеешь. Судьба не издевайся над нами, отпусти нас в свободное плаванье, ты и так у нас украла большую часть жизни. Не отбирай всю».  — Шептала она, как молитву, не отходя от него. И первые бессвязные слова, слетевшие с его спёкшихся губ, обрадовали её неслыханно:
        — Лиза, я тебя поцеловать хочу, наклонись.
        — Слава Богу, Тимоша, ты очнулся,  — жала она со всей силы на кнопку звонка вызывающий медперсонал. Покрывая его осунувшееся лицо поцелуями.
        — Лиза, живы все?
        — Теперь все,  — глотала слёзы она.
        — Прости, напугал.
        — Молчи, доктор сейчас инструкции даст, что нам можно делать с тобой, а чего нельзя.
        Доктор прибежал не один, кровать сразу же попала в плотное кольцо плена медиков. Лиза не в силах пробиться из-за спин врачей к мужу, звонила, неся радостную весть сыну, потом Дубовым, хозяйничавшим сейчас у неё с Борисом в квартире. Лукьян приковыляв на беготню к палате, нерешительно заглядывал в дверь.
        — Елизавета Александровна, как там?
        — Очнулся. Сейчас консилиум решит. Потом придёшь.
        Через день, у кровати не смотря на возражения врачей, собрались уже все. «Мы не долго, только взглянем на него»,  — отбивались от медиков обрадованные родные, друзья и сослуживцы.
        — Кто нашёл нас?  — держал он за руку жену, боясь отпустить даже на минуту от себя.
        — Илюха. Помолчал бы ты, а то не разрешают медики болтать-то,  — поправил на нём простыню Борис.
        — Туман. Крылом задели. Лиза, видишь, сошла вся наша жизненная теория на нет. Тащили нас ребята по тундре и из болота вылезали все вместе, а могли кинуть. Время уже не то. Каждый за себя. И никто бы им это в вину не поставил.
        — Ладно тебе Тимофей,  — отмахнулся Борис.  — Птицу жаль, пропало мясо. Такое жаркое можно было соорудить.  — Пожалел он под общий хохот мужиков.
        — Как тебе Лукьян наша медицина?
        — Что там говорить голубая мечта и медиков, и больных. Вы живёте, как государство в государстве. Я макушку устал чесать.
        — Ружьё поломаю и твоё, и Дубова,  — решительно предупредила Лиза.  — С охотой покончено. Всё, отстрелялись. Пусть птички и животинки живут и в ладоши хлопает. И не смейся, рука не дрогнет, о столб во дворе разобью.
        — Дубов спрячь, а то ведь и впрямь приговор в исполнение приведёт.  — Посмеивался Тимофей.
        — Не очень-то напрягай швы, Мозговой.  — Надулась Лиза.
        — Вы когда в Москву?  — ушёл он от ружейной темы.
        — Тебя ждали, Лукьян в порядке. Здесь до самолёта довезут, там такси возьмём.  — Покрякал в кулак Борис.
        — Довезу я их. Не бери это на голову. Машина ждать будет в аэропорту,  — пообещал Дубов.  — Слетать в столицу надо. Таня останется тут. В пятницу вернусь. В воскресенье уж, со спокойной душой, улетим оба.
        — А ты сын, что молчишь?
        Илья вышел из палаты, ничего так и не ответив отцу. Он с трудом приходил в себя. Беда с отцом и Дубовым скрутила его в тугой узел. Не успев насладится мыслью о том, что у него есть отец. Общение, с которым было не таким уж и продолжительным, он чуть из-за охотничьей забавы не потерял его. Илья сейчас полностью был согласен с матерью, как эгоистичный маленький ребёнок, у которого пытались отнять понравившуюся игрушку. Поэтому он и ушёл от разговора.
        — Что это с ним?  — сжал, на сколько это было возможно, руку жене Тимофей.
        — Переживает мужичок. Не спит, не ест. Заиметь отца и потерять, ты, что думаешь, это хаханьки тебе. Выбросите эти свои стрелялки добровольно, очень прошу. Каждый раз, когда вы уходите в тундру, я сижу на валидоле. Твоя забава дорого нам обходится, дорогой.
        — Твоё «добровольно» Лиза, тянет на принудительно,  — скорчил гримасу Дубов.
        — Вот именно «руки вверх» и ни каких тебе переговоров,  — попробовал подтянуть к себе жену Тимофей.  — Я выберусь отсюда, и мы поговорим. Ты чего Борис хихикаешь?
        — Впервые слышу, сколько вас знаю, чтоб Лиза тебе пальчиком грозила.
        — Допёк,  — буркнула она, отходя к окну и пропуская медсестру с уколами.  — Шприц покруче возьмите и иглу потолще, чтоб запомнил подольше такое удовольствие.
        — Это и так болезненный укол,  — не поняла её настроение медсестра.
        — Отлично. Можно два сразу.
        — Лиза у тебя проявляются садистские наклонности,  — кривился Мозговой, получая порцию лечения.  — Это не помогает лечению, лучше положи свою волшебную ручку на это только что уколотое место. Совсем другое дело,  — прижал он её ладошку к себе.

        О хорошем

        С выздоровлением Мозгового его рабочий кабинет переместился в палату. Врачам эта ситуация начала поднадоедать и они его выписали под наблюдения медработников профилактория. Там была тишина, пахло розами и зеленью. Лиза перешла туда с ним жить, даже захватив с собой Тимкиного котёнка. Который пристрастился ловко плавать в огромном аквариуме, ловя рыбёшку. За что был выдворен в зимний сад. Но там ему тоже не повезло. Войдя в азарт, припустил по деревьям за маленькими попугайчиками, загонявшими его в усмерть. А большое какаду даже клюнуло в лоб. Пришлось Тимке забирать котёнка к себе под вздохи отца.
        — Мать нас запилит, Тимка.
        — А мы спрячем.
        — Здорово придумал, интересно куда.
        — Поварим котелками, пока доедем домой.
        — Интересный разговор, проблема твоя, почему должен напрягаться я?
        — А мужская солидарность.
        — Подвёл хитрец под черту, придётся объясняться мне за тебя.
        — Подумаешь. У тебя неплохо получается. Всегда счёт один ноль в твою пользу.
        — Хватит болтать умник.
        — И сразу кляп в рот. Так не честно.
        Елизавета Александровна, посматривая на них, посмеивалась, а сын, ловко уходя из-под обстрела Тимки, перевёл стрелки на родителей.
        — Как вы себя тут чувствуете, не пора вам домой выбираться, разленились ни уборки, ни готовки?  — наклонился Илья к матери.  — Котёнка и того отправили.
        — Уже скоро. Папе доведут до конца реабилитационный курс и мы вернёмся. На работу он уже на полдня выходит.
        — День рождение его вы собираетесь праздновать или как? Мы подарок купили, опять же Дубовы прилетят. Правда, тайну просили не разглашать.
        — Своей семьёй сынок, больше он пока не потянет.
        — Остальные целый день будут идти сами.
        Примерно так оно и будет. Поэтому Елизавета Александровна неприятный разговор перевела на волну самого Ильи.
        — Как у тебя служба-то, Илюша?
        — Нормально, ма, только вот Лизоньки что-то не можется.
        — Отправь к врачу, пусть проверят. Отец, конечно, болезнью все планы перебил, а так бы вам на юг слетать. Поваляться на песочке, сил набраться. Но ничего, зимой наверстаете. Сейчас это не проблема были бы деньги.
        — Пойду, зайду к отцу, на его процедуры посмотрю.
        — Пиявками облепленный, должно быть, лежит.
        — Фу, какая гадость.
        — Говорит, помогают.
        — Ну, пока,  — чмокнул он её в щёку.
        Тимофей пришёл с процедур, покрякивая и почёсываясь. Включив телевизор, закрыл глаза. Лиза улыбнулась, снотворным обеспечил себя. Сколько не говори всё равно одно и тоже. Телевизор включает только для того, чтоб уснуть.
        — Съели проклятые. Обглодали всего,  — ворчал он, маня её к себе.
        — А я думала, ты снотворное включил,  — съязвила она.
        — Я раздумал.
        Она откинула журнал.
        — Хочешь поговорить?
        — Что-то вроде этого. Надо чтоб Илья заочно экономический закончил.
        Лиза оглянулась на дверь только что скрывшую сына.
        — Почему ж ты ему ничего не сказал?
        — Решил с тобой сначала обсудить.
        Она пожала плечами.
        — Что касается моего вердикта, то считаю, что любое учение не во вред. А там уж сам решай. Ты глава семейства и его отец.
        Мозговой удовлетворённо хрюкнул.
        — Будем считать, что этот вопрос закрыт. Теперь надо полечить меня.
        Лиза подняла бровь и кокетливо заметила:
        — Это дорого тебе будет стоить.
        — Сколько?  — дыхнул он на неё жаром.
        — Вообще-то надо посчитать,  — попробовала она шутить, но, видя то, что огонь бьёт из него как из петарды искрящийся столб, включила серьёзность.  — Ты не торопишься, дорогой?
        — Дай руку.
        Она уступила, руку он получил. Вердикт её был суров:
        — Тебе пиявки не в то место ставят, лучше снотворное своё смотри, а то лечение, что просишь, будет тебе дома,  — засмеялась она, убегая из номера.
        Гуляя по оранжереям, тяня время и давая ему возможность заснуть, вспоминала юность. Как холодный и даже жёсткий на людях Тимофей преображался в мяукающего ласкового котёнка, стоило им только остаться наедине. Что за фокусный характер. Почему Илья Дубов мог ношение после школы её портфеля превратить в ритуал не задумываясь, а Тимка нет. Зато сейчас, где надо и не надо на людях норовит зажать и за что-нибудь интересное подержаться. А тогда только взяв билет в кино на последний ряд и в самый дальний угол за колонной, где сзади и сбоку стена, целуется, как сумасшедший, норовя расстегнуть пуговицы на груди запустив туда руку. Особую ярость у него вызывал свитер с высоким воротом. Не долезешь ни до чего. Как увидит её в нём аж, зеленеет. Причём приходили они в кинотеатр порознь. Купит билет, отдаст и топай. Фильм, естественно, не смотрели, не до того. Оба в процессе зажимания и целования. Нарочно пыталась его отодвинуть от себя, интересно же, что будет делать. Шептала: — «Сколько можно, тебе не надоело?» Ерунда. Его не так просто смутить или сбить с толку. Отвечает ей, как ни в чём не бывало: — «Я всю
жизнь буду тебя целовать, и мне никогда не надоест». Да, от любви тогда звенело в ушах и кружилась голова. Никому ни в школе, ни в институте, ни во дворе не пришла в голову мысль, что между ними что-то есть. Ни на чьи же не попались глаза, никто не встретил их нигде случайно. А на праздничных вечерах художественной самодеятельности в школе Тимка как всегда пел. Девчонки хлопали как ненормальные, не отпуская его со сцены. Пять песен спел, а они знай, вызывают. Тогда вылезла разозлённая Лиза, и давай читать стихи. У всех лица повытягивались, но так никто ничего и не понял. Подумали, так задумано было. «Лизка, ты чумная»,  — буркнул тогда он. «А ты дурак»,  — прошипела в ответ она.
        Вернувшись в номер, Лиза действительно застала Мозгового уже спящим. «Слаб ещё, а всё хорохорится. Сын прав, надо продумать празднование его дня рождения. Непременно придут люди, будет неудобно. Сами же посидим по-семейному. Устанет, пойдёт, полежит, в ресторане же такого в меню не предложат. Хорошо, что плохое имеет место тоже кончаться, вот и их беда на радость всем миновала. Всё же напугался немного разухабистый Мозговой, ещё одна прядка седая за ушком появилась. Лёг одетым, но раздевать не буду, а то полезет опять со своими глупостями. Ночью встанет, разденется, как положено».  — Выключив телевизор и включив ночник, тихонечко ступая, занялась собой. А как же принять душ, намазюкаться кремами на ночь и почитать, святое дело.
        — О, сама устроилась, а меня кинула на произволяще,  — прошептал Мозговой тихонько, в самое ушко, стараясь не напугать.
        — Ай,  — всё же подскочила она,  — ты притворялся.
        — Не без этого. Иначе ты опять убежишь, цветы нюхать,  — навис, обдавая горячим дыханием, он над ней.
        — Мозговой, не беленись.
        — Жду, понимаешь, жду, когда она меня раздевать будет, ан, нет. Пёрышки себе почистила и юрк под одеяло.
        Лиза отмахнулась от его претензий.
        — Тю, я ж тебя не хотела будить.
        Он закрыл глаза и сложил руки.
        — Разбуди, я разрешаю.
        — Мозговой, позову врача,  — пригрозила она.
        — Угу, сейчас,  — ухмылялся он, ныряя к ней.  — Выкинь, на фиг, книгу.
        — Ёлки палки, Тимофей, ум у тебя есть.  — Пыталась она, выставив руки вперёд, остановить его пыл.
        — Есть, проверь,  — хмыкал он, ловя её руку.
        — Если б это был ребёнок, можно назвать,  — баловник, а тебя, как величать?
        — Хоть огурцом,  — с жаром целовал он её.  — Осточертело это лечение. Всё что надо они уже вылечили. Надоело… не могу.
        — Тимка, шальной,  — уже не отбиваясь, сдавалась она.  — Завтра домой и без никаких.
        — Ягодка, как скажешь.  — Огонь играл мячиком в руках, обжигая лицо и впиваясь в губы…
        Лиза улыбалась, прижимаясь к горячему телу мужа, закинув руку на его плечо и гладя заживающую грудь.  — Дурачок, нетерпеливый. Устал.
        — Вот ещё…
        — Чего-то хочется…,- потянулась она.
        — Ты решила чего?
        — Шоколадки хочу, сейчас бы целую съела и много не показалось.
        — Сластёна. Завтра пачку куплю отрывайся. А сейчас подсластить могу.  — Поймал он её язычок.  — С ума спрыгнуть, как сладко. Ел бы, и ел. Как нежен твой животик.
        — Угомонись и спи, оставив в покое мои жиры. Надо мне подсесть на диету, я с тобой тут ничегошеньки не делая, набрала вес.
        — Сколько того весу-то одна прелесть. Восточные мудрецы считали: все беды и болезни происходят от незнания. Если ты не представляешь, что происходит в твоём организме, как можно лезть в процесс.
        — То есть.
        — К примеру, цветы любят влагу, это факт. Их нужно поливать хотя бы пару раз в неделю, но попробуй так поливать кактус и о, горе, он пропадёт.
        — Я тебя поняла, издеваешься.
        — Ну, что ты, лапушка! Просто, что хорошо одному, другому может нанести вред.
        — Перестану, вообще есть, перейду на сок.
        — Сдурела. Сходи к специалисту, тебе скажут, что добавить в рацион и чего убрать, если уж тебя это так волнует. У меня зам, имея в наличии молодую жену красавицу, как увидел, и сразу перехватило дух, точно загипнотизированный. Так вот он, боясь поправиться, ел только чёрный хлеб, а этот продукт ему был противопоказан и много там ещё чего у него накопали такого не совместимого.
        — Это он вам подсказал на счёт специалиста, Тимофей Егорович?  — перейдя на официальный тон, села она, неловко содрав с него одеяло.
        — Ты чего?  — повернулся к ней потрясённый Мозговой.
        А она, поджав губы, и искусно изображая ревность, пошла на него в атаку. Её умные глаза спрашивали:
        — С чего это ему с тобой о весе рассуждать?
        Тот поднял плечо и заинтересованно спросил:
        — К слову пришлось, а что?
        — С подружкой жены тебя ещё не знакомил. Может она тем специалистом и является? «Жизнь за минуту счастья!» Захотелось иметь, а?
        Мозговой развеселился:
        — С чего, думаю, она, как ужаленная завертелась. Теперь понятно. Никогда не думал, что ты ревнива. Всегда казалось тебе по барабану…  — Его глаза смеялись, а руки плотнее прижимали к себе.
        — Это не ревность,  — загорячилась Лиза,  — это…, это рассуждения.  — Помедлила с высказыванием она, подбирая подходящие слова.
        — Рассуждения?
        — Да,  — пыталась нащупать свои появившиеся пухленькие складки Лиза.
        Конечно же, он заметил и тут же вылил ведро бальзама на её душу:
        — Лизка, оставь в покое свои прелести. У каждого своя жизнь и своя голова на плечах. Ему хорошо там, мне здесь. Он возможно ещё в поиске, я своё уже нашёл, надеюсь, ты тоже.
        — Тебя послушаешь, правда поверишь…  — Прильнула она к нему.
        — С чего тебя в такие отступления бросило?
        — Ну, тебя.
        — Это всё оттого, что долго не любил тебя по полной программе,  — прикусил он губами её ушко.
        — Спи баламут, а то слово за слово и опять понесётся. Солидный же человек, а ведёшь себя, как мальчишка.
        — Не преувеличивай.  — Он неожиданно прыснул смехом.  — Не могу, вспомнил, как мы в колхозе подшефном помогали.
        Она не могла не улыбнуться.
        — Это там, где Дубова бык — гомик гонял по селу.
        — Угадала,  — хохотал он.
        Она вторила его смеху, с трудом выговаривая сквозь слёзы:
        — Глупые смеялись, а ведь могло всё плохо закончится в той истории.
        А Мозговой, не обращая внимания на её слова, знай себе хохочет:
        — Чем ему именно Илья понравился, не врублюсь, но пока Дубов не шевелится, и он стоит, жуёт, влюблёно на него посматривая, как только тот двинул, бык за ним. Мы орём,  — прыгай на забор. Тот сиганул. Быку не понравилось, он плюнул нам всем в лицо и забор на рога, Илья грох на ту сторону в чей-то палисадник. Выбегает злющая баба и с кулаками на нас, не хуже быка. Выбор не большой. Баба — бык. Но мы нашли третий вариант — кинулись врассыпную. Нас же много, а он опять нашёл Дубова и за ним. Картина неописуемая. Несёмся по деревне пыль столбом. Нас человек десять, влюблённый бык и баба с поленом. Нет не так. Впереди всех Дубов, за ним бык, следом мы, за нами баба с поленом и со всех сторон собаки. Ой, что было, век не забыть.
        — Голубой попался вам бычок,  — икая от хохота, заметила Лиза.
        — Тогда этого не понимали, но хохоту было до коликов в животе.
        — Помню, как председатель колхоза жаловался на вас представителю деканата, за травлю животного и нанесённый селу ущерб. Как его остановили тогда?
        — Собаки помогли. Со всего села нёсшиеся за нами хвостатые, окружили его. И пока они на нём, упражняясь гавкали, мы в пруд все залезли и, переплыв на тот берег благополучно, скрылись в лесу. Бык не догадался по берегу озеро обойти.
        — Жаль, что та баба не догнала его и не подсказала,  — кольнула она.
        Он не остался в долгу и напомнил.
        — Смешно ей, а помнишь, как пахло сено за деревней на лужку.
        — Какой разброс воспоминаний. От быка к сену,  — опять съязвила она, пытаясь выкрутится. Ей это было сейчас совсем ни к чему.
        — Не виляй, помнишь или нет?
        — Помню.
        — Сухие травинки, запутавшиеся в твоих волосах, сухая ромашка на плече и ты раскинувшаяся на постели Берендеев.
        — Мозговой, не вгоняй меня в краску.
        — Ягодка моя.
        — Не сопеть.
        — Сеном пахнет,  — принюхался он.
        — Полевыми цветами. Шампунь,  — уточнила она, рассеивая его грёзы.
        — Неважно и ты тут рядом со мной…
        Сюрпризом к его дню рождения был приезд Дубова с Таней, про который он узнал, только вернувшись вечером домой. Семья налетела с поздравлениями и шариками, встречая на входе.  — Папуля, дедуля, мы тебя любим,  — целовала Тимофея во все щёки родня. Стол ломился от вкусной еды и хорошего вина, добрых улыбок и счастливых глаз. Тосты взрывались смехом, а разговоры плавно переходили в песни. Семья праздновала, жила и разрасталась.
        Лизонька, выскочив из-за стола, побежала в ванную. Таня и Лизавета Александровна, переглянувшись, поспешили за ней. Лизонька стояла, наклонившись над раковиной, плескала на грудь и лицо воду.  — Плохо мне,  — прошептала она белыми губами.
        — Мы догадались, что не хорошо,  — пролепетала мать.
        — Ты к врачу ходила?  — с ходу взялась за неё Елизавета Александровна.
        — Нет.
        — Куда твой муж только смотрит, я ж говорила с ним на эту тему,  — осерчала она.
        — Что у тебя болит?  — наклонилась над дочерью Таня.
        Та, отплёвываясь от воды, промычала:
        — Ничего. Просто плохо.
        — Как плохо?  — уточнила свекровь, схватив полотенце и держа его на вытянутых руках.
        — То мутит, то горячей волной окатывает.
        Переглянувшись, женщины хором выдохнули:
        — Дочка, да ты беременна.
        — Не знаю,  — опешила та,  — не уверена, с Тимкой такого не было. Я думала просто задержка.
        — Приводи себя в порядок, и пойдём радовать семью,  — велела Елизавета Александровна.
        — Боже мой, дочка,  — гладила её Таня.  — Какая радость. Какая радость,  — повторяла она.
        — Да уж мужики обрадуются сейчас несказанно. И какой подарок Тимофею. Прихорошилась, вперёд, удивлять,  — подтолкнула её вперёд Елизавета Александровна.
        Мужики сидели, тихо переговариваясь и беспокойно поглядывая на дверь. Ожидая чего угодно только не смущённо улыбающихся лиц женщин.
        — У нас для вас сюрприз,  — встали по бокам Лизоньки мать со свекровью.
        — Не томите,  — не выдержал Дубов,  — что с ней?
        — Она беременна и у нас бу…
        Им не дали договорить. Повскакавшие с мест мужики кинулись обнимать Лизоньку, чмокая в порозовевшую щёчку.
        — Мне пацана не надо,  — кричал Тимка,  — он всю одежду мою сносит. Лучше уж девчонку, ей новое всё купите.
        — Глупый,  — прижала его к себе Таня.
        А над Норильском палил полярный день. Улыбалось яркое солнышко, разогнав тени полярной ночи, настраивая город и его жителей на новое время и лучшую жизнь. Город с честью пережил развал. Выжил, выстоял, дал приют и работу всем нуждающимся в этом. Он не дрогнул, приняв в свою семью десятки тысяч людей, со всего простора, растерзанной, некогда единой страны.
        Где-то опять бузят люди, рвя на себе рубашки, ломая и круша уже теперь свои маленькие государства, с азартом ловя опять виноватых и возводя на золотой трон новых кумиров. Обвиняя во всех грехах кого угодно только не себя. Неужели так трудно понять — историю не перепишешь. Ища разлад в других, но не в своей голове, своём сердце и душе, мы готовим бесславие себе и стране. Честно, искренне жаль!

 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к