Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.


Библиотека / История / Смолич Юрий: " Мир Хижинам Война Дворцам " - читать онлайн

Сохранить .
Мир хижинам, война дворцам Юрий Корнеевич Смолич

        Первая книга дилогии украинского писателя Ю.Смолича, роман “Мир хижинам, война дворцам”, посвящена революционным событиям 1917 года на Украине и за её пределами, в частности и Петрограде.
        Содержание книги охватывает период с Февральской революции до исторических июльских дней. На фоне общественных событий раскрываются судьбы героев романа — и среди них целого ряда лиц исторических, выведенных автором под их собственными именами.
        Ю.Смолич использует и разрабатывает в книге огромный фактический материал, который в ряде случаев до сих пор широко не публиковался.
        Вторая книга — “Ревет и стонет Днепр широкий” — посвящена борьбе за установление советской власти на Украине.

        ЮРИЙ СМОЛИЧ
        

        (роман)

        

        Апрель, 1 (перевод И.Карабутенко)
        

        

        

        ПОБОИЩЕ У СОБАЧЬЕЙ ТРОПЫ

1

        
        азговор между двумя поколениями был серьезный. Они стояли рядом: Данила Брыль и Тося Колиберда — с сегодняшнего дня она будет называться только Брыль Тося,  — стояли бледные и испуганные, но с видом решительным и даже вызывающим перед грозным Иваном Антоновичем Брылем, отцом, и еще более грозным Максимом Родионовичем Колибердой, тоже отцом. Меланья Брыль, мать, и Марфа Колиберда, тоже мать, тихо всхлипывали, припав плечом к плечу, к трех шагах поодаль, за изгородью палисадника.
        Прозрачное весеннее утро сияло в эту пору над Печерскими ярами и Собачьей тропой. Молодежь Рыбальской улицы еще спозаранку потянулась к Днепру. Людей постарше тихий благовест лавры настойчиво звал на кладбище: наступило поминальное воскресенье. Но в двух соседних двориках — у Брыля я Колиберды, вот уже двадцать лет неразлучных друзей,  — не было сегодня ни спокойствии, ни веселья: крик стоял неумолчный.
        — Ну-у-у?..  — перекричал-таки всех старый Иван Брыль.
        После этого наконец наступила тишина, да такая, словно бомба упала вдруг и вот-вот взорвется, разрушая все окрест. И только старый Максим Колиберда произнес тихо, но так быстро, будто из пулемета стрелял:
        — Повтори, что ты сказал!..
        Он ни сдвинулся с места, но казалась, будто он страшно суетится — так быстро от гнева менялось его лицо и ходуном ходило все его щуплое, но жилистое тело.
        А богатырски скроенный Иван Брыль стоял как окаменелый, глубоко засунув руки в карманы. Он вытянул голову вперед так, что его могучие плечи приподнялись кверху и выгнулись горбом.
        Данила Брыль понял, что рука отца вот-вот потянется к ремню, И он побледнел еще сильнее. Разве снесешь в восемнадцать лет прикосновение отцовского ремня?! Если уж дойдет до этого, то никто не поручится, что тут не произойдет беды.
        Тося тоже была бледна. Но она казалась спокойнее: пожалуй, просто не сознавала опасности. В конце концов, ей ведь было только семнадцать лет.
        — Мы поженились…  — повторил Данила.
        Старый Максим Колиберда взвизгнул:
        — Что?!
        И он шагнул вперед один только шаг, а казалось, будто он бросился бежать.
        — Ну а ты скажи?
        — Поженились…  — едва пошевелила бледными губами Тося.
        Мамы заплакали громче.
        Чужими и дикими были их причитания в это радостное весеннее утро. Освободившаяся от снега земля распарилась под щедрым солнцем, у забора, уже закучерявилась нежная зеленая травка, грядки на огороде и клумбы в палисаднике уже были разрыхлены для рассады, почки на каштанах истекали клейким соком, тополь украсился сережками, а на березке появилась нежная листва. Воздух был полон душистых и опьяняющих ароматна апреля, дышалось легко и жадно, и звон церковного колокола разносился так далеко, что и сам шатер прозрачного неба как бы сделался выше и уж теперь-то был, вне всякого сомнения, бездонным и бесконечным. Да и речь тут шля не о мертвом, а о живом, не о смерти, а о зарождении новой жизни. А два женских, голоса все причитали, как над покойником.
        Степенный Иван Брыль коротким движением руки остановил горячего и быстрого Максима Колиберду. Бомба еще не взорвалась, фитиль еще дымился и тлел. Мрачным, острым взглядом из-под кустистых бровей Иван впился и лицо юноши, своего родного и самого старшего сына. Сын был точнехонько таким, как и он сам, если накинуть юноше на плечи еще десятка три годков. Но ведь и Иван Брыль был когда-то таким, каков его сын сейчас, если б снять с плеч старика эти тридцать горемычных лет, проведенных у станка в цехах “Арсенала”! Как ж должен повести себя сын? И как бы поступил он сам, если был бы сегодня таким, как сын?
        А Данила был парень хоть куда! Высокий, стройный, тонкий в талии и широкий в плечах; нос с горбинкой, как у степняка, и взгляд — ничего не скажешь!  — орлиный. А над левой бровью чуб густой да черный! Казак!..
        Только как же это он осмелился перечить отцовской воле! Да еще и черт его знает из-за кого — из-за такой невзрачной и плюгавой девчонки! Не была б она дочерью закадычного друга, плюнуть бы только да растереть!
        Иван Брыль еще раз скользнул пренебрежительным взглядом по хрупкой, тонкой девчушке, стоявшей перед ним.
        И верно, невидной, неказистой была Тося. На голову ниже Данилы — и какая голова! Голова у Тоси, как из сиротского дома, стриженая после испанки, из макушке, откуда у хорошей девушки должна коса расти, у нее был вихор, как у мальчишки-подростка! А волосы? Волосочки что остья; неизвестно даже, чернушка она или, может, белобрысая. Еще и платка никогда, не повязывала, вечно простоволосой гоняла под солнцем,  — вот и растет на голове не то кудель, ни то конский волос, хоть леску сучи для удочки. А фигура? Утлая, плечики птичьи. Как же будет работать или детей рожать? Тоже еще, жена!
        — Цыц! Молчать!  — люто зыкнул Иван на женщин, и мамы испуганно умолкли.  — Поженились?  — Обернулся он зловеще к молодой паре.  — Т-так! Мужем и женой, стало быть, будете? Сказать бы, отец семейства и заступница мать?.. Да разве не говорено тебе, сопляку, что парень сначала должен найти себе место среди людей, встать на собственные ноги, а тогда уже обзаводиться семейством?
        Данила поднял голову.
        — Теперь же свобода,  — бросил он отцу,  — каждому дорога открыта! И нет надобности, как при старом режиме…
        Но старый Брыль гневно прервал его непочтительную речь:
        — Вот как, значит, понимаешь свободу! И больше ничего тебе от свободы не нужно?  — Глаза Ивана наливались кровью, лицо багровело, покраснел даже затылок. Старый Брыль постепенно приходил в ярость.
        Данилу ответил дерзко:
        — Теперь революция! Прошли уж времена…
        — Ах ты ж, субчик!  — взвизгнул Максим Колиберда и кинулся к парню, не сходя с места.  — Выходит, для того мы революцию делали, чтобы вы, сукины дети…
        — Подожди, Максим!  — остановил его Иван Брыль.  — Бить будем, но разговор не кончен. Отвечай, брандахлыст: без родительского, значит, благословения?
        Данила, глядя и землю, угрюмо ответил:
        — Вот и просим благословить…
        — Просите?  — загремел отец.  — Теперь просите? Съели сало, тогда — дай каши! После венца да неси богов?.. Вы откуда к нам пришли? От попа?
        — У попа мы не были,  — нехотя отозвался Данила. И тут же поднял голову и остро взглянул исподлобья, точно так же, как смотрел на него отец.  — Какие уж там попы, если революция!
        Иван Брыль раскрыл было рот, чтобы гаркнуть на сына, но вдруг ocёкcя и промолчал.
        Революция — то было священное слово для Ивана. Разве не он еще с тысяча восемьсот девяносто седьмого года — от первой киевской маевки в Голосеевском лесу — что ни год выходил демонстрировать пролетарскую сознательность.
        Отцовский гнев начал остывать. Не только потому, что революцию Иван Брыл уважал, а еще и потому, что услыхал от сына: попу под епитрахиль голов не клали,  — выходит, еще не венчаны, и дело, пожалуй, еще можно уладить…
        И Иван пробурчал почти примирительно:
        — Так какого же лешего болтаешь, дурень? Женились! Муж и жена! Разве это такое простое дело?
        — Дели простое!  — твердо отрезал Данила.  — Как между парнем и девушкой бывает. Мужем и женой стали в Собачьих ярах…
        Мамы вскрикнули и запричитали.
        Но Данила добавил для ясности, чтобы уж ни у кого не оставалось сомнений:
        — И порешили между собой: на всю жизнь! А прогоните из дома — сами будем жить, сами и проживем…
        Максим Колиберда взвизгнул и сорвался с места. Иван взмахнул руками и быстро двинулся за ним. Бомба взорвалась. За забором на улице послышались встревоженные голоса: любопытные, заглядывавшие сквозь щели, ужаснулись и закричали. Меланья и Марфа, заголосив, бросились к мужьям — остановить, не допустить детоубийства. Черные впадины окошек в хибарке Брылей тоже ожили: из темной глубины вынырнули светлые пятна,  — показались лица ребят, и прямо через окна сыпанули в палисадник четверо малых брылей и шестеро колибердят — от тринадцати до восьми лет обоего пола.
        Шустрый и прыткий Максим первым настиг преступную пару. Он замахнулся на дочь, и руки его протянулись к ее стриженым патлам. Но и Данила не зевал. Он шагнул вперед и заслонил Тосю, поддав ее отцу ногой под коленки, Максим полетел головой в мягкую клумбу с рассадой левкоев, а Данила, ухватив Тосю за пояс, вскочил с нею на бугорок погреба.
        — Стой, отец!  — крикнул он.  — Опомнись! Ежели что — забуду, что меня породил: ударю!
        — Убью!  — зашумел Максим, поднимаясь с клумбы и высматривая какой-нибудь кол или, на худой конец, хоть палку.
        Иван остановился у погреба. Глаза его застилал лютый туман. Сейчас он убьет этого щенка, не поглядит, что сын!
        С улицы уже кто-то барабанил в калитку, закрытую на засов. Несколько голосов кричали: “Иван, Максим, рукам воли не давайте!”
        — Слезай!  — велел Иван.  — Я тебе, обормоту, сейчас покажу!
        — Эх, вы!  — бросил Данила сверху вниз, дыша коротко и учащенно, Он хотел добавить еще что-то, но не находил подходящего слова, чтобы и пробрало покрепче и родному отцу могло бы быть сказано.  — Меньшевики вы!  — наконец нашел он.
        Максим Колиберда нашелся:
        — Ах ты ж!..
        Больше он ничего не смог сказать, только руки его отыскивали камень или хотя бы ком сухой земли.
        Обида обожгла и Ивана. “Меньшевики”, “большевики”! Этого раскола сил пролетарской революции он не признавал. Пятнадцать лет он украдкой бегал на собрания тайных рабочих кружков, которые еще от времен Мельникова с Дорогожицкой улицы и Кецховели с Боричева тока всегда, именовались нераздельно: социал-демократическими. Но раз уж так получилось, что кое-кто из социал-демократов потянул руку за буржуями и готов был согласиться на конституционную монархию вместо рабочей республики и прозвали их “меньшевиками”, то Иван был против меньшевиков, и обзывать его так — оскорбительно.
        Тяжелая обида снова нисколько отрешила рассудительного отца. Черт его разбери,  — может, и впрямь погорячились они с Максимом? Может, в родительском гневе действительно скатились к… меньшевистской тактике?
        А Максим Колиберда нашарил-таки тем временем камень и швырнул в Данилу. Камень описал крутую траекторию в чистом небе и угодил Даниле в бровь.
        Тося вскрикнула, мамы заголосили, а Данила ухватился за лоб. Пальцы его мгновенно обагрились кровью.
        Кровь и решила все.
        Вот теперь Иван Брыль почувствовал, что и впрямь готов на смертоубийство. Он обернулся на месте и со стремительностью, несвойственной его грузной комплекции, ухватил за плечи друга своего Максима Колиберду.
        — По какому праву сына моего убиваешь?
        Иван встряхнул щуплого Максима и уже размахнулся, чтобы трахнуть им что есть силы оземь.
        Но тут калитку сорвалась с петель, и во двор вскочил парень в красной рубахе, в сапогах бутылками, с гармошкой за плечами.
        — Наших бьют!  — завопил он.  — Эй, Нарцисс! Сюда!
        Данила тоже спрыгнул со своей вышки.
        — Отец!  — кричал он.  — Опомнись, отец!
        — Боженька! Мать-заступница!  — причитали Меланья и Марфа.
        Малые брыли и колиберды, числом десять, подняли визг: кто бежал, кто всхлипывал, кто хватался за материнские юбки и прятал голову под фартуки.
        Через распахнутую калитку хлынула с улицы толпа. Соседи хватали старого Брыля за руки и за плечи.
        — Иван!  — уговаривали соседи.  — Да бог с тобой!
        Старый Максим уже сидел на земле, пучил глаза и потирал горло руками; с перепугу он потерял голос, и ему показалось, что Иван душил его за горло — и удушил. Марфа с Тосей склонились над ним и стряхивали глину с праздничного пиджака. Меланья топталась вокруг Данилы, утирая кровь с его лице и уговаривала мужа:
        — Иванушка, голубчик мой! Бог с тобой! Ведь это же сын, кровь наша, сбрось камень со своего сердца…
        А во дворе появилась новая фигура. И судя по всему, это была фигура незаурядная, и популярность или, вернее сказать, дурная слава сопутствовали ей неразлучно. Гомон сразу затих, девушки испуганно бросились врассыпную, а по толпе прокатился тревожный шорох:
        — Нарцисс!.. Нарцисс!..

2

        Тот, кого называли Нарциссом, выглядел и впрямь внушительно: рост огромный, в плечах, как говорятся, косая сажень; на голове черная шляпа с широкими полями, на плечи наброшена пелерина, похожая на казачью керею; под ней белая рубашка, во всю грудь расшитая крестиком. Синие шаровары и желтые подкованные сапоги дополняли его наряд. В руке он держал снопик разнокалиберным кистей и кисточек для малярных работ. Нарциссом этого детину прозывали по-уличному, в паспорте ж именовали он Наркисом Введенским.
        Неожиданное его появление огорошило и Ивана Брыля.
        — Свят, свят, свят!  — пробормотал он, завидев пришельца.  — Черт принес поповского выродка! Архаровскую мать-анархию…
        Максим кашлянул: новый испуг вернул ему голос.
        Тем временем парень в красной рубахе, и сапогах бутылками и с гармошкой за спиной подскочил к Даниле с Тосей и стал в оборонительную позицию, прикрывая их от разгневанных отцов.
        — Дядька Иван! Дядька Максим!  — воскликнул он.  — Извиняюсь: уважаемый Иван Антонович и уважаемый Максим Родионович! Жизни своей не пожалею, но дружка в обиду не дам! Чтоб мне с этого места не сойти, чтоб земля подо мной провалилась в выработанный горизонт, чтоб не быть мне шахтером Харитином Киенко! Поимейте же совесть: революция нам открыла дорогу и будущую жизнь! Мы же пролетариат! Пускай себе женятся!.
        А Наркис громоподобным басом рявкнул свое:
        — Почему шум, а драки нет? Почто молчите, нищие духом? Кричи! Вопи! Бей! Я отвечаю! Аминь, и бога нет! Да здравствует свобода личности!
        Пьяно икнув, он запел:
        Задуши своего хозяина,
        А потом иди на виселицу, —
        Так сказал Равашоль…

        Наркис Введенский, попович с хутора Совки и семинарист-недоучка, был изгнан из семинарии за участие в экспроприации почтовой конторы на Демиевке в девятьсот двенадцатом году. Выйдя из тюрьмы, он покаялся и стал служкой в лавре, где обнаружил выдающиеся художественные способности, сделался “богомазом” и начал писать “нерукотворные” иконы для продажи богомольцам. Лавра платила ему по семьдесят пять копеек за доску, а с богомольцев брала по три пятьдесят. Художнику это показалось обидным. Он стал тайком писать дма и продавать иконы по пять рублей за пару Узнав об этом, настоятель проклял его и объявил, что Наркисовы иконы — рукотворные. Тогда уязвленный Наркис публично после пасхальной заутрени открыл людям, что и “нерукотворные” иконы также принадлежат его кисти. За строптивость монахи жестоко избили его и швырнули в пещеру к святым мощам. По Наркис прорыл в податливой глине лаз, бежал из пещеры и в подллаврском кабаке пани Капитолины поклялся перевернуть вверх тормашками лаврскую колокольню. Вот почему, как только произошла Февральская революция, Наркис появился в лавре и швырнул под колокольню две
“гранаты Новицкого”. Несмотря на то что гранаты были крупнокалиберные, толстенным стенам лавры они никакого вреда не причинили, а Наркис был схвачен милицией и доставлен в Старо-Киевский участок. Тут Наркис заявил, что лавру хотел взорвать по идейным соображениям, как анархист-индивидуалист и атеист-антимарксист, и из участка был выпущен. Потом он выступал на митингах как жертва беззаконной власти царя на земле и бога на небе и категорически требовал ото всех содействия незамедлительному торжеству анархии, матери порядка во всемирном масштабе. В свободные часы он ходил по дворам в поисках “презренного металла на пропитание”, нанимаясь красить всякие предметы: кому — забор, кому — двери и притолоки, кому — ставни и сундуки для приданого. Отказывать ему боялись повсюду — от Печерска и до Подола: сила и наглость Наркиса были широко известны. Допьяна он напивался с рассвета.
        Увидев гармонь за спиной у Харитона Киенко, Наркис возликовал:
        — А ну, шахтер, блудный сын революции, растягивай мехи, давай “Анархию — мать беспорядка”!
        Харитон замялся, но Наркис не стал ждать, сорвал с Харитонова плача гармошку и ни все горло заорал:
        Под голос набата, под гром канонады,
        Под черное знамя — на зов Равашоля…
        Иван Антонович Брыль остолбенел. Песня о черном знамени анархии катилась над рабочим Печерском, который двадцать лет назад по призыву киевского “Союза борьбы” поднял красное знамя пролетарской интернациональной солидарности и продолжает нести его высоко до сегодняшнего дня — на маевках, на демонстрациях, во время всех забастовок и сквозь баррикадные бои! Никогда в борьбе за свободу народа над пролетарским Печерском не болталась эта черная тряпка предательства и провокации. И вдруг — гимн анархии разносился именно из его, Ивана Брыля, двора!
        Вынести это Иван Антонович, пятнадцать лет являвшийся членом подпольных социал-демократических кружков, никак не мог.
        В ярости шагнул он к наглому богомазу-анархисту.
        Но тут же остановился.
        Наркис горланил, нахально ухмыляясь. Разве не вызывался он в цирке бороться на призы со Святогором, с Фоссом и даже с самим Иванм Поддубным — и брал приз! Не устоять Брылю против Наркиса, хотя и был Иван в свои пятьдесят лет крепок как дуб.
        Но кровь закипела в сердце старого Брыля. Не за черное, а за красное знамя годами состояли в черных списках тысячи киевских пролетариев, до тех пор пока месяц назад хлопцы не разгромили охранку на Житомирской, 34 и не сожгли эти паскудные бумаги на Сенном базаре! Красное знамя, а и черное в пятом году обагрилось кровью Жадановского и еще ста пяти человек и осенило первый Совет рабочих депутатов города Киева, развеваясь целых пять дней государственным штандартом Шулявской пролетарской республики!..
        Иван Брыль ступил еще шаг, почти вплотную подойдя к Наркису, и изо всех сил заехал прямехонько в его наглую рожу.
        Это был меткий удар. Хотя старый Брыль и был зол и разгорячен, но этот удар он рассчитал очень точно: если бить снизу вверх — кость треснет, и тогда не оберешься хлопот из-за увечья, а если ударить сбоку — только дантисту на заработок: вправлять вывихнутую челюсть. Не зря Иван Антонович в юности увлекался, как и многие его сверстники — рабочие пареньки,  — боксом и джиу-джитсу. Против его удара никто не ног устоять.
        Но великан Наркис только лязгнул зубами и устоял на ногах. Чтобы свалить его, нужно было бить буфером паровоза…
        Однако пение прекратилось и гармошка полетела прочь и Наркис взревел:
        — Ах ты ж… гегемонт! Да я тебя…
        В этот миг на руке Наркиса повис Данила. Огрызнувшись, как пес на муху, Наркис лишь повел рукой, и — вторично в этот первый день своей женитьбы — Данила залился кровью и покатился по земле, к кустам.
        — Караул!  — кричали женщины.  — Смертоубийство! Спасайте!
        — Максим!  — позвал старый Брыль.  — А ну-ка вдвоем!
        Но вместо щуплого Колиберды на подмогу подскочил Харитон Киенко. Ведь это он накликал сюда бешеного Нарцисса, ему и наводить порядок, пусть и головою рискнуть придется.
        — Ах ты ж босяк! Наших бить! Да не будь я Харитон…
        Он не закончил и упал как подкошенный.
        — Отец!  — подал голос Данила, поднимаясь и утирая кровь.  — Беритесь с Харитоном сзади, а я — спереди!
        Они бросились втроем, но вдруг их стало четверо: во дворе появился какой-то дядька в брыле, с мешком за плечами. Он шел степенно и, увидев драку, неодобрительно покачал головой; затем сбросил мешок, поплевал на руки и бросился в схватку одновременно с Данилой.
        Приступ наконец увенчался успехом. Особенно потому, что к четверым присоединился и пятый: старый Колиберда. Ростом Максим доставал анархисту лишь до пояса и сразу же хитро воспользовался этим. Он ухватил Наркиса руками под коленки, и великан-таки грохнулся наземь.
        Тут ему и пришел конец: его ткнули мордой в грядку, руки завернули на спину и мгновенно связали Даниловым ремнем, а ноги спутали широким дядькиным поясом.
        Затем — при общей одобрении — Максим собственноручно спустил анархисту штаны, а Иван взял розгу из березового веника. При этом старый Брыль объявил и условия экзекуции:
        — Будем пороть, пока ты, шаромыжник не поклянешься, что больше не будешь петь свою паскудную песню на Печерске… Считай, Авксентий, сколько выдержит,  — ты ведь у нас арифметик, все земельку считаешь. А ты, Максим, приготовь и себе хлесткую: сменишь меня, когда запарюсь либо когда моя розга на лыко посечется…
        Дядька, названный Авксентием, сразу же принялся отсчитывать — раз… два… три… В этом дворе Авксентий не был чужим человеком: он доводился братом Меланье Брыль, урожденной Нечипорук, из села Бородянки, что в пятидесяти верстах от Киева. А в город Авксентий приехал сегодня поутру на воскресный базар; Купить пуд гречихи на посев да расспросить о новостях. Он считал, загибая пальцы на руке, а между ударами утирал пот со лба.
        Соседские старики, опершись ни палки, окружили место экзекуции, одобрительно поддакивая и неодобрительно качая седыми головами.
        Сменил Колиберда Брыля после двадцати пятого удара. Тут Наркис не выдержал и запросил пощады. На сороковом ударе он пообещал не петь “мать-анархию” на Печерске, на сорок пятом — обходить Рыбальскую по Черепановой горе с запада и по Царскому саду с востока.
        Женщины стояли у дома, заслоняли детям лица своими фартуками, да и сами стыдливо отворачивались, смахивая сердобольные слезы, и всхлипывали потихоньку — потому что тем, кто всхлипывал громче, сразу доставалось от Ивана Брыля за малодушное сочувствие презренному архаровцу, дезорганизатору пролетарского единства.
        Когда после пятидесятой розги “демаркационная линия” точно определилась — экзекуция были прекращена и Наркису развязали руки и ноги. Максим Родионович напялил ему на голову широкополую шляпу, накинул на плечи черную накидку, Иван Антонович влепил прощальный подзатыльник, и великан-анархист кубарем выкатился за калитку, выкрикивая проклятия и угрозы. Клял он и бога, и черта, и буржуазию, и пролетариат, и угрожал, что еще поквитается с гегемоном!

3

        Инцидент, таким образом, был исчерпан, и все мужчины — Иван Брыль, Максим Колиберда, Авксентий Нечипорук и соседские деды — расположились на завалинке перекурить, а женщины побежали в дом — привести им воды, квасу или рассола…
        Главное событие — неожиданная и самовольная женитьба Данилы и Тоськи — не то чтобы было забыто, но на какое-то время отодвинулось на задний план: нелегко было возвращаться к важному делу сразу после только что пережитых мелочных волнений.
        Иван Брыль уже устыдился своего карательного порыва, совестно ему было смотреть в глаза другим, и особенно угнетала его левая сторона дворика, где вроде бы никого и не было, лишь за кустами виднелся покосившийся замшелый заборчик. Однако Иван украдкой, из-под руки, поглядывал именно туда, правда малость повыше заборчика, как бы в небо. Там, поодаль, за тремя или четырьмя двориками с приземистыми старосветскими домишками, возвышался новый каменный дом, построенный в мавританском стиле.
        С балкона на четвертом этаже этого дома виден был как на ладони весь двор Брыля и всё, что в нём происходило. Да и розгу-то Иван бросил как раз тогда, когда заметил, что на балконе показался кругленький человечек в желтом чесучовом пиджаке. Увидев внизу во дворе Брыля жестокую экзекуцию, обладатель желтого чесучового пиджака схватился за голову обеими руками и, ужаснувшись, “возвел очи горе”.
        Там, в квартире на четвертом этаже мавританского дома, проживал доктор Гервасий Аникеевич Драгомирецкий с тремя детьми: Ростиславом, Александром и Мариной. Брыль и Драгомирецкий не были между собою знакомы ни запросто, ни в связи с какими-либо делами; один был рабочий, другой — деятель уважаемой интеллигентной профессии, а болеть и тем паче прибегать к врачебной помощи Брыли по бедности своей не имели обыкновения. Просто доктор Драгомирецкий — там, вверху, на высоте своего балкона,  — был словно бы второй совестью старого Брыля, и, как суда совести, боялся Иван Антонович осуждения со стороны человека с чужого мавританского балкона.
        — Ну так как?  — заговорил наконец, еще не отдышавшись, Иван Брыль, когда взгляд его, уклоняясь от распроклятого балкона, набрел на лицо дядьки Авксентия. Пора было увести разговор к будничным делам и забыть об этом утреннем казусе.  — О чем болтают на базаре? Какие там новости?
        Авксентий Нечипорук тяжело вздохнул. Ничего утешительного на базаре он не услышал, хотя где же и узнаешь новости, если не на базаре? Одни говорили, что непременно нарежут земли, а другие возражали, что нет — никак не нарежут, потому что где это видано, чтобы временные министры нарезали землю навсегда, раз они — временные, а главное сами помещики и капиталисты?
        — И это, верно, так на самом деле и есть,  — горестно заключил Авксентий, потому что как раз главного временного министра Родзянки племянник был хозяином имения, что граничит с арендованным клином Авксентия Нечипорука: вот здесь имение графа Шембека в Бородянке, а вот тут родзянкины Бабинцы…  — Может, хоть ты, Иван, скажешь мне толком?  — с болью допытывался Авксентий.  — Человек ты рабочий, сказать бы — пролетариат, да к тому же в городе всякому виднее! Скажи, положа руку на сердце; нарежут или не нарежут мужику земли? Нам, по крестьянскому нашему положению, это же первое дело — земельный вопрос! Да и по семейным обстоятельствам, сам знаешь, туговато выходит: собственной земли только две десятины, а сыновей — тоже двое. Как тут быть? А к тому и характерами вышли сыны: вот как ночь и день разные…
        У дядьки Авксентия, точно, было два сына: Софрон, старший, и Демьян, младший. Софрон и сейчас сидел дома на отцовском хозяйстве — на двух клиньях собственных и двух арендованных у графа Шембека — и даже ухитрялся держаться трехполья. Хозяин он был рачительный и характером смирен — перед богом на небе и властью на земле. После революции, понятно, и он стал поглядывать на широкое помещичье поле, однако полагал, что землю у помещиков надо взять за выкуп,  — по справедливости, по-божески и, главное, по казенной бумаге. Младший же, Демьян, воевал сейчас на позициях; он и от рождения был крови горячей, а особенно распалился, когда получил два Егория за отвагу, две раны и одну контузию. В письме с фронта он извещал отца, что жив, здоров, чего и всем желает, что настанет еще правда на свете, а землю у помещиков нужно брать немедля и непременно, и выкупа никакого. Так, мол, пишут и в газете “Окопная правда”. А в последних строках письма допытывался, что думают по этому поводу “вольные” в тылу и вообще не слыхать ли, когда с этой анафемской войной покончат?
        — Вишь, какой вопрос!  — сокрушался дядька Авксентий.  — И отец один и мать была одна, а у двух сынов — два характера. Знал бы ты, шуряк, какая морока с ними!
        Беседа о сыновьях и о том, какая с ними морока, поневоле напомнила Ивану хлопоты с собственным непокорным сыном.
        Правда, от сердца у Ивана уже отлегло: зло свое он сорвал на Наркисе, да к тому же — раз дело сделано — разве вернешь назад? Молодке снова в девки не выйти!.. А тут ещё и сама плюгавая Тоська маячила перед глазами — то квасу поднесёт, то рассолу из-под квашеных помидоров подаст. Марфа Колибердиха знаменито квасила помидоры ни дубовых листьях — непременно, чтоб лист с дуба-нлиня[1 - Дуб, не теряющий листьев на зиму.], — и чарка, под эти ее соленые помидоры шла особенно точно, это вся Рыбальская знала. Любопытно — так ли пойдет под эти помидоры и большая свадебная чара?..
        А Данила что ж? Казак оказался хоть куда; самоотверженно ринулся спасать родителя! В отца всё-таки удался, сукин сын! Улаживать надо это дело, и улаживать сразу! А то пойдут теперь разговоры меж добрых людей…
        И старый Брыль, опрокинув ещё кружку рассола, поднесённую тщедушной Тоськой, вытер усы и солидно обратился к печерским старикам, которые всё ещё стояли кучкой, опершись на палки, и качали седыми головами, обмозговывая события.
        — Старики! И вы, люди добрые! Послушайте, что я вам скажу! Не об этом дурном богомазе и его задрипанной матери-анархии речь: всыпали ему по заслугам — и черт с ним, пусть не лезет в другой раз к честному народу! А скажу я вам о нашем, Брылей и Колибердов, семейном деле. Скажу о моём паскуде Даньке и его скаженной, то бишь, суженой Тоське… Сиди, Максим, тихо, я за нас обоих скажу!  — зыкнул он на старого Колиберду, который вдруг засопел и заёрзал на своем месте.  — Вы уже слышали, чай, ибо слухом земля полнится, какой тут грех приключился? Своевольно учинили эти паршивцы по глупому своему разумению!..
        Старики одобрительно закивали и неодобрительно закачали головами.
        Со старшими Иван говорил стоя — были эти деды старыми, отработавшими свое арсенальскими рабочими, либо отцами рабочих из бедных, батрацких сел под Киевом. Поднялся и Максим: хоть и не он держал речь, однако говорилось и от его имени.
        И старый Брыль закончил так:
        — Стало быть, просим у вас, старики, сказать бы, благословение на наше родительское решение. Раз сошелся парубок с дивчиной — под венец! Пусть окрутятся как положено! И свадьба чтоб не позднее как сегодня была! Чтоб ни дня, ни часу не было наговора на Брылей и Колибердов!.. Эй, старуха! Пеки пироги! И чтоб была самогонка, потому как денатурат Брыли и Колиберды не употребляют: он теперь травленый… Деньги? Денег у людей займи! А если нет и у людей, то неси барахло на Бессарабку! Продавай хоть невод, хоть снасти. Челн — пся крев!  — продай, а самогонки чтоб было два ведра, на меньшее нет нашего с Максимом согласия. Соседей со всей улицы кличь! Чтобы свадьба была по-нашему, по-людски! С Инженерного зови Антоненков, а со Зверинца — Богданчуков, Иванова Андрея — с квартиры Дюбина. За Василием Боженко на Киев-второй беги!
        — Василий Назарович в партию большевиков записался,  — сказал кто-то.  — Разве ему теперь самогонкой заливаться?
        — А Андрей Иванов в большевистском комитете печерский партийный председатель. К лицу ли ему будет, Иван?
        — Ну и что?  — разошелся старый Брыль.  — Большевики, как и все люди, к рюмке охочи. После полдника и свадьбу сыграем. Эй, старуха! Где дети? Пускай все идут сюда — и брыленки и колиберденки! Благословлять молодых будем. Неси богов!.. Тьфу!  — Иван вдруг запнулся.  — Максим! А как же с благословением? Может, после революции с иконами не годится?
        Максим Колиберда смог, наконец, вставить и свое слово:
        — Эх!  — выкрикнул он и даже рубаху распахнул на своей куриной груди.  — Окрутились уже и без патлатых! Пускай на Печерске будет по программе русской социал-демократии первая гражданская рабочая свадьба — на страх кадету Милюкову! Ура!
        — Ура!  — закричал Харитон Киенко.  — Наша взяла!  — Он растянул мехи тальянки и взял тенором:
        Отречёмся от старого мира,
        Отряхнём его прах с наших ног…

        Но тихую Меланью мужнино решение поразило как гром с ясного неба. То она суетилась — смыла кровь с лица Данилы, приголубила Тосю, нашлепала детей, застегнула Ивану сорочку,  — а тут у нее опустились руки и подкосились ноги.
        — Боже ж мой!  — запричитала она.  — Испокон веков по-христиански под иконами благословлялись и в церкви венчались!.. Бог с тобой, старик, что ты несёшь?
        — Цыц!  — зыкнул Иван.  — Разве народного слова не знаешь? Не та свадьба, где попы венчают, а та, что люди благословляют…
        Данила с Тосей стояли в толпе — одни поздравляли их, другие отчитывали. Данила смущался, утирал пот рукавом, а Тося пряталась за спины подруг, которые сразу сбежались невесть откуда. Теперь уже в точности можно было установить, что Тося не из чернявых, но и не из белявых, a просто рыжая: она краснела так густо, до самых плеч, как краснеют только рыжеволосые. Кто-то уже соединил руки Данилы с Тосиными, а Харитон вертелся подле них юлой и нашептывал Даниле на ухо:
        — Я же тебе говорил, я же тебе говорил: только так и надо. По-нашему, по-шахтерски: раз, два и — пошел на-гора!
        Молодой шахтер Харитон Киенко, киевлянин родом, во время аварии на шахте был контужен и теперь отбывал дома, у Собачьей тропы, месяц “вольной поправки”.
        Однако вопрос старого Брыля всё еще оставался без ответа. Чем же, и в самом деде, благословлять на женитьбу — на труд в поте лица и на рождение в муках детей — ежели без икон и попа?
        — Хлебом благословим!  — решил Иван.  — Хлебом и солью, как в дальнюю дорогу. Неси, старуха, буханку на рушнике, да щепоткой соли сверху присыпь!
        Меланья залилась слезами. Марфа возле нее грозно шевелила черными змейками бровей, руки у нее сами упирались а бока.
        — А то еще красным знаменем можно!  — вдруг подсказал Харитон.  — У нас, на “Марии-бис”, малец народился, как раз когда праздник всероссийской свободы справляли. Так всей шахтой и порешили: окрестить его красным знаменем как символом революции и — пролетарии всех стран, соединяйтесь! Накрыли малыша красным знаменем, а искупали в пиве завода Бродского “Ласточка” — пусть растет и бродит, пока живой! А, дорогие товарищи? Красным знаменем?! Вношу предложение!.
        Иван Брыль искоса поглядел на Харитона: молод еще о красном знамени разговаривать!. Недолюбливал Иван, когда младшие подавали голос раньше старших. Дать бы ему подзатыльника, чтобы знал, поросенок, в чьей луже валяться.
        — А ты помолчи! Вперед батьки в пекло не лезь! Я еще не договорил. Мое это и есть предложение насчет красного знамени, пусть хоть Максим скажет: мозговали мы с ним об этом ещё когда в подпольный кружок ходили.
        Максим закивал, поддакивая. О красном знамени как об атрибуте для благословения они, правду говоря, никогда с Иваном не толковали, но и Максиму хотелось, чтобы быстрый на язык шахтарчук узнал свое место. Да, кстати, подвернулся случай утвердить свой авторитет перед всеми, что удавалось не часто: в доме Колиберды наивысшим авторитетом была грозная Марфа, а между друзьями не опровержимым авторитетом считался Иван Брыль.
        — Так, значит, и решили!  — заключил Иван.  — Хлебом-солью и знаменем революции. Пойдем к Иванову Андрею Васильевичу — пускай даст нам на часок свое комитетское знамя!.
        А затем старый Брыль степенно обратился ко всем, кто был во дворе:
        — Прошу покорно!  — Он низко поклонился.  — Приглашаю к нам на свадьбу… Кланяйся, старуха! И ты, Максим, кланяйся, и ты, Марфа Степановна! просите и кланяйтесь людям, чтобы не пoбpезгoвали нашим семейным торжеством…
        Тут Иван снова невзначай взглянул на злополучный мавританский балкон за дворами. Там, в вышине, все еще маячила фигура в желтом чесучовом пиджаке. Доктор Драгомирецкий прилаживал на носу пенсне, близоруко щурясь в сторону палисадника Брылей. Ивану стало не по себе: нет ли еще какого-нибудь непорядка в его дворе перед всевидящим оком на мавританском балконе?

4

        А доктор Драгомирецкий — там, в вышине, на своем балконе — все еще не мог опомниться от созерцания недавней экзекуции. Темнота, безобразие, варварство! Был бы в квартире телефон — доктор тут же позвонил бы в участок! Варварская расправа всколыхнула в его нежной душе все силы благородного возмущения и священного гнева. Боже, какой ужас! Прямо во дворе и среди бела дня! Бить розгами по голому телу! Как некультурен и по натуре своей жесток современный простолюдин! И как распоясалась эта городская мастеровщина! Бедные сиротки-дети растут в среде дикарей! А тут еще эта революция — доктор Драгомирецкий революцию не одобрял,  — эта революция подняла из самых глубин все низменные инстинкты, все аморальные склонности! Все полетело вверх тормашками — все, что было так привычно раньше при старом режиме. Впрочем, старый царский режим доктор Драгомирецкий тоже не одобрял… А что же станется теперь с его собственными несчастными детьми? Ростик, Ростислав,  — этот по крайней мере успел закончить реальное училище. Но вместо того, чтобы идти в Политехникум и стать инженером путей сообщения, ему пришлось сделаться
авиатором и летать, господи, боже мой,  — летать!  — под вой снарядов и взрывы бомб! А Алексашка, Александр,  — он ведь и гимназии не окончил! Из седьмого класса, в патриотическом экстазе, сунулся в школу прапорщиков и два года рисковал жизнью на этих вшивых позициях. И всё эта идиотская война! Доктор Драгомирецкий войну отвергал в принципе: он был пацифист, и отец его тоже был пацифистом. Хорошо ещё, что удалось теперь, после ранения и Георгия, устроить Алексашу тут, в Киеве, одним из адъютантов при командующем военным округом. А что ждет бедную Маринку, Марину? Ведь девушке только восемнадцатый год! Конечно, она подчинилась отцовской воле и записалась на медицинские курсы, чтобы подхватить, так сказать, из рук престарелого родителя знамя фамильной профессии. Однако все эти землячества, организации, кружки! Маринка бегает по собраниям, митингам, сборищам и еще, чего доброго, в приступе революционного энтузиазма запишется в какую-нибудь партию! Господи боже мой, только не в партию! Партии, какими бы они ни были, доктор категорически осуждал.
        Доктор Драгомирецкий вконец расстроился, но тут часы в столовой прозвонили без четверти восемь, и он, ухватив картуз с двумя козырьками, спереди и сзади — “здравствуй и прощай”, — опрометью ринулся к двери — и вниз. В восемь начинается обход в Александровской больнице, а на обход Гepвасий Аникеевич Драгомирецкий не опоздал еще ни разу за всю свою жизнь, даже тогда, когда царь Николай отрекся от престола. Ведь Драгомирецкий был врач, а врач всегда должен быть на посту, у постели больного…
        Человечек в желтом чесучовом пиджаке исчез с балкона, и Ивану сразу стало легче.
        — Эй, Максим, слухай меня сюды!  — окликнул он своего побратима, с которым они восемнадцать лет назад покумились, а отныне стали и сватами.  — Может, и этого анафемского доктора…  — он кивнул на опустевший мавританский балкон,  — по-соседски тоже… полагается пригласить? Как-никак соседи с девяносто седьмого года… Дело? Как считаешь, Максим?
        — А что?!  — сразу одобрительно откликнулся Максим, гордясь тем, что и на этот раз решающее слово предоставлено ему — следовательно, авторитет его несомненно возрастает.  — И пригласим! Вот сейчас пойдем и пригласим. По дороге как раз перехватим: он в эту пору в Александровскую больницу бежит.
        Максим затоптался на месте, готовый немедля бежать, да он и впрямь побежал, заприметив, что грозная Марфа, уперев руки и бока, приближается к нему — суровая, будто перед расправой.
        А Марфа и шла на расправу. Разве могла она дать согласие, чтобы кровь её, родная дочь да пошла под безбожный венец? Но шустрый Максим был уже за воротами.
        — Иван!  — крикнул он с улицы.  — Приглашать так приглашать! Давай скорее! Еще дела сколько: и знамя занимать и людей обойти! Не возись там: солнце уже высоко!
        Харитон Киенко с досадой шлепнул картузом о землю:
        — Ат! Раз за дело взялись,  — значит, надо бы по рюмке, и — на-гора! Как у нас на “Mapии-бис”. А то… начинается антимония!..

        ОХ ВО ПОЛЕ ДА ОВЁС ГУСТОЙ

1

        А впрочем, выяснилось, что справлять свадьбу не так-то просто.
        Хотя такие ответственные предсвадебные этапы, как сватовство с ковырянием печи[2 - “Колупати піч” — то есть, повернувшись лицом к печи, обдирать с неё побелку, как бы демонстрируя смущённое раздумье, предписывает невесте во время сватовства старинный украинский свадебный обряд.] и грустный девичник после помолвки были уже безвозвратно упущены из-за нетерпеливости молодого поколения, однако все другие звенья долгого и сложного обряда еще можно было выполнить. Соблюсти их следовало непременно, чтобы семейная жизнь сложилась счастливо.
        На этом непреклонно стояли, верные традициям дедов, Марфа и Меланья при единодушной поддержке женщин со всей улицы.
        Попов — раз уж они так противоречили отцовским принципам, усвоенным за пятнадцать лет посещений тайных социал-демократических кружков,  — пусть, пожалуй, на этот раз и не будет; Меланья с Марфой между собою решили, что искупят грех, когда родится ребенок, тайком окрестив его в церкви. Но без рушников, без деревца, украшенного цветами и лентами, без каравая и танцев вокруг кадки — как испокон веков ведется в народе — свадьба, по категорическому утверждению всех женщин Рыбальской улицы, никак не могла быть признана действительной.
        Вот почему Данила — молодой муж, но ещё на правах жениха — был, как жениху и положено, отправлен нанимать музыкантов и обходить соседских парней с приглашением на “первую чарку”; ему, же предстояло посетить лаврскую просвирню пани Капитолину и раздобыть у нее то, что в чарки наливают.
        Тосю — молодую жену, которая, однако, не выполнила ещё непременных обязанностей невесты,  — послали в дом собирать рушники, чтобы повязать через плечо сватам, белые платочки — тестю и дружке на руку, а для жениха приготовить красный цветок на шапку. Невеста сама должна нашить красный бумажный цветок на женихову шапку. Акт этот символизирует, что девушка выходит замуж не по принуждению, а по доброй воле и горячей любви.
        Затем наука была преподана и Ивану с Максимом. Оказалось, что идти к уважаемым соседям, кланяться и приглашать их на свадьбу надлежит, непременно имея палки в руках,  — хоть и были они ещё в добром здравии и в костылях не нуждались. Дело в том, что палка в руке отца — не просто палка, а посох главы рода и символ неограниченной родительской власти.
        А тем временем девушки, которых уже объявили дружками, затянули “Ой у полі та овес рясний, а в садочку виноград красний” и срубили под забором в садике Колиберды молоденькую четырехлетнюю вишенку, всю в бело-розовой пене весеннего цветения. Наиторжественнейший обряд “витья свадебной ветви” начался. Под громкое пение “Виноград, виноградочку, просю тебе та на порадочку” крсавица вишенка была внесена в дом Брылей, где решено было провести свадебный ужин. С жалобным припевом “Просю тебе та порадь мене, тiльки просю та не зрадь мене” вишенку установили на столе как раз против красного угла, где сядут молодые во время свадебного ужина. Мамы — Марфа и Меланья — первыми бросили горсти барвинка на густые вишневые ветви, на которых за цветом не видно было молодых листьев. И все девушки наперебой принялись украшать ветки — кто колокольчиками сон-травы, кто разноцветной ниткой или бумажным цветочком. При этом девушки вели и вели начатую песню:
        …Як я піду за нелюба,
        То не цвіти, виноград, красно,
        Не роди, виноград, рясно!
        А як піду я за милого,
        То цвіти, виноград, красно
        Й зароди, виноград, ягід рясно…

        Оставив деревцо дружкам, а невесту — как ей теперь и надлежало — заставив лепить вареники для бояр, Марфа с Меланьей поспешили в дом к Колиберде, куда уже сходились женщины со всей улицы. Каждая несла с собой свою частицу “вступного”: кто яичко, кто кусочек масла, а кто и горсть муки. Полагалось бы, конечно, прийти с подарками пощедрее, но на Рыбальской жили одни арсенальские рабочие, не слишком сытые искони, а ныне,  — когда подходил к концу третий год войны и дороговизна росла, а заработки оставались прежними,  — и вовсе голодные. Каждую соседку Марфа с Меланьей встречали радушно — низко кланялись, а затем целовали трижды, приговаривая:
        — День добрый вам! Спасибо за вашу ласку. Просим к нам на хлеб, на соль, на чарку водки и что бог пошлет. Просим покорно, помогите нам замесить свадебный каравай.
        Так началась ответственнейшая процедура приготовления свадебного каравая.
        На средину комнаты вынесли большое корыто, ссыпали в него всю муку, добавили, сколько нужно воды с небольшой примесью самогона-первака, положили вполнормы сала и масла, а затем женщины, по две с каждой стороны корыта, принялись месить, а остальные тем временем резали лапшу или лепили шишки для украшения каравая. При этом женщины завели песню.
        Работа спорилась. Не прошло и часа, как тесто было готово. Однако, согласно традиции, самые скорые на руку считали своим долгом время от времени, словно бы подгоняя неповоротливых, напевать хитрую шуточную:
        Піч наша регоче,
        Короваю хоче,
        А припічок заливається,
        Короваю сподівається…

2

        Нанимать вместе с Данилой музыкантов и добывать самогонку вызвался, конечно, и Харитон. Он объявил себя старшим боярином, и в знак высокого сана рукав его красной рубахи был повязан белым платком. Они двинулись по Рыбальской в сторону Кловской и Московской.
        Домишко, подле которого прежде всего остановились Данила и Харитон, был особенно неказист. Средняя его часть, та, где была дверь, еще кое-как держалась на уровне земли, но двумя своими боками дом словно вошел в землю — казалось, вот-вот должен он расколоться надвое. Крыт был он не железом, как все, даже самые бедные, домишки городской окраины, а замшелым тесом, зеленым, словно лужайка. Видно, хибарка стояла тут с тех времен, когда Печерск еще не был частью города, а лишь пригородной слободой. На облупленной железной дощечке, где значился номер и имя хозяина, едва можно было разобрать: “Собственность мещанина Петра Арсентьевича Босняцкого”. Впрочем, надпись давно уже не соответствовала истине: бывший мелкий почтовый чиновник Петр Арсентьевич Босняцкий умер еще в 1910 году, и в этом доме жила теперь вдова его с сыном Флегонтом. Покойник отец, закончивший в свое время двухклассное городское училище, всю свою жизнь жил мечтой — вывести сына в люди, сделать его “настоящим интеллигентом”, и отдал Флегонта в гимназию. Ради этого чиновник ведомства почт и телеграфа надрывался в непосильных трудах, получил
чахотку и безвременно умер на второй же год учебы сына, когда маленький Флегонт перешел из приготовительного класса в первый. Осуществление заветной мечты любимого мужа дорого обошлось матери Флегонта: образовательный ценз для сына доставался ей горькой ценою бессонных ночей над шитьем, непосильной работы в чужих домах “за все”. Счастье еще, что из сына вышел не ферт и не гуляка: с пятого класса он уже помогал матери, бегая по частным урокам и переписывая ноты для лаврского хора.
        — Флегонт!  — позвал Харитон через забор и, не дождавшись ответа, взял на трехрядке аккорд до-мажор — Выходи! Это мы — шахтеры: я и Данько.
        На пороге появился юноша. Хотя он и не был высоким, ему все же пришлись наклониться, выходя в низенькую дверь. При этом буйный черный чуб свесился ему на глаза. Когда юноша выпрямился и отбросил волосы назад, лицо его засияло улыбкой:
        — Здорво, ребята! Куда собрались?.. Уж не случилось ли что?  — добавил он, разглядев необычные лица друзей.
        — Случилось…  — начал Харитон.  — Лучше и не говорить…
        — А что?  — взволновался Флегонт Босняцкий.
        — К пани Капитолине за самогонкой чешем!  — выпалил Харитон.  — Данила женится!
        Флегонт захохотал:
        — Ты всегда что-нибудь выдумаешь!  — Но тут он увидел лицо Данилы.  — Постой! Данько, правда? На Тосе? Женишься?
        Данила только отвернулся.
        — Тю!  — засуетился Флегонт, тоже вдруг застеснявшись.  — Я сейчас! Подождите минутку!
        И через минуту Флегонт снова выбежал в серой гимназической тужурке и форменной синей фуражке с серебряным гербом 5-й печерской гимназии
        — Хлопцы!  — озабоченно говорил он, наспех подпоясываясь форменным лакированным поясом с медной бляхой.  — А как же спевка? Сегодня же воскресенье: в пять репетиция… Марина Гервасиевна рассердится, если мы не придем.
        Флегонт и Данила, а с ними, во время побывки, по старой памяти, и Харитон пели в хоре печерской “Просвиты”[3 - “Просвіта” (“Просвещение”)  — добровольное культурно-просветительное общество, в годы революции широко использовавшееся украинскими националистами.], Данила — басом, Флегонт — баритоном, а Харитон — в партии вторых теноров. Рабочий хор печерской “Просвиты” славился на весь Киев, выступал в “Домах трезвости” и даже давал концерты в Троицком народном доме. Сейчас хор готовил лысенковскую кантату “Слава Украине”. Руководила хоровой секцией “Просвиты” курсистка Марина Драгомирецкая, дочь печерского доктора. Распространять народное искусство и открывать миру его перлы, а также поднимать к наивысшим вершинам наинижайшие народные низы, выявляя самобытные народные таланты,  — вот что вдохновляло курсистку Драгомирецкую в ее благородном гражданском порыве, хотя она и была медичкой. Отсутствие трёх голосов на спевке она, несомненно, восприняла бы как тяжелое личное оскорбление.
        — Вот так да! Верно, пение сегодня…  — растерялся Данила.
        У него даже мелькнула мысль — не отложить ли свадьбу до другого раза, чтобы только не краснеть перед барышней Драгомирецкой, с таким энтузиазмом и самоотверженностью отдающейся общественной деятельности.
        — Ну,  — фыркнул Харитон,  — не каждое воскресенье люди женятся, должна понять — может, и сама когда-нибудь замуж выйдет!
        Флегонт слегка покраснел. Предположение, что Марина Драгомирецкая может за кого-нибудь выйти замуж, было ему неприятно.
        — А ты, Данила, сейчас забежишь к ней и скажешь: так вот и так — петь сегодня не могу, женюсь…
        Теперь покраснел Данила. Прийти к девушке и брякнуть, что, мол, женюсь и тому подобное,  — нет, тут сгоришь со стыда.
        — Уж лучше ты сам, Флегонт,  — предложил он,  — зайди и скажи за всех…
        Поспорив малость и порешив, что предупреждать Марину зайдут все трое, а, кстати, “для приличия” (все равно не придет) пригласят и ее, друзья поспешили к исполнению главной миссии: добывать в кредит — денег-то не было — ведро самогонки у лаврской просвирни пани Капитолины. Лаврская просвирня пани Капитолина, которая из теста пекла просфоры для причащения от тела господня, а из опары, остававшейся от господня тела, гнала самогон для всей печерской округи,  — характер имела прижимистый, и выпросить у нее в долг самогону, да еще целое ведро, было делом не простым.
        Договорившись оставить в залог Харитонову гармонь (все равно на свадьбу следовало звать традиционный оркестр: скрипача, цимбалиста и бубен), праздничный пиджак Данилы (ведь лето почти наступило), а также Флегонтовы учебники за седьмой класс (в восьмом они не понадобится), друзья подвергли всестороннему обсуждению женитьбу Данилы и Тоси без попов и церкви.
        Гимназист Флегонт Босняцкий сразу же этот акт горячо одобрил.
        В поступке Данилы и Тоси Флегонта пленила романтика революционной ломки традиций и сокрушения основ. Да тот ли это Данила, с которым выбито было из рогатки не одно окно в кадетском корпусе? Никогда не ожидал Флегонт такой прыти от непроворного друга своей юности.
        И вот, выходит, свадьбу надо играть немедленно, и Тося, значит, станет женою Данилы уже нынешней ночью. От этих мыслей Данилу кидало в жар. Тосю Данила любил.
        А ведь недавно и не подумал бы, что может влюбиться, да еще в кого? В эдакую вихрастую из соседнего двора! Ведь когда лет пять назад Данила уже пошел на завод учеником слесаря, она, эта девчушка, еще забавлялась скакалочкой и играла в пятнашки с подружками — “серый, белый, мохнатый, скорее в хату!”. Ведь и началось-то с того, что кто-то из старших мальчишек таскал девчонку за патлы, она визжала как недорезанная, и Даниле пришлось раза два по-соседски защищать хлипкую Тоську Колиберду. А на третий раз, одолев обидчика, он стал утешать ее — уж очень плакала Тоська с разбитым носом. А потом как-то в Макковеев день протянула ему Тося цветок — георгин,  — когда парни и девушки, освятив букеты, завели танцы у церкви святого Николая и Тоська вышла тогда на первое своё девичье гулянье. А раз уж получил цветок — пришлось приглашать ее на “полечку-рутютю”. С той поры и o6нapужились у них, как говорится, “общие интересы”. Данила, как и все на Рыбальской улице, был заядлый потомственный рыболов, ставил перемет в ночь с субботы на воскресенье и снимал с него не меньше двух пудов рыбы. И Тося всегда ему
помогала. Щуплая Тоська оказалась неутомимым гребцом, даже когда выгребать приходилось против течения. Она и плавала хорошо — не боялась ни быстрины, ни волн, даже в бурю на Днепре, а к тому еще знаменито варила уху из окуньков и пшенную кашу с вяленой воблой… Одним словом, умела разделить с другом любую опасность, а хлопоты все принимала на себя. Так Данила вдруг обнаружил, что лучше вихрастой Тоськи девушки нет, и однажды, пока рыба шла нa перемет, выяснил он, что и обнимается она, такая щупленькая, жарко…
        Тут воспоминания Данилы прервались — снова мысль о предстоящей ночи обожгла его еще пуще, чем прежде. А Харитон с Флегонтом уже подтрунивали над его рассеянностью: в одном дворе вместо “прошу вас покорно на первую чарку по случаю моей женитьбы” он ляпнул “по случаю отцовской женитьбы”, а в другом на удивленный вопрос, на ком же он женится, ответил: “С Харитоном на Донетчину”.
        На Донетчину теперь, видно, придется ехать непременно. Дом у Брылей — только комната с кухней, и в ней двое стариков, сестра Василинка да еще трое малышей. А у Колиберды — кухня и комната, и в них тоже старики и кроме Тоськи еще шестеро детей, вповалку на полу. Конечно, пока лето, молодые смогут побыть и в беседке; “беседкой” назывался сторожевой шалашик, сооружённый Данилой на картофельном поле, чтобы свои и колибердовские малыши не обнесли единственную на обе семьи яблоньку. Ну а когда зима подойдёт? Куда тогда деваться?
        Заботы сразу нахлынули на молодого мужа, хоть и был он пока еще женихом.
        У Тоськи вот нет на зиму пальтишка. Девкой, известное дело, отсиживалась дома, а станет молодухой — как быть? Если, скажем, понадобится что по хозяйству или захочется просто покрасоваться перед людьми — пусть видят, какая ты есть и как угождает тебе и заботится муж.
        — Эх!  — хмуро буркнул Данила.  — Бедному жениться…
        — И ночь коротка?  — сразу коварно откликнулся Харитон.
        Но Данила только сердито отмахнулся:
        — Я о том, где же мы с Тоськой жить теперь будем, хлопцы?
        — А знаешь,  — вдруг заявил Флегонт.  — Я уже подумал об этом. Видно, придется мне из комнаты перейти к маме в кухню, а вы с Тоськой расположитесь пока в моей комнате…
        Данила еще не успел оценить великодушие Флегонта, а Харитон уже сердито кричал:
        — Ну уж это ты брось! Дружбу, пожалуйста, не перебивай! Мы с Даньком давно порешили вместе податься на “Марию-бис”!..
        Они стояли втроем — Данила, потрясённый, Флегонт возбужденный и Харитон сердитый — на пыльном пустыре, у забора городского ипподрома, превращенного в дни войны в учебный военный аэродром. И все вокруг — и этот печерский пустырь, и гнилой, зеленозамшелый забор,  — все это было хорошо знакомо с детства, все это были родные, самые дорогие сердцу места: милая, сладкая родина! Тут, малышами, топтали они босиком подорожник и лебеду, играя в “матку и сынка” или представляя “хунхузов” и “русско-японскую войну”. Тут же, когда подросли, приникали они к щелям забора, завистливо глядя, как гимназисты гоняли огромный кожаный мяч, такой мяч, который печерской голытьбе и во сне не мог присниться: футбольный кожаный мяч стоил тринадцать рублей пятьдесят копеек в спортивной лавке Орта на Прорезной! Четырнадцатого августа 1909 года, перед началом занятий в учебных заведениях, здесь об эти самые доски гнилого забора Данила набил Флегонту на лбу огромную шишку — Флегонт впервые появился тогда перед приятелями в гимназической фуражке и, таким образом, переметнулся в непримиримо враждебный лагерь гимназистов, реалистов
и кадетов — в панский выводок, в класс аристократии…
        — Спасибо!  — понуро и неловко промолвил наконец Данила.  — Это ты, конечно, того… по-дружески, но… видно, я двину-таки на шахты с Харитоном…
        Впрочем, Флегонт уже и не слышал этого ответа. Иные мысли захватили его на этом пыльном пустыре, через который входили они в жизнь, у старого забора, который ведал все их радости и печали, с тех пор как они себя помнили. Как раньше, бывало, завладели здесь Флегонтом мечты, только уже не детские, хоть и не ясные до конца, хоть и продолжающие их давние, наивные детские фантазии… И Флегонт возбужденно стал вслух делиться с друзьями со всем жаром юного мечтателя.
        Он говорил, что все это теперь ненадолго — и Даниле околачиваться неведомо где, неустроенным с молодою женою, и Харитону скитаться по шахтам Донетчины, и вообще вся эта бесприютность бедницкого житья-бытья. Все должно пойти по-другому: ведь со старым режимом покончено, и пришли Свобода! Равенство! Братство! И путь в широкую жизнь теперь открыт для всех. Были бы у человека сила, смекалка, энергия и — творческий экстаз. Так он и сказал, не заботясь, чтобы друзья его верно поняли: да, да,  — творческий экстаз! Ведь на земле должен наступить рай! Каким он будет, этот рай, Флегонт не мог сказать точно, потому что и сам не умел еще его ясно представить. Но он был совершенно уверен, и “будьте уверены, хлопцы, и вы, что наступит этот рай, и вот увидите, очень скоро”.
        Все это были удивительные слова, они глубоко волновали всех троих собеседников и поднимали со дна души веру — хоть им и неясно еще было, во что именно следует верить…
        И Данила с Харитоном молча слушали разгоряченного друга.
        Революция! Разве это удивительное слово не вмещало в себя ответы на все, какие ни есть, вопросы?!

3

        Тем временем в доме Брылей каравай уже замесили, и теперь женщины, обсыпая друг друга барвинком, сажали его в печь, серьезно и торжественно заведя положенную для этого случая шуточную песню:
        Череватая вчиняла, горбатая помогала,
        Губатая місила, чубатая ліпила,
        Носатая в піч сажала, а красивая
        Та хорошая із печі виймала…

        “Красивая и хорошая”, — это пелось про рыжую Тосю.
        Иван с Максимом уже возвратились домой. Почетных гостей — всех кого следовало — они пригласили, но знамени не принесли. Андрей Иванов, руководитель большевистской организации “Арсенала” за приглашение поблагодарил, сказал отцам несколько прочувствованных слов о том, что считает их “отцами революции” — хоть оба они всю свою сознательную пролетарскую жизнь прожили людьми беспартийными. Но выдать им знамя заводского комитета отказался, заявив, что поскольку красное знамя является символом революции, то никому и ни по какому случаю во временное пользование выдано быть не может. Он сам, с надлежащим почетным эскортом, доставит знамя — благословить молодых пролетариев, вступающих в законный революционный брак. Иван с Максимом ушли удовлетворенные, однако по дороге, как обычно, славно поругались. Ссору вызвало разногласие: как понимать слова Иванова об “отцах революции”? Максим, со свойственной ему горячностью, настаивал, что “отцы революции” это те, от кого, значат, революция пошла. А рассудительный Иван ссылался на Карла Маркса и обстоятельно доказывал, что отцом революции является весь рабочий класс,
и слова Иванова потому предлагал понимать лишь так, что. Мол, они с Максимом являются “революционными отцами”.
        Впрочем, и Максим и Иван слишком сегодня устали и потому помирились очень скоро. Много ходить они не привыкли — куда больше пришлось им в жизни простоять у станка,  — а тут еще эти палки-посохи таскай за собою. Теперь они едва держались на ногах, обойдя половину Печерска да еще отмахав под Киев-второй к Василию Назаровичу Боженко… Дома они зашвырнули осточертевшие палки и с наслаждением уселись на завалинке передохнуть, не путаясь под ногами у женщин, хлопочущих у свадебного каравая.
        Человек практического склада, Максим сразу же углубился в подсчеты.
        Приглашено было человек тридцать, а хватит ли на всех хотя бы по одной чарке, даже если хлопцы расстараются на целое ведро? И будет ли чем закусить: достанется ли каждому хоть ломтик каравая?
        Правда, старый неписаный закон Рыбальской улицы гласил, что ежели приглашают тебя соседи на свадьбу, то должен ты понимать, что зовет тебя не сахарный магнат Терещенко, не хозяин пивоваренных заводов Бродский и не графиня Браницкая. Следовательно, позычай где хочешь, но приходи не с пустыми руками: неси сороковку или хотя бы мерзавчик, на худой конец — головку чеснока или баранку, чтоб закусить. Таранька тоже годится. Но удастся ли каждому призанять что-либо, ведь занимать-то приходится друг у друга? К тому же арсенальцы с момента революции — уже два месяца — заработанных денег не получали. Вот что беспокоило дотошного Максима.
        Впрочем, Максим утешал себя тем, что, конечно, приглашенные мужчины не одни выберутся на свадьбу, а в сопровождении жен, и хотя от этого будет за свадебным столом уже не тридцать, а шестьдесят гостей, однако жены, как известно, такие занозы, что каждая в лепешку расшибется, а перед другими непременно задаст форсу: из кожи вылезет вон, а что-нибудь раздобудет, завернет в платочек и, как искони в народе ведется, принесет свадебный подарок. Какое-нибудь яичко, пряник, а то и целую франзольку[4 - Старое киевское название французской булки. (Прим. переводчика)].
        — Ты как думаешь, сват? А?  — поинтересовался Максим мнением Ивана по поводу своих сложных расчетов, с особенным удовольствием нажимая на непривычное слово “сват”, которым он уже два часа назад заменил привычное за их двадцатилетнюю дружбу обращение “кум”; Иван и Максим крестили друг у друга всех детей.
        Но Ивану не было дел до забот своего расчётливого свата. В отличие от Максима, был Иван не практик, а идеалист — “человек не от мира сего”, как в гневе обзывала его Максимова Марфа, потому что своя Меланья характер имела тихий, никогда в гнев не впадала и ничего оскорбительного никому, даже мужу, сказать не могла. Теперь Ивана угнетали размышления совершенно иного, чем у Максима, высшего порядка. Его беспокоило будущее родного сына. И начинались его размышления, как всегда, издалека; о будущем — со времен минувших.
        — Ты посуди сам, Максим, вот послухай меня сюды!  — говорил он, грустно вздыхая.  — Какой была наша с тобой пролетарская жизнь? В молодости бегали мы по воскресным школам. Позднее “Искру” почитывали вот здесь, под кручей, за Косым капониром, Ты, правда, тогда больше на стрёме стоял, потому как не было у тебя в те поры склонности к чтению…Ты погоди, не вертись, не обивай завалинку задом! Что было, то было: я же не говорю, что ты и теперь недотепа — теперь ты ума набрался! A в те времена, скажем, когда старый Назар знамя нес, а жандармы его в нагайки взяли, разве ты подхватил знамя? Я знамя подхватил! Вот и след жандармский у меня на всю жизнь остался! Ты погляди, погляди, еще раз! Нет, ты погляди!
        Иван оскалился, сверкнув из-под усов бусинками зубов. Зубы у него были один к одному, будто ожерелье, но верхний ряд был как бы разорван: двух зубов не хватало.
        — Ножнами своей шаблюки, сукин сын, прямо в рот ткнул!.. Ну уж я ему двинул — раз пять или шесть…
        Максим почтительно закивал головой — он всегда почтительно кивал при воспоминаниях кума, потому что сам никакого увечья за революцию не имел.
        — Вот ведь как наша пролетарская жизнь зачиналась!..  — заметил Иван, не скрывая своей гордости.  — А они? Нынешняя молодежь! Что их за живое берет? Я ему, понимаешь, брошюру Ульянова-Ленина, а он, Данилка мой, Фенимора Купера тащит из библиотеки общества трезвости! О том, как скальпы с безвинных людей сдирать! Тьфу! Или еще синематограф этот придумали, будь он неладен: какого-то “Зигомара” смотри шесть серий, а потом еще и седьмая: “Зигомар не умер, Зигомар жив!” Что же это, зачем оно и к чему, скажи мне на милость?! А заспорь с ним: молоко на губах не обсохло, а тоже смеет на нас, паршивец, лаяться: “Меньшевики!” Да разве разбирается он, что есть меньшевик, а что — большевик и что такое настоящая социал-демократия?..
        Раз уж дело дошло до социал-демократии, от Ивана Брыля короче чем на час речи не жди. Это был его конек: пути развития российской социал-демократии давно волновали старого Брыля. И Максим смекнул, что пора принимать неотложные меры. К счастью, женщины в этот миг распахнули кухонную дверь — печь с караваем разогрелась, нечем стало дышать — и, открывая, громыхнули так, что в окнах зазвенели стекла. Этим воспользовался Максим.
        — Эй, бабы!  — крикнул он.  — Окна побьете! А стекло на Бессарабке семьдесят пять копеек! Да и каравай от такого грохота сядет в печи!..
        — А как же!  — сердито огрызнулась Марфа.  — Молчал бы там, пустобрех! Много ты понимаешь в караваях!
        — Сядет — как пить дать сядет!  — желая поддеть Марфу и вовлечь женщин в спасительную перепалку, ухватился за слово Максим.  — Вот и форточка у нас открыта. А если сквозняк в доме — каравай непременно снизу будет сырой! Тоже мне хозяйки. Никто и пробовать ваш каравай не захочет!..
        Женщины огрызнулись, но форточку все же закрыли.
        — Так вот как я понимаю социал-демократию, слухай меня сюды,  — снова начал Иван.
        — Давай перекурим, сват, что ли?  — предложил Максим,  — Чтобы нам после свадьбы горя не знать!
        Закурить под разговор всегда кстати, и они развязали кисеты, но как только Иван, затянувшись, выдохнул облако дыма и снова собрался заговорить, Максим схватил комок сухой земли и с крикам “А, киш-киш-киш” швырнул его в воробьёв, рассевшихся на грядке, недавно засеянной редискою.
        А тем временем, к счастью, начали сходиться и гости.
        Первым явился Фёдор Королевич — солдат 3-го авиационного парка Юго-Западного фронта, расположенного на постое тут же, на Печерске, на бастионах у Цитадели, неподалеку от лавры, кадровый арсенальский рабочий, призванный в армию в первый же день войны. Иван с Максимом встретили его на углу Московской и позвали старого приятеля разогнать солдатскую кручину за чаркою, и теперь Иван с места в карьер пустился яростно доказывать Королевичу, что социал-демократия — это есть одна партия — значит, на две части не делится, а значит, и не может такого быть, чтобы были и большевики — социал-демократы и меньшевики — тоже социал-демократы…
        Вторым пришел дядька Авксентий Нечипорук, возвратившийся с базара — на этот раз с Житного.
        Увидев свежего человека, да к тому же еще и солдата, дядька Авксентий приступил к Королевичу с другой стороны:
        — А не приходилось ли вам, товарищ землячок, слышать, как там дела обстоят в военных сферах?  — Дядька Авксентий очень любил новые слова, густо поплывшие в народ со дня революции, и употреблял их в разговоре для большей солидности.  — Как там в военных сферах полагают: нарежут крестьянам земли или не нарежут? И как вы сами, товарищ землячок, рассуждаете: сразу брать или, быть может, подождать, пока возвратится с позиции мой солдат, родной сын Демьян? Ведь, надо полагать, солдату, да еще при Егориях, пораненному за веру, царя и отечество, наделят земли побольше, чем прочим, которые в тылу! Только опять же — как можно ждать, раз с земельки уже пар сошел, и она даже подсыхать начала?
        На всех базарах Киева — и на Печерском, и на Владимирском, и на Сенном, и на Галицком, и на Бeccapaбке, и даже на Житном — Авксентий так и не получил ответа на свой вопрос.
        А земля и в самом деле подсохла, и помещики уже заканчивали сев яровых хлебов — на оборону.

        СВАДЬБА НА РЫБАЛЬСКОЙ

1

        Данила, Харитон и Флегонт управились со своими делами только после полудня, но зато успели выполнить всё.
        К общему удивлению, студентка Марина Драгомирецкая от приглашении не отказалась и приняла его восторженно. Она сказала, что с малых лет мечтала увидеть настоящую народную свадьбу, во всей ее самобытности и богатстве фольклора и этнографии. Узнав же, что свадьба будет не простая, а революционная, без попа и церкви, пылкая студентка обозвала Данилу и Тосю “аргонавтами”, Даниле долго трясла руку, а Тосю пообещала “зацеловать до смерти” и заявила, что имена Брыля и Колиберды непременно будут начертаны на мраморных скрижалях истории Украины.
        Хотя Марина окончила русскую гимназию и с детства воспитывалась в семье с прочными русскими традициями, изъяснялась она только на украинском языке и притом демонстративно, с вызовом, что бы все услышали это и либо сразу последовали ее примеру, либо, напротив, ринулись в непримиримый спор об украинско-русских взаимоотношениях. Идея защиты прав угнетенной и порабощённой украинской нации завладела Маринкой еще в шестом классе гимназии, в нелегальном украинском кружке, после чтения запрещённого шевченковскoгo “Кобзаря”. А целиком отдалась она служению этой идее с 28 февраля 1917 года, то есть с момента Февральской революции в России.
        Девичьей красотою Марина не могла похвалиться. Была она ростом выше, чем допускало ее сложение, и потому казалась долговязой. Ходила она, не заботясь о женственности, широким мужским шагом и при этом — тоже по-мальчишески — размахивала руками. Волосы стригла коротко, прическами себя не мучила и потому чаще всего бывала растрёпанной — с челочкой на лбу. Лицо имела широкое, скуластое и курносое, глаза китайского, косого разреза. Носила Марина, вопреки моде и правилам девичьей благопристойности, короткую, до колен, юбчонку, а кофточки шила из “шотландки” в красную и зеленую клетку. Была она яростной спортсменкой-велосипедисткой, и это давало лишний повод считать дочь уважаемого доктора Драгомирецкого “анфан террибль”, потому что ездить девушкам на велосипеде считалось в те времена неприличным.
        Заверив Данилу, Харитона и Флегонта, что она прибудет непременно, и ни в коем случае не опоздает,  — что было существенно, ибо опаздывала она всегда и всюду,  — Марина отсалютовала хлопцам рукой, вскочила на велосипед и исчезла в лабиринте печерских переулков. У Марины Драгомирецкой сегодня было запланировано еще множество неотложных дел: получить в центральной “Просвите”, на Прорезной для “Просвиты” печерской разнообразную литературу на украинском языке; на Святославской, в помещении высших женских курсов, выступить на митинге суфражисток и разгромить суфражистское движение за его безразличие к национальному вопросу; на Шулявке принять участие в учредительном собрании организации женщин-украинок и потребовать, чтобы женщины-украинки кроме кройки и шитья ввели в своей организации также изучение украиноведения; на Лукьяновке — в комендатуре лукьяновской тюрьмы — добиться от тюремной администрации проведения среди заключенных культурно-просветительной работы на украинским языке…
        — Ну и прыткая!  — удивился Данила, когда облако пыли, поднятой с немощёных печерских улиц закрыло велосипед Марины.
        Проворная! Меня переговорит!  — с почтением и даже с некоторой завистью согласился Харитон.  — Нам бы такую на “Марию-бис”! В два счета сварганили бы… что-нибудь такое…
        Флегонт промолчал, только зарделся и обогнал товарищей, чтобы они не заметили его смущения.
        На завалинке у домика Брылей друзья увидели ранних гостей. Харитон схватился за голову:
        — Мать-богородица, спаси нас и помилуй! Уже все наши “политики” собрались!
        “Политиками” заводская молодежь называла рабочих старшего поколения; собираясь вместе, они неизменно начинали обсуждать политические вопросы, затевали бесконечные споры, и не о чем-либо обычном, будничном, а непременно устремлялись вдаль — во всемирные, как говорится, масштабы. В течение часа или двух тематический круг суживался, и из общих рассуждений прорезывался наконец живой вопрос из жизни родной страны. Сперва такой вопрос рассматривался не иначе как с точки зрения его важности для судеб всей бывшей Российской империи, потом он трактовался применительно к Петрограду, как центру и столице страны, далее перебрасывался в Киев, и таким путем, где-то уже на третьем часу прений, спорщики добирались, наконец, и к себе на Печерск. И только тут спор разгорался в полную силу и страсти достигали своего апогея.
        — Европа! Азия! Америка! Африка! Австралия!  — кричал в эту минуту, размахивая кулаками, Василий Назарович Боженко, столяр-модельщик.  — Сегодня уже весь мир втянут в войну, раз и Соединенные Штаты встряли в эту заваруху! Кровь проливают крестьяне и рабочие, а капиталисты таскают один другого за чубы — кто больше в карман положит на нашей крови и слезах! Нам такая война ни к чему! А ты говоришь!..
        “Говорил”, конечно, Иван Брыль, самый заядлый полемист, готовый спорить с кем угодно, даже с самим собой.
        — Еще бы! Ведь ты уже три дня как записался в большевики! “Мир — хижинам, война — дворцам” — об этом, брат, я знал, еще когда ты пешком под стол ходил. Но ведь сам Карл Маркс учит, что все решают обстоятельства! А обстоятельства, брат, сейчас совсем другие. Вот слухай меня сюды, я сейчас объясню тебе все как есть…
        Старый Брыль отклонился назад, чтобы лучше видеть своего оппонента, и разгладил усы книзу — такова была его привычка. Василий же Боженко перестал махать кулаками, но принялся жестоко ерошить бороду — такова была его привычка.
        — Когда Россия была еще царской,  — поучительно начал Иван,  — то каждому дураку было ясно: пускай себе император проигрывает свою войну…
        — Ну, ну?  — подзадорил Боженко, дергая себя за бороду.
        — Вот тебе и “ну”! А теперь появилось, сказать бы, совсем новое обстоятельство: революция! Так и пойми ты, большевистская твоя голова, что если победу завоюет кайзеровская Германия, королевская Австрия и султанская Турция, то победят они революционную Россию. Одним словом — погибнет тогда революция в России! То какой же, спрашиваю я тебя, вывод должен сделать для себя рабочий класс?
        — Ну, ну? Какой, какой?
        — Ясно — какой: поосторожнее надо быть с лозунгом “война войне”, раз теперь такое обстоятельство…
        Боженко вскочил с места и снова замахал кулаками:
        — Так революция ведь у нас буржуйская…
        — Буржуазная,  — менторски поправил Иван.
        — Буржуазная! Так где же тогда совесть твоя? Ты что же, за Временное правительство министров-капиталистов?
        — Я, чтоб ты знал, против капиталистов еще с тех годов, когда ты про революцию и не думал! Временное правительство надо революционизировать и от буржуазной революции двигаться к нашей, пролетарской. Сам товарищ Ленин говорит, что необходимо мирным путем…
        — Так Ленин же это не о войне говорит, а о том, как власть брать Советам в свои руки!  — отозвался солдат Королевич, а Боженко подскочил вплотную к Ивану, будто собирался схватиться c ним врукопашную.
        — Ты что ж, сукин сын, меньшевизм разводишь, “революционное оборончество”? Тьфу!
        Разъяренный Иван тоже вскочил с завалинки:
        — Так, по-твоему, выходит, что я меньшевик? Это ты хочешь сказать мне,  — матери твоей сто чертей?! А кто же тогда революцию начинал? Разве не мы, киевские пролетарии?
        — Правильно, Ваня! Верно, Иван Антонович!  — закричали “политики”, и громче всех кум Максим.
        Все они были потомственными киевлянами и от пролетарской гордости за родной город отказываться не собирались. Где “Союз борьбы” — еще с тысяча восемьсот восемьдесят седьмого года — начал распространять идеи единства рабочего класса? В Киеве, на заводах. Да сам Владимир Ульянов-Ленин в своей брошюре “Умирающее самодержавие и новые органы народной власти” в пример всему русскому пролетариату поставил именно пролетариев-киевлян. Где впервые после Парижской коммуны была первая в мире пролетарская республика — пускай только пять дней? В Киеве, на, Шулявке, в Политехническом институте. Чьей кровью, как грозовым ливнем среди лета, затопили эту республику? Кровью киевского рабочего класса… А забастовки? И при старом режиме были, и теперь.
        Забастовки действительно потрясали сейчас Киев, как лихорадка. За два месяца после Февральской революции бастовали уже и металлисты на больших заводах — Гретера и Криванека, и “Южно-Русском металлургическом”, и печатники всех городских типографий, и сапожники с фабрики Матиссона, и табачники Соломона Когана, и пивовары Бродского и Калинкина, фешенебельные конфекционы Кругликова, Рабина, Сухаренко, Эрлиха и Френкеля, бастовали даже огромные, на тысячи рабочих, мастерские военного обмундирования Юго-Западного фронта на Печерске и на Демиевке.
        — Молодчаги портные!  — кричал кто-то.  — И где это ты, Вася, столько молодцов заплаточников да штопальщиков набрал?!
        — То не я,  — скромно, но с достоинством отвёл похвалу Боженко.  — Мое дело как члена Центрального бюро профсоюзов — коллективные договоры. А забастовочным делом руководит Смирнов.
        — Это какой же Смирнов? Тот, который меньшевик, тот, который эсер, или, может, тот, который вовсе беспартийный?
        — Который большевик, конечно. Иван Фёдорович. Закройщик. В подмастерьях у Френкеля был. А учился у мадам Дули на Подоле…
        — A!  — обрадовался Иван Брыль.  — От мадам Дули! Значит, Ваня-маленький? Господи боже мой! Так это ж наш заядлый рыбак. У него еще своя рыбацкая сижа была под Аскольдовой могилой, ближе к Амосовскому парку, как раз там, где и мы с Максимом ловим! Боже мой! Вот этаких судаков он на удочку брал! Значит, возвратился уже из ссылки? А я и не знал… Максим! Помнишь нашего Ваню?..
        — Еще бы! Ваня-маленький, невзрачный такой!
        В кружке захохотали: сам коротышка, Максим показывал рукой от земли так низко, что если бы это было правдой, то Иван Федорович Смирнов должен бы оказаться лилипутом.
        Разговор разгорался все жарче, теперь должны были политься бурной рекой воспоминания,  — и свадьбу, верно, пришлось бы откладывать до другого раза, если бы в эту минуту общим вниманием не завладело новое событие.

2

        Калитка распахнулась, и во двор вошли трое.
        Впереди шел человек в солдатский гимнастерке без погон — теперь, на третьем году войны, так ходила почти половина населения бывшей Российской империи. Он держал древко со знаменем, свернутым и перевязанным шнурами. Двое других были одеты по-рабочему, но празднично: у одного выглядывала из-под пиджака украинская вышитая рубашка, а у другого — русская, под пояс. Сапоги у всех троих были со скрипом на весь квартал.
        Знаменосец — стройный, жилистый, лет под тридцать — был по-военному подтянут и видом суров.
        Это был Андрей Иванов.
        Ассистентами при знамени были арсенальцы: Фиалек, председатель польской секции киевских большевиков, и Косяков — председатель завкома “Арсенала”.
        — Андрей!  — обрадованно зашумели все.  — Здорово, Иванов!
        Андрея Иванова, хоть и появился он в Киеве лишь с год назад, хорошо знали не только на “Арсенале”, где он работал токарем, но и на всем Печерске: до революции — как организатора тайных собраний на берегу Днепра, а со дня революции — как руководителя арсенальских большевиков и председателя Печерского районного комитета большевистской партии. Батрацкий сын из-под далекой Костромы, затем чернорабочий на Московско-Курской железной дороге, далее токарь на механических заводах в Москве, он был призван в армию в самом начале войны и воевал, пока не получил чахотку в Мазурских болотах. После госпиталя, как специалист-токарь по металлу, Иванов был отозван на военные заводы и вместе с командой питерских путиловцев и московских, от Ралле и Дука, квалифицированных металлистов прибыл на киевский “Арсенал”, в кузницу оружия Юго-Западного фронта.
        Иван и Максим бросились к Иванову:
        — Принес-таки! А мы уже побаивались, что…
        — Ура!  — завопил Харитон, обрадованный вдвойне: неугомонных “политиков” Андрей Васильевич в два счета поставит на место!..
        И верно: все сразу пошло по-другому. Иванов со знаменем очутился в центре. Его окружили и стар и млад. Женщины оживленно двинулись на крыльцо из кухни, а за женщинами, словно из мешка, сыпанули многочисленные малыши — брыленки, колиберденки и прочие, соседские. С улицы тоже повалил народ: соседи и прохожие, незнакомые люди. Забор и ближние деревья воробьиною стаей усыпала печерская детвора. Похоже было, что сейчас в маленьком дворике Брылей должно произойти некое выдающееся историческое событие мирового масштаба.
        А впрочем, так оно и было. Сын всеми уважаемого слесаря-разметчика Ивана Антоновича Брыля, молодой арсенальский слесарь Данила женился на девице Антонине, дочери столь же известного арсенальца Максима Колиберды, а Данька с Тоськой знали все на Рыбальской, Кловской и Московской — в сторону Днепра, а в сторону суши — до Черепановой горы и Бессарабки. И отчаянные Данько с Тоськой женились, впервые в истории Печерска, а быть может, кто ж его знает, и впервые в истории всего человечества, без церкви и попа, “на веру”, но — законно. Ибо красное знамя революции,  — а революция ныне и была верховным законом,  — должно было благословить на дальнейшую счастливую жизнь первую революционную рабочую семью. Так разве это было событие не всемирного значения?
        И, как бы в подтверждение этому, за углом Московской улицы громко грянули трубы духового оркестра. Грянули так призывно и победно, словно ведя колонну на смертный бой против ненавистного врага.
        Это был чудесный подарок молодоженам и их старым родителям от арсенальских большевиков. Сразу смекнув, какое выдающееся значение может возыметь подобный акт гражданского революционного самосознания, Иванов быстро сбегал в 3-й авиационный парк, партийная организация которого всегда действовала в согласии с арсенальцами. Музыканты-авиапарковцы охотно откликнулись на призыв представителя рабочих, и оркестр — в полном комплекте — немедля двинулся приветствовать революционную рабочую семью и служить ей руладами своих валторн и грохотом барабанов для свадебной пляски вокруг традиционной свадебной кадки.
        Четко отбивая шаг, оглашая Печерск могучими звуками геликонов, выводя боевую, на пролетарской крови родившуюся рабочую песню “Вышли мы все из народа, дети семьи трудовой”, оркестр киевских авиаторов, прославленный героическими подвигами на фронтах войны, маршем вышел на Рыбальскую, к забору домишек Брыля и Колиберды.
        — Мир — хижинам, воина — дворцам!  — приветствовали оркестр дружным визгом мальчишки, потому что на красном знамени, которое принял 3-й авиапарк в день свержения самодержавия, как новый боевой революционный штандарт, были вышиты золотом именно эти слова “Мир — хижинам, война — дворцам!”
        Огромная толпа народа хлынула за оркестром и затопила всю Рыбальскую до самого спуска на Собачью тропу.
        Оркестр отыграл и умолк на виртуозном пассаже кларнетов при последних словах: “Если ж погибнуть придется в тюрьмах и шахтах сырых, дело всегда отзовется на поколеньях младых”, — и на улице стало так тихо, словно вокруг и вовсе не было людей.
        А притихли все потому, что в тесном дворишке Брылей началась торжественная церемония родительского благословения.
        Старший боярин Харитон суетился в толпе, наводя порядок и приготовляя все как нужно:
        — Дружки, сюда!  — кричал он.  — Становитесь в ряд, в ряд! А где же невеста? Тоська где? Антонина Максимовна, ну как вам не стыдно? Куда вы запропастились? Становитесь сюда. Да что ты ерепенишься? Ты же невеста! Да имейте же совесть, товарищи! Подвиньтесь, дайте дорогу родителям! И грядки с рассадой не топчите! Тьфу! Бей тебя сила божья! Вот народ!  — Он в отчаянии схватился за голову.  — А где же кадка? Разве можно свадьбу без кадки? Счастья и хлеба молодым — чтоб на всю жизнь хватило! Флегонт! Ступай, тащи кадку! Да не от Брылей, у Брылей маленькая, от Колиберды кати: в ихней кадке сам дядька Максим утопиться может!
        Молодые уже стояли посредине, и Харитон связывал им руки платком, затягивая чуть ли тройной морской узел.
        Данила и Тося склонили головы и потупились, отводя глаза от людей. Данила даже похудел от волнения. Тоси и вовсе светилась от бледности — и теперь было ясно видно, что веснушки покрывают все ее лицо, шею и плечи. Она поглядывала исподлобья, будто котенок, загнанный собаками на забор.
        Иван стоял с Меланьей, Марфа с Максимом. И у Марфы и у Меланьи на вышитых петушками рушниках лежали круглые буханки, присыпанные солью,  — как снаряжают в дальнюю дорогу. Мамы уже не утирали слез, были заняты руки, и слезы вольно катились по щекам… За всеми хлопотами им за весь день так и не дали выплакаться, как надлежит матерям, когда они отпускают детей своих в самостоятельную жизнь. А уж как хотелось бы им, сердечным, наплакаться: без молитв, без креста благословляли они кровь и плоть свою в трудный жизненный путь…
        Иван и Максим стояли важные и торжественные. Они тоже переживали всю сложную гамму родительских чувств, но были проникнуты и сознанием величия и значительности акта, который решились совершить.
        Важные и торжественные, в праздничных пиджаках и чистых рубахах, с аккуратно причесанными волосами, они не знали, куда девать свои руки. Треклятые руки то приглаживали усы, то одергивали пиджаки, то лезли в карман и доставали кисет, тут же поспешно пряча его обратно,  — и снова болтались без всякого толка. Руки у обоих были натруженные, мозолистые, с шершавыми ладонями,  — такие проворные и умные в работе и такие неуклюжие сейчас, без дела.
        Позади родителей со сдернутым знаменем в руке расположился Андрей Иванов, Фиалек и Косяков — почетный эскорт — стояли с двух сторон, вытянувшись как на вахте у знамени, на котором было начертано “Пролетарии всех стран, соединяйтесь!”.
        На улице воцарилась тишина, только женщины потихоньку охали и причитали — как же это невенчанными и без креста женятся христианские деточки, Тоська с Данилой?
        — Ну, детки…  — начал Иван Брыль.
        В ту же минуту Харитон потянул за белый платок, связывающий молодых, и Данила с Тосей рухнули на колени.
        Андрей Иванов распустил шнур и начал развертывать полотнище знамени. Он склонил древко, и стяг стал словно бы стекать красными струями из его рук к земле. Лучи низкого солнца обагряли знамя и искрились самоцветами в золоте новенького позумента.
        Иван Брыль замялся. Все, что от века произносилось отцами и дедами при благословении, было уже, пожалуй, некстати,  — но что же нужно говорить по-новому, по-революционному?
        — Пришла ваша пора, детки,  — наконец сказал Иван,  — и полюбили вы друг друга, как те голубки. Не можем мы, старые родители, перечить против этого…
        Меланья с Марфой зарыдали во весь голос, но так и надлежало в этом случае матерям.
        — Помните же, дети,  — повысил голос Иван,  — что старые люди говорят: нет лучше друга, как супруга!
        — С добрым мужем и горе легче одолеть!  — спешно подбросил и Максим.  — Смотри же, Данько, и в лихую годину не бросай верную жену!  — И тут он вдруг вспомнил, как приходилось ему не раз сватать и благословлять в спектаклях любительского кружка.  — На счастье, на здоровье, на долгие лета! Дай боже вам на свете пожить, деток наплодить, а там и спаровать их, как сейчас паруетесь сами. Был ты, Данько, нареченный, а стал суженый. Была ты, Тося…
        Но Иван решительно отстранил его и выступил вперед.
        — Подожди, я старше тебя на два года, да и сын же мой, а твоя — только дочь…
        И теперь, перехватив в свои руки инициативу, Иван заговорил достойно и торжественно:
        — Запомни, Данила: родители лелеют дочку до венца, а муж жену — до конца!  — Он сурово посмотрел на макушку склонившейся перед ним головы сына, а затем перевел взгляд на стриженые космы Тоси, дрожащей от волнения и перепуга.  — А ты, Антонина, гляди: будь моему и супруги моей Меланьи Афанасьевны сыну верной женой, а детям его — доброй матерью. Будешь тогда и ты нам со старухой хорошей дочерью. Благословляю вас, дети мои, отцовским моим благословением и желаю вам…
        Тут Иван почувствовал, что сейчас и сам заплачет, потому что именно такими словами и его когда-то благословлял отец на женитьбу с Меланкой. Иван быстро наклонился, поднял Данилу, а из ним и дрожащую Тосю, трижды поцеловал каждого в губы, затем — еще раз в голову, а Данила и Тося приникли к его шершавой мозолистой руке.
        Потом Иван передал детей Максиму — для того же обряда. А уже Максим — и Меланье с Марфой.
        Меланья с плачем приникла к Даниле, нежно обняла Тосю. Марфа, строгая и торжественная, перецеловала детей крепко, коротко, по-мужски. Но обе они при этом крестили детей и сердито поглядывали на мужей, таких уже непримиримых революционеров,  — чтоб им ни дна ни покрышки!
        Данила с Тосей снова упали на колени, едва живые от волнения.
        А старый Брыль, взяв знамя из рук Иванова, высоко взмахнул полотнищем и накрыл склонившихся перед ним детей,  — так что их не стало и видно под красным знаменем.
        — Пускай же вас на всю жизнь и на все дела благословит наше красное знамя, как мы вас благословляем…
        Иван поцеловал краешек знамени и сунул древко Максиму. Максим тоже поцеловал, но ничего сказать не смог: он истекал слезами, и суровая Марфа ласково утешала его.
        — Ура!  — закричал Харитон.
        — Ура!  — покатилось со двора на улицу, а с улицы Рыбальской — на улицы Кловскую и Московскую и на Собачью тропу.
        Оркестр авиаторов грянул туш.
        Тут выступил вперед Андрей Иванов. Подхватив знамя из рук Максима, он взмахнул полотнищем над молодыми, над родителями, над всей толпой гостей.
        — Товарищи!  — выкрикнул Иванов.
        Ему нужно было подняться на какое-нибудь возвышение, но рядом была лишь кадка, которую прикатил Флегонт, и Иванов стал на свадебную кадку.
        Люди придвинулись: всем было интересно, что скажет по такому поводу большевистский “главковерх” на Печерске.
        Иванов сказал коротко.
        — Данила и Тося!  — сказал Иванов.  — Делайте в вашей жизни все только так, чтобы быть достойными красного знамени.
        — Ура!  — заорал Харитон.
        — И слава вашим родителям, которые подняли на благословение знамя революции!
        — Слава!  — грянули все.
        Оркестр сыграл “Интернационал”.
        И тут люди зашумели, заговорили, и всё смешалось. Данилу и Тосю бросились обнимать и целовать, потом подхватили на руки, и они поплыли над головами в воздухе, на руках дружек и бояр. Некому было и полено бросить молодым под ноги — так и осталось неизвестным, кто же первый переступил через полено и кто, таким образом, станет первым в семье…
        И именно в то время, когда Данилу с Тосей в третий раз пронесли по кругу, у калитки опять возникла суматоха и во двор въехала на велосипеде студентка Марина Драгомирецкая.
        Она осталась верной себе — опоздала и на этот раз.
        Только велосипед под ней был как будто бы не прежний, сверкающий никелем, с сеткой над колесами, английский “дукс”, а какая-то рухлядь рижского завода, самой дешевой марки.
        — Неужели я опоздала?  — в отчаянии кричала Марина. Соскочив с велосипеда, она схватили Тосю в объятия и — как обещала — принялась “зацеловывать ее до смерти”.
        И тут выяснилось, что Марина явилась с подарком.
        В калитку, пара за парой, вошли двадцать парней и двадцать девушек — все в красивых народных одеждах: девушки — в корсетках и венках, парни — в вышитых рубашках: это и был прославленный хор печерской “Просвиты”. Бас, баритон и тенор — Данила, Флегонт и Харитон — по уважительной причине не смогли явиться на очередную репетицию кантаты “Слава Украине”, поэтому весь хор в полном составе прибыл к ним.
        Хор выстроился перед молодыми и грянул — да так, что и оркестр авиаторов не в силах был бы заглушить,  — кантату “Слава Украине”.
        — Вот это свадьба!  — ахнул народ.  — Да такой и у сына генерал-губернатора с дочерью графа Потоцкого не было!..
        Андрей Иванов подошел к студентке Драгомирецкой и от души пожал ей руку. Потряс руку Марины и Василий Боженко.
        — Ну, пани-товарищ!  — сказал при этом Боженко.  — Удружили! Спасибо вам от имени родителей и от всего рабочего класса!
        Тося бросилась к Марине, и теперь уж сама начала зацеловывать Марину до смерти.
        Дальше все пошло своим чередом. Молодых повели в комнату и посадили за стол — в красном углу, как раз против свадебного древа. Родители сели подле своих детей и напротив усадили Андрея Иванова, единодушно признанного посаженым отцом. Рядом — не то чтобы посаженой матерью, поскольку молодые годы и девичье положение того не позволяли,  — но все же почетной гостьей села панночка Марина Драгомирецкая. Женщины торжественно внесли каравай — два аршина длиной и полтора шириной,  — и, прикидывая в уме, принялись дробить его на малые ломтики, чтобы каждому хватило хотя бы отведать. Тогда и Харитон с Флегонтом внесли свое ведерко и начали разливать “оковиту”, не зная, как им быть, потому что ведра и на гостей не хватало, а тут прибавился еще целый оркестр да сорок парней и девушек из хора!
        Но Марина Драгомирецкая подала знак своим басам, и басы прямо в комнату вкатили бочонок самогона на три ведра и бочку пива — на десять ведер.
        Это, собственно, и была причина опоздания Марины на свадьбу, а заодно и секрет обмена велосипеда. Свой велосипед “дукс”, стоивший двести сорок рублей, Марина променяла на старую рижскую рухлядь,  — такому и новому красная цена полсотни,  — и в придачу получила самогонку и пиво.
        Теперь можно было начинать обряд обсыпания молодых барвинком, заводить свадебные песни дружек и причитания матерей.
        Пили самогон, пили пиво, кричали “горько”, и молодые целовались: Данила — торжественно, Тося — испуганно.
        Гости, которым не хватило места в комнате, расположились в саду, прямо между грядок с редиской и левкоями. Женщины, конечно, прихватили с собой кое-что: в узелках оказались — у кого пирожок, у кого ржавая селедка, а у кого луковица с хлебом. Юркие мальчишки уже неслись стрелой к лавре, к пани Капитолине с деньгами, что сунул отец тайком от матери, и назад — с сороковками, заткнутыми сердцевинами кукурузных початков.
        Оркестр и хор состязались по очереди: оркестр — танец, хор — веселую песню для передышки. За полечкой — “У сусіда хата біла”; после краковяка — “Ой що то за шум учинився”.
        Вокруг кадки отплясывали сначала дружки с боярами, потом — вся молодежь, а там и старики — “ударили лихом об землю” — уже попозднее, конечно, когда солнце село за Черепанову гору, на землю опустились сумерки, и в широком небе над Печерском засверкали весенние звёзды.
        Понятное дело, прежде чем ринуться в пляс, старшее поколение залихватски, в неимоверно быстром темпе, исполнило в два голоса “Кинем об землю лихом, журбою…”. А когда утомила пляска, полились в очень уж замедленном темпе и традиционная “Не осенний мелкий дождичек” и “Реве та стогне…”.
        Гуляли сегодня не горькие обитатели нищенских хибарок на бедняцкой пригородной окраине, а веселые хозяева всего движимого и недвижимого добра на земле.
        И только на балконе четвертого этажа мавританского дома не было в эту ночь веселья.
        Старый доктор Драгомирецкий стоял там выше всех, в отчаянии сжимая голову. Завтра в восемь — утренний обход в больнице, а он все еще, далеко за полночь, не может уснуть. Он уже пил валерьянку, нюхал соль — ничто не помогало. Разве заснешь, когда на десять кварталов окрест стоит дикий шум и гам? Какое вопиющее нарушение правил общественной тишины и покоя! Нет и нет! Этого модного ныне заигрывания с плебсом доктор Драгомирецкий никогда не признает. Хотя, конечно, и барское пренебрежение к народным низам и, тем паче, угнетение их доктор также категорически осуждал.
        А впрочем, нужно быть честным с самим собой. Один раз в жизни — было это, конечно, еще в молодости — и доктору Драгомирецкому довелось войти и самое тесное соприкосновение с простолюдином, приобщиться, так сказать, к хождению в народ. И как тяжело расплатился за это и он сам и… народ. Даже вспоминать неприятно, но, что поделать, должен помнить, к этому обязывала присущая ему склонность к бескомпромиссному самокритицизму.
        В те далекие годы был Гервасий Аникеевич гимназистом четвертого класса, жил с покойными родителями на Соломенке и увлекался Луи Буссенаром, Луи Жаколио и Майн Ридом. А в том же дворе в подвале, проживал шустрый сорванец по имени Василько — фамилии его доктор Драгомирецкий никак не мог припомнить. Гимназист Гервасий, сознавая свой долг культуртрегера, читал, конечно, этому Васильку и “Всадника без головы” и “Последнего из могикан”. Впрочем, если говорить правду, может, это и были самые лучшие минуты во всей жизни Гервасия Аникеевича. Мальчики мечтали вдвоем — восхищались, ужасались и, обуреваемые всеми страстями смертных, переживали вместе с героями книг все необычайные приключения в прериях и пампасах; скакали на мустангах, бросали лассо, швыряли бумеранги, стреляли из винчестеров и даже снимали томагавками скальпы. Одним словом, было принято твердое решение: бежать на привольную жизнь в Америку, в страну Больших озер. И бежали… А что вышло? В Боярке “американцев” сняли с поезда. Василька отец выпорол ремнём. Какой ужас! Какая дикость и грубость! А Гервасию не купили велосипед, обещанный за
переход из четвертого класса в пятый. И, понятно, ему запретили не только водиться, но даже встречаться с этим зловредным Васильком. Так Гервасий Аникеевич с той поры и не видел своего приятеля детских лет; в том же году Драгомирецкие переселились с Соломенки на Печерск.
        Доктор Драгомирецкий решил принять двойную дозу веронала, чтобы соснуть хоть часок. Он покинул балкон, плотно прикрыл за собой дверь и опустил тяжелые шторы.
        Знай он, что дочь его именно там, в самом центре всех этих непристойных событий, и к тому же является их активной участницей — ценою подаренного отцом велосипеда,  — бедного доктора несомненно хватил бы кондрашка.

3

        “Политики” оставались верны себе и на свадьбе.
        Один за другим они выходили из душной комнаты, из-за свадебного стола и присаживались на завалинке, чтобы “перекурить”. На этот раз беседа началась не с высокой политики, а с соображений по поводу перспектив рыбной ловли,  — какою будет она после нынешнего наводнения. Такой высокой воды не помнили даже и старожилы: вода достигла Контрактовой площади на Подоле, усадьбы Выдубецкого монастыря за Теличкой и заливала Дарницу.
        Пересуды начались, как обычно, с воспоминаний о том, как Иван вытащил сома на восемь пудов, и как перед Максимом мелькнула щука в два метра длиною. Жаловались, что в старые времена рыбы в Днепре было видимо-невидимо, а теперь и Днепр уже не тот и рыба стала не та…
        Подсел к рыбакам и Андрей Иванов: долг посаженого отца был им исполнен. К бессловесной рыбе Иванов был равнодушен, однако к разговору с людьми его всегда влекло непреодолимо. До революции Иванов никогда не обедал дома, на квартире Дюбина, где он жил, а непременно отправлялся на Бессарабку, в чайную Германовского, где арсенальцы кредитовались до “получки”: тут можно было свободно покалякать, сея исподволь зёрна большевистского протеста, а в закоулке за буфетом хранились и кое-какая литература для собеседника, проявляющего особый интерес. Появлением Иванова немедленно воспользовался дядька Авксентий Нечипорук, зная, что этот арсенальский большевик имеет среди рабочих непререкаемый авторитет.
        — А вот вы, товарищ главный рабочий,  — начал Авксентий, ловко встревая в разговор о способах рыбной ловли. Ответьте мне толком, спасибо вам за самый главный вопрос!.. Будет революция наделять крестьян землей или не будет? А?
        Все повернулись к Иванову.
        Иванов поправил пояс с солдатской бляхой и не спеша сказал:
        — Что же, товарищи, если спрашиваете, я отвечу…
        — Ну-ну?  — Авксентий приподнялся на завалинке — так не терпелось ему услышать наконец ответ.
        — Не будет наделять!  — сказал Иванов.
        Авксентий ахнул:
        — Как? Революция да не даст хлеборобу земли? А вот мой Демьян пишет мне с фронта…  — он торопливо начал шарить по карманам, отыскивая письмо Демьяна.
        — Революция,  — сказал Иванов,  — всякая бывает. Бывает для буржуев, бывает для трудового народа. У нас, дяденька, да будет вам известно, революцию буржуи прибрали к своим рукам. Буржуазная выходит у нас сейчас революция. И трудовому народу — что рабочему на заводе, что крестьянину на земле — долго еще придется бороться за свои права! И пока мы, рабочие и крестьяне, не возьмем власть в свои руки, до тех пор…
        — Так надо же ее брать, власть то — есть!  — чуть ли не закричал Авксентий.  — Почему же вы, заводские,  — передовой, сказать бы, элемент, у вас всякие есть партии,  — не возьмёте ее в городе, а тогда бы и мы у себя на селе? Вот и мой Демьян…  — он замахал письмом Демьяна, которое наконец нашел в кармане.
        — А потому,  — снова спокойно сказал Иванов,  — что очень к слову вспомнили вы, дядька, о всяких партиях. Партий действительно развелось много, а согласиться между собой они не могут. Вот, например, наша партия, партия большевиков, прямо говорит: землю крестьянам немедленно и безвозмездно, без выкупа! А вот, скажем, меньшевики, так они…
        — Большевики, меньшевики!  — заволновался Иван Брыль, который как раз появился из дому, покинув свадебный стол: отцовские обязанности, конечно, дело серьезное, но разговор на завалинке притягивал его неодолимо.  — Опять двадцать пять! Для рабочего класса должна быть одна партия — социал-демократическая, и баста!
        Боженко вдруг грозно двинулся на Ивана Брыля.
        — И правда!  — закричал Боженко, размахивая кулаками.  — Ты, Иван, брось дурака валять! Партийное дело — это тебе не девка на посиделках! Увиваешься вокруг, сукин сын: красивое словцо подбросишь, и поцеловать норовишь в закоулке, и рукам у пазухи волю даешь, а как сватов засылать — так тебя нету!  — Боженко надвигался на Ивана, угрожающе размахивая руками.  — Ты почему беспартийным живёшь, сукин сын? Ты что, спекулянтка с Галицкого базара или обыватель с Крещатика?
        — Да ты не того… ты не очень!  — попятился Иван, уклоняясь от рук Боженко.
        — Ты почему, старый черт,  — Боженко ухватил-таки Ивана за сорочку,  — в партию не вступаешь? В нашу, пролетарскую партию социал-демократов большевиков?
        — А ты разве давно записался? Двух месяцев еще нет!  — Иван старался оторвать цепкие пальцы Боженко от праздничной сорочки.  — Почему же ты, умник, раньше не вступил?
        — Потому, что дураком был. А теперь поумнел, когда меньшевистские провокаторы продали нас министрам-капиталистам.
        — Оставь, Василий!  — хохотал Иванов.  — Разве в партию силком загоняют? Смотри, ты у него пуговицу оторвал!
        — Я не силой, я сердцем своим говорю. Таких, как он, рыбаков, за глотку надо брать, чтобы в голове ясно стало! Пускай скажет, старое чучело, вступит он в нашу партию или нет?
        Но тут Иван Антонович ловко вывернулся, ухватил Боженко за плечи и быстро завернул ему руки за спину; он таки был покрепче Василия Назаровича. Но и Боженко сумел извернуться и сам перехватил руки Ивана: он был все же попроворнее.
        Смех покатился в кружке “политиков”, а Брыль и Боженко схватились “на пояски” и начали валить друг друга с ног.
        — Ах, ты ж, пацан — кряхтел Иван.
        — Морока нам, пацанам, с вами, старой гвардией!  — кряхтел и Василий.
        Боженко был немногим моложе Ивана Брыля, но за плечами у него тоже были и забастовки, и демонстрации, и кровавый пятый год, и тюрьма, а на плечах — рубцы от казацких нагаек. Они боролись. А толпа “политиков” и рыбаков сразу же превратилась в заядлых “болельщиков”: французская борьба всегда пользовалась успехом на рабочей окраине.
        — Тур де бра!  — подавали советы из толпы.  — На нельсона его бери! Он — мост, а ты ему — под плечо! Э, нет, постой,  — подножку нельзя! Запрещенный прием!  — Болельщики были горячи, однако справедливы.
        А в небе уже померкли звезды: была поздняя ночь. С Днепра потянуло прохладой, а из печерских садов — душистым ароматом молодой зелени. В комнате гремел бубен, звякали цимбалы, высоко и тонко выводила скрипка. Играли краковяк.
        За углом, через четыре двора от дома Брылей, под дверью мавританского домика стояли Марина и Флегонт. Марина говорила: “Ну, всего доброго!” — и делала два шага к двери, но Флегонт в эту минуту кричал: “Минуточку, товарищ Марина, а как же”… И Марина останавливалась, чтобы закончить разговор. Потом: “Ну, будьте здоровы”, — говорил Флегонт и тоже делал два шага в сторону, но тут восклицала Марина: “Подождите, Флегонт, а как же…” — и снова продолжалась беседа. А поговорить было о чем — оба были активными членами печерской “Просвиты”, и, раз есть зацепка, толковать можно сколько угодно. А расходиться не хотелось обоим…
        Музыканты, наконец, оборвали бешеный темп краковяка, стало тихо, совсем тихо, и тогда — тоже тихо — девичьи голоса завели старинную свадебную песню — на счастье:
        Вже лужечки, бережечки вода пойняла,
        Молодую Антоніну журба обняла,
        Молоденькій Данило музики найма,
        Молоденькій Тосi тугу розважа
        Молоденькая Тося все плаче, рида, —
        Не плач, не плач, Тосю,  — тепер ти моя…

        Настало время проводить молодых в каморку. Старшая дружка уже приготовила гроздь красной калины — подать родителям завтра спозаранку в подтверждение того, что невеста соблюла свою девичью честь…

        КИЕВ

1

        А Киев отходил ко сну — была поздняя ночь.
        Затих гомон на центральных улицах, тихо стало в шумных парках на днепровских холмах, отгромыхал последний трамвай, изредка где-то вдали постукивали по мостовой колеса фаэтона.
        Киев спал.
        И только песня не спала в притихшем на ночь городе.
        Песня возникала то тут, то там, на сорока киевских холмах и в оврагах высокого берега, на просторных площадях и в изогнутых тесных переулках, меж многоэтажных каменных домов и в уютных палисадниках подле приземистых хибарок. Песня звенела и в овеянном ветрами старом городе на горе, и на привольной степной Шулявке, и в удушливой тесноте Подола, и за мрачной Батыевой горой, и на Соломенке, и на Демиевке, и звонче всего — над необозримой поймой Днепра, над тихими водами могучей реки.
        И была песня разнотонна и разноголоса — город пел на разные голоса.
        В лавре, в капличке, что приткнулась у древних киевских пещер, над мощами всем известных и над мощами даже богомольцам неведомых великомучеников, полсотни молодых послушников, которым и до пострига было далеко, а до принятия схимы лежал длинный путь испытаний и искушений,  — юными, но уже смиренными голосами выводили в унисон на предутренней службе сорок раз, а потом еще и еще по сорок раз — “господи, помилуй; господи, помилуй; господи, помилуй…”. Молодым послушникам было каждому не больше чем по двадцати одному году: их ровесники были уже взяты на фронт, на войну,  — но послушничество в монастыре освобождало их от призыва в армию.
        А рядом, только тесный проезд перейти, однако за двойными стенами — монастырскими крепостными и крепостными военного ведомства,  — в бастионе петровских времен авиаторы, бортмеханики и техники подразделений 3-гo авиационного парка Юго-Западного фронта коротали солдатские ночи за песней, родившейся на полях битв трехлетней изнурительной, войны. Они пели: “Спите, орлы боевые, спите с спокойной душой…”
        Но это не была песня ко сну, после которого придет веселое пробуждение к новому дню труда, радостей и забот. Это торжественное песнопение возвеличивало подвиг и увековечивало память погибших боевых друзей, это была скорбная песня над братской могилой неизвестных солдат.
        И уж вовсе безутешно-тоскливая лилась песня из-под печерских круч, из мрачной теснины между Черепановой горой и Собачьей тропой,  — словно пели ее где-то в глубине, в самых недрах земли, в преисподней, навеки проклятые и навеки не прощенные грешники.
        Эта песня также пришла с фронтов войны, но с другой, вражеской стороны фронта — из-за реки Збруч, и лилась она теперь из-за колючей проволочной ограды, из выстроившихся шпалерами деревянных приземистых бараков — из лагеря военнопленных. Это была песня “Чуєш, брате мій, товаришу мій…”, и пели ее галичане из легиона “сечевых стрельцов”, украинского военного формирования австро-венгерской армии цесаря Франца-Иосифа. Они люто сражались, когда перед ними был царь, а позади — цecapь, и царь люто угнетал украинский народ, а цесарь дал клятву — деус вобискум![5 - Бог с вами.] — после этой войны никогда не притеснять более украинцев- русинов, если, конечно, его цесарское войско добьется победы над царем. Но они не захотели воевать, когда царь был свергнут, и на русский берег Збруча пришла, как говорили, свобода,  — и тогда они добровольно пошли в плен к братьям-украинцам на русскую сторону, воодушевлённые мечтой объединить, наконец, веками разъединенный, обездоленный и униженный родной украинский народ. Но пленников посадили здесь за колючую проволоку и держали под особо строгой охраной, в особом
концлагере для выполнения особо тяжелых принудительных работ…
        Теперь они выводили припев: “Чуєш кpy, кру, кру, в чyжинi умру…” И была это в самом деле очень грустная песня, ибо пели они ее в своей родной стороне, которая, однако, оказалась для них чужою… Это была горестная песнь невыразимой трагедии украинского парода, тело которого веками рассечено было границами нескольких держав.
        А с далекого Сырца, с другого конца огромного города, словно печальное эхо, доносилось: “А вже років двісті, як козак в неволі, по-над Дніпром ходить, викликає долі”.
        Там, в этапных казармах Киевского гарнизона, украинская Центральная рада, которая поставила себе целью создать национальное украинское государство и готовилась объявить себя его первым правительством, извлекала из маршевых рот, направлявшихся на фронт для пополнения действующих частей, и задерживала всех солдат русской армии — украинцев по происхождению. Центральная рада собиралась объявить этот контингент первой вооруженной силой, которой и надлежало скрепить своими штыками притязания украинских сепаратистов.
        Солдаты-маршевики, украинцы по происхождению, пели — “Гей, вийди, доле, із води, визволь, визволь, серденько, із біди”, — но будущего своего они никак не могли себе представить.
        А впрочем, вслушиваясь в многоголосую киевскую песню в эту апрельскую ночь 1917 года, внимательный наблюдатель понял бы всю противоречивость украинской народной жизни…

2

        В самом центре города, на Владимирской, из широко распахнутых и не по времени ярко освещенных окон аудитории университета святого Владимира гремел ладный, хорошо спевшийся хор юных голосов. Исполнялась песня “Из страны, страны далекой, с Волги-матушки широкой”. Пели студенты, и они действительно только что возвратились с Волги, из города Саратова, куда в первый год войны, под угрозой прорыва австро-немецкой армии на Киев, был эвакуирован университет. Вернули их теперь, после революции, не потому, что угроза прорыва отпала, а потому, что революция опрокинула все планы, правила, нормы царского примени — студенты снова собрались в стенах своей старой “альма-матер” на торжественный праздник и, вдохновленные безграничными перспективами революционного будущего, с особым увлечением и задором пели: “Первый тост — за наш народ, за святой девиз — вперед!”
        А за Галицким базаром, на далекой Шулявке, где не было еще электрического освещения, а светили, шипя и потрескивая при порывах ветра, газово-калильные фонари “чудо двадцатого века”, — в эту позднюю пору далеко раскатывалось эхо залихватского мотива, сопровождавшегося присвистом и притопыванием каблуков. Наигрывали “Семь сорок”. То парикмахер Мунька, обладатель оригинальной, согласно паспорту, фамилии Барон и семинарист Наркис Введенский, закрыв очередное собрание “Клуба киевских анархистов”, расходились но домам. С ними была Поля Каракута — девушка необычайной красоты, с двумя длинными светлыми косами и трагическим выражением глаз; из-за писаной красоты и этих светло-русых кос и обидел ее блестящий офицер-аристократ, адъютант командующего Киевским прифронтовым военным округом. С той поры и застыло вo взгляде Каракуты трагическое выражение, с той поры, не находя себе места, и начала она посещать киносеансы и танцы до утра в клубе “Мать-анархия”. Мунька Барон и Наркис Введенский приметили красотку и решили сделать из нее первую в Киеве девушку-анархистку.
        Не спал еще, как всегда в эту пору, и сад “Шато-де-флер” на склонах Днепра. В шантане “Шато” в прокуренном, задымленном зале звенели бокалы, стучали вилки, хлопали пробки от шампанского. Прапорщики и корнеты, с давным-давно просроченными фронтовыми отпусками, бледные с перепоя, с обезумевшими от “марафета” глазами, не сводили глаз с крохотной эстрады. На эстраде, на большом барабане, в коротенькой кисейной юбочке танцевала матчиш прославленная по всем киевским злачным местам “мадемуазель Матильда”. После каждого куплета она напевала “Смотрите здесь, смотрите там, понравится ли это вам?” — и при этом подбрасывала юбочку то спереди, то сзади. Очумелые прапорщики и корнеты дружно подхватывали: “Моя мама-шансонетка по ночам не спит” — и от полноты чувств постреливали из пистолетов в электрические лампочки на люстрах. За разбитую лампочку приписывался полтинник к счету, а за выстрел в связи с военным положением полагалось двадцать пять рублей штрафа.
        В это же время в небольшом, но комфортабельном особнячке на углу Караваевской и Кузнечной, в резиденции редактора киевской черносотенной газеты “Киевлянин”, главы монархического клуба “Двуглавый орел” Шульгина, того самого Шульгина, который уговорил царя Николая II отречься от престола в пользу брата Михаила,  — окна были плотно накрыты и ставни накрепко прихвачены болтами. Но до чуткого уха даже сквозь двойные рамы и толстые стены доносилось на улицу негромкое, но дружное пение. В столовой особняка, вокруг огромного овального стола уставленного бутылками шустовского коньяка “три звездочки”, нарезанными лимонами и чашечками кофе по-турецки, сидели тридцать три офицера в форме гвардейских полков. В числе тридцати трех полковников, подполковников, ротмистров и капитанов были: князь Шувалов, князь Куракин, граф Ностиц, граф Шембек, граф Гейден, граф Бобринский, молодой безусый герцог Лейхтенбергский, а также отпрыски влиятельных фамилий Балашовых, Потоцких, Браницких, Фальцфейнов, Скоропадских, Ханенок, Терещенок, Галаганов, десяток остзейских баронов и, наконец, адъютант, и старший офицер для особых
поручений при командующем Киевским военным округом — штабс-капитан Боголепов-Южин.
        Цвет гвардейского офицерства собрался со всего фронта в этот тихий особнячок на углу Караваевской и Кузнечной на экстренное совещание, целью которого было восстановить в России монархию и поставить царем если не Михаила, то хотя бы Кирилла Романова. Для начала было решено создать “Союз офицеров Юго-Западного фронта” с центром в Киеве, а царицу-мать без промедления вывезти из киевского царского дворца, из-под надзора киевского Совета рабочих депутатов, во дворец “Ливадия” в Крыму. Учредительный комитет “33” — так он себя наименовал — чувствовал себя сегодня особенно уверенно, ибо во главе армий ближайших Юго-Западного и Румынского фронтов, а также на левом фланге фронта Западного стояли такие боевые, заслуженные и преданные вере, царю и отечеству генералы, как Корнилов, Лукомский, Щербачев, Каледин и Деникин.
        Приняв решение, тридцать три офицера и одно гражданское лицо, владелец особняка и основатель первого после революции монархического союза, поднялись, вытянулись в позиции “смирно” и вполголоса исполнили: “Боже, царя храни!”
        А на далеком Подоле, над самой гладью словно заледеневших в ночном спокойствии волн разлившегося половодьем до самой Десны моря-Днепра, в недавно открытом клубе матросов Днепропетровской флотилии тоже еще горел огонь в окнах, широко распахнутых на пристань. Только что закончилось с неизбежным опозданием воскресное представление оперы “Наталка Полтавка”, осуществленное силами старейшего в Киеве любительского драматического кружка железнодорожников, и теперь происходила ночная репетиция клубного хора. Матросский хор готовился к празднованию Первого мая. Большевики решили выйти на демонстрацию своей общегородской колонной — отдельно от меньшевиков, эсеров и других буржуазных партий, и именно матросский хор должен был задать тон пению в большевистской колонне. Разучивали “Шалійте, шалійте, скажені кати…”[6 - Слова украинской революционной песни, широко известной в переводе на русский язык: “Беснуйтесь, тираны, глумитесь над нами…”.]. Могучая песня борьбы катилась над просторами днепровских лугов — от Наталки, через Труханов остров, до самой Выгуровщины.
        Песни над Киевом звенели и тут, и там — на Лукьяновке и в Голосеевке,  — но киевские улицы были уже пустынны.
        Киев спал.
        Только на углу Владимирской и Большой Подвальной, между Золотыми воротами с одной стороны и кафе “Маркиза” с другой, на маленькой повозочке, точнее — площадке на четырех колесиках, сидел инвалид без обеих ног. Рядом, прямо на мостовой, лежала перевернутая фуражка, и в ней — кучка медных и мелких серебряных монет. Безногий наигрывал на банджо и напевал песенку из репертуара Вяльцевой: “Белой акации гроздья душистые”. Это был известный всем киевлянам нищий Шпулька. В восемь часов его привозила сюда племянница Поля, девушка с длинными косами, и во втором часу забирала. Работал Шпулька только в вечерние часы: в эту пору чаще появлялись пьяные и было больше “чистой” публики, а пьяные и “чистая” публика, как известно, щедрее подают милостыню. Кроме того, днем у Шпульки были другие дела и другие хлопоты: безногий Шпулька возглавлял корпорацию киевских нищих. Это он определял — кому, когда и в каком районе побираться. Был он одновременно и весьма популярным среди всех гуляк ростовщиком, у которого всегда можно было перехватить сотню или тысячу под пятьдесят процентов месячных.
        Окно под самой крышей над кафе “Маркиз” было еще открыто, и оттуда, заглушая Шпулькино банджо, плыли нежные и страстные пассажи бетховенской “Апассионаты”. Играла курсистка Лия Штерн — студентка консерватории. На жизнь она зарабатывала, работая фармацевтом в аптеке напротив.
        Лия закончила форте, оборвала игру и закрыла окно: с Днепра потянуло предутренней прохладой.
        Шпулька тоже оставил струны своего банджо и спрятал инструмент в сафьяновый футляр. Через скверик от руин Золотых ворот приближалась девичья фигура с двумя косами, переброшенными через плечи. Племянница Поля шла забирать домой своего безногого дядю.
        Спускалась ночь, Киев спал и не спал — живой и чуткий: пение слышалось тут и там, и казалось, будто огромный, беспокойный лагерь прикорнул на часок, выставив многочисленную стражу охранять свой сон, и стража перекликается из конца в конец — “слуша-ай”, — охраняя покой, зорко наблюдая за коварными маневрами неизвестного, притаившегося врага. Песни охраняли сон столицы и словно убаюкивали ее. Киев был как бы окутан песней.

3

        Но, заглушая все песни, гремело над весенним Киевом соловьиное пение. Они смеялись и плакали, киевские соловьи, они захлебывались в страстном щелканье и выводили призывные рулады, они рассыпались мелкими трелями и замирали на низких нотах, и снова бросали в беспредельный, пронизанный зеленоватым сиянием лунного света простор звонкий, неодолимо влекущий, исполненный мольбы и победного триумфа призыв любви.
        Соловьи пели везде. И во влажной глуши оврагов над днепровскими обрывами — в чащах лозняка, держи-дерева и бузины; и в самом центре города среди хмурых каменных домов и величественных дворцов — в густой завязи весенних каштанов; и в темных закоулках под глухими заборами, где в эту минуту короли ночной улицы, налетчики, под дулами наганов раздевали неосторожного прохожего; вопли жертв не могли спугнуть соловьев.
        Но звонче всего соловьиное пение звучало над Днепром. Один начинал где-то у стен Выдубецкого монастыря, другой подхватывал на Аскольдовой могиле, а третий откликался у святого Владимира. И тогда, казалось, пел каждый куст сирени, каждая молодая травка, даже каждый камень на берегу…
        На Рыбальской теперь тоже пели лишь соловьи: свадебные песни давно отзвучали. Гости разошлись, молодые уединились в каморке в свою первую брачную ночь; прикорнули утомленные мамы, дружки, бояре и каравайницы. Но за столом в доме Брылей еще задержалось несколько человек.
        Они отодвинули свадебное древо в угол, смахнули крошки со скатерти и сидели тесно, склонившись над листом бумаги, разложенным на столе.
        Авксентий Нечипорук, Иван Брыль, Максим Колиберда, Андрей Иванов, Ипполит Фиалек, Василий Боженко и Федор Королевич писали солдату Демьяну Нечипоруку на позиции ответ на его письмо к отцу, Авксентию Нечипоруку.
        Они писали все вместе: Авксентий спрашивал, а кто-нибудь ему отвечал, другой прибавлял словцо от себя, третий подбрасывал и свое для ясности. Фраза ложилась на бумагу. И получалось так:
        “Революцию свершил трудовой народ — рабочие и крестьяне, одетые ныне в солдатские шинели. Но буржуи воспользовались неорганизованностью широких трудовых слоев и захватили государственную власть в свои руки… ”
        — Представляете, хлопцы,  — говорил Иванов, отрываясь от письма,  — что будет, когда власть в свои руки возьмем мы — рабочие и крестьяне?..
        Он говорил — “хлопцы”, несмотря на то что был здесь самым младшим, а все остальные — почти старики в сравнении с ним. Но, быть может, именно потому что все они были людьми трудной жизни и уже почти на склоне своих лет, то — когда возникала мечта — хотелось говорить с ними, как с юношами, которые только-только начинают свой жизненный путь. Ведь они своего еще не отмечтали…
        А слова тем временем длинными строчками ложились на бумагу:
        “Пользуясь тем, что пролетариат, опьянев от успеха, не сумел разобраться в громких фразах буржуйских прихлебателей, меньшевиков и эсеров, эти паразиты и предатели, разные соглашательские партии, хитро пролезли на плечах пролетариев и трудового крестьянства в органы молодой, пускай еще и не государственной, но классовой власти трудящихся — в Советы…”
        Боженко мечтательно откликнулся на слова Иванова:
        — Вверх тормашками тогда мир поставим — я это себе очень хорошо представляю! И первейшим делом — покончим с войной…
        А на бумагу ложились новые слова:
        “Война продолжается. И при Временном правительстве министров-капиталистов точно так же она остается грабительской империалистической войной…”
        — Прежде всего,  — мечтал и Ипполит Фиалек, возбужденно подергивая русую бородку,  — осуществим лозунг: “Заводы — рабочим, землю — крестьянам! ”
        На бумаге появлялись слова:
        “Земля, как и раньше, остается до сих пор у помещиков, а на крестьян, которые осмелились требовать ее себе, Временное правительство, как и царь Николай в свое время, посылает карателей-офицеров…
        Получалось вроде и не письмо солдату Демьяну на фронт, а целая прокламация.
        Иван Брыль также присоединился к мечтателям, но таков уж был его характер,  — заговорил рассудительно:
        — Непременно нас, ребята, потянет на мировую революцию. Право-слово, товарищи! Чтобы, значит, не только для нас, но и для всех трудовых людей на свете наступила свобода и восторжествовала программа социал-демократии. Вот слухайте меня сюды, я сейчас это вам точно скажу…
        Но непоседливый Максим Колиберда прорывался своим чередом, опасаясь, как бы старый побратим не заговорил всех до утра:
        — А как же! Чтобы нигде в мире не было ни банкиров, ни фабрикантов, ни помещиков…
        И тогда, сам по себе, возникал вывод из всего сказанного ранее в письме к солдату Демьяну:
        “Солдат, выходи из окопов! Говори: долой войну! Вызывай из немецких окопов немецкого солдата — он такой же рабочий и крестьянин. Пускай и он скажет: долой войну! Братайтесь, солдаты вражеских армий. К братанию на фронте призывает солдат большевистская партия и ее вождь товарищ Ленин…”
        Тут сомнения овладели осмотрительным Авксентием Нечипоруком, и он тревожно подбросил новый вопрос:
        — А если паны, помещики, всякая там буржуазия и паразиты не дадут своего согласия? Что тогда?
        — Ох и кутерьма же тогда, браток, начнется!  — крякнул Боженко.
        — Тихо, ты!  — прикрикнул на него Иванов и искоса глянул в сторону каморки.  — Молодых разбудишь!
        И они писали дальше и тихо вели разговор, чтобы не потревожить первый прекрасный брачный сон молодых. Вокруг дома, в садике и на улице, слышалось соловьиное пение. Но голоса соловьёв не нарушали ночной тишины; они углубляли ее. И только паровозные гудки с далекого Киева-второго и гудки пароходов с Днепра иногда доносились в комнату сквозь раскрытые окна: далёкие гудки паровозов и пароходов, как будто неслышные днем, ночью становятся словно громче и звучат волнующе и тревожно. Они куда-то зовут и что-то обещают — зовут неведомо куда и обещают неизвестно что.
        Прокламация закончена.
        Письмо к солдату Демьяну Нечипоруку на позиции в гвардейский корпус получилось длинным, на двух страницах, вырванных из ученической тетрадки “в две с косыми”. Его сложили вчетверо и вложили в конверт без марки — на фронт ведь и написали адрес: номер полевой почты.
        И тогда разогнули спины и глубоко, полной грудью вздохнули приволье киевской весенней ночи.
        Весна на киевских холмах также куда ощутимее ночью, чем днем. Ей прибавляют силы и красоты не только соловьиное пение, но и ароматы, забивающие дух, останавливающие удары сердца и одурманивающие сознание.
        Целебно пахнет тополь в сережках, пахнут клейкие почки на каштанах, пахнут почки на липах, пахнет цвет абрикоса, вишни, пахнет сама земля — черная ли, глинистая ли, песчаная ли,  — каждый клочок земли источает собственный аромат.
        Неправдоподобно прозрачен весною ночной воздух над Киевом. Парки, окутанные днем зеленоватым маревом первой, редкой еще в кронах зелени, сейчас, при лунном освещении, стали как бы гуще и застыли в мерцающем тумане, словно охваченные инеем после оттепели. Лунное сияние пронизывало все, и в этом лунном свете воздух казался еще прозрачнее, словно его и не было вовсе. Даль стала глубже, а тени земле — более четкими. И это обогащало и расширяло зрение.
        И чудилось, что там, вдали, да и тут, вблизи, меж черных теней, захоронена некая тайна, и ее непременно нужно разгадать, сразу, тотчас, теперь же.
        И слышно в такую ночь над Днепром — через овраги и обрывы, с холма на холм — далеко-далеко, как над необъятным морским простором: скажешь на одном берегу, а услышат на другом, еле виднеющемся в серебряной дымке.
        Легкий ветерок принес отзвук еще одной запоздалой песни к дому Брылей… Сюда, на Печерск, откуда-то из нагорной части города. Пели хором “Заповіт” Тараса Шевченко.
        Пение доносилось с большой Подвальной, 25 — из здания 1-й украинской гимназии директора Науменко. В просторных классах, среди сдвинутых к стенам парт, прямо на пол ворохом было навалено прошлогоднее ароматное сено, и на сене, вповалку, по полсотни в каждой комнате, лежали, сидели на корточках или на подо- конниках открытых в весеннюю ночь широких окон молодые ребята.
        И полтысячи юношей, каждому из которых было едва по шестнадцать — семнадцать лет, выводили старательно, как в церкви на молитве:
        Як умру, то поховайте мене на могилі,
        Серед степу широкого, на Вкраїні милій…

        Им, конечно, рано еще было умирать — они только-только начинали свою жизнь. Но всем сердцем своим молодым они любили свою отчизну, землю отцов и дедов, свой народ — обездоленный и порабощенный, обезличенный и оскорбленный,  — и они желали жить для своего народа и отдать ему свою жизнь. Только они еще не знали, как это сделать. Не о смерти было их пение, а о жизни. Ибо об извечной жизни своего народа написал поэт эти слова,  — и в эти слова любимого поэта-борца, Тараса Григорьевича Шевченко, они, юные, вкладывали всю свою любовь к родному краю, к милой сердцу Украине.
        В классах Первой украинской гимназии пели гимназисты, реалисты, семинаристы, ученики высших начальных училищ: их созвали со всей Украины — от Слобожанщины до Карпатских предгорий, от Черного моря до Беловежской пущи, сюда, в столицу Киев, на “Всеукраинское вече учащихся средних школ”. Это вече молодых должно было положить начало широкому молодежному национальному движению. Первейшей задачей было: школу на Украине сделать украинской, обучать в школе детей на родном языке и изучать в ней родную литературу и историю родного народа.
        Все это были юноши не старше семнадцати лет. Старшие были призваны в армию, на войну. Родители этих молодых людей проживали преимущественно по селам Украины, а сами они, получая образование, ютились в казенных пансионах или на частных квартирах в городах и местечках. Их родители были сельскими учителями, земскими врачами, землемерами или агрономами, управляющими помещичьих имений, служащими сахарных заводов, попами провинциальных приходов, чиновниками почтового ведомства, мелкими лавочниками, ремесленниками; одной ногой они были в городе, другой — в селе.
        И все эти юноши были ныне охвачены неудержимым стремлением — строить Украину.
        Как строить и какую Украину — они не знали, об этом и должен был сказать им кто-то более знающий, кто-то ближе стоящий к “политике”. И они пели:
        Щоб лани широкополі, і Дніпро, і кручі
        Було видно, було чути, як реве ревучий…

        И предутренний ветерок заносил отзвук песни из центра города на предместье Печерск, к дому старого арсенальца Ивана Брыля. И люди в доме Брыля — сам Брыль, его шурин Авксентий Нечипорук, его побратим Максим Колиберда и их друзья и товарищи — Андрей Иванов, Василий Боженко, Ипполит Фиалек, солдат Федор Королевич — потихоньку, чтобы не разбудить молодых в каморке, тоже подтягивали
        Поховайте та вставайте, кайдани порвіте
        И вражою, злою кров’ю волю окропіте!..

        Звезды уже побледнели, небо словно бы поседело, за днепpовскими необозримыми лугами — оттуда, откуда сам Днепр выплывает,  — зарделся далекий горизонт.
        Приближался рассвет.
        Первым, как всегда, загудел “Арсенал”. Ему вторили “Южно-Русский металлургический” и Гpeтеpa и Криванека на Шулявке. Потом загудел пивной завод Бродского, обувная фабрика Матиссона на Подоле и Миклашевского на Глыбочице.  — А тогда и все остальные: Фильварта и Дедина, Унгермана и Неедлы, “Бронзолит”, “Феникс”, “Ауто”, “Труд”, Кузнецова, Когена, Дувана, Шиманека, Валентина Ефимова и десятки прочих — сперва один за другим, а потом слитным хором, и этот хор гудков катился от верфи на Подоле к холмам старого Киева и к Святошину, в степь.
        Киев-столица едва-едва уснул, но Киев-трудовой уже просыпался. Пятьдесят тысяч киевских пролетариев наспех умывались холодной водою, хватали кувшин или сундучок с приготовленным завтраком и спешили к заводским воротам.
        Дворники в белых фартуках уже вышли со шлангами в руках поливать серую мостовую улиц и желтый кирпич тротуаров, чтобы в восемь часов, когда двинутся чиновники и купцы, пыль не раздражала их органы зрения, вкуса и обоняния.
        Иванов, Боженко, Фиалек, Брыль и Колиберда двигались на работу, не поспав и часа.
        А впрочем, гулять на свадьбе случается не каждый день.

        Апрель, 2 (перевод И.Карабутенко)
        

        

        

        ДОМ НА ВЛАДИМИРСКОЙ

1

        
        рофессор Михаил Сергеевич Грушевский сидел в своем кабинете.
        Это была просторная, светлая комната во втором этаже. Два широких окна выходили на Владимирскую улицу,  — молодые каштаны, посаженные у тротуара, касались кронами окон. В эту пору каштаны уже выставили у самых окон праздничные белые свечи своих цветов. Пол в комнате был устлан пестрыми коврами — неплохая коллекция украинского ковроткачества с обоих берегов Збруча: ковры полтавские, черниговские, подольские и верховинские — с Гуцульщины. У одной из стен стоял огромный, мореного бука письменный стол, за ним — большое, с готической спинкой кресло, а перед ним — еще два таких же, только спинки пониже, для посетителей. Еще один круглый стол с несколькими стульями стоял поодаль в углу — для бесед с гостями “на равной ноге”. Кроме того, в комнате были еще лишь два узеньких, тоже готических и тоже мореного бука, небольших шкафчика. Один из них на самом деле шкафом не был; и него были вмонтированы стоячие часы, и тикали они мягко и мелодично. Второй был настоящим книжным шкафом, однако на его полках стояло всего одиннадцать книг в роскошных сафьяновых переплетах с золотым тиснением на корешках. Это было
полное издание “Истории Украины-Руси” профессора Михаила Грушевского. Других книг в кабинете не было: одолев за свою жизнь огромные книжные горы, профессор на склоне лет не любил держать перед глазами какие-либо печатные труды, кроме собственных.
        На столе лежала кипа типографских гранок: профессор готовил к переизданию сокращенное изложение своего научного труда: “Краткую иллюстрированную историю Украины”. Потребность и подобном издании была для него совершенно очевидной: раз приближалась пора государственной жизни нации, каждый сын нации должен знать прошлое своей страны, но не может же каждый прочитать десять тысяч страниц!
        На стенах комнаты глаз мог приметить лишь один скромное украшение. Над креслом висела небольшая рамка. На белом муаре скрестились два маленьких флажка — малиновый и желто-голубой; над ними — отчеканенный из латуни небольшой трезубец, а под ними — на бронзовом щитке с голубой эмалью — контур льва, взбирающегося на скалу.
        Лев, взбирающийся на скалу, трезубец, малиновый и желто-голубой флаги — все это были исторические эмблемы украинской государственности, однако профессор украинской истории Грушевский не решил еще, на которой из них следует остановиться, учреждая государственный герб Украины теперь, когда пришла пора создавать государство.
        Больше в комнате ничего не было.
        И был это не домашний кабинет профессора в его собственном доме на Паньковской улице,  — это был кабинет в здании Педагогического музея по Владимирской, 57, где разместилась теперь украинская Центральная рада. Ибо председателем Центральной рады и был именно профессор Грушевский.
        И сидел он сейчас в кабинете один, погруженный в глубокие размышления.
        Впрочем, состояние духа у профессора было чудесное и нестроение — прекрасное.
        Миллионы украинцев — веками дискриминируемые, денационализированные и обезличенные, которые и украинцами-то не смели себя называть, ибо им за это угрожали каторгой или тюрьмою,  — после Февральской революции вдруг признали себя детьми своей нации. Разве не свидетельствовало это о том, что нация может и впрямь возродиться: распространится национальное просвещение, расцветет национальная культура, возникнут национальные организации, окрепнет национальная экономика — следовательно, утвердится и национальная государственность.
        Нет, что ни говорите, а основания для хорошего настроения были у профессора Грушевского весьма существенные! И дел у председателя Центральной рады было сейчас уйма, а еще больше возникало всяких вопросов — и все дела необходимо было решить, и на все вопросы дать ответ. И принимать решения и давать ответы приходилось перед лицом истории. Прайда, взаимоотношения с историей были у Грушевского панибратские: историю Украины он написал своею собственной рукой.
        Но тому, кто претендовал теперь возглавить исторический процесс на Украине, предстояло историю уже ни писать, а делать, и это было посложнее.
        Потому-то профессор Грушевский — выдающийся эрудит, свой человек в любом историческом архиве, признанный авторитет в среде историков всего славянского мира,  — стал председателем Центральной рады, все чаще задумывался и принимался жевать свою пышную бороду.
        Жевать бороду было его общеизвестной привычкой. Именно за эту привычку уличные мальчишки с Паньковской дразнили профессора “дедом-бородоедом”… А взрослые прозвали его Черномором, ибо только пушкинский злой волшебник мог бы помериться с профессором Грушевским длиной бороды.
        А Центральная рада возникла, полтора месяца тому назад, 17 марта, освященная молебном в святой Софии и вызванная к жизни стараниями партии украинских кадетов, именовавшей себя “Товариществом украинских прогрессистов”. Партию эту составляли человек двадцать пять, люди солидные и не голодранцы, и все они скопом, как основоположники, и вошли в состав Центральной рады. Все прочие: партии на Украине, добавлявшие к своему названию непременную приставку “укр”, как-то: “укрэсдеки”, то есть украинские социал-демократы, “укрэсеры”, то есть украинские социалисты-революционеры, украинские социал-федералисты, украинские национал-революционеры и украинские самостийники — выделяли для этой надобности своих представителей на паритетных началах. Однако выделили в Центральную раду своим послом и украинские губернии и различные солидные общественные организации, пребывающие на территории Украины, отрядив в состав Центральной рады, представителей русских социал-демократов меньшевиков, русских социалистов-революционеров, русских трудовиков, польских социалистов, польских националистов, еврейских бундовцев, еврейских
сионистов и прочих. Среди них трех попов, двух ксендзов и одного раввина. Таким образом и получилось, что персональный состав Центральной рады, представляющий партии и организации, обходившиеся без приставки “укр”, неожиданно перевесил количеством элемент с упомянутой приставкой. С этого и началась беда — именно это истощало ныне мозги председателя Центральной рады.
        Как же в сложившемся положении устоять на ногах? Как осуществить политическую программу, которая была бы с точки зрения национальной — украинскою, а с партийной точки зрения — кадетской? Каким образом обеспечить утверждение украинской государственности, чтобы она была, во-нервых — государственностью, ш-вторых — украинской, а главное — чтобы соответствовала стремлениям и чаяниям национальной элиты, то есть кругов национально-сознательных, умеренных, почтенных, владетельных на своей земле? Ибо только эта часть нации, полагал профессор Грушевский, в состоянии стать основой государства, а не какие-то там голодранцы и прощелыги, не имеющие ничего святого в душе и тянущиеся лишь за куском хлеба, и уж конечно не какие-нибудь ренегаты или пришельцы-чужеземцы…
        Вот чем был озабочен председатель Центральной рады. Вот почему мысли его бежали от неотложной работы. Ведь выразителем чаяний национальной элиты именно себя и почитал профессор украинской истории Грушевский.
        Грушевский дожевал бороду — он принимался жевать с конца и мало-помалу добирлся до начала, силясь подтянуть подбородок ко рту,  — затем он распушил ее широко, пошевелил нависшими кустистыми бровями, поправил пенсне на носу и позвонил.

2

        В тот же миг дверь открылась, и порог переступила девушка.
        Черные, крыльями врона падающие на обе стороны лица волосы были по-немецки коротко острижены под “бубикопф” и завиты маленьким здорным чубчиком над высоким лбом. Такие же черные, шнурочками, брови оттеняли белизну этого лба снизу; прикрытые густыми, неправдоподобно длинными; однако совершенно натуральными ресницами, поблескивали внезапно, чтобы тут же померкнуть и снова мгновенно вспыхнуть быстрые, острые, но вместе с тем и томные глаза. Изящная головка посажена была на в меру длинную и в меру тонкую шею и поворачивалась движением, исполненным достоинства и горделивости.
        Девушка была в военной форме; серо-зеленый австрийский френч, на ногах высокие шнурованные гонведские бутсы; только вместо галифе или кавалерийских рейтузов она носила из того же сукна, что и френч короткую юбку.
        Это была небезызвестная София Галчко — ныне личный секретарь председателя Центральной рады, а не так давно — аспирантка профессора Грушевского во Львовском университете. С первых дней войны пылкая укранская патриотка оставила университетские занятия и вступила в ряды легиона “сечевых стрельцов”.
        Легион украинских “сечевых стрельцов” — УСС, или в просторечии “усусов” — был сформирован в саном начале войны в составе австро-венгерской армии, с благословения австрийского императора Франца-Иосифа. Организовал его “Союз освобождения Украины” — СВУ,  — созданный в канун войны украинскими социал-демократами и украинскими социалистами-революционерами, однако по инициативе трех не принадлежащих ни к одной партии завзятых украинских патриотов. Этими тремя были: идеолог украинского национального возрождения по обеим берегам Збруча, профессор (русского подданства, но австрийской службы) Михаил Грушевский; руководитель украинского национально-религиозного движения, склонивший к католицизму сынов украинской нации, проживавших к востоку от Збруча (в то время, как сам он возглавлял украинскую грекокатолическую церковь от Збруча на запад), униатский митрополит отец Андрей граф Шептицкий и блестящий офицер императорской гвардии и царской крови, младший в династии правящих в Австро-Венгрии монархии, принц Вильгельм Габсбург.
        Вильгельм — как младший и императорской фамилии — был лишен династических перспектив и готов был претендовать хотя бы… на трон украинского короля. Ради этого он сменил имя “Вильгельм” на “Василий”, а фамилию придумал “Вышванный”, легализируя прозвище полученное им в народе за то, что он издавна ходил в вышитых украинских сорочках, настойчиво демонстрируя свою монаршью приверженность к украинской национальной эмансипации.
        “Союз освобождения Украины” на следующий же день после основания получил политическую и финансовую поддержку от австро-венгерского правительства в целях активации борьбы за отторжение восточных земель Украины от Российской империи и присоединения их к западным землям Украины в составе империи Австро-Венгерской.
        Именно эти скандальные и крамольные по отношению к Российской империи факты привели к тому, что профессор Грушевский, когда начавшаяся война неожиданно застигла его не в принадлежавшем Австро-Венгрии Львове, а на территории Российской империи, был царскими властями лишен права проживать в родном Киеве и подвергнут высылке за рубежи Украины, в северные русские губернии.
        Именно эти факты привели к тому, что и митрополит Шетнцкий, едва русская армия заняла Львов, где на горе святого Юра находилась резиденция главы униатской церкви, был незамедлительно заключен под почетный, сообразно высокому сану князя церкви арест и также перемещен с надлежащими почестями, ибо он состоял в родственных связях с династиями Габсбургов в Австро-Венгрии и Гогенцоллернов в Германии, на север России, в Спасо-Евфимиевский православный монастырь.
        Февральская революция освободила обоих узников: профессору Грушевскому — русскому подданному — дозволено было возвратиться на Украину, в ее столицу Киев, а душепастырю Шептицкому — австрийскому подданному — определено переехать до окончания войны в столицу России, Петроград.
        Верная их последовательница, благочестивая грекокатоличка и прилежная аспирантка-историчка, прелестная Софья Галчко, очутившись в легионе “усусов”, сразу же получила офицерский чин хорунжего, ибо надлежащую военную выучку прошла еще до войны, в студенческие годы, в украинском спортивном обществе “Сечь”. Общество “Сечь”, состоя под высокой опекой австрийского эрцгерцога Карла, готовило своих членов не столько для спортивных рекордов, сколько для предстоящих воинских подвигов. Однако бои в предгорьях Карпат не привели очаровательного хорунжего в юбке к желанному подвигу. Напротив, она очутилась в плену за колючей проволокой, на жесткой койке особого лагеря для австрийских военнопленных украинцев, в Киеве, на Собачьей тропе.
        Из этого неуютного положения вызволил ее академический патрон, едва возвратился он в Киев и принялся создавать Центральную раду. Эту небольшую услугу в обмен на такие же маленькие любезности оказал ему командующий войсками Киевского округа полковник Оберучев в знак единства политических устремлений Временного правительства и Центральной рады. Австрийская студентка была лишена чина хорунжего, ибо по уставу российской армии женщины не имели права на присвоение офицерского звания. Вслед за тем рядовой София Галчко и вовсе была отчислена из армии, ибо в соответствии с тем же уставом российской армии женщины мобилизации не подлежали. Таким образом, гражданка австро-венгерского подданства была переведена в разряд “гражданских заложников военного времени” и выпущена из-за колючей проволоки с одним лишь условием — еженедельно являться для регистрации.
        Итак, на повелительный звонок шефа прелестный хорунжий приоткрыл дверь и застыл на пороге в позиции “смирно”.
        — К услугам пана профессора!
        В левой руке у нее был блокнот, и правой — карандаш: ревностная секретарша, она, в любую секунду готова была застенографировать отданный приказ или драгоценную, принадлежащую истории и специально для нее изреченную мысль своего высокого шефа и научного руководителя.
        — Которой час, панна Софии?
        Галчко взглянула на часы в углу.
        — Пятнадцать минут четвертого, прошу пана профессора!
        — А поезд? Разве не в три?
        — Точно так, пан профессор: в три пополудни, согласно расписанию. Но, прошу пана профессора, я справлялась по телефону на вокзале: поезд задерживается на час сорок пять минут и прибудет около пяти, прошу пана профессора.
        — Э!  — сердито крякнул Грушевский и распустил бороду веером, что было у него признакам крайнего неудовольствия.
        С поездом Петроград — Киев должен был прибыть митрополит Шептицкий, и именно для встречи с ним председатель Центральной рады явился в свой кабинет сегодня, в неприсутственный день.
        Настоятельные хлопоты святейшего прихода христианской православной церкви, “Украинский национальной рады”, а также заступничество родовитой петербургской знати, а чьих салонах митрополит Шептицкий собрал “Общество содействия католической вере”, принесли пастырю братьев-униатов по обе стороны Карпат разрешение Временного правительства покинуть гостеприимную столицу бывшей Российской империи и возвратиться к своим чадам во Христе. Но пока еще не во Львов, ибо Львов с обителью на Святоюрской горе вот уже два года как был снова захвачен австро-германскими войсками, а в Буковину, где русская армия еще удерживала свои позиции, под надзор российского генерал-губернатора. По пути следования митрополиту не разрешалось останавливаться на землях Восточной Украины и ни в коем случае в столице Украины, Киеве.
        Но из Петрограда в Черновцы прямые поезда не ходили, в Киеве нужно было четыре часа ожидать пересадки, а любому пассажиру, коротая час, не возбраняется прогуливаться по улицам, осматривая достопримечательности города. Во время подобной экскурсии фаэтон может невзначай остановиться на Владимирской улице, и случайно, совершенно случайно — разве намеренно застанешь кого-нибудь в воскресный день в служебном кабинете?!  — митрополит может повстречаться даже с паном головою Центральной рады, который — и надо ж случиться такому!  — окажется именно здесь, скрывшись в тиши кабинета со своими рукописями от домашней праздничной сутолоки…
        Так готовилась историческая встреча двух претендентов возглавить украинское национальное возрождение — бывшего главы церковной власти на западной, австрийской, Украине и будущего главы светской власти на Украине восточной, российской.
        Но поезд опаздывал, сокращая тем самым время исторического свидания двух мужей.
        Грушевский был рассержен и раздражен.
        Предстояло обсудить множество неотложных дел. Революция все перевернула вверх дном, любой вопрос оборачивался мировой проблемой, а великие мужи не успели еще перемолвится ни единым словечком. А поговорить им было о чем.
        Например, самый щепетильный вопрос, выдвинутый революцией с первого дня,  — земельный! Как разрешить эту проблему?
        Крестьяне требуют земли. То есть украинские крестьяне требуют, чтобы украинская земля была отобрана у помещиков и отдана им, украинским крестьянам. Bene![7 - Хорошо! (лат.)] украинская нация, по авторитетному утверждению самого же профессора Грушевского, является нацией крестьянской — следовательно, крестьяне и есть ее первейший и главный компонент. А значит, требования сего первейшего компонента несомненно должны быть удовлетворены. Подобный акт, бесспорно, пробудил бы у крестьян доверие к своей власти, и украинская нация не понесла бы при этом никакого урона, поскольку, согласно авторитетному утверждению того же профессора Грушевского, все помещики российской Украины — русские или поляки, а на Украине австрийской — поляки или немцы и мадьяры.
        Между тем, когда угроза национализации земли стала реальной, то и Ханенки, и Григоренки, и Терещинки, и Демченки, и Яневские, и Тарнавские, и Скоропадские, и Кочубеи, и Галаганы и даже сан граф Бобринский признали вдруг себя украинцами! А херсонский Хренников, так тот даже объявил, что на самом деле его фамилия вовсе не “Хренников”, a “Хрінників”, и в корне ее следует видеть не русский “хрен”, а украинский “хрін”… А ведь именно они, эти земельные магнаты и промышленники, владеют на Украине едва ли ее половиной пахотных земель и имеют многомиллионные счета в заграничных банках!.. Как же так? Значит, есть своя буржуазия и в украинской нации?
        Но профессор не мог допустить нарушения его оригинальной научной концепции “безбуржуазности украинской нации”. И как же теперь быть на путях создании украинской государственности? Как сочетать демократические преобразования, необходимые, чтобы завоевать симпатии основного контингента нации, с незыблемостью интересов тех, кто представляет собою цвет нации. Ведь волю “национальной элиты” национальная рада должна выполнять прежде всего!
        Этот вопрос тревожил Грушевского и по личным мотивам. Как-никак ведь были и у него в Киеве дома на Паньковской и Бибиковском, дача с кое-какой земелькой под Киевом, в Китаеве; была неплохая вилла во Львове и “летничок” с садами и нивками в Криворивне, близ Косова, в Галиции.
        Кто может ответить на этот вопрос лучше, чем митрополит, с его землевладельческим опытом? Разве не распоряжался отец Андрей во имя интересов церкви и паствы всеми угодьями иезуитский монастырей? Да и собственные имения графа Шептицкого в Карпатах превышали площадью пространства земель, находившихся в личной собственности самого австрийского монарха.
        — Что ж,  — сердито фыркнул Грушевский.  — Не будем терять драгоценного времени. Прошу вас, панна София, что нового в утренней информации?
        Очаровательная секретарша остановилась в двух шагах от стола: профессор не любил, когда студенты подходили слишком близко, трактуя это как склонность к панибратству. Докладывала она стоя: шеф не терпел, когда подчиненные сидели в его присутствии, даже если эти подчиненные и были женщинами.
        Но сообщения разогнали морщины со лба Грушевского.
        Разбуженная революцией Украина, по мнению Грушевского, проявляла всё новые и новые признаки полноценной национальной жизни. С Правобережья, Левобережья и даже со Слобожанщины сообщали о возникновении новых очагов “Просвиты” с непременными хоровыми и театральными кружками. В городах, а кое-где и в селах, самовольно вопреки указаниям Временного правительств, украинизировались школы и зарождались украинские молодежные организации. Производители сахара — этого белого украинского золота — создали уже союз “Укрсахар” с эмблемой: белая голова сахара на желто-голубом поле. Украинские сахарозаводчики с особой пылкостью приветствовали Центральную раду, рассчитывая на ее отеческие заботы о нуждах национальных промышленников. Всеукраинский собор церковнослужителей также посылал свои приветствия, извещая о своем решении перевести службу божию со старославянского на живой украинский язык и провозгласить автокефалию православной церкви на Украине.
        — Начинается медовый месяц украинства, панна София, а?  — Грушевский лихо подмигнул секретарше, снял пенсне и помахал им перед носом, что было у него признаком особенно хорошего настроения.
        София Галчко положила стопку депеш на стол.
        — Прошу пана профессора: депеши из войска!
        Это было великолепно, и председатель Центральной рады весело поблескивал глазами, шурша бланками телеграмм и мурлыча под нос:
        А ми тую червону калину підіймемо,
        А ми нашу славну Україну, гей-гей, розвеселимо…

        — Разрешите, пан профессор, перейти к киевским информациям?.. Первомайская демонстрация только что закончилась. Демонстранты, числом около девяноста тысяч, прошли мимо Думы и разошлись по домам.
        Ах, да! Ведь сегодня было Первое мая! Грушевский презрительно поморщился. Первое мая было праздником международной солидарности трудящихся и профессор держался того мнения, что международной солидарности должна предшествовать солидарность национальная, то есть единение всех слоев нации.
        — Как же прошла демонстрация?  — невзначай поинтересовался он, прерывая мажорный напев.  — Участвовали в ней украинцы? Не было ли эксцессов?
        Проницательная секретарша поняла, что хотел бы услышать шеф, и поспешила его успокоить:
        — Как пан профессор того и желали, ни одного желтоголубого флага не было в рядах демонстрантов. Сознательные украинцы пришли к святой Софии — пели и танцевали.
        Грушевский удовлетворенно бросил:
        — Браво!
        Это была немалая победа!
        — Демонстрация прошла под лозунгами: “Да здравствует свобода!”, “Доверяем Временному правительству!”… Но, прошу пана профессора,  — секретарша перешла на тревожный шепот: — социал-демократ и большевики выделились в самостоятельную колонну и пришли после всех.
        — Самостоятельную? Какая наглость!
        — Да, прошу пана профессора,  — подтвердила секретарша таким тоном, будто по ее вине и случился упомянутый инцидент.  — Во главе шли организации “Арсенала” и Третьего авиационного парка, а на знаменах они написали свои лозунги, пан профессор!
        — Какие же лозунги?
        — “Да здравствует международная солидарность пролетариата!”, “Требуем восьмичасового рабочего дня”, “Земля — крестьянам, фабрики — рабочим!”…
        — Но ведь это целая программа!
        — И еще лозунг, пан профессор: “Да здравствуют Советы!”.
        — Ха!.. Советы! Здравствуют! Да!..
        Это было слишком! А в Советах кто? Пролетариат. А пролетариат — кто? По категорическому утверждению профессора Грушевского — украинского пролетариата не существовало: пролетариат на Украине был либо русский, либо русифицированный. Таким образом, Советы депутатов, но мнению профессора Грушевского, возможно, и имели какой-либо демократический смысл на Московщине, где существовал свой, из москалей, пролетариат, но на Украине они могли быть только новым орудием сохранения русификации. Нет! К черту эти Советы депутатов!
        — Разрешите, пан профессор, продолжать? Большевистская колонна пела украинскую песню: “Шалійте”…
        — Профанация!  — воскликнул Грушевский.  — И провокация!  — Он стукнул кулачком по столу.  — Составите прокламации к населению о том, что большевики коварно используют украинское песенное слово!
        — Слушаю, пан профессор!
        — Кто там у них, напомните, руководит?
        — Председатель городского комитета Юрий Пятаков. Печерского, самого крупного,  — Иванов…
        — Кацапы!
        — Газету редактируем Крейсберг…
        — Жид!
        — Еще весьма известен член большевистской фракции в Центральном бюро профессиональных союзов Боженко.
        — Украинская фамилии! Боженко не может быть большевиком. Прошу проверить!
        — Слушаю, пан профессор!
        — А Пятаков? Какой это Пятаков?  — Фамилия Пятакова показалась Грушевскому знакомой.  — Не из тех ли Пятаковых, которые строят сахарные заводы у пана Терещенко?
        — Прощу прощения, пан профессор! До завтра выясню.
        Но Грушевский уже не нуждался в выяснении. Он вспомнил и сам. Пятаковы были почти его соседями: за квартал от его дома, на Кузнечной, стояли два солидных дома Пятаковых — да, еще с “доходными” флигелями во дворах. Кузнечная, пять, и Кузнечная, три: Леонида Тимофеевича и Даниила Тимофеевича, братьев. Леонид Тимофеевич, инженер, заместитель председателя киевского отделения “Императорского Российского технического общества”, — владелец первого в Киеве автомобиля. А с Данилом Тимофеевичем Грушевскому доводилось частенько встечаться: оба были членами правления Киевского общества домовладельцев. Ну как же — известные всему Киеву братья Пятаковы! Почтенные отцы города! И пятеро молодых: Сашенька, Мишенька, Ленечка, Юрочка и Ванечка. Сашенька, то есть Александр Леонидович,  — “октябрист”; Мишенька, то есть Михаил Леонидович,  — “конституционный” демократ; Ванечка — монархист, Юрий Леонидович — социал-демократ, еще до войны эмигрировал куда-то, в Швейцарию, кажется… Ну конечно же! Он и есть социал-демократ! Был, правда, меньшевиком, но вполне возможно, что переметнулся теперь и к большевикам!..
        — Так, так!  — поморщился Грушевский,  — Сыночки, значит… “Да здравствуют Советы!..” Любопытно, весьма любопытно!.. Вы, панна София можете записать… Нет, нет!  — он остановил секретаршу, взявшуюся за блокнот.  — Запишите в вашем студенческом конспекте — в лекцию по истории Украины, глава шестая, параграф 119, озаглавленный “Идеи народности, начало демократизма”… Еще один аргумент за то, что классового чувств нет, идея классового самосознания эфемерна, а классовую борьбу придукали Карл Маркс и Фридрих Энгельс…
        Галчко быстро застенографировала слова своего академического руководителя.
        — Но, если пан профессор разрешит,  — снова, понизив голос, заговорила она,  — могу сообщить, что в комитете большевиков не все благополучно, и об этом знает весь город!
        — Неблагополучно?  — оживился Грушевский.
        — Они не могут договориться между собой, пан профессор!
        — Очень интересно! В чем же у них разногласия?
        — Большевистский центр в Петрограде созывает партийную конференцию, и Лении уже объявил тезисы своего доклада.
        — Ну, ну? Это известно.
        — Тезисы Ленина поддержали большевики и во многих украинских городах. В Харькове, в Екатеринославе и особенно в Донецком бассейне. В поселке Горловка, например, в местной конференции участвовали больше тысячи большевиков и они одобрили эти тезисы… А в Луганске…
        — Хе! А кто же там… руководит?
        — В Луганске? Какой-то слесарь по фамилии Ворошилов.
        — Слесарь! А фамилия будто бы украинского корпя.
        — Киевские большевики тоже намерены поддержать ленинские тезисы. По крайней мере, за них горячо стоит один из руководителей Киевского комитета, некий Петров, он же Савельев, он же Ветров, он же Макс…
        — Многовато фамилий для одного человека!  — фыркнул Грушевский,  — Но, может, он хочет подпереть эти тезисы сразу четырьмя фамилиями, чтобы было надежнее?
        — Прошу пана профессора: фамилия у него одна, остальные — партийные клички. До революции он действовал в подполье, то на одном, то на другом заводе… И вот…
        Грушевского не интересовали подробности.
        — Мне нужно знать не о большевике с четырьмя фамилиями, а о том, как относятся к этим тезисам все киевские большевики!..
        — Прошу прощения!  — спохватилась секретарша.  — Пятаков горячо выступал против этих тезисов и даже составил для киевских большевиков исобую платформу,
        Грушевский захохотал. Смех у него был странный: он смеялся не выдыхая, а, наоборот, вбирая воздух в себя. В прерывистом смехе слышались присвисты и какие-то прихлебывания — казалось, он заливается водой и вот-вот захлебнется.
        — Га-га-га! Вот и отлично. Пускай грызути! Пусть перегрызут друг другу глотки! Смейтесь же, смейтесь, панна София: это все к лучшему!
        Лицо секретарши, однако, оставалось неподвижным. Галчко было только двадцать пять лет, но она уже успела усвоить, что женщине смолоду смеяться вредно — на лице могут появиться преждевременные морщины. К тому же смеяться было, пожалуй, рано: киевские большевики продолжали горячо обсуждать ленинские тезисы, и платформа Пятакова далеко не у всех нашла поддержку.
        — Вы меня утешили, панна София,  — сказал Грушевский, перестав смеяться.  — Но, может, нам также известно, в чем именно расходится “товарищ”, — слово “товарищ,” он саркастически подчеркнул,  — “товарищ” Пятаков с “товарищем” Лениным?
        — Абсолютно по всем пунктам, пан профессор.
        — Вот видите!  — Грушевский даже руки потер от удовольствия.  — А именно? Прошу вас, если вы информированы?
        — Ленин отвергает сотрудничество с меньшевиками, которые предали идеи интернационализма и поддерживают оборонительную войну, а Пятаков считает, что нужен контакт со всеми социалистическими партиями… Ленин выдвигает лозунг — национализировать землю и отдать без выкупа малоземельном крестьянам, а Пятаков предлагает передать ее в государственный фонд, и пусть Учредительное собрание решит формы раздела… Ленин возражает против какой бы то ни было поддержки Временного правительства, а Пятаков настаивает на том, чтобы эта поддержка Временному правительству была оказана, только требует некоторого изменения его состава… Ленин призывает к переходу от революции буржуазной к революции социалистический, а Пятаков доказывает, что это преждевременно…
        Каждый пункт расхождений заставлял Грушевского весело смеяться. И зачем это Пятакову причислять себя к кучке большевиков? В солидной меньшевистской партии он мог бы занять место лидера, рядом с любые Даном или Церетели! А впрочем, сейчас кстати, что он в большевиках! Пускай расколет эту чертову партию, пусть кинутся большевики друг на друга с кулакачи! Вот смех будет!
        Галчко заканчивала перечень расхождений между Лениным и Пятаковым, видимо старательно ознакомившись не только по газетам с дискуссиями в среде киевских большевиков.
        — Ленин, как известно пану профессору, провозглашает право наций на самоопределение — вплоть до отделения в самостоятельное государство. А Пятаков, прошу пана профессора, считает борьбу за национальное освобождение отжившим буржуазным предрассудком… Впрочем, в условиях Российской империи Пятаков согласен был принять этот тезис — для поляков. Но категорически отвергает право на самоопределение для украинской нации…
        — Что?!  — возмутился тут Грушевский.  — Наглец! Негодяй!
        — Вот именно, прошу пана профессора! Он утверждает, что украинцы — не нация, а только — народность. Будто бы украинские трудящиеся даже не понимают украинского языка. Впрочем, язык этот, по его словам, вообще не существует, его выдумали галицийские интеллегенты и, в частности, пан профессор Грушевский…
        — Ха!..
        Грушевский намеревался обрушить на голову нахала Пятакова новые громы, но осекся, услышав последние слова секретарши. Такая высокая оценка его деятельности не могла не польстить ему. Честолюбие не было последней чертой в характере главы украинского национального возрождения. Однако чувство возмущения пересилило.
        — Пан Пятаков переоценивает мои заслуги перед украинским языком! А в остальном эти его, хм, взгляды ничем не отличаются от пресловутой концепции царского министра Валуева: “Украинского языка нет, не было и быть не может!” Занесите это, панна София, в ваш конспект — та же часть шестая, параграф 131, озаглавленный “Борьба против украинства”: отношение великорусского империализма к украинскому остается неизменным, к какой бы социальной мимикрии ни прибегали новые формации итого империализма,
        Профессор, возможно продолжил бы лекцию, если бы в этот момент кабинет не наполнился грохочущим, оглушаюшим дребезжанием, положим на сигнал тревоги в пожарной команде. Это звонил телефон — аппарат Эриксона.
        — Разрешите, пан профессор?  — позволила себе прервать шефа секретарша.  — Быть может, с вокзала сообщают о прибытии поезда?
        Покд секретарша гонорила по телефону, Грушевский закручивал бороду жгутом и дергал изо всей силы, будто решился вовсе рапрощаться с ней. От боли он жалобно повизговал и шипел, как яичница на сковородке.

3

        Галчко все еще держа трубку, обернулась обескураженная.
        — Прошу прощения у пана профессора, но это не с вокзала… Председателю Центральной рады телефонирует пан французский посол.
        — Посол? Откуда в Киеве французский посол?  — удивился Грушевский.
        — Прошу прощения у пана профессора, но я не умею найти другое слово. Мсье Энно объясняет, что он, собственно, не имеет ранга посла, однако облечен полномочиями вести с председателем украинской Центральной рады переговоры от имени правительства Франции. И мсье Энно настоятельно просит у пана профессора неотложной аудиенции…
        Борода Грушевского стала торчком, брови поползли кверхy, даже уши словно сдвинулись с места — от волнения перехватило дух. Представитель Франции просил безотлагательной аудиенции!.. Даже если бы у этого француза только и было дела — приобрести мешок сушеных украинских груш, или продать партию французского чернослива,  — все равно подобная операция символизировала бы начало международных сношений, и мысль об этом заронила в душу председателя Центральной, пусть еще и не государственной, рады жаркую искру самодовольства…
        — Прошу!  — едва выговорил Грушевский.  — Хоть сию же минуту!..
        В эту минуту Грушевский доподлинно ощутил себя главой не будущего — только запроектированного пока — государства, но главой реальной, вполне благопристойной державы. Тридцатилетние труды в области такой не слишком точной науки, какою является история, вскормили в нем склонность к грезам, мечтаниям и безудержной фантазии.
        Впрочем, грезы имели под собою и некую почву.
        Ведь намерен он был возглавить государство от Дона до Сана и от Курщины до Черного моря. Произрастала на этих просторах пшеница — в мире ей не было равной; раскинулись плантации сахарной свеклы — большие, чем во всех других европейских государствах, вместе взятых; стояли леса из драгоценных промышленных древесных пород; текли неисчислимые реки, богатые рыбой; паслись стада молочных коров и отары тонкорунных овец; откармливались на сало — мировой непревзойденной славы!  — свиньи беркшир, йоркшир и гемпшир. А в недрах своих эта благословенная земля хранила неисчерпаемые залежи каменного угля, железной руды, марганца, нефти…
        Со времен возникновения жизни на Евразийском материке была Украина скрещением путей не только из варяг в греки, но и из германских, романских, славянских стран в монгольские, турецкие, индийские земли; с Балтийского и Немецкого морей — в моря Черное и Каспийское, с Атлантического — в Индийский океан.
        И профессор уже представлял себе в этот миг, как послы мировых держав спешат к нему на аудиенцию и толпятся в передней, наступая друг другу на мозоли…
        Пока секретарша передавала французскому представителю, что его ожидают, Грушевский хлопотливо наводил на своем столе порядок. Но разбросанных гранок “Краткой иллюстрированной истории Украины” он не убрал; напротив, достал из ящика еще кипу и разбросал в поэтическом хаосе: представитель легкомысленной Франции должен сразу почувствовать, что имеет дело с человеком занятым и к тому же весьма ученым.
        — Идите, панна София!  — приказал он.  — Встречайте как полагается.

        ПЕРВЫЙ ПОСЛАНЕЦ ЗАРУБЕЖНОГО МИРА

1

        София Галчко широко распахнула дверь, шагнула в сторону и сделала нечто среднее между военным поворотом через левое плечо и институтским реверансом.
        И сразу в комнату впорхнул мсье Энно.
        Посланец цивилизованной Франции был одет с поистине французской элегантностью. На нем были безукоризненно отглаженные панталоны — черные в белую полоску, галстук “пари cyap” с огромной фальшивой жемчужиной и строгая черная визитка с модной узкой талией. В руке он держал котелок последнего парижского фасона, то есть с такими узенькими полями, что их с трудом удавалось ухватить пальцами. Однако мсье Энно держал котелок прочно в вытянутой руке — в широком жесте горячего сердечного привета.
        Грушевский заранее принял решение: соблюдая престиж возглавляемого им высокого учреждения, а также из уважения к самому себе, ученому с мировым именем, он встретит чужеземного представителя с надлежащим достоинством. Он будет сидеть, склонившись над бумагами, когда гость появится на пороге; он поднимет голову, когда гость переступит порог; чуть-чуть приподнимется, когда посланец цивилизованного мира остановится у порога.
        Но все получилось иначе.
        Непреодолимая сила, помимо воли профессора, подбросила его над креслом, словно ударом пружины, и выбросила вперед, как ядро из пушки. Что ни говорите, был он всего лишь будущим председателем еще не существующего правительства предполагаемого государства, а приближался к нему в грациозном пируэте посланец одной из четырех могущественнейших держав мира.
        Мсье Энно, небрежно уронив котелок в кресло, пожал руку профессора, но профессор руки его не отпустил, ухватившись за нее обеими своими руками. Тогда мсье Энно пожал второй раз, пожал и третий,  — так они и стояли посреди комнаты, тряся друг другу руки. При этом оба произносили пылкие приветственные слова.
        Мсье Энно говорил:
        — Мсье! О мсье! Какая высокая честь!
        Грушевский:
        — Весьма счастлив… Мое почтение… Примите мои заверения… Сердечно… Душевно…
        Представитель Франции говорил по-русски. Председатель украинской Центральной рады — по-французски. Прононс у него был неважный, и каждое слово он выискивал в памяти, вспоминая гимназические времена, экая и мекая.
        Наконец все приветствования были произнесены, два представителя двух государств — существующего и предполагаемого — разомкнули рукопожатия, и Грушевский направился не к своему монументальному креслу, а в противоположную сторону.
        — Прошу прощения,  — кивнул он на свой заваленный бумагами стол,  — там беспорядок! Работы непочатый край! Прошу покорно!  — И он гостеприимным жестом пригласил гостя к круглому столику.
        Когда же, если не теперь, и обновить этот круглый столик, поставленный в угол именно для того, чтобы вести за ним международные переговоры “на равной ноге”?
        Однако, когда они уселись за круглым столом, на “равной ноге”, — воцарилось молчание. Оба государственных деятеля, хозяин и гость, приветливо посматривали друг на друга, любезно улыбались, и каждый ждал, когда начнет другой.
        Этой паузой стоит воспользоваться, чтобы хоть вкратце поведать о душевных волнениях, обуревавших в эту минуту и профессора Грушевского и мсье Энно.

2

        Профессор Грушевский был давнишний и известный германофил — за немецкой нацией он признавал главенствующую роль в исторических процессах минувшего; ей отводил он ведущую роль и в историческом прогрессе времен грядущих.
        Что же касается расы романской, то в своих скрупулезных исследованиях прошлого профессор не находил серьезных доказательств соприкосновении между нею и украинской нацией. Потому и взгляд его, устремленный в будущее, не видел предпосылок для каких-либо реальных взаимоотношений между Украиной и Францией. Франция была где-то далеко, за двумя хребтами гор, на краю Евразийского материка. Украинцы во Франции не проживали, не оставили там ни могил, ни руин, ни каких-либо иных следов своей древней материальной культуры. Не много французов проживало и на Украине, да и те были элементом случайным, так сказать, не историческим: учителя танцев в женских гимназиях или агенты французских предпринимателей, искавших на украинской земле высоких прибылей. Они, правда, сооружали памятники современной материальной культуры — фабрики и заводы — и даже зарывались глубоко в землю, добывая различные полезные ископаемые. Но и там могилы оставались не французские, а украинские, то были могилы погибших в борьбе за существование украинских батраков; в сознании же современных украинских тружеников заводчики и
фабриканты-французы возбуждали такую же ненависть, как и заводчики и фабриканты любой другой нации, включая и украинскую. Пытливого исследователя старины все эти факты не слишком обогащали. Ему оставалось лишь заключить, что пути украинской и французской наций уходили в историческую даль, не скрещиваясь, словно бы параллельно.
        И вдруг — первой ласточкой желанных связей будущего украинского государства с иными державами — явился посланец именно из Франции.
        И председатель Центральной рады трепетал.
        Мсье Энно тоже трепетал.
        Всю свою жизнь был он всего лишь обыкновенным коммивояжером — специалистом по одеколону, пудре и гигиеническим резиновым изделиям. До войны он прибыльно торговал в Киеве как агент парижской парфюмерной фирмы “Коти” при киевском “Юротате”, то есть — при “Южно-русском обществе торговли аптекарскими товарами”. Война внесли в жизнь мсье Энно чрезвычайную перемену, обозначившую его успешное продвижение по жизненному пути: он стал на путь государственной деятельности. Министерство торговли Франции возвело его в ранг торгового атташе республики на юге Российской империи, которая в союзе с Францией вела войну против австро-германского блока и нуждалась не только в косметике и медикаментах, но и в армейской амуниции, пулеметах, пушках, аэропланах и прочем военном снаряжении. Карьера и материальное благосостояние мсье Энно сделали феерический скачок: он обладал документом от правительства Франции, получал высокие комиссионные от фирмы и, естественно, умел обеспечить для себя незаурядный куш от покупателя. Русская революция ни в коей мере не повредила делам мсье Энно, напротив, она несравненно увеличила его
ресурсы, ибо торговые связи между Францией и Россией с момента революции значительно расширились.
        И вот сегодня утром торговому атташе в Киеве вручили депешу из Парижа — из Министерства иностранных дел!  — с предложением возложить на себя и обязанности дипломатического представителя. Ему поручалось: немедленно войти в контакт с деятелями, которые намерены возглавить новую республику, долженствующую возникнуть на южных территориях бывшей Российской империи под названием “Украина”; незамедлительно узнать, что это за “Украина” и каковы намерения у ее Центральной рады, и завтра же выехать через Балканы в Париж за получением дальнейших инструкций, предписывающих, как обращаться с украинским государством, если таковому суждено быть.
        Карьера мсье Энно делала головокружительный прыжок вверх — из мелкого торговца он превращался ныне в торговца государственного и даже межгосударственного масштаба.
        И вот он совершал свой первый шаг на дипломатическом поприще, выполняя первую в жизни дипломатическую миссию, и точно так же, как и Грушевский, чувствовал себя неуверенно, ибо не знал — с чего начинать?

3

        — Чему обязан, мсье?  — решился наконец Грушевский нарушить учтивое молчание.
        Заданный собеседником вопрос помог и мсье Энно собраться с силами и прийти на помощь профессору.
        — Мой президент!  — воскликнул он в экзальтации.  — Ваша нация прекрасна!
        Грушевский благосклонно улыбнулся: стало ясно, по крайней мере, что представитель Франции признаёт самый факт существования украинской нации.
        — Ваша Украина,  — с еще большим пафосом возвестил мсье Энно,  — чудесна! Ваши украинцы — очаровательны!
        Это были нехитрые выражения обычной французской галантности — хвалить все и особенно то, чего ты вовсе не знаешь. Но натуре мсье Энно — сына парижских бульваров — была присуща еще и врожденная склонность к бурной аффектации. Проконсультироваться перед первым дипломатическим разговором ему не удалось: единственный, кто мог оказаться полезным из числа близких знакомых мсье Энно,  — британский коммерции секретарь, специалист по продаже велосипедов, футбольных мячей и крокетных молотков — мистер Багге три дня тому назад отбыл в Одессу. В дни войны он также представлял на юге России не только английскую фирму спортивного инвентаря “Орт”, но и прочие британские фирмы, снабжавшие русскую армию шинелями, ботинками, пистолетами “Браунинг” и авиамоторами “армстронг”.
        Закончив патетическое вступление, мсье Энно не умерил свою экзальтацию. Он вскочил со стула — Грушевский также вынужден был приподнять зад над креслом — и, вытянувшись, словно по команде “смирно”, почти отрапортовал:
        — Высокое правительство моей великой родины оказало мне честь и поручило задать вашему превосходительству пять вопросов, с тем чтобы ответы на них послужили основанием для принятия моим правительством решений, касающихся дальнейших взаимоотношений между нашими странами… Вопрос примо: ваша цель, мсье?
        — Наша цель… хм!.. Мы ставим своей целью, мсье, возродить украинскую нацию.
        — Чудесно! Вопрос секундо: ваши притязания, мой президент?
        — Мы добиваемся… от Российского Временного правительства, чтобы оно, того… признало, что Украина есть Украина, а не Малороссия, то есть что украинская нация имеет право на существование…
        — Прекрасно! Терцио: ваши претензии?
        — Претензии? Хм! Как бы точнее сказать, мсье?.. Мы претендуем на то, чтобы Украина была таким же государством, как и все прочие, со всем тем, что положено каждому государству…
        — Великолепно! Кварто: чего вы ожидаете от Франции?
        — От Франции?
        Грушевский был обескуражен. Вопросы сыпались слишком быстро, к тому же он никак не представлял себе, чего можно от Франции ожидать.
        Нет, в самом деле,  — что может понадобиться Украине от Франции? Чтобы франко-бельгийская компания продала Украине принадлежащий одной из ее фирм киевский трамвай? Так на это у Грушевского все равно не хватит денег — трамвай, пожалуй, дороговато бы стоил: вагоны, рельсы, электрический ток… Просить организовать салоны французских мод для дам высшего, казацких родов, украинского света? Но он был за то, чтобы дамы высшего украинского света одевались в корсетки и плахты, демонстрируя тем самым свою национальную сознательность… Что же еще есть во Франции, чего следовало бы желать? Страшные традиции французских революций? Всякие там конвенты, санкюлоты, гильотины… Ну нет! Михаил Сергеевич от рождения был человеком мирным… Ага! Грушевский наконец сообразил, как надлежит ответить — в русле дипломатического обмена мнениями.
        — От Франции,  — молвил он,  — мы ожидаем, чтобы ваше правительство признало цель, стремления и претензии Украины.
        — Несравненно!  — воскликнул мсье Энно.  — Тогда разрешите, мой президент, последний вопрос. Квинто: какова ваша позиция относительно дальнейшего участия в войне, которую Антанта и бывшая Российская империя, в чьем составе пребывали до сих пор территории вашей нынешней Украины, ведут против Германии и ее союзников?
        Грушевский ухватился за кончик бороды и начал засовывать ее в рот. Вот это был вопрос так вопрос!
        Войну три года тому назад объявило ненавистное Грушевскому великодержавное царское правительство — против “немецкого варварства”, за братьев славян и во имя всяких других высоких идеалов. Однако каждому мало-мальски образованному человеку было понятно, что война ведется за новый раздел мира между крупнейшими державами, каждая из которых претендует на мировое господство. Но царь свергнут, царский режим упразднен, а войну народ объявил захватнической. Собственно, сопротивление народа войне и развязало революцию в бывшей Российской империи.
        Однако Временное правительство, возложившее на себя власть над всеми территориями бывшей Российской империи, всего лишь три дня назад специальной нотой министра иностранных дел господина Милюкова заверило все союзные государства — Францию, Англию, Италию, а также и США, которые только что включились в войну,  — что революционная России признает все государственные обязательства и будет продолжать войну до полной победы над империалистом-швабом! И добывать эту победу Временное правительство намеревалось во имя торжества справедливости, защиты родины и братьев славян от “немецкого варварства” и прочих высоких идеалов.
        А народ и теперь, в дни революции, продолжал считать войну — междоусобною войною правительств. В стране ширились “пораженческие” настроения: даже целой поражения прекратить бесчеловечное всемирное кровопролитие!
        Был “пораженцем” и Грушевский. Но его “пораженчество” имело особые причины. Он хотел, чтобы побежденная, обессиленная Россия уступила территорию Украины австро-венгерской империи. “Хоть и под чужою пятой, а все же “соборная Украина”, — мыслил историк Грушевский. Что же мог он сейчас ответить на вопрос Франции, призывающей к победе над Германией и Австро-Венгрией?
        — Понимаете…  — пробормотал Грушевский, разжевывая бороду.
        Мсье Энно уловил его неуверенность.
        — Поймите!  — воскликнул он.  — Русский фронт бездеятелен! Русский солдат на позициях понял революцию и свободу так, что можно бросить оружие! Сегодня — тысяча первый день войны! Тысяча и один день воюют наши страны,  — неужели тысячекратно пролитая кровь наших братьев пролились напрасно? Этого нельзя допустить, мой президент!
        — Тысяча первый день?  — пробормотал Грушевский, поспешно укрываясь за этот календарный эффект, чтобы выгадать время для размышлений.  — Неужели тысяча первый? Кто бы подумал? Скажите на милость,  — тысяча первый!..
        И вдруг его осенило. Он пальцами развел бороду на две стороны, что бывало с ним в минуты особо торжественные, и величественно произнес:
        — Почтенный и глубокоуважаемый мсье! Прошу информировать ваше высокое правительство, что как только желания, стремления и претензии украинской Центральной рады будут удовлетворены, то первой нашей целью явится создание национальной украинской армии. Российская армия,  — тут Грушевский улыбнулся, и его улыбка исполнена была превосходства и тонко выраженного пренебрежения,  — не в состоянии воевать: революционная анархия разлагает ее. Она уже разложилась, мсье!  — воскликнул Грушевский и поднял палец, как всегда делал на лекциях, прежде чем сформулировать резюме, которое студентам надлежало записать в свои тетрадки.  — Разложилась, ибо утратила национальные интересы, мсье! Те интересы, на страже которых поставило ее царское правительство. Царское правительство ушло — и национальных интересов не стало. А войско молодого украинского государства будет воодушевлено именно идеей защиты национальных интересов! Оно и возникнет для защиты национальных интересов и их утверждения. Украинское войско будет отменной боевой единицей — непобедимой и героической. Украинская армия будет воевать — уверяю вас, мсье!
        На этом Грушевский закончил. Он, правда, не сказал, против кого собирается воевать предполагаемая украинская армия. Но ведь разговор был дипломатический, и при таком разговоре каждое лишнее слово — неосмотрительно, а многословие — опасно. И чтобы эффектно подчеркнуть свое заявление, Грушевский подбежал к письменному столу, схватил пачку телеграфных бланков, положенных секретаршей во время недавнего доклада, и размашисто бросил их на круглый стол перед представителем Франции.
        — Вуаля, мсье! Депеши. С Северного фронта. Западного, Юго-Западного, Румынского и Турецкого — со всех фронтов… Вот, пожалуйста: из гарнизонов Петрограда, Москвы, Смоленска, Минска, Томска, Омска, Царицына, Батума, Баку… Офицеры и солдаты-украинцы разложившейся русской армии требуют организовать из них украинские национальные части. Передайте это, прошу вас, вашему глубокоуважаемому правительству, в частности мсье Клемансо и президенту Пуанкаре!
        Грушевский поклонился.
        Передать мсье Клемансо и президенту Пуанкаре, что солдаты вписываются в украинизирующиеся части потому, что усматривают в этом возможность не попасть на фронт, председатель Центральной рады воздержался.
        Поклонился и мсье Энно.
        — Время, мсье: се ту! Мы действительно обо всем переговорили. Я могу сегодня с легким сердцем отбыть в Париж!
        Грушевский достал из кармана платочек, чтобы вытереть со лба обильный пот, но платочек выскользнул из его пальцев. Мсье Энно моментально наклонился и галантно подхватил платок. Однако от порывистого движения вечное перо “монблан”, торчавшее из его жилетного карманчика, упало на пол. Грушевский столь же стремительно наклонился за пером. С милой улыбкой мсье Энно подал Грушевскому платочек, и Грушевский, с такою же улыбкою, подал мсье Энно его стило.
        — Мое почтение, мсье!
        — Будьте здоровы, бог в помощь!
        Мсье Энно нацелился своими черными тарканьими усиками на Софию Галчко — она появилась на пороге, словно услышала сквозь дверь, что разговор закончен, а быть может, и подслушала его оттуда,  — и первый посланец зарубежного мира к будущему украинскому государству исчез с украинского горизонта так же стремительно, как и появился на нем полчаса тому назад.

        ЛЬВЫ ВЗБИРАЮТСЯ НА СКАЛУ

1

        Поезд Петроград — Киев прибыл; однако лишь через полчаса после его прибытия карета киевского греко-православного митрополита, любезно предоставленная по просьбе Грушевского митрополиту львовскому греко-католическому, остановилась в тени цветущих каштанов перед домом по Владимирской, 57.
        София Галчко появилась на пороге кабинета.
        — Владыка!  — в экстазе прошептала она.
        И тут же у порога преклонила колени, сложила на груди руки и склонила голову, потупив взор; благочестивая католичка, сколь богоугодной ни была ее жизнь, считать себя безгрешной не может, а католический кодекс не дозволяет грешнику поднимать глаза на праведного пастыря души твоей, святого отца.
        В дверях возникла величественная фигура митрополита.
        Фигура митрополита была действительно величественна и огромна. Был он высокого роста, с длинными руками и обувь носил номер сорок девять; граф с детства страдал элефантизмом, то есть так называемой, “слоновой болезнью”.
        Шептицкий был в черной рясе, с черным капюшоном на белом шелку; в левой руке он держал посох, увенчанный большим золотым крестом.
        Митрополит поднял правую руку и привычным движением не то перекрестил, не то окропил благодатью склонившуюся женскую фигуру в военном мундире, а уста набожной дщери во Христе уловили святую длань и звучно ее чмокнули.
        Грушевский уже спешил навстречу высокому духовному гостю.
        Рука митрополита в этот момент поднялась от уст секретарши, совершила плавное движение и внезапно очутилась у самых губ профессора Грушевского.
        Грушевский остолбенел.
        Уже давно, с тех пор, как в младших классах гимназии ему приходилось прислуживать у алтаря гимназической церкви, он не целовал руки духовным особам, даже самого высокого сана. К тому же Шептицкий для Грушевского был не столько митрополит, сколько граф, а Грушевский для Шептицкого — отнюдь не духовное чадо, а деятель науки и к тому же, как должно было быть известно графу Андрею, почти атеист. И уже четверть века их разделяла глубокая трещина непримиримого раздора, и именно в области религиозной: Грушевский видел историческое развитие украинской нации на пути православия, а Шептицкий — на пути католицизма.
        Мысли эти пронеслись в голове Грушевского молниеносно, но движение руки митрополита было столь стремительно, что профессор, видит бог, сам того не желая, чмокнул.
        Все слова, заготовленные для приветствия такого, которое совместило бы почтительность с чувством собственного достоинства, мгновенно вылетели из разгоряченной гневом головы профессора.
        Впрочем, митрополит сам произнес первое слово приветствия.
        — Благословен Бог!  — промолвил он, кротко подняв очи горе, и это были слова благословения пастве, приветствовавшей его, представителя бога на земле, безгрешного владыку.
        Затем, словно показывая себя в совершенно иной ипостаси, митрополит сказал просто, как говорят все галицийские украинцы греко-католической веры, переступая порог чужого дома:
        — Слава Йсу!
        — Навеки слава!  — в экстазе откликнулась с порога Галчко.
        — Навеки слава!  — буркнул и Грушевский: после целовального обряда этот обмен религиозными приветствиями был уже пустяком.
        Гость бросал слова на ходу, не замедляя стремительного движения. Хозяину приходилось семенить сзади, вдогонку.
        И Шептицкий сел в кресло перед столом.
        Тут митрополит отбросил капюшон с головы на спину и быстрым жестом пригладил бороду. Униатские священники по католическому обычаю бороду, как правило, не отпускают, но глава униатской церкви, пребывая в русской ссылке бороду отрастил, очевидно, как символ единения католических канонов с православным обрядом.
        Митрополит вошел не один. Его сопровождали две особы женского пола.
        Одна из них была старая мегера: седые пряди выбивались из-под платка; острый нос нависал над губой, как у сказочной бабы-яги. Ее глазки — крохотные, кругленькие, точно пуговички,  — ни на мгновение не отдыхали в орбитах, они все бегали, все рыскали, присматриваясь к окружающему с неусыпною подозрительностью, а к молодой напарнице — с неугасимой ненавистью. Напарнице было лет двадцать; колечки ее белокурых волос не вязались с мрачною чернотой по-монашески повязанного платка, а доброжелательный взгляд светился приветом и лаской.
        Одежда на обеих были одинаковая — платья-балахоны из грубого серого сукна, однако сшитые несомненно у лучшего портного. Эти элегантно-грубые халаты были подпоясаны обыкновенными веревками из конопли, однако с крохотными серебряными крестиками-брелоками на концах.
        Трудно было с первого взгляда определить, приняли ли уже эти святоши монашеский постриг, и столь же неясной была их роль при митрополите. То ли секретарши для общения с грешным миром, то ли служки-послушницы, состоящие при святом отце для всевозможных обрядовых нужд или опекания его бренной плоти.
        Это были: старшая — княгиня Гагарина и младшая — княжна Долгорукова, петербургские дамы высшего аристократического света. Боголюбивый пастырь божеским наущением сумел обратить их из неверного православия в праведную католическую религию. Воспламенившись страстным желанием служить богу и его наместнику на земле, а также не желая допустить к особе святого отца грубые руки простых монашек, эти высокопоставленные дамы принесли себя на алтарь служения высокому владыке. Они покинули свет, бросили семьи и устремились за митрополитом — его покорными слугами и верными телохранительницами. Мелкими монашескими шажками они проследовали за митрополитом и застыли по сторонам его кресла в позах наивысшего смирения. Княгиня Гагарина метала окрест зловещие, злобные взгляды; княжна Долгорукова потупилась, прикрыв прекрасные тихие очи густыми ресницами.
        Грушевский и Шептицкий сидели друг против друга, разделенные огромным столом.
        Всю жизнь не знали они — друзья они или враги. У них было общее дело, но трудились они в различных сферах. Один — среди украинской интеллигенции. Другой — в горних высотах, меж князей церкви и меж князей мира сего, в ватиканской цитадели наместников божьих, римских пап, и в династических дворцах Габсбургов и Гогенцоллернов — монархов двух могущественнейших империй Европы. Профессор и митрополит, долгие годы возделывая общую ниву, почти не встречались друг с другом: антагонизм между православием и католицизмом вырыл пропасть и между ними. Однако единая цель связала их теснейшими узами нераздельно, и были они словно бы две стороны одной монеты — орел и решка, ненавидя при этом один другого лютой, жестокой ненавистью. Ибо, кроме непримиримого расхождения взглядов в вопросах религии, каждый из них, в силу своего характера, не мог терпеть рядом с собою во главе дела кого-либо другого, хотя бы это был даже ближайший единомышленник. И каждый ревниво оттирал другого и тяжко ему завидовал — его дарованиям, его авторитету, его связям, его славе и даже пятнам на этой славе, завидовал и ревновал денно и
нощно. Но обойтись один без другого они не могли: они были словно две обочины одной дороги.
        — Мое почтение, пан профессор,  — первым заговорил Шептицкий, снова на иной манер, тоном светской беседы, приветствуя хозяина.  — Цулецт![8 - Наконец! (нем.)] Наконец-то нам привелось встретиться! Но, Езус-Мария, при каких обстоятельствах!
        Восклицание “Езус-Мария” заставило обеих телохранительниц сомкнуть ладони и набожно склонить подбородки к кончикам пальцев: хотя святые имена сошли с уст святого отца, но помянуты они были всуе, и потому следовало вознести богу молитву о прощении — да не зачтется это святому отцу во грех.
        — Пуртан[9 - Однако. (франц.)], — со светской непринужденностью переходя затем на украинский, продолжал Шептицкий,  — обстоятельства, при которых мы сносились с вами последний раз, также были не из приятных для пана профессора…
        Княгиня Гагарина, навострившая уши с первого же слова митрополита, встревожено сверкнула глазками. Но тревога в ее взгляде сменилась удивлением, а удивление — нескрываемым возмущением. Княгиня была шокирована: что она слышит? Святой Отец, этот аристократ духа, разговаривает на мужицком, хлопском, малороссийском языке! В петербургских салонах святой отец граф Шептицкий вел разговоры с русскими сановниками по-французски, демонстрируя прононс парижского гамена, или же по-немецки, владея этим языком не хуже самого Гёте. И вдруг — хамский, хохлацкий волапюк!..
        Слова Шептицкого покоробили и Грушевского: в них был намек на обстоятельства не слишком приятные; и то, что митрополит позволил себе напомнить о них в самом начале разговора, свидетельствовало, что он собирается как-то воспользоваться ими в своих целях.
        А обстоятельства, на которые намекал Шептицкий, были следующие.
        Профессор Грушевский был главной фигурой в предвоенной украинской культурной жизни по обоим берегам Збруча. В Киеве хлопотал над изданием книг об украинской старине, силясь одолеть рогатки царской цензуры. Во Львове он редактировал журнал “Литературно-научный вестник”, читал лекции в университете и возглавлял научное общество имени Шевченко, единственное в ту пору украинское научное учреждение. Затем он и в Киеве организовал Украинское научное общество, собрав в нем выдающиеся научные силы Приднепровья. И, словно в возмещение понесенных им затрат, рассчитывал на признание своего неопровержимого авторитета во всех общественно-политических украинских делах… Но галицийских клерикалов раздражало, что главенство в национальных делах присвоил себе не кто-либо из них, а “надднепровец”, “восточник” Именно по этим мотивам львовская газета “Дело” подняла кампанию против переизбрания Грушевского на новый срок в качестве председателя научного общества. При этом Грушевский в газете был назван “деспотом, диктатором и тираном”
        Газета “Дело”, как, впрочем, и большинство других украинских организаций, субсидировал митрополит Шептицкий. Ватикан, который руководил всеми действиями митрополита, также был заинтересован в том, чтобы во главе национального движения стоял непременно католик. Используя кровное родство галицийских украинцев-униатов с православными украинцами по ту сторону Збруча и поощряя их мечты о создании украинской “соборной державы”, Ватикан намеревался осуществить папскую программу подчинения католическому влиянию всей Украины, а вслед за нею и других славянских народов на востоке. Конечно, сам Шептицкий был далек от мирской суеты в своей резиденции на Святоюрской горе и в дискриминационной кампании против Грушевского ничем себя не проявлял.
        А Грушевский был тем временем отстранен от всякого руководства национальным делом, и митрополит Шептицкий тотчас выразил ему по этому поводу горячее сочувствие. Однако Грушевский хорошо знал, кто способствовал его падению; точно так же и Шептицкий понимал что противнику его подлинная роль достаточно хорошо известна.
        Кто знает, как далеко зашел бы дальнейший разлад между ними, если бы не вспыхнула война, вынудившая их во имя общей цели — “соборной Украины” под австрийским или каким-либо иным протекторатом — действовать сообща, рука об руку? А ссылка разбросала их по разным уголкам Российской империи.
        Но что же теперь имел в виду папский легат при украинской нации, напоминая Грушевскому с первых же слов об их недавних распрях?
        Ведь ситуация изменилась нынче коренным образок. Галицийский Пьемонт, в силу новых обстоятельств, был лишен возможности играть ведущую роль в будущем украинской нации: западные, австрийские земли Украины, на которых Шептицкий мог прочно утвердиться, пылали в огне военного пожара. Значительная их часть была оккупирована русской армией — ныне армией русской революции. А на волне этой революция и всплывала теперь на поверхность Центральная рада.
        Самым горячим желанием, обуревавшим в этот миг Грушевского, было встать и величественным жестом указать этому ксендзу на дверь, прогнать его прочь, как четыре года назад этот иезуит выгнал его самого из Галиции. Однако поступить так он не мог; немыслимо, чтобы в XX веке возникло новое, молодое государство, опираясь только на собственные силы, без поддержки какой-либо из мировых держав. А кто имел проторенную дорогу к повелителям центральных европейских государств, кто давно протоптал тропу к престолу монархов-католиков? Он, возлюбленный сын Ватикана, его преосвященство отец Андрей, его сиятельство граф Шептицкий.
        Впрочем, вполне возможно, что Грушевский поступил бы все же именно так, как ему хотелось, если б знал, что Шептицкий, неприязненно посматривая на него в эту минуту, мысленно взвешивает характеристику, которую записал в личное, секретное досье, заведенное австрийской контрразведкой на Грушевского, сам руководитель разведки австрийского генерального штаба, его эксцеленция генерал Вальдштеттен, закадычный приятель графа: “Грушевский — старое чучело, сотканное из страха и опасений, но эта маститая фигура может придать Раде благородный налет ржавчины почтенного сената…”
        Грушевский не знал об этом и потому, отвечая Шептицкому, сдержал свои мстительные порывы и просто игнорировал вторую часть его приветственной речи. Он ответил лишь на первую часть.
        — Да, отец,  — он умышленно употребил сейчас это обращение вместо обычного между ними светского “граф”. Обстоятельства трудны: революция!
        — О!  — небрежно откликнулся Шептицкий.  — С чего бы это пану профессору впадать в печаль? Если бы революция произошла на Западе, а, видит бог, это невозможно, тогда бы пан профессор имел основания тревожиться. Но революция в России только увеличивает шансы в нашем общем деле. Бог печется о нас, пан профессор! Силы небесные содействуют нам во всех наших деяниях!
        Княгиня Гагарина снова смерила святого патрона недобрым взглядом. Прекрасно владея несколькими языками, в том числе даже русским, старая ханжа ничего не могла понять по-украински. А знать, о чем идет речь, ей было крайне необходимо не только из обычного женского любопытства: набожность отвратила ее от всех мирских дел, кроме одного: давнишняя англоманка, она продолжала ревностно служить интересам английской разведки.
        Впрочем, митрополиту это было известно, и, понимая, что разговор становится конфиденциальным, он ласково бросил обеим телохранительницам:
        — Можете идти и отдыхать, дети мои. Христос с вами!..
        Бросив змеиный, ядовитый взгляд, набожная мегера, а с ней и тихий ангел-хранитель, монахиня-княжна, вышли из кабинета.

2

        Когда дверь закрылась и собеседники остались вдвоем, Грушевский молвил не без ехидства:
        — Вы правы, граф! Силы небесные вашими молитвами, конечно, будут оказывать содействие, однако силы земные сопротивляются вам жестоко.
        — Кто?  — коротко спросил Шептицкий.  — Временное правительство?
        — С Временным правительством мы найдем общий язык, особенно если и в дальнейшем ведущую роль в нем будет играть господин Милюков. Однако есть еще силы, которые хотели бы захватить власть на нашей земле.
        — А именно, пан профессор?
        — Ну, скажем, рабочие, ваша милость. Полагаю что вы, обладая столь многогранным жизненным опытом, знакомы с этой социальной категорией?
        Грушевский с наслаждением подпустил эту шпильку. Он намекал на бунт сезонных рабочих в карпатских владениях графа Шептицкого, происшедший перед войной и подавленный силой австрийского оружия. Он имел в виду также забастовку на львовской бумажной фабрике “Либлос”, причинившую Шептицкому еще большие неприятности: графу, владельцу фабрики, приходилось подавлять забастовку так хитро, чтобы не отвратить забастовщиков от веры, в которой укреплял их митрополит.
        Шептицкий ответил Грушевскому коротким недобрым взглядом, но шпильку принял: в поединке все средства хороши.
        — Рабочие на Украине митингуют под лозунгом “Да здравствуют Советы!” — продолжал Грушевский.  — Впрочем, как и в Петрограде,  — надеюсь, вы с этим знакомы?
        — Ах, так!  — спокойно отозвался Шептицкий.  — Но ведь, любезный пан профессор, созданный вашими упорными трудами высший орган возрождения украинской нации получил чрезвычайно удачное наименование: “Центральная рада”! Рада — я подчеркиваю. По-русски это и означает “совет”. “Да здравствуют Советы!” “Хай живуть Ради!”, следовательно, и “Центральная рада” — в первую очередь! Могу только сказать, что из-под вашего пера всегда шли в жизнь слова мудрые и дальновидные…
        — Ах, оставьте!..  — буркнул Грушевский. Комплимент смутил его.
        — Як бога кохам, пан профессор!  — Шептицкий с наслаждением произнес эту вульгарную божбу: осточертевших святош-соглядатаев поблизости не было.  — В самом деле! Вы — Центральная рада! То есть, натурально, вы стремитесь к тому же, о чем говорят ваши рабочие в лозунге “Да здравствуют Советы!”. — Шептицкий вздохнул: — Ничего не поделаешь, пан профессор, сейчас в России они — сила: революция расшевелила глубокие недра…
        — Что же вы предлагаете?  — рассердился Грушевский.  — Принять и нам демагогию Ленина о социалистической революции?
        — Ни в коем случае!  — снова спокойно возразил Шептицкий.  — Но будет отлично, если украинские трудовые слои именно вас, Центральную раду, и сочтут выразителем своих стремлений. Бог надоумил вас, и вы поступили прозорливо. Действуйте мудро и дальше: пускай в Центральной раде и на самом деле будут представлены самые широкие слои простых людей.
        Грушевский снисходительно усмехнулся. Митрополит отстал от событий. Пусть же он сразу в этом и убедится. И Грушевский сказал:
        — Я счастлив, граф, что вы поддерживаете мою идею. По всем уездам и волостям я создаю сейчас крестьянские союзы. Конечно, из тех, кто крепко и прочно связан с землей, а следовательно, обладает и национальной сознательностью, a не из всяких бродяг и голытьбы. Вскоре я созову съезд представителей крестьянских союзов, и они выделят в Центральную раду своих представителей.
        Шептицкий ободрительно кивнул:
        — Божий промысел управляет вашим дальновидным умом. Однако вашу гениальную идею стоит развить. Ничего не поделаешь пан профессор,  — снова вздохнул он,  — но, вопреки вашей блестящей концепции, украинские рабочие все-таки существуют на Украине. Необходимо, чтобы этот, как сейчас говорится, пролетариат также прислал своих послов в Центральную раду. Тогда для украинских дел не будет страшен и лозунг: “Да здравствуют Советы!” Вы ведь направите деятельность Советов на борьбу за национальное возрождение, а не на потакание темным плебейским инстинктам и опасной большевистский фразеологии. Это будет нелегко пан профессор, от всего сердца сочувствую вам и молю бога о помощи.
        Шептицкий молитвенно поднял очи горе.
        Грушевский от раздражения то вскакивал с кресла, то снова садился, то поправлял пенсне на носу, то комкал бороду и ловил ее толстыми губами. Шептицкий осмелился посягнуть на его научный авторитет, усомнился в его стройной концепции: нация без пролетариев, с одной стороны, и без буржуазии — с другой! Этого Грушевский ему не простит!.. Но возбуждение Грушевского было вызвано не только оскорбленным самолюбием. Слишком выгодна для любых политических комбинаций была эта идея: обезопасить себя со стороны рабочих, провозгласив самого себя выразителем их интересов! И нужно было немедленно подыскать хитрый ход, чтобы оставить за собою и здесь пальму первенства.
        Распушив бороду, Грушевский надменно сказал:
        — Счастлив, граф, что вы снова выражаете мою идею, собственно, ту ее дальнейшую часть, о которой я не успел сказать. Дело, конечно, не в моей научной концепции — отвечает oна или не отвечает фактическому положению вещей: оставим вопросы чистой науки для люди науки! “Ла сьянс — пур ле-з-ерюдит”, не-с-па?[10 - “Наука — для знатоков”, не так ли? (франц.)] — он не мог удержаться, чтобы не боднуть своего союзника-недруга.  — Но речь идет не о науке, а о политике! Прошу вас учесть то обстоятельство, что в такой ситуации становится опасной партия социал-демократов, пускай это даже и наши украинские социал-демократы, организованные этим порнографическим писакой Винниченко! Она может получить слишком много шансов на увеличение своего удельного веса в Центральной раде!
        Шептицкий посмотрел Грушевскому прямо в лицо, и Грушевский отвел взор в сторону, потому что с детства не умел смотреть людям в глаза, даже когда говорил правду. Так же смиренно, как в начале разговора, Шептицкий произнес:
        — Вознесем хвалу господу богу, который так печется о нашем с вами единомыслии, милый профессор! И только потому, что своим малым умом я смог дойти до тех же великих идей, которые излучает ваш несравненный интеллект, я позволю себе, пан профессор, одно замечание.
        Грушевский снова заерзал в кресле, соображая, как воспринять выраженное столь хитроумно очередное оскорбление, но Шептицкий не дал ему опомниться.
        — В политике,  — сказал он,  — факты нужно либо принимать, либо противодействовать им. Социал-демократия — печальный факт. Ее необходимо обезвредить. Известно, что против врага лучше всего бороться его же собственными руками. Против социал-демократии большевистского, наиболее опасного толка необходимо бороться руками социал-демократии направления меньшевистского — это совершенно ясно. Но, к нашему счастью, на Украине мы имеем еще и третью формацию социал-демократии: партию украинских социал-демократов, возглавляемую добродием[11 - Добродий — господин. (укр.)] — Винниченко. Ее следует всячески поддерживать, пан профессор! Потому что она способна оторвать и от большевизма и от меньшевизма какую-то часть украинских рабочих, следовательно, еще больше раздробить силы социал-демократии…
        Грушевский что-то пробормотал, но Шептицкий не захотел расслышать.
        — Я полностью информирован о разногласиях между Винниченко и вами, пан профессор. Вы оба — гордость нашей нации, но оба претендуете только на ведущую роль в национальном возрождении. Пан профессор! Еще Христос — хоть он и не был политиком — учил нас смирению, а для государственного деятеля интересы дела всегда превыше личных интересов. Не поймите меня ложно, пан профессор! Вы должны находиться только вверху, превыше всех, однако необходимо уступить местечко ступенькой пониже и пану Винниченко. Вы вождь, вы глава Центральной рады, а Винниченко пусть возглавит при вас кабинет министров; когда вы его создадите,  — ведь должен же кто-то его тогда возглавить?  — Шептицкий заговорил еще ласковее, даже сложил просительно кончики тонких аристократических пальцев.  — Будем политиками, пан председатель, ведь Винниченко возглавляет на Украине большую партию, чем ваше “Товарищество украинских прогрессистов” из двадцати украинских интеллигентов. Его партия более популярна, потому что… более демократична…
        В том, что Шептицкий был незаурядным политиком, не сомневался и Грушевский. Но разве давало это ему право высокомерно отчитывать уважаемого профессора, словно какого-то гимназиста, не выучившего урок? Грушевский все-таки вскочил со своего места, все-таки стукнул кулаком по столу, все-таки крикнул,  — и это должно было подчеркнуть силу и значительность слов, которые профессор собирался произнести.
        — Я!  — объявил Грушевский.  — Лично я возглавлю наиболее массовую партию! В моих, крестьянских союзах и заложено начало моей партии! На съезде я провозглашу создание партии украинского селянина — для защиты его извечных хлеборобских стремлений!
        Грушевский сел и вытер платочком влажный лоб. Он был взволнован, он высказал сокровенные мысли: создание партии украинского селянина-землевладельца как основной силы для утверждения украинской государственности — это и была заветная мечта профессора с тех пор, как он возглавил Центральную раду.
        Шептицкий учтиво склонил голову:
        — Возблагодарим еще раз господа бога за то, что он поставил во главе нашего дела, пан профессор, именно вас, гения нашей нации!  — Это было произнесено почти искренне: идея Грушевского возглавить массовую крестьянскую партию вместо кучки интеллигентов-либералов, неизвестных в народе и отстаивающих абстрактную программу “возрождения нации”, взволновала практический ум митрополита.  — Поздравляю вас! Кто же должен быть нашей опорой, как не наше украинское село? И, конечно, именно вы, пан профессор, должны стать во главе партии, которая декларирует борьбу за интересы хлебороба.  — Шептицкий с легкой иронией посмотрел Грушевскому в глаза.  — Но зачем же создавать новую партию — ведь это так хлопотливо! Такая партия уже существует. И все перспективы на ее стороне!
        Грушевский моргнул, обескураженный. Шептицкий продолжал:
        — Учтите, пан профессор, что партия Милюкова, которая еще управляет политикой Временного правительства вот-вот потерпит крах! Признание тайных обязательств перед союзниками окончательно скомпрометировало ее. Все козыри и тузы в этой игре оказываются в руках адвоката Керенского!  — Митрополит невольно соскользнул на обычную в кругу австрийского офицерства картежную терминологию.  — И роббер будет за ним: к власти во главе коалиции придет, несомненно, партия русских социалистов-революционеров — ее лозунги наиболее демагогичны! Верьте мне: в Петербурге я достаточно хорошо ознакомился с политическим положением! У нас, на Украине, путь для эсеров и подавно открыт: наша нация крестьянская, как справедливо утверждаете вы, пан профессор, и для нее все решает дух земли! И если стремления крестьянства возглавит партия украинских эсеров, то это и будет самый могучий противовес партии украинских социал-демократов, то есть партии Винниченко, который так нарушает ваше душевное спокойствие, мой дорогой друг!..
        Шептицкий торжественно поднялся.
        — Господин председатель!  — произнес он громогласно, словно с амвона.  — Нация требует этого от вас: вы должны вступить в партию украинских эсеров и повести за собой все украинское село — не голодранцев и пришельцев, о которых вы поминали, а село хлеборобов и землевладельцев! Нация возлагает на вас эту миссию, и бог да благословит вас!
        Шептицкий сотворил крестное знамение над остолбеневшим профессором и смиренно сел.
        Все это было слишком неожиданно для Грушевского — и гимназическая нотация, и крестное знамение, и то, что отныне он, оказывается, революционер, да еще и… социалист.
        Наконец Грушевский сказал:
        — Решено, ваше высокопреосвященство. Рад, что вы подхватили мою идею. Мои крестьянские союзы расширят партию украинских эсеров, и я ее возглавлю. Однако эсеры… ведь их левое крыло… идет на компромисс с большевиками…
        — Да какое вам дело до большевиков, пан профессор?
        — Как — какое? В них — наибольшая опасность!
        — Несомненно!
        Шептицкий играл взятым со стола карандашом.
        — Их программа — социализация земли…
        — Ну и что же из этого, пан профессор? Чтобы осуществить программу, необходимо прийти к власти. А большевики к власти не придут.
        — Как же не придут, если… То есть я хотел сказать, что, конечно, не придут, но…
        — Большевики к власти на Украине не должны прийти!  — сказал раздраженно Шептицкий.  — Этого и не допустите вы во главе партии украинских эсеров!  — Лицо митрополита сделалось жестким.  — С большевиками необходимо… только так!  — он с треском переломил меж пальцев карандаш и швырнул обломки на пол.  — И не превращайте большевиков в какой-то жупел! Эсеры — идеологи мелкого землевладения. И если землевладелец, и большой и малый, поддержит программу строительства Украинского государства, большевизм для Украины не будет опасен!
        Грушевский фыркнул:
        — Не опасен! Именно в связи с национальным вопросом большевистская программа наиболее опасна для Украины! В России — устами своего вождя Ленина — большевики провозглашают для всех наций право на самоопределение, а на Украине руководитель киевских большевиков Пятаков выступает против самоопределения украинской нации, против украинской государственности, против украинской культуры, против школы, против языка, против…
        — Неужели это так, профессор?  — мрачное лицо Шептицкого с каждым словом профессора прояснялось все больше.  — Руководитель киевских большевиков — против? И вы опечалены этим? Но это огромная радость для нас! Молиться богу нужно за этого Пятачкова — да простит ему на том свете бог все прочие его большевистские грехи!
        Грушевский был обескуражен:
        — Не понимаю, граф…
        — А что же тут понимать? Да ведь ваш Пятачков отталкивает от большевиков на Украине национально сознательный элемент: кому приятно, если тобой пренебрегают, а твои права отрицают? Да поможет бог этому милому Пятачкову!..
        — Я именно так и оцениваю его деятельность… Только он, кстати, Пятаков, а не Пятачков,  — снова смог продолжать Грушевский.  — И я уже дал указание, чтобы в нашей пропаганде напирать на то, что большевики в России — там, где в этом нет надобности, ибо русский народ национально свободен,  — выступают за национальное освобождение, а на Украине, где нация ждет самоопределения,  — тут они как раз против!
        — Призываю благословение на ваш ясный разум, пан профессор!
        Часы в углу ударили пять раз: минул час с момента прибытия митрополита.
        Грушевский кивнул на циферблат:
        — Как жаль, что опоздал ваш поезд и задержалась карета… Времени остается мало, а так много хотелось бы обсудить!
        Шептицкий повел бровью:
        — О, я не бездельничал, запаздывая к вам, пан профессор! Мне так хотелось проехаться по городу. За четверть столетия я в третий раз посещаю нашу древнюю столицу, и каждый раз роковые обстоятельства торопят меня и не позволяют вдоволь насмотреться… Но вам, дорогой друг, кое-что известно об этом, и я не буду утомлять вас своими рефлексиями…

3

        Да, Грушевскому кое-что было известно, и Шептицкому не следовало затягивать разговор.
        В 1897 году офицер драгунского полка, молодой граф Андрей Шептицкий — тот самый, что верховодил во многих австрийских монархических организациях и руководил борьбою против вольнодумных кружков краковского студенчества,  — прибыл из Австро-Венгрии в Россию, в гости к приятелю, графу Шембеку. У графа Шембека, русского подданного, было имение в селе Бородянке, в пятидесяти верстах от Киева, a его брат, граф Шембек, австрийский подданный, владел столь же крупным имением под Веной. В имении графа Шембека-венского драгун граф Шептицкий увлекался охотой на вальдшнепов, кроншнепов и куропаток. Куропатки, кроншнепы и вальдшнепы обильно гнездились и в имении графа Шембека-киевского; потому понятно было желание молодого спортсмена пострелять соблазнительных птичек и на Украине российской. Молодые графы охотились в свое удовольствие, а в свободное от охоты время занимались иными делами; верный католик, граф Андрей Шептицкий живо интересовался тем, как удовлетворяются религиозные потребности местных, проживающих на Украине российской, католиков, и старался посильно способствовать утолению их духовной жажды.
Стараниями молодого, но набожного драгунского офицера и его друга, столь же набожного молодого графа Шембека-киевского, духовная жизнь католических братств на православной Украине весьма оживилась. В Бо-родянке, например, где к тому времени из двух тысяч жителей католиками числились всего лишь двенадцать, была построена благолепная католическая часовня и даже поселился ксендз. Подобные часовни были сооружены еще в нескольких селах Киевщины, Подолья и Волыни, а в местечках побольше воздвигнуты были костелы. Было также возбуждено ходатайство перед киевским генерал-губернатором о строительстве второго — несравненной готической красоты — кафедрального костела в самом городе Киеве, на Большой Васильковской улице. При кафедрале основана была и семинария, чтобы готовить пастырей для католических душ, на Украине сущих, и для тех, которые должны были принять католическое исповедание в дальнейшем. Ясное дело, что в постоянных хлопотах по делам церкви молодым графам Шептицкому и Шембеку частенько приходилось наведываться в Киев, и в свободные часы они любили дальние прогулки по живописным киевским окраинам.
Особенно полюбились им дикие места за Печерском, где на лоне живописной природы располагались фортификационные сооружения и пороховые склады Киевского военного округа, граничившего в ту пору с территориями Австро-Венгрии…
        Такова была первая поездка Шептицкого в Киев, состоявшаяся почти за четверть столетия до девятьсот семнадцатого года.
        Естественно, граф Андрей отчитался о плодотворных итогах своего спортивного вояжа. Он отчитался в Вене, в генеральном штабе австро-венгерской армии, и в Риме, в Ватикане, лично перед папой Львом XIII. План “Дранг нах Остен”[12 - “Наступление на Восток” (нем.).], предложенный Бисмарком династиям Гогенцоллернов и Габсбургов, полностью совпадал с планами Ватикана: распространить католицизм на православный восток, а затем перенести столицу божьей империи из Рима в Иерусалим “ко гробу господню”, чтобы оттуда управлять католическим миром на обоих полушариях.
        Результаты отчетов Шептицкого не замедлили сказаться.
        Из генштаба драгунский офицер вышел с орденом за военные заслуги; однако орденская лента приколота была не на груди драгунского мундира, а к лацкану гражданского смокинга: Шептицкий был отчислен из армии.
        В резиденции папы Шептицкий оставил и смокинг: из Ватикана он вышел в монашеском подряснике — послушником иезуитского ордена отцов-васильян.
        Послушничество, которое для всех, кто решил посвятить себя богу, длится не менее шести месяцев, для молодого монаха Андрея было специальным рескриптом святой конгрегации[13 - Kонгрегация — отдел курии, верховного органа папской власти.] сокращенно… до месяца. Месяц спустя он стал полноправным иезуитом; еще через год был рукоположен в священнический сан; в десять лет прошел все ранги католической иерархии, получив посвящение в высокий епископский сан. А вскоре совсем еще молодой граф Шептицкий достиг самой вершины в греко-католической церкви Галиции: он стал митрополитом львовским в святой резиденции на горе святого Юра, наместником папы римского на западноукраинских землях, а сам папа, как известно, является наместникам бога на земле.
        Незадолго перед тем состоялась и вторая поездка графа Шептицкого в Киев — кафедральный костел необыкновенной готической красоты был достроен. Приятно было заглянуть и в Бородянку, с ее куропатками, кроншнепами и вальдшнепами, к старому другу, российскому графу Шембеку, чей австрийский брат в то самое время получал красную кардинальскую мантию.
        Однако, справедливости ради, следует отметить, что Шептицкий не присутствовал при освящении кафедрального костела на Большой Васильковской. И вообще отец-иезуит появился на территории Российской империи не в пастырский сутане. Он снова носил смокинг, до неузнаваемости изменивший его внешность. Да и паспорт у него был… на чужое имя.
        Опять-таки, справедливости ради, следует отметить, что сия никому не известная личность в смокинге имела неосторожность выронить свой фальшивый паспорт через прореху в кармане и была, в связи с этим, выслана царской полицией за пределы Российской империи…
        Этот-то казус и припомнил, верно, Шептицкий, говоря о роковых обстоятельствах, сложившихся при посещении древней столицы Украины.

4

        Вслед за Грушевским Шептицкий тоже поглядел на часы в углу.
        — В нашем распоряжении, уважаемый пан профессор, еще целый час. О самом важном мы успеем договориться. Однако и в дальнейшем многие дела потребуют от нас постоянных контактов. Для этого нам понадобится человек, который смог бы поддерживать между нами тесную связь. Прошу запомнить: Киев, Дарница, место постоя бельгийских авиаторов, действующих в составе русской армии,  — капеллан части, в прошлом настоятель тарнопольского прихода, отец из ордена редиментариев, Франц-Ксаверий Бонн. На отца Франца-Ксаверия пан профессор может целиком положиться: это мой личный друг, истинный украинский патриот.
        Грушевский был поражен:
        — Бельгийский монах и — украинский патриот?
        — Но тут нечему удивляться, пан профессор. Бельгийский орден монахов-редиментариев давно принял на себя миссию распространения слова божьего на землях Украины и Белоруссии. Именно поэтому, наряду с заокеанской эмиграцией украинцев из Галиции, мы осуществляем ныне эмиграцию в Бельгию: в Брюсселе и Льеже созданы украинские колонии. Кстати, учтите, пан профессор: нынешний наместник бога на земле, папа Бенедикт XV — горячий покровитель греко-католической церкви и всех украинцев почитает своими чадами. О папе Бенедикте мы от чистого сердца говорим, что он “наш украинский папа”. Несмотря на вашу… хм… академическую неприязнь к унии, можете рассчитывать, пан профессор, на его всестороннюю помощь, особенно в милых вашему сердцу культурных делах, и людьми и финансами…
        Шептицкий был прав: папа Бенедикт XV украинскими делами интересовался особо. Кроме старинной украинской семинарии при Ватикане, существовавшей с 1887 года, папа Бенедикт в 1917 году основал еще и вторую украинскую семинарию со специальным русским отделением: католические миссионеры готовы были понести слово божье на земли Украины и России, едва закончится война. Пока же война не окончилась — из числа галичан, плененных итальянцами на австрийском фронте, был сформирован и экипирован щедротами папы Бенедикта вооруженный отряд.
        В деятельности униатского митрополита дело католической церкви и дело украинского возрождения переплетались так тесно, что уже трудно было понять, что же для него цель, а что лишь средство для достижения этой цели.
        Словно уловив эти сомнения профессора, Шептицкий продолжал:
        — Уверен, пан профессор, что вы разделяете мою мысль: на пути создания молодого государства не последним фактором явится обеспечение связей с государствами могущественными. Не будете ли вы возражать, пан председатель, если установление сношений с Германией и Австро-Венгрией я временно возьму на себя, дабы облегчить вашу многогранную, хлопотливую деятельность? Конечно, в постоянном с вами согласии?
        Грушевский кивнул — именно это и требовалось от Шептицкого: в случае неудачи, неуспех всегда можно будет свалить на него. В свою очередь Шептицкий учтивым поклоном поблагодарил собеседника за высокое доверие.
        — Но не будем забывать, пан профессор: Украина пока, к сожалению, еще входит в состав Российской империи, а Россия ведет войну в союзе с Францией и Англией. Следовательно, пока международное положение не изменится, Центральная рада, само собой разумеется, будет добиваться у Франции и Англии признания государственных прав Украины. Таким образом…
        — Что касается этого,  — бросил небрежно Грушевский, расчесывая бороду надвое,  — то я предпринял некоторые шаги: с Францией я уже налаживаю дипломатические связи…
        — Что вы имеете в виду?  — крайне удивился Шептицкий. Расчет Грушевского — ошеломить своего союзника и соперника на ниве государственного строительства и уложить-таки его на обе лопатки — блестяще оправдывался, ведь еще два дня тому назад, при отъезде из Петрограда, когда Шептицкий получил последнее донесение от верной католички Софии, ни о чем подобном не было и речи.
        — Только сегодня я имел разговор с представителем Франции на Украине, мсье Энно. Вечером он уезжает в Париж с текстом интерпелляций, поданных мною правительству Франции.
        Не спеша, с наслаждением Грушевский поведал Шептицкому о содержании разговора с Энно, правда, несколько видоизменив его стилистическую форму — в том смысле, что не Энно задавал ему вопросы, а будто бы сам он формулировал претензии Центральной рады к правительству Франции.
        Шептицкий, внимательно слушая, вносил в сообщение некоторые мысленные коррективы.
        — Отлично!  — резюмировал он.  — Коль Франция проявила к нам интерес, мы должны иметь в Париже своего, пускай покамест и не официального, представителя. Я предлагаю, пан профессор, поручить связь с французским и итальянским правительствами пану Тышкевичу. Вам этот хлебороб с Киевщины должен быть хорошо известен.
        Грушевский отпрянул:
        — Граф! Но ведь господин Тышкевич нес во Франции царскую дипломатическую службу и отстранен Временным правительством!
        — Вот и прекрасно: значит, он не будет тайно симпатизировать Временному правительству, а, напротив, будет исполнен желания всячески насолить ему.
        — Но ведь мы вынуждены обещать демократическую Украину, а господин Тышкевич крупный помещик!
        — Зато он украинский патриот. Еще в пятнадцатом году, в начале войны, как известно господину профессору, именно граф Тышкевич — не без ведома Ватикана, конечно,  — подал секретную интерпелляцию правительству его величества английского короли о стремлении украинцев отделиться от России.
        — Но ведь он католик?
        — Я тоже католик, прошу пана профессора,  — молвил Шептицкий, смиренно потупив очи.
        — Прошу прощенья, святой отец, но высок ли будет авторитет дипломата-католика на православной Украине?
        — Зато он будет высоким на греко-католической Украине, и это будет способствовать сближению обеих украинских земель.
        — Но ведь он граф!
        — Я тоже, прошу прощения у пана профессора, в мире граф,  — Шептицкий опять скромно потупил очи.
        — Простите, граф, я ничего плохого не хотел сказать!  — снова покраснел Грушевский.  — Но можно ли ставить на одну доску особу такой национальной популярности, как вы, с рядовым… хм… помещиком? Когда в наше революционное время известно о человеке, что он и царю служил, и католик, и помещик, и граф, то…  — Грушевский вконец запутался и поспешил воспользоваться радикальным выходом из своего безвыходного положения.  — Одним словом, вы меня убедили, я согласен. А кого нам назначить в Англию?
        — Князя Трубецкого. Князь Трубецкой,  — пояснил Шептицкий, чтобы не обескуражить своего собеседника снова, тоже был царским дипломатом и отстранен Временным правительством, тоже помещик и тоже… княжеской фамилии. Однако он православный! И обладает всеми выгодными для нас качествами, которые есть и у графа Тышкевича: чувствует себя как рыба в воде во всех закулисных дипломатических комбинациях.
        — Но ведь,  — взмолился Грушевский,  — он же русский, кацап, да еще старинного боярского рода?
        — Зато он женат на украинке, хорошо известной вам дочери киевского мыловара Ралле. В петербургских салонах я неоднократно встречался с очаровательной княгиней, и мы часто вспоминали Киев. Княгиня Трубецкая не может забыть “киевских контрактов”[14 - Ежегодные контрактовые ярмарки в дореволюционном Киеве (Примечание переводчика.).] и особенно тоскует по медовым пряникам из магазина на Прорезной “Ось Тарас із Києва”[15 - “Вот Тарас из Киева” — название дореволюционной фирмы, изготовлявшей украинские пряники.]. Княгиня Трубецкая, урожденная панна Ралле, стала моим другом. Недавно она приняла католическое исповедание …
        Грушевский схватился за голову, но Шептицкий, чтобы покончить с затянувшейся дискуссией, спокойно подытожил:
        — Не забывайте, пан профессор: во Франции и Англии отношение к бывшей царской России было несравненно лучшим, чем к нынешней России, революционной. Следовательно, бывшие дипломаты царского корпуса располагают там в высших сферах большими симпатиями. То, что мы прибегнем к их услугам, должно породить в западноевропейских кругах искреннее расположение и к нашему делу. Взвесьте это! Война еще не закончилась, русская армия…
        — Вот, вот, армия, граф! Именно об этом нам с вами необходимо поговорить особенно серьезно! Хочу информировать вас…
        — Сейчас мы перейдем к этой проблеме, пан профессор. Но как быть с дипломатическим представителем в Англии?
        — А что?  — удивился Грушевский.  — Ведь мы остановились на Трубецком!
        И собеседники заговорили об армии.

5

        Снова Грушевский с сияющим лицом подвинул Шептицкому через стол ту же кипу телеграмм из воинских частей. Он сообщил, что решил в ближайшее время созвать “украинский войсковой съезд” из представителей “национальных рад”, созданных по всем фронтам. Съезд должен потребовать от Временного правительства широкой украинизации частей и передислокации их на Украину.
        — Таким образом, мы будем иметь в гарнизонах крупных городов Украины свою национальную армию!  — патетически закончил Грушевский свое сообщение.  — И это даст возможность Центральной раде опереться на вооруженную силу для достижения своих требований!
        — Совершенно верно!  — одобрил Шептицкий.  — Однако целесообразнее было бы передислоцировать украинские части не в тыловые гарнизоны, а на позиции Юго-Западного и Румынского фронтов и требовать от Временного правительства создать тут объединенный фронт, наименовав его — Украинским.
        — О да!  — согласился Грушевский, горько сожалея, что эта мысль не пришла в голову ему.  — Это будет внушительно: Украинский фронт!  — Тут он спохватился.  — Но позвольте, граф, неужели вы за то, чтобы украинское войско активно действовало против австро-немецкого блока?
        — Ни в коей мере — спокойно ответил Шептицкий.  — Но собранная в один кулак армия будет прочной опорой для Центральной рады. К тому же этот фронт может оказаться небоеспособным, если против него с другой стороны вдруг окажутся… тоже украинские части. Даже святое евангелие, пан профессор, глаголет, что брат на брата…
        — Совершенно верно!  — поспешил согласиться и Грушевский.  — Я именно это и предвидел — в дальнейшем. Вы имеете в виду ваш легион “сечевых стрельцов”?
        — Не только, пан профессор. Я имею также в виду и ваши, то есть наши, “синие жупаны”.
        Шептицкий говорил о так называемой дивизии “синежупанников” — втором, после легиона “галицийcких сечевыx стрельцов”, украинском войсковом формировании. Оно было создано “Союзом освобождения Украины” и окроплено благодатью с кропила галицкого митрополита еще в первые дни войны.
        Название дивизии дали синие, запорожского покроя жупаны и шаровары. В эти жупаны и в высокие смушковые шапки с синим верхом и золотой кистью на конце были одеты все ее солдаты и офицеры, словно сошедшие с рисунка из главы о XVII веке в иллюстрированной истории Украины профессора Грушевского.
        Формировал эту дивизию немецкий генеральный штаб на германской территории в городах Зальцведеле, Вецларе и Миндене-Ганноверском из военнопленных украинцев восточного приднепровского происхождения. Германские инструкторы занимались специальным военным обучением пленных, а в “просвитах”, организованных на территории лагерей, проводилась широкая пропаганда за отделение Украины от Русского государства.
        — Должен информировать пана профессора,  — добавил Шептицкий,  — что и в австрийских концлагерях, во Фрайштадте, Раштадте, Иозефштадте и Терезиенштадте, австрийский генеральный штаб также начал формировать подобные дивизии. Казаков они одевают в прекрасную одежду серого цвета: жупан, шаровары и “кепи-мазепинки”. Следовательно, имеем еще и “серые жупаны”! Такую поддержку получит Украинский фронт с Запада, если Центральная рада сумеет этот фронт создать… Конечно, в столице для непосредственной опоры Центральной рады тоже следовало бы иметь специальную воинскую часть…
        — В Киеве такая часть уже сформирована, милый граф!  — сразу же откликнулся Грушевский, обрадовавшись, что и ему есть чем похвалиться.  — Три тысячи двести штыков!
        — Когда?..
        — Только что!  — Грушевский посмотрел на часы.  — Четыре часа тридцать минут назад.
        Такая военная точность должна была произвести особый эффект.
        И действительно, Шептицкий был поражен. Верная католичка София Галчко плохо выполняла свои обязанности при православном председателе Центральной рады. Суровый пастырь наложит на нее епитимью, заставив совершить тысячу поклонов перед статуей непорочной девы Марии!
        Тем временем Грушевский смакуя излагал подробности:
        — Сегодня в полдень на Сырце, в казармах для маршевых фронтовых батальонов, произошло это радостное торжество — создание; украинской национальной армии. Я не присутствовал на празднике. Вам понятно, полагаю, что мое присутствие как председателя Центральной рады было бы неполитичным. Создание подобной части должно выглядеть как доброчинное волеизъявление самих воинов, чтобы никто не мог обвинить Центральную раду в давлении на солдат. Добровольный Киевский военный клуб имени гетмана Полуботько вел, конечно по моему поручению, агитацию в маршевых батальонах, направлявшихся на позиции. Солдат убеждали на фронт не идти, а оставаться здесь, в Киеве, и объявить себя полком гарнизонной службы — для обороны столицы родной неньки-Украины. Полк наименовал себя — “Первый украинский полк имени гетмана Богдана Хмельницкого.
        — Великолепно!  — одобрил Шептицкий.  — Однако почему же — “имени Хмельницкого”? Разве в своих научных трудах не клеймили вы гетмана предателем за то, что он присоединил Украину к России? Не лучше ли было дать полку имя гетмана Мазепы, который пытался вернуть Украине самостийность?!
        — Простите, милый граф!  — возразил Грушевский. Это было бы слишком недальновидно! Нам надо усыпить подозрительность Временного правительства! Потому я и заверил господина Гучкова: первому же украинскому полку мы присвоим имя Богдана, чтобы засвидетельствовать наши стремления к единству с Россией.
        Шептицкий проглотил шпильку. Но он был дипломат и готовил достойную отместку.
        — Ну что ж, Хмельницкого так Хмельницкого. Бог в помощь!
        Шептицкий сотворил крестное знамение:
        — Слава богу, слава Украине, слава украинскому рыцарству!
        — Аминь!  — склонил голову Грушевский.
        — Что касается дальнейшей консультации по всем военным делам, а также для контакта между нами в этом вопросе, рекомендую вниманию пана профессора надежного и смекалистого человека: Мельник Андрей чотарь[16 - Чотарь — взводный (зап.  — укр.).] легиона УСС.
        Андрей Мельник, чотарь легиона “украинских сечевых стрельцов”, был до войны младшим управителем имений графа Шептицкого на галицийских землях.
        — Ладно,  — согласился Грушевский,  — постараюсь вызволить его. Графу известно, в каком лагере находится Андрей Мельник?
        — Он не в лагере, он не в плену… Он воюет в рядах сечевиков и сегодня.
        Грушевский удивленно взглянул на Шептицкого:
        — Простите, граф, но как же Мельник может быть консультантом при мне, ежели он пребывает по ту сторону фронта, в рядах австрийской армии?
        — О!  — небрежно ответил Шептицкий.  — Раз это необходимо, Мельник завтра же сдастся в плен и вы получите возможность освободить его. Об этом не беспокойтесь, коммуникации через фронт — это уж мое дело.
        Шептицкий откинулся в кресле и устало прикрыл глаза. Только теперь — впервые за весь длинный разговор — Грушевский заметил, как утомлен и как уже стар митрополит Львовский и Галицкий. Но глаза Шептицкого оставались закрытыми не больше минуты. Раскрыв их снова, он посмотрел уже не на Грушевского, a прямо перед собою — в окно. Кроны каштанов зеленели там, и были они в эту чудесную пору густо усеяны стройными белыми свечками цветения.
        — Какое великолепие!  — произнес Шептицкий мечтательно.  — Когда дело наше будет завершено на обоих берегах Збруча и украинский лев взберется наконец на свою скалу…
        — Скалу?  — ухмыльнулся Грушевский.  — Ваш Франко призывает крушить эту скалу!
        Грушевский издавна люто ненавидел Ивана Франко — постоянного своего политического оппонента, особенно же не мог он ему простить того, что историческую концепцию Грушевского Франко именовал “фальшивой исторической конструкцией”…
        — Ваш Франко,  — вернул “вашего” Шептицкий,  — темный плебей!.. А львы украинского национализма да взберутся на свою скалу! Итак,  — он вернулся к прерванной мысли,  — когда наши полномочные послы будут аккредитованы при правительствах всех европейских держав, мы, скромные старатели украинского дела, принесем нашу жертву господу богу. В храме святой Софии в Киеве и в храме святого Юра во Львове мы соорудим паникадила из чистого золота, а на них — гроздья свечей из чистого серебра — точно такие, как цветы каштанов нашей древней столицы перед домом, в котором начата была борьба за самостийность Украины…
        — Аминь!  — прошептал Грушевский. И так шумно высморкался, что звук этот громким эхом разнесся по комнате.
        После минуты торжественного молчания Грушевский снова взглянул на часы.
        — Простите, граф, но у нас еще столько дел, требующих обсуждения.
        — Какие там еще дела, пан профессор?  — устало спросил Шептицкий.
        — Очень много!  — взволновался Грушевский.  — Крестьяне требуют помещичьей земли! “Земельные комитеты” по всей Украине растут как грибы и действуют самовольно! Даже под самим Киевом! В Узине бастуют сезонники! В Лосятине захвачено поместье! В Ракитном и Юзефовке сожгли экономии! В Бородянке…
        — Прощу прощения, пан профессор!  — остановил его Шептицкий.  — Все эти деяния противны закону божьему и людским законам всего цивилизованного мира. Для того и спешим создать наше государство, чтобы заразу революционной анархии не допустить…
        — Но ведь пока мы создадим государство…
        — До тех пор,  — бесцеремонно прервал Шептицкий,  — за положение на Украине отвечает Временное правительство: это его забота! И действия Временного правительства пока совершенно разумны: до Учредительного собрания — никаких изменений, а Учредительное собрание подтвердит, что закон собственности на землю непоколебим.  — Шептицкий вдруг остановился.  — Но, пан профессор, если я не ослышался, вы упомянули о бесчинствах в селе Бородянке — стало быть, в имении грифа Шембека? Это меня беспокоит…
        — Меня также,  — буркнул Грушевский.  — Хотя, правду сказать, меньше, чем другие случаи. Шембек — поляк, а бесчинства творятся и на землях украинских владельцев, элиты нашей нации, на землях пана Терещенко, пана Ханенко, пана Григоренко, пана Скоропадского….
        — Интересы польских землевладельцев на Украине также следует взять под защиту,  — мягко заметил Шептицкий.  — Польская нация вместе с нами борется за национальную независимость…
        Грушевский неопределенно хмыкнул.
        — Кроме того,  — мечтательно добавил Шептицкий,  — Бородянка — воспоминание моей юности. Поля, рощи, речушка, вальдшнепы, куропатки и… такие славные девчата были в Бородянке в те годы… Михаил Сергеевич!  — впервые обратился он к Грушевскому, как принято в России, по имени-отчеству.  — Сделайте одолжение! Нельзя ли одну сотню из вновь созданного полка имени гетмана Богдана Хмельницкого… послать на постой в Бородянку? Понимаете, присутствие вооруженной силы…
        В это время дверь открылась и в кабинет вошли три офицера русской армии.
        Из-за их спин выглядывали возмущенное лицо Софии Галечко и перепуганные лица обеих сановных святош.
        — В чем дело? Что случилось?  — воскликнул Грушевский, в гневе срываясь с места.

        КИЕВСКИЕ КАШТАНЫ ЗАЦВЕТАЮТ КРАСНЫМ ЦВЕТОМ

1

        Это было сверхъестественно, во всяком случае слишком неожиданно, но все-таки это было именно так: не испросив разрешения, даже не постучавшись, в кабинет вошли три офицера. Вошли прямо с улицы, не сняв фуражек, с шашками, прицепленными к портупеям.
        На мгновение они приостановились у порога, осматриваясь, а затем четким строевым шагом направились через кабинет к столу. Один из офицеров — очевидно, старший — шел впереди; двое следовали за ним. Три пары шпор мягко и мелодично, приглушенные толстыми коврами, позвякивали при каждом шаге.
        Шептицкий искоса, через плечо, смотрел им навстречу, равнодушно и слегка пренебрежительно.
        Старший офицер остановился в трех шагах от кресла, в котором сидел Шептицкий; двое других тоже составили каблуки, сохраняя прежнюю дистанцию.
        Грушевский ухватился руками за край стола, и лицо его наливалось кровью. Это черт знает что такое, беспрецедентная наглость! Ворваться в высокое учреждение, которое он возглавляет! Попирание гражданских прав! Он немедля свяжется с полковником Оберучевым, и пускай эти наглые мальчишки на него не пеняют! Им не миновать гауптвахты, а то и отправки на позиции! Где панна София? Пускай тотчас свяжется по телефону с командующим округом.
        Старший офицер приложил пальцы к козырьку, отдавая воинскую честь Грушевскому.
        — По приказу командующего военным округом полковника Оберучева, офицер для особо важных поручений штабс-капитан Боголепов-Южин!  — отрекомендовался он.
        Лихо оторвав руку от козырька, офицер четко повернулся направо, мелодично звякнув шпорами. Поворот был выполнен безукоризненно. Теперь штабс-капитан стоял лицом к Шептицкому.
        — Ваше высокопреосвященство! Мне приказано немедленно доставить вас на вокзал.
        Сказано это было совершенно корректно, однако холодность в голосе офицера приближалась к температуре вечной мерзлоты. Говорил штабс-капитан грассируя, как принято было в гвардейской среде. Обращаясь к Шептицкому, он держал руки по швам — будто по команде “смирно”, однако не по-солдатски натянуто, а по-офицерски непринужденно и немного сутулился — тоже в пшютовской манере гвардейского офицерства.
        — Благодарю. Но вы явились рано, господин офицер: поезд на Жмеринку — Волочиск, которым я выезжаю в Черновцы, отходит в семь пятнадцать.  — Шептицкий перевел взгляд на часы в углу.  — Мы еще располагаем временем.
        — Разрешите доложить,  — щелкнул шпорами штабс-капитан.  — Доставить вас, ваше высокопреосвященство, я должен не к поезду Жмеринка — Волочиск, который отправляется через пятьдесят минут, a к поезду Киев — Петроград, который отправляется через двадцать минут. Прошу вас поторопиться…
        Он произносил не “прошу”, а “пгашю”.
        — Вы ошибаетесь, господин офицер. Я еду не в Петроград, а из Петрограда.
        — Вы ошибаетесь, владыка. Вы едете из Петрограда и снова в Петроград.
        — Позвольте!  — воскликнул Грушевский.
        — Я не понимаю вас, господин офицер,  — выпрямляясь в кресле, промолвил Шептицкий,  — На каком основании?
        Штабс-капитан не потрудился дослушать.
        — На основании приказа. Поручик Драгомирецкий!  — бросил он через плечо.
        Один из двух младших офицеров развинченным движением зигзагообразно шагнул вперед, шаркнул подошвами по ковру и звякнул шпорами. Из кармана френча он достал длинную скомканную ленту с телеграфного аппарата “юза” и протянул штабс-капитану. При этом он слегка качнулся: он был явно нетрезв.
        Штабс-капитан подал ленту Шептицкому:
        — Пгашю…
        — Извините, я оставил очки в чемодане. Однако должен вас информировать, что еду по специальному разрешению министра юстиции господина Керенского.
        — Поручик Петров!  — приказал штабс-капитан.
        Вперед выступил второй офицер. Это был подтянутый юноша, глаза его смотрели сосредоточенно и строго.
        Грушевский снова закипятился:
        — Но, простите…святой отец у меня в гостях!  — Он произнес это по-русски.  — Вы врываетесь и разрешаете себе…
        — По приказу полковника Оберучева, командующего Киевским военным округом, находящимся ныне на осадном положении,  — бесстрастно дал справку Боголепов-Южин. Палец к козырьку он все же приложил.  — Читайте, поручик.
        Поручик Петров взял телеграмму и прочел ее. Телеграмма была подписана Керенским. В ответ на телеграфное сообщение полковника Оберучева о том, что митрополит Шептицкий сошел в Киеве с поезда и проследовал в помещение Центральной рады, министр приказывал: поскольку митрополит позволил себе нарушить правила переезда, то разрешение на переезд отменяется. С этой минуты глава греко-католической церкви в Галиции снова возвращается в статус заложника и должен быть с первым же поездом отряжен в Петроград с соблюдением всех, соответствующих его высокому сану, знаков уважения.
        — Пгашю, ваше высокопреосвященство,  — повторил штабс-капитан Боголепов-Южин, жестом приглашая митрополита к двери.  — До отправления поезда осталось пятнадцать минут.
        — Это черт знает что такое!  — снова завопил Грушевский, позабыв, что упоминать дьявола в присутствии духовного лица не годится.  — Я сейчас выясню все у полковника Оберучева! Сидите, владыко, пускай поезд отправляется! Панна София!  — крикнул он.  — Соедините меня с командующим округом!
        Но раньше чем панна Галечко успела подбежать к аппарату, штабс-капитан, опередив ее, изо всех сил завертел ручку.
        — Алло! Центральная? Из штаба Оберучева. Барышня! Немедленно соедините меня с начальником станции Киев-пассажирский. Говорит Боголепов-Южин. Поезд на Петроград задержать до моего прибытия. Сейчас буду!
        Он дал отбой и, мило улыбнувшись и галантно звякнув шпорами, передал трубку очаровательной секретарше.
        — Советую, ваше высокопреосвященство, все же не мешкать… Поезд я вынужден задержать по вашей вине, а виновный в задержке поезда в прифронтовой полосе по законам военного времени отвечает перед военно-полевым судом…
        Шептицкий поднялся. Монахини смотрели на него: княгиня Гагарина — с ужасом, княжна Долгорукова — смиренно. Они уже были рядом с митрополитом, готовые поддержать его, лишь только он сделает шаг. Спокойно, с лицом, на котором не дрогнул ни один мускул, Шептицкий произнес по-русски:
        — Это — насилие. Отвечать за него будут министр Керенский, полковник Оберучев и вы, штабс-капитан… э-э-э?
        — Боголепов-Южин,  — подсказал штабс-капитан с учтивой усмешкой, которая должна была означать, что он прекрасно понимает умысел митрополита, сделавшего вид, будто забыл его фамилию.
        Шептицкий взглянул на княгиню Гагарину. Та мгновенно выхватила из глубокого кармана грубого подрясника элегантный, в оправе из слоновой кости блокнот и тонким серебряным карандашиком сделала запись.
        Затем, с той же грустной улыбкой, приличествующей смиренному пастырю, Шептицкий обратился к Грушевскому по-украински:
        — Как видите… уважаемый профессор: продолжаю оставаться узником!  — И добавил по-русски: — Свобода, провозглашенная русской революцией, не является еще свободой для сынов украинский нации даже в нашей столице, престольном Киеве.  — Затем снова по-украински: — До свидания, дорогой друг, я телеграфирую вам о своем прибытии в Петроград и о дне моего повторного выезда в Черновцы. Слава Йсу! Благословен бог!
        Он протянул руки, и святоши сразу же подхватили его под локти.
        Поручики сделали “на месте кругом” и двинулись следом. Штабс-капитан пошел сзади, лениво передвигаясь по пушистым коврам, и шаги его рождали тот самый “малиновый звон”, ради которого гвардейцы заказывают себе шпоры из чистого серебра.
        Грушевский выбежал из-за стола и ухватил штабс-капитана за рукав:
        — Но я настаиваю… Я требую… Как вы осмелились…
        Штабс-капитан Боголепов-Южин осторожно снял цепкие пальцы Грушевского, коротким движением отряхнул рукав и, подняв руку к козырьку, сказал:
        — В армии приказы высшего командования не подлежат обсуждению. Но вам, лицу, занимающему столь высокий пост,  — эти слова он подчеркнул, не скрывая иронии,  — вам, господин председатель украинской Центральной рады, могу доложить: его высокопреосвященство, глава греко-католической церкви и митрополит отец Андрей, граф Шептицкий, является опасным крамольником — малороссийским сепаратистом-мазепинцем.
        И уже покидая комнату, он бросил через плечо:
        — И тешу себя надеждой, что так будет с каждым сепаратистом-мазепинцем, какой бы высокий пост он ни занимал! А лицам высокого положения будет еще хуже.
        Кажется, при этом он сделал то движение пальцами поперек горла, какое обычно символизирует петлю, наброшенную палачом на шею осужденного.
        Догнал остальных Боголепов-Южин уже на улице. Тут, у входа в Центральную раду, охраняемого четырьмя малолетними украинскими скаутами с желто-голубыми фестонами на левом плече, выстроились десятка два солдат комендантского патруля. Впереди и позади кареты митрополита гарцевали по четыре конных донских казака. В двух шагах от них стоял открытый автомобиль-ландо марки “рено”.
        Поручик Драгомирецкий, как только митрополит прошел мимо шеренги солдат и приблизился к краю тротуара, широко распахнул дверцы автомобиля:
        — Прошу, ваше… преосвященство!..
        И сана митрополита он толком не знал, и язык у него заплетался. Жест, которым он приглашал митрополита, вышел похожим на церемонный поклон испанского гидальго. Широкий взмах рукой заставил его снова пьяно пошатнуться.
        Александр Драгомирецкий, отпрыск добропорядочного печерского лекаря, чувствовал себя после фронта в тылу как у Христа за пазухой и жил в свое удовольствие.
        Но митрополит Шептицкий не обратил внимание ни на пьяного офицера, ни на роскошный автомобиль; он прошел мимо машины и направился к карете, в которой приехал. Монахини бросились открывать ему дверцу и поднимать ногу на ступеньку.
        А поручик Драгомирецкий, восстановив равновесие, добыл из кармана небольшую табакерку. Захватив щепотку белого порощка, он одним духом втянул половину этой щепотки в одну ноздрю, а вторую половину — в другую.
        — Прошу, угощайтесь милорд!  — предложил он штабс-капитану.
        — Оставь, Алексашка!  — сердито огрызнулся Боголепов-Южин.
        Поручик Драгомирецкий протянул табакерку Петрову:
        — Нюхни.
        — Спасибо. Не употребляю.
        — Нам больше останется!  — Драгомирецкий спрятал табакерку в карман, снова покачнулся и едва не упал, зацепившись ногой за ногу.
        Дверца кареты щелкнула, за стеклом показалось на миг лицо митрополита — недоброе, потемневшее от гнева. Он приподнял руку, будто для крестного знамения, чтобы благословить место, которое он покидал. Но не благословил: порывистым жестом он задернул штору на оконце кареты.
        — Пшел!  — крикнул штабс-капитан Боголепов-Южин. Карета духовного вельможи медленно двинулась. Казаки впереди и позади кареты также тронулись.
        Штабс-капитан сел рядом с шофером, поручики — сзади, шофер включил мотор, и автомобиль последовал за каретой. Офицерам для особых поручений при командующем было приказано лично доставить крамольного митрополита-узника на вокзал, лично посадить его в поезд Киев — Петроград и покинуть вокзал после того, как поезд скроется из виду.
        Когда авто дернуло на перемене скорости, поручик Драгомирецкий завалился навзничь. В толпе на тротуаре засмеялись. Это взбесило пьяного поручика. Выровнявшись, он погрозил кулаком и загорланил:
        — Сепаратисты! Мазепинцы! Украйонцы!.. Ще не вмерла Украина, але вмерты мусыть! Скоро, братики-хохлы, вам обрежем всы!..
        Толпа отпрянула, а поручик, остервенев, уже размахивал пистолетом, забыв вытащить его из кобуры.
        — Алексашка, дурак! Оставь!  — раздраженно прикрикнул на него Петров.  — Что за идиотизм? Ведь это же черносотенство!
        Но кокаин начал действовать, и поручик Драгомирецкий впадал в наркотический экстаз. Автомобиль катил к вокзалу, а доблестный сын доктора Драгомирецкого, родной брат активного деятеля украинской “Просвиты” студентки Марины Драгомирецкой, размахивал фуражкой, зажатой в одной руке, и пистолетом — в другой, и вопил, что было мочи:
        — Ура! Вив! Гох! Банзай! Гоп мои гречаники! Малороссы! Мало росли, да чересчур выросли! Амба! К стенке! В расход!
        Петров тщетно тянул его за полы френча. Боголепов-Южин флегматически бросил через плечо:
        — Поручик Петров, дайте поручику Драгомирецкому в морду!

2

        А профессор Грушевский смотрел в окно своего кабинета и всеми фибрами души испытывал ненависть к России.
        — Ага!  — Грушевский засовывал бороду чуть ли не в самое горло, словно хотел задушить какого-то беса, сидевшего где-то там, внутри.  — Aгa! Вы скажете мне, что Украину угнетали деспоты, цари и императоры? Так нет же, вот вам ваша “революционная” Россия, в которой по главе “революционного” правительства стоят конституционные демократы!.. Довольно! С этой партией покончено. Профессор Грушевский был близок к ней, когда “кадеты” восставали против абсолютизма. Но теперь Грушевский возглавит партию эсеров. Что? Керенский тоже возглавляет партию эсеров? Но ведь Керенский возглавляет русских великодержавных эсеров, а Грушевский возглавит партию эсеров украинских, национально-сознательных… Чертов митрополит был-таки прав: русская великодержавная политика всегда разжигает националистические настроения среди украинцев, и это действительно на руку Центральной раде: национальной “элите” легче будет повести за собой народ…
        Ах да,  — народ!
        А что такое, собственно говоря, народ? Социологический термин или только обиходное понятие?
        В детстве маленькому Мише Грушевскому папа с мамой всегда толковали, что народ — это простолюдины: извозчики, дворники, горничные, ну и, понятное дело, мужики, из которых и берутся все эти горничные, извозчики, дворники. Грушевского, когда он был еще маленьким Мишей и приезжал летом в Китaeв под Киевом, даже тянуло к этим простым людям, мужичкам: от них вкусно пахло ржаным хлебом, который дома не подавали к столу, а от женщин — парным молоком, кроме того, они пели прекрасные, трогательные песни — о любви и горькой доле. С парного молока и песен, собственно, все и началось: гимназическое украинофильство, студенческое укpaинствo, профессорское украиноведение. Так и пошло: нация, освобождение нации, возрождение нации, в прошлом — казацкой, a теперь — крестьянской, которой, кстати сказать, весьма к лицу оказалось бы снова вырядиться в старинные живописные казацкие одежды. Ах да! В народе есть еще и рабочие. Те, которые работают у машин — на мельницах, на спиртовых и сахарных заводах. Но, простите, какие же это рабочие? Это те же крестьяне, из-за нищеты ушедшие на заработки, и мечтают они об одном:
возвратиться домой, разжиться земелькой, сеять рожь и пасти коров. Есть, правда, еще рабочие на больших металлургических заводах, в шахтах, рудниках,  — они изнывают от жары у всяких там домен, долбят кайлами уголь, ползают на животе, таща на себе санки с породой. Этих рабочих Грушевский видел на картинках — в разных специальных изданиях. Но, побойтесь же бога, разве это украинский народ? Доказано уже и другими солидными авторитетами, да и самим профессором истории Грушевским, что эти рабочие — пришельцы: кацапы, татары и всякий прочий сброд. Если и случится среди них выходец из украинского села, то непременно отступник: уже русская “косоворотка” сменила на нем родную вышитую сорочку, а на ногах у него “сапоги со скрипом”… Да еще возьмет в руки русскую гармошку, нахлещется русской водки и начинает болтать по-кацапски! И поют такие уже не думу о Морозенко, а песню о Стеньке Разине и танцуют не украинский гопак, а русский трепак! Перебежчики, ренегаты — “пролетариат без роду и племени, которому, кроме цепей, нечего терять”. Этих перерожденцев, этот плод коварной русификации, пускай забирают себе с
дорогой душой русские великодержавники. Украинский крестьянин — это не бродяга-батрак, а тот, кто сидит на своей земле и крепко за нее держится. Он народит новое поколение, которому национальное украинское государство необходимо для того, чтобы защищать его собственность, расширять эту собственность, чтобы обогащать их — мужицкую нацию, нацию крепких, на собственной земле мужичков… Пусть себе немцы, французы, англичане как знают; пускай у них будет и “буржуазия” и “пролетариат”, но на Украине, в силу исторических обстоятельств, должна, быть только нация и никаких особых “классов”! Dixi[17 - Я сказал (лат.).]: украинского пролетариата нет…
        Профессор Грушевский смотрел через окно на улицу и фыркал на русское великодержавничество — то сердито, то со злорадством: ведь великодержавная политика льет воду на мельницу милого его сердцу украинского национализма…

3

        А в это время по улице как раз шел пролетариат… Тысячу дней длилась кровопролитная война. Десяткам миллионов людей дали в руки оружие и приказали убивать других людей. Миллионы были уже убиты — молодежь, надежда народов. Кровь оросила земли Европы от Балтийского до Черного моря, от Атлантического океана до океана Индийского, от Альп до Кавказского хребта. И кости миллионов уже сгнили. Но горе, несчастье, голод и нищета переполнили чашу страданий тех, кто еще жил на этих многострадальных землях. Мужчины убивали друг друга, матери и вдовы изнывали в тоске, сироты умирали от голода, молодожены не зарождали новую, молодую жизнь. Мрак смерти навис над тремя континентами. Солнце всходило и заходило в кровавом тумане. Людей уничтожали бомбами, пулями, ядовитыми газами, давили землей и топили в воде. Казалось, человечество сошло с ума и решило пожрать самое себя.
        Нет, не человечество! Это было преступлением тех, кто искал господства над человечеством. Воевали правительства, а погибал народ.
        И народы сказали: “Долой войну!”
        И призыв к единению народов, через головы правителей, прокатился по всем странам, изнывающим в безумии кровавой резни…
        В тысяча первый день войны возникли демонстрация протеста на улицах Лондона и Берлина, Праги и Будапешта, Рима и Стамбула, Софии и Бухареста.
        Протестовали докеры Гавра и металлисты Шеффилда, шахтеры Рура и ткачихи Манчестера, шоферы Нанта и электрики Эдинбурга, металлисты Бирмингама и докеры Марселя.
        В революционной России демонстранты с утра вышли на улицы Петрограда и Москвы, Тулы и Орехово-Зуева, Иваново-Вознесенска и Пензы, Саратова и Ростова-на-Дону, Новгорода и Ярославля.
        Демонстранты несли плакаты:
        “Отставку министру Милюкову! Долой министров-капиталистов! Конец войне!”
        После обеда демонстранты двинулись и по улицам украинских городов. Шли Луганск, Юзовка, Бахмут, Кривой Рог, Екатеринослав, Харьков…
        В Петрограде командующий Петроградским военным округом только что отдал приказ: войскам выступить против демонстрантов. И, взяв оружие, вышли против народа юнкера Михайловского артиллерийского училища.
        Но тогда вышли и солдаты Финляндского полка, и матросы флотского экипажа, и 180-й пехотный полк, недавно укомплектованный на Черниговщине, на Украине.
        Солдаты тоже имели при себе оружие, но несли и плакаты:
        “Долой войну! Мир без аннексий и контрибуций!”
        Мир!  — это было главное, этого требовал народ. А там уже он распорядится собственной жизнью, распорядится так, как найдет нужным. Мир! Это и было началом будущего. Народ требовал мира сейчас, сегодня, немедленно! Светлое будущее должно наконец стать сегодняшней жизнью, навсегда избавляя народ от проклятого прошлого.
        Под вечер вышли демонстранты и на улицы Киева.
        Опускались сумерки, и демонстранты несли в руках факелы: палки с паклей, смоченной в керосине или мазуте и подожженной от газовых фонарей на окраинах. Они вспыхивали и мерцали, эти примитивные факелы, и все вокруг — стены домов, кроны деревьев, мостовая под ногами,  — все вспыхивало и мерцало, и снова вспыхивало в багряных отблесках дрожащего огня. И в этом зареве белые свечи каштанов вдруг тоже покраснели, и живым огнем, тоже словно вспыхивая и мерцая, реяли красные знамена и транспаранты под зардевшимся каштановым цветением. На транспарантах было написано:
        “Долой войну! Позор тому, кто поднимает оружие против нас”
        И демонстранты пели:
        Вихри враждебные веют над нами,
        Темные силы нас злобно гнетут!..

        Грушевский смотрел через широкое окно на улицу, и вдруг ему стало не по себе.
        Там, за окном, перед его взором кипело и бурлило: проходили мерцающими тенями толпы людей, кричали и пели тысячи голосов, все сливалось в сплошной гомон, крик, вопль, и, озаряя все, вспыхивало, и пригасало, и снова вспыхивало красное зарево. Это казалось ему жутким. И какие-то страшные, не осознанные до конца образы словно бы возникали и снова пропадали перед внутренним взором Грушевского, а из глубины памяти появлялись какие-то, тоже еще не осмысленные ассоциации.
        …Пахло дымом, нет — гарью, выли псы, нет — это поднимало рев стадо, ах, нет — это нарастал и нарастал шум многотысячной толпы. И эти белые соцветия каштанов, озаряемые красным пламенем, ведь это же снег, который вдруг заплывал кровавым туманом, как страшное предзнаменование, как дурной кошмар, как фантасмагория.
        Но ведь это же было, было на самом деле! Было в январскую ночь 1905 года.
        Пылали имения Залевской под Княжичами, Музичами и Горбовичами: пылало имение Терещенко под Шпитьками; горел Родзянко за Бучей, Брюховецкие в Белгородке, Юзефовичи у Севериновки, Хитрово в Боярке… Крестьяне требовали земли, а не получив ее, жгли имения…
        А Михаил Сергеевич стоял тогда вот также у окна, укрывшись за портьерой, у себя в Китаеве, в доме над прудом (тогда большой каменный дом в Киеве не был еще построен), и сердце у него замирало, и душа уходила в пятки, и весь он дрожал с головы до ног, и думал, и прикидывал, и колебался, и терзался; сожгут или не сожгут? Собственно, и жечь-то было нечего. Разве он, Грушевский,  — помещик, пан? И “имения”-то — всего каких-нибудь несколько десятин пропашных, как у заурядного хуторянина. Ну, еще фруктовый сад, ну, там огороды, теплицы, парники, клубничные плантации, загон для скота, комора с зерном… Вот, вот, каморра[18 - Тайная бандитская организация (итал.).]! Настоящая итальянская каморpа, французские санкюлоты — на православную украинскую голову! Форменная банда какого-то Соловьева, соловья-разбойника, в Черниговских, за Десной, лесах!.. А могут поджечь и свои — китаевские, голосеевские, корчеватские, мышеловские… Вот именно, совсем как в мышеловке! Сожгли ведь такого же, как и он, хуторянина, с полсотнею десятин в Броварских лесах, вот тут, совсем близко, за Днепром, сожгли любезного друга Михаила
Сергеевича, нeмца-yкpаинца, помещика Фогенполя… Так сожгут или не сожгут,  — пронеси, господи?! Не сожгли, обошлось…
        Тогда же сразу, с перепугу, и ликвидировал Михаил Сергеевич все, что у него было, оставив себе вместо дачи один только домик, и все деньги, много тысяч, как одну копеечку, вложил в строительств нового — третьего — большого, пятиэтажного дома в Киеве. В городе, знаете, безопаснее: полиция, жандармы, казаки, сам губернатор,  — хотя и украинофоб, а все-таки, знаете, во главе порядка, на страже священных законов собственности и прочее…
        Господи! Неужели снова? Неужели вернется лихая година девятьсот пятого года? Неужели теперь, после революции, когда уже и свобода провозглашена, когда зашла речь даже о национальном возрождении, вновь начнутся народные мятежи, поднимутся бунты, пойдет разбой? И — кто? Украинские крестьяне, которых он, авторитетнейший историк Украины, всю свою жизнь поднимал, как гегемона украинской нации!
        Нет, нет! Это не они! Это — те самые перебежчики, ренегаты, пролетарии без роду и племени, которым, кроме цепей, нечего и терять!..
        И никогда, никогда не простит профессор Михаил Сергеевич Грушевский писателю Михаилу Михайловичу Коцюбинскому,  — пускай и выдающемуся, ничего не скажешь, пускай даже и украинскому,  — не простит того, что он воспел в своем, пускай и талантливом, произведении “Fata morgana” вот этих разбойников-мужичков! Не простил и не простит. Когда Коцюбинского уже добивала чахотка и сердечная болезнь, не дал своего согласия председателя украинского “Общества взаимопомощи” профессор Грушевский на то чтобы выдать Коцюбинскому взаймы пятьсот рублей для поездки на лечение в Крым или в Италию. Чахотка и сердце — конечно, очень печально,  — но пусть не воспевает анархические, разрушительные, аморальные наклонности развращенного мужичья — отнять землю у радетелей и разделить между голытьбой… От чахотки и сердечной болезни Михаил Михайлович и умер. Однако, как знать, может, и его безбожная “Fata morgana” — эта проповедь классовой борьбы в украинском народе — также способствовала тому, что мужичье все еще продолжало буйствовать и бесчинствовать… Ведь вот в Васильковке, в Юзефовке, в Григорьевке, в Бородянке…
        …А в это время по Невскому проспекту в Петрограде маршировал 180-й пехотный полк, недавно укомплектованный на Украине, на Черниговщине, в местах, воспетых в “Fata morgana” Михаилом Коцюбинским, и нес знамена с надписями: “Долой войну!”, “Земля — крестьянам, фабрики — рабочим!”. А во главе полка шел член полкового солдатского комитета, сын Михаила Коцюбинского, Коцюбинский Юрий, член партии большевиков, активист Петроградской военной организации.
        А в Киеве по Владимирской улице демонстранты тоже несли транспаранты: “Долой войну!”, “Земля — крестьянам, фабрики — рабочим!”. И сейчас в стихийной манифестации под этими транспарантами сошлись и пошли вместе все те, которые еще утром демонстрировали врозь. Шел хор матросов днепровской флотилии и пел “Шалійте, шалійте, скажені кати”. Шли железнодорожники и среди них Боженкo со знаменем “Пролетарии всех стран, соединяйтесь!”. Шли рабочие с Подола, Шулявки, Демиевки и Печерска. Печерскyю колонну возглавляли арсенальцы и среди них — Иванов и Фиалек — большевики; шли также Иван Брыль с Максимом Колибердой — беспартийные поборники социал-демократии. Шла и печерская рабочая “Просвита”, и запевалами в ней были молодые парни Данила Брыль, Харитон Киенко и Флегонт Босняцкий под руководством студентки Марины Драгомирецкой. А далее — рабочие и служащие Городского района — портные, пекари, ремесленники, конторщики, аптекари, продавцы… И они пели разные песни — русские, польские, еврейские, украинские.
        Шел народ Украины.
        На углу Бибиковского бульвара к демонстрации рабочих и служащих присоединилась колонна солдат без оружия, ее приветствовали мощным радостным “ура”. Киевский округ был прифронтовым, Киев был объявлен на осадном положении — выйти с оружием в руках военные части могли только на выполнение боевых операций. Но солдаты вышли не на бой; они требовали мира, и это не была какая-то одна часть, это были солдаты разных частей — отпускники, которым посчастливилось получить увольнительную до вечера. В колонне были пехотинцы, кавалеристы, артиллеристы, авиаторы, телеграфисты-искровики, понтонеры — солдаты всяческих родов войск. И они построились в одну колонну и подняли над шеренгой транспарант: “Мир без аннексий и контрибуций!”.
        Демонстранты запели “Отречемся от старого мира”…
        А Грушевский стоял у окна, оторопело смотрел на каштаны, которые вдруг зацвели красным цветом, жевал бороду и терзался ненавистью.
        В кабинете свет не горел — встревоженная панна София — поторопилась погасить люстры. Грушевский стоял в темноте, и впотьмах борода его, когда он за нее хватался и комкал, сыпала искрами и потрескивала, как шерсть у кота, если гладить кота против шерсти.
        “Глава” украинской нации лицезрел свою нацию.
        Он был один, только за спиной его в немом молчании застыла верная секретарша, и лицо её было искажено злобой и страхом.
        А народ шел, пел и требовал.

        Май, 1 (перевод И.Карабутенко)
        

        

        

        ТЫСЯЧА И ОДИН ДЕНЬ

1

        

        война тем временем продолжалась.
        Продолжалась она и на тысячу первый и на тысячу торой день,
        И артиллерийский обстрел с австро-немецкой стороны снова, как и ежедневно, начался точно в пять, едва солнце позолотило верхушки тополей.
        Снаряды дальнобойных орудий пролетали с протяжным железным воем. Немцы стремились парализовать штабы русской армии и разрушить коммуникации в ее ближних тылах — в десяти километрах от передовой линии.
        За тяжелыми “чемоданами” летели вслед “гостинцы” пятнадцатисантиметровой дивизионной артиллерии. Они накрывали линию окопов, создавая над ними “потолок” из металла и огня. Это был страшный “купол смерти”, который загонял под землю все живое, вернее — полуживое от смертельной тоски, безнадежности и удручающего предчувствия неотвратимой гибели. Все живое цепенело, заслышав свист пролетающего снаряда или гулкий удар близкого разрыва.
        Вслед за дивизионной подавала голос и полковая артиллерия. Траншейные мортиры, бегло сыпанув в глубину позиций, поспешно переносили свой железный дождь поближе к переднему краю.
        Тогда вступали в действие и ротные минометы — самые отвратительные голоса на поле боя: с визгом и хрюканьем обрушивали они лавину огня на злосчастный рубеж.
        Так начинался после тревожной ночи очередной день войны.

2

        Солдат Демьян Нечипорук зигзагами перебегает от воронки к воронке и в каждой из них приникает к земле, зарывается в глину, словно пытается вжаться в самые недра земли. И каждый раз, покидая минутное пристанище, чтобы искать новое, он сначала высматривает поблизости новую воронку, над которой клубятся еще дым и гарь,  — старый солдатский расчет на бога войны: не попадут же два снаряда подряд и одну и ту же точку на земле.
        Фронт обращен на запад, однако солдат русской армии Демьян Нечипорук совершает перебежку с запада на восток. Но Демьян Нечипорук не бежит, он вовсе не дезертир,  — напротив, в эту минуту он, быть может, единственный активный боец на всем участке фронта.
        Рота Нечипорука выполнила приказ и осуществила боевое задание: солдаты поднялись из окопов и пошли на врага, устилая трупами проклятую “ничью землю”. Набрасывая на проволоку шинели, они преодолели пять рядов “колючки”, оставляя на ней мертвые и еще страдающие тела; они ворвались во вражеские окопы и повернули первую немецкую траншею лицом с востока на запад. Теперь первая немецкая линия стала первой линией русских, и рота Нечипорука взяла под обстрел вторую немецкую, которая стала теперь для немцев первой. Рота одержала победу.
        Но это было еще вчера. С той поры миновала ночь, а вторая и третья линии так и не подтянулись на подмогу наступающей роте. Что же теперь должны были делать солдаты?
        Стоять на месте? Не с чем и не с кем: из ста двадцати бойцов в окоп ворвались лишь семьдесят два, и тридцать из них были ранены.
        Возвращаться назад? Бросить тридцать товарищей на произвол судьбы, а уцелевшим сорока двум ползти через гибельное поле под куполом смерти? Если бог войны будет добр, то прорвутся, быть может, человека два…
        Оставался единственный выход: захваченную позицию возвратить врагу, а победителям — сдаться… на милость побежденных. Тьфу!
        Солдат Нечипорук в гневе плюет. Ну и война! Чушь какая-то…
        Он осторожно выглядывает из воронки. Он бежит на восток, но поглядывает на запад: запад грозит ему смертью.
        Нет! Не найти смысла в войне! Всю эту обширную территорию Галиции русская армия прошла уже два раза туда и два раза обратно. А вот этот “населенный пункт”, что зовется на карте Обертыном, может, и взаправду был когда-то селом, а теперь представляет собою лишь кучи мусора,  — русская армия в крови и муках добывала шестнадцать раз… За такое время и таким трудом можно было бы дыру просверлить сквозь всю землю и выйти на ту сторону! К чему все это? Ничего глупее не мог бы придумать даже рыжий поп Стецько из прибаутки, тот, который правит панихиду на “Христос воскрес”, а вместо поминок справляет молебен…
        Демьян Нечипорук зарывается лицом в развороченную землю и, съежившись, силясь сделаться меньше, силясь обратится в ничто, лежит, пока над ним воет снаряд, а потом совсем рядом ухает удар взрыва, дохнув над воронкой зловонной гарью. Осколки тонко посвистывают и врезаются в землю вокруг укрытия. К счастью, Демьяну ни один из них не достается… Тогда молниеносно, пока пыль стоит столбом, он выскакивает из ямы и снова, глубоко вобрав голову в плечи, подобно зайцу, стремглав бежит зигзагами к свеженькой воронке, которая чадит еще, словно угасающий костер. Слава богу! Веер пулеметной очереди проходит между ним и небом, когда он уже снова приник к земле.
        Боже! Как отвратительно воняет земля! Святая землица — всегда такая духовитая, которой родить бы душистую пшеницу и медовую гречиху,  — отдает сейчас железной окалиной, сгоревшим порохом, серой, аммиаком и черт знает чем еще! Не земля, а отхожее место,  — господи, прости!
        Но, правда, что же все-таки делать? Как быть? Помахать белой портянкой и сдаться в плен? Но у старого, обстрелянного, дважды раненного солдата Нечипорука и раньше, при старом режиме, не бывало охоты поднять руки и крикнуть: “Капут, твоя плен! ” А теперь, когда царю “дали по кумполу” и подняли революцию, в плен идти тем более не расчет: войне ведь скоро конец! Кому же, как не мужику в солдатской шинельке, и надеяться теперь на облегчение и на долгожданную землю? Не в плен теперь надо, а домой — к семье и к землице, и как можно скорее!
        Одним словом, хлопцы на переднем крае бросили жребий, и на долю Демьяна выпало рисковать за всех: перебраться через смертное поле к своим, отчитать их за то, что замешкались, и потребовать подмоги — любым способом и неотложно!
        Пулеметный веер ушел в сторону, и Демьян осторожно поднимает голову над краем воронки. Но пули ложатся рядом, и одна звякает о каску. Демьян сползает грудью вниз, и в его нагрудном кармане что-то шуршит.
        Ага! Это же вчерашнее письмо! От молодухи Вивди,  — только неделю и прожили они после свадьбы, как подоспела мобилизация… Ротный письмоносец сунул ему это письмо как раз в тот момент, когда рота, ожидая окончания артподготовки, готовилась выходить из окопа. Понятное дело, не терпелось почитать, что пишет молодка про его белое личико: это у Демьяна-то, огнем и ветрами опаленного солдата,  — белое личико! Любопытно, как там обошлось с коровой Манькой — миновала ли ее реквизиция по литеру “а” на нужды фронта? И вообще — как идут дела на Киевщине, в родном селе Бородянке?.. Но Демьян сунул письмо в карман не читая,  — не до письма ему было перед атакой. Не до письма ему и сейчас. Снаряд падает где-то шагах в десяти от воронки, и Демьян снова врастает в землю. Господи, пронеси! Предсмертная тоска — невыразимое, непередаваемое словом чувство: на целом свете ты один-одинешенек, словно в пустыне, под безбрежным небом,  — ничтожная тля, обреченная гибнуть на равнодушной, мертвой земле…
        Нет, обошлось и на этот раз; и Демьян снова глядит на запад.
        Прямо перед ним простирается то, что было некогда полем: тучные хлеба, наверно, стояли здесь когда-то, в низине, открытой горячему южному солнцу; верно, волнами гулял по этим нивам ветер; весной тут нежно зеленело, потом — в такую пору, как нынче,  — отливало восковым отсветом, а еще через месяц загоралось золотом — к жатве. Осенью весело двигался здесь пахарь со своим оралом, затем приходил сеятель, а после Петра и Павла дружно звенели серпы и косы и заливалась песня, уносясь в ясное небо. Теперь здесь не было поля. Была просто пересеченная местность — побитая, изрытая, исковырянная земля: тысячи воронок от снарядов не вспахали, а изувечили ее. Это была измученная и оскверненная земля — ничто на ней не росло, ничто не родилось, и люди на ней тоже не жили: жители ушли прочь, а солдаты, находившиеся здесь, сидели под землей, в воронках, окопах и блиндажах.
        За полем на пригорке — на языке фронта звался он “высотою 173” — стоял когда-то, как видно, славный лес (“лесистая местность” — на языке фронта). И был это драгоценный лес: и потому, что защищал поля от сухих юго-восточных ветров, и потому, что росли тут драгоценные породы — бук и граб; если ставишь избу, то для стояков, стропил и перекладин лучше ничего не отыщешь. Не было теперь и этого леса. Его словно вычесала гигантская борона. Торчали лишь пни, да и те сверху донизу расколотые и расщепленные… Какие богатства развеяны дымом, изведены без толку!
        Грустным хозяйским взглядом оглядывает Демьян милый его сердцу лес: а у него под Бородянкой растет только сосна и сосна…
        А все, что уходило дальше на запад, было под австрияком и германцем.
        Впрочем, и самого “запада” взаправду, наверно, и не было. Существовало лишь “западное направление”. И для полка, в котором служил Демьян Нечипорук, это направление определялось еще и точнее: на Калуш!
        Гвардейский корпус, в который входил этот полк, держал фронт протяженностью в сто двадцать километров. Позади справа был Тарнополь, слева — Черновцы. Но за Днестром это был уже другой фронт: не Юго-Западный, а — Румынский. И армия была там уже не 7-я, a — 8-я. Но и перед нею лежало направление “на запад”: через Годы и Отыню, а перед гвардейцами — через этот самый бывший Обертын. Наступать — по долинам, лесам, горам и потом отступать — по горам, лесам и долинам. Ну не чушь ли это?! О такой войне командир батальона, где служит Демьян,  — поручик барон Нольде — говорит: “Миф, блеф, одна география!”
        Острое чутье обстрелянного солдата подсказывает Демьяну момент, когда снарядов в этом “квадрате” не ждать, и он опрометью пробегает еще тридцать шагов, чтобы затем свалиться в очередную воронку. И снова, когда он сползает в нее грудью по пересохшей земле, в кармане шелестит измятая бумага. Интересно бы все-таки узнать, что пишут из дому? Жив ли и здоров ли отец? Как хозяйствует брат Софрон? И вышел ли уже закон про землю? Скорее, скорей бы домой, а то поделят без фронтовиков землю и снова обидят солдата! И когда же выйдет от этих министров приказ о войне? Когда кончится эта смертоубийственная бессмыслица?
        Впрочем, после революции война словно бы застопорилась на месте. Артиллеристы выпускали положенное число снарядов, но пехота — нема дурных!  — из окопов не выходила. Выставляли дозоры и укладывались спать. Хватит! Навоевались! Перестреливаться — туда-сюда, это еще ладно, но настоящей войны уже не было, и офицеры тут ничего не могли поделать, сколько ни пытались они доказывать солдатам, что воевать нужно, чтобы оборонять отечество от врага. Солдат отвечал: мое отечество далеко — у кого за Днепром, у кого под Костромой, а у кого и за Волгой,  — сунется туда герман, защититься сумеем!..
        Нет, “обороной отечества” солдата не взяли.
        Но взяли другим: обороной революции.
        Появились специальные агитаторы и начали клясться — кто Временным правительством, а кто и Советом депутатов,  — что немец отменит революцию и снова посадит царя: вот и будешь ты, браток, куковать и под своим и под немецким царем вместе…
        Правда, наступать солдаты ни в какую не соглашались. Но и с фронта не ушли: послушали прапорщика Дзевалтовского, командира Демьяновой роты, выбранного теперь председателем полкового комитета. Дзевалтовский тоже не одобрял, когда солдаты поодиночке удирали с фронта. Он говорил:
        — Надо крепко держать винтовку в руках: у солдата ничего нет дороже винтовки. Не по одному нужно бежать с фронта, а с винтовками и пулеметами всем фронтом ударить по паразитам и буржуям!
        И тогда порешили: в бой не идти, захватническому империализму не потакать, но германа с австрияком, пока они под своими царями, к себе не допускать ни на шаг. Впрочем, немцы и австрияки тоже приутихли и ограничивались артиллерийской дуэлью, которую вели с немецкой точностью: утром и вечером, с восходом солнца и перед заходом солнца.
        А если сегодня подняли они яростную стрельбу cpeдь бела дня, так было это лишь ответом на вчерашнюю атаку, предпринятую нами по глупости.
        Демьян смотрит на запад, потом косится на восток. До своих осталось шагов сорок,  — видно, как из-за бруствера время от времени мелькает каска: это однополчане поглядывают — жив ли еще солдат и почему не перебегает он дальше?
        Демьян выскакивает из воронки и снова бежит, петляя как заяц.

3

        Вчерашняя атака и впрямь была спровоцирована.
        В район Тарнополь — Черновцы прибыл вдруг собственной персоной французский министр Альбер Том.
        Бездействие русского фронта привело к тому, что немцы перебросили свои лучшие части на запад, чтобы осуществить удар против Франции и Британии.
        Французский министр был социалистом, а в революционной России слово “социализм” не сходило теперь с уст и вызывало искреннее восхищение. Потому на социалиста Тома и была возложена весьма ответственная миссия.
        Мсье Том разъезжал вдоль линии русского фронта, из армии в армию, и перед ним выстраивали дивизии, полки, батальоны. Тома проходил перед строем бойцов, державших винтовки “на караул”, помахивал черным с шелковой ленточкой котелком и кричал: “Вив ля Рюси, вив революсьон!”[19 - Да здравствует Россия, да здравствует революция! (франц.)] — и солдаты в ответ тоже кричали: “Ура!” После этого подавалась команда “вольно!”, и член партии французских социал-патриотов открывал митинг русских солдат.
        Речь Том перед корпусом длилась сорок минут, перед дивизией — двадцать, перед полком — пять-шесть. Корпусу он рассказывал о французских революциях и о роковой роли, какую сыграло в них пруссачество. В дивизиях ограничивался разговором об угрозе цивилизации в том случае, если бы победу в этой войне одержали “боши”. Для полка хватало заверения в том, что эта война будет самой последней и стоит только разгромить немецкий империализм, чтобы на земле тотчас воцарился всеобщий и вечный мир.
        Социалист Том был дошлым митинговым оратором — не зря он лет двадцать произносил речи на профсоюзных форумах у себя в Париже. Поэтому он добавлял под конец, что войну можно будет закончить лишь в том случае, если и в Германии произойдет революция. А немецкий пролетариат в настоящее время тяжко угнетен и не в силах самостоятельно свергнуть кайзера Вильгельма: поэтому ему необходимо помочь: принести революцию на русских штыках!.. Вот тогда уж, будьте покойны, никаких войн больше не будет…
        И гвардейцы согласились.
        Ведь правда — почему бы и не помочь? Помочь можно, особливо если уж очень просят: у русского солдата, известно, душа добрая. Да и соблазн велик: война в два счета закончится, а тогда — поезжай всяк куда тебе надобно…
        И гвардейцы пошли.
        На участке фронта под Обертыном Демьянова рота поднялась первой и первой выполнила боевой приказ: захватила линию немецких укреплений. Вслед за ротой весь батальон должен был обрушиться на вторую и третью немецкие линии. Но… батальон и до сих пор сидит в земле, а Демьянова рота — под огнем, без боеприпасов, без пищи и воды и даже без санитаров. И до вечера останется от нее лишь горе в ста двадцати осиротевших семьях, разбросанных по просторам бывшей Российской империи…
        Демьян вихрем пробегает последние двадцать — тридцать шагов и, прежде чем над ближайшей воронкой проходит пулеметная очередь, кубарем скатывается в новое пристанище.
        Теперь до своих совсем близко.
        Из окопа доносится встревоженный голос:
        — Эй! Землячок! Жив еще?  — и добавляет ворчливо: — И какого черта тебя под дождем носит! Сподники замочишь!

4

        Демьян подползает к краю воронки и сердито кричит:
        — Сволочи! Почему нас не поддержали? Где ваша совесть? Патронов хотя бы подбросили! Хотя бы санитаров подослали!
        Новый разрыв прекращает разговор; Демьян приникает к земле, при этом он снова слышит шуршание письма и, едва утихает свист осколков, опять подает голос:
        — Эй ты! Смешливый! Кинь закурить! Махорка у нас вся вышла…
        Через минуту в воронку падает ком земли: до окопа двадцать шагов, и перебросить не так уж трудно. Земля облепила патрон, заткнутый листиком лопуха. Демьян выколупывает лопушок ногтем и высыпает махорку на ладонь. Вот черти! Не догадались газеткой заткнуть! Махра есть, а из чего цигарку свернуть?
        Он вспоминает о письме и достает его из кармана. Правда, письмо еще не читано… Прочесть бы, а тогда уж свернуть… Демьян осторожно отрывает уголок конверта — так, чтобы не разорвать письмо; сворачивает из этого лоскутка “ножку” и высыпает в нее махорку, бережно, стараясь не обронить и крошки. Затем достает из кармана огниво, кремень и фитиль из обрывка бикфордова шнура: здесь, в огне мирового пожара, Демьян собирается прикурить тем же способом, каким прикуривали деды и прадеды. Однако закурить он не успевает: чуткое ухо улавливает, что пулеметный веер отодвинулся в сторону, и Демьян мигом выпрыгивает из воронки. Одним духом — с цигаркой в зубах, с кремнем и огнивом в руках — он перемахивает последний десяток шагов и перекатывается через бруствер в окоп.
        Он сваливается на голову какому-то солдату.
        — Молодчина!  — одобряет солдат.  — Махру не раструсил!.. Это я тебе бросил,  — добавляет солдат, и его следует понимать так: не забудь, если придется попросить и у тебя…
        Демьян садится на корточки в тесной траншее, высекает огонь и старательно, чтобы цигарка разгорелась равномерно, со всех сторон, прикуривает от бикфордова шнура. С наслаждением затянувшись раз и другой, он аккуратно прячет огниво и только после этого сурово спрашивает, поднимаясь:
        — Где поручик? У вас или у себя, на третьей?
        — На третьей. Много полегло там у вас?
        Демьян не отвечает и, пригнувшись,  — окоп неглубокий, и пули посвистывают, врезаясь в бруствер,  — бежит по траншее.
        Поручик, барон Нольде, сидит перед лазом в свой блиндаж. Ногами он уперся в одну стенку траншеи, плечами прислонился к другой, двумя руками держит перед глазами книгу, и глаза его быстро перебегают со строки на строку. Он поглощен чтением. Он читает роман Арцыбашева “Санин”. В эту минуту он как раз дошел до того места, где этот молодчага Санин очень эффектно раздевает шестнадцатилетнюю гимназисточку. Поручик Нольде сейчас далеко от фронта — в роскошной холостяцкой квартире светского льва — и потому не обращает никакого внимания на солдата, выросшего перед ним как из-под земли.
        — Ваше сиятельство,  — сердито говорит Демьян,  — разрешите доложить?
        Специальным приказом номер один сиятельство давно упразднено в армии, но солдаты трудно привыкают к новой форме обращения.
        Поручик Нольде неохотно отрывается от страницы: Санин уже снял юбчонку и как раз начал расстегивать розовый лифчик, расшитый брюссельскими кружевами,  — и поднимает на солдата рассеянный, недовольный взгляд:
        — Ну, что тебе?
        Теперь и офицер к солдату должен обращаться на “вы” — это тоже декретировано Временным правительством,  — но офицеры привыкают с трудом, да и солдаты на “ты” не обижаются.
        — Ах, это ты… кажется, Нечипорук?  — флегматически произносит поручик, убедившись что перед ним, словно выходец с того света, стоит солдат из роты, которая вот уже двенадцать часов лежит под огнем.  — Ну, что там? Как?
        — Двадцать убитых и тридцать раненых!  — Со злостью рапортует Демьян.  — Почему же не поддержали нас, ваше сиятельство?!  — почти выкрикивает он с болью и возмущением.  — Почему вторая и третья не вышли, как договорено? Сукины сыны!..
        Поручик пожимает плечами:
        — Приказа не было.
        — Ваше сиятельство!  — уже вопит Демьян.  — Это же подлость! Люди погибнут! И герман в атаку может ударить!.. Нужно артиллерию запросить! Звоните в полк, ваше сиятельство! Или разрешите, я сам в штадив побегу!..
        Поручик Нольде снова пожимает плечами,  — привязался же этот оголтелый солдат: где это видано, чтобы в дивизии докладывал рядовой? Эта идиотская революция все перепутала…
        — Беги, валяй,  — индифферентно соглашается он.  — Катай, если ног не жалко. Тебя там только и ждут.
        Демьян срывается с места и бежит мимо солдат, приткнувшихся где попало в тесном окопе.
        А поручик Нольде, в третий раз пожав плечами возвращается к раскрытым страницам: лифчик расстегнут, обнажена молодая, тугая девичья грудь…
        Демьян бежит и шлет проклятия — в бога, в министра Тома и даже в самую революцию! Продали солдатскую жизнь! Сухомлиновы! Мясоедовы! Сволочи! Правду говорит прапорщик Дзевалтовский: штыки нужно повернуть против своих генералов…

5

        Поручик Нольде дочитал до того места, где у Арцыбашева пошли одни многоточия, и сердито захлопнул книгу. Всегда в этих книгах так: на самом интересном месте — точки и точки… Раздосадованный, он смотрит в спину солдату, который бежит как сумасшедший, пока тот не скрывается за коленом траншеи. К чему ерепениться? Из-за чего тарарам? “Все на свете ерунда, и любовь — игрушка; все на свете чепуха, а война — петрушка…”
        Поручик Нольде был едва ли не единственным из кадровых офицеров корпуса, который, проведя на войне три года, оставался все в том же чине. Согласно табели о рангах, ему бы уже давно надлежало быть полковником. Но этому мешали два разжалования, из-за которых приходилось начинать все сначала, добывая все те же погоны поручика. Это, знаете ли, не всякий сумеет! Первый раз сорвали погоны за растление малолетней. Второй раз — не уплатил карточного долга, да еще и съездил по физиономии паршивого корнета — черт, не повезло — князя Оболенского! Снова сорвали погоны и снова в дисциплинарку. И вот теперь, только третью звездочку нацепили — здрacьтe вам,  — революция; говорят, скоро и вовсе чины будут упразднены.
        Ну и наплевать! Поручик Нольде плюет на всё. Он не верит ни в сон, ни в чох, ни в чины, ни в ордена. Не верит ни в войну, ни в мир. Ни в победу, ни в поражение. Ни в революцию, ни в контрреволюцию. Даже в то, что он барон, Нольде тоже не верит. Папаша, конечно, был бароном: об этом поручик Нольде сам читал соответствующие бумаги с гербами. Но с тех пор как поручик помнит свет, его папахен был старой развалиной. Что же, поручика аист подбросил мамаше под кочан капусты? Видно, любезная мамахен вильнула хвостиком где-нибудь под кустом и произвела поручика Нольде на свет божий от какого-нибудь: заезжего гусара, а то и от собственного форейтора… И правильно! Браво, мамуля! Что есть на свете? Баба, шустовский коньяк три звездочки, шмендефер с крапленой колодой карт — вот и все! А остальное — миф, блеф, фокус-покус, черная магия! Все! Хотя бы и эта война — сначала “за веру, царя и отечество”, а теперь — здрасте вам!  — за свободу и революцию!
        Правда, сама по себе война не вызывала у поручика Нольде каких-либо принципиальных возражений. Война — это было даже здорово! Разве в мирное время все так позволено, как на войне? Девушки в захваченном вражеском городе; партнеры — фраеры, безусые прапоры, вчерашние гимназисты, которым все равно жить на свете — как подсчитали большие статистики — только сорок восемь окопных часов. Выходит, им сам бог велел все подъемные, экипировочные и двойное фронтовое содержание за три месяца вперед проигрывать за один, последний в жизни вечер… В мирное время такого никогда не может быть… Единственное, что омрачало жизнь поручику барону Нольде, так это то, что в окопах не было ванны с горячей водой. А жизнь без ванны с горячей водой после изрядной выпивки поручик барон Нольде презирал.
        Ха! Интересно все-таки, как накостыляют сейчас шею в штадиве этому очумелому от двенадцатичасового огня солдату,  — как бишь его…  — Нечипоруку. Спешит, видите ли, спасти еще полсотни таких же мужиков, как и сам. Подумаешь — полсотни! Большие статистики подсчитали, что русская армия уже положила на алтарь отечества целых десять миллионов таких идиотов-мужиков. Подумаешь, еще пятьдесят! Приказ ему, видите ли, давай! Ха!
        Приказ поступил еще вчера вечером, как только злополучная рота по своей глупости, из-за длинного языка этого французика из Бордо, осатанело поперла на рожон. И приказ был такой: поскольку силы второго эшелона отказались двинуться в атаку для поддержки наступления первого эшелона,  — следовательно, действия обречены на провал. Посему их надлежит отменить. Это — во-первых! А во-вторых, учитывая то, что под плотным огнем снабжение боеприпасами, продуктами и медикаментами в течение дня связано с огромными потерями в людях и имуществе, помощи роте до вечера не давать. В-третьих, если до вечера рота с отчаяния не сдастся немцам в плен и если до вечера от роты останутся живые солдаты,  — с наступлением темноты подать им сигнал ракетой: оставить захваченный рубеж и возвратиться на исходные позиции.

6

        Демьян выползает из окопов за высотой “197”. Здесь, в надежном укрытии, расположились батальонные кухни. Из-под крышек котлов струей бьет пар.
        Первый порыв — к котлам! Разве откажет кашевар, когда увидит земляка, с головы до ног в грязи и глине? Он без слов поймет, что прибыл солдат с переднего края.
        Но Демьян отворачивается, бежит спотыкаясь через лужайку (странно, здесь еще растет трава!) и снова оглядывается на кухни: их восемь в ряд. Интересно все-таки, что они сегодня готовят? Неужели опять борщ из сухих овощей? Боже, до чего довела солдата война! Добрый хозяин свиньям постыдится такое давать: сушеная капуста, сушеная свекла, вяленый лук и даже картофель — тоже сушеный! Не зря говорят, что на этом сушении и гноении овощей для фронта всякие там “земгусары”[20 - Прозвище чиновников из “Союза земств и городов”, выполнявших интендантские функции.] миллионщиками стали! Но с какою охотой умял бы все же сейчас Демьян котелок этой вонючей баланды…
        Демьян прибавляет ходу. Скоро и лес, а на опушке, в домике лесника, то есть по-фронтовому — в “отдельно стоящем строении” — штаб. Чтобы отвлечься мыслью от кухонь, оставшихся позади, Демьян достает из кармана письмо и на бегу заглядывает в него.
        “Революцию,  — читает он,  — свершил трудовой народ… ”
        На бегу строчки прыгают перед глазами:
        “Но буржуи воспользовались неорганизованностью трудящихся масс и захватили власть в свои руки…”
        Что за черт! Молодайке Вивде такого не придумать, даже если не сама будет писать, а наговорит дьячку-грамотею! Письма от Вивди всегда начинаются так: “Пущено письмо к мужу от жены и низко кланяюсь до сырой земли моему ясному соколику”. А заканчиваются так: “И еще кланяются родитель наш Авксентий Афанасьевич, брат Софрон, братова жена Мотря и соседушки наши дорогие — матрос Тимофей Гречка с супругой, а еще…”
        Демьян переворачивает страницу и заглядывает в конец — нет ли там имени того, кто ему пишет. Но он уже на лесной тропинке, и навстречу ему движутся бесконечной цепочкой люди: важнейшая коммуникация между тылом и передовой. Нестроевые подносчики несут — носить им, не переносить — поживу для ненасытного чрева войны и харчи для подтянутого солдатского живота: осточертевший сухой борщ, цинки с пулеметными лентами, мины в плетенках, словно сулеи молока на базар, трехдюймовые снаряды, точно поросят в торбе… Пробираясь вперед, Демьян пробует снова заглянуть в письмо, но напрасно — в глазах мельтешит.
        И вдруг он замечает в цепочке прапорщика Дзевалтовского.
        — Господин прапорщик!  — радостно кричит Демьян.  — Товарищ предполкома!
        — Нечипорук?  — Дзевалтовский хватает Демьяна за рукав и тащит в сторону, чтобы не застопорить движение цепочки.
        Они отходят в чащу кустарника, и орешник больно бьет их в лицо упругими ветвями.
        — Нечипорук?  — в изумлении повторяет свой вопрос Дзевалтовский.  — Ты здесь? Откуда?!
        — Оттуда,  — говорит Демьян,  — оттуда, товарищ прапорщик…
        И слеза выкатывается из его глаз.
        Прапорщик Дзевалтовский молчит. Он знает цену солдатской слезе: два года на фронте “вольнопером”, потом шесть месяцев школы и снова на позиции со звездочкой на погоне. Плакал под Перемышлем и он. И знает: редко у солдата выступает слеза, солона она, и велика должна быть стоящая за нею обида…
        Дзевалтовскому нет и тридцати, но виски у него уже посеребрились, а в глазах — горечь от пережитого. Впрочем, в эту минуту взгляд у Дзевалтовского темен и лют. Он сдвинул на затылок измятую солдатскую фуражку с офицерской кокардой — под козырьком лоб у него белый, не загорелый,  — и положил руку на плечо Демьяну:
        — Ну, говори…
        Поспешно, запинаясь, Демьян рассказывает. Дзевалтовский слушает и тихо бросает: “Сволочи… мерзавцы…” Это, очевидно, адресуется тем, кто спровоцировал преступное наступление, а может, и тем, кто повинен в этой войне, кто надел ярмо на шею народа и измывается над людьми… Дзевалтовский молод, но за плечами у него — тюрьма, каторга, побеги и только ему одному известно — Дзевалтовский ли он, как значится в его паспорте, или, быть может, в метрических книгах костела, где его крестили, он записан совсем под другой фамилией… В Лодзи на металлургическом заводе он, правда, появился уже как Дзевалтовский, техник-разметчик; однако предъявил свидетельство об окончании “вышесреднего” мукомольного в Одессе, где никогда не бывал…
        — Нужно запросить у артиллерии подготовку!  — говорит Демьян, прижимая руки к груди, словно бы умоляя.  — Сейчас же! Пока герман в дневную атаку не двинул! А тогда — поднимать батальон!
        — Поднимать?  — зло усмехнулся Дзевалтовский.  — Никто из окопов не выйдет. Кавкорпус второго эшелона отказался выйти на бросок!
        — Сволочи!  — вскрикивает Демьян с удивлением, горечью и отчаянием.  — Мы ведь вышли! Ах, сволочи!
        — Нет!  — люто прерывает Дзевалтовский.  — Сволочи мы! Потому что дали обмануть себя этому французскому провокатору! Было ведь решено: позиции держать, но не наступать! Кавкорпус держит солдатское слово. А мы распустили слюни на радость этому социал-предателю! Теперь — ночью отходить всем назад!..
        — Ночью?  — Демьян хватается за голову.  — До ночи там ни один в живых не останется! Семьдесят два человека, и из них тридцать ранены! Это же не то, что я в одиночку. Ни один не пройдет…
        Дзевалтовский подавленно молчит: Демьян говорит дело. Выхода нет. И посоветоваться не с кем. А так нужен сейчас умный совет! Военные специалисты уже сказали свое слово: пусть гибнет рота, лишь бы не ставить под удар весь фронт.
        Они стоят в кустах орешника, высокие, стройные грабы поднимаются над ними густой стеной. Там, вверху, под небосводом,  — жаркий солнечный день. А тут прохладно, и от глубокого горного потока тянет влагой. За лесом, за “высотой 197” время от времени, но не часто, ухают разрывы, немецкая артиллерия бьет ритмично и размеренно,  — чтобы оставалось смертное поле — смертным. Иногда строчит пулемет — прочесывает квадраты промеж огненных столбов шахматных взрывов. Цепочка людей тянется мимо Демьяна и Дзевалтовского; тянется непрестанно — в однообразном ритме.
        Может, остановить этот поток поживы для чрева войны?
        Нет, этим роту не спасешь! Немец устремится сюда, как в тихий пролив, сметет злополучную роту со своего пути, и вместе с ротой будут поглощены полк, дивизия, корпус, фронт… Не сто двадцать человек, а, может, сто двадцать тысяч людей…
        — Что это у тебя?  — спрашивает Дзевалтовский, кивая на правую руку Демьяна.  — Донесение, что ли?
        В правой руке Демьян комкает бумажку. Это его письмо — так и не прочитанное; он даже не знает, кем оно написано.
        Демьян безразлично — сейчас он равнодушен ко всему на свете, кроме судьбы своей роты,  — машет рукой:
        — Письмо… Из дому…
        Мрачный Дзевалтовский рассеянно берет письмо из Демьяновых рук и пробегает взглядом по строчкам: “Пользуясь тем, что пролетариат… меньшевики и эсеры…”
        — От кого это?
        Демьян пожал плечами:
        — Еще не прочел…
        — “Авксентий Нечипорук…” — вслух прочитывает Дзевалтовский первую подпись в конце письма.
        — Отец…
        — “Иван Брыль…”
        — О!  — удивляется Демьян.  — Дядька! Собственно, шуряк — теткин муж. Рабочий он, с киевского “Арсенала”…
        Он приятно удивлен: дядька, шурин еще ни разу не писали ему на позиции.
        — “Максим Колиберда…”
        — Чудно!  — И это уже действительно чудно.  — Так это же шурина сосед. Я его за всю жизнь только раз и видел. Когда перед войной с отцом в лавру на богомольe ходил…
        — “Андрей Иванов, Василий Боженко, Федор Королевич… ”
        Демьян изумлен. Это что же за люди? Он впервые о таких слышит. Почему это они, незнакомые, пишут ему письмо?
        — Послушай,  — вдруг восклицает Дзевалтовский,  — Нечипорук!
        Он отталкивается от толстенного граба, к которому прислонялся спиною, и комкает письмо, рассеянно засовывая его в карман, точно свое. Внезапная мысль осенила его. Мельком схваченные слова из письма родили эту горячую мысль! “Пускай русский солдат вызывает немецких солдат на братание!”
        — Пошли!  — бросает Дзевалтовский и бежит по тропинке, туда, к позициям. Демьян спешит за ним. Он еще не может сообразить, что произошло, но неясная надежда вдруг согревает его сердце. Дзевалтовский что-то придумал!
        А Дзевалтовский бежит, обгоняя носильщиков с гнилым сухим борщом и со стальными “поросятами” на плечах, бежит, иногда толкая кого-то и не обращая внимания на крики, несущиеся вдогонку:
        — Потише! Эй, господин прапорщик, подтяни штаны! Тю! Еще один! Куда торопятся? Умирать спешат или война кончилась?..
        Братание! Ну ясно же — братание! Как он сразу не подумал об этом? Первого мая уже было. Солдаты вышли из окопов с белым флагом: “Камрад. Герман — камрад”, с буханками хлеба и с махоркой в кисетах. И немцы тоже вышли и меняли хлеб на шоколад, махорку на сигареты, все равно — что на что: ведь это была не коммерция, а проявление дружелюбия, общей ненависти к войне, проявление солидарности. Братание на фронте, к которому призывает партия большевиков.
        Вот ведь как нужен был совет, и они этот совет получили! Они нашли его в письме, которое солдат Нечипорук получил из дома — от отца, дядьки, соседа и еще от каких-то неизвестных товарищей. Совет: Братание!
        Дзевалтовский бежит так быстро, что Демьян едва поспевает за ним.

7

        Полчаса спустя над второй линией гвардейских окопов взвилось белое полотнище на двух штыках, словно транспарант над рядами уличной демонстрации. Оно было сметано из нескольких бязевых солдатских полотенец на скорую руку суровой ниткой из солдатского окопного обихода. На плакате — надпись размоченным химическим карандашом: “Брюдер! Братья!” В бинокль эту надпись легко можно было прочесть из немецких окопов. И сразу же, словно смеясь над посвистыванием пуль, в русском окопе заиграла гармонь: “Вдоль да по речке, вдоль да по Казанке…” Хор простуженных солдатских голосов залихватски подхватил мотив.
        Немцы сразу сообразили, в чем дело, и веер пуль моментально перестал сечь бруствер. Пулемет, конечно, все еще трещал, но пули летели теперь “за молоком”.
        И какая-то немецкая песня отозвалась из вражеских траншей. Пулеметы как бы вторили ей. Но пулеметы — это был теперь только звук, чтобы не волновалось начальство: пулеметы стреляют, война продолжается — чего же вам нужно? Пули летели в ясный божий день.
        Но действовали еще и пушки. Смертельная зона, ничья земля, была в штабе аккуратно разграфлена на квадраты, и артиллеристам надлежало простреливать эти квадраты. Чтобы обстрел какого-либо квадрата прекратился, нужно было, чтобы тот, с чьей стороны бьет артиллерия, вышел из своего окопа. Корректировщики увидят своих через стереотрубы, и по своим артиллеристы стрелять не будут.
        И немцы поднялись первыми. На далеком немецком бруствере появился солдат. Он размахивал белым флагом.
        В тот же миг и Демьян вылез на бруствер. За ним высыпали зеленые гимнастерки. А на немецкой стороне уже густо маячили серо-голубые мундиры.
        И две линии — линия солдат русской армии и линия солдат армии немецкой — двинулись друг другу навстречу по полю смерти, которое теперь перестало быть смертным.
        Офицеры этому не препятствовали. Ведь это, наверно, снова будет “базар”: обмен продуктами, которых у одной стороны был избыток, а у другой не хватало. Война уже создала свою, военную, мораль и установила свои, военные обычаи.
        Линии сближались, и с обеих сторон солдаты размахивали фуражками, кепи, руками.
        — Камрад!  — кричали немцы.
        — Камрад!  — отвечали русские.
        Слово “камрад” стало интернациональным.
        Гармошка наигрывала польку-кокетку. И под залихватский мотив не один гвардеец выстукивал каблуками на смертном поле. Линии сближались, напевая и приплясывая.
        Демьян бежал впереди, вприпрыжку, как мальчишка: он должен был непременно первым добежать к своим, кого-то обнять, кого-то похлопать по плечу, кому-то заглянуть в глаза…
        А из окопа посреди смертного поля люди выходили на спеша, сгибаясь под тяжестью: шли сорок два человека и несли тридцать раненых товарищей.
        Линии сошлись. В руках буханки хлеба, сигареты, махорка. И обмен начался сразу — оживленный, веселый, с прибаутками — хоть и не поймут, про что сказано, но на смех отзовутся смехом…
        Поручик Нольде стоил на бруствере, курил папиросу в длинном янтарном мундштуке, смотрел в бинокль и пренебрежительно улыбался: очередной случай братания имел место на участке его батальона, и еще сегодня вечером его, конечно, вызовут в дивизию и прикажут снять саблю. Его будут допрашивать, отведя глаза в сторону, и он будет отвечать, тоже потупя взор. И те, которым предстоит спрашивать, знают заранее, что он им может ответить: немцы, дескать, вышли первыми и предложили менять шоколад на хлеб. Просто “базар” — и никакой политики! А что он мог поделать с солдатами? Революция ведь! Свобода! Так сказать, свобода совести, печати и собраний, хе-хе-хе… И комитетчики его непременно поддержат, еще и добавят: это, мол, очень хорошо, что немецкая армия революционизируется! Хе-хе-хе!.. Такая уж установилась молчаливая договоренность между офицерами и солдатами. Ничего не поделаешь — закон войны! Вон поручик Кирсанов выстрелил было в спину своим “братающимся”. И что же? Сам получил пулю в затылок. Прапорщик Белоусов только рапорт подал, что, дескать, чувствуя ответственность перед отчизной, исполненный, так
сказать, искреннего патриотизма, считаю своей обязанностью рапортовать… И этого безусого дурачка солдаты накрыли шинелями и так отстегали шомполами, что его пришлось отправлять в госпиталь, чтобы ему там пришили новый зад… Нет, поручику Нольде плевать на ответственность и патриотизм! Затылок и зад для него, извините, дороже отчизны! И вообще, пускай себе мужичье забавляется! Все равно ни одному из них не выбраться живыми из этой катавасии! Плевать… Вот только прапорщик Дзевалтовский — ай-яй-яй! Все-таки, знаете, офицер! Должен бы понимать… О прапорщике Дзевалтовском поручик Нольде на всякий случай запомнит…
        А в центре смертного поля звенели песни, сходились и расходились пары в пляске. Солдаты в зеленых гимнастерках хлопали по спине солдат в серых мундирах так, что отдавалось в ушах. Под общий хохот возникла даже игра: кто звонче ударит. В рассыпавшихся по полю группках пытались завести разговор.
        — Моя!  — кричал гвардеец, тыча себя пальцем и грудь.  — Твоя!  — тыкал он пальцем в грудь немца.  — Моя — твоя — мир!
        Он был уверен, что если исказит слово, то это уже будет немецкий язык и его поймут. И верно, его понимали.
        Немец в ответ также калечил свой язык:
        — Ихь — зольдат, ду — зольдат. Вир — меншен[21 - Я — солдат, ты — солдат. Мы — люди (нем.).].
        — Точно!  — одобряли гвардейцы.  — Меньше стало солдат! Перебили нашего брата, солдата. Пора кончать войну!
        В другой группе наспех слагался словарь международной солидарности.
        — Камрад!  — кричал гвардеец и тыкал в грудь и себе и немцу.  — Товарищ! Камрад по-нашему будет — товарищ!
        — Я! Я!
        — Да ты же, ты! И я! Мы с тобой товарищи! Камрады! Понял?
        — Яволь! Ту-ва-рищ! Камрад! Геноссе…
        — Верно! Гляди, братцы, как он по-нашему чешет…
        Прапорщик Дзевалтовский держал речь:
        — Ди аллес фолькен зинд брюдер![22 - Все люди братья (нем.).] Аллес фолкен — дойч, поляк, рус: все — брюдер! Вшистке! Ферштеен? За что воюем? Империализм!
        — Яволь!
        — Кайне гвер, кайне машингвер, нихт пулен! Ферштеен? Нидер криг![23 - Никакого оружия, никаких пулеметов, не стрелять! Понятно? Долой войну! (испорч. нем.)] Брюдер! Долой войну! Ура! Гох!
        — Гут! Гох!  — кричали немцы.  — Нидер митм криг!
        Тем временем вся Демьянова рота вышла из окопа. В соседнем квадрате разорвался немецкий снаряд, и на митинг дохнуло гарью и дымом. “Базар” пора было кончать.
        Немцы возвращались в свои траншеи с буханками хлеба под мышками. Они возвращались в окоп, который накануне утром был немецким, потом стал русским, а теперь был брошен всеми, превратился в ничей. Немецкие офицеры могли рапортовать, что положение восстановлено: позиции возвращены геройским ударом без ощутимых потерь с германской стороны, но с весьма значительными потерями со стороны русских.
        Митинг прекратился, братание закончилось, но еще долго звенели в окопах песни и на нашей и на немецкой стороне.
        И чудно — в немецких окопах пели немецкие песни, в русских — русские, но когда затянули украинскую “Ой що ж то за шум учинився”, то слова “що комар та й на мусі оженився” донеслись уже с немецкой стороны, откуда-то из-за Обертына.
        Позиции перед Обертыном держали немецкие, а за Обертыном — австро-венгерские дивизии. А в составе австро-венгерской армии были подразделения галичан — сынов исстрадавшихся в этой войне западных земель Украины.
        В мировой войне воевали между собой правительства, но делали они это ценой жизни народов, а украинский народ уже много веков был рассечен на две части, и украинцам приходилось служить солдатами по обе стороны фронта: и в русской и в австро-венгерской армиях.
        Вечерело. День войны закончился.
        Сводка ставки объявляла снова: на фронте без перемен.

        ЗА ЧТО БОРОЛИСЬ?

1

        В это погожее воскресное утро село Бородянка на Киевщине выглядело совершенно необычно. Вытянувшись длинной лентой вдоль большака из Киева в Полесье, Бородянка теснилась своими домами по обе стороны дороги очень плотно, потому что строилось село на арендованных у графе Шембека землях. Такая топография, собственно, и обусловила тихий, старосветский уклад бородянцев. Всем селом бородянцы не собирались даже в дни двенадцати ежегодных ярмарок. Но сегодня в селе предвиделось столько событий, что всколыхнулось едва ли не все трехтысячное население Бородянки.
        Из Киева от самого комиссара Временного правительства на Украине господина Василенко пришло важнейшее уведомление. Господин временный комиссар доводил до сведения “всех, всех, всех граждан, на Украине сущих”, что кандидатские списки по выборам членов во Всероссийское Учредительное собрание выставлены от семнадцати партий; и всем жителям вышеупомянутого населенного пункта — гражданам мужского и женского пола в возрасте от 18 лет и старше, за исключением умалишенных,  — предстоит решить: за представителя которой из этих семнадцати партий подавать свой голос.
        Из Киева же, только уже от Центральной рады, от самого ее головы, пана добродия Михайла Грушевского, поступило и второе оповещение. В нем сообщалось, что в настоящее время по всей Украине создаются некие “Крестьянские союзы”, и Бородянка, как село волостное, также приглашалась учредить у себя соответствующее отделение, именуемое “филиал”. Записываться в филиал имеют право все крестьяне, но поелику “Союзу” предстоит отстаивать именно хлеборобские интересы, то и записываться в первую очередь надлежит тем, кто владеет собственной землей.
        Из того же Киева услышали граждане села Бородянки еще один призыв: организовать свой, Бородянский, Совет крестьянских депутатов. Советы крестьянских депутатов совместно с Советами рабочих депутатов и Советами депутатов солдатских будут бороться за бедняцкую правду и долю против панов и прочих эксплуататоров. Подписалось под этим призывом киевское губернское межпартийное оргбюро партий социал-демократов большевиков, социал-демократов меньшевиков и социалистов-революционеров.
        И, наконец, Филипп Яковлевич Савранский, управляющий имениями графа Шембека на Бородянщине, извещал о своем намерении “погуторить” сегодня с людьми по душам: как же, мол, будут обстоять дела с уборкой сена и хлебов? Трава на лугах вдоль берегов Здвижа уже выстоялась, и рожь по ту сторону мощеного шляха уже наливается. Так вот — выйдут ли люди с серпами и косами на подмогу панским машинам? Или и теперь, как весной, когда не хотели сеять и требовали земли для себя, заупрямятся и вынудят управляющего искать сезонников среди киевской безработной босячни? Если люди решат выйти, то на каких условиях — поденно или от копны и снопа? А если от снопа — то за который? До революции пан давал десятый сноп, а нынче, раз пошла демократия, соглашается и на девятый. Согласился бы пан и на восьмой, но надо же понимать, что идет война и власти забирают в счет поставок десять процентов по казенной цене…
        Вот какие чрезвычайные дела предстояло обдумать и обсудить бородянцам. Потому так необычно и выглядело сегодня село: люди валом валили на выгон, что на графском лугу на берегу Здвижа. Шли по одному, по двое и целыми компаниями — и мужчины, и женщины, и хлопцы, и девчата, потому как революция провозгласила равноправие мужского и женского пола. Правда, парубков почти не было, разве что порченые да калеченные; все хлопцы старше восемнадцати лет были нынче в солдатах и проливали кровь на позициях.
        Люди принарядились во все лучшее, праздничное: деды — даром что жара — были в смушковых шапках; бабы — в очипках и ленниках; молодки — в плахтах и корсетках; девчата — в вышитых сорочках, с венками и лентами на голове. Мужчины — белобилетники, не взятые на войну,  — надели чумарки либо пиджаки внакидку поверх вышитых крестиком сорочек.
        Хотя Авксентию Нечипоруку далеко еще было до стариковских лет (ему недавно стукнуло лишь пятьдесят), ходил он, однако, уже в “дедах”: его сноха, Софронова молодайка, только на прошлой неделе подарила мужика, крещенного Савелием,  — пока же, по малолетству, его звали Савкой. Поэтому Авксентий тоже напялил шапку вместо картуза и взял в руки длинную палку. Авксентий, хоть и был вдовцом, на сходку выбрался не один, а со всем семейством. По пятам, как и надлежит почтительному сыну, шагал за ним Софрон. А подальше, в пяти шагах — по крестьянскому обычаю,  — выступали женщины: жена Софрона — Домаха с младенцем у груди, Демьянова солдатка Вивдя с пустыми руками и еще Мелания Брыль, урожденная Нечипорук, сестра Авксентия и жена киевского арсенальца Ивана. Мелания приехала навестить невестку по случаю крестин новорожденного, ну и за полпудом ячменя, потому что в городе харчи уже выдавали по карточкам и вообще жилось что ни день, то труднее. Мелания даром что давно стала киевлянкой, однако на сельскую сходку решила идти вместе со всеми — своего рода держаться, за младенцем приглядеть, да и пускай не забывают
люди, что она тоже бородянская. А вдруг землю станут нарезать не по числу рабочих рук, а подушно — на весь род?
        Авксентий шел, твердо постукивая посохом и попыхивая трубкой. Он был некурящий и трубку брал в рот только по большим праздникам для солидности. Выглядел он весьма торжественно: сознание всей важности общественных актов, которым предстояло сегодня свершиться, исполнило его степенности и волнения — ведь люди собирались, чтобы разрешить самые что ни на есть главнейшие вопросы. Пускай, пускай услышит мир и мужицкий голос.
        Софрон, длинный и сутулый — из-за больной груди его и в солдаты не взяли,  — шагал, будто цапля, и старался попадать подошвами своих сапог точно в след, который во влажном подорожнике проминал отец. Софрон тоже был возбужден, потому что давно жил мечтой — добавить к своей земле хотя бы десятинку и избавиться от аренды. А революция подогрела эту надежду, и похоже было, что как раз сегодня к тому и пойдет… От беспокойства Софрон то и дело снимал картуз и приглаживал волосы, и без того зализанные, и густо смазанные маслом: такая уж была у него привычка, когда он волновался…
        Софронова Домаха все убаюкивала своего Савку, хотя дитя и так сладко посапывало; с самого понедельника была она уже матерью и на первых порах относилась к своим материнским обязанностям с чрезвычайным тщанием. Она не укачивала ребенка, а священнодействовала в полной убежденности, что отныне во всем мире не существует ничего более драгоценного, чем ее Савка.
        Солдатка Вивдя шла рядом с Домахой; она поглядывала через ее руку на младенца и тотчас, заливаясь краской, отворачивалась. Вивдя завидовала материнству Домахи.
        Семейное шествие замыкала Мелания Брыль, доброжелательно поглядывая по сторонам: здесь, в родной Бородянке, все было таким милым и дорогим ее сердцу! Вот тут, на выгоне у самого села, пасла она в детстве гусей; вон туда, к речке Здвиж, выгоняла корову на травы; а там, за панскими лугами, в экономии, ей когда-то всыпали горячих помещичьи гайдуки, захватив ее корову на господской земле. Свят, свят, свят — не повториться бы никогда такому больше на свете! Мелания давненько ушла со двора Нечипоруков на поденную работу на железной дороге: там четверть века тому назад и присмотрелся к ней арсенальский слесарь Иван Брыль.
        Несмотря на раннее время, на выгоне было уже полным-полно. Кто стоял, кто присел на корточки, а кто и растянулся в траве. Располагались люди группами: каждому хотелось покалякать и разузнать: как же будет дальше и что к чему?
        В центре площади стояла группа степенных крестьян, одетых в жупаны под пояс. Это были зажиточные хлеборобы, которые давно уже обходились без аренды и хозяйствовали на собственной земле: у кого было пять, а у кого и десять десятин. Собрались они вокруг Григора Омельяненко: батько его получил столыпинский надел в две десятины, а Григор батькович рачительно приумножал семейные достатки, отпуская односельчанам коней в упряжку и соорудив собственную ветряную мельницу. Теперь он владел двенадцатью десятинами под пахотой, шестью — под сенокосом и двумя, поросшими молодым леском. Сейчас он стоял с какой-то бумагой в руке и многозначительно постукивал по ней согнутым пальцем. Степенные хлеборобы внимательно слушали его и попыхивали трубками: так уж заведено было в Бородянке, что цигарки курит только голытьба, а настоящему хозяину приличествует сосать люльку. Время от времени то один, то другой дядька развязывал кисет и угощал весь круг рубленым самосадом “с собственной плантации” — вон там, за сарайчиком, на огороде, подле грядки с помидорами.
        Поодаль расположилась значительная группа землепашцев не столь почтенных — арендаторов. Курили они цигарки из кременчугской махры, по полторы копейки за четвертушку, и переговаривались вполголоса, не без зависти, но с почтением поглядывая на соседнюю группу крепких хозяев.
        Отдельно бурлил многолюдный круг девчат. Оттуда слышалось хихиканье, а то и повизгивание, будто кто-то забрался в середину круга и тайком щекотал то одну, то другую. Девчата — им что! Что бы ни делалось: в Крестьянский ли союз записываться, Учредительное ли собрание избирать, или даже хоть Центральную раду создавать, а они знай свое, трясогузки! Впрочем, сегодня и девчата держались задиристо и даже с вызовом — что ни говори, а свобода пришла и для них; за кого захотят, за того и отдадут голос. Захотят — поднимут руку за Григора Омельяненко, а захотят — за Емельку Корсака, последнего батрака у Омельяненко, которого и на войну не взяли, как придурковатого; только на том и держится, что остался едва ли не единственным парубком на все село.
        К девчатам, будто ненароком, придвигалась мало-помалу кучка сельских парней. Ох уж и парни — калеки, белобилетчики: один хромоногий, другой сухорукий, а больше — просто недоростки по пятнадцатому году, у которых и усы под носом не показались. Но, как водится меж парубками, один с тальянкой, другой с бубном, третий с дудочкой, а семинарист, сын пономаря, даже со скрипкой. Девчата перед ними носы задирали, а сами, чтоб подружки не приметили, будто дело какое вспомнили: одна за другой переходили на ту сторону, к ребятам поближе. Таким образом, и девичья стайка тоже потихоньку двигалась навстречу парням.
        В сторонке обособились фронтовики. Были среди них и бородатые дядьки, и безусые ребята, но держались все они кучкой, дружно, тесно — как одна команда; и все они были бракованные: кто без ноги, кто с костылем, а кто, хоть и без костылей, так и вовсе без обеих ног. Вакула Здвижный, например, передвигался просто задом по земле, отталкиваясь руками: обе ноги отрезали ему на Турецком фронте под Эрзерумом — есть такой нехристианский город на басурманской земле… Фронтовики курили “легкие” папиросы “Ласточка” — два десятка за пять копеек, перебрасывались шутками, с подозрением поглядывали на зажиточных мужичков, с пренебрежением — на девчат и поплевывали себе под ноги.
        Женский пол, а с ними и детвора, держался поодаль; они окружили выгон цепочкой, словно бы взяли его в осаду, и оживленно гудели между собой, словно вспугнутый шмелиный рой.
        Авксентий, как нож сквозь масло, прошел сквозь женскую осаду. Софрон не отставал от отца. А женщины там и остались. Домаха тут же принялась наново пеленать своего Савку — ей показалось, будто он замочился. Манипуляции новорожденному пришлись не по душе — он проснулся и запищал что было духу.
        — И что это за дитя такое уродилось? А ну, цыц!  — сердито зыкнула на него Домаха, раскрасневшись от гордости и высокомерия.  — И что бы с ним сделать, чтоб замолчало?  — повела она плечом в сторону окруживших ее женщин.
        И те сразу заговорили наперебой:
        — А ты свивальник отпусти. А на ночь в теплую водичку душицы подбавь и искупай… А то хорошо бы еще укроп отварить…
        Вивдя склонилась к уху Домахи и прошептала, стесняясь и розовея:
        — А может, оно сиси хочет? А? Дай ему…
        — Отстань!  — отрезала Домаха, пренебрежительно сверкнув глазами на бездетную молодку.  — Сама знаю, когда что ему давать…

2

        Авксентий прошел линию женской осады и остановился, раздумывая: к какой же группе примкнуть? По положению ему следовало бы идти вон туда, к арендаторам.
        Ближе всех были батраки из экономии. Они стояли вместе — с полсотни мужчин и женщин: возчики, скотники, егеря, садовники, плотники, мельники, свинарки, птичницы… Время от времени в их кругу кто-нибудь запевал — то “Зозулю”, а то “Ра-ра-ра, Антек на гармоні гра”, однако пение сразу же и обрывалось, потому что никто не подхватывал: еще не вечер, а днем разве запоешь по-настоящему?
        К этой кучке путь Авксентия никак не лежал: в экономии он перестал работать лет тридцать тому назад, когда выделился на арендованный надел, кажись, еще при царе Александре…
        — Идем, батька, туда, где хозяева стоят,  — шепотком предложил Софрон.  — Все-таки кроме аренды мы и своих две десятины имеем…  — Софрон всегда говорил тихо и вкрадчиво, такой уж имел характер, и к зажиточным хозяевам его тянуло с давних пор: заедала мечта о “настоящем” хозяйстве.
        — Погоди!  — с досадой отмахнулся Авксентий.  — Хочу поглядеть на людей. Не спеши, середа, вперед четверга…
        Софрон умолк. Отца он побаивался; впрочем, Софрон многого в жизни побаивался и остерегался.
        Авксентий, хмурясь, прикидывал, а перед Софроном притворялся, что любуется горизонтами, которые перед ним открывались.
        Вид открывался отсюда и верно прекрасный. Прямо за лугом тихо струился Здвиж — речка хоть и не широкая, но полноводная, и рыбы хватило бы в ней на всю Бородянку, если бы только граф Шембек не запрещал рыбачить; всю рыбу в воде он запродал подрядчику для киевских ресторанов. По берегам неширокою полосой стояли камыши: в них уток, лысух и куликов уйма. Всю Бородянку можно бы прокормить, если бы только граф Шембек разрешал здесь охотиться… А по сю сторону Здвижа и по ту его сторону — необозримые заливные луга: весной их сплошь заливало водой, а летом вырастала высокая, как краснотал, трава, густая и сочная. Пасти бы здесь стада, табуны и отары не только из Бородянки, но и из Дружни, Рудни, Голокрылья и даже из Бабинец, не будь эти луга господскими. Граф Шембек, вернее сказать, его управитель Филипп Яковлевич Савранский, прессовал все сено в тюки по два пуда каждый и отправлял прямо в Берлин, а теперь — на фронт героям-кавалеристам для боевых коней. За лугом вдоль железной дороги стоял бор. Он также принадлежал Шембеку. Граф Шембек валил его и снаряжал на шахты Донетчины за сотни верст. Из пней и
корней выжигал уголь, гнал деготь, томил золу и цедил скипидар. И все это тоже куда-то уходило — в Киев и дальше, по Днепру.
        Авксентий грустно вздохнул и отвернулся.
        Но от этого ему не стало легче: и позади, за селом, тянулся до горизонта бор, принадлежащий тому же Шембеку. А между селом и лесом раздольно раскинулись поля: пшеница, рожь, ячмень, просо, гречиха — на десяти тысячах десятин. Все это тоже принадлежало Шембеку: крестьянские земли были дальше — в лесу и за лесом…
        Рожь на полях Шембека уже созревала.
        Авксентий решительно направился туда, где собрались зажиточные дядьки. Софрон торопливо заковылял следом.
        Авксентий избрал для себя кружок зажиточных хлеборобов не только потому, что и сам имел две десятины собственной земли, но и потому, что его непреодолимо притягивала бумага в руках Григора Омельяненко. А что, если в этой бумаге и есть ответ на все неотвязные вопросы, не дающие ему покоя? Кроме того, Авксентий сообразил, что бричка, с которой старшина будет держать речь, остановится именно там, в центре выгона, а Авксентий всегда любил стоять поближе к делу, чтобы все хорошо видеть и слышать.
        В трех шагах от компании Авксентий, как полагается, снял шапку, поклонился и поздоровался со всеми:
        — Здоровеньки булы! С воскресеньем вас! Мир честной компании!
        — Здорово, Авксентий, здорово! Здоровеньки булы, Афанасьевич!  — отвечали дядьки по-разному, в зависимости от степени знакомства с Авксентием.
        А Григор Омельяненко даже обрадовался.
        — О!  — сказал он.  — И Нечипорук! Вот и он! Я же говорил, что Авксентий сразу объявится. На!  — и он протянул бумагу, которую держал в руке.  — Записывайся!
        — А… что это за бумага?  — настороженно поинтересовался Авксентий, на всякий случай отстраняясь.
        — Записывайся, записывайся!  — хором загудели дядьки — Дело хорошее, правильное, наше, мужицкое…
        — Записывайся!  — Омельяненко подал огрызок карандаша.  — Наш крестьянский союз организуем. Сейчас же на вече и делегата в Киев изберем. Омелько!  — крикнул он батраку, который держался поблизости, так сказать, на подхвате, на тот случай, если у хозяина возникнет какая-нибудь надобность.  — Подставляй, Омелько, стол!
        Дядьки угодливо засмеялись. Омелько подбежал и пригнулся. Омельяненко положил бумагу ему на плечи, как на пюпитр.
        — Кха!  — кашлянул на всякий случай Авксентий.  — А что это за союз такой и что в этой самой бумаге прописано?
        — Ничего не прописано,  — успокоил Омельяненко.  — Видишь, одни подписи… Кто расписался, тот, выходит, и записался. Пишись и ты. Здесь,  — он указал потрескавшимся ногтем.  — Под номером сорок четыре. Сорок четвертым будешь. Просились бы и еще сто, но то уже арендаторы…
        Авксентий снова кашлянул. На карандаш он на всякий случай не глядел.
        — Так и я же, того… тоже две десятины аренды от графа держу.
        — Это особь статья!  — сказал Омельяненко.  — От пана каждый что-нибудь держит. Но ведь у тебя и своей землицы целых две десятины. Верно?
        — Верно. Две. За лесом на песках. Такая неудобная…
        — Записывайся, записывайся! Чего раздумываешь?  — закричали дядьки.  — Все уже записались, которые хозяева. За мужицкую правду…
        Мужицкая правда! Именно она и нужна была Авксентию. Он быстро огляделся. Рядом стояли: Самийло Воронец — двенадцать десятин, Ларивон Дюдя — восемь, Юхим Лавриненко — семь, Казимеж Щенснолевич — шесть, и другие — помельче… Хозяева, ничего не скажешь… Так записываться или не записываться? Ведь подпись, она же — документ! Подписываются на паспорте в полиции, на купчей — у нотариуса, или на арендном обязательстве — в экономии… Кто его знает?.. А что, как все назад повернет? Правительство, ведь оно — временное… Вот если бы знать…
        — Подумаю,  — сказал Авксентий, отворачивая лицо от листка и отводя протянутый ему карандаш.  — Пускай потом… после сходки…
        — После сходки!  — фыркнул Омельяненко.  — После сходки записи конец, потому как и делегата уже изберем. Твое дело — как знаешь. Мы тебя в хозяйский гурт зовем, а там — твое дело… Добровольно — так и в объявлении сказано…
        Григор Омельяненко начал складывать бумагу.
        — Погоди!  — остановил его Авксентий; сердце у него учащенно забилось: а что, если он не запишется и ему из-за этого не нарежут земли, когда начнут делить?  — Ишь какой скорый! Я разве против говорю? Но только подумать надо, обмозговать. Ведь дело такое…
        Софрон сжал локоть отца.
        — Записывайтесь, батьку, глядите — все записываются, кто с землей. За людьми не пропадем…
        — А ты помолчи! Молод еще подсказывать.
        Омельяненко держал бумагу в руке. Он пожал плечами:
        — Мое дело предложить, поскольку мне доверие оказано, потому как в Киеве был и в Центральную раду заходил…
        — Ну и что же там говорят?  — живо поинтересовался Авксентий.  — Как предполагают: нарезать или не нарезать землю? Что присоветовали?
        — Это дело не скорое — землю нарезать!  — уклончиво ответил Омельяненко.  — Попервоначалу надо, чтобы было кому наш хлеборобский интерес отстоять. А у Центральной рады, известно, какой лозунг; земля крестьянам, вопче… Вот и посоветовали мне стать фундатором.
        — Фундатором?  — Авксентий такого слова еще не слыхал.
        — Ну да, фундатором филиала…
        — Филиала?  — И такого слова Авксентий не знал. Сколько же их сейчас пущено, этих новых слов!
        — Ну да,  — опять важно подтвердил Омельяненко.  — Инициатором.
        Авксентия бросило в пот. Фу-ты, напасть какая! Никак в толк не возьмешь, что кроется за этими новыми словами: цaцa или бяка?
        Новые слова волновали и тревожили Авксентия Нечипорука. Как бы этакими непонятными словами да не обманули мужика!.. Эх, надо было в городе, у шуряка Ивана как следует расспросить; рабочий народ ко всему понятие имеет. В следующий раз, когда снова будет Авксентий в Киеве,  — непременно скажет он шуряку: пусть составит ему этакую грамотку, вроде как в церкви на поминание подают, и впишет туда все, какие только пошли теперь новые слова и расскажет Авксентию, что каждое из этих слов обозначает. Фундатop, филиал, инициатор!.. При царе таких слов вовсе не было — от революции эти слова пошли… А кто его знает, что из этих слов выйдет? Ведь вот в пятом году тоже говорили-балакали: конституция! А потом нагнали казаков и начали народ нагайками сечь. Да еще и приговаривали: вот тебе конституция, вот тебе конституция…
        — Ну так как?  — теряя терпение, спросил Омельяненко.  — Или мне до вечера перед тобой торчать?.. Не такой уж из тебя и хозяин! Бегать за тобой не будем. Говорим, как с каждым, кто землю имеет. Потому как ради земельного интереса …
        — А!  — Авксентий ударил руками о полы. Слова “ради земельного интереса” подействовали на него магически.  — Давай, Григор, твой карандаш!
        — Омелько!  — крикнул Омельяненко.  — Подставляй аналой!
        Дядьки вокруг снова угодливо захихикали: ну и шутник же ты, Григор Омельяненко! То “стол” придумает, то “аналой”!..
        Карандаш был исписанный, короткий, и негнущиеся пальцы Нечипорука с трудом его держали. Авксентий, что-то бормоча про себя, послюнявил графит. Писать вообще было неудобно: ветер загибал бумагу, плечи Омелька ходили ходуном,  — на букве “ч” выскочил хвостик вверх,  — но в конце концов Авксентию все же удалось вывести “Нечипорук Авксентий” и поставить крест. Поскольку Авксентий умел расписываться, ставить крест, собственно говоря не было надобности, но он всегда расписывался только так — с крестом, для правды и совести. Крест — он ведь от бога,  — и ничего против него не скажешь.
        — Ну вот!  — сразу же убрал бумагу Омельяненко, не дав Авксентию полюбоваться собственной подписью, и закричал: — Филипп Яковлевич, Филипп Яковлевич! Идите-ка сюда, запишитесь и вы в наш мужицкий союз. Доброго здоровья вам!
        Бричка, в которой сидели графский управляющий Савранский, старшина и председатель волостного земельного комитета, как раз в это время поравнялась с кружком почтенных хлеборобов. Савранский снял шляпу и покивал головой: погоди, мол, вот закончу с делами, тогда и…
        А Авксентий топтался на месте, то бледнел, то краснел, тяжко переживая акт своего самоопределения. Правильно ли он поступил, записавшись, или, быть может, не стоило?
        — Хорошо сделали, батько!  — шептал ему на ухо Софрон.  — Вон, глядите… сам Филипп Яковлевич и те запишутся…
        — Тьфу!  — рассердился Авксентий.  — Да ты мне не шепчи! Что я тебе — девка под вишенкой? Сам знаю, что хорошо, а что плохо. Савранский! Ему хорошо повсюду записываться! Если и не нарежут, так у него все равно своей земли сорок десятин! Коли б и его сорок десятин меж людей разделить, то на десять дворов хватило бы…
        Авксентий выговаривал бы сыну еще, потому что неспокойно было на сердце, но тут вдруг закричали: “Тихо, внимание!” Старшина махнул с брички шапкой, подавая знак, что сейчас начнется дело.
        На выгоне стало тихо, как в церкви; все подвинулись ближе, отдельные группы почти сошлись, взяв бричку в тесное кольцо. Подступили поближе и женщины с детьми.
        — Люди добрые!  — крикнул старшина.  — Граждане опчество…
        Но начать ему не дали: от села донесся какой-то крик, и все головы вдруг обернулись туда.

3

        Кричал и шумел один-единственный человек, но знали этого человека все.
        Это был приехавший на побывку после ранения матрос Тимофей Гречка, сосед Авксентия. Хозяйничал он на двух арендованных от графа десятинах; жил с матерью, женой и детишками и был ничего себе, хороший человек, аккуратный хозяин, хотя и не вылезал из нужды. Вот только после фронта начал сверх меры заливать за ворот своей полосатой тельняшки.
        Матрос Тимофей Гречка спешил к выгону, размахивал красным флагом и при этом кричал:
        — А! Паразиты! Контра! Душа из вас вон! Протестую!
        — Нализался уже,  — укоризненно отметили дядьки.  — Да еще, глядите, знамя утащил из волости.
        — Срам какой!  — неодобрительно качали головами в женском кругу.  — До чего война довела человека! Бедолаха Ганна, несчастные детишки,  — пропьет Тимофей последнее…
        Женщины, когда Тимофей с флагом пробивался сквозь их осаду, попробовали задержать его. Да где им!
        — Протестую!  — вопил Тимофей Гречка. Он был совершенно трезв, но глаза его сверкали, бескозырка съехала на затылок, черный чуб свесился над глазом почти до губы, огромная серьга в левом ухе, точно молодой месяц в первой четверти, болталась при каждом движении.  — Именем революционной совести и закона протестую!
        — Тимофей!  — начальственно крикнул старшина.  — Ты перед людьми свой характер не показывай! Поди проспись! Тут дело опчестенное — сход! А ты…
        — Протестую!  — Тимофей вскочил на передок брички и махнул флагом.  — Протестую против революционного беззакония! Какой такой сход без знамени революции? За что боролись? Требую решать дело под сенью штандарта революции! Именем совести и закона!
        На минуту толпа притихла. Людям стало неловко. Оно и верно, надо бы с красным знаменем по случаю революции… И не пьян вовсе сейчас Тимофей, трезвый как стеклышко!.. Перебирает, говорите, иногда? А вы бы сами попробовали против дредноутов “Гебен” и “Бреслау” вести бой в железной башне у пушки — двенадцать часов без глотка воды! Ребра поломаны, голова контужена, барабанная перепонка в ухе лопнула. Егория ему за это нацепили! А вы говорите!
        — Верно! Правильно!  — закричали из толпы.  — Пускай старшина на старое не тянет! Ура Тимофею Гречке, матросу!
        А Тимофей Гречка успел уже водрузить знамя на самой бричке. Он воткнул древко в то гнездо у передка, куда возчик вставляет кнут. Знамя наклонилось и зашелестело на ветру, щекоча спины лошадям.
        — Хорошо мух отгонять,  — насмешливо крикнул Омельяненко.  — Нужно и себе завести такое, чтобы слепни коней не кусали!
        В кругу степенных хозяев пробежал хохоток: “Уж этот Григор — всегда насмешит!”
        Водрузив знамя, Тимофей успокоился. Он спрыгнул с брички на землю, сдвинул бескозырку на бровь, подтянул клеши, откозырял знамени и пошел к фронтовикам: хоть была то и сухопутная снасть, а все-таки своя братва, вместе кровь проливали — они на суше, в окопах, а он на “канаве”. Канава, по-матросски,  — море. Фронтовики встретили Тимофея сердечно: хлопали по спине, сдвигали бескозырку с брови на затылок и обратно с затылка на бровь. Заправила фронтовиков, безногий Вакула Здвижный, извлек из зашпиленной пустой штанины сороковку, заткнутую сердцевиной кукурузного початка, и предложил Тимофею:
        — На, браток, хлебни! Для успокоения сердца. Ты как, партейный будешь или просто — от чистого сердца?
        Но Гречка решительно отстранил бутылку:
        — Непьющий вроде… Вопрос революции решается…
        Старшина тем временем объявил порядок дня.
        — Будут ли какие вопросы?
        Вопросы были, да еще какие!
        Первым вырвался Авксентий Нечипорук.
        — Вопрос!  — крикнул Авксентий.  — Нарежут людям землю или не нарежут? И как — даром или нет? И теперь же, пока панский хлеб еще на корню, или погодя — когда пан управится с урожаем? Потому как, ежели нарежут, а своего зерна нет, так и…
        — Дядька Авксентий!  — прервал его старшина.  — Погодите! Резать или не резать — об этом, как сказано, решит Учредительное собрание. А потом — вы же сразу двадцать вопросов загнули, а нужно порядка придерживаться. У каждого свои вопросы есть, а вы, дядька, сразу за всех…
        — Нарезать!  — завопил Тимофей Гречка.  — Немедленно нарезать… С панским хлебом! А покосим сами! Земля крестьянам, фабрики рабочим! Долой буржуазию! Паразитам амба!
        Это было как сигнал к авралу. Весь выгон загудел: “Нарезать тотчас же с пшеницей!” И напрасно старшина и председатель земкома надрывались, призывая людей к порядку. Женщины тоже подняли крик.
        Григор Омельяненко попытался утихомирить сходку:
        — Люди добрые, да побойтесь вы бога! Земля без устройства и под кладбище неудобна! Спопервоначалу надобно Учредительное собрание, чтобы закон написать!..
        — А когда же оно будет, это Временное или, как там его Учредительное собрание? Долго ли закон написать? Вон наш писарь за один день по пять законов переписывает! О чем же Учредительное или, как его, Временное правительство только думает?
        — Долой Учредительное собрание!  — гаркнул Тимофей Гречка.
        Фронтовики, даром что сухопутная косточка, поддержали моряка в один голос:
        — Долой Временное! Пусть будет постоянное, правильное! Пускай землю нарежут, а то как бы мы костылями делить не пошли! За что кровь проливали?
        — Чего там ждать!  — кричали женщины.  — Терпения нет. С голоду пухнем! Пускай отмерят каждому, что полагается от революции!
        Девчата также подняли писк, но общий шум почти заглушил их голоса, и потому невозможно было понять, чего именно они требовали. Видно, и им нужна бы хоть полоска земли на приданое.
        — Люди!  — взмолился старшина, вытирая лысину платком.  — Люди! Не для того ведь мы собрались сейчас! Ну и народ…
        — А ежели не для того, то нечего и торчать здесь! По домам разойдемся. Дома и без того дела хватает!..
        Один лишь управляющий Савранский оставался словно бы равнодушным ко всему, потому что ему и верно не было до этого никакого дела. К сорока десятинам, которые у него есть, ему, конечно, ничего не прирежут, а господскую землю, пока не выйдет закон, все равно никто не тронет: на то есть власть, пускай даже и временная, а все же с милицией и стражниками. Вон в Григоровке уже попробовали! Так казаки живо перепороли шомполами две сотни крестьян. Он пренебрежительно ухмылялся в усы, и это не ускользнуло от внимания Тимофея Гречки.
        — А ты, холуй, чего рожу кривишь? Еще не так засмеешься! К стенке его, паразита!
        Савранский, обиженно озираясь, отодвинулся в глубину брички, прячась за полотнище знамени.
        Сомнения снова овладели душой Авксентия: кто знает, где истинная правда?
        Авксентий был заодно с Гречкой: конечно, резать нужно сейчас же, до каких же пор ждать?.. Но когда старшина напомнил, что без закона не годится, Авксентий не мог не согласиться и с ним: ясное дело, куда же без закона?.. Когда батраки из “экономии” вопили, чтобы раздать землю без выкупа, Авксентий был именно за это. Откуда же людям денег взять? Но когда подали голос почтенные хлеборобы, что, мол, землю, нарезанную задаром, потом все равно кто-нибудь отберет, а вот ежели купчую оформить, тогда уже и комар носа не подточит,  — Авксентий должен был признать, что и это верно; сегодня ты возьмешь у пана, а завтра кто-нибудь возьмет у тебя, а если будет земля купленная, тогда уж — дудки! А земля нужна, ох как нужна: и отец и дед Авксентия мечтали обзавестись собственной землицей и ему завещали мечтать о том же…
        Время шло, уже и солнце за полдень перевалило, а люди все шумели, спорили, требовали. Когда на мгновение угомонились, старшина поклонился обществу:
        — Так вот прошу вас, люди, покорно: подавайте вопросы по одному, по порядку, а то дядька Авксентий всех с толку сбил. Прошу вас, поднимайте руку и говорите. Только не о том, когда землю делить, потому как на это уже дан ответ.
        — А как же будет с войной?  — сразу выкрикнул Вакула Здвижный.  — До каких еще пор будут кровь проливать? И за что мы теперь воюем? За чужие земли? Так у нас, глядите, своей, русской, у помещика сколько: ежели разделить, всем хватит. Для чего же нам иноземные земли забирать? Ведь на них же там тоже свои, иноземные, люди сидят! Куда их девать?
        — Долой войну!  — завопил Тимофей Гречка.  — А землю нарезать сейчас же!
        И снова пошла заваруха. Тимофей Гречка выбежал вперед, встал возле брички и закричал, что ежели не будет сейчас такого решения, чтобы помещичью землю сегодня же людям раздать, то он именем революционной власти требует избрать, как было объявлено, Совет депутатов, и пусть этот Совет сразу решает! А уж он решит, ежели, конечно, изберут людей правильных: не контру, не паразитов, не буржуев, а трудовой народ.
        Фронтовики оглушительными выкриками и свистом поддержали предложение Тимофея; к ним примкнули батраки из экономии, присоединились и арендаторы. Над выгоном снова поднялся шум. Старшина утихомирил сход, напомнив, что пора называть кандидатов.
        — Тимофея Гречку!  — дружно гаркнули фронтовики.  — Желаем Тимофея и еще Вакулу Здвижного! Сухопутного!
        — Не надо Гречку!  — закричали почтенные хозяева.  — Нет нашего согласия! Баламут он! Горлохват! Пропьет все!
        И тут поднялся такой тарарам, какого не помнили в Бородянке и самые старые деды. Тысяча кричала “за”, сотня откликалась “против”, девчата визжали. Вакула Здвижный, сидя на траве, стучал костылем по земле и пронзительно свистел в два пальца. А уж известно, что сильнее и лучше его никто не свистнет, даже самый бойкий мальчишка.
        Так начались выборы в Совет крестьянских депутатов в селе Бородянке, что на берегу Здвижа, на Киевщине.
        Выборы длились почти до сумерек. Кому было недалеко до хаты, тот сбегал перехватить борща, другие послали детей за краюшкой хлеба и соленым огурцом, девчата довольствовались семечками. И все же до наступления темноты избрали-таки Совет из семнадцати членов — по количеству партий, выставивших списки в Учредительное собрание. Правда, среди бородянцев не нашлось членов какой-либо партии, но так было решено на всякий случай: когда народ постепенно войдет в сознание, партии, надо полагать, объявятся. Тогда и найдется место для представителя каждой партии. Избрали Гречку и Здвижного, избрали и Омельяненко — за него кричали зажиточные хлеборобы. Избрали Авксентия — потому что до всего дойти хочет и о земле беспокоится. Избрали кузнеца Велигуру — он в селе всех превосходит силою, беднякам кует лошадей в долг и вроде как представитель пролетариата. Избрали и арендаторов, и “экономических”, и нескольких фронтовиков. Лишь от женского пола никого не избрали, потому что, во-первых, женщинам и дома, по хозяйству, мороки хватает; во-вторых — дай им власть, так они сразу всех перессорят; а в-третьих, они и сами
стеснительно отказывались.
        Предстателем Совета решили выбрать деда Онуфрия Маланчука, потому что он был в селе самый старший, имел от роду сто один год, но держался еще крепко: сам косил, сам и цепом махал; а главное, избрали его за то, что он, может, один среди всех на выгоне не шумел: ни слова не проронил, только кивал головой. Значит, был человек рассудительный и умеренный.
        Итак, Совет был избран, фронтовики осипшими голосами прокричали “ура”, и дед Онуфрий поклонился на все четыре стороны, поблагодарил за честь, перекрестился и поцеловал землю.
        С первым вопросом покончили.

4

        Вечерело.
        Солнце клонилось уже за шембековские леса. С шембековской пшеницы сошла пробегавшая по ней волна, и колосья в безветрии застыли, один к одному, спокойным, безбрежным морем. Из камышей на шембековские луга накатывался туман. От Здвижа потянуло прохладой.
        Люди оглядывались на село: пообедать не пообедали, так хоть поужинать бы. Поредела стайка девчат: прошло стадо, и надо было забирать своих коров.
        Слово взял управляющий Филипп Яковлевич Савранский:
        — Ну так как же, люди, будем? Выйдете завтра на рассвете косить? За девятую, стало быть, часть, на ваших, конечно, харчах?
        Хоти люди и устали сильнее, чем если бы целый день вымахивали косами, но на выгоне снова поднялся шум и гам. Теперь громче всех кричали женщины.
        — А, дудки!  — кричали они и издалека дразнили господина Савранского кукишами.  — Не выйдет! Чтоб граф жирел, а нам вместо каши кандер? Пускай граф четвертым снопом кланяется, и то подумаем: может, третьего пожелаем! Пхи!
        Гречка снова вмешался и закричал, что отмахать лужок, конечно, можно “под первый номер”, хотя луг этот добрых сто десятин. Но только сено люди не станут в панские скирды складывать, а по своим дворам развезут — сенцо в каждом хозяйстве требуется. А иначе — пропади оно пропадом, пускай себе сохнет или гниет, убирать все равно не будем!..
        Авксентий не понимал: как же так — не убирать? Трава ведь перестоять может? Уже и так за селом на пригорках выгорает. Никак нельзя, чтобы добро пропадало! Ведь оно от бога или там от природы, как теперь говорят,  — все равно дар земли. Разве можно без сена в крестьянском хозяйстве? Раз нет еще решения делить панскую землю, то пускай хоть и пану, но убирать сено нужно. Ясно, что за девятую часть людям обидно, так пусть бы пан прибавил малость…
        Большинство арендаторов поддержало Авксентия, и начался торг. Кричали — за шестую, за пятую, за четвертую часть, а женщины уперлись на своем: только за третью!
        Савранский не уступал.
        — Смотрите, люди,  — уговаривал он,  — с сеном управимся, жатва начнется. До жатвы этого самого Учредительного собрания еще не будет, так что договориться нужно сейчас. Вы, люди, с паном графом не ссорьтесь: вместе и дальше жить…
        — Не станем жить вместе!  — загремел Тимофей Гречка.  — Долой буржуазию! Да здравствует мировая революция! Под ноготь всех паразитов, душа из них вон! И амба!
        Но Савранский был опытный управляющий.
        — Давайте, люди,  — уговаривал он, мурлыкая, будто кот на печке,  — составим “примирительную камеру” из представителей. Пускай “камера” и решает. Вон в Макарове у господина фон Мекка “примирительная камера” все дела по компромиссу — есть такое слово — решает. И у господина Родзянки в Бабинцах тоже. А Родзянко — они ведь министры: наперед обо всем догадываются!.. А господское предложение такое: пускай уж восьмая часть вам…
        Народ колебался. Восьмой сноп, ясно, лучше девятого, да ведь седьмой-то был бы еще получше! Люди чесали затылки. На выгоне затихало. Стало слышно, как по мосту через Здвиж катились чьи-то возы и доносились обрывки песни. Москали, что ли? Девчата потихоньку двинулись поближе к дороге.
        — Ну? Как решаете, люди? От двух коп[24 - Копа — шестьдесят снопов.] пятнадцатка! Слыхано ли это при старом режиме? При царе пятнадцатку брали от двух с половиной коп!
        — На полкопы полснопа — только и пользы от революции!  — насмешливо откликнулся Вакула Здвижный, добавив при этом крепкое словцо.
        Тем временем от моста через Здвиж с Киевского большака один за другим выезжали возы. Кони шли мелкой рысью, на возах сидело полно людей, и это они выводили песню: “Ой видно село, широке село під горою… ”
        — Что за люди?  — спрашивали бородянцы друг друга, вглядываясь в сумерки.  — Москали, что ли? Поют по-нашему, а песня вроде незнакомая…
        Но девчата уже разглядели. На каждой телеге сидел подле возчика один настоящий солдат, а дальше словно бы тоже солдаты, да, только вроде не наши: не в зеленых гимнастерках, а в серых тужурках, и на голове не фуражки, а какие-то смешные горшочки вверх дном.
        — Тю!  — плюнул кто-то.  — Да то ж австрияки!
        — Пленные!  — завизжала детвора и что было духу помчалась к дороге.
        Савранский снял шляпу и широко перекрестился:
        — Слава богу, наконец-то приехали!..
        Австрийских пленных для уборки урожая граф Шембек затребовал у комиссара Временного правительства уже давно, но все не было свободных, а господин Эммануил Стефанович Свейковский из Кашперовки на Таращанщине, куда пригнали дивизию пленных для использования на полевых работах, никак не соглашался одолжить графу хотя бы две сотни. Потому-то Савранский так ласково и уговаривал сегодня людей. Хорошо, что не договорился еще! Теперь граф Шембек будет с хлебом, а люди…
        Савранский снова заговорил, но уже не мурлыча, а грозно:
        — Ну да, австрияки! Будут убирать хлеба за харчи. А вы… как знаете. Не хотели по-хорошему соглашаться на девятый сноп…

5

        С большака выехал один воз и завернул к первых хатам бесконечной бородянской улицы, за ним — второй, третий, четвертый…
        Люди стояли растерянные. Вот те на!
        Пятый… Шестой…
        — Целая рота!  — подсчитал Вакула Здвижный.  — А будь вы прокляты! В наступление на наш хлеб пошли! Мало им войны на позициях, так они и тут поперек нашей жизни становятся…
        Женщины заплакали, запричитали.
        Савранский тем временем толкнул возчика в спину:
        — Гони! На дороге перехватим — встретить надо!..
        Возчик вынул древко из гнезда и передал флаг побледневшему Тимофею Гречке. Старшина и земком спрыгнули с брички. Управляющий торопится, а бричка — панская…
        — По-нашему вроде поют!  — недоуменно прислушался старшина.  — Какие же это австрияки? Может, это еще и не австрияки?
        — Австрийцы!  — весело откликнулся Савранский.  — В австрийской армии нашего брата, малоросса, немало!
        И когда уже бричка тронулась, крикнул:
        — Ну так смотрите: ежели кто надумает, приму за десятый, как до войны бывало… А не надумаете…  — он махнул рукой и уехал.
        — Как за десятый?  — откликнулся кто-то.  — Говорили же за девятый и восьмой…
        Но бричка, выбравшись из круга, катила уже к большаку, туда, где начиналась шембековская аллея старых лип. Кони бежали быстро, возчик подгонял их кнутовищем, люди уступали дорогу: молодые ругаясь, a старшие — снимая перед управляющим шапку.
        Когда бричка подъехала к началу липовой аллеи, из-за крайних хат показались первые подводы. С веселой песней. “Хто ж нас поцілує в уста малинові!” — ведь оно и в самом деле весело вырваться из-за лагерной колючей проволоки на приволье полей — австрияки прокатили через село из конца в конец рысью, подмигивая девчатам. Следом бежала орава мальчишек и с визгом забрасывала возы кизяками и комьями сухой земли.
        Управляющий поставил свою бричку поперек дороги и подал знак возчикам остановиться. Подводы останавливались, наезжая одна на другую, потому что гнали их рысью. Было их шесть — по двадцать солдат на каждой, сто двадцать пар рабочих рук!
        С переднего воза соскочили двое, подошли к Савранскому и по-военному откозыряли. Тот, что в гимнастерке, приложил пять пальцев к козырьку фуражки — по-нашему. Второй, в серой австрийской куртке, отдал честь по-австрийски, коснувшись двумя пальцами козырька. Первый был унтер-офицер русской армии, начальник охраны; второй — очевидно, старший из пленных.
        Унтер-офицер рапортовал:
        — Так что согласно приказу командующего округом доставлены австрийские пленные в количестве ста двадцати человек для уборки урожая в бородянском имении графа Шембека, сроком на три месяца!
        Австрийский солдат протянул бумажку. В ней было написано:
        “Удостоверение. Капрал Степан Олексюк-Тудор назначается старшим над ста двадцатью пленными в России стрелками австро-венгерской цесаря Франца-Иосифа Габсбурга армии на время отбывания полевых работ на территории Киевской губернии, Бородянской волости, в имении графа Володзимежа-Станислава Шембека, под конвоем комендатуры Киевского гарнизона. Вывод отряда и выход отдельных стрелков за пределы указанных поселений воспрещен”.
        Подписано: “Казимеж-Станислав-Мария Шембeк, майор кирасиров в войске Австро-Венгерской империи, начальник сводного в русском плену полка”.
        Управляющий Савранский удовлетворенно усмехнулся. Итак, племянник владетельного на Бородянщине графа Володзимежа-Станислава Шембека, российского подданного, Казимеж-Станислав-Мария Шембек, сын его родного брата, австрийского подданного, все-таки сумел вырвать у пана Свейковского, владельца поместий в селе Кашперовке, сто двадцать хлопов[25 - Мужиков (польск.).] и отправить родному дяденьке на подмогу. Не зря у графа Шембека-российского неплохие связи в Центральной раде,  — поговаривают, с самим ее председателем, паном-добродием Грушевским.
        — Спасибо!  — ответил управляющий унтеру и добавил: — Когда устроите хлопов в казарме, прошу ко мне на ужин, унтер-офицер!
        Австрийскому капралу он ничего не сказал и даже не взглянул в его сторону.
        — В экономию!  — приказал он возчику, сунув удостоверение в карман.  — Садитесь, господин унтер, подвезу.
        Унтер вскочил в бричку. Капрал откозырял лошадиным хвостам, сделал поворот кругом и отмаршировал к своим.
        А телеги были уже окружены сельской детворой, цеплявшейся к пленным; люди постарше грозили австриякам кулаками и стыдили их за то, что они приехали отрывать у людей кусок хлеба. Кузнец Велигура называл их штрейкбрехерами и ругал по-польски непристойными словами.
        Австрияки растерянно улыбались. Один из них — видимо, галичанин — объяснил по-украински, что они ведь пленные, вроде как бы каторжные, разве они по своей воле приехали сюда? Приказ! А за невыполнение приказа военнопленному смертная казнь…
        — По возам, хлопцы — крикнул возвратившийся капрал Степан Олексюк.  — Руих! Ахтунг! Поихалы,  — закончил он по-украински, взбираясь на передний воз, и выругался напоследок: — Най його маму мордуе, най його шляг трафить.

6

        Утомленные и подавленные, люди молча расходились, бормоча под нос проклятья.
        Только зажиточные хлеборобы двинулись с выгона одной шумной компанией. Григор Омельяненко высказал предположение, что ежели подойти к Савранскому с “кое-чем в кармане”, то, если австрияки быстро управятся машинами на панских полях, управитель может уступить и на хозяйские земли нескольких солдат, чтобы и им, хозяевам, скорее управиться.
        Ведь теперь, когда в городе становится голодно, знаете, в какой цене будет зерно?!
        Обмозговывали и другое дело: кого же послать представителем на киевское вече от только что созданного “союза”? Сошлись на том, что ехать туда Григору — первому в селе хозяину, инициатору и фундатору филиала.
        Но, вопреки ожиданиям, Омельяненко отклонил предложение.
        — Нехорошо будет, добродии! Сами посудите: пошлете меня, а наши голодранцы сразу вой поднимут: дескать, Омельяненко за свой интерес стоит, у него, мол, двадцать десятин!.. Послать нужно, что и говорить, человека достойного и хозяина правильного, да только не такого уж крепкого. Вот как я размышляю, господа обчество…
        Мужики слушали Омельяненко и чесали затылки. Григор, видно, дело говорит. Да только где же другого человека найти вместо него? Кому такое дело будет под силу? Но у Омельяненко уже и совет был готов.
        — А что,  — сказал он,  — дядьки, если мы, слышите, кого делегатом изберем? Авксентия Афанасьевича Нечипорука! А?
        Он даже остановился, будто его эта идея молнией ударила.
        — Мужик правильный, к хорошим хозяевам пристал, но и от арендаторов не отошел, и за дело болеет,  — слыхали, как голос подавал! Ге! Вот это и будет наш делегат, чтоб бабы языками не мололи и голодранцы не ерепенились!  — И, как всегда, Григор и шутку к месту подпустил.  — Мы его дядьки, на вече пошлем, а там его еще и членом Центральной рады изберут! Вот и заимеем своего человечка в самехоньком центре…
        Люди посмеялись: уж этот Григор, всегда что-нибудь отколет,  — где уж нашему Авксентию да в Центральную!..
        Но предложение Григора было, пожалуй, дельным, и дядьки единогласно порешили: кланяться Нечипоруку Авксентию Афанасьевичу, чтобы постарался за общее дело!.. Так и записали,  — сколько ни открещивался он, сколько ни ссылался на свою малограмотность и незнание новых слов.
        После этого дядьки степенно пожали друг другу руки, пожелали доброго здоровья, успехов в делах, спокойной ночи да на том и разошлись.

7

        А ошарашенный Авксентий чуть ли не бегом помчался домой, схватившись за голову: такая беда!
        За Авксентием с одной стороны шагал аршинными шагами Софрон — величественный, словно его самого избрали делегатом; а с другой — семенила Меланья. Она ласково утешала брата, доказывала, что все обойдется — вече пройдет, да и кончится, а остановиться в Киеве он сможет и у них, у Брылей, на Печерске, так что и не издержится особо, только пускай прихватит фунт — другой ячменя на кашу.
        Демьянова Вивдя и Софронова Домаха с уснувшим Савкой молча шагали следом.
        Нечипоруки шли по обочине большака, ориентируясь в эту безлунную ночь по светлым пятнам рубленых, как везде на лесной Бородянщине, выбеленных по срубам хат.
        Двух дворов не дошли они до своего дома, когда рядом с дорожным столбом приметили на земле какую-то фигуру.
        — Кто там?  — окликнул Авксентий.
        Никто не ответил. Но узнать уже можно было и без ответа: в двух шагах стояла еще фигура — Ганна, Тимофея Гречки жена. Она тихо плакала, вытирая слезы уголком белого платочка. Видно, снова тащила пьяного мужа и остановилась передохнуть.
        Авксентий склонился над матросом. Ему, человеку степенному, как раз и к лицу было отчитать непутевого соседа, пристыдить его. Но когда он уже и руку положил Тимофею на плечо, слова у него почему-то вышли совсем другие и совсем не о том:
        — Так как же все-таки будет, Тимофей? Ты мне скажи! Ведь ты человек бывалый, по морям-океанам плавал, света белого немало видал. Скажи, Христа ради,  — нарежут людям земли или так-таки и не нарежут?
        Тимофей Гречка, который сидел, опершись локтями на колени и положив лицо на ладони, вдруг схватился за голову, застонал и закачался, словно у него заболели вдруг зубы.
        — Браток!  — крикнул Тимофей Гречка, и в его крике было горе.  — Ты можешь это понять, я и сам ни черта не понимаю! Вижу, что не так надо, а как — сам не разберу! Контра все, паразиты, а против них одна наша растреклятая темнота!  — Он застонал и закачался еще сильнее.  — Или головой об камень, или пана жечь! Я и сам не знаю…
        Меланья ужаснулась от этих слов и закрестилась “Свят-свят-свят!” А перепуганный Савка спросонья запищал на руках у Домахи. Молодка хватилась его укачивать, но Савка орал не унимаясь.
        Потрясенный Авксентий молчал, не находя слов. А младенец вопил на весь мир.
        — А ты ему сиси дай, сиси!..  — жарко шептала Вивдя.
        — О-о-о!  — стонал, покачиваясь из стороны в сторону матрос Гречка, который двенадцать часов стрелял из пушки по “Гебену” и “Бреслау”. — За что кровь проливали? За что боролись? Чтоб вам… из стонадцати орудий… Огонь! Огонь!..

        ДА ЗДРАВСТВУЕТ СВОБОДА!

1

        В Киеве это был как раз день торжества свободного самоопределения — праздник подготовки к первому всенародному волеизъявлению.
        В этот день во исполнение высшего права гражданина и на основании статьи 52 Закона о выборах было объявлено начало подготовки к выборам новой, революционной Думы вместо дореволюционной, сформированной еще при царе из цензовых представителей. Новую, революционную Думу надлежало избирать всенародно — из представителей всех партий. Дата самих выборов должна была быть объявлена особо.
        Кроме того, в этот день Временное правительство опубликовало решение — в связи с необходимостью подвести под завоевания революции прочную финансовую базу — объявить всенародную подписку на “Заем свободы”.
        Еще на рассвете сотни учащихся средних школ разошлись по всем кварталам города, и к утру столица Украины обрела необычный вид: не только афишные тумбы, но и стены домов в центре и заборы на окраинах с первым лучом утреннего солнца расцвели плакатами, афишами, лозунгами.
        На плакатах на фоне огромного красного знамени красовалась миловидная девица в ярком одеянии, и фигуру ее находчивый художник подал так, что полотнище знамени как бы переходило в длинный, волнистый шлейф девичьего платья: девушка была словно одета в знамя и символизировала Свободу.
        Под этим плакатом висела афиша — официальное извещение комиссии по подготовке выборов с публикацией списков зарегистрированных кандидатов. Списки русских партий были напечатаны на русском языке, украинских — на украинском, польских — на польском, еврейских — на еврейском; если же партии выступали в блоке, список печатался четыре раза подряд на всех четырех языках.
        На стенах домов, на заборах и фонарных столбах пестрели еще и листовки всевозможных расцветок. Цвета листовок были не произвольными, а строго регламентированными: каждая партия имела свой цвет. “Вы будете голосовать за список номер 1”, — призывали голубые листовки эсеров. “Мы будем голосовать за список номер 2!” — заявляли розовые листки эсдеков-меньшевиков. “Голосуйте за список, номер 3!” — приглашали желтенькие объявленьица партии народной свободы. “Пожалуйста, отдайте свой голос только за мой список, за мой номер, за мой цвет, за мою партию!” — уговаривали свободных граждан листовки всех цветов спектра.
        Само собою разумеется, что над входами во все правительственные и общественные учреждения были вывешены по случаю торжества красные знамена.
        Над Педагогическим музеем, где разместилась Центральная рада, развевалось знамя двухцветное: желто-голубое.
        Рестораны и кафе: “Шато”, “Максим”, “Франсуа”, “Семадени” — из чисто коммерческих соображений водрузили рядом и красные и желто-голубые стяги.
        Национальные знамена — бело-малиновое, белое с шестиконечным “давидовым щитом” и зеленое с полумесяцем — выставили клубы польский, еврейский и татарский.
        Над клубом “Мать-анархия” раскинула вороньи крылья черная хоругвь.
        Было воскресенье — свободный от работы день.
        В восемь часов утра, как обычно, разбежались от типографии мальчишки-газетчики, оглашая улицы певучими и пронзительными криками: “Киевская мысль”! “Последние новости”! “Южная копейка”! Последнее название было с давних пор насмешливо переиначено и выкрикивалось непременно так: “Дюжина — копейка! ” А применительно к содержанию сегодняшнего номера — как наиболее сенсационную новость и выражение своего неисправимого профессионального скептицизма в оценке мировых событий — они горланили только что скомпонованную частушку:
        Петухи забастовали, куры нестись перестали,
        Вот свобода без яйца, ламцадрица гоп-цаца!

        В сегодняшнем номере газеты — ложкой будничного дегтя в бочку праздничного меда — было помещено официальное уведомление о сокращении сахарного пайка до фунта в месяц и хлебного — до фунта в день, а также о запрещении свободной продажи на рынках куриных, утиных и даже голубиных яиц…
        По улицам громыхали трамваи — огромные пульманы франко-бельгийской компании с плетеными венскими сиденьями; катили один за другим тупорылые автоомнибусы маршрутных линий на Дарницу и Святошино; мчались трехколесные “циклонетки-таксомоторы” с клаксонами, оглашающими ущелья улиц пикантными мотивами из популярных оперетт.
        В девять часов начались стихийные манифестации.

2

        Из Политехнического института, расположенного на Брест-Литовском шоссе, высыпали студенты-политехники со знаменем, на котором было написано: “Свобода — народу! ” Они перешли на Святославскую, к Высшим женским курсам, и оттуда повели с собою курсисток, шедших под знаменем “Да здравствует свобода!”. Политехники и курсистки промаршировали до Коммерческого института, находившегося на углу Нестеровской, и включили в свои ряды студентов-коммерсантов под знаменем “Свобода — наше будущее!”. На углу Владимирской к ним присоединились и студенты университета. Лозунг на знамени универсантов был предельно лаконичен: “Свобода!” Но, вопреки правилам грамматики, слово было заключено в восклицательные знаки спереди и сзади: “!Свобода!”
        Манифестацию возглавил в полном своем составе “Косостуд” — “Коалиционный совет студенчества”, подняв над собою девиз молодого поколения революционной интеллигенции: “Обновленная Россия воспрянет от ига рабства и насилия”.
        Тротуары густо усеяла праздничная толпа. По краю мостовой один за другим шествовали фигуранты с рекламными щитами от многочисленных киевских кабаре-миниатюр: “Интимного”, “Бергонье”, “Аполло”, “Киссо”, “Буфф”, “Пел-мел”, “Би-ба-бо”, “Ки-ка-пу”… Они рекламировали Вертинского, Руденко, Сокольского, Франкарди и мадемуазель Гопля.
        Ручьями улиц праздничная толпа стекалась к Крещатику, и тут сразу происходило разделение: солдаты, горничные и мастеровые толкались только по правой стороне; офицеры, чиновники и дамы в шляпах — только по левой.
        Однако собирался народ не столько у броских плакатов, сколько у разноцветных анонсов синематографов.
        “Шанцер” анонсировал на сегодня сенсационный “Шумной жизни пир” с Лысенко и Мозжухиным; “Синема” — “Разбойника Антона Кречета” по нашумевшему роману Раскатова; “Экспресс” — Макса Линдера в “Паутине любви”; “Люкс” рекламировал гвоздь сезона “Поцелуй сирены” с королевой экрана Верой Холодной и Руничем. Но биоскопы “Новый мир”, “Колизей” и “Шремер”, тонко улавливая политическую ситуацию, объявляли в день свободного волеизъявления демонстрацию эпохальных боевиков по две тысячи метров каждый: “Предатель Мясоедов”, “Тайны императорской фамилии” и “Гришка Распутин”.
        Тем временем с Подола прошла манифестация союза официантов под своеобразным лозунгом на плакате “Чаевые оскорбляют достоинство человека”.
        Немного погодя начали провозглашать свое самоопределение всевозможные клубы и союзы, расплодившиеся, словно грибы после дождя, за три месяца, минувшие после Февральской революции; эти клубы придавали своему самоопределению недвусмысленный политический характер.
        “Южно-русский союз” нес знамя с одним только словом: “Россия!”
        “Клуб прогрессивных русских националистов” продефилировал вовсе без знамени. Прогрессивные русские националисты ничего не несли и ни о чем не заявляли. Они шли с пустыми руками и молча. То, что проходят именно члены клуба русских националистов, а не кто-либо другой, можно было, впрочем, сразу определить по медальону, приколотому лацкану пиджака или офицерскому кителю каждого клубмена. Медальон представлял собою маленькую иконку божьей матери с младенцем Иисусом на руках. Впрочем, программа клуба русских националистов была отнюдь не божественной; с нею каждый мог ознакомиться еще четвертого мая на страницах газеты “Киевлянин”:
        “Наше знамя — великая Россия, а великой она может быть, пока она неделима… Малороссия может получить только областное самоуправление. Государственным языком сохраняется незыблемо русский… Война должна быть доведена до победоносного конца на условиях присоединения к державе Российской Царьграда и Прикарпатской Руси.”
        Вслед за русскими националистами двинулись и члены украинских “просвит”. Они пели: “Не пора, не пора, не пора нам, братове, чужинцям служить” — и несли желто-голубые стяги с надписями: “Свій до свого!” “Українці, гуртуйтесь!”, “Україна, ненька наша мила!”. Сперва за “просвитами” шла лишь кучка народа, но на тех улицах, по которым только что продефилировали “русские прогрессивные националисты”, ряды украинской манифестации значительно выросли: к “просвитам” присоединялись все, кого оскорбляла вызывающая программа русских великодержавников. Ободренные успехом, украинские националисты подняли еще несколько транспарантов: “Кохайтеся, чорнобриві, та не з москалями!”, “Згинуть наші воріженьки, як роса на сонці!” и “Требуем особого Украинского Учредительного собрания!”.
        А на Думской площади, на том месте, где до революции возвышался монумент Столыпину, уже бурлил митинг. Митинг здесь начался еще три месяца тому назад — с той минуты, когда под гром аплодисментов и пение “Марсельезы” был свален на мостовую памятник блюстителю российского самодержавия. С оставшегося гранитного пьедестала были провозглашены первые приветствия революции, и с тех пор он превратился в трибуну для свободного межпартийного волеизъявления: напротив возвышалась Дума, рядом расположился Совет профессиональных союзов. Ораторы появлялись здесь рано утром, едва выходил на улицы трудовой народ, торопясь на работу, а прекращался митинг лишь поздним вечером, когда город уже укладывался спать. Сквер со столыпинским пьедесталом интеллигенты насмешливо прозвали “Киевским Гайд-парком”, а по-уличному этот форум назывался “Центробрех” или просто — “Брехаловка”.
        Сегодня на “Брехаловке” обсуждался только что объявленный “Заем свободы”. За пьедесталом установили вынесенный из Думы огромный плакат. На нем изображен был солдат с окровавленной повязкой на голове. Он указывал пальцем прямо перед собой, а палец его и глаза были нарисованы так хитроумно, что откуда ни посмотреть — палец словно прокалывал, а взгляд пронизывал именно того, кто смотрел на плакат, то есть всех сразу и каждого в отдельности. Броская надпись над солдатом гласила: “Гражданин свободной России! Подписался ли ты на “Заем свободы”?”.
        Ораторы от эсеров и социал-демократов меньшевиков поддерживали начинание Временного правительства, подчеркивали его значение для развития революции и особенно для патриотического дела ведения войны до победного конца.
        Ораторы от украинских эсеров и украинских эсдеков оговаривались при этом, что украинская общественность поддержит сей правительственный акт лишь в том случае, если частью средств, мобилизованных “Займом свободы”, — соответственно численности населения Украины,  — будет распоряжаться Центральная рада.
        Затем слово взял член Центрального бюро профессиональных союзов и член Совета рабочих депутатов города, плотник Боженко Василий Назарович.
        Он начал так:
        — Товарищи и граждане, разрешите мне поставить перед вами один вопрос! Можно, спрашиваю я, задать один вопрос?
        — А от кого будет вопрос?  — поинтересовался председательствующий на митинге член Выкорого[26 - Выкорого — сокращенное украинское название Исполнительного комитета советов объединенных общественных организаций (по-украински: Виконавчий комітет рад об’єднаних громадських організацій).]. — От вас лично, от профсоюзов, от Совета депутатов или от какой-нибудь другой организации?
        — И кто же будет на него отвечать?  — послышалось из толпы.
        — Отвечать,  — сказал Боженко,  — будем все вместе. А спрашивать буду от партии большевиков.
        — Давай спрашивай!  — откликнулся десяток голосов. “Брехаловке” пришелся по душе новый способ ведения митинга.
        Боженко подергал бороду и спросил:
        — Так вот, спрашиваю, товарищи: для какой это надобности Временное правительство тянет из народа последние его трудовые копейки? И на какие такие делишки оно намерено эти денежки растранжирить?
        В толпе пробежал смешок.
        — Чтобы немца бить!  — крикнул кто-то издалека.
        — Чтобы завоевать Милюкову Дарданеллы, а Гучкову — Берлин!  — раздался иронический возглас.
        — Правду говорите, товарищи,  — подхватил Боженко.  — Порасстрелять из пушек и пулеметов народные денежки — вот чего хочет Временное правительство! Вот для чего понадобился этот Заем свободы, ну его ко всем чертям! Чтобы войну затянуть! Чтоб народ трупом лег за интересы империалистов! Вот я и спрашиваю: нужно это народу или не нужно?
        — Не нужно!  — грянул хор голосов.
        Боженко рассек кулаком воздух:
        — И я так думаю, что не нужен! Потому и протестуем мы, большевики, против этой провокации. Потому и призываем всех — дать отпор империалистам из Временного правительства!
        На площади поднялся шум. Кричали, свистели, шумели все. Организаторы митинга потребовали, чтобы оратор покинул трибуну, обозвав его немецким шпионом.
        Но Боженко снова махнул рукой:
        — Миллионы наших братьев проливают кровь на позициях. Они просят есть, а потом, когда ударят морозы, попросят еще и сапоги и теплую фуфайку! Чтобы держать армию, конечно, деньги нужны! Мы предлагаем: кто затеял эту проклятую войну, тот пусть и дает на нее деньги! Предлагаем и требуем: наложить на всех без исключения эксплуататоров и паразитов контрибуцию: экспроприировать у банкиров и буржуев их миллионы в банках, их прибыли от производства и прибыли помещиков от урожая! Вот чего мы, товарищи граждане, требуем от Временного правительства! А от нас, голодранцев, вот что они будут иметь!
        Два огромных кулака, которыми Боженко размахивал во время своей речи, сложились в два огромных кукиша, и эти кукиши он сунул под нос председательствующему, а затем еще потряс ими над головой, чтобы видели все.
        Площадь взорвалась смехом, аплодисментами, выкриками “браво”. А Боженко с гранитного куба спрыгнул прямо в толпу.

3

        Данила Брыль, Харитон Киенко и Флегонт Босняцкий не случайно очутились в это утро на углу Крещатика и Думской площади. Важное дело привело их сюда с Печерска.
        На углу Крещатика и Думской, занимая два этажа углового дома, помещался крупнейший в Киеве мебельный магазин объединенной фирмы “Якова и Иосифа Кон”: монопольная продажа изделий фабрики Кимаера. Первый этаж занимал собственно магазин, или, как именовали его Яков и Иосиф Кон, “салон”, а на втором разместился рекламный отдел, или, как называли его Иосиф и Яков, “вернисаж”. Четыре огромные витрины второго этажа выводили на Крещатик, еще четыре такие же — на Думскую площадь. В каждой из витрин, обращенных к Крещатику, было выставлено по гарнитуру: гостиная, столовая, кабинет и будуар. В витринах, смотревших на Думу, располагалась разная мебель: кровати, диваны, кресла, столы и стулья, шифоньеры и этажерки. Яков и Иосиф Кон в содружестве с Кимаером готовы были обставить квартиры всех жителей города.
        Данила, Харитон и Флегонт остановились на углу, чтобы видеть сразу все восемь роскошных витрин.
        Они выбирали двуспальную кровать.
        Впрочем, каждый из троих, когда речь заходила о том, что кровать должна быть двуспальной, испытывал неловкость перед двумя остальными. Особенно стеснялся Флегонт; когда говорили о Toce, он почему-то всякий раз невольно вспоминал Марину.
        — Вот!  — воскликнул Флегонт.  — Во втором окне! Здорово!
        — Дурень!  — огрызнулся Данила.  — Это же гарнитур.
        — Нет, почему же?  — возразил Харитон.  — Вон точно такая — отдельно…
        И он указал на витрину, которая выходила на Думскую площадь.
        — Все равно!  — нахмурился Данила.  — Она же никелированная! Яков с Иосифом сдерут за нее рублей сорок, а нам рублей за пятнадцать надо…
        Харитон хлопнул Данилу по спине:
        — Скупердяй! Для молодой жены сорок рублей жалеешь. Да мы с тобой знаешь сколько на “Марии-бис” заработаем? А кровать — ее же раз на всю жизнь покупаешь! Тебе на ней и помирать… А Тоське, значит, на ней того… детей, знаешь, рожать…
        Данила и Флегонт покраснели. Харитон, взглянув на них, тоже залился краской — под цвет своей красной рубахи.
        И все трое поспешили заняться каким-нибудь делом. Флегонт достал папиросу. Теперь, когда революция упразднила гимназических надзирателей, он с особенным шиком закуривал на улицах. Данила — в тот самый момент ему влетела, видно, в рот мошка — жестоко закашлялся, а от кашля, как известно, кровь приливает к лицу. Харитон полез в карман за кошельком.
        — Давайте-ка пересчитаем, какие же у нас капиталы!
        Они отошли в сторонку и снова принялись считать свои финансы, хотя еще со вчерашнего вечера им было точно известно, что у Данилы пятнадцать рублей, у Xaритона — десять, у Флегонта — двадцать пять (как раз вчера заплатили на уроки).
        И верно, оказались те же пятьдесят рублей.
        — Нет!  — мрачно буркнул Данила.  — Будем считать только двадцать пять, у Флегонта брать не будем. Мы поедем, Флегонт останется — как же ему без копейки?
        — Вот зануда!  — рассердился Флегонт.  — Сказано ведь: как заработаете,  — сразу же мне и пришлете!
        — Нет!  — отмахнулся Данила.  — На почте деньги и пропасть могут: война! Пропала же у тетки Марфы в прошлом году открытка от братниной жены с Сахалина.
        — Так то ж открытка, да еще с Сахалина!
        Данила еще никогда в жизни не посылал и не получал денег по почте. Поэтому к деятельности министерства почт и телеграфа он относился с предубеждением.
        — Один черт,  — огрызнулся он,  — что Рим, что Крым, что Нарым — почтмейстеры всюду получают сорок рублей в месяц, а тянутся в паны — поневоле должны воровать! Давайте лучше махнем на Житный базар и поищем на бapaхолкe…
        — Хлопцы!  — крикнул вдруг Харитон.  — Гляньте: трехцветный! Чтоб мне “Марию-бис” больше не увидеть!..
        Действительно, во главе манифестации, двигавшейся в это время по Крещатику, развевался по ветру бело-сине-красный флаг низверженной Российской империи.
        Манифестанты поравнялись с углом Прорезной улицы, и уже можно было прочесть надписи на их транспарантах: “Доверяем Временному правительству!”, “Да здравствует Временное правительство!” Но на третьем, самом большом, стояло только четыре огромных буквы, выведенных славянской вязью: “Царь!” А дальше развевался ярко-желтый стяг с черным двуглавым орлом — штандарт династии Романовых с надписью: “Хотим конституционной монархии!”
        Данила, Харитон, Флегонт, как и все окружающие, разинули рты от удивления. А по тротуару, опережая манифестантов, надвигалась толпа подозрительных людишек в поддевках и лакированных сапожках с набором, выкрикивая: “Спаси, господи!” и “Ура!”…
        Солдат с петличками авиационной части, стоявший позади Данилы, мрачно произнес:
        — С-с-сукины сыны! За доверием к Временному правительству они, вишь, царя проталкивают! Ничего себе камуфляж: для контрреволюции правительство, значит, временно, а царь — навсегда!
        Когда манифестанты миновали книжный магазин Идзиковского, стало видно, что впереди они несут еще и длинный красный свиток с белыми буквами: “Южно-русский союз русских учащихся”. Теперь можно было разглядеть и состав демонстрантов. Шли гимназисты и реалисты старших классов, ученики “коллегии Павла Галагана” и училищ благотворительных обществ “Царя-освободителя”, “Цесаревича Алексея” и “Принца Ольденбургского”. А позади маршировали с длинными посохами на плечах и в “баден-паулевских” шляпах с широкими полями и “апашках” цвета хаки с трехцветными фестонами на левом плече — подростки в возрасте четырнадцати — пятнадцати лет: организация русских бойскаутов. Среди манифестантов не было никого старше семнадцати — восемнадцати лет.
        Союз русских монархистов, наравне со всеми другими общественными организациями зарегистрированный в Выкорого, расчетливо подготовил эту юношескую монархическую демонстрацию: с детей, дескать, взятки гладки…
        Передние шеренги юных демонстрантов торжественно пели:
        Коль славен наш господь в Сионе…

        А из задних, скаутских рядов волнами накатывался другой напев — и более быстром темпе, призывной и воинственный:
        Славься, славься, наш русский царь.
        Господом данный нам царь-государь,
        Да будет бессмертен твой царский род —
        Да с ним благоденствует русский народ.

        Из подъезда кафе “Семадени” группа офицеров вдруг грянула навстречу: “Боже, царя храни…”
        Со дня революции это было первое в Киеве открытое выступление реакции.

4

        Харитон не мог устоять на месте:
        — Мама родная! Да это ведь те же субчики, которых мы еще в пятнадцатом году колотили!
        — Они!  — стиснул зубы Флегонт.  — Они и шевченковский праздник сорвали и украинские книжные магазины громили…
        — Накостылять бы им еще!  — буркнул Данила.
        В этот миг рядом с хлопцами очутилась девушка в красной кофте, видимо — курсистка из тех дореволюционной закалки курсисток, которые непременно состояли членами землячеств, обязательно посещали все студенческие собрания и вдохновенно распевали песни с разнообразными рифмами к слову “народ”. С нею были молоденький, стриженный наголо студент-коммерсант в выгоревшей фуражке с потрескавшимся козырьком и бородатый “вечный студент” в распахнутой двубортной студенческой тужурке. Других признаков принадлежности к студенческой корпорации бородатый не имел. Он был в высоких сапогах, в военной гимнастерке, с непокрытой головой. Зубы он стиснул так, что желваки ходили под тонкой матовой кожей, обтянувшей скулы, а темные глаза сверкали молниями.
        — Мерзавцы! Ах, какие мерзавцы!  — восклицала девушка.
        Молоденький студент суетился:
        — Товарищи! Нужно немедленно бежать в Косостуд. Собрать студентов. Нет! Лучше — в Совет рабочих депутатов!
        Девушка взглянула на него сердито и пренебрежительно:
        — Косостуд! Да там одни белоподкладочники! В Совет? Да там ведь одни меньшевики! Будьте уверены, что тут не без их благословения! Нужно известить комитет!
        А бородач, сложив ладони рупором, крикнул во всю глотку:
        — Долой монархистов! Долой черную сотню!
        И сразу с противоположного тротуара, от магазина Балабухи, словно в ответ, гаркнул мощный бас:
        — Бей!
        Этот могучий бас-профундо знали в Киеве все. То гремел октавой, с откатом на низах, семинарист недоучка Наркис Введенский — всем известный Нарцисс.
        Тогда закричала и курсистка, да так, что ее звонкий голос перекрыл многоголосое пение:
        — Протестуем! Товарищи, будем протестовать!
        Она схватила за руку Данилу, стоившего рядом с ней, и обратилась к нему, Харитону и Флегонту:
        — Товарищи! Вы, кажется, рабочие? Этого нельзя допустить! Это же контрреволюция! Разве вы не видите?
        А ее возглас уже подхватили кругом:
        — Протестуем! Долой!
        — Бей!  — снова прогремел голос Нарцисса.
        И тогда курсистка мигом вскочила на тележку продавца мороженого, приткнувшуюся к будке с сельтерской водой, и закричала:
        — Товарищи!  — Все большевики, какие тут есть, собирайтесь сюда!
        В эту минуту высокий, стройный гимназист, несший впереди манифестации трехцветное знамя, вышел на площадь перед Думой.
        — Эх!  — выдохнул Харитон и поплевал на ладони.  — Хлопцы! Бей!
        Перепрыгивая сразу через несколько плит тротуара, Харитон выскочил на мостовую. Левой рукой он ухватил знамя, а правой — заехал долговязому гимназисту прямо по лицу.
        И еще несколько человек — солдаты, мастеровые — тоже выбежали на мостовую и врезались в плотные ряды демонстрантов.
        Курсистку кто-то стащил на землю; какая-то дама угрожала ей зонтиком, но спутники-студенты, оттирая толпу, успели втолкнуть девушку в будку с сельтерской водой.
        Шагах в трех оттуда, на фонарном столбе, держась за него одной рукой, появился солдат.
        — Землячк!  — кричал он.  — Солдаты! Рабочие! Честные люди! Не допустим контрреволюции!
        Его дернули за ногу, он сорвался со столба, но тотчас вскочил и выбежал наперерез демонстрантам.
        Данила с Флегонтом были уже возле Харитона. Харитон и долговязый гимназист катались по мостовой в тесных объятиях. Знамя разостлалось по брусчатке. Передняя шеренга демонстрантов уже смешалась, и на помощь поверженному знаменосцу бросилось несколько гимназистов. Но Данила обрушил на гимназистов тяжелые кулаки, а Флегонт действовал ногами — он был неплохим футболистом.
        Крещатик кипел. Над побоищем стоял крик, прохожие поспешно прятались в магазины, другие бросались с тротуара на мостовую, чтобы вмешаться в потасовку.
        Уже не один десяток солдат, рабочих, студентов, да и таких же гимназистов включился в драку с демонстрантами. Те дрогнули и попятились назад. Их догоняли, добавляли им подзатыльников, драли за уши, сбивали фуражки. Тут же очутился и Нарцисс: он с разгона прыгнул на кучу тел и принялся молотить всех подряд, возглашая при этом: “Да здравствует мать-анархия!”
        Но тут подоспели задние шеренги — скауты со своими посохами. Их удары посыпались на головы нападающих. Офицеры, певшие у кафе “Семадени”, тоже двинулись в бой. Они хватали противников за руки и за ноги, раскачивали и швыряли прямо в витрины магазинов. Зазвенели стекла.
        Все еще слышался голос курсистки:
        — Товарищи! Товарищи!..
        Но уже раздалось паническое: “Беги!” — и кое-кто бросился наутек по Крещатику. Первым улепетывал Нарцисс, вопя могучим басом: его здорово хватили палкой по лицу. Несколько дворников в белых фартуках, взявшись за руки, преградили улицу, но Нарцисс рванулся вперед, повалил весь ряд, перепрыгнув через поверженные тела, и помчался к Александровской улице.
        Офицеры и юнкера нападали, скауты молотили палками, успели опомниться и гимназисты, на каждого нападающего бросилось теперь по десятку демонстрантов, они выворачивали им руки и куда-то их тащили.
        Данила, Харитон и Флегонт тоже побежали. Они хотели проскользнуть на Костельную, но оттуда вынырнуло несколько архаровцев в поддевках, и один схватил Данилу за руку. Данила вырвался, оставив “поддевке” свой рукав. Флегонт подскочил сзади, заехал “поддевке” в ухо и вырвал у него рукав Данилы. Харитон догонял их и яростно орал:
        — Ну подождите, сволочи! Мы вам еще покажем! Паразиты!
        Из какого-то подъезда дворник с брандспойтом пустил струю воды. Струя ударила Харитона в бок, oн упал, но сразу вывернулся, вскочил на ноги и мокрый с ног до головы побежал за своими, пообещав дворнику:
        — Я тебя, гад, не в воде утоплю, а в огне спалю!..
        Данила остановился, вернулся и так стукнул дворника по затылку, что тот упал, выронив брандспойт. Вода заструилась по тротуару рокочущим ручейком.
        Все нападавшие были уже обращены в бегство. Бежали к Александровский площади, оттуда в Купеческий или в Царский сад, чтобы укрыться среди деревьев.
        Данила, Харитон и Флегонт карабкались по склону, взбираясь выше и выше. Слышно было, что погоня отстала; зато в чаще парка могла поджидать опасность.
        Демонстранты вновь собирались на площади у пьедестала памятника “царю-освободителю”, разрушенному в февральские дни. Слышались их победные возгласы, а вскоре донеслось и пение. На мотив известного романса из репертуара модной певицы Вяльцевой Белой акации гроздья душистые” они пели в быстром, маршевом темпе:
        Смело мы в бой пойдем за Русь святую,
        И всех жидов побьем мы подчистую…

        На площади появился автомобиль командующего Киевским военным округом; в открытой машине, вытянувшись во весь рост, стоял офицер для особо важных поручений, штабс-капитан Боголепов-Южин.
        В кузове автомобиля сидели еще два офицера, неизменно сопутствовавшие Боголепову-Южину при исполнении ответственных обязанностей: поручики Драгомирецкий и Петров.
        Штабс-капитан обратился с речью к выстроившимся демонстрантам. В голосе штабс-капитана звучали укоризненные нотки, но в глазах сверкали лукавые искорки:
        — Ай-яй-яй, господа! Разве можно? Свобода, революция, а вы… Ай-яй-яй! Позволили какому-то сброду напасть на вас! Ай-яй-яй! Это никуда не годится, господа! А еще считаете себя защитниками монархии — извечной, законной формы правления на Руси. Ай-яй-яй… Но как представитель военной власти в прифронтовой полосе я не могу допустить беспорядков и драк!..
        Будущие защитники извечной формы правления на Руси стояли по команде “смирно”. Им было неловко, что они попали впросак, досадно, что кое у кого появились синяки под глазами, а из носа текла кровь, и они стыдливо отводили глаза.
        Тогда, дабы подбодрить птенцов,  — есть все-таки еще на Руси надежное молодое поколение, которое в нужный час можно будет призвать под винтовку и повести на бой за восстановление империи!  — штабс-капитан Боголепов-Южин закончил так:
        — Поздравляю вас с боевым крещением, молодцы!
        Над шеренгами “молодцов” словно бы пробежала волна, несколько сот юных голосов гаркнуло в ответ:
        — Рады стараться, господин капитан!
        Порядок, таким образом, был восстановлен, и автомобиль двинулся дальше. Поручик Драгомирецкий перегнулся через борт машины и пожурил демонстрантов, которые все еще стояли навытяжку:
        — Мало вы им дали, ребята! Нужно было хорошенько кровь пустить этим большевикам! Эх, вы! Карандаши!..
        Он, видимо, забыл уже, что “карандашом”, то есть гимназистом, был и сам — всего три года тому назад, когда из седьмого класса 5-й печерской гимназии он ушел в 3-ю печерскую школу прапорщиков в погоне за военной славой и желанными Георгиями.
        Поручик Петров был мрачен и молчалив. Единственным чувством, которое он испытывал, глядя на шеренгу гимназистов, было чувство зависти: ему так хотелось бы вернуть блаженное время, когда и он был гимназистом седьмого класса! С какой радостью схватил бы он тетрадки и помчался в гимназию — пускай даже и писать осточертевшие латинские экстемпорале или долбить на память тексты катехизиса! Счастливая, право, была пора…

5

        Данила, Харитон и Флегонт выбрались на вершину горы и остановились за летним павильоном ресторана “Ротца”, из самом гребне Купеческого сада, за которым крутые обрывы спадают к Днепру. Там и сям из кустов показывались другие беглецы — в одиночку и группами.
        “Фартовый синий картуз” Харитон потерял в драке; рыжие вихры его торчали во все стороны, красная рубаха была разорвана сверху донизу. Он тяжело опустился на землю. Его пересохшие губы выговорили лишь три слова, и все три — нецензурные.
        Данила сел рядом с ним. Картуз чудом удержался на его голове; старательно выглаженная Тосей вышитая рубашка тоже была почти невредима, если не считать оторванного рукава. Зато под его левым глазом красовался синяк, а из рассеченной губы сочилась кровь. Грудь Данилы порывисто поднималась, а в гортани так пересохло, что он не мог глотнуть.
        Гимназическая тужурка Флегонта имела жалкий вид: все пять сверкающих пуговиц оторваны, рукава на локтях лопнули, а один разодран до самого плеча. На лбу — кровавый след от скаутской палки. Флегонт сел и протянул Даниле рукав от его рубашки:
        — На!
        — Что, хлопцы?  — бросил им появившийся из кустов солдат, и в его голосе вместе со злостью прозвучал веселый вызов,  — Досталось и вам на орехи?  — и он погрозил кулаком в ту сторону, откуда доносилось пение.  — Вы кто такие будете?
        Ему не ответили, и солдат уселся поодаль.
        Данила наконец глотнул слюну — во время потасовки кто-то душил его, теперь у него распухло горло, и он не говорил, а хрипел:
        — Ну пускай теперь берегутся, сволочи!.. Слышите, хлопцы, завтра же нужно вступать в нашу дружину рабочей самообороны…
        — Дружина! Дружина!  — огрызнулся Харитон.  — Какой от нее толк?! Только и дела, что охраняют киоск с большевистскими газетами! Тоже мне — вояки: пацаны!..
        Он плюнул и начал выжимать облитые дворником штаны.
        Его пренебрежительные слова не были зряшными. До сих пор арсенальская дружина рабочей самообороны в самом деле только охраняла киоск, в котором продавались большевистские газеты и брошюры: каждую ночь юнкера из расположенной по соседству с “Арсеналом” школы прапорщиков пытались перевернуть киоск и уничтожить литературу.
        — На Донетчину нужно возвращаться, вот что!  — буркнул Харитон.  — А то морочимся здесь: то тебе сватовство, то тебе свадьба… Завтра же двинем на шахты! Слышишь?..
        Флегонт хмуро сказал:
        — Монархисты! Великодержавники! Сколько их в нашем Киеве! Украинская столица и пролетарский центр, а дворян, чиновников и всяких аристократов тьма-тьмущая.
        — Самоопределяются!  — фыркнул Харитон.
        — Вот и прекрасно!  — хмуро ответил Флегонт.  — И пускай себе самоопределяются: легче будет разобраться, кого с Украины гнать надо…
        Воспитанный на аполитичности дореволюционной гимназии, свихнувшийся в сумбуре беспредметного протестантизма первых дней Февральской революции, он искренне верил, что революционными являются все те партии, которые революционными себя именуют. Революционным считал он и все украинское, поскольку оно пребывало под суровым запретом царского режима. Он думал так: все революционное — запрещено, все украинское тоже запрещено, следовательно, все украинское — революционно. Впрочем, мыслить таким образом он научился по учебнику формальной логики профессора Челпанова, в соответствии с учебной программой.
        — А ты думаешь, где-нибудь, по-другому?  — скептически спросил Данила,  — Всюду так!
        — У нас, на Донетчине, не так!  — возразил Харитон.  — У нас Климент Ворошилов Красную гвардию организует!..
        — Всюду так,  — упрямо повторил Данила.  — Я в газете читал. Так и будет!  — почти выкрикнул он; горло у него уже отходило. Так будет до тех пор, пока с войной не покончат! Вот фронтовики покажут паразитам, почем гребешки на ярмарке!
        — Верно, браток!  — отозвался солдат и придвинулся поближе.  — Пускай только двинет армия с позиций!.. Закурить имеется?.. Я из Воронежской сто сорок седьмой, на Львовской стоим,  — доверительно сообщил он.  — А сам из Рязанской губернии, из деревни Солотчи. Может, слыхали?..
        Из кустов на бугор вышли девушка и двое студентов. Девушка шла в одних чулках — туфли она держала в руках: каблуки были обломаны начисто. Красная кофточка также была изодрана. Бородатый студент накинул ей на плечи свою тужурку; теперь, без студенческой тужурки, он выглядел совсем как солдат — в сапогах и гимнастерке. Второй студент, щуплый, стриженый, держался за голову — на ней расцветала синяя шишка.
        Хлопцы узнали и студентов и курсистку — ту самую, что выкрикивала там внизу, “протестуем” и “большевики, собирайтесь сюда”.
        Курсистка и студенты уселись в нескольких шагах от хлопцев. Девушка, опершись локтями в колени, положила голову на ладони и застыла, глядя вдаль. Бородатый в гимнастерке тоже сидел неподвижно и молчал. Стриженый студент прикладывал медный пятак к свежей шишке, охлаждал монету, помахивая ею в воздухе, снова прикладывал и говорил, говорил без умолку — возбужденно и страстно. То ли он что-то доказывал, то ли чего-то требовал и для убедительности то и дело взмахивал свободной рукой.
        — Помолчал бы ты, Саша!  — с досадой попросила курсистка.
        Но он все говорил — с той же горячностью.
        За деревьями сада шумел город — жизнь на Крещатике, видно, входила в норму: слышались звонки трамваев, вскрики автомобильных клаксонов, грохот экипажей на мостовой, голоса уличных продавцов. Ближе, в ротонде Купеческого собрания, духовой оркестр заиграл попурри из “малороссийских песен”.
        А стриженый студент, охлаждая свою шишку, все жужжал и жужжал и никак не мог успокоиться.
        — Юрий!  — обернулась курсистка к бородатому.  — Слышишь, Коцюбинский? Вели Саше замолчать. Это просто невыносимо!
        Бородатый студент улыбнулся,  — улыбка на его бледном лице, обрамленном густой, лопаткою, курчавой бородой, была удивительно ласковой, хотя выражение глаз по-прежнему оставалось пронзительным и строгим.
        — Горовиц!  — сказал он мягко, хотя и немного насмешливо.  — Оставьте, вы не на митинге! Хоть сейчас, когда вас так стукнули по голове, осмотритесь хорошенько вокруг: видите, какая здесь красота!
        А впереди, на Заднепровском заречье, и впрямь возникло чудо неповторимой киевской красоты: по горизонту — темные Броварские леса; ближе — среди полей и перелесков — ослепительно белые под солнцем хаты Выгуровщины и Троещины; справа — хмурый Дарницкий бор; слева — марево над Десной. Еще ближе — зеленые рощи за Предмостной слободкой и ажурный контур Цепного моста, голубая протока перед Никольской пустошью, пески вдоль синей полосы старого днепровского русла, тальник за Чертороем. И совсем близко — за желтыми водами днепровского фарватера — тесные улочки Трухановки, заросшие вербами и ивняком, белые ленты пляжей Труханова острова. И над всем — огромный шатер небосвода: синий-синий, пронизанный солнечным светом. Воздух над Киевом казался густым, даже твердым — хоть ножом режь; но в то же время прозрачным, легким и невесомым, словно бы его и вовсе не было. А за Днепром — там, над дальними лугами, полями и лесами — он мерцал, струился и сверкал, как живое серебро; зной летнего полдня прокалил его, и он будто вздрагивал от сдерживаемой жажды и страсти. К Днепру спускались обрывы, поросшие зеленью диких
чащоб и ухоженных парков. Так и чудилось, что эти зеленые волны вот-вот ринутся вниз, затопят берега и даже поглотят могучие днепровские воды.
        Природа волновала, звала в даль и в неизвестность, влекущую и тревожащую; но она и успокаивала — словно вливала новые силы и бодрость.
        — Ну, как у вас?  — спросил Данила у курсистки и студентов. Он уже отдышался и мог глотать, только очень хотелось пить.  — Руки, ноги целые?
        Разговорчивый студент недоуменно взглянул из-под руки: он все еще прикладывал пятак к шишке. Бородатый не шевельнулся. Курсистка повернула лицо, не отрывая его от ладоней.
        — A! Это вы?  — узнала она и слабо усмехнулась.  — Здорово они вас отделали.
        — Вас тоже!  — буркнул Харитон. Курсистка подняла голову и сказала с вызовом:
        — Вы, может, считаете, что это я виновата? Потому что… призывала. Да?.. Что ж, поступайте как считаете нужным…
        Солдат за кустом пробормотал что-то вроде: “Подумаешь, ты призывала! Сами с усами!”
        — Да нет, почему же…  — смутился Данила.
        — Что вы!  — воскликнул Флегонт.  — Наоборот, очень хорошо, что вы, так сказать взяли инициативу в свои руки… Очень хорошо!
        Флегонт покраснел. Не потому, что он устыдился поражения, а потому, что пострадавшая в драке девушка вдруг предстала перед ним в сиянии несказанной красоты. Да, да, он видел ее прекрасной — красивее всех женщин, которые ему до сих пор встречались. И была это не обычная, плотская красота,  — нет, это была красота неземная, вдохновенное воплощение идеала: Жанна д’Арк, Маруся Богуславка, Софья Перовская… В такую красоту нельзя вульгарно влюбиться — перед такой божественной красотой можно только молитвенно преклонить колени. Потому и покраснел Флегонт… И тотчас другой образ возник перед ним — образ студентки Марины Драгомирецкой. И в сравнении этот другой образ несомненно проигрывал. Флегонту совестно было в этом себе признаться; он даже считал такое сравнение бесчестным и, борясь с собою, еще пуще заливался краской.
        Харитон молчал. Он не взглянул ни на курсистку, ни на ее спутников. В нем закипала злость, и он поднялся, бросив товарищам:
        — Пошли, хлопцы, домой, что ли…
        Пока Данила с Флегонтом собирались, Харитон сердито добавил:
        — Пойдем через сады или по оврагам, а то…  — он кивнул на свои лохмотья и на одежду друзей.
        — Так, значит, нет закурить?  — с сожалением констатировал солдат.
        — Нету!  — буркнул Харитон.  — Сами бы закурили, если бы было. Эх!..  — он хотел, верно, добавить еще два — три исчерпывающих слова, но спохватился, что услышит и девушка, и сдержался. Только метнул в ее сторону неприязненный взгляд.
        — Хлопцы!  — окликнула их вдруг девушка.
        Друзья обернулись.
        — Знаете что, хлопцы?  — сказала она.  — Может, вы зашли бы ко мне? Есть о чем поговорить.
        Хлопцы недоуменно переглянулись, не понимая, с чего бы это их, незнакомых, приглашают в гости.
        — А зачем?..  — начал было Данила.
        Девушка усмехнулась:
        — Можем познакомиться официально, если вас удивляет мое приглашение? Это,  — она кивнула на стриженого студента,  — Саша Горовиц, студент второго курса, непревзойденный полемист, но в кулачном споре, как видите, потерпел поражение.  — Это — Юрий Коцюбинский, сын, может, слыхали, известного писателя. Из Сто восьмидесятого петроградского полка. Студенческую тужурку занял у Горовица, чтобы не напороться на комендантский патруль, потому что в Киеве он… не совсем законно. A меня зовут Лия. Фамилия моя Штерн. Фармацевт по профессии и учусь в консерватории. Живу на углу Прорезной и Владимирской, над кафе “Маркиз”, против безногого Шпульки. А вас, я уже слышала, зовут Данила, Харитон и Флегонт… Зайдете?
        — Посмотрим!  — буркнул Харитон и, взяв товарищей за плечи, повернул их на месте.
        Данила оглянулся, но Харитон сердито процедил сквозь зубы:
        — Ну ты, жених, или там супруг! Теперь ты на чужих девчат не очень заглядывайся. Жинке скажу.
        Флегонт тоже оглянулся; потом еще раз. Сердце его учащенно билось. Жанна д’Арк, Маруся Богуславка, Софья Перовская, то есть фармацевт-консерваторка, уже скрылась в зеленых кустах, а он все еще оглядывался и оглядывался.
        Они пошли вдоль обрыва, через Аносовский парк, чтобы в своей изодранной одежде не попадаться людям на глаза.

6

        А город оставался за ними — такой же, каким он был прежде.
        И по Крещатику снова шли манифестации. Прошла колонна, состоявшая из одних женщин. На большинстве заводов нынче проходили забастовки, и меньшевистские заправилы Совета рабочих депутатов побаивались, что забастовщики выйдут на демонстрацию. Забастовки, и правда, проводились под экономическими лозунгами: увеличение зарплаты в связи с дороговизной, восьмичасовой рабочий день, социальное страхование. Но ведь большевики норовили использовать любой массовый акт и могли подбросить к мирным экономическим требованиям что-нибудь вроде “Долой войну!” или “Власть — Советам!”. Вот почему жены рабочих вышли сегодня демонстрировать самостоятельно. Они шли с плакатом: “Требуем увеличения хлебного пайка!” Второй плакат несла группа солдаток: “Третий месяц мы не получаем пособия за наших мужей, которые проливают свою кровь на фронте”.
        В первых рядах колонны широким солдатским шагом маршировала Марфа Колиберда — высокая, могучей комплекции женщина: двое ребятишек были у нее на руках; остальные четверо держались за юбку. Из-под широких черных бровей Марфа грозно поглядывала на праздничную, веселую толпу.
        Женщины прошли по Александровской к царскому дворцу, в котором разместился Совет рабочих депутатов и другие общественные организации города.
        Следом за женской демонстрацией двигался отряд милиционеров: могло статься, что жены забастовщиков и солдатки начнут бить бемское стекло в окнах Совета или Выкорого…
        Потом с Фундуклеевской вышла еще колонна, и при виде ее Крещатик замер. Застыли люди на тротуарах. Торговцы перестали зазывать покупателей; автомобили подрулили к стоянкам; извозчики придержали лошадей; остановились трамваи.
        По улице, запрудив всю мостовую и протянувшись почти на квартал, двигалась лавина людей.
        Но что это были за люди!
        Впереди на маленьких самодельных платформочках ехали безногие, отталкиваясь короткими костылями. Была их добрая сотня. За ними, высоко закинув головы назад, вытянув руки вперед и положив их на плечи впереди идущим, шагали слепцы. За незрячими — кто на костылях, кто с палкой — тянулись калеки — еще несколько сот человек. Все были в солдатских гимнастерках и солдатских фуражках, на груди у многих побрякивали медали и георгиевские кресты.
        Это шли инвалиды войны из киевских госпиталей. Во главе демонстрации двое безногих везли на своих колясках плакат, зажав древко меж колен: “Мы воевали за веру, царя и отечество”.
        А за ними двое других, у которых война не отняла ни рук, ни ног, но скорчила “пляской святого Витта” после контузии позвоночника, несли большой транспарант; древки качались в их трясущихся непрерывно руках, и полотнище вздрагивало и колыхалось над головами колонны. На транспаранте было написано:
        “Если Временное правительство за войну,  — долой Временное правительство!”
        “Если Учредительное собрание будет за войну,  — нам не нужно Учредительного собрания!”
        На обратной стороне транспаранта надпись призывала:
        “Не давайте денег на войну!”

        ДОБРЫЙ ПУТЬ

1

        Собрание киевских большевиков проходило, как всегда, бурно.
        И снова спорили Андрей Иванов с Юрием Пятаковым.
        За Ивановым стояли большевики из союза металлистов, из 3-го авиапарка и союза портных — самых многочисленных организаций народа. Пятакова поддерживал почти весь городской комитет.
        — Этому не бывать!  — по обыкновению категорически заявлял Пятаков.
        — Но так должно быть!  — настаивал Иванов.  — Этим мы обеспечим переход от революции буржуазно-демократической ко второму этапу — к революции социалистической.
        Они стояли друг против друга: Иванов — на трибуне, он получил слово и произносил речь; Пятаков — за столом президиума, он председательствовал на собрании. Иванов, ухватившись обеими руками за борт кафедры, подался вперед, словно готовясь к прыжку. Пятаков тоже опирался обеими руками о край стола и тоже наклонился вперед, точно хотел опередить противника и прыгнуть первым.
        В аудитории Высших женских медицинских курсов, приспособленной теперь под клуб печерских большевиков, было людно: сидели по двое на одном стуле, теснились на подоконниках. Зал гудел и шумел: одни поддерживали оратора, другие разделяли позицию председательствующего. Больше всех суетился и кричал Василий Назарович Боженко, уже несколько раз он подбегал к столу президиума, требуя слова.
        Гам становился нестерпимым, и Пятаков не выпускал из рук колокольчика. От Василия Боженко он сердито отмахивался.
        Речь шла о вооружении киевских пролетариев.
        Иванов отстаивал одобренный Центральным Комитетом ленинский тезис о вооружении рабочих и крестьян и о создании всенародной милиции, ибо только вооружение масс могло гарантировать уничтожение старорежимного аппарата насилия и обеспечить переход власти в руки трудящихся.
        Пятаков высмеивал эту идею и бросал Иванову саркастические реплики. Оружия, мол, не хватает и для армии на фронте — где же его взять для миллионов рабочих и крестьян? И не приведет ли, дескать, вооружение к тому, что эсдеки пойдут войной на эсеров, эсеры — на бундовцев, анархисты начнут колошматить всех и вся? А наши “мужички” и вообще-то не умеют обращаться с винтовой или пулеметом…
        В зале раздались возмущенные возгласы.
        — Десять миллионов крестьян гниют в окопах, они еще и вас научат, как обращаться с оружием!  — ожесточенно кричал молодой человек в солдатской форме, но без погон.  — И это хамство — обзывать их по-барски “мужичками”!
        Эти был брат Юрия Пятакова — Леонид. Несмотря на диплом Политехникума, его призвали в армию рядовым, как политически неблагонадежного. Теперь он возвратился с фронта, демобилизованный по болезни. В партийных дискуссиях он занимал позицию, диаметрально противоположную позиции брата. И характером братья были непохожи: Юрий — осмотрителен и осторожен, Леонид — вспыльчив и горяч.
        Боженко, взъерошив бороду и размахивая кулаками, уже в который раз порывался пройти к трибуне:
        — Прощу слова!.. Дайте мне слово!.. Я скажу!..
        Но председательствующий отмахивался: оратор еще не кончил.
        Пересилив шум, Иванов заговорил совершенно спокойно.
        — Народу,  — сказал он,  — вовсе не нужно столько оружия, чтобы у каждого оно постоянно было при себе, но обращаться с оружием должны научиться все. Оружие надо распределить по заводам, a в селах — по Советам, небольшими комплектами. Один день в неделю для военного обучения — этого хватит, чтобы за два-три месяца сделать боеспособными всех пролетариев и беднейших крестьян.
        — Верно!  — сразу откликнулся Боженко.  — Это и я хотел сказать. Отказываюсь от слова.
        На эти слова зал откликнулся одобрительным шумом, и Пятаков напрасно звонил в колокольчик.
        Особенно шумела небольшая группа большевиков-студентов. Кроме Лии Штерн и Леонида Пятакова в нее входили еще Лаврентий Картвелишвили, Ян Гамарник, Довнар-Запольский, а также Виталий Примаков. Примаков, правда, студентом не был, так как попал в ссылку еще из шестого класса черниговской гимназии. Но, вернувшись в прошлом месяце из Сибири, он сразу принялся готовиться к эстернату на аттестат зрелости и уже приобрел себе новенькую студенческую фуражку. Пламенный оратор, он работал постоянным агитатором при городском комитете.
        Студенты сидели тесным кружком — кроме Горовицa, находившегося в президиуме,  — и на все реагировали громче, чем следовало бы, с шумным мальчишеским задором.
        — Го-ло-со-вать — скандировали они, притопывая ногами.
        Кружка студентов держался и Владимир Затонский — преподаватель химии в Политехникуме. Он сам окончил тот же Политехникум незадолго до войны и не отошел еще от студенческой корпорации. Как многие студенты, Затонский носил бороду,  — борода у него росла густая, до самых глаз; одет он был в военную форму: мобилизованный в армию, Затонский служил в инженерной части Киевского округа.
        Навести порядок Пятакову так и не удалось — с раздражением он отшвырнул колокольчик. Но шум оборвала женщина, сидевшая с ним рядом, в президиуме, одетая в английскую кофточку с высоким воротником и мужским галстуком. Это была Евгения Богдановна Бош, лидер киевских социал-демократов еще с довоенного подполья; недавно она одновременно с Пятаковым возвратилась из эмиграции. Киевские большевики избрали ее руководителем областной партийной организации.
        — Товарищи!  — гневно крикнула Бош.  — Призываю вас к порядку!..
        Пятаков воспользовался минутой тишины:
        — Ты кончил, товарищ Иванов?
        — Теперь мое слово!  — снова подбежал к трибуне Боженко.  — Я уже давно записался! Моя очередь!
        — Я еще не закончил,  — сказал Иванов.  — Сядь, пожалуйста, Василий Назарович!
        Возмущенно пожимая плечами, Боженко вернулся на место.
        — В таком случае поторопись, товарищ Иванов. Ораторов записалось много, а время — позднее. Дело нe в том, есть ли патроны, а в том: нужно ли вообще вооружать народ?..
        — Нужно!  — крикнул Примаков.
        — Нужно — нужно — нужно!  — проскандировали студенты.
        Но Пятаков все же закончил свою мысль:
        — Революция развивается мирным путем. Мы призываем кончать войну, а сами возьмем меч в руки?.. Это опасный эксперимент, он только напугает обывателя и отвратит от нас симпатии демократических групп.
        — Обывателя не мешает и припугнуть!  — снова с места возразил Примаков.  — А если отшатнутся меньшевики и кадеты — то и слава богу! Тогда и вы перестанете талдычить о едином фронте с ними!..
        — Преждевременно!  — выкрикнул Пятаков.
        Он застегнул пиджак на все пуговицы, хотя в зале было нестерпимо душно, и поправил пенсне на носу.
        — В нашей стране еще не завершена революция буржуазная. К социалистической революции страна не готова. Пролетариата у нас мало, да и тот слаб, раздроблен на несколько партий. Консолидация и международная солидарность пролетариев всех стран — вот наша задача. А без привлечения сил буржуазии мы сегодня еще не сумеем руководить промышленностью. Особенно сейчас, во время войны и военной разрухи…
        Он продолжал бы говорить, но с каждой его фразой шум в зале усиливался. Леонид Пятаков кричал: “Оппортунизм! Солдат Королевич: “Меньшевистские теории!” Примаков перекрывал всех: “Мало вам Ленин всыпал на Апрельской конференции!..”
        Лаврентий Картвелишвили с места держал целую речь:
        — Я предлагаю перенести обсуждение на заводы, прямо на собрания рабочих! Пусть пролетариат поведет нас за собой, если мы, партия пролетариата, не умеем пойти в авангарде! Пролетариат за вооружение — в этом можете быть уверены!
        Владимир Затонский протискивался к президиуму с листком бумаги в руках:
        — Вот резолюция! Я набросал проект! Мы требуем осуществления решений Центрального Комитета!
        Тут и Бош уже не могла навести порядок, хотя она поднялась и что-то страстно кричала взбудораженной аудитории.
        Пятаков был главой организации — крупный партийный деятель старой закалки. Бош тоже пользовалась общим уважением: ее революционные заслуги были всем известны. Авторитет обоих в организации был бесспорен. Да и пути социалистической революции в России только-только начинались — еще неизвестно было, что готовит пролетарскому движению завтрашний или послезавтрашний день. Но молодой задор юных большевиков, которые только что пришли на смену поколениям революционеров, погибших на виселицах и в царских тюрьмах, их беззаветная готовность, если потребуется, отдать и свою жизнь за революцию, за ее взлелеянную в мечтах победу,  — были все же сильнее, чем преклонение перед боевыми заслугами старших товарищей. И молодежь протестовала. Она была нетерпелива и непримирима: кто выступает против битвы, тот следовательно, против самой революции!
        Шум на скамейках, где теснилась молодежь, не прекращался.
        Пятаков добавил еще:
        — Социалистическая революция в одной стране невозможна! Для нее придет пора, только тогда, когда вспыхнет восстание во всей Европе.

2

        Пока в зале не унимался шум, Иванов хмуро наблюдал за Пятаковым.
        Почти три месяца живет Пятаков в Киеве, возвратившись из эмиграции,  — и на десятках партийных собраний, заседаний, совещаний буквально ни единого раза не сошлись они с Пятаковым во взглядах ни по одному вопросу.
        Вспомнить хотя бы дискуссию об Апрельских ленинских тезисах.
        Ленин призывал к братанию на фронте, как к действенному средству против войны: трудящиеся всех воюющих стран, одетые в солдатские шинели, должны вместе выступить против своих империалистических правительств.
        A Пятаков разглагольствует, что братание — утопия, а к тому же — и анархия!
        Ленин говорит о руководящей роли пролетариата в революции.
        А Пятаков доказывает, что крестьяне не пойдут за пролетариатом.
        Ленин выдвигает идею власти Советов.
        А Пятаков: диктатура пролетариата сейчас невозможна.
        Ленин предлагает не доверять Временному правительству, которое продолжает политику империалистической войны, тянет с конфискацией помещичьих земель и зажимает рабочие организации, потому что состоит из министров-капиталистов и соглашателей из мелкобуржуазных партий, пошедших на союз с буржуазией.
        А Пятаков: трудящиеся еще не в состоянии утвердить свою власть; поэтому надо поддерживать Временное правительство, внося лишь коррективы в его деятельность. Свержение правительства равносильно захвату власти, a это, мол, противоречит мирному развитию революции, которое отстаивает сейчас партия.
        Наконец, Ленин провозглашает марксистский принцип самоопределения наций, доказывая, что только право свободного отделения может привести нации бывшей Российской империи к свободному, не вынужденному, а значит, и наиболее крепкому интернациональному единению в борьбе за социализм.
        А Пятаков толкует о каком-то надуманном “слиянии” наций — во имя торжества идей интернационализма; уверяет, что освободительное национальное движение уже сыграло якобы свою революционную роль еще во времена буржуазных революций против феодализма, а ныне, в условиях империализма, может играть только роль контрреволюционную, ибо действует, мол, лишь на руку национальной буржуазии.
        Но ведь каждому, даже не теоретику марксизма, ясно, что в условиях бывшей Российской империи, где многие нации были угнетены царским империалистическим режимом, позиция Пятакова фактически продолжает царскую великодержавную политику, утверждая превосходство великороссов над остальными нациями, и, таким образом,  — провоцирует национальную рознь, восстанавливает все нации против великороссов, толкает людей, стремящихся к национальному освобождению, под знамена буржуазии, подрывает пролетарскую интернациональную солидарность.
        Используя свой авторитет руководителя организации, Пятаков сумел добиться того, что в Киеве почти до самой Апрельской конференции “повисли в воздухе” ленинские тезисы. Когда киевские большевики начали их горячо обсуждать, явно поддерживая ленинскую позицию, Пятаков, чтобы спасти свой престиж, хитро организовал позорную историю с Петровым-Савельевым.
        Металлист Петров-Савельев, закаленный большевик, который после разгрома подпольной киевской большевистской организации осенью 1916 года сохранил ее остатки в трудном подполье, в первые дни революции возглавил переход к легальным формам работы,  — горячо отстаивал тезисы Ленина. Савельев вместе с Пятаковым, сменившим его на посту руководителя организации, и был избран делегатом на Всероссийскую апрельскую конференцию большевиков в Петрограде. Тогда Пятаков, ссылаясь на то, что Савельев якобы нарушил партийный закон демократического централизма, выступив против принятой уже киевским комитетом “платформы”, предложил отобрать у него делегатский мандат. Это Пятакову удалось провести, и на конференцию вместо Савельева послали Евгению Бош.
        Всероссийская конференция приняла ленинские тезисы как программу дальнейшей деятельности партии, а Пятакову справедливо досталось за соглашательскую позицию. Ленин, выступая по национальному вопросу, разгромил Пятакова перед лицом всей партии.
        И все же Пятаков не утихомирился. Вернувшись в Киев, он продолжает выступать против Центрального Комитета.
        Вот хоть бы сегодня. Ведь не сам же Иванов с киевскими металлистами, авиаторами и портными выдвинул идею вооружения пролетариата. Выдвигает эту идею как насущную необходимость для защиты интересов революции Центральный Комитет. И Ленин выступил в “Правде” со специальной статьей по этому поводу…
        Возмущение и гнев овладели Ивановым, нарастая с каждой репликой зала. Но Иванов сдержал себя. И когда смог продолжать, ответил Пятакову спокойно:
        — Не только западноевропейский пролетариат делает мировую социалистическую революцию и не только от него зависит судьба революции в России. Мы, коммунисты…
        — Большевики!  — крикнул Пятаков…  — Мы — большевики!
        — Мы, большевики, коммунисты…  — начал снова Иванов.
        Но Пятаков опять раздраженно перебил:
        — Я поправляю тебя, товарищ Иванов! К твоему сведению: наша партия именует себя “Российская социал-демократическая рабочая партия”, в скобках — “большевиков”.
        Это был еще один пункт расхождения Пятакова с Лениным. Ленин, идя за Марксом, предлагал переименовать партию в “Коммунистическую”, чтобы решительно отмежеваться от меньшевиков, тоже “социал-демократов”. Пятаков же в дискуссиях доказывал, что рвать с меньшевиками не следует, а слово “коммунист” будет в обывательских кругах ассоциироваться с “анархистами-коммунистами” и только запугает их.
        И вдруг Иванов не выдержал. Обернувшись прямо к Пятакову, он спросил с нескрываемым вызовом:
        — Слушай, Пятаков! Ты не хочешь называться коммунистом. Это твое дело. Но в таком случае я не понимаю, почему ты считаешь себя большевиком?
        — Не отвечай ему, товарищ Юрий!  — крикнула Бош.  — Это хулиганство!
        Верно: это было оскорбление, а говорят, что на оскорбление, чтобы не уронить своего достоинства, лучше не отвечать.
        Но Пятаков все же ответил: это он, очевидно, счел тоже проявлением достоинства — старшего перед младшим.
        Тон его ответа был тоном глубоко обиженного, однако снисходительного человека: отечески-укоризненный тон.
        — Потому, товарищ Иванов, что участвовал в создании партии и принимал ее первую программу.
        — Ленин сказал про таких, как ты,  — крикнул Леонид Пятаков, что они — “старый архив”!
        Но Пятаков не обратил внимания на выкрик брата.
        — Потому еще, товарищ Иванов, что выстрадал свою партийную принадлежность в ссылках и в эмиграции…
        — Меньшевики и эсеры тоже сидели в тюрьмах и были в эмиграции,  — Закричал Боженко.
        Но Пятаков пропустил мимо ушей слова Боженко, который и членом партии стал уже после того, как самодержавие было свергнуто, а тюрьмы разгромлены, и не было никакой нужды ломать свою жизнь и бежать в эмиграцию, покидая родную страну.
        — А тебе, товарищ Иванов, я прощаю это оскорбление лишь потому, что партийный стаж у тебя в три раза меньше, и я пока верю, что дальнейшее пребывание в партии может сделать из тебя дисциплинированного социал-демократа. Инцидент считаю исчерпанным.
        И Пятаков скромно потупил взор.
        Зал притих. Людям стало неловко. Людям всегда неловко, когда при них обижают другого человека — старшего по возрасту, с большим жизненным опытом и, особенно, если человек этот, получив оскорбление, не лезет сгоряча на стенку, а держит себя вот так — со скромным достоинством.
        Впрочем, смешался и сам Иванов. Он обвел взглядом аудиторию. Товарищи отводили глаза. В самом деле — разве так можно? Все же Пятаков — участник нелегальных партийных съездов, которые собирались за границей и на которые съезжались выдающиеся деятели и теоретики революционного движении. Прошел даже слух, что на очередном съезде через какой-нибудь месяц кандидатура Юрия Пятакова будет выдвинута в Центральный Комитет…
        Товарищи в зале отводили глаза. Рядом стоял набычившись Василий Боженко, вот-вот схватит графин и запустит в Пятакова. Но Василек — буйная голова, всего каких-нибудь три месяца в партии, а образования-то всего — церковноприходская школа: никак не теоретик марксизма… Немногим лучше и он сам, Иванов. В партии он, правда, уже четвертый год, но из них три года — вши в окопах, станок в “Арсенале”. Разве это образовательный ценз? Стачки, аресты, тюрьма… Где ему приобрести нужную закалку для споров, дебатов, дискуссий?..
        Эх, был бы здесь Савельев-Петров или хотя бы Иван Федорович Смирнов! У того бы нашлось словцо! Тот сумел бы попасть Пятакову не в бровь, а в глаз! В сибирской тайге Смирнов зубы съел на дискуссиях с народниками, меньшевиками, эсерами и польскими социалистами, не было теперь в Киеве диспута, на котором большевик Смирнов не одержал бы верх над меньшевистскими талмудистами и оппортунистической казуистикой разных “оборонцев”, “демократов-оборонцев”, или “революционных оборонцев”.
        И Иван Федорович Смирнов — Иванову это было доподлинно известно — был в курсе дискуссии между Лениным и Пятаковым, о которой партийная молодежь знала лишь понаслышке,  — дискуссии давней, завязавшейся еще в эмиграции, в пятнадцатом году; уже тогда Пятаков выступил с Бухариным против ленинского тезиса о праве наций на самоопределение, а вместе с Троцким доказывал, будто бы революция возможна только в мировом масштабе, в одной же стране — невозможна.
        Иванов еще раз окинул взглядом ряды: не подоспел ли, часом, Смирнов?
        В постоянной перепалке с Пятаковым Смирнов одерживал верх не только благодаря своей теоретической подкованности, но из-за своей нетерпимости именно к Пятакову. Коренной киевлянин, как и Пятаков, Смирнов не мог примириться с тем, что для партийных дискуссий тот избрал псевдоним “Киевский”, тем caмым как бы присвоив себе право говорить от имени всех киевских большевиков. Поэтому Пятаков и “платформу” свою именовал теперь “киевской”. А она вовсе не отражала мнения киевских большевиков, будучи лишь новым проявлением старых оппозиционных взглядов “карикатурного”, как сказал тогда в полемике Ленин, марксиста “Киевского”. Ленинскими словами — “карикатурой на марксизм” — обычно и обзывал Смирнов Пятакова, выступая против него на партийных собраниях.
        Да на беду Смирнова в зале не было. Что случились? Еще не бывало такого, чтобы Смирнов не пришел, когда собирались все большевики.
        Иванов грустно опустил голову и сказал:
        — Что ж… я кончил.
        Он отступил на шаг от кафедры, по солдатской привычке оправил гимнастерку, одернул ее сзади под пояс, подтянулся весь по-военному и сошел с трибуны.
        — Слово предоставляется…  — начал было Пятаков, но место на трибуне уже занял нетерпеливый Боженко.
        — Товарищи!  — закричал Боженко, размахивая кулаком.  — Полностью поддерживаю предложение предыдущего оратора, моего дружка Андрюши Иванова. И вот вам пример в защиту предложения: поручили мне создать в железнодорожном депо группу рабочей самообороны, я ее и создал, хотя опять-таки никто не хотел давать оружия, и пришлось добывать его самим, и вот каким, расскажу вам, способом…
        — Боженко!  — мягко прервал Пятаков.  — Нам кажется, что ни к чему затягивать ненужную дискуссию… Ты выскажись о…
        — Позвольте!  — вскипел Боженко.  — Ты мне рта не затыкай! Я перед партией стою: о чем хочу, о том и скажу!..
        Пятаков поднял руку:
        — Вопрос ясен и…
        Но тут его прервала с места Бош:
        — Нет, товарищ Юрий, ты подожди! Вопрос, как видно, еще не совсем ясен. Я тоже настаиваю на дальнейшем обсуждении.
        — Как не ясен?  — вскипел Пятаков.  — Ведь нам ясно, что вооружение сейчас неуместно.
        — Нет, не ясно,  — ответила Бош,  — раз это не ясно значительной части товарищей… Что касается меня,  — закончила она,  — то мне кажется, что создать народную милицию, как говорит товарищ Ленин, сейчас как раз пришло время…
        Это была вторая бомба — и в зале снова зашумели. Бош считалась единомышленницей Пятакова еще со времен эмиграции, и против некоторых положений в ленинских тезисах она выступала с неменьшим пылом, чем Пятаков. Выходит, она в самом деле изменила позицию после Апрельской конференции, когда заявила, что Ленин ее переубедил и что она отказывается от прежних возражений?
        — Браво, Богдановна,  — закричали в зале.  — Слово — Бош! Требуем слова для Бош! Просим Бош на трибуну!..
        Боженко, который только что размахивал на трибуне руками, требуя тишины, чтобы продолжать речь,  — теперь ринулся к столу президиума, схватил Бош за руку и потащил ее на трибуну.
        Иванов облегченно вздохнул и снова стал оглядывать зал: не появился ли тем временем на подмогу Смирнов?
        Нет, Смирнова все не было.

3

        А Смирнов не мог быть сейчас на собрании, как он ни стремился туда, как ни рвался.
        Время шло, а он все не мог выйти из помещения, куда попал еще утром. Он сидел на полу посреди комнаты, среди какого-то хлама, весь осыпанный битым стеклом. И стоило ему попробовать приподняться выше, чем на метр, от пола, как сразу же в одно из окон влетал камень — и счастье, если этот камень не попадал прямо в него. Смирнов был один в разгромленной комнате и находился там в жестокой осаде…
        Иван Федорович Смирнов, или — по старой подпольной кличке — “Ваня-маленький”, считался уже старым большевиком, хотя ему не исполнилось еще и тридцати. Киевский портной, он в первые же дни войны попал на каторгу, а возвратившись теперь в родной город, стал председателем союза портных; для киевских швей, портных и модисток не было большего авторитета, чем Ваня-маленький, Иван Федорович, товарищ Смирнов. Стихией Ивана Федоровича были стачки, и он чувствовал себя в этой стихии как рыба в воде. Ведь надо еще было уравнять женщин и мужчин в оплате труда, добиться повышения заработной платы в связи с дороговизной, драться, чтобы страховые кассы неуклонно взимали обязательные отчисления с предпринимательских прибылей — и еще многого надо было добиваться. А добиться всего этого можно было только стачками, а из Смирнова выработался большой мастак стачечного дела.
        Старый арсенальный слесарь Иван Брыль, неизменный компаньон Вани-маленького на рыбалках,  — а Смирнов все свободные минут проводил с удочкой на собственной “сиже” близ Аскольдовой могилы,  — однажды, когда Ваня-маленький ловко подсек леща фунтов на пять, сказал, дивясь умению и проворству приятеля:
        — Ну и ловкий же ты и скорый, Иван, удивляюсь я тебе, право! Как та ласточка — сюда-туда: к гнездышку птенцам в клювики кузнечика положит и опять за новой комашкой — порх! Поверишь, сидел я раз под гнездом, что к моей стрехе прилепилось, и начал считать — чуть не очумел! Сто двадцать два раза прилетала ласточка к птенцам, пока моя Меланья завтракать позвала, за какой-нибудь час! Разрази меня гром, правда! Вот так и ты. Ласточка ты, ей-право ласточка!
        — Гм!  — только гмыкнул в ответ Ваня-маленький.  — Ласточка, говоришь?  — И он поднял левую бровь, как бывало всегда, когда что-либо наводило его на размышления.  — Что ж, ласточка это неплохо! Ласточка… Ласточкин — недурной псевдоним для легального житья во времена подполья. Крестным отцом будешь. Зови Максима, опрокинем по маленькой по такому случаю…
        Но у предпринимателей тоже были свои меры против стачечников: они закрывали предприятия, а людей выбрасывали на улицу. А что делать с массой голодных безработных?
        Смирнов доказал большевистскому комитету, что ответственность за судьбу безработных обязаны принять на себя большевики. И добился, чтобы дело поручили именно ему.
        Он принялся организовывать в городе артельные мастерские — с коллективной ответственностью выборного правления. На Шулявке начала работать артельная пекарня. На Подоле появилась артель кондитеров, изготовлявшая из сахара монпансье. В центре открылась кооперативная типография. Однако больше всего безработных оставалось среди женщин. И Смирнов надумал организовать на Демиевке большую — на полторы тысячи работниц — артельную мастерскую, которая принимала бы заказы на пошивку военного обмундирования от союза земств и городов.
        Сегодня утром эта мастерская и должна была открыться. Открытие началось в торжественной обстановке. Хор швейниц спел “Вышли мы все из народа”, а затем Смирнов произнес речь об артельном деле, кооперации, коллективизме и о том, как велико их значение для создания социалистических форм производственных отношений и для воспитания коммунистических взаимоотношений между людьми. “Да здравствует социалистический коллективизм, да здравствует социалистическая революция!” — закончил он свою речь.
        Демиевские безработные швейницы, обрадованные полученной работой, поддержали призыв взволнованного оратора дружными аплодисментами.
        Но тут все и началось.
        В окно ударил первый камень. Он угодил в самую крестовину рамы — посыпались стекла изо всех оконниц. Испуганные женщины с криком бросились наутек, а Смирнов сел на пол, потому что за первым камнем полетел второй и третий — и одно за другим вылетели все десять окон оборудованного под мастерскую сарая.
        После первого же камня Смирнов понял, чья это работа. Собрав два десятка архаровцев, выставив им пару ведер самогонки, предприниматели учинили погром новому конкуренту.
        Иван Федорович сидел на полу и, хотя оптимистический характер не позволял ему отчаиваться, напряженно размышлял над тем, как бы поскорее выбраться из беды. Надо было спешить: вот-вот начнется партийное собрание, а никогда еще не случалось ему по какой бы то ни было причине уклониться от какой бы то ни было партийной обязанности.
        Сперва, однако, мысль его начала работать не над тем, как спастись самому, а над тем, как избавиться на будущее от подобных досадных эксцессов.
        Иван Федорович решил, что нужно поскорее создать при артели группу самообороны — из самих же работниц. Женщины тоже должны уметь обращаться с оружием: во времена Парижской коммуны и не такое бывало!
        И сразу же, с присущей ему способностью не только анализировать, но и обобщать, Иван Федорович сделал вывод, что группы самообороны необходимо создать вообще на всех предприятиях — больших и малых. И таким образом, убить двух зайцев: уберечься от погромщиков и вооружить пролетариат на случай возможных контрреволюционных путчей. А без таких путчей, конечно, не обойдется; опыт той же Парижской коммуны — лучший тому пример.
        А ведь как раз сегодня этот вопрос — ленинская идея всеобщего вооружения пролетариата — и должен обсуждаться на сегодняшнем партийном собрании! Ай-яй-яй! Надо поскорее бежать на Собачью тропу!
        И Смирнов вскочил, чтобы бежать сразу, но едва он поднялся настолько, что его можно было увидеть через выбитое окно,  — здоровенный камень стукнулся об стену чуть повыше его головы, а увесистое полено больно ударило по руке.
        Иван Федорович снова сел на пол, на битое стекло.
        — Интересно!  — сказал он.  — Очень интересное положение: хуже губернаторского!
        Он встал на четвереньки и ползком, чтобы никто его не заметил,  — осторожно двинулся к черному ходу, на Голосеевскую сторону: оттуда можно проскочить овражком на улицу с таким славным, романтическим, благожелательным названием “Добрый путь”…

4

        Партийное собрание тем временем заканчивалось.
        Председательствующий Пятаков уже набросал проект резолюции. Выступление Бош несколько осложнило положение: ее призыв начать вооружаться поддержали многие солидные товарищи. Однако большинство членов комитета присоединилось к Пятакову: еще не время — можно спровоцировать разгром слабых большевистских организаций монархической контрреволюцией. Металлисты, авиаторы, портные, молодежь голосовали против, но оказались все же в меньшинстве… Теперь, во главе с Ивановым и Примаковым, они добивались хотя бы поправки: большим заводам, где группы самообороны уже созданы, следует расширять их; если и не осуществлять пока практически вооружение в широком масштабе, то в принципе не возражать против него. Боженко формулировал эту поправку иначе: в принципе пусть и не одобрять, но практически… осуществлять… Он тут же договорился с солдатом Королевичем, что авиаторы выделят десятка два инструкторов.
        Иванов не выдержал и вскочил с места:
        — Товарищи!  — крикнул он.  — Неужели вы забыли, что в Киеве свыше двадцати тысяч вооруженных солдат, а контрреволюционный “Союз офицеров Юго-западного фронта” куда сильнее, чем Совет военных депутатов, которым к тому же руководит эсер, офицер Григорьев!
        — Товарищ Иванов!  — оборвал его Пятаков с подчеркнутой мягкостью и отеческим упреком в голосе.  — Резолюция ведь одобрена. Теперь вносим только поправки…
        Однако Иванов не унялся.
        — Центральная рада тоже имеет свой полк Богдана Хмельницкого в три тысячи штыков, да еще две украинизированные школы прапорщиков — две тысячи юнкеров, да военный клуб имени гетмана Полуботько из кадровых офицеров! А у Совета рабочих депутатов нет никаких вооруженных сил…
        — Иванов!  — прикрикнул Пятаков уже не миролюбиво, а угрожающе.  — Тебе хорошо известно, что мы давно уже записали в резолюцию, что осуждаем действия украинских сепаратистов.
        — Плевать они хотели на твое осуждение!  — вскочил Боженко.  — Знаешь, что они сделают с твоей резолюцией?..
        — Резолюциями революции не сделаешь!  — закричал Леонид Пятаков.
        — А эта резолюция на руку контрреволюции!  — подхватил Примаков.
        — Мало осудить, надо действовать!  — крикнул Картвелишвили.
        — Мы должны отрывать народ от антинародных образований, претендующих осуществить безраздельную власть в стране!  — присоединил свой голос и Затонский.
        — Войскам Штаба и Центральной рады пролетариат должен противопоставить свою вооруженную силу!  — закричал солдат Королевич.
        Аудитория одобрительно загудела: протесты против позиции Пятакова приобретали все большее количество сторонников и явно выражали настроение большинства собрания.
        Лия Штерн тоже поднялась с места:
        — Только вчера мы говорили с Юрием Коцюбинским, членом петроградской организации: в Петрограде, на Выборгской, создается Красная гвардия! Товарищ Коцюбинский очень рекомендовал перенять опыт петроградцев…
        Пятаков стукнул кулаком по столу так, что даже колокольчик подпрыгнул и звякнул.
        — Штерн! Примаков! Картвелишвили! Королевич! Пятаков! Призываю вас к порядку! А ты, Боженко, брось свою похабщину! Вы все — еще молодые члены партии, и вам прежде всего нужно поучиться партийной дисциплине! А мнение какого-то там Коцюбинского для нас не имеет значения: он не член нашей оргаииции.
        — Слушай!  — наклонился к Ивану Картвелишвили.  — Да он же держиморда!
        — Итак, резолюция принята со всеми поправками!  — заявил Пятаков.  — Объявляю собрание закрытым.
        Стали расходиться.
        Шумно повалили большевики из душной аудитории. Несколько часов речей и прений утомили их.
        Выходили группами и в одиночку — кто молча, кто споря и договаривая невысказанную мысль. Отмалчивались больше “старички” по возрасту, но “молодежь” по партийному стажу. Единомыслие с комитетом они считали проявлением партийной дисциплины, однако сегодня встревожились и они. Пятаков был для них непререкаемым авторитетом и человеком с немалыми партийными заслугами. Но, идя в партию, они представляли себе, что партия — это союз единомышленников и во всем равных между собою товарищей, старших или младших. А получалось вроде не так: и мнения разные и руководитель будто администратор какой-то, вроде директора на заводе.
        Молодежь — и по возрасту и по партийному стажу — возмущалась открыто, не пряча своих “еретических” мыслей: Пятаков — черт побери!  — это же просто узурпация власти в партийной организации…
        В предвечерних сумерках катилась над пустынной Собачьей тропой волна людского говора; голоса затихали, когда навстречу попадался редкий прохожий. Солнце уже село за Черепанову гору, но верхушки тополей на Госпитальной еще золотились в последних лучах.
        Из бараков в черепановских оврагах, как и всегда в этот предвечерний час, слышалась песня австрийских военнопленных, только что вернувшихся на ночлег с принудительных работ,  — вечная песня безутешной тоски, каждый вечер и каждую ночь одна и та же:
        Чуєш, брате мій, товаришу мій…

        Иванов вышел молчаливый, хмурый — и один.
        Что за черт? Ведь он — руководитель печерской партийной организации, председатель Совета фабзавкомов всего города, ведь за ним сила — весь городской пролетариат! Как же случилось, что он не сумел отстоять первейших интересов пролетариата?
        Может, он и сам что-то путает в политике партии?
        Что сейчас самое главное?
        Народ еще плохо разбирался в событиях — его революционный опыт был совсем молодым, и что хуже всего: между народом и правдой пытались высокой стеною стать подпевалы буржуазии, соглашатели, оппортунисты — эсеры и меньшевики. Буржуазные партии — те просто старались обмануть народ, но это удавалось плохо: народ им не верил. А соглашатели приходили к народу с лицемерными словами сочувствия, говорили о защите народных интересов и нередко сбивали людей с толку. Вырвать трудящихся из чада буржуазного обмана и соглашательского лицемерия — вот в чем должна сейчас состоять партийная политика! Объединить сознательный пролетариат вокруг Советов и тогда силой Советов перевесить силу Временного правительства! Это могла сделать только одна партия — партия правды, большевистская партия…
        И как раз в эту минуту выбежал навстречу Смирнов.
        — Андрей!  — окликнул он.  — Иванов! Товарищи! Куда же вы? Разве собрание уже закончилось?
        — Иван Федорович!  — обрадовался Иванов, но тут же махнул рукой.  — Как же так, Иван Федорович? Опоздал ты…
        — Ваня!  — увидел его и Боженко.  — Что же ты, сукин сын? Мы ж без тебя провалились! Сорвал Пятаков наше предложение!
        — Как? Вооружение не утвердили?
        — Погоди, погоди, Иван!  — остановил Смирнова Королевич.  — Что это у тебя, кровь?
        Он увидел ссадину на лбу у Смирнова и запекшуюся кровь за ухом — следы камня и гайки.
        — Пустое!  — отмахнулся Смирнов.  — Мою артель архаровцы разгромили. Но инцидент уже ликвидирован. Начали работу. А резолюцию о вооружении не приняли?
        — Приняли!  — смущаясь, словно виноват в этом был он один, сказал Иванов.  — Воздержаться… в широком масштабе.
        Смирнову удалось вырваться из осады. Подоспели-таки работницы, которые, опомнившись после первого переполоха, бросились по мастерским Демиевки, собрали группу рабочих и вызволили Ивана Федоровича. Они кое-как навели порядок в помещении новой артели и, вооружившись иголками, расселись над раскроями ватных солдатских телогреек. Иван Федорович договорился с солдатами размещенного на Демиевке батальона сибирских стрелков, что они будут охранять мастерскую нынешней ночью, а завтра собирался организовать в мастерской самооборону. Ведь после решения киевских большевиков вооружить пролетариат — надо будет в широком масштабе браться за формирование рабочей милиции.
        — Не вооружаться?  — чуть не подпрыгнул Смирнов.  — Воздержаться? Не будет этого!.. Куда же вы?  — он останавливал товарищей.  — Назад! Собрание нужно продолжить! Этого требуют коммунисты! Правда, Андрей? Ведь так, Боженко? Согласен, товарищ Королевич? И ты, профессор Затонский? Эй, студенты… Лаврентий, Лия, Ян — сюда! Вы согласны? Ты согласен, Виталий? А ты, Леонид? Мы требуем!
        — Требуем! Требуем!  — послышалось тут и там.
        Вокруг уже собралась толпа.
        — Итак, требуем от имени большинства членов организации,  — подытожил Смирнов.  — Пошли назад! Эй, куда же вы, старички? Обождут еще ваши старухи. Всe назад! Кворум нужен! Давайте сюда комитет! Тащите Пятакова!.. Пусть завтра же идет к Оберучеву требовать оружия!..
        Все двинулись назад. Пятаков спускался со второго этажа — толпа захлестнула его, подхватила и в самом деле потащила задом наперед: назад-вперед!
        — К порядку!  — сопротивлялся Пятаков.  — Что случилось?
        В зале заседаний кричали:
        — Продолжать собрание!.. Слово товарищу Смирнову!.. Нет, Смирнов пускай напоследок, сперва Пятаков! Иванова на трибуну!
        Но трибуну уже захватил Боженко.
        — Товарищи!  — кричал он.  — Вношу предложение. Не продолжать собрание, а…
        Возмущенные возгласы не дали ему говорить: — Как не продолжать? Для этого же вернулись! Ты что — сдурел, Боженко? Долой Боженко! Перебежал!..
        — Товарищи!  — размахивал руками Боженко.  — Дайте сказать! К порядку! Требую партийной дисциплины! Ты чего вопишь, Пятаков Леонид? Цыц, Примаков!..
        Наконец ему удалось утихомирить зал.
        — Я предлагаю не продолжать собрание… Да помолчите вы, право! Что за безобразие?.. Не продолжать потому, что собрание уже приняло резолюцию. Я предлагаю открыть новое собрание. Очередное. И председателем избрать Ваню-маленького, товарища Смирнова!
        Предложение было встречено аплодисментами.
        — Верно! Новое собрание! Смирнова председателем!
        — Давай, Ванечка, садись за столик, бери колокольчик в ручку, открывай заседаньице!..
        Смирнов был очень маленького роста, и когда товарищи дразнили его, они все вещи называли уменьшительными, ласкательными, словно детскими именами. Ивана Федоровича это приводило в ярость, а раздразнить его сейчас было необходимо: когда он приходил в ярость — против него никто не мог устоять.
        Собрание после долгих споров с членами комитета, поддерживающими Пятакова постановило: добиться решения Совета фабзавкомов города, чтобы завтра же послать к командующему военным округом полковнику Оберучеву делегацию во главе с Ивановым и Пятаковым — требовать оружия для рабочих дружин.
        Семнадцатый год приближался к своей середине. Со дня Февральской революции минуло три месяца, но революция на деле лишь начиналась. Социалистическая революция, к которой призывали Ленин и Центральный Комитет. Ее жаждал рабочий класс, и почин она брала в самом его авангарде — в партии. Это был трудный, но великий почин, и впереди расстилался нелегкий, но добрый путь…

        Май, 2
        

        

        

        ПРОИСШЕСТВИЕ НА ШУЛЯВКЕ (ПЕРЕВОД И.КАРАБУТЕНКО)

1

        
        оллежский регистратор Симон Васильевич Петлюра стоял, перед домом номер одиннадцать по Борщаговской улице, с букетиком ландышей в руке.
        Домик под номером одиннадцатым по Борщаговской на Шулявке имел мезонин и два окна. Окна мансарды и эту утреннюю пору были раскрыты, но затянуты кисейными занавесками — с мелкими букетиками розовых цветочков по нежно-голубому полю.
        Ветерок с юга едва шевелил занавески, и Петлюра упорно, но нетерпеливо ожидал.
        Он поджидав, чтобы какая-нибудь из занавесок приоткрылась, и из-за него выглянуло желанное девичье лицо.
        Потому что Симон Васильевич был влюблен.

2

        Эта любовь пришла к Симону Петлюре с полгода назад.
        Петлюра приехал тогда с фронта в Киев в командировку от банно-прачечного отряда “Союза земств и городов”, которым командовал на Западном фронте. Предстояло получить новое оборудование ассенизационного обоза из восьми цистерн, двух дезинфекционных креозотораспылителей и одного универсального дезинсектора с герметической камерой для сухого пара.
        С вокзала Петлюра направился на Владимирскую, 19, где в дни войны разместилось управление “Союза земств и городов”, чтобы оформить там необходимые документы. Но по пути, в трамвае номер семь, он вдруг увидел девичье лицо. И это видение повлияло не только на маршрут его первой за время войны поездки по Киеву, но повлияло и на многое другое во всей его, Петлюры, дальнейшей жизни.
        На углу Жилянской девушка с двумя роскошными, цвета спелой пшеницы, длинными косами вышла из вагона, и Петлюра, сам толком не понимая, как это, собственно, случилось, вышел тоже.
        Девушка осталась на трамвайной остановке, и Петлюра остался тоже. Девушка, очевидно, ждала четырнадцатый номер, до Галицкого базара,  — стал дожидаться того же номера и Петлюра.
        Ожидание длилось две — три минуты, но за эти быстро протекшие сто восемьдесят секунд Петлюра успел бросить в сторону девушки не менее полусотни взглядов. В ответ он получил лишь один: трамвай номер четырнадцать подошел, девушка шагнула на подножку вагона и надменным взглядом смерила назойливого незнакомца с ног до головы.
        Этот взгляд синих, как васильки во ржи, глаз и решил все.
        Быть может, не будь этого взгляда, жизнь Петлюры пошла бы дальше нормально: он получил бы свои ассенизационные принадлежности, возвратился на фронт и просидел бы там до окончания войны, занимаясь дезинфекцией и дезинсекцией,  — и в истории Украины не осталось бы этого условного, но крайне позорного термина “петлюровщина”, остался бы, вероятно, какой-нибудь другой, аналогичный.
        Бельгийские вагоны-пульманы с мягкими венскими сиденьями ходили по Брест-Литовскому шоссе к дачам киевской аристократии в Святошине. Буйная фантазия бывшего полтавского семинариста мгновенно нарисовала соблазнительную картину. Эта волшебница в фильдеперсовых чулочках “паутинка”, в юбке “шантеклер” и жакетике “а ля амазонка” могла оказаться только отпрыском киевской элиты: быть может, дочь генерал-губернатора Трепова или племянница сахарного магната Терещенко, а то и внучка самой графини Браницкой!..
        И — словно сомнамбула в трансе — Петлюра бросился за трамваем, вскочил на подножку и зашел в вагон. Дьявольский образ неведомой красавицы аристократки всю жизнь тревожил душу полтавского семинариста, с тех пор как был он покорен шедевром бульварной литературы, Рокамболем.
        Смущала Петлюру только кокарда на его фуражке. Хотя и была она лучистая, офицерская, однако небольшой синий крестик посредине свидетельствовал, что носитель ее вовсе не боевой офицер, а всего лишь военный зауряд-чиновник четырнадцатого класса, презренный “земгусар”. “Земгусарами” в народе пренебрежительно именовали молодых людей, которые, не спеша подвергать опасности свою жизнь, устраивались на службу в военизированные хозяйственные организации и принимали на свои плечи хлопотные, однако и прибыльные заботы по армейскому снабжению и ремонту или по обслуживанию этапных пунктов.
        Когда трамвай остановился у патриархальной Борщаговской улочки, заселенной в те времена сливками шулявского мещанства, русая искусительница в “шантеклере” сошла, даже не взглянув на докучного ухажера.
        Значит, не была она отпрыском аристократической элиты — мечты буйной фантазии чиновника четырнадцатого класса развеялись как дым.
        Однако Петлюра с трамвая тоже сошел. Среди своих калокомпостных цистерн, дезинфекторов и дезинсекторов Петлюра настолько истосковался по галантным приключениям, что даже и превращение прекрасной незнакомки в заурядную шулявскую туземку не охладило его. И он двинулся следом за неизвестной чаровницей в устье тесной провинциальной улочки.
        — Что вам нужно?  — вдруг сердито спросила девушка.  — Чего вы пристали ко мне?
        Она остановилась и смерила Петлюру гневным взглядом.
        Петлюра тоже остановился, внимательнее взглянул на незнакомку и вдруг заметил, что у этой девушки, не старше семнадцати — восемнадцати лет, взгляд поистине трагический. Петлюра десять лет писал театральные рецензии и — уж будьте покойны — умел распознать трагическое выражение глаз героини! И у него перехватило дыхание: ведь именно по необыкновенной “даме с трагедией” изнывало его заурядное, провинциальное сердце.
        Так началось знакомство Симона Петлюры с шулявской красавицей — обладательницей золотых кос, синих глаз и трагической души — перед домиком с мезонином в два окна, как раз под наружным фонарем с пометкой: “Борщаговская улица, № 11, владелец мещанин Каракута”.

3

        Это знакомство к вечеру второго дня превратилось в любовь, и Поля Каракута с Шулявки отдалась своему чувству бездумно и безраздельно, как бывает лишь в юности, в пору первой любви, или на закате бабьего лета, а пору любви последней, или еще — в отчаянии и себе самой на зло.
        Любовь эта достигла своего апогея к вечеру третьего дня, в момент отбытия возлюбленного на позиции,  — и на перроне Киевского вокзала девушка шепнула своему рыцарю прекрасного образа:
        — Я вся твоя, люблю безумно. Родителей у меня нет, дядя мой очень богат и оставит мне в наследство все, что у него есть, а ты, Сема, ты… сатана в образе райского змия-искусителя…
        И Поля Каракута наспех — пока поезд еще не тронулся, но уже должен был вот-вот тронуться,  — между вторым и третьим звонком, открыла ему тайну своей трагедии.
        История оказалась банальной. Имени первого соблазнителя Поля, конечно, не назвала, но Петлюра на этом не так уж и настаивал, ибо, получив религиозное воспитание и обладая сердцем не столь мужественным, он никогда бы не отважился на дуэль, которая явилась бы единственным достойным выходом в подобной ситуации. Соблазнителем был блестящий офицер-аристократ. Семнадцатилетнюю шулявскую красотку он очаровал непревзойденной элегантностью, шпорами с малиновым звоном, духами “коти” и недвусмысленным обещанием жениться — ясное дело, “потом”. Любовь юной девушки была искренней, чистой, страстной — первым девичьим чувством. Повеса-офицер, получив свое, обманул смазливую девчонку и тотчас испарился: мещаночка из Киевского предместья не могла составить партию человеку с древнебоярской звучной фамилией… Сердце Поли было разбито, душа растоптана и изувечена. Соблазнителя она, разумеется, прокляла на всю жизнь, а вместе с ним возненавидела и всю аристократию…
        — Прости, поступай как знаешь! Ели б я встретила тебя раньше, если б я только знала, что ты, Сема, где-то существуешь на свете…
        Третий звонок ударил, и поезд тронулся.
        И вот прошло несколько месяцев: получено сорок писем и отправлено сорок ответов. Все выстрадано, все выяснено, все прощено, все забыто!  — и Петлюра снова возник перед окошком заветного мезонина.
        Но уже не презренным земгусаром приехал он теперь в Киев. На сей раз он прибыл полномочным представителем многих тысяч воинов всего Западного фронта от — Риги до Мазурских болот.
        Пока Симон и Поля изнемогали в разлуке, в России произошла революция. При ставке Западного фронта, как и на всех других фронтах, была создана “Украинская войсковая рада” — орган, которому надлежало заботиться о самобытных нуждах и о национальном волеизъявлении солдат-украинцев, воевавших в частях фронта. И Симон Петлюра, как старейший на всем фронте — еще с девятьсот пятого года — социал-демократ, был избран председателем этой рады.
        Выбор пал на него еще и потому, что на учредительном заседании совета представители всех фракций — трудовики, эсеры, меньшевики и большевики — повстречались впервые, друг друга еще не знали; речи там произносились без конца, а Симон Петлюра сидел и молчал. И произвел впечатление человека вдумчивого, осмотрительного и авторитетного.
        А молчал Петлюра на всякий случай, потому что членом партии социал-демократов он, собственно говоря, не был.
        Правда, лет двенадцать тому назад, только окончив семинарию, но еще не найдя себе дела, Петлюра действительно был занесен бурными волнами тысяча девятьсот пятого года в стан украинской социал-демократии. Ему даже пришлось выполнять кое-какие рискованные поручения лидера украинских социал-демократов Владимира Винниченко; он сотрудничал в нелегальном органе партии, издававшемся в Галиции, и организовывал транспортировку нелегальщины с австрийской в российскую Украину. Но, как только силы революции потерпели поражение и разразилось бесчинство реакции, Петлюра от участия в нелегальных организациях отошел. Он пробавлялся конторской работой, совмещая это с частными “ходатайствами по делам” для подполтавских хуторян, сидевших на столыпинских отрубах, и одновременно подвизался в качестве театрального репортера на страницах украинских изданий. А потом, когда началась война, пришлось неотложно приспособиться и “добровольно” зачислиться в армию… с синим крестиком на кокарде.
        Впрочем, что бы там ни было, а на этот раз в Петлюра прибыл в столицу Украины как боевой делегат боевого фронта — на Первый Всеукраинский войсковой съезд, созываемый украинской Центральной радой.
        Центральная рада — вопреки устремлениям всероссийского Временного правительства — намеревалась опереться на штыки собственной национальной военной силы, чтобы стать единственной властью на Украине. Всеукраинский войсковой съезд она созывала из делегатов от всех фронтов — именно с целью выделить из русской армии всех украинцев и объединить их в особую украинскую национальную армию.
        Поэтому заурядный земгусар чувствовал себя сейчас совсем не так, как полгода назад, когда впервые встретился с восемнадцатилетней шулявской красоткой. Он чувствовал себя теперь рыцарем в бранных доспехах и почти национальным героем.
        Букетик душистых ландышей трепетал в руке любовника,  — он настойчиво ждал, с нетерпением поглядывал на кисейные занавески. Дважды он наклонялся, поднимал комки земли и осторожно швырял в окошко. Земля мягко ударялась в кисейную занавеску и осыпалась через подоконник в светелку. Этого было достаточно, чтобы привлечь внимание того, кто находился в комнате. Неужели очаровательной Поли нет дома? Неужели она не получила телеграммы?
        Петлюра волновался, но в общем настроение у него было отличное.
        Правда, два обстоятельства беспокоили Петлюру.
        В предпоследнем письме Поля сообщала, что дядя ее, распропагандированный лозунгами партии кадетов, намеревался все сбережения, накопленные для приданого племяннице, истратить на приобретение облигации “Займа свободы”. Это была тревожная новость. Ведь никто пока еще не мог сказать, что станется со свободой и с самой революцией,  — следовательно, стоит ли вкладывать в свободу и революцию какой бы то ни было капитал?
        А в последнем письме несколько туманно, однако достаточно прозрачно Поля намекала, что если все приметы точны и ошибки нет, то она, пожалуй, чувствует себя, кажется, беременной.
        Это тоже встревожило не на шутку. В момент, когда на революционном поприще забрезжила перспектива выдающейся карьеры, маленькому человечку, то есть ребенку большого человека, появляться на свет было вовсе ни к чему, одни хлопоты… Да и врачи-гинекологи по причине дороговизны военного времени драли нынче три шкуры за аборт. И главное — чей же, собственно, это будет ребенок? Какая знаxapкa сумела бы отгадать, кто отец — земгусар или неведомый офицер-аристократ!
        Эта неотвязная мысль могла нарушить чей угодно душевный покой! Впрочем, эта же докучливая мысль и утешала Петлюру: можно ведь разыграть трагедию и учинить скандал; пусть аристократ и раскошеливается на предмет ликвидации плода преступной любви.
        Петлюра наклонился в третий раз и снова поднял комок земли. Но, выпрямившись, чтобы швырнуть его в кисейную занавеску, он вдруг почувствовал на плече тяжелую руку.
        — А?  — спросил Петлюра, оборачиваясь.
        Перед ним стоял огромный детина — в черной шляпе, в черной пелерине-крылатке и с черными усами. Сердце Петлюры ёкнуло: обладая в силу щуплости своей конституции весьма ограниченными физическими возможностями, он избегал иметь дела с людьми незаурядной физической силы.
        Впрочем, некоторые подробности успокоили Петлюру и умерили ускорившееся было сердцебиение. Под черным плащом верзилы виднелась рубашка, вышитая красным и черным крестиком. Перед Петлюрой был несомненно украинец; следовательно, представителю украинского народа взаимопонимание с незнакомцем должно быть гарантировано. Петлюра любезно улыбнулся и собирался уже произнести приветствие, выдержанное в самом пышном национальном колорите,  — что-нибудь наподобие “пугу-пугу, козак з лугу” или “здоровенькі були, з неділею, пане добродію”, но детина заговорил сам, и речь его не предвещала ничего доброго.
        — Ты, паршивец, откуда взялся? На нашу улицу и к нашим девчатам?!
        Больше ничего не было сказано. Но вслед за этим сепаратистским вопросом на затылок Петлюры обрушился такой умопомрачительной силы удар, что фуражка его слетела с головы и колесом покатились вперед, а сам Петлюра, ринувшись за нею вдогонку, уткнулся носом в канаву, отделявшую тротуар от мостовой. Перезвон всех киевских церквей — от Софии да лавры — грянул в голове Петлюры; он мигом вскочил, на ходу подхватил фуражку и что было духу пустился наутек вдоль забора.
        — Изыдите, оглашенные, из храма божьего! А тю-тю-тю тю-yyy!  — ревел могучим басом верзила, да еще и притопывал тяжелыми сапожищами.
        Только в конце улочки Петлюра украдкой оглянулся. Страшный верзила, небрежно помахивая снопиком малярских кистей, не спеша удалялся к железнодорожной линии.
        Опасность миновала; можно бы и вернуться назад.
        Петлюра осторожно повертел головой. Голова была на месте, однако поворачивать ее было очень больно. И от этой острой боли вдруг стало совершенно ясно, что проклятый соблазнитель-аристократ ни за что не признает своего отцовства, что врач-гинеколог сдерет не меньше чем полтысячи, что глупый дядюшка непременно загонит свои денежки в идиотский “Заем свободы”… И хотя партия украинских эсдеков, членом которой снова объявил себя Симон Петлюра, в основу своей программы полагала именно тот же тезис: не ходи на нашу улицу, бить буду — Петлюре вдруг все на свете опротивело и вспомнилось, что в Москве его поджидает законная жена с ребенком. Он со злостью отшвырнул измятые ландыши, все еще зажатые в кулаке, и отвернулся от искусительного домика с мезонином.
        Не шевеля головой, словно неся на ней хрупкую амфору с драгоценным розовым маслом, Петлюра двинулся вдоль забора к спасительной людной улице за углом, поглядывая — нет ли свидетелей его позора?
        Нет, свидетелей, кажется, не было; улочка оставалась пустой.
        Петлюра с облегчением вздохнул: если твоего позора никто не видел, можно считать, что его и вовсе не было,  — так сказал Заратустра. Разочаровавшись после девятьсот пятого года в революции и в доминирующей роли масс, Петлюра ныне считал себя приверженцем и последователем идей волюнтаризма и иррационализма, исповедовал субъективный идеализм и признавал примат индивидуума. Книга немецкого философа Ницше “Так говорил Заратустра” стала его настольной книгой, и именно из нее черпал он сентенции на различные случаи жизни.
        Однако выйти на широкое и многолюдное Брест-Литовское шоссе в измазанном грязью френче было немыслимо. В высоком заборе, за которым виднелся на лужайке под яворами ряд пузатых нефтяных цистерн, компании “Нобель”, Петлюра заметил выломанную доску. Он проскочил в тесный лаз и юркнул в чащу кустарника.
        Тут он принялся, как мог, приводить себя в порядок, достав из кармана френча небольшое зеркальце, расческу и тюбик фиксатуара. Сердце кипело обидой и гневом.
        — Ну берегись, босяк! Гад! Хам! Мурло! Мужик!
        Не случайно всю свою сознательную жизнь — с тех пор, как после окончания духовной семинарии он, по решению сельского схода, не получил вожделенного прибыльного прихода в селе Жуляны,  — Петлюра возненавидел все низшие слои народонаселения. Конечно, публично Петлюра об этом не объявлял: не такие были времена, да и не к лицу это члену партии социал-демократов, если он и в самом деле был таковым.

4

        Впрочем, в интересах истины, следует признать, что Петлюра вовсе не был сторонником буржуазии.
        Сын полтавского извозчика, который был одновременно и пономарем церкви пригорода Кобыштаны, Петлюра сызмальства узнал нужду и рано познал чувство зависти. Первым объектом его зависти был сосед-хуторянин, по фамилии тоже Петлюра. Но соседний Петлюра по имени Илько, не в пример отцу Симона, Василию, был хуторянин зажиточный: владел десятью десятинами земли, в загоне держал два десятка овец, в хлеву — десяток свиней, в коровнике — десяток коров и восемь лошадей на конюшне. Юный Симон, который тогда еще звался Семкой и ползал без штанов в одной рубашонке, тоже хотел бы есть пирог с маком, как ели ребятишки Илька, а не кусок ржаного хлеба, который мать, посыпая солью, совала ему и на завтрак и на обед. Но убедившись в том, что таких перспектив у него нет, Петлюра возненавидел Илька и всех зажиточных хуторян.
        Со временем, начав учиться в церковноприходской школе, Сема получил возможность взглянуть на мир более широким взглядом и увидеть, что есть на свете люди побогаче Петлюры Илька,  — например, помещик Кочубей, владелец имений вокруг Полтавы и угодий над рекой Ворсклой, о чьем предке русский поэт Пушкин сложил даже стихи: “Его луга необозримы, там табуны его коней пасутся вольны, нехранимы”. И малолетний воспитанник церковноприходской школы начал черно завидовать помещику Кочубею. A поскольку стать таким, как Кочубей, не было у него, конечно, никаких надежд, то, вступая в духовное училище, Симон ненавидел уже не только самого Кочубея, но и всех кочубеев вообще, то есть всех на свете помещиков.
        В духовном училище Петлюра — сверх учебной программы — узнал, что кроме помещиков существуют на свете еще и владельцы паровых мельниц, сахарных и пивных заводов и даже железных дорог, как, например, граф Бобринский, и среди них есть люди богаче даже самих Кочубеев. И тогда ученика духовного училища обуяла черная зависть к заводчикам и фабрикантам и он воспылал к ним неугасимой ненавистью.
        И, наконец, уже на семинарской скамье от студентов-политиков Петлюра узнал о том, что такое капитал.
        Так древо познания жизни выросло в сознании юного Петлюры — из крохотного зернышка зависти к соседу за забором.
        Впрочем, в дебрях петлюриного мировоззрения бурно разрослась к тому времени и другая растительность.
        Петлюра завидовал не только богатым, но и вообще всем тем, кто находился вверху и обладал силой, чтобы властвовать над теми, кто пребывал внизу.
        В малолетстве Семка завидовал сельскому уряднику,  — перед ним заискивал не только отец-пономарь, но и богатый сосед за забором со всеми своими свиньями и коровами. И уж очень захотелось малолетнему Семке вырасти и стать урядником.
        Войдя в возраст, Петлюра уразумел, что урядник беспрекословно подчиняется господину приставу и даже запросто получает от него по зубам. И тогда Симон начал лелеять мечту выйти когда-нибудь и самому в пристава!
        Когда же позднее случилось Петлюре увидеть, как некий генерал хлестал пристава перчаткой по мордасам, ему стало ясно, что против генерала и пристав — дерьмо.
        Вот стать бы генерал-губернатором, а то и королем!
        Словом, Петлюра завидовал всем, кто обладал властью, и люто ненавидел каждого представителя власти.
        Это и было второе зерно, оброненное на ниву формирующегося сознания Симона Петлюры и толкнувшее его на путь недовольства.
        Путь этот и привел его в нелегальный кружок, а затем и в подпольную организацию. Раз он сам властью не обладал и не было у него никакой надежды заполучить ее даже на том свете, в раю или в аду, то он предпочитал, чтобы власти не было вообще.
        Поэтому в молодости Петлюре особенно импонировали анархисты.
        Однако прорастало на ниве его формирующегося сознания еще и третье зерно, и оно также в известной мере определило вехи в биографии Петлюры.
        С тем пор как Петлюра, взрослея, впервые ощутил влечение к женскому полу, ему пришлись убедиться, что его невзрачная личность ничем не привлекает к себе внимания девиц. Не лишенный наблюдательности, он подметил, что девицы отдают предпочтение тем кавалерам, которые умеют подойти к ним с легким словом и тонкими манерами. Юнкера военной школы, кадеты и гимназисты всегда пользовались большим успехом у барышень на Кобыштанах, Кривохатках или Панянке, чем вахлаки-семинаристы. И этим они были прежде всего обязаны тому, что одевались чисто и аккуратно, а штиблеты носили со скрипом. Кроме того, имели они для девушек такие слова-словечки, что девушка сперва ахала, потом млела, а там уж и вовсе сохла и чахла от любви. Умели эти черти пройтись по улице таким фертом, что ни одно девичье сердце не могло устоять перед ними. Семинаристы подобный уличный форс клеймили завистливо-пренебрежительным словцом: “аристократизм”!
        Петлюра охотно принимал участие в ночных налетах кобыштанских парубков, ловивших на улицах аристократическую белую кость, чтобы накрыть шинелью и хорошенько отдубасить; но в глубине души презирал он именно таких, как сам, неотесанных петлюр, а аристократам упоенно завидовал.
        И решил непременно выбиться и самому в аристократы.
        Первым делом Петлюра обзавелся ярким галстуком-бабочкой и повязывал его, отправляясь на прогулку в Александровский парк. Затем купил модный воротничок “композиция”, немнущийся и не нуждающийся в стирке,  — достаточно было потереть его простой ученической резинкой, и он снова становился совершенно чистым. Далее были пришиты штрипки к штанам того же цвета “жандарм”, что и у студентов университета. И девушек теперь он уговаривал не иначе, как в трагическом тоне разочарованного Гамлета, принца датского. Образцы этих аристократических манер он черпал в моднейших литературных опусах той поры — “Ключи счастья” Вербицкой и “Жена министра” Лаппо-Данилевской.
        Затем Петлюра стал ревностным, хоть и не слишком талантливым, участником любительских драматических спектаклей — актеры, как известно, хотя и самые обыкновенные люди, однако недалеки и от сверхчеловеков. У театральных гастролеров, завезенных в Полтаву антрепренерами Лубенцовым, Азовским, Колесниченко, он перенял несколько эффектных, хотя и поверхностных, сентенций о театре и его грядущих путях и начал пописывать театральные статейки для киевской газеты “Рада”.
        Как же все-таки произошло, что в девятьсот пятом году Петлюра все же очутился в рядах или по крайней мере где-то подле рядов украинской революции?
        Размышлял он тогда так: если на Украине не будет панов русских или польских, которых многовато-таки расплодилось на плодородной украинской земле, а останутся, скажем, лишь паны украинские, то у каждого украинца не пана появится побольше шансов проскочить и самому в паны.
        Таким образом, бороться против панов русских и польских и вообще против мировой буржуазии был, во всяком случае, прямой смысл, а о судьбе украинских панов можно будет поразмыслить и потом, после свершения революции,  — конечно, ежели свершиться ей суждено.
        Почему же в таком случае не захлестнуло Петлюру анархистское движение, к которому он питал симпатию еще на семинарской скамье?
        Потому, что в Полтаве в то время организации анархистов не было, а пристать к украинской социал-демократии не составляло большого труда.
        Тут, как видим, Петлюре как раз повезло: был бы он анархистом, не избрали бы его теперь председателем Украинской рады целого фронта.
        Словом, бодрое состояние духа вновь вернулось к Петлюре.
        Бог с ней, с этой Каракутой, с её байстрюком и с её эфемерным приданым, которое глупый дядька несомненно загонит в “Заем свободы”! Бог с ней, и с этой чужой улицей, если отсюда гонят взашей!..
        Петлюре и невдомек, что недостойный поступок Haрцисса — упомянутый подзатыльник — не был только проявлением беспринципного хулиганства, а был, если хотите, актом межпартийной борьбы за кадры. Шулявка в те времена не могла похвалиться очагами культуры, а восемнадцатилетняя Поля Каракута, стремясь развеять тоску и потешить свою трагическую душу, вынуждена была посещать клуб “Мать-анархия”, находившийся неподалеку. В анархистском синематографе она смотрела Макса Линдера, Пренса и Глупышкина, а после сеансов танцевала аргентинское танго, матчиш и кекуок. И трагические отблески в синих глазах златокудрой девушки наводили лидера анархистов Барона на мысль о том, что из трагической красавицы, чего доброго, может получиться неплохая дочь анархии, первая в Киеве девушка-анархистка!

5

        Туалет Петлюры был тем временем закончен: зелень со штанов удалена, грязь с френча отчищена, пробор лоснился фиксатуаром,  — из провинциального предместья можно было двигаться на широкую арену жизни!
        Выбравшись из кустов за нобелевскими нефтяными цистернами, Петлюра глянул сквозь лаз в заборе. Поворачивать голову было еще больно, но он все же огляделся, проверяя — не подстерегает ли на чужой улице еще какая-либо опасность человека в офицерской форме?
        Но было бы напрасной затеей дожидаться, пока улица совсем опустеет.
        Прошел один человек, за ним появились двое, и внешность их никак не успокаивала: кепки, поддевки, сапоги… и тогда Петлюра принял решение.
        Он достал перочинный ножик и срезал с френча погоны. Так же решительно он сорвал и сунул в карман офицерскую кокарду.
        В таком виде, на первый взгляд, он мог сойти за дезертира, а дезертиров с фронта на третьем году войны городская окраина отнюдь не осуждала.
        Затем Петлюра смело нырнул в лаз и очутился на улице.
        С каждым шагом, приближавшим Петлюру к углу Брест-Литовского шоссе, походка его становилась тверже и внешний вид — осанистее.
        На шоссе он вышел исполненным чувства собственного достоинства,  — и здесь никто не смог бы сказать, что десять минут назад ему накостыляли по затылку. Вывихнутая шея лишь подчеркивала горделивость осанки: голову было больно поворачивать, и она в неподвижности держалась как-то особенно надменно — совсем как у истого аристократа с киноленты.
        У Петлюры созрело уже и весьма остроумное объяснение — почему на войсковом съезде он появится без погон: происходит революция, а он — демократ, даже социал-демократ, и то, что он придет на съезд со срезанными офицерскими погонами, будет свидетельством его особой революционности.
        Алеа якта эст! Жребий брошен!

        “ЩЕ НЕ ВМЕРЛА”[“Ще не вмерла Україна” — начальные слова гимна украинских националистов.]  (перевод И.Карабутенко)

1

        Съездов было два.
        В Троицком народном доме собирался съезд делегатов от украинцев-военнослужащих, наименовавший себя “Всеукраинским войсковым съездом”. В помещении театра Соловцова — съезд представителей крестьянских союзов, присвоивший себе наименование “Всеукраинского крестьянского съезда”.
        Торжественное открытие съездов было назначено на разные часы: “войскового” — на девять и “крестьянского” — на одиннадцать часов, потому что оба съезда надлежало открывать главе Центральной рады, и на обоих ему же предстояло быть избранным в качестве почетного председателя.
        Когда борода профессора Грушевского появилась на сцене Троицкого народного дома, семьсот делегатов вскочили со своих мест и дружно гаркнули, как было условлено заранее,  — принимая во внимание исторические традиции:
        — Наши головы вам, пане атамане!
        Грушевский вынул носовой платок и осушил увлажнявшиеся глаза. Минута была историческая. Его приветствовали представители четырех миллионов воинов-украинцев, мобилизованных в русскую армию и разбросанных по всем военным фронтам — от Эрзурума в Турции и до Печенги на границе с Норвегией.
        Грушевский пpocтep pyкy вперед и вымолвил слова, приготовленные для начала речи:
        — “Ще не вмерла Україна і слава, і воля, ще нам, браття молодії, усміхнеться доля…”
        Декламатором Грушевский был никудышным, потому что он шепелявил, однако он произносил слова, которыми начинался государственный гимн,  — и семьсот первых рыцарей возрождаемой украинской государственности грянули в один голос:
        Згинуть наші воріженьки, як роса на сонці,
        Запануєм, браття, й ми у своїй сторонці…

        После исполнения гимна Грушевский объявил повестку дня: отношение к центральной власти — к Временному правительству и Петроградскому совету; определение формы временной национальной власти на Украине; отношение к войне; армия.
        Затем слово было предоставлено делегату от украинцев Западного фронта, поскольку в армиях Западного фронта числилось наибольшее количество солдат-украинцев. Делегатом Западного фронта был Симон Петлюра.
        Появление на трибуне Петлюры в офицерском френче со следами срезанных погон произвело на присутствующих двойственное впечатление. Половина аудитории (преимущественно офицерская) восприняла это как оскорбление чести мундира и задвигалась с сердитым шумом. Другая половина, напротив, реагировала с удовлетворением; раздались даже аплодисменты: рядовыми этот факт был воспринят как проявление демократизма.
        Петлюра скромно потупил взор и поспешил примирить обе половины: он внес предложение избрать почетным председателем съезда зачинателя патриотического дела, отца и идеолога украинского возрождения — профессора Михаила Грушевского.
        Семьсот воинов в офицерских френчах и солдатских гимнастерках, десять минут кричали “слава!” — и почетный председатель, поматывая белою бородой и пошатываясь от волнения, начал сходить с трибуны. Поддержать патриарха национального возрождения бросилась верная секретарша, единственная женщина на съезде, панна София Галчко. Впрочем, ее успел опередить Петлюра.
        Симон Петлюра простер руки — он помнил со времен своего театрального любительства, что в ролях благородных шляхтичей жест этот выглядел у него наиболее аристократично,  — и подхватил Грушевского, предлагая старику надежную точку опоры. Кроме того, он использовал этот жест для волнующего эффекта: рухнув перед Грушевским на одно колено, он чмокнул его старческую длань.
        Целовать родителя в руку — древний украинский обычай, символизирующий безграничное уважение и покорность отцу. Восторженные крики и гром аплодисментов потрясли стены зала. И неизвестный, экспансивный и верный народным обычаям скромный деятель в офицерском френче без погон сразу же завоевал всеобщее расположение.
        Поддерживая Грушевского за талию, Петлюра проводил его за кулисы, всеми возможными способами свидетельствуя ему по пути свою подлинно сыновнюю заботу. Грушевского Петлюра ненавидел еще с тех пор, когда, будучи мелким газетным репортером, бегал для него за монпансье, заменявшими некурящему Грушевскому папиросы. Но момент был слишком исторический, и ради истории следовало забыть о былых унижениях. Да и нынешнее положение Грушевского как главы возрождаемой нации было таково, что перед ним стоило заискивать.
        Петлюра усадил Грушевского в пролетку, собственноручно запахнул кожаный полог и кланялся вслед до тех пор, пока белая борода не исчезла за углом Мариино-Благовещенской улицы.
        Грушевского глубоко растрогало поведение Петлюры, ему подумалось даже, что до сих пор он был, пожалуй, чрезмерно суров, считая этого человека лишь чванливым ничтожеством, мелким склочником и приторным подхалимом. И Грушевский тут же приказал Софии Галчко, сопровождавшей его в пути к дальнейшему выполнению высокой миссии, включить фамилию Петлюры впереди всех других фамилий в список кандидатов в проектируемый “Украинский генеральный войсковой комитет”.

2

        К открытию крестьянского съезда стол президиума так же был накрыт желто-голубыми полотнищами, точно так же была подготовлена и вся предстоящая церемония. Однако небольшой инцидент в самом начале несколько нарушил задуманную процедуру.
        Дело в том, что мандаты при входе проверяли обычные театральные билетеры, и они, конечно, не являлись той силой, которая могла бы противостоять натиску толпы. А толпа в сквере у театра с самого утра собралась огромная. И были это не просто уличные зеваки, а крестьяне пригородных и даже более отдаленных от Киева сел. Еще с вечера распространился слух, что сегодня в театре Соловцова будут делить помещичью землю и расписывать ее по крестьянским дворам.
        Капельдинеры самоотверженно сопротивлялись бешеному натиску, но когда вдруг ударила мощная волна — с полтысячи человек в солдатских гимнастерках, контроль не выдержал и отступил. “Землячк” в солдатских гимнастерках устремились в зал, где рассаживались делегаты с мандатами от “крестьянских союзов”. Были это солдаты — украинцы по происхождению — из разных частей Киевского гарнизона; прослышав о предстоящем наделении землей, они поторопились заявить и свои права.
        Захватив места в зале, “землячк” подняли крик, чтобы землю делили немедля и чтобы тут же был написан и всеми присутствующими подписан соответствующий закон, а каждому из солдат одновременно с мандатом на землю был бы непременно выписан и увольнительный билет из части для поездки в свое село, потому что в противном случае “заградиловки” перехватят их и зашлют на позиции в штрафные батальоны, а уж тогда достанется каждому не больше как по три аршина земли навечно.
        Шум усилился еще больше, когда за столом президиума возникла борода Грушевского: по этой бороде председателя Центральной рады узнавали в радиусе пятидесяти километров вокруг Киева.
        — Земл!  — закричали фронтовики навстречу седой бороде.  — За что страдали триста лет и три года? За что кровь проливали? За что боролись? Земли!!
        Грушевский зазвонил в колокольчик, но куда было серебряному колокольчику заглушить бурю и шторм.
        И Грушевскому вдруг стало нехорошо…
        …Пахло гарью, выли псы, ревело стадо, вопили люди — белый снег стал вдруг кроваво-красным в багряных отсветах пожара. В декабрьскую ночь девятьсот пятого года пылали имения вокруг Киева — под Княжичами, Шпитьками, Белогородкой, Севериновкой и даже под Броварами у немца-украинца Фогенполя, закадычного приятеля Михаила Сергеевича…
        …Господи! Неужели же снова повторится смутное время девятьсот пятого года? Неужели случится так и теперь,  — когда Михаил Сергеевич уже не поднадзорный царской полиции и охранки крамольный профессор-украинист, а будущий глава будущего национального правительства будущего украинского государства? Проклятая… земля!
        Грушевский хотел подумать — не земля, а проклятый земельный вопрос! Но голова шла кругом, и был он несколько не в себе.
        В сиянии яркого света, излучаемого софитами, Грушевский, бледный и растерянный, стоял на эстраде и засовывал бороду в рот. Пожалуй, он сжевал бы ее начисто, если бы опытный театральный электротехник не догадался выключить свет.
        Сценический эффект подействовал магически: в зале наступила тишина — и только серебряный колокольчик позванивал в руке у профессора. Тишине этой, правда, суждено было длиться всего лишь мгновение в расчете на внезапное ошеломление. И проевший зубы на сценических эффектах театральный осветитель бросил из своей будки:
        — Скорее реплику!
        Он выражался на привычном театральном жаргоне, но Грушевский машинально подчинился спасительной подсказке и крикнул в темноту:
        — Так вот, про землю!..
        На этом слове проворный театральный деятель снова включил в своем подполье рубильник. Свет вспыхнул, и шум, которой вот-вот должен был снова взорваться в зале,  — так и не взорвался. Воцарилась тишина; каждый из полутора тысяч людей в зале затаил дыхание, чтобы услышать о самом главном! О земле!
        Тем временем Грушевский как опытный оратор успел сообразить, что делать дальше,  — не зря четверть столетия возглавлял он университетские кафедры и был непременным участником сотен общественных диспутов! Теперь необходимо было в каждом предложении, которое он будет произносить, хотя бы один раз повторить это сакраментальное слово — земля.
        Грушевский отложил в сторону заранее приготовленную речь и экспромтом заговорил о земле и воле, о том, что матушка-земля кормит весь мир, что любит мать сыра земля работящие руки, что без земли хлеборобу нет жизни, что из земли еси богом слеплен и, натурально, в землю отыдеши. Затем, как опытный политик, он сделал и конкретный вывод о том, что для крестьянской страны, каковой является Украина, главнейшим в ходе революции и будет решение именно земельного вопроса; поэтому-то он и предлагает первым же пунктом повестки дня съезда тружеников земли обсудить вопрос о земле, то есть о том — какого же земельного закона надлежит желать земледельцам от своего правительства?
        Слова эти снова вызвали бурю выкриков — однако, на этот раз одобрительных.
        — Верно! Правильно! Требуем закона о земле! Пиши, старичок сразу закон: нарезать крестьянам помещичьей земли!
        Грушевский поднял руку — и тишина восстановилась. Теперь толпа подчинялась ему, точно самому богу Саваофу. Люди ждали каждого его слова, и он обрел возможность заверить, что украинский крестьянин может отныне жить совершенно спокойно, ибо интересы земледельцев будет блюсти Центральная рада, а во главе ее стоит самолично он, лидер партии украинских социалистов-революционеров, чьим девизом является лозунг: “Земля и воля!”
        Представители крестьянских союзов, прибывшие на съезд с соответствующими мандатами, успели уже прийти в себя и закричали “слава”. Представитель губернского союза внес предложение об избрании бaтька украинского крестьянства, товарища добродия Грушевского, почетным председателем Всеукраинского крестьянского съезда.
        Когда торжественная процедура была, таким образом, исчерпана и повестка дня утверждена, Грушевский, вытирая платочком пот со лба, направился в кабинет директора театра.
        Из кабинета директора театра Соловцова панна София связалась по телефону с кабинетом директора Троицкого народного дома и пригласила к аппарату делегата войскового съезда командира полка имени Богдана Хмельницкого полковника Капкана. И Грушевский кратко, но задушевно побеседовал с полковником — коллегой по партии украинских эсеров. В результате беседы, полчаса спустя, у двери театра появился почетный караул от войскового съезда, а конные патрули стремительно прочесали все четыре квартала, прилегающие к театру.
        Когда после обеденного перерыва делегаты возвращались на заседание крестьянского съезда, то мандаты проверяли уже богдановские старшины, и никому из “землячков” попасть в зал уже не удалось. Так съезд получил возможность плодотворно завершить работу в нормальных условиях, приняв все заранее подготовленные резолюции.
        Такою была первая стратегическая операция Грушевского как полководца и период его активное мероприятие как организатора масс.
        Затем он вместе с Софией Галчко уселся в пролетку и возвратился в Троицкий народный дом, на войсковой съезд. Именно тут надлежало решить главнейший вопрос — вопрос о национальной армии. Значение армии в жизни страны Грушевский всегда расценивал высоко; теперь же, после открытия крестьянского съезда, он склонен был ценить армию еще выше.
        София Галчко не покидала шефа ни на минуту. На нее были возложены все секретарские обязанности: стенографировать каждое слово патрона, давать все необходимые справки, таскать его тяжеленный портфель. Кроме того, в кармане у нее лежал браунинг калибра семь запятая пять: личная охрана председателя Центральной рады, по инициативе самой Галечко, также была возложена на нее.
        София Галчко была, как обычно, в сером австрийском френче; и это возбуждало некоторое брожение в умах участников съезда. Делегаты, только что прибывшие с фронта, отшатывались в изумлении: как могла попасть сюда особа в форме офицера вражеской армии? Другим, напротив, это давало повод впасть в патриотический энтузиазм: присутствие человека в австрийской военной форме с украинской речью на устах они расценивали как символ единения украинцев надднепрянских (российских) с украинцами надднестрянскими (австрийскими), как некое олицетворение вожделенной соборности Украины. А были и просто повесы, которые немели, увидев столь ослепительную женскую красоту,  — Галчко была единственной женщиной на съезде и потому выглядела особенно привлекательной. И повесы щелкали шпорами и бросались ухаживать напропалую. Но панна София держалась неприступно и отвечала ловеласам надменным взглядом.
        Исключение делалось лишь для писателя Винниченко: при встрече с ним панна София сдержанно улыбалась и лучистые глаза сыпали искорки из-под длинных ресниц. Тому были объяснения: во-первых, Винниченко также являлся ее шефом — как заместитель председателя Центральной рады; во-вторых, он был наиболее выдающимся писателем на Украине; в-третьих, единственным штатским на военном съезде; его элегантный костюм, белый воротничок и модный галстук радовали глаза среди моря зеленых гимнастерок, высоких сапог и офицерских погон.

3

        Писатель Винниченко Владимир Кириллович — в сером фланелевом костюме, с крахмальным воротничком и в галстуке “фантаз” — сидел за столом президиума, машинально накручивая на палец завитки подстриженной на французский манер бородки, и меланхолически посматривал в зал.
        Сцену ярко освещали огни рампы и софитов, а в зале, как во время спектакля, свет не был включен,  — и потому первые ряды, расположенные сразу за оркестром, были видны отчетливо, средние — шевелились в полумраке сотнями светлых пятен, а задние и вовсе растворялись в потемках. Так бывало, когда Винниченко после премьеры своей новой пьесы выслушивал комплименты зрителей и замечания театральных критиков.
        По писательскому обыкновению, Винниченко невнимательно слушал ораторов, все время отвлекаясь собственными мыслями, однако к аудитории присматривался пристально: наблюдение — неотъемлемая черта писательской профессии. Пока говорил оратор, писатель лениво скользил взглядом по лицам в зале, останавливался на чьих-либо приметных чертах и по этим чертам пытался разгадать характер, душевное состонние, а то и всю биографию незнакомого ему человека.
        Вот этот ycaч, к примеру, до войны несомненно был сельским учителем или агрономом. А этот, с посоловевшими глазами, конечно пьяница, истязает жену, а детей в наказание ставит в угол голыми коленками на горох. Ну, этот голубоглазый, у которого и усы еще не начали расти, конечно, только в нынешнем году из седьмого класса гимназии. Он непременно влюблен в гимназистку Верочку, тайно увлекается стихами Олеся, и самое сокровенное для него — туманный и потому волнующий, запретный и, стало быть, будоражащий еще более образ неведомой и таинственной, как первая любовь, родной Украины. Милый, славный юноша… Гм! А вон тот, рядом с ним,  — насупленный, хмурый,  — конечно, попович из глухого подольского села: поет басом на клиросе, отчебучивает гопака, а на посиделках резво лапает девчат. А подальше — писаный красавчик — тоже, видно, из поповской семьи, и откормлен пампушками и цыплятами от щедрот прихожан… Господи боже мой! И сколько же этих поповичей и семинаристов в активе борьбы за национальное дело! Можно подумать, что украинская нация только и состоят что из попов, дьяков да пономарей — из этой
“звонарской шляхты”. А впрочем, что поделаешь,  — социальная логика, историческая неизбежность: в условиях царского колониального режима сознательные украинцы вынуждены были идти в сельские батюшки и беречь живущие в народе национальные традиции.
        Досадно, конечно, что тебя окружает этот пастырский сонм, хоть ты и презираешь патлатое отродье, хоть ты и просвещенный атеист, да еще и лидер социал-демократии.
        Но как же это случилось? Что свело тебя с ними? Что у тебя общего с этими поповичами и недоученными попами?
        Борьба за освобождение и возрождение нации.
        Нация, хм…
        И откуда оно к тебе пришло, это самое национальное чувство? Склонный к рефлексии, Винниченко не мог оставить этот вопрос без ответа. И в самом деле — откуда?
        Крестьянское происхождение?
        Этого еще мало. Ведь у подавляющего большинства крестьян любовь к родному краю запросто переходит лишь в тяготение к земле, в жажду обладать куском собственной землицы, а потом — увеличивать и приумножать свой надел… О “большой земле” — о нации, государстве — нынешний украинский крестьянин в массе своей даже и думать не умеет!
        Тогда, быть может,  — влияние национально-сознательной интеллигенции?
        Нет. Со своим осознанным национальным чувством Винниченко сам пришел из крестьянских низов к национально сознательной интеллигенции, усматривая в ней ту силу, которая способна понести идею национального освобождения в широкие массы, в народ.
        Так, может быть, национальное самосознание воспитали в нем меценаты из великопанского круга, так любящие кичиться древностью рода, национальной стариной, самобытностью народа, на земле которых растут и плодятся достатки этого по существу антинародного отродья?
        Тоже нет. Винниченко всегда был презираем в великопанском кругу за вульгарное фрондерство. “Высший свет” никогда не получал от Винниченко ничего, кроме ненависти и презрения, и платил ему той же монетой. Всю свою сознательную жизнь Винниченко вел с этим отродьем необъявленную, но нескончаемую войну. Войну плебея против патрициев.
        Так что же тогда, в конце концов, с малых лет затронуло в его мрачной, мизантропической душе струны любви ко всему родному? Что подняло теплые струи с глубокого дна его холодного сердца?
        Винниченко смотрел прямо перед собой — и в потемках зала ничего, собственно, не видел; заглядывал в свою душу — и во тьме своего внутреннего мира тоже ничего не мог разглядеть.
        Быть может… лишь в милом сердцу пейзаже родной стороны следует искать источники национального чувства? В ранящей сердце родимой песне, которую мать напевала над колыбелью? Или — в родной речи, звучной и нежной, самой лучшей для тебя, какою бы она ни была?..
        А может, и в том законном протесте против бесчеловечного запрета всего твоего, национального, родного? В самой зависти к другим народам, которые вольны говорить на родном языке, которые учатся в родной школе, читают родную литературу и вообще живут собственной самобытной жизнью?..
        Кто знает, откуда приходит стремление к национальной независимости. К одному приходит, к другому нет. Никто ведь не заставляет тебя признать себя сыном своей нации, но ты признал — и именно это дает тебе величайшую, невыразимую словами сатисфакцию.
        И вот, пожалуйста, в твоей нации есть и чернявые, и русые, и даже рыжие; есть всякие характеры, различные мировоззрения, разные классы. Тут и чистые сердцем мечтатели, и подвижники мужественной души, и романтики беззаветного подвига. Все они готовы отдать жизнь — без сомнений, без колебаний — за свой народ… Но есть тут и хапуги, которым только бы поживиться от твоих бескорыстных порывов. Тут и самовлюбленные обыватели, которым только и нужно, что жирно поесть, мягкую подушку под голову да дебелую бабу под бок. Тут и трусы — с мелкой, дрожащей как овечий хвост, душонкой,  — лишь бы и дальше жить своей ничтожной, никчемной, мерзкой, но все же — жизнью!
        Нация!
        Вот она, нация,  — и подвижники, и спекулянты, и трусы, и предатели — перед тобой. Ты — в них, и они — в тебе.
        Мысли, словно бездомные бродяги, блуждали в голове писателя. Они вдруг возникали и так же внезапно испарялись. Их было неисчислимое множество, и трудно было в них разобраться.
        К содержанию речей, произносимых ораторами, Винниченко возвращали лишь реплики из зала, которые он — по той же писательской привычке — привык ценить выше слов, сказанных с трибуны: реплика выражает непосредственную, a не заранее обдуманную реакцию.
        Вот из темной глубины вдруг послышалось возмущенное: “Позор!”
        — Позор!  — откликнулось сразу тут и там и покатилось ближе к сцене; зал зашевелился и загудел. Оратор — прапорщик в пыльной фронтовой форме — приводил примеры того, как командование мешает украинцам объединяться в обособленные украинские подразделения. Он утверждал, что командармам потакает Временное правительство.
        Возмущение охватило Винниченко. Еще бы! Временное правительство вообще продолжает угнетательскую политику русского империализма! Он заерзал на стуле: нужно выступить и сказать об этом. А что сказать?
        И Винниченко начал обдумывать свое выступление.
        Но едва он сосредоточился, изолировавшись от окружающего,  — совсем посторонние мысли нахлынули на него, так сказать, “изнутри”. Винниченко был писатель, писатель прежде всего,  — и потому, задумываясь, он невольно обращался мыслями лишь к своим творческим проблемам и дилеммам. Сейчас ему не давал покоя новый сюжет. He выкарабкавшись из запутанной, противоречивой литературной головоломки, Винниченко не сможет думать ни о чем другом. В этом сюжете, по его мнению, совершенно по-новому интерпретируется вечная коллизия любви и измены. Она и он. Она изменяет ему, он изменяет ей. А их партнеры по измене также пребывают между собой в любовной связи. То есть также изменяют друг другу. Как же подобная коллизия будет выглядеть с точки зрения “честности с собой” — этой альфы и омеги выработанной им, и только им, Винниченко, концепции морали? “Честность с собой” — это, собственно, и есть новая мораль, ключ к преобразованию человека, а вместе с ним и всего человеческого общества… Революция в самом человеке!..
        Революция! Это слово не было для Винниченко пустым звуком.
        Разве это не он, Винниченко,  — мужик по происхождению,  — в своих скитаниях, в поисках работы ради куска хлеба, на случайных заработках в водовороте городской жизни подавил в себе мелкособственнические инстинкты? Разве не он — пускай и не первым, но все-таки одним из первых в украинском национальном подполье — понял прогрессивную роль рабочего класса и на Украине, несмотря на то, что Украина в основном страна крестьянская?
        Он стал даже революционером-профессионалом. Эта профессия определила и все направление его жизни и весь нечеловеческий его быт: бездомный, бродячий, конспиративный, зверски трудный и уже изрядно осточертевший, если говорить по правде, будучи честным с самим собою.
        Впрочем, с точки зрения честности с собой, упомянутая коллизия “он — она — они” совершенно ясна. Если в комбинации “он — он — они” каждый знает цену своему поступку и искрение признается самому себе, что он — мерзавец, то тем самым перед самим собой он — честен. Если же каждый будет обманывать себя, подыскивать какие-то моральные оправдания, тогда другое дело: тогда все они — бесчестны и аморальны, хотя бы и были, каждый в отдельности, людьми чистой, честной души. Таким образом, и получается, что наиболее честные и моральные люди — это люди бесчестные и аморальные. А люди честные и моральные как раз и окажутся бесчестными и аморальными. Вот как оно получается! А?..
        Достигнув, таким образом абсолютной ясности в этой путанице и сразу же снова и ней запутавшись, Винниченко мотнул головой, как это он делал всегда, когда хотел отогнать назойливые мысли, словно бы ставил точку после длинного мысленного периода, и на мгновение прислушался к тому, что говорилось с трибуны.
        Ораторы выходили один за другим — представители партий эсеров, социал-демократов, социал-федералистов или беспартийные — и в своих высказываниях были удивительно единодушны. Они требовали полного и всестороннего освобождения Украины. И задавали вопрос: как это осуществить? И еще: что же, собственно говоря, должна представлять собой в будущем Украина?
        Винниченко заволновался. Речь шла именно о том, что не давало ему покоя всю жизнь. Расы, нации и классы! Вопросов было множество, но ответ он находил лишь один. Взгляните на историю средних и новых веков — Рим, романские народы, бритты и саксы. Наконец, немцы, да и все славянские народы: только достижение государственности гарантировало им избавление от дискриминации. Только государственность давала нациям свободу и независимость. История не сделает исключения и для украинцев. Для украинского народа также необходимо добиться государственности, а затем уже внутри собственного государства надобно будет решать и приводить в порядок остальные вопросы. Земля, рабочий класс, принципы парламентаризма и тому подобное… Но государство — прежде всего!
        Государство!
        Однако все эти безусые или бородатые неофиты, воспламененные идеей освобождения нации, видели только один путь завоевания государственности. Прапорщики и “вольнопёры”, все эти учителя, агрономы, гимназисты и семинаристы, которым война дала в руки оружие, уже поняли его силу и значение, и потому заканчивали свои выступления, один за другим, только так:
        — Немедленно создать армию! Для начала — миллион штыков!
        Армия!
        Винниченко заволновался еще сильнее. Милитаризм он категорически осуждал. Войну как способ решения международных конфликтов — отрицал принципиально, а оружие — все эти пушки, пулеметы, бомбы и пистолеты — было ему просто отвратительно. Он неизменно отстаивал ту точку зрения, что любые недоразумения следует решать только путем демократического парламентаризма!
        В данном-то случае речь, однако, идет не о международном конфликте. Украинскую государственность еще нужно завоевать. Разве русским, которые со времен татарщины не переживали национального угнетения, понять, что такое страдания угнетенной нации? И разве Временному правительству, унаследовавшему российскую великодержавность, вдолбишь, что и украинцам, так же как и русским, хочется быть независимыми? Для России это означает прежде всего отпадение четверти населения государства, к тому же — самых плодородных земель, да еще с богатейшими залежами различных ископаемых.
        Ничего не поделаешь… Гарантировать государственность действительно можно лишь вооруженной силой… Хо-хо! Миллионная армии, как говорят эти юноши,  — веский аргумент! Украинская национальная армия сумеет повести разговор с российскими великодержавниками. Будьте покойны!
        Однако же нельзя ставить вопрос так, как ставят его эти зараженные идеологией русского черносотенства поповичи и семинаристы. Ну зачем такой шовинизм: “Долой кацапов”? Можно же сказать: “Долой московское угнетение!”… И зачем преждевременный сепаратизм! В условиях нынешнего двоевластия в России, в условиях раздоров между Временным правительством и Советом депутатов украинская демократия всегда может рассчитывать на поддержку демократии русской. Душа с душою говорит, и люди одного класса всегда отыщут между собою общий язык — украинский пролетариат с пролетариатом русским!
        Вот выйдет сейчас он, Винниченко, и скажет обо всем этом…
        — Михаил Сергеевич!  — склонился Винниченко к Грушевскому.  — Прошу вас покорно предоставить мне внеочередное слово.
        И, сказав это, Винниченко вдруг успокоился. Он выйдет на трибуну и скажет так:
        “Товарищи! Революцию свершили рабочие и крестьяне. И только благодаря трудящимся слоям населения всей страны мы, украинцы, получили ныне возможность строить новую жизнь. Украину угнетал не русский народ, а русское великодержавное правительство — цари, капиталисты, помещики, буржуазия. Поэтому в нашей борьбе никак не к лицу вам, украинскому народу, порывать с нашим союзником — русской демократией. Только интернациональное единение трудящихся может обеспечить нам победу в борьбе за национальное и социальное освобождение. Не забудем и того, что в результате неумолимого исторического процесса Украина связана с Российским государством и политическими и экономическими узами. Если же нынешнее русское правительство — Временное правительство министров-капиталистов — не желает удовлетворить наши справедливые освободительные требования, то со своими претензиями мы всегда имеем возможность и должны апеллировать к другому органу власти в революционной России — к Совету рабочих, солдатских и крестьянских депутатов. В силе трудящихся — сила революции, и эта сила станет большей, если мы, украинская демократия,
будем поддерживать власть русской демократии. Следовательно, долой отвратительный шовинизм, долой вредный сепаратизм,  — нельзя бросать случайную искру туда, где может возникнуть пожар! Пускай же в нашей освободительной борьбе живут принципы демократии и интернационализма, товарищи!.. ”
        Предыдущий оратор кончил, и слово было предоставлена Винниченко.
        Винниченко украдкой проверил, все ли пуговицы застегнуты на брюках, поднялся, подкрутил завитки французской бородки, вышел на трибуну и сказал:
        — Господа! Не будем закрывать глаза на то, что среди наших людей распространена мысль, будто бы революцию свершили рабочие и крестьяне и только благодаря победам русского пролетариата и мы получили возможность строить нашу новую жизнь. Утверждают также, что на протяжении трех веков Украину угнетал не русский народ, а только российское правительство, только русские цари, помещики, капиталисты и буржуи. Потому-то говорят, что, дескать, не к лицу нам, украинскому народу, порывать связи с российской демократией, ибо только интернациональное единение трудящихся может обеспечить нам и социальное и национальное освобождение; да и вообще, мол, Украина, в результате неумолимого исторического процесса, оказалась связанной с Россией и политическими и экономическими узами. Господа! Экономические узы с Россией всегда были для Украины кабалой, потому что приносили Украине колониальный режим, а узы политические всегда толкали наш украинский народ только на защиту интересов великорусского государства вопреки и во вред национальным интересам украинцев. Недальновидные люди, чтобы не сказать хуже, людишки, говорят
теперь так: если центральная российская власть, Временное правительство, не хочет удовлетворить требования украинского движения, то украинцы должны апеллировать к Совету депутатов, который выражает интересы трудящихся. Но ведь, господа! Петроградский совет — это лишь второй, антагонистический по отношению к Временному правительству, претендент на централизованную всероссийскую власть, которая всегда будет блюсти свои специфические русские интересы — не этнографически великорусские, а политически великороссийские, великодержавные! Следовательно, до революции мы имели традиционный русский белый империализм, а, теперь, после революции, над нами нависает угроза нового русского империализма — красного!..
        По залу пробежал шумок, несколько голосов выкрикнули слова протеста — на фронте они сражались и погибали рядом; украинец и русский,  — но из других углов зашикали, кое-где раздались аплодисменты.
        — Мы, господа, конечно, не собираемся идти в штыки против русской демократии, но мы не должны допустить и того, чтобы русская демократия обратила штыки против нас. Только опираясь на собственные штыки, мы можем вести переговоры с центральной российской властью, какова б она ни была — в одной ипостаси или в двух. На просторах бывшей Российской империи теперь двоевластие, но это двоевластие единоутробно — оно русское, великодержавное! Да здравствует украинский армия — миллион штыков для начала!..
        Крики “да здравствует” захлестнули этот призыв. Удовлетворенный успехом, Винниченко сел на место.
        Конечно, он сознавал, что десять, минут назад собирался произнести нечто иное, совершенно противоположное, и — объективно — должен был признать, что выступление его несколько неожиданно. Однако субъективно, как специалист по самоанализу, Винниченко мог понять себя: ведь в этом и заключалось роковое непостоянство недюжинной человеческой натуры — хочешь одного, а поступаешь совсем наоборот. Нужно лишь быть честным с собой и осознавать себя самого как неповторимую индивидуальность. Если ты объективно признаешься самому себе, что ты поступил как мерзавец, то ты хоть и мерзавец, но перед самим собой — ты честен. А раз ты честен, то и твой мерзкий поступок субъективно будет… честным. От этой, винниченковской, философии он, Винниченко, ни за что и никогда, слышите, никогда, до самой смерти, не отречется!.. А главное — политика: необходимо создать государство! Следовательно, украинские, национальные чувства весьма кстати противопоставить русским национальным чувствам, и прежде всего — традиционному русскому великодержаничеству.
        Впрочем, усевшись на место, Винниченко сразу же позабыл сказанное — другие мысли полностью овладели им. Ему нужно было спешить домой. Дома на письменном столе его поджидала неотложная корректура. После длительного перерыва снова начинает выводить в свет “Литературно-научный вестник” уже, не во Львове, а в Киеве,  — и первой же тетради возрождаемого журнала — год издании XVIII, том XII, книга I, июль — он начинает публикации своего нового романа “Записки курносого Мефистофеля”…
        После выступления Винниченко зал гудел неумолчно, колокольчик председательствующего не был слышен, и София Галчко вынуждена была подать сигнал о перерыве при помощи электрического света. Возбужденные делегаты двинулись заканчивать дебаты в фойе, где помещался общий буфет; а члены президиума отправились за кулисы, где стараниями Галечко был организован специальный буфетик для лидеров и вождей.

4

        Когда Винниченко пошел в буфет, Грушевский жевал бутерброд с икрой, а второй — с бужениной — держал наготове. Завидев Винниченко, он, дожевывая один бутерброд и размахивая другим сразу же устремился к нему. Намерения у него были несомненно агрессивные.
        — Милостивый государь,  — зашипел он,  — я отказываюсь вас понимать! Вы поступаете не политично! Не в интересах нашего дела!
        Винниченко вынужден был слегка отстраниться: борода Грушевского развевалась перед самым его носом.
        — Вы, милостивый государь,  — кричал Грушевский,  — начали “во здравие”, а кончили “за упокой”! Я не могу, конечно, не признать справедливости вашего тезиса об угнетении украинской нации царским режимом, а также остроумия вашей антитезы об угрозе такого же угнетения со стороны революционного режима. И в частности — Совета депутатов. Но своими нападками на Временное правительство вы провоцируете конфликт между украинством и центральной властью, пускай даже и русской, однако же целиком разделяющей нашу платформу в части социальных реформ. Конечно, вы как социал-демократ уязвлены, что не социал-демократия стоит во главе Временного правительства, и…
        Грушевский положил в рот последний кусочек бутерброда с бужениной, и это дало возможность Винниченко прервать неудержимый поток слов.
        — Простите, уважаемый Михаил Сергеевич,  — как мог учтиво начал Винниченко,  — я вас тоже не совсем понимаю…
        — А я и вовсе никогда не умел вас понять, милостивый государь!
        Винниченко пожал плечами и произнес уклончиво:
        — За долгие годы нашего доброго знакомства, Михаил Сергеевич, нам с вами приходилось уже не раз вступать в спор…
        — Не раз!  — простонал Грушевский.  — Каждый раз! Всегда!
        — Если вы, Михаил Сергеевич, имеете в виду наши с вами пререкания в области литературной,  — откликнулся Винниченко уже без мягких интонаций в голосе,  — то действительно не могу припомнить такого случая, чтобы наши с вами взгляды на какой-нибудь мой литературный сюжет…
        — Ваш литературный сюжет!  — чуть не взвизгнул Грушевский.  — В физиологии для этого понятия существует другой термин! Уличный жаргон подбирает для него и вовсе нецензурные выражения! Я действительно всегда советовал вам изменить ваш “сюжет”, потому что на вас начинают уже обижаться все прочие части человеческого тела!
        — Михаил Сергеевич!  — Винниченко побледнел, и его холеная бородка стала торчком.  — Прошу не забывать, что сейчас мы с вами…
        — Мы с вами!
        — …стоим во главе возрождения нашей нации!
        — Нашей!  — Грушевский схватился за бороду,  — Какая же это, прошу прощения, ваша нация, если вы запродались молоху русской плутократии!
        — Господин Грушевский!  — прошептал Винниченко, от злости потеряв голос.  — Я бы советовал вам по крайней мере вслушиваться в то, что вы говорите!
        — А я, господин Винниченко, посоветовал бы вам послушать, что говорит о вас наша нация: вы перебежчик! Вы перебежали в русскую литературу! Вы уже начали писать по-русски!
        — Господин профессор,  — попытался с достоинством отпарировать Винниченко,  — вам прекрасно известно, почему это случилось: украинские издательства платят крайне мизерный гонорар, а я, как вы знаете не домовладелец…
        Грушевский даже подпрыгнул:
        — Прошу вас сказать, на что вы намекаете? Что вы имеете в виду?..
        — Вы призываете всех прийти на помощь нации, а сами уже десять лет не платите взносов в “Общество национальной взаимопомощи”, несмотря на то, что в течение этих лет выстроили себе кроме домов на Паньковской еще и пятиэтажный домище на Бибиковском бульваре и теперь втридорога дерете с ваших квартирантов!..
        София Галчко самоотверженно поспешила на помощь. Хрупкими плечиками она раздвинула забияк и мило улыбнулась — сперва шефу — Грушевскому, затем подшефу — Винниченко:
        — Пан презес! Пан субпрезес! Заседание продолжается! И хотя была она лишь подчиненной и, значит, держаться ей следовало в почтительном отдалении, все же она позволили себе вежливо подтолкнуть обоих к двери. Винниченко так и не успел перехватить бутерброд.
        А перед дверью вспыхнула новая стычка. Очутившись у порога, Винниченко учтиво, с легким надменно- джентльменским поклоном уступил дорогу, приглашая Грушевского, старшего по возрасту и высшего рангом, да и в связи с только что происшедшею перепалкой, пройти первым.
        Грушевский, однако, сразу сообразил, что такую учтивость в разгар острого разговора можно воспринять лишь как оскорбление. Поэтому он быстро отступил и, картинно изогнувшись, пригласил Винниченко вперед. Тогда и Винниченко почувствовал, что подобным паясничанием ему нанесено тягчайшее оскорбление. Он пристукнул каблуками, словно гусарский корнет.
        — После вас!
        — Прошу!  — И Грушевский тоже шаркнул ногой.
        — Нет, я вас прошу…
        — Нет, прошу вас…
        Они бы еще долго пререкались, если бы выход из положения не нашел Петлюра.
        Он подхватил обоих за талии, шепнул направо: “Дорогой пан председатель, любимый наш вождь!”, налево: “Дорогой товарищ, любимый наш лидер!  — и повел обоих через порог: дверь была достаточно широка, чтобы пропустить всех троих.
        Сердито бормоча себе под нос едкие слова по адресу противника, Грушевский и Винниченко наконец переступили порог.
        — Полишинель,  — фыркнул Винниченко.
        — Курносый Мефистофель, фыркнул Грушевский. Он был против публикации “очередной порнографии” — романа “Записки курносого Мефистофеля”, о чем и написал особое мнение в редакции “Литературно-научного вестника”.
        Они вышли на сцену втроем, дружески обнявшись, словно бы символизируя нерасторжимый триумвират, и зал встретил своих вождей шумными аплодисментами и выкриками “виват”.
        Усаживаясь, они продолжали бормотать — каждый себе под нос.
        Теребя бороду, Грушевский бубнил, что когда-нибудь он еще покажет, где раки зимуют, этому брандахлысту-сексуалисту.
        Винниченко мурлыкал романс Глинки на слова Кукольника:
        Уймитесь, волнения страсти…

        Такова была его привычка: раздосадовавшись, он начинал напевать.
        Но сразу же он прервал себя: почему-то всегда в таких случаях на память приходили русские романсы, явно противореча его национальным чувствам. Чертыхнувшись, он забормотал:
        Коли разлучаются двое…

        Он был вконец расстроен: еще и этот Петлюра лезет на глаза! Винниченко недолюбливал Петлюру за то, что тот разыгрывал из себя какого-то загадочного кобыштанского Гамлета. Появление Петлюры на съезде вообще казалось ему подозрительным: по записям мандатной комиссии Петлюра назвался членом партии украинских социал-демократов, а между тем после девятьсот пятого года, когда им довелось некоторое время работать вместе, Петлюра — об этом Винниченко знал доподлинно — порвал с партией всякие связи, полностью легализировался и издавал в Москве пророссийский журнальчик “Украинская жизнь”, призывая украинцев воевать за “единую и неделимую” Россию. И как это он пролез сюда — от целого фронта — проныра, проходимец, прохвост? Вот с какими людьми — людишками, ничтожествами — приходится строить Украину!.. И вообще у Винниченко было муторно на душе.
        И, как всегда в такие минуты, на него нахлынули грустные реминисценции и стало жаль самого себя.
        Такова уж его судьба! С малых лет — горе и нужда: нищенское детство, безрадостная юность, бедность и скитания, бесконечный изнурительный труд! Малолетний пастушок в своем селе, бродяга-батрак по сезонным работам — в поле у машины или в магазине на побегушках. А затем снова побегушки — мелким репортеришкой в захудалых газетках: журнализм последнего пошиба! Наконец литература! Дни и ночи над бумагой с пером в руке: десятки листов ежегодно — продуктивность большая, чем у кого бы то ни было! Пожалуй, один лишь Достоевский успевал писать быстрее и больше… И за эту сверхъестественную, невропатологическую работу — только обиды и гроши, обидные гроши, милостыня по прихоти меценатов национальной жизни! Ни славы, ни хлеба, только слезы,  — как не перебежать в русскую литературу, если тебя там признают? А этот скаредный буржуа, этот домовладелец национального дела, эксплуататор украинского возрождения, еще смеет колоть тебе глаза!
        Винниченко с ненавистью взглянул через плечо на Грушевского и сразу отпрянул, потому что борода Грушевского — уже не фигурально, а совершенно натурально — кольнула ему глаза: именно в эту секунду Грушевский близко к нему склонился. Только что, зайдя в президиум, София Галечко о чем-то доложила на ухо Грушевскому, и теперь тот зашлепал толстыми губами, припав к самому уху Винниченко.
        — Владимир Кириллович,  — шептал Грушевский.  — Голубчик!
        Он шептал по-дружески, нежно и ласково, будто никакой ссоры между ними и не бывало. Этого потребовало дело чрезвычайной важности — дело, которое и впрямь должна было примирить вождей национальной жизни, если они в самом деле считали себя таковыми.
        Оказалось, что в Киев неожиданно прибыл французский министр Альбер Тома, который вот уже второй месяц объезжал русские фронты, уговаривая солдат русской армии воевать до победного конца. Прибыв с Юго-Западного фронта, Тома прямо с поезда проследовал в зал Купеческого собрания, где киевский Выкорого устроил торжественный митинг в честь высокого представителя союзного государства, к тому же — лидера французской социалистической партии и члена Второго социалистического интернационала.
        Не было никаких сомнений в том, что и Центральной раде надлежит приветствовать столь высокую персону. Этого требовал престиж, это необходимо было в интересах дела: свободная Франция могла содействовать утверждению украинской государственности похлопотав об этом перед Всероссийским временным правительством.
        — Одним словом, вы меня понимаете дражайший Владимир Кириллович,  — жарко шептал Грушевский.  — Я, как председательствующий, должен оставаться здесь. Кроме того, вы знаете, я уже разговаривал с мсье Энно, личным представителем президента Франции, и было бы неполитично, чтобы я выступал с приветствием, ибо Пуанкаре — радикал, а мсье Тома — социалист; кто их знает, какие там у них взаимоотношения? А вы — тоже социалист. Кому же, как не вам, лидеру украинской социал-демократии, и приветствовать коллегу Тома?
        Винниченко был с этим абсолютно согласен: конечно же ему, а не Грушевскому, этому “тоже социалисту” с понедельника прошлой недели?
        — Идите, спешите, бегите, дражайший Владимир Кириллович! Поезжайте на моей бричке — до Купеческого путь неблизкий!
        Винниченко поспешно поднялся. Потом… не спеша, солидной поступью направился к выходу.

5

        Было семь часов, и точно в семь — как и ежедневно — началось очередное инструктивное совещание группы товарищей при городском комитете большевиков.
        Председатель Киевской организации Юрий Пятаков был человеком аккуратным, пунктуальным и даже педантичным. Возможно, если бы не стал он революционером-профессионалом, из него получился бы неплохой директор любого завода. Ничто, никакое событие не могло изменить раз и навсегда установленный Пятаковым регламент. Пожалуй, если бы в половине седьмого произошла мировая революция, к которой Юрий Пятаков так призывал, то и тогда очередное инструктивное совещание состоялось бы точно в назначенное время, и только закончив его, прямо с совещания Пятаков направился бы раздувать мировой пожар.
        Сегодня на совещание была вызвана лишь небольшая группа студентов-большевиков из университета, Политехнического и Коммерческого институтов. Входил в эту группу и преподаватель Политехникума Владимир Затонский. Но, конечно, не академические дела собирались обсуждать участники совещания.
        Эта кучка студентов, собственно говоря, представляла едва ли не все интеллигентные силы, которыми в настоящее время располагала в Киеве большевистская организации,  — а речь сегодня должна была идти именно о работе среди интеллигенции.
        Старая киевская интеллигенция — пожалуй, как и везде,  — относилась к большевикам неприязненно и придерживалась неуклонного нейтралитета в спорах между большевиками и меньшевиками; впрочем, мало кто из интеллигентов даже и знал большевистскую программу; если кто о ней и слышал, то разве из уст меньшевистских дискуссионеров.
        Нужно было, чтобы слово большевистской правды зазвучало и в интеллигентских кругах.
        Пятаков начал прямо с распределения функций.
        — Ты, Довнар, и в дальнейшем останешься руководителем всей студенческой группы, но тебе дается также и особое задание: ты должен действовать в среде, группирующейся вокруг твоего отца.
        — Хорошо!  — ответил юноша; несмотря на серьезное лицо, он выглядел таким юным, что студенческая тужурка на его плечах казалась занятой у старшего брата.  — Буду делать все, что сумею.
        Руководитель студенческой группы в киевской большевистской организации Довнар-Запольский был сыном директора Киевского коммерческого института. В дни войны отец его стал членом временного бюро по пересмотру русско-немецких торгово-промышленных договоров. Профессор-либерал пользовался популярностью в среде киевской интеллигенции, и его дом на Фундуклеевской был своеобразным политическом салоном: там всегда собирались ученые, литераторы, журналисты. Именно в эти круги Пятаков и направил главный удар для завоевания общественного признания.
        — Должен суметь все,  — категорически отрубил Пятаков, сурово взглянув на юношу сквозь стеклышки пенсне.  — Раз ты большевик и раз партия это тебе поручает…
        — Хорошо!  — сказал юноша и покраснел. Теперь стало всем видно, что ему и в самом деле не более двадцати лет.
        Пятаков перевел суровый взгляд на студента университета Картвелишвили. Студент-грузин был старше других; он слушал последний курс и, как Пятаков, носил пенсне. Луч заходящего солнца пробился сквозь зеленые ветки Ботанического сада — совещание происходило на первом этаже университета,  — заглянул в окно, сверкнул на стеклышках пенсне Пятакова, преломился на стеклышке пенсне Картвелишвили, и это было похоже на то, как если бы на одно мгновение скрестились две рапиры и высекли искру.
        — Тебе, Лаврентий,  — сказал Пятаков,  — также предстоит особо важное поручение. Вчера комитет постановил широко развернуть работу среди юношества: необходимо призвать под наше знамя революционную молодежь. Мы создадим Союз молодежи. Тебе поручается составить проект устава. Основной силой союза должны являться, конечно, молодые рабочие, но следует втянуть также и школьную молодежь.
        Работу среди студентов, гимназистов и реалистов ты возьмешь персонально на себя.
        — Хорошо,  — сразу согласился Лаврентий Картвелишвили,  — Это очень хорошо! Наконец-то!..
        Все задвигались, послышались одобрительные реплики. На заводах, в связи с мобилизациями в армию, работало много молодежи, а в средних школах немалое влияние имели “просвиты”, скауты и монархическая организация “Двуглавый орел”.
        Пятаков остался доволен реакцией совещания.
        — Ты, Горовиц,  — обратился он к Саше слегка насмешливо,  — еще со школьной скамьи прослыл одним из лучших знатоков марксизма и непревзойденным оратором. Поэтому за тобой остаются выступления в прениях и дебатах на всяческих публичных собраниях интеллигенции.
        — Юрий Леонидович!  — вскочил Горовиц.  — Я прошу направить меня на работу среди пролетариата!
        — Будешь выступать и среди пролетариата,  — уклончиво ответил Пятаков.  — Это с тебя не снимается. Но работа среди интеллигенции — особое задание тебе от комитета.
        Саша Горовиц вспыхнул:
        — Интеллигенция, интеллигенция! Что это на самом деле? Родился интеллигентом и это висит на тебе каким-то проклятием! Я из интеллигенции для того и ушел, чтобы работать с пролетариатом!..
        — Оставь ты это свое… народничество, Горовиц!  — сердито прервал его Пятаков.  — Перед партией — все классы, и партия должна проникнуть всюду! И на всех собраниях, заседаниях…
        — Но ведь в Киеве все знают, что я — из буржуазной семьи!  — снова крикнул Саша Горовиц.  — И это всегда дает меньшевикам повод для насмешек! Я считаю, что партии это не на пользу.
        — Это сектантство!  — Пятаков был возмущен.  — Я и товарищ Бош — тоже не пролетарского происхождения, но…
        — Но ведь я же еврей!
        Все с удивлением посмотрели на Горовица. Он стоял, нервно одергивая на себе студенческую тужурку.
        — Ну и что же из этого?  — изумился Пятаков.  — Странно слышать такие слова от интернационалиста. Я — русский, Бош — из немцев, ты — еврей, Затонский — малоросс, то есть я хотел сказать — украинец. Ну и что из того? Революционер не имеет ни родины, ни отечества…
        При чем тут интернационализм?  — В голосе Горовица звучала неподдельная мука.  — Партии невыгодно, если провокаторы начинают шпынять, что большевизм еврейская выдумка.
        — Ну что ты, Саша!  — заговорили все.  — Ты неправ!
        — Товарищ Горовиц!  — менторским тоном сказал Пятаков.  — То, что ты сказал, я квалифицирую как интеллигентскую отрыжку и считаю признаком недостаточной большевистской закалки. Мы должны стоять выше национальных и расовых предрассудков.
        — Я-то с этим согласен, но ведь обыватель не стоит выше, а именно среди обывателей и нужно вести пропаганду.
        — Ну вот,  — примирительно молвил Пятаков.  — Ты уже согласен. А раз так, то я считаю разговор исчерпанным. Ты снова неправ, и мы тебя снова поправили.
        Саша Горовиц принадлежал в комитете к числу “пятаковцев”: он поддерживал “платформу” Пятакова против ленинских Апрельских тезисов. Но после Апрельской конференции он, как и Бош, сменил позиции, и этого Пятаков не мог ему простить: между ними все чаще возникали споры.
        Пятаков продолжал:
        — Тебе, Штерн, поручается пропаганда среди девушек на курсах, в консерватории и вообще…
        Лия бросила иронически:
        — Ну уж конечно, раз женщина, то и работать среди женщин.
        — А как же? Женщине легче вести работу среди женщин. Разве ты не согласна?
        — Не согласна, но поручение комитета выполню.
        — Вот и прекрасно! Тебе, Леонид,  — обратился Пятаков к брату,  — тебе, конечно, поручается военная периферия.
        Леонид до сих пор ходил в военной форме: закон разрешал демобилизованным донашивать обмундирование. Как и всегда, Леонид поглядывал на брата так, словно только и ждал подходящего момента, чтобы начать с ним спор. Но сейчас он промолчал.
        Юрий Пятаков добавил еще:
        — Это — военные училища и школы прапорщиков: человек, который два года на фронте, найдет дорогу к их сердцам.
        — Думаю, что так,  — согласился Леонид.
        — А тебя, Гамарник, придется отдать товарищу Бош, в распоряжение областного комитета, для работы среди провинциальной интеллигенции: учителя, врачи, агрономы, служащие сахарных заводов…  — Он вдруг улыбнулся — улыбка была неожиданной на его суровом, вечно сосредоточенном лице.  — У тебя роскошная борода! Такая борода расчистит тебе дорожку даже к директорам провинциальных гимназий.
        — Я как раз думаю сбрить бороду,  — сказал Ян Гамарник.  — Буду искать дорожку к школьной молодежи.
        Но Пятаков уже развеселился и продолжал шутить.
        — А вот тебе, борода, всем бородам борода,  — повернулся он к Затонскому,  — будет совершенно особое задание…
        Лицо у Затонского и верно заросло бородой до самых глаз, и очки сверкали из нее, словно зрачки тигра из чащи. Однако характер он имел мягкий, а в движениях был несколько неуклюж.
        — Тебе, ясное дело, придется действовать среди самых бородатых! Конечно, за исключением пана Грушевского. Твоя периферия: профессура, всякие почтенные деятели — так сказать, цвет киевской интеллигенции… Вот и всё!
        Но Затонский не принял шутки. Он сверкнул пронзительным взглядом и добродушно промолвил:
        — Ты забыл еще одну периферию, товарищ Юрий!
        Пятаков раздраженно взглянул на Затонского, он не любил когда ему делали замечания, даже если это было простое напоминание.
        — Периферий,  — сказал он,  — много. Но интеллигентных сил у нас мало. Поэтому… А что ты имеешь в виду?
        — Я имею в виду село.
        — Село?  — Пятаков удивился.  — Какое село?
        — Не какое, a вообще село. Мы, большевики, должны идти в село: там сейчас творится черт знает что!
        — Мы — партия пролетариата,  — назидательно напомнил Пятаков.  — Что же касается мелкобуржуазной крестьянской стихии, то задачи, которые на данном этапе ставит перед нами проблема мировой революции…
        — Получается,  — гневно крикнул Леонид Пятаков,  — что крестьянство мы отдаем другим партиям?!
        — Мировую революцию пролетариат совершает не только для себя!  — горячо откликнулся и Картвелишвили.
        — Без крестьянства, без этой мелкобуржуазной стихии,  — молвил ласково, но с сердитым взглядом Затонский,  — нечего и думать о социалистической революции в нашей стране! Программа нашей партии…
        — Программа нашей партии,  — прервал Пятаков, ибо не любил, чтобы его прерывали,  — требует передать помещичью землю крестьянам без выкупа. Никакая другая партия не выдвигает такого тезиса!
        — Неверно! Наделить крестьян безвозмездно землею требуют и украинские эсеры, по крайней мере левое эсеровское крыло: они заявили об этом на крестьянском съезде, созванном Центральной радой…
        — Демагогия!  — пренебрежительно бросил Пятаков.
        — Конечно,  — согласился Затонский.  — Демагогия со стороны Центральной рады. Но никак не демагогия, а естественное проявление насущнейших интересов со стороны крестьянства. Мы, а не эсеры, должны возглавить борьбу крестьянства за землю.
        — Верно!  — крикнул Леонид Пятаков.  — В Петрограде сейчас тоже происходит крестьянский съезд, и с докладом о земле выступил на нем Ленин!..
        — Ленин! Ленин!  — снова раздраженно повысил голос Пятаков.  — Мы собрались тут не для того, чтобы дискутировать по поводу ленинских взглядов. Будет более уместно,  — повернулся он к Затонскому, если ты этот вопрос поставишь у Бош, на областном комитете. У нас, в городской организации, нет крестьян…
        — Это узко! Это сектантство!  — вскочил Леонид Пятаков, которому наконец подвернулся повод, чтобы броситься в драку.
        Но Юрий Пятаков не обратил внимания на брата: Леонид всегда лез в драку, даже дома, за чайным столом. Юрий снова постучал карандашом по столу:
        — Считаю обсуждение этого вопроса неуместным. Тут не собрание и не заседание комитета. Мы на инструктивном совещании, и вопрос перед нами стоит совершенно конкретный: выполнить решение комитета о работе среди интеллигенции и среди молодежи в частности.
        — Почему же вы забыли о сельской молодёжи?  — вскочил и Саша Горовиц.  — И я предлагаю поручить это мне вместо работы среди интеллигенции.
        Пятаков смерил его холодным взглядом.
        — Но, Горовиц, ты же сам напомнил нам о том, что ты… еврей! Антисемитизм цепко врос корнями в сельскую периферию.
        — Это неверно!  — воскликнул Затонский, выходя наконец из равновесия.  — Антисемитизма в городе больше, чем на селе!
        Саша Горовиц растерялся, он не сразу нашелся что ответить. А пока он искал ответа, Пятаков захлопнул блокнот и сунул его в карман.
        — Совещание закончено. Можно расходиться, товарищи.

6

        Вышли все вместе и остановились за воротами, чтобы проститься. Минули уже времена, когда с подпольного совещания большевики расходились поодиночке, оглядываясь, чтобы не напороться на шпика. Впервые на территории бывшей Российский империи большевики действовали легально. Впрочем, организовать легальную деятельность партии было не легче, чем работу в законспирированном подполье: перед партией был непочатый край дел — перед нею лежала теперь вся взбудораженная страна.
        Саша Горовиц попрощался первым и быстрыми шагами — он всегда ходил очень быстро, словно весь устремлялся куда-то в порыве,  — направился к углу Бибиковского бульвара. Путь домой предстоял не близкий — на Подол; а трамваем Саша не ездил никогда, потому что никогда не находилось у него лишних семи копеек на билет с двумя пересадками.
        Остальные тоже распрощались не задерживаясь. Леонид Пятаков поспешил свернуть на Кузнечную, чтобы не идти вместе с братом и чтобы успеть выпить вечерний чай до возвращения Юрия. Довнар и Лия направились прямо через сквер: они надеялись успеть в Купеческое собрание на концерт пианиста Длусского.
        Гамарник с Картвелишвили пошли по Владимирской вниз: решили закончить вечер в Печерском клубе на Собачьей тропе.
        Пятаков и Затонский остались вдвоем.
        — Ты не торопишься?  — спросил Затонский.
        — В девять у меня совещание у портных, а в десять — у полиграфистов. Сейчас,  — Пятаков посмотрел на часы,  — половина девятого. У меня есть двадцать свободных минут. А что?
        — Я хотел перекинуться с тобой двумя словами.
        — Слушаю!
        Затонский распрямил широкие плечи, развернул грудь, глубоко вздохнул:
        — Какой хороший вечер!
        Вечер и верно был чудесный. Солнце только что село, над густыми ветвями каштанов опрокинулся золотисто-розовый небосвод: к сухой погоде; в самый раз наливаться хлебам! День кончился, но вечер еще не наступил: галки кружили над гнездами в высоких тополях вдоль тротуаров и поднимали оглушительный гам. Воздух был насыщен летним зноем, но предвечерняя прохлада уже пронизывала его. Ночные цветы еще не начинали источать свой дурманящий аромат, но от газонов сквера уже вставал дух сытой, разнеженной жарким днем земли. Должно быть, за городом, в полях, рожь входила уже в восковую спелость. В такую пору дышится особенно легко.
        Иронический голос Пятакова вывел Затонского из задумчивости:
        — Ты об этом и хотел довести до моего сведения? Я и сам вижу, что вечер хороший. Но, прости, восторгаться природой у меня не хватает времени…
        Затонский стряхнул с себя созерцательное настроение.
        — Нет. Я, собственно, о бороде…
        — Что?  — не понял Пятаков и рассердился: — Что за неуместные шутки! Какая борода? О чем ты говоришь?
        — Ты, Юрий, сказал, что мне, при моей бороде, следует вести работу среди прочих бород в Киеве, и обмолвился — только без бороды Грушевского. Я не согласен с тобой, Юрий: борода у Грушевского очень длинная, а в ней запутался весьма сложный вопрос — национальный вопрос. Вот сегодня на войсковом съезде, созванном Центральной радой, принимается решение о создании украинской армии…
        Пятаков сердито оборвал:
        — Это — контрреволюция!
        — Очевидно,  — спокойно согласился Затонский.  — Тем паче мы, большевики, должны обратить на это свое внимание. Они распевают “Ще не вмерла” — националистический гимн. А что предпринимаем мы? Мы молчим вообще…
        — Послушай!  — снова гневно прервал его Пятаков.  — Я не понимаю тебя! Ты позволяешь себе полную недисциплинированность! То вдруг на узком инструктивном совещании совершенно неуместно заводишь разговор по крестьянскому вопросу, теперь — снова не на заседании комитета — поднимаешь национальный вопрос! Сколько же у тебя таких вопросов, которые ты считаешь возможным дебатировать столь неорганизованно?
        Затонский не реагировал на раздражение Пятакова. Хоть страшная борода придавала ему крайне воинственный вид, по натуре он был удивительно покладист.
        — Как раз из-за чрезвычайно тесной связи между этими двумя вопросами их трудно рассматривать раздельно. А мы просто отмахнулись от них и тем самым толкаем село прямехонько в объятия националистов…
        Пятаков поглядел на Затонского с возмущением:
        — Ну, знаешь, это слишком! Впрочем, тебе мое мнение известно: я неоднократно имел случай высказывать его.  — Он заговорил менторским тоном: — Я могу еще согласиться с тем, что до революции национальные движения в России имели известное революционное значение. В тех условиях даже требование буржуазного самоопределения Украины было направлено на развал царской тюрьмы народов. Но, Владимир, друг мой, надо же быть диалектиком! Нынче, когда перед нами открылся широкий путь к пролетарской революции во всем мире, все эти национальные проблемы только связывают руки пролетариям, для которых нет и не должно быть отечества! Разве ты не согласен с этим?
        — Согласен,  — поддакнул Затонский.  — Связывают руки. Следовательно, пролетариату нужно руки развязать. То есть решить эту проблему. Я полагаю, что национальное движение, если пролетариат станет во главе его и поведет за собой село,  — и в настоящих условиях сыграет революционную роль.
        Пятаков даже отпрянул:
        — Ну, знаешь! Знаешь… Ты, ты… Ты — националист, Затонский!  — Он почти закричал; по улице шли люди, но ведь нелегальщина кончилась, и прятаться со своими страстями не приходилось.  — Я буду ставить вопрос о тебе на комитете!
        Затонский и на это реагировал спокойно:
        — Но ведь Ильич не националист, а признает целесообразность борьбы пролетариата за национальное освобождение. Ленин отстаивает самоопределение во имя интернационального единения трудящихся всех наций…
        — Опять Ленин!  — замахал руками Пятаков.  — Скоро будет съезд партии, и мы еще увидим, кто из нас прав!
        Они остановились на углу Бибиковского бульвара.
        И хорошо, что не свернули за угол. Иначе бедный Саша Горовиц очутился бы в неловком положении.
        Выбежав несколько минут назад за угол Бибиковского бульвара, Саша — в неудержимом порыве вперед — ступил было на мостовую, устремляясь к противоположному тротуару, но вдруг остановился и повернул к ограде университета.
        Подле университетской ограды сидел нищий, а Саша никогда не мог равнодушно пройти мимо просивших милостыню. Он торопливо начал рыться в карманах.
        Однако во всех карманах не нашлось ни копейки. Саша забыл, что именно из-за отсутствия денег он так и не пообедал сегодня. Как же быть?
        Горовиц порвал со своей зажиточной родней, но не смог избавиться от чувства как бы вины и ответственности за класс, который его породил. Кроме того, был он попросту человеком доброго сердца. А нищий и на самом деле вызывал жалость: весь в лохмотьях, и сквозь прорехи можно пересчитать ребра. Саша поспешно снял тужурку, затем также стремительно сорвал с себя рубашку, сунул нищему в руки, напялил тужурку на голое тело — и со всех ног бросился к бульвару.
        В эту минуту Пятаков и Затонский остановились на углу.
        — Ты — оппортунист!  — уже кричал Пятаков.  — Ты — отступник! Ты — сектант!
        — А я думаю,  — спокойно гудел Затонский,  — что мы не имеем права уступать село националисту Грушевскому. Центральная рада вот созвала крестьянский съезд, и теперь не мы, а Грушевский…
        Споря, они перешли на другую сторону бульвара. Саша Горовиц заметил их и стремглав помчался прочь.
        Они пересекли бульвар и миновали дом Центральной рады, даже не взглянув на него, поглощенные спором.
        Они спорили и шли.
        А город продолжал жить своей жизнью: у каменной ограды сидел нищий, недоуменно разглядывая рубашку; по улице промаршировали юнкера с песней: “Скажи-ка, дядя, ведь недаром…”; из ресторана Франсуа на углу Фундуклеевской доносилась пьяная песня: “Карамбамбули, отцов наследство, питье любимое для нас”; в меблированных номерах “Северные” кто-то выводил: “Сонце низенько, вечір близенько, спішу до тебе, моє серденько… ”
        А они спорили и шли.

        ВЕЛИКИЙ, НЕИСКУПИМЫЙ ГРЕХ (ПЕРЕВОД А.ОСТРОВСКОГО)

1

        Чествование французского министра-социалиста было обставлено со всей пышностью, какая оказалась возможной в столь короткий срок: высокий гость прибыл слишком уж неожиданно.
        Над куполом Купеческого собрания был поднят государственный штандарт Французской республики: сине-бело-красный.
        Перед Купеческим собранием, то есть, собственно, перед штандартом великой державы-союзницы, вдоль тротуара выстроился почетный караул из юнкеров всех военных училищ.
        Напротив — в круглом павильоне трамвайной станции посреди Александровской площади — расположился сводный гарнизонный оркестр, неустанно исполнявший “Марсельезу” — гимн республики Франции, который после Февральской революции был принят и как гимн революционной России.
        В том, что отныне оба дружественных государства — Франция и Россия — имели, таким образом, один гимн, можно было усмотреть особый смысл: люди умеренные принимали это лишь как трогательный символ единения государственных интересов двух великих держав; более экспансивные обращали внимание на то, что социальные устои Французской республики выражаются формулой “либертэ, эгалитэ, фратернитэ”, и тешили себя надеждой, что вслед за общим гимном “свобода, равенство и братство” воцарятся также и в России.
        Потому-то в толпе, собравшейся в конце Крещатика и на Александровской площади, то и дело раздавались приветственные клики “Вив ля Франс” — из группы умеренных и “Да здравствует свобода, равенство и братство” — из группы более экспансивных.
        Внутрь здания на митинг пропускались депутации общественных организаций, явившиеся со своим знаменем, а персонально — только руководители организаций и учреждений по личным удостоверениям.
        Удостоверения проверяли два офицера.

2

        Винниченко знал этих двух поручиков, хорошо знали его и они, офицеры для особых поручений при командующем военным округом. Винниченко протянул им мандат заместителя председателя Центральной рады и сказал:
        — Только, пожалуйста, поскорее,  — кажется, уже началось.
        Поручик по фамилии Петров развернул мандат. Поручик по фамилии Драгомирецкий — он был не совсем трезв,  — прищурившись оглядел Винниченко с головы до ног. Во взгляде его было нескрываемое презрение.
        — Простите,  — сказал поручик Петров,  — я не могу вас пропустить: приказ командующего — пропускать руководителей организаций, а вы только заместитель…
        — Помилуйте,  — чуть не закричал Винниченко.  — Но ведь я…
        Зычный хохот поручика Драгомирецкого помешал ему со всей полнотой выразить свое возмущение и протест.
        — Вы бы… вы бы, господин “украёнец”, — хохотал поручик Драгомирецкий,  — вместо этой простыни,  — давясь смехом, он тыкал пальцем в винниченковский мандат, который и в самом деле имел несколько преувеличенные размеры,  — взяли бы лучше ваш хотя бы самый маленький жовто-блакитный[28 - Жовто-блакитный — желто-голубой, цвета украинских националистов.] флажок… и прошли бы свободно: делегации со знаменами проходят без удостоверений!
        Разъяренный Винниченко решительно шагнул через порог, но Драгомирецкий, уже без смеха, преградил ему путь:
        — Гражданин! Вам же сказано — нельзя!
        Тогда Винниченко вытащил из другого кармана другой мандат: корреспондентскую карточку редактора “Робітничої газети” — центрального органа партии украинских социал-демократов.
        Поручик Петров посторонился:
        — Пожалуйста!
        Винниченко прошел, бросив на Драгомирецкого взгляд совершенно недвусмысленный; в нем сквозила испепеляющая ненависть.
        На втором этаже, в зале между колоннами пестрели знамена разных организаций,  — так что сразу можно было увидеть, кто пришел приветствовать высокого посланца великой союзной державы.
        Винниченко мгновенно оглядел знамена и ужаснулся: здесь были флаги русских, польских, еврейских союзов и партий, но ни единого желто-голубого — хотя бы от одной украинской организации… Скандал! Это выглядело как преднамеренный политический демарш!
        Разумеется, первое слово возмущения Винниченко мысленно адресовал этому старому вахлаку Грушевскому. Раз ты председатель, то должен обо всем позаботиться и предвидеть все, что бы ни случилось! Был бы председателем Центральной рады он, Винниченко, уж он — будьте спокойны!  — не считал бы ворон! А теперь и представить нельзя, каких ужасных последствий можно ждать от такого позорного промаха.
        И Владимир Кириллович уже представил себе, как он будет докладывать на закрытом заседании Малой рады — этом политическом бюро представителей партийных фракций Центральной рады, и как после этого — вне всякого сомнения — все станут поглядывать на него, Винниченко, почтительно, даже заискивающе, так как об ином кандидате в национальные вожди, само собой, ни может быть и речи…
        Церемония чествования высокого гостя между тем была уже в полном разгаре. Мсье Альбер Тома восседал на эстраде в большом, похожем на трон кресле — его и в самом деле доставили из царского дворца. Представители организаций выходили на эстраду, кланялись почетному гостю и произносили коротенькие приветствия. Все речи были одинаковы; говорили о там, какая это честь — приветствовать дорогого гостя, посланца героической союзницы в войне, а затем заверяли от имени очередной организации, что Россия останется верна своим международным обязательствам и доведет священную войну до победного конца. Различались отдельные приветствия, обращенные к министру-социалисту, пожалуй лишь тем, что одни адресовались министру, а другие — социалисту.
        Каждое приветствие сопровождала буря оваций, возгласы “вив ля Франс”, “либертэ, эгалитэ, фратернитэ”, “да здравствует война до победного конца”.
        Винниченко начал пробиваться к эстраде сквозь толпу, заполнявшую зал от стены до стены. Положение надо было спасать во что бы то ни стало: старое чучело натворило беды, на этом он, этакий баран, бог даст, и свернет себе шею, но интересы дела прежде всего,  — и будет неплохо, если именно он, Винниченко, все-таки спасет положение.
        Пробиться сквозь плотную массу людей было не так просто — со всех сторон шикали, обзывали “нахалом”, отталкивали, а то и провожали добрым тумаком под ребра. Но приходилось страдать во имя идеи, и Винниченко протискивался дальше, оттаптывая мозоли, обрывая оборки на дамских платьях и пуговицы на офицерских кителях.
        Конечно, представителю Центральной рады следовало бы приветствовать господина министра, да к тому же коллегу — социалиста, первым. Но поскольку такая возможность была упущена, Винниченко, искушенный в политических делах и хорошо разбирающийся в психологических нюансах, решил про себя, что это даже к лучшему: выступить надо последним! Первый — открывает, последний — закрывает и подытоживает. От последнего оратора, собственно, и зависит, как повернуть всю церемонию, чтобы и чествование вышло наиболее удачным, и чтобы извлечена была польза для самого себя. Ведь в последнем слове Винниченко сумеет подытожить выступления всех предыдущих ораторов: кого надо — боднуть, кому следует — подпустить шпильку и в результате поставить в центр внимания Центральную раду и вообще все украинские дела. Вот сейчас он пробьется к президиуму и потребует себе последнее слово!
        И вдруг в ту минуту, когда Винниченко отделяло от эстрады не более пяти шагов, председательствующий, комиссар Временного правительства на Украине, объявил:
        — Итак, приветствия закончены. Слово имеет наш дорогой гость, посланец великой союзницы Франции, член руководства Второго социалистического интернационала, мсье Альбер Тома! Прошу, дорогой коллега!
        Вот это был скандал так скандал!..
        Министр-социалист, обладавший тонким пискливым голоском, словно исходившим из глубины его необъятного чрева, начал с информации, что прибыл он из самого пекла боев, объехав чуть не все российские фронты. Русские солдатики, по его впечатлениям, только о том и мечтают, чтоб ринуться в последнюю битву против бошей…
        И тут, воздев руки и трагически потрясая ими, он вопреки всякой логике возопил, что нависла угроза страшной катастрофы, ибо русская армия стоит на месте, вперед не продвигается и даже начинает мало-помалу разбегаться. Министр-социалист союзной Франции призывал немедленно поднять боевой дух армии и начать наступление, потому что в противном случае…
        Но Винниченко дальше не слушал и стал торопливо протискиваться обратно, к выходу из зала. Теперь уже надо было как можно скорее ретироваться, так как получалось, что представитель Центральной рады присутствовал, однако от приветствия… злонамеренно воздержался!..
        Пробиться к выходу было еще труднее, чем войти, и пока Винниченко добрался до двери, Альбер Тома свою речь закончил. Под гром рукоплесканий и приветственные возгласы Винниченко как ошпаренный выскочил на площадку и со всех ног пустился вниз по лестнице, так как публика повалила из зала густой толпой.
        Но на среднем марше лестницы, откуда виден был вестибюль, Винниченко вдруг остановился. В пустом вестибюле, между колоннами, стояла группа людей — рабочие и солдаты — под знаменем “Пролетарии всех стран, соединяйтесь!”. Возглавляла группу четверка: Иванов, Боженко, Смирнов, Бош — известные в Киеве большевики. Они что-то горячо доказывали штабс-капитану Боголепову-Южину, офицеру для особых поручений при командующем округом.
        Спор все разгорался: четверка большевиков и вся группа за ними двинулась к лестнице, a Боголепов-Южин даже раскинул руки, чтоб им помешать. Он не пропускал эту четверку, хотя она и пришла со своим знаменем. Быть может, потому, что все равно было поздно, а может быть, и потому, что во главе ее стояли большевики. Это была делегация от Совета фабрично-заводских комитетов города — Иванов, и от Центрального бюро профессиональных союзов — Боженко и Смирнов. Бош, очевидно, представляла областной комитет большевиков или Совет рабочих депутатов.
        Встречаться с Бош, Смирновым и Боженко, особенно с Андреем Ивановым, с которым ему не раз доводилось скрещивать оружие на митингах, Винниченко вообще не стремился, а сейчас ему это было и вовсе не с руки. Еще начнут апеллировать к Винниченко, как к представителю украинской социал-демократии, что вот, мол, глядите — свобода совести, а большевиков не пропускают!
        Заторопившись, чтоб спускающаяся сверху толпа не подхватила и не увлекла его вниз, Винниченко побежал назад, вверх по лестнице.
        Но — куда же? Из дверей зала как раз валил густой поток, и в центре его плыл в воздухе сам Альбер Тома: его выносили на руках экспансивные дамы. Бедный толстяк отбивался, барахтался, наконец вырвался и стал на пол обеими ногами.
        Винниченко проворно повернул направо и шмыгнул в дверь курилки.

3

        В курилке было пусто, и, облегченно вздохнув, Винниченко достал портсигар. Как же теперь быть? Как хотя бы довести до сведения Тома, что представитель Центральной рады отсутствовал здесь не по своей вине?
        Дверь в этот момент отворилась — шум с площадки ворвался в курилку,  — и Винниченко, чтоб никто не заметил и не узнал его, поскорей прошел в уборную.
        Прикрывая дверцу, он сквозь щель увидел: из курилки в соседнее отделение мелкими шажками поспешно просеменил Альбер Тома.
        Мозг Винниченко молнией пронзила гениальная идея: гениальные идеи не выбирают место, где им родиться. Более подходящей оказии вовек не сыскать! Ведь такой тет-а-тет — ежели, конечно, это выражение уместно в данном случае — можно использовать превосходнейшим образом! Нигде, ни при каких обстоятельствах не мог бы Винниченко поговорить с Тома, неотступно окруженным сторонниками Временного правительства, до такой степени по душам!
        — Гм!  — кашлянул Винниченко.  — Приветствую вас, глубокоуважаемый мсье Тома!
        — Бонжур!  — откликнулся тоненьким голоском из-за перегородки французский министр.
        — Глубокоуважаемый мсье Тома! Вас приветствует мсье Винниченко. Ви-ни-шен-ко — заместитель председателя украинской Центральной рады! Приветствую вас официально, а также и просто от всего сердца. Я — тоже социалист, и тоже — лидер партии украинских социал-демократов.
        — Очень приятно! Тронут! Мерси!  — отозвался Тома. Любезный ответ придал Винниченко смелости, и он перестал стесняться своего плохонького французского языка. Очередная гениальная идея — а гениальные идеи, как известно, коли уж являются, то бомбардируют человека одна за другой,  — родилась в его голове: можно отлично воспользоваться афронтом, который только что потерпели большевики там внизу, в вестибюле. Винниченко сказал:
        — Я, к величайшему сожалению, был лишен возможности приветствовать вас с трибуны, так как руководители митинга злонамеренно не допустили меня. Ах, мсье Тома, мы говорим с вами совершенно конфиденциально — как социалист с социалистом! И я должен сказать вам, что политика русского Временного правительства, хотя оно и именует себя революционным, фактически продолжает колониальную политику царизма! Адресуюсь к вам, как к представителю свободной Франции, всегда стоявшей на страже идей национальной независимости! От имени украинской Центральной рады умоляю вас поддержать наши притязания и помочь нам создать свое украинское государство!
        Альбер Тома в своем отделении сказал:
        — Проблема создания новых государств может встать лишь после окончания войны, мсье. Сейчас существует только одна проблема: воевать! Российские фронты должны двинуться вперед! Осуществить сейчас отделение от России части ее территории означало бы ослабить силы союзной коалиции.
        Винниченко услышал, что Тома откинул крючок на двери, и еще больше заторопился:
        — Безусловно, мсье! Только воевать! Но ведь вы убедились на фронте, что русская армия потеряла боеспособность!
        — К сожалению, это так…  — печально согласился Тома.
        — A украинцы воевать хотят!
        — Хотят?  — недоверчиво переспросил Тома.  — Не может быть!
        — Потому что они жаждут завоевать национальную независимость!
        — Что вы говорите!
        — Украинцев надо выделять в особую армию, мсье министр, и эта армия будет абсолютно боеспособна! Пылающее священным энтузиазмом, наше войско покатится прямо на врага!
        — Мсье,  — прервал Тома страстную речь Винниченко.  — А сколько примерно украинцев в русской армии?
        — Четыре миллиона, мсье!
        — О!
        — Четыре миллиона воинов сейчас распылено по небоеспособным русским частям, но если их собрать воедино…
        Винниченко приоткрыл дверь и наконец предстал перед министром Франции. Мсье Тома учтиво его приветствовал:
        — Рад познакомиться с вами, гм… лично, мсье!  — Тома корректно поклонился.
        — Счастлив случаю!  — Винниченко почтительно ответил на поклон.
        — Так вы говорите, четыре миллиона и… боеспособных?
        — Горящих желанием положить живот свой на алтарь…
        — Эту информацию и, гм… ваше предложение я доложу премьеру Клемансо и президенту Пуанкаре.
        — От имени Центральной рады — великое спасибо, мсье! От имени партии украинских социал-демократов — вдвойне спасибо, дорогой коллега!
        — Будьте здоровы, мсье. Рад был с вами познакомиться.
        Альбер Тома приветливо улыбнулся и направился к двери.
        — Так мы можем надеяться, мсье?  — крикнул ему вдогонку Винниченко.
        Он увидел, как затылок Тома дрогнул — Тома, утвердительно кивнул головой. Министр спешил: за дверью его уже заждались почитатели и почитательницы. Однако прежде чем дверь открылась, Винниченко успел крикнуть:
        — Моя фамилии — Ви-ни-шен-ко! Я заместитель председателя Центральной рады, а председатель наш, мсье Грушевский, немножко, знаете, того… пронемецкой ориентации, говорю это вам доверительно, как коллеге по партии. Так что, значит… Ви-ни-шен-ко!
        Кивнув, Тома открыл дверь,  — шум с площадки ворвался в курилку с новым взрывом возгласов “вив ля Франс”, “вив Альбер Тома”, “Вив ля гep”[29 - Да здравствует война (франц.).], — Тома переступил порог, шум заглох, и Винниченко остался один.
        — Уф!
        Дело сделано, и сделано, кажется, неплохо!
        Пускай теперь утрется своей бородой, не солоно хлебавши, этот старый пентюх! Винниченко может доложить Малой раде, что грандиозный скандал, едва не разразившийся из-за недомыслия Черномора, он блестяще предотвратил, а кроме того — и тоже по личной инициативе — вступил, так сказать, в прелиминарные договорные отношения с Французской республикой.
        В приподнятом настроении Винниченко вышел из курилки и стал спускаться с лестницы.
        Франция требует активного участия в войне? Что ж,  — это логично с ее стороны; она воюет — следовательно, заинтересована в победе. Франции необходимо любой ценой побудить к активным действиям русскую армию? Тоже совершенно логично. А если всю русскую армию заставить воевать невозможно, то стоит заставить воевать хотя бы какую-то ее часть. Разве не логично? А если эта часть численностью почти равна всей армии самой Франции, то… такой аргумент не может не убедить тигра Клемансо и этого добряка, президента Пуанкаре! И будет вполне логично со стороны Франции сделать надлежащий дипломатический нажим на русское Временное правительство, касающийся удовлетворения требований Центральной рады! Что ж, во имя этого разве не логично бросить создаваемую украинскую армию в бой, на войну против этого самого немецкого империализма?
        Война!
        Гм! Вообще, в принципе, Винниченко был против войны и с первых дней провозгласил себя непримиримым пораженцем. Из-за этого он и должен был всю войну скрываться под чужой фамилией то в Петрограде, то в Москве, то в подмосковном санатории: царская охранка охотилась за ним, чтобы бросить в тюрьму.
        Однако пораженцем Винниченко стал, собственно, потому, что победа Австрии и Германии создала бы подходящие условия для отделения Украины от России — пускай и под протекторатом той же Австрии или Германии.
        Но так было раньше — до того, как произошла в России революция. После Февральской революции социал-демократ Винниченко пришел к выводу, что революционная Россия сулит Украине больше, нежели императорская Австрия и кайзеровская Германия. Поэтому он поспешил изменить свое отношение к войне и стал революционным оборонцем. Разве не логично?
        Правда, если Временное правительство не согласится удовлетворить требования Украины относительно ее независимого государственного существования, Винниченко — разве логика этого не подсказывает?  — сумеет еще раз изменить свое отношение к войне и снова стать пораженцем.
        Но если демократическая Франция поможет Украине стать суверенным государством, тогда дело иное: тогда Винниченко будет и далее отстаивать войну до победы.
        Разве не логично?

4

        Окруженный бурлящей толпой, Тома уже спустился по лестнице, но вынужден был остановиться, так как между колоннами сгрудилась делегация фабзавкомов и профсоюзов, все еще не закончившая препирательств с Боголеповым-Южиным. Увидев у себя за спиной высокого гостя, штабс-капитан звякнул шпорами и поспешно отступил.
        Глава делегации, металлист Андрей Иванов, немедленно воспользовался нежданной, хотя и желанной встречей.
        — Господин министр!  — закричал Иванов, правда, по-русски, так что Тома не смог понять ни слова.  — Распорядители торжественного чествования вашей особы не допустили нас, рабочих, в зал, где происходила эта трогательная церемония. Но мы очень рады, что слепой случай дал нам все же возможность обратить к вам и наше пролетарское слово!
        Боголепов-Южин отошел: депутация пролетариата, видимо, не имела никаких дурных намерений.
        Евгения Бош продолжила речь Иванова по-французски:
        — Мы, пролетарии, пришли не затем, чтобы приветствовать вас, господин министр! Мы пришли заявить, что шлем наш привет революционному пролетариату Франции через головы министров буржуазного французского правительства! Вас, господин Тома, мы считаем предателем рабочего класса — точно так же, как и наших министров-социалистов, которые, подобно вам, вошли в коалиционное буржуазное правительство! Долой интернационал социал-патриотов, шовинистов! Да здравствует пролетарская международная солидарность!..
        Последние слова Бош потонули в крике и шуме, поднявшемся в фойе. Дамы истерически визжали, кто-то свистел, заложив пальцы в рот, десятки возмущенных голосов вопили: “Долой немецких агентов большевиков!”
        Офицеры кинулись к рабочей депутации.
        Боженко влез на банкетку под колонной и крикнул, сложив руки рупором:
        — Долой войну! Народ не будет воевать за буржуев!
        Его сбили с ног, но он вскочил и схватился сразу с тремя или четырьмя офицерами.
        В это время с другой банкетки уже кричал Смирнов:
        — Да здравствует мир без аннексий и контрибуций!
        — Долой войну! Мир!  — дружно грянула рабочая делегация десятком голосов.
        Между колоннами началась свалка. Галантный офицер аристократ Боголепов-Южин грубо выворачивал руки за спину даме — Евгении Бош. На Иванова навалилось четверо. Смирнова несколько человек трясли так, что казалось, у него вот-вот оторвется голова. Василия Боженко окружил целый десяток. Других членов делегации били зонтиками, ридикюлями, ножнами сабель. Выкрики, свист, вопли стояли над побоищем. Мсье Альбер Тома спрятался за колонну, но и его в суматохе так прижали, что он только взмахивал руками, не в силах набрать воздуха в свои астматические легкие. Поручики Петров и Драгомирецкий догадались распахнуть входные двери, и с улицы в вестибюль хлынули юнкера из почетного караула.
        — Хватай их!  — кричал поручик Драгомирецкий.  — Давай им под микитки! Крой совдепщиков-большевиков, чтоб мамы своей не узнали! Амба-карамба! И ваших нет!
        — Остановите толпу, господа юнкера!  — кричал поручик Петров.  — Вы будете отвечать, если произойдет самосуд!
        Боженко изловчился, вывернулся и саданул поручика Драгомирецкого носком сапога. Тома упал в обморок.

5

        Когда Винниченко возвратился в Троицкий народный дом и уселся на свое место в президиуме, с трибуны ораторствовал Петлюра…
        Худощавый, с лицом аскета и глазами фанатика Петлюра уже самой внешностью производил на аудиторию впечатление. Ораторствуя, он концы фраз выкрикивал, и это звучало каждый раз как лозунг, брошенный в толпу.
        Когда Винниченко вошел, Петлюра провозглашал:
        — Довольно украинцам говорить о своей лояльности по отношению к Временному правительству или Петроградскому совету! Пускай теперь они сами проявят свою лояльность к украинцам!
        Зал возбужденно шумел и хлопал в ладоши.
        — Центральная рада не должна быть неопределенным общественным органом доморощенного украинства! Мы желаем, чтобы она стала действующим правительством украинского государства!
        И зал дружно подхватывал:
        — Влим украинской власти!
        — Спрашивают — кто даст нам автономию? А я спрашиваю: кто осмелится не дать ее нам, если у нас будет свое, украинское войско?!
        И зал отвечал единодушным ревом:
        — Требуем украинской армии!
        Прапорщики и вольнопёры — безусые и бородатые — вскакивали с мест, кидали шапки вверх. Семьсот пар ног стучали о каменный пол.
        Но Петлюра взмахнул рукой, и стало тихо.
        Петлюра говорил:
        — Российское Временное правительство бросило лозунг “Мать-родина в опасности! ” И оно не ошибается: положение русского государства в самом деле весьма серьезно. Но держава Российская никогда не была матерью для украинцев, только — мачехой. И создание украинской армии будет еще большей угрозой для российской тюрьмы народов!
        — Слава!  — вопил зал.  — Долой мачеху Россию, да здравствует ненька Украина!
        Винниченко поморщился. Речь Петлюры досаждала ему не содержанием своим — с содержанием он был согласен. Нестерпимо было, что восторг аудитории адресован не ему, Винниченко, а кому-то другому, тем паче — Петлюре. Полюбуйтесь-ка на этого хлюста,  — заложил руку за борт френча и стоит, ожидая тишины,  — тоже мне наполеончик! А остолопы-семинаристы устраивают ему форменную овацию. Чего доброго, съезд еще облечет этого премьера из кобыштанского кружка театралов-любителей своим доверием и пополнит им состав Центральной рады! А ведь он, сукин сын, даже и не своими словами говорит, а просто-напросто цитирует, слово в слово, резолюцию, лишь вчера принятую фракцией украинских социал-демократов. Ну и прохвост!.. Вот погодите, сейчас он, Владимир Кириллович, выведет его перед всеми на чистую воду…
        Петлюра тем временем продолжал, и каждое слово его — пусть и не его, а фракции украинских социал-демократов — зал встречал ревом и грохотом подошв о пол. Петлюра теперь говорил о том, что воевать на стороне России украинская армия будет лишь при условии, если России гарантирует создание украинского государства. И требовал, чтоб Центральной раде такие гарантии были немедленно даны.
        — Требуем!  — заревел зал. И вдруг запел песню, принесенную с той стороны фронта, с украинских земель, находившихся под властью Австрии, гимн партии украинских националистов-самостийников:
        Не пора, не пора, не пора
        Москалеві і ляхові служить…

        Винниченко тоже подпевал, но морщился. Песня была явно шовинистическая: “Москаль”, “лях”… Лучше бы сформулировать иначе: “Не время России и Польше служить”, имея, конечно, в виду Россию империалистическую, а Польшу — в историческом аспекте, иначе говоря: притязания ляшских феодалов на украинские земли. Кстати сказать, именно на примере Польши особенно ясным становится империалистический характер русской политики в отношении Украины. Еще бы! Временное правительство провозгласило самостоятельность — слышите, не автономию, а именно “самостоятельность” Польши. Как это вам нравится? На такой кунштюк способен только этот саратовский брехунец, Сашка Керенский. Да ведь польская территория — абсолютно вся — от Вислы до Буга и Немана — оккупирована сейчас немецкими войсками!
        Ха! Хорошо провозглашать самостоятельность государства, которое тебе не принадлежит! Хитрый, но несложный агитационный трюк!
        Винниченко задумался. А ведь над этим стоит поразмыслить… Разве не логично? Пускай бы немцы с австрийцами оккупировали и Украину, а тогда… Государство-то в таком случае будет того… буржуазным? Социал-демократу, что ни говорите, это неприятно: опять у власти — буржуазия!
        Буржуазия!
        Гм!
        Разве он, Винниченко, не отдал себя делу борьбы с буржуазией? Кому столько раз доводилось бежать от преследования жандармов за границу? Кто перевозил оттуда боевую, направленную против буржуазии, литературу? Кто сам писал все эти прокламации, листовки, лозунги? Разве не он? Кто, наконец, первым ввел в украинский язык, строго научно придерживаясь лексики эпохи капитализма, самое это слово “буржуй” взамен устаревшего, эпохи феодализма, “пан”?
        Но если рассудить, то разве так уж страшно, если б украинское государство было поначалу буржуазным? Винниченко даже пренебрежительно пожал плечами: историческая необходимость! Существуют же методы парламентской борьбы. Украинские социал-демократы возглавят украинский пролетариат и затем в своем родном, украинском государстве устроят революцию против буржуазии: русской, польской, еврейской и против своей родной украинской — все равно, она либо русифицирована, либо полонизирована. И — восторжествует царство социализма на родной украинской земле! Абсолютно логично… Словом, над этим стоит подумать…
        Впрочем, для рефлексии у Винниченко уже не оставалось времени. Песня отзвучала. Теперь зачитывалась резолюция.
        Резолюцию предварительно одобрили фракции украинских эсеров, социал-демократов, социал-федералистов, даже “фракция украинцев-внепартийных”. Теперь она была принята под громкие аплодисменты. Воздержались от голосования русские меньшевики. Против голосовали русские эсеры.
        Решение было — сразу после закрытия съезда обнародовать эту резолюцию на площади перед исторической Софией.
        Вслед за тем Грушевский предложил создать УГВК — “Украинский генеральный войсковой комитет” — главный при Центральной раде орган пропаганды, организации и упорядочения украинского национального военного движения. Точнее: штаб мобилизации украинской армии. Грушевский огласил и персональный список деятелей, которых только что, на объединенном заседании фракций украинских партий, предложено рекомендовать съезду в состав УГВК. Фракции заседали в перерыве, пока Винниченко ходил приветствовать мсье Тома. Первым по алфавиту в списке стоял Винниченко. И услышать это было очень приятно: пускай по алфавиту, а все-таки — первый! В армии он, правда, никогда не служил, будучи белобилетником — по фальшивому документу, изготовленному подпольным паспортистом. Тем более приятным было это проявление пиетета.
        Но тотчас Винниченко снова досадливо поморщился: в списке был и Петлюра! Больше того: во главе УГВК Грушевский как почетный председатель съезда предлагал поставить… именно Петлюру! Винниченко прямо за голову схватился: Петлюра — украинский “главковерх”! Да не говоря о том, что он вообще прохвост, он же ни черта не смыслит в военном деле! Ведь он и не прапорщик даже — обыкновенный земгусар-ассенизатор! И ему — создавать украинскую армию? Нет, как хотите, а Винниченко на это никогда не согласится!
        И Винниченко поднял руку, снова прося слова вне очереди — в порядке обсуждения кандидатур.
        А Грушевский, выдвигая Симона Петлюру главой “Украинского генерального войскового комитета”, рассуждал так. Если во главе поставить военного специалиста, то — если это будет специалист крупный — он сразу же изымет армию из-под верховного руководства Центральной рады и, в частности, ее председателя. Если же главой станет какая-нибудь мелкая сошка, то немедля заведутся приспешники, пойдет склока в военном руководстве, и тогда тоже — прости-прощай украинское войско! А Петлюра приспешников среди военных иметь не может, поскольку сам не военный,  — вот и будет крепко держаться Центральной рады и, в частности, ее председателя. К тому же, как человек вполне штатский, он на своем посту будет не слишком воинственным, a Грушевский всякой войны страшился, крови боялся и, признаться, в глубине души был заядлым пацифистом. Он размышлял: ведь вообще-то создание украинской армии нужно лишь для устрашения центрального Временного правительства,  — чтоб был у Центральной рады в руках козырь для отстаивания своих требований. Поэтому армию надо организовывать шумно, пышно, с помпой и трезвоном. А подымать шум Петлюра
всегда был великий мастер.
        Да и, в конце концов, нужно же кого-нибудь поставить во главе, чтоб не сунулся сам Винниченко,  — этого Грушевский не стерпел бы.
        Однако, считая себя испытанным дипломатом, особенно после недавней беседы с митрополитом Шептицким, Грушевский почел необходимым дать съезду разъяснения:
        — Я предлагаю добродия Симона Петлюру в качестве главы УГВК потому, уважаемое собрание, что ни я, ни добродий Винниченко занять этот пост не имеем возможности: на нас лежит общее верховное руководство всеми сторонами великого дела возрождения нации — и в жизни внутренней и на международной арене. К тому же мы надеемся вскоре возглавить долгожданное правительство вожделенной украинской державы…
        Гром аплодисментов покрыл слова Грушевского:
        — Слава! Желаем державы! Жаждем правительства!
        Под гром аплодисментов Винниченко опустил поднятую руку. Престиж его, выходит, не подорван. А Петлюра — что ж? В конце концов, кому-то и в самом деле необходимо возглавить, если он, Винниченко, обременен миссией верховного руководства всеми делами. Пускай уж будет Петлюра. Все-таки он снова признал себя социал-демократом. Значит, через фракцию — а председатель фракции он, Винниченко,  — всегда можно будет прибрать его к рукам…
        В зале тем временем в честь избрания главы будущей украинской армии дружно запели старинную:
        Попереду Дорошенко
        Веде своє військо,
        Військо запорізьке
        Хорошенько…

        Ha этом войсковой съезд был закрыт.
        Глава воинского дела на Украине Симон Петлюра взошел на трибуну и подал первую свою команду: делегатам съезда построиться воинским порядком и идти на площадь перед Софией — для торжественного обнародования решений съезда и для первого в новейшей истории Украины парада украинских войск!

6

        Делегаты крестьянского съезда уже дожидались на Софийской площади.
        Толпа делегатов у здания присутственных мест выглядела пестро и живописно. Большинство составляли степенные хозяева, достойные представители уездных и волостных “крестьянских союзов”, в синих чумарках и плисовых штанах. Другие красовались в праздничных, городского покроя “спинжаках” поверх богато вышитых сорочек. Совсем мало было солдатских гимнастерок, еще меньше поношенных свиток — таких, скажем, как у Авксентия Нечипорука.
        День выдался на диво ясный и погожий: ни облачка на небе, но и не жарко — с днепровских круч веял ласковый ветерок. Над цветами уже звенели пчелы. Радовалось сердце, и умиротворялась душа. На софийской колокольне бил большой колокол — редко, протяжно, как для службы божьей. Делегаты снимали шапки и набожно крестились. Крестился и Авксентий Нечипорук.
        Софийская площадь в это утро выглядела торжественно, как никогда.
        Вдоль зданий, от Рыльского переулка до самых стен Софии, ровными шеренгами выстроились готовые к параду шестнадцать рот 1-го Украинского имени гетмана Богдана Хмельницкого полка: роты были укомплектованы сверх нормы — по двести восемь казаков. Завтра такой полк очень легко переформировать в целую дивизию. Казакам только что созданного полка выдали новенькое обмундирование — из цейхгаузов российской армии, но с желто-голубыми петлицами, а на голову — ватные папахи со свисающим на манер старинного шлыка красным верхом. Полку предстоял сегодня торжественный акт. “Лыцарский обет”, то есть принятие воинской присяги.
        Командир полка полковник Капкан гарцевал взад-вперед по площади. Наездник он был хоть куда; конь под ним — Дубровского конного завода. Одет был полковник в только что сшитый, старинного казацкого покроя, по образцам костюмерной театра Садовского, зеленый жупан из сукна для ломберных карточных столиков и в широченные красные шаровары из атласа для дамских вечерних платьев. На голове у него лихо сидела черная каракулевая шапка с длиннейшим красный шлыком, отороченным церковным золотым позументом, с золотою же кисточкой от штофных кресел на конце. Сапоги — красного сафьяна, с подковками, без шпор.
        Вдруг полковник осадил коня, так что дубровский жеребец даже встал на дыбы и брызнул пеной через удила.
        — По-зip![30 - Смирно!] — подал команду полковник.
        По казацким рядам пробежала волна: зазвенело оружие, шаркнули по булыжнику подошвы, пристукнули каблуки и — как отрезало — наступила мертвая, могильная тишина: из положения “вольно” полк перестроился на “смирно”.
        Полковой оркестр на правом фланге заиграл:
        А чи пан, чи пропав — двічі не вмирати,
        Гей, нуте, хлопці, до зброї…

        С Владимирской улицы, от Ирининской часовни выпорхнула непременная стайка уличных мальчишек, и показались ряды делегатов войскового съезда.
        Впереди — в долгополом летнем макинтоше, наподобие арендаторского “пыльника”, с развевающейся белой бородой, семенил чуть вприпрыжку, как бы подталкиваемый широким маршевым шагом колонны, председатель Центральной рады, сам профессор Грушевский. По обе стороны, отступив на шаг, шестовали Винниченко и Петлюра.
        Винниченко — в элегантном сером фланелевом костюме и сером же, с шелковой муаровой лентой, котелке.
        Петлюра — в кепи “керенка” и во френче со следами только что срезанных погон.
        Чуть дальше, отступя еще на три шага,  — всегда к услугам — следовала в своей австрийской тужурке личный секретарь председателя Центральной рады, хорунжий австрийской армии, панна София Галчко.
        Далее несли большой желто-голубой стяг с надписью: “Спогадаймо славну смерть лыцарства-козацтва”. Два прапорщика — один безусый, другой с бородой, оба с обнаженными саблями — печатали церемониальный шаг, эскортируя первое воинское знамя возрожденного украинского войска. За знаменем выступали стройными шеренгами — по шестнадцать в ряд — делегаты войскового съезда: сорок один ряд; сорок второй — неполный.
        Полковник Капкан взметнул сверкающую саблю, и три с половиной тысячи казацких глоток, как залп из самопалов, грохнули: “Слава!” Полковник взмахнул саблей трижды, и возглас “слава” три раза прокатился по площади из края в край.
        Казаки смолкли, но возглас “слава” не утихал: кричали с тротуаров, где под желто-голубыми знаменами толпился разный народ: “просвиты”, украинские клубы, украинизированные гимназии, украинские скауты, просто прохожие. Крикнули “слава” и дядьки, делегаты крестьянского съезда.
        Приветственные возгласы катились и перекатывались, пока весь войсковой съезд не выстроился против полка, перед лицом бронзового гетмана. Грушевский, Винниченко и Петлюра поднялись на постамент, на нижних ступеньках сгрудились члены Центральной рады и только что избранного УГВК.
        Полковник Капкан еще раз сверкнул саблей — оркестр в тот же миг умолк,  — и председатель Центральной рады начал речь.
        Речь Грушевского была длинновата — в объеме университетской академической лекции; она излагала, в основных чертах, историю украинского казачества. Дальше двадцати шагов слов не было слышно, так как профессор привык ораторствовать в аудиториях с соответствующей акустикой. Но вот, заканчивая, Грушевский что-то выкрикнул и указал рукой вперед — точно бронзовый гетман булавою,  — и тут произошло недоразумение. Напрасно полковник подал саблей знак “на голос”, казаки не отозвались “славой”, взметнулось лишь несколько отдельных возгласов. Дело в том, что Хмельницкий указывал булавой на север, призывая к единению с Россией, а Грушевский указал совсем в другую сторону, куда-то на юго-запад — на Галицию, имея в виду, очевидно, призыв к соборности. Но на юго-западе как раз проходил фронт, и казакам подумалось, не на войну ли, не в окопы ли снова кличет их седобородый старикан, и возглас “слава” застрял у них в горле.
        Тогда выступил вперед Петлюра, поскорее принялся читать в полный голос.
        Голос он умел подать мощный — готовлен ведь для чтения с амвона! Он оглашал резолюцию войскового съезда.
        В резолюции было три пункта.
        Первый — об отношении к центральной власти, Временному правительству и Петроградскому совету депутатов: в интересах установления общей платформы и возможности общих действий Украины и России решено требовать немедленного провозглашения национально-территориальной автономии Украины.
        Второй — о войне: войну в настоящий момент постановлено рассматривать как защиту свободы, спасение революции, отстаивание освободительных чаяний нации.
        Третий — об армии: немедленно создать украинскую армию.
        Первым шагом на этом пути должно быть повсеместное выделение солдат-украинцев из состава армейских частей русской армии и сведение их в особые украинские части.
        — Слава украинской армии!  — провозгласил Петлюра.
        “Слава” прокатилось по площади. Оркестр заиграл “Ще не вмерла Україна”. Вслед за оркестром запел гимн сводный хор, состоявший из капеллы Кошица, хора театра Садовского, хоров украинизированных гимназий и районных “просвит”. В хоре печерской “Просвиты”, под управлением студентки Марины Драгомирецкой, пели и Данила — бас, Флегонт — баритон, Харитон — тенор с фальцетным тремоло по верхам.
        Петлюра стоял, заложив правую руку за борт френча,  — так закладывал когда-то пальцы за борт сюртука Наполеон Бонапарт.
        Грушевский — он не пел, так как отроду был безголосым,  — наклонился к уху Винниченко и жарко зашептал:
        — Голуба моя, Владимир Кириллович! Я полагаю, с этой резолюцией, для урегулирования наших взаимоотношений с Временным правительством и Петроградским советом депутатов, необходимо нам направить в Петроград делегацию. Вы, дорогой Владимир Кириллович, должны ее возглавить: ведь вы — старая гвардия социалистов, не то что мы, хе-хе… молодое поколение… Прижмите их, пожалуйста, прижмите!
        Винниченко приосанился. Ясное дело, кому же, как не ему? Ведь нужна широта мировоззрения, глубина мысли, европейский масштаб разных там, как бы это сказать — ассоциаций! И вообще… Словом, Винниченко получил сатисфакцию: эта старая крыса не так уж и отвратительна…
        — Подумаем, дорогой Михаил Сергеевич,  — солидно отвечал он. Обмозгуем, покумекаем, что там и как… Я всегда готов взвалить на свои плечи тяготы…
        Петлюра в это время вынул руку из-за борта френча и поднял ее вверх, сложив пальцы, как для крестного знамения. Это был сигнал.
        — К присяге!  — подал команду полковник Капкан.
        По шестнадцати ротам пробежала волна, звякнуло оружие. Казаки перекинули винтовки на согнутую в локте левую руку, правой сорвали с голов шапки со шлыками.
        Полковник Капкан вложил саблю в ножны, соскочил с коня и тоже поднял руку — как для крестного знамения.
        — На том и присягаем! На верность неньке Украине, украинскому лыцарству на славу!
        Он опустился на колени.
        Следом за ним грохнулись на колени три с половиной тысячи казаков и семьсот делегатов войскового съезда.
        И тогда — хором в несколько тысяч голосов, низким солдатским тембром и в медленном, как на солдатской молитве, темпе — хлынула на широкую площадь песня. Пели гадамацкую:
        Ми — гайдамаки, всі ми однакі…

        Грушевский утирал носовым платочком глаза и бороду.
        Винниченко тоже заплакал. Коленопреклоненная площадь пела перед ним историческую песню победы: первые рыцари нового украинского войска присягали на верность.
        И присягали они ему! Это особенно волновало.
        На софийской колокольне ударили во все колокола. Ухал пятисотпудовый бас, гудели стопудовые баритоны, гулко вызванивали тенора и альты, часто и тонко заливались дисканты — как серебряные колокольцы на бубнах свадебного оркестра. Весело и торжественно звенело, гудело, рокотало над Софийской Площадью… Потом с другого конца подала голос и зазвонила колокольня Михайловского монастыря.
        Дядьки — делегаты крестьянского съезда — тоже брякнулись на колени.
        Винниченко поморщился.
        Что под присягу ударит колокол на исторической Софии, он знал — против этого трудно было что-нибудь возразить: ведь присяга же, торжественная минута, историческая традиция! Но чтоб подняли трезвон, словно во время крестного хода в пасхальную ночь,  — об этом с архиереем уговора не было. Ай-яй-яй! Это уж слишком!
        Но поморщиться пришлось и еще посильнее. Ворота под софийской колокольней вдруг широко распахнулись, и из церковного подворья показался — боже мой!  — самый настоящий крестный ход.
        Из софийских ворот вышел сам архиерей в полном облачении, за ним двенадцать протопопов, за ними сонм дьяконов и служек в стихарях. А следом — архиерейский хор. Выйдя, хор грянул велелепно:
        Многая лета…

        Винниченко остолбенел. Этого он уж никак не ожидал… Этот чертов лохмач сейчас еще зажарит, чего доброго, настоящий молебен о ниспослании… Господи! Что ж это такое? Ведь он, Винниченко,  — просвещенный атеист, а тут — ему же — служат молебен!..
        Молебен и в самом деле начался, и именно о ниспослании, и службу архиерей вел на украинском яыке. Впервые за много веков на Украине в церковной службе зазвучала украинская речь. Факт все-таки исторический — и это несколько утешило Винниченко. Что ни говорите, а религия, хотя и опиум для народа,  — как-никак древняя и истинно народная традиция: тут ничего не скажешь…
        Винниченко склонил голову и исподлобья поглядывал по сторонам. Рядом стоял Петлюра, тоже, между прочим, социал-демократ: стоял, величаво откинув голову назад и заложив по-наполеоновски руку за борт френча. С другой стороны Грушевский — тоже, надо полагать, атеист — заливался слезами и даже подпевал: “Подай, господи, подай, господи…” Стояли вокруг и другие члены Центральной рады — социал-демократы, социалисты-революционеры, даже бундовцы — и ничего; потупили глаза, и всё тут.
        Винниченко оглянулся назад — туда, где сгрудились дядьки, делегаты крестьянского съезда. Они слушали торжественную службу на коленях. Только сегодня утром они вынесли свои решения. Решения были такие. Признать единственной властью на Украине — Центральную раду. Добиваться, чтоб признало ее украинской властью и Временное правительство. Объявить президиум крестьянского съезда “Украинским Советом крестьянских депутатов”… Ведь в Петрограде только что тоже состоялся Всероссийский съезд крестьян, избравший из своей среды “всероссийский совет крестьянских депутатов”. Постановили также поручить Совету крестьянских депутатов совместно с Центральной радой добиться осуществления лозунга: украинская земля — украинским крестьянам. А Учредительное собрание пускай уж решит, когда и каким путем провести в жизнь раздел помещичьей земли. Затем выбраны были и представители — для пополнения крестьянами-хлеборобами состава Центральной рады. Теперь, после трудов праведных, делегаты молились — на чудесном торжественном молебне, какого никогда еще им не доводилось видать, молились о ниспослании и даровании: чтоб господь
бог даровал исполнение их решений, чтоб ниспослал осуществление их извечных чаяний, чтоб предоставил свыше владение землей-земелькой, матушкой-землицей — по силе и потребе.
        “Мелкобуржуазная стихия!  — констатировал Винниченко.  — Мрак извечных собственнических инстинктов мужика, молох жадности к земле — прямехонький путь в сельские кулаки!”
        Нет, нет! Он, Винниченко, за жизнь без хлопа и пана! Без пана и хлопа — об этом, во всяком случае, ему приходилось уже не раз заявлять и устно, и в письменной форме, так сказать: в политических декларациях и беллетристических произведениях. Однако лозунг этот годился во времена Хмельницкого, а ныне, в век капитализма, уместен, конечно, другой: хотя бы — за гегемонию пролетариата!
        И Винниченко тотчас же принял решение: Центральную раду надо немедленно демократизировать. Завтра же он соберет лидеров украинской социал-демократии; необходимо созвать рабочий съезд, как был созван этот крестьянский. Съезд украинских пролетариев. Но надо постараться, чтобы это был съезд пролетариев-украинцев, а не русских. Этот съезд тоже выделит депутатов. Центральная рада, таким образом, пролетаризируется. И тогда — придется тогда отступить этой мелкобуржуазной собственнической стихии.
        А стихия тем временем стояла на коленях и молилась.
        Среди стихии стоял на коленях и молился Авксентий Нечипорук. Его — делегата от крестьянского союза Бородянки — тоже избрали сегодня членом Центральной рады.
        Случилось это так. Когда на съезде обо всем уже было переговорено, когда утверждена была и резолюция, чтоб вместе с Центральной радой позаботиться о решении земельного вопроса, и когда председательствующий поднялся, чтоб объявить обсуждение этого вопроса законченным, тут-то и не стерпел Авксентий Нечипорук,  — попросил слова и себе. Он вышел на трибуну — впервые в жизни перед таким сборищем народа — и спросил:
        — Так как же будет, люди добрые, паны добродии и товарищи граждане? Нарежут мужику земли или нет? Земля, она ж нам, мужикам,  — первое дело! Вот, к примеру, скажу про себя: арендной распахиваю две десятины, ну и своей — тоже только две, а сынов у меня двое, и пришла пора выделять. Сколько же на каждый голодный рот попадет? А? Так как же оно будет, православные христиане?
        Съезд зашевелился, зашумел. Таких, как Авксентий, было на съезде немало — не одни зажиточные хозяева. Закричали:
        — Правильно! Не в бровь, а в глаз! Пускай нарежут земли!
        Но председательствующий зазвонил в колокольчик и, когда кое-как установилась тишина, мягко разъяснил неразумному дядьке, что все эти три дня на съезде только о том и говорено, уже и решения соответствующие приняты, а товарищ, должно быть, прослушал, если глуховат, или же не разобрал: будет земля, вот пускай только Учредительное собрание…
        — Садитесь, товарищ!  — закончил председательствующий уже совсем нежно, хоть к ране прикладывай.  — А мы сейчас перейдем к другому важному вопросу.
        А другим и было — избрание в члены Центральной рады.
        И последним в список кандидатов президиум тут же внес селянина — как ваша фамилия, откуда вы, пан товарищ?  — Нечипорука Авксентия из Бородянки: люди его поддерживали, когда говорил, им будет приятно, что и он среди избранных. Да и вообще аполитичнее, если войдут в Центральную раду и такие вот голяки, как вышепоименованный Авксентий Нечипорук: демократия!.. Поднимаются, поднимаются силы народные, вот только не смыслят еще ничего: помогать, помогать им надо, да уж в Центральной раде найдется кому помочь.
        Так Авксентий и был избран членом Центральной рады.
        И теперь стоял он на коленях посреди своей стихии и воссылал молитвы богу.
        Молился, чтоб господь всеблагий послал ему землю, чтоб нарезали ему землицы, чтоб у детей его земелька таки была!
        И, может быть, впервые спокойно стало у Авксентия на душе, и даже предвкушение радости вошло в его сердце. Такая ведь лепота была вокруг: огромная площадь вся забита людьми, звонят во всех церквах, и как же славно поют певчие! А “подай, господи”, заводят сами, их священство, архиерей.
        Теперь уж, видно, землю таки дадут! Столько шума, такая пышность, этакое благолепие! Теперь уж не может быть, чтоб земли вдруг да не дали.
        Чтоб вот так — перед всем народом — пообещали, а потом не дали?
        Нет, не может того быть!
        Грех! Великий, неискупимый будет это грех…

        НОКТЮРНЫ (ПЕРЕВОД А.ОСТРОВСКОГО)

1

        Винниченко явился точно в десять тридцать вечера. Неорганизованный по натуре, разбросанный во всех своих действиях: и раздвоенный в намерениях, в быту — богема и лентяй, Винниченко был педантично пунктуален в дела конспиративных. Часы на башне ударили два раза, и в самую эту секунду Винниченко сел на скамейку в кустах сирени и жасмина у руин Золотых ворот.
        Это была очень удобная для встреч скамейка. Кусты обступали ее стеной — со стороны и не разглядеть, кто на ней сидит; зато сквозь листву видно далеко: Владимирская и Прорезная, Золотоворотская и Большая Подвальная. При другом режиме — принимая во внимание полицейских и филеров — такое место было необыкновенно удобно, да и теперь имело свои преимущества, если тебе не хотелось, чтобы тебя увидели с собеседником.
        Одет был Винниченко в черную накидку — плащ без рукавов, застегивающийся на груди золоченой цепочкой с двумя, тоже “американского золота”, разинувшими пасть львиными головами на концах. Такие плащи-пелерины были особенно распространены среди отъявленных ловеласов из почтовых чиновников, анархистов из аптекарских учеников и гимназистов старших классов, опасавшихся вечером попасться на глаза педелю. Кроме того, что такой плащ был, вообще говоря, очень удобен,  — он придавал владельцу еще и романтический вид. Стоил он дорого — в магазине Фрида и Сухаренко на Крещатике; но в портняжном салоне мадам Дули на Подоле его можно было взять и напрокат.
        В руке Винниченко держал палку со стальным набалдашником в форме гуцульского топорика. Но приделана была секира не к обычной палке, а к длинному и острому клинку-стилету, вставленному, как в ножны, в толстую бамбуковую трость. Такая “рапира” в бамбуковой оболочке особенно годилась для защиты от злых собак и недобрых людей и была запрещена полицией как секретное холодное оружие нападения. Правда, ни к рапире, ни к топорику — как с целью нападения, так и с целью самозащиты — Винниченко прибегать пока не случалось: в своих скитаниям по злачным местам он никогда не лез на рожон, предпочитая своевременно ретироваться. Романтическая трость нужна была также для вящей картинности: широкополая шляпа, плащ и стилет — какой-то гуляка-шалопай — маска вполне конспиративная!
        Итак, Винниченко присел на давно знакомую скамейку, на которой в прежние времена ему не раз случалось вести тайные переговоры о том, как разрушить тюрьму народов, Российскую империю. Однажды, лет десять назад, в хлопотах, где бы раздобыть денег для украинской газеты “Рада”, он встретился здесь и с Петлюрой, так как прежние меценаты — миллионер Семиренко и тысячник Чикаленко — уже запросили пардону. Петлюра (псевдоним “Симон Ионин”) работал тогда в редакции секретарем, а Винниченко печатал в газете свои рассказы, даром что оба они были в то время как будто бы социал-демократами, а “Рада” придерживалась антисоциалистической ориентации.
        Смеркалось. Вдоль Владимирской зажигались фонари.
        Как и всегда в этот час сумерек, Винниченко овладело умиленное настроение.
        Была та пора, когда все спешат домой, к лампе, а по улицам легкой, незримой паутиной плывет грусть и, прилипая к сердцу, вызывает в нем забытое, память о далеком…
        Этот образ пришелся по вкусу Винниченко. Он вынул записную книжечку и записал — пригодится! В писательском хозяйстве все найдет свое место: эту фразу можно будет при случае сунуть в вечерний пейзаж какой-нибудь новеллы или романа.
        Только о чем далеком может грустить он, Винниченко? Что забытое вызовет у него сладкую печаль? В прошлом и далеком — одни только скитания, горести, бездомность…
        Винниченко вздохнул, вбирая в себя аромат летнего вечера. Жасмин отцветал и веял духом увядания, точно прелым осенним листом. К этим запахам увядающего цветения примешивался горьковато-сладкий, как дым ладана из кадильницы, аромат левкоев, волнуя, как волнуют в юности предвечерние сумерки.
        А был ли когда-нибудь юным и он, Винниченко? Испытал ли самое драгоценное в юности — чистую любовь?
        Женщины всегда проявляли к нему интерес: писатель, революционер, нелегальный, хорошая фигура, холеная бородка колечками… Но за постоянными скитаниями, конспирацией, бездомностью — только случайные встречи, только гулящие девки в меблированных комнатах. Дешевые меблирашки, кухмистерские и бардаки — вот что было в его грустном далеке. Чистая, светлая любовь? Нет, смятая постель проститутки… Этому далекому — вечное забвение! Теперь он женат, у него неплохая квартира на Пушкинской, 20. Но надолго ли? Кто знает, какие превратности судьбы еще подстерегают его? Всякие могут быть невзгоды среди революционных бурь.
        Машинально Винниченко замурлыкал под нос,  — он всегда напевал в грустном настроении популярный романс:
        Мне все равно, страдать иль наслаждаться,
        К страданьям я привык уже давно,
        Привык давно я плакать и смеяться,
        Мне все равно, мне все равно…

        Но тут же в сердцах оборвал: опять, как всегда, выскочил русский романс, а не украинский.
        Электрические часы на углу Владимирской и Прорезной, у кафе “Маркиз”, показывали тридцать пять десятого. Гм! Партнер опаздывал уже на пять минут… Взгляд Винниченко скользнул по Владимирской — в одну сторону, в другую. Вдоль тротуаров стояли, поджидая седоков, извозчики. Возницы сидели сгорбившись, точно в горестном раздумье, и клячонки их уставились в землю с полной безнадежностью… Винниченко снова вынул книжечку, чтобы записать и это выражение: в романе, над которым он сейчас работал, было как раз подходящее место для такого пассажа… На углу, против “Маркиза”, бренчал на своем банджо безногий Шпулька. К Шпульке у Винниченко тоже было дело, но это уже потом…
        Винниченко раздвинул ветки жасмина: с Владимирской шел человек — точно в такой же широкополой шляпе, как на Винниченко, в таком же плаще-крылатке и тоже с палкой. Он!
        Вот он пересек улицу, вошел в сквер и, будто безмятежно прогуливаясь, обогнул руины среди молодых каштанов и вязов и минуту спустя, вышел с другой стороны.
        Это был опытный конспиратор и хотя теперь — после легализации всех партий — нужды в конспирации как будто и не было, он, когда Винниченко, позвонив ему, попросил о свидании, поставил секретность категорическим условием: вместе нас не должен видеть никто!
        Наконец, кусты жасмина раздвинулись, и Винниченко поднялся навстречу.

2

        — Добрый вечер, Юрий Леонидович!
        — Добрый вечер!  — угрюмо ответил Юрий Пятаков,  — Простите, что опоздал на десять минут.
        Он сразу опустился на скамью. Винниченко сел рядом.
        — Какая ирония судьбы!  — Винниченко, улыбаясь, произнес заранее заготовленную фразу.  — Сколько лет до революции нам с вами приходилось действовать одновременно в киевском подполье, но конспиративная встреча ныне состоялась только после революции в свободной России Сашки Керенского!  — Винниченко громко, но коротко хохотнул — не столько по поводу смешной ситуации, сколько из чувства неловкости: разговор предстоял серьезный, и начать его было не просто.  — Уверен, что этой скамейкой пользовались не только мы, украинские социал-демократы, но и ваше подполье?
        Пятаков направил стеклышки пенсне на скамейку, потом на руины исторических ворот, через которые три века назад въезжал в Киев, вызволяя его от шляхты, гетман Богдан Хмельницкий, и нехотя промычал:
        — Возможно…
        Винниченко слушал с вежливой улыбкой, но Пятаков больше ничего не сказал. Тогда Винниченко заговорил снова:
        — Д-да… припоминаю, как на этой самой скамейке…
        Пятаков бесцеремонно прервал его:
        — Надеюсь, не для приятных воспоминаний вы пригласили меня сюда?
        Винниченко сразу перестал улыбаться.
        — Простите! Предпочитаете прямо к делу?
        — Пожалуйста!  — Пятаков вынул часы и посмотрел.  — У меня свободного времени пятнадцать — двадцать минут.
        Винниченко поерзал на месте: начать сразу было нелегко. Переложив ногу, как бы усаживаясь поудобнее, Винниченко переспросил:
        — Говорить прямо, без… преамбул?
        Пятаков недоброжелательно глянул на собеседника:
        — Как можно прямее. Прошу и настаиваю!
        — Пожалуйста.
        Винниченко поспешно заговорил. Он смотрел при этом не в лицо Пятакову, а куда-то на кончик его бороды. Бородка у Пятакова была поменьше винниченковской — козлиная, и усы — в стороны, каждый сам по себе, словно поссорившиеся муж и жена. Был Пятаков рыжеват, с проседью.
        — Юрий Леонидович,  — сказал Винниченко.  — Вас, конечно, не должна удивлять наша информированность: мы знаем, что в своей организации вы не имеете полной поддержки. Да и всем известно, хотя бы из газеты “Правда” от второго мая, что и в партии вашей вы не пользуетесь сейчас… безусловным авторитетом. Я имею в виду выступления Ленина…
        Винниченко имел в виду — и считал нужным сразу выложить этот козырь — выступление Ленина на Всероссийской апрельской конференции большевиков в Петрограде. Защищая принцип самоопределения наций и, в частности, свободу отделения Украины от России Милюковых, Ленин резко осудил антиинтернационалистские позиции Пятакова в вопросе национально-освободительной борьбы. Квалифицировав их еще в шестнадцатом году, в эмиграции как “империалистический экономизм”, Ленин теперь назвал Пятакова софистом, фразером, путаником с кашей в голове, давно уже отошедшим от марксизма. Конференция дружно поддержала Ленина против Пятакова.
        Но Пятаков вовсе не жаждал еще раз выслушивать все это — да еще из уст давнего партийного противника. Он сердито хмыкнул и ткнул палкой в песок.
        — Владимир Кириллович!  — резко сказал Пятаков, так же глядя мимо глаз Винниченко, на кончик его бороды.  — Вы хотите, чтобы и я напомнил слова Ленина, когда он обозвал вас еще в четырнадцатом году “претенциозным махровым дураком”?
        Винниченко кашлянул.
        Козырь бит.
        Минутку он помолчал. Потом заговорил снова:
        — Конечно, дорогой Юрий Леонидович, ваши позиции в Центральном Комитете значительно бы окрепли, если бы вы имели за собой большинство киевских большевиков, если бы ваш авторитет высоко стоял среди других социалистических партий…
        — Короче!  — почти грубо прервал Пятаков.  — С чем вы пришли?
        Тогда Винниченко набрался духу и выпалил:
        — Мы, украинские эсдеки, предлагаем вам свою поддержку.
        Предложение было совершенно неожиданное при непримиримой антиукраинской позиции Пятакова, и Пятаков удивленно взглянул на Винниченко, но тут же отвел глаза. Впрочем, Винниченко успел отвести свой взгляд еще раньше.
        — Не понимаю!  — буркнул Пятаков.
        Винниченко мягко объяснил:
        — Полагаю, это предложение должно бы соответствовать и вашему желанию объединить все силы социал-демократии. Наш Киевский совет рабочих депутатов ныне в руках меньшевистского и эсеровского руководства. Но, объединившись, руководство могли бы взять в свои руки мы. Вам мы помогли бы пройти в председатели Киевского совета. Мы сами претендовали бы только на место заместителя председателя…
        “Пока”, — хотел добавить Винниченко, но не добавил.
        — Почему?  — быстро спросил Пятаков.
        — Потому что мы возглавляем Центральную раду, так что…
        — Я не о том!  — опять бесцеремонно прервал Пятаков.  — Я спрашиваю, почему вы делаете такое предложение? Почему предлагаете поддержку?
        — Ну,  — с нежнейшей улыбкой, на какую только он был способен, сказал Винниченко,  — вы же, Юрий Леонидович, должны понять: в интересах общего дела, в интересах мировой революции…
        — Бросьте! Я не дурак!  — отмахнулся Пятаков.  — Вы же умный человек. Фразы ни к чему! На съездах — военном и крестьянского союза — вы пополнили вашу Центральную раду двумя сотнями представителей мелкой буржуазии. Центральная рада не выражает чаяний революционной демократии…
        — Все будет зависеть от того, какие партии станут у руководства в Центральной раде, да и кто ее возглавит персонально…
        Пятаков саркастически улыбнулся, и открыл уже было рот, чтобы высказать свой сарказм, но Винниченко не дал ему договорить.
        — Мы, украинские эсдеки, решили в ближайшее время созвать рабочий съезд; мы пополним Центральную раду украинцами-пролетариями, в основном, конечно, от партии украинских эсдеков. Если же вы согласитесь, то и… от большевиков. Вы должны учесть, Юрий Леонидович, что со сменой соотношения партйных сил в Центральной раде изменится и ее политика.  — Винниченко заторопился, пока Пятаков его не прервал.  — Мы предлагаем большевикам все же войти в состав Центральной рады. Персонально вы, Юрий Леонидович, могли бы стать… заместителем председателя… Вам, разумеется, понятно,  — он сделал неопределенный, но красноречивый жест рукой в воздухе,  — что после таких пертурбаций ее председателем не останется этот… этот…
        — Понятно!  — обронил Пятаков.
        На миг он задумался. Он — лично он,  — как и Винниченко, понимал революцию не как борьбу широких масс, а лишь как соперничество между партиями. Партия, которая сумеет найти наиболее удачную политическую комбинацию, и окажется у власти. Та, что окажется у власти, и установит желаемый режим. Но Пятаков был по натуре груб и потому спросил напрямик:
        — Что вы хотите за это… предложение?
        Винниченко помолчал — теперь уже умышленно, так как почувствовал, что путь к сердцу собеседника найден,  — и заговорил увереннее:
        — В Петроградском совете у руководства — меньшевики: Чхеидзе, Церетели и другие — ваши старые партийные коллеги. Да и, нам это известно, ваши личные друзья. В большевистской фракции Петроградского совета тоже немало ваших единомышленников — “левых”. Ваш авторитет — “Киевского” — среди всех этих товарищей вне сомнения. А нам нужно, чтобы Петроградский совет поддержал притязания Центральной рады перед Временным правительством…
        Пятаков фыркнул:
        — Но ведь вам прекрасно известно, что я — противник “украинства” в любых его формах и проявлениях!
        Винниченко пожал плечами. Это было ему хорошо известно. Пятаков представлял собой, так сказать, стереотипный экземпляр вульгарного русопята. Сам киевлянин, он, однако, всегда относился с предубеждением ко всему нерусскому, и в особенности — “малоросскому”. Крестьян он называл “хохлами”, а когда слышал, что по-украински говорит интеллигент, пренебрежительно фыркал; “Бросьте! Ну кому это нужно? Вы же отлично говорите по-русски!”
        А впрочем, нет, совсем не из-за великодержавного обывательского снобизма стал Пятаков ярым противником стремлений украинцев к национальной независимости. Пятаков еще на школьной скамье увлекся идеями космополитизма,  — задолго до того как столкнулся с марксизмом, и объявил себя ярым интернационалистом. Зерна великой науки о единстве пролетариев всех стран взрастали в душе Пятакова на почве, оскверненной идеологией отщепенцев без рода и племени. Осуществление программы интернационализма он видел в стирании граней между национальностями и проповедовал нелепую “безнациональность”. Когда же объявил себя социал-демократом, то присоединился к тем, кто считал, что в эпоху империализма социальная ситуация складывается так: с одной стороны — монополистический капитал каждой из капиталистических стран борется за мировое господство своей нации; с другой — пролетариат всех наций сообща борется против капитализма. Но Пятаков утверждал, что борьба эта может быть решена лишь в мировом масштабе — мировой революцией: буржуазия борется методом национализма, пролетариат — интернационализма. Из этого утверждения он —
в спорах с Лениным — делал вывод, что в пролетарской революции борьба за национальное освобождение есть контрреволюция…
        — Это нам известно!  — сказал Винниченко и с ненавистью посмотрел на Пятакова.  — Известно хотя бы из последнего вашего выступления на заседании Киевского комитета большевиков, посвященном вопросу: поддерживать или не поддерживать большевикам украинское освободительное движение? Вы сказали тогда, что — цитирую — “поддерживать украинцев нам невыгодно: Россия не может существовать без украинской сахарной промышленности, украинского угля, украинского хлеба…”. Известно!  — слегка повысил он голос, так как Пятаков сделал движение, собираясь заговорить.  — Известно и то, что вашу позицию в национальном вопросе Ленин считает продолжением политики Николая Второго.
        — Слушайте!  — заревел Пятаков.  — Мы с вами, кажется, уже договорились не ссылаться на Ленина, а то я вам еще напомню, как тот же Ленин высказался о вашей порнографической писанине!
        — Ладно, ладно!  — примирительно, но слишком уж поспешно — чтоб Пятаков не успел осуществить своей угрозы — проговорил Винниченко.  — Не о том сейчас речь! Речь о том, что против украинского национального движения — персонально вы, а программа вашей партии, наоборот, отстаивает принцип национального освобождения так же, как и социального! Значит, вы, как член партии, построенной на принципе демократического централизма, обязаны подчиняться партийной программе и выполнять ее!
        Пятаков молча застегнул на пелерине цепочку, соединяющую две львиные головы, надвинул шляпу на глаза и взял палку в руку. Похоже было, что он собирается уйти, считая разговор исчерпанным, и Винниченко заставил себя умерить свои страсти.
        — Кроме того, Юрий Леонидович, ведь вы должны знать, что наши притязания сейчас весьма скромны. Мы требуем только национально-территориальной автономии. Это даже меньше того, чего требует для Украины в своих тезисах Ленин и что приняла ваша партия… Простите!  — спохватился он.  — Сорвалось… о Ленине не будем вспоминать. Тем паче,  — добавил он вкрадчиво,  — что сейчас, перед съездом вашей партии, еще совершенно неизвестно, кто же возглавит ее после съезда — Ленин или, быть может, Пятаков…
        — Чего вы еще добиваетесь?
        — Мы добиваемся еще… создания украинских воинских национальных частей.
        Пятаков сердито фыркнул:
        — Армии существуют, чтобы воевать. А партия большевиков, со взглядами которой,  — прибавил он ехидно,  — вы начали так считаться, как вам известно, против войны! И здесь вы уже не можете выделить лично меня, как вы это все время настойчиво делаете, так как вам хорошо известно, что я — пораженец.
        — Я тоже,  — скромно напомнил Винниченко.
        — Что — тоже?
        — Пораженец. И вам известно это еще с дореволюционного времени.
        — Но ведь теперь вы выступаете за революционную оборону — вместе с Центральной радой!
        — Вот именно: вместе с Центральной радой,  — мягко заметил Винниченко.  — Вам, конечно, известны случаи, когда политика общественного органа не совпадает с политикой всех партий, которые входят в этот орган: совершенно аналогично положение большевиков в Совете рабочих депутатов …  — Винниченко грустно вздохнул.  — Политика Центральной рады, что очевидно, не будет совпадать с политикой нашей партии, пока социал-демократия не возглавит Центральную раду. Потому-то мы и предлагаем вам, Юрий Леонидович, объединить силы социал-демократии украинской и русской.
        — Допустим…  — впервые уступчиво произнес Пятаков.  — Но идея создания малороссийской, то бишь украинской, армии в условиях войны может повести только к продолжению войны?
        — Допустим,  — сказал и Винниченко.
        — Какого же черта!  — разозлился Пятаков.  — Что ж вы мне голову морочите? Значит, вы — за войну?
        Но Винниченко положил руку на колено Пятакова:
        — Ах, уважаемый Юрий Леонидович! Мы с вами не наивные отроки. Мы с вами отлично понимаем, что осуществление в условиях войны украинизации армии — это развал русского фронта! Вот и чудесно!  — даже вскрикнул Винниченко.  — Пускай себе разваливается! Мы же с вами против войны не просто из каких-то там сентиментальных чувств, а ля “Долой оружие” Берты Зуттнер в переводе Арцыбашева! Мы с вами против войны — как революционеры, в интересах мировой революции! Ваша идея, Юрий Леонидович, “долой границы”, против которой так ополчился, обозвав ее “империалистическим экономизмом”, тот же Ленин… Ах, простите, это я нечаянно!.. Ваша концепция, что социалистическая революция невозможна в одной стране, а только в мировом масштабе, имеет своих приверженцев и в национальных социал-демократических организациях, не говоря уже об анархистах! Представьте себе: фронт развалится, немецкая армия хлынет сюда; в Германии, где не останется сдерживающих войсковых контингентов, вспыхнет антикайзеровский мятеж, за ним неминуемо начнутся восстания в армиях Антанты, и таким образом…
        — Тише!  — остановил его Пятаков и оглянулся на кусты.  — Там ходят люди!
        Они переждали несколько минут, пока за кустами прошла какая-то влюбленная парочка. Винниченко тем временем тешился радужными мечтами: русская армия развалится, немецкая армия развалится, а вновь созданная украинская армия останется боеспособной и гарантирует утверждение самостийного украинского государства,  — но Пятаков спугнул его сладкие мечтания:
        — Когда вы собираетесь в Петроград?
        — Завтра. Вы дадите мне письмо к вашим коллегам?
        Пятаков впервые долгим взглядом посмотрел Винниченко прямо в глаза. Наконец процедил, едва сдерживая гнев:
        — Вы, разумеется, должны понимать, что на такой вопрос я должен ответить вам… прошу извинить и принять мои слова как конъюнктив, чисто условно: вы кто — провокатор или идиот?
        Винниченко кашлянул.
        Он поискал взглядом, здесь ли трость с топориком и стилетом.
        — Прошу простить меня за эти слова, уважаемый Владимир Кириллович,  — насмешливо добавил Пятаков,  — но ведь мы с вами старые подпольщики и опытные конспираторы.
        Еще мгновение они оба помолчали.
        В скверике уже никого не было. Под молодыми вязами стало совсем пустынно. Тускло светились фонари на Владимирской. Все затихло кругом: город отходил ко сну. Изредка доносились пьяные голоса ночных гуляк. На углу Владимирской бренчал на своем банджо безногий Шпулька.
        Пятаков первым нарушил молчание.
        — Я буду на этих днях в Петрограде. Все, что я найду нужным, я скажу сам.
        Винниченко молчал. Хотя “провокатор” и “идиот” было сказано только в конъюнктиве, да еще с тремя извинениями, все равно слышать такие слова по своему адресу не очень приятно. Следовало бы встать и — уйти… Он вздохнул: личным всегда приходится жертвовать во имя общественного. Хорошо, что он — старый подпольщик и понимает: в интересах дела нельзя позволять себе такую роскошь, как чувствительность к оскорблениям…
        Он наконец произнес, надувшись, как ребенок, обиженный во время игры в фанты:
        — Ладно.  — Постараюсь задержаться с выездом елико возможно. Лучше всего было бы — приехать нам в Петроград одновременно. Протелефонирую вам, если вынужден буду выехать срочно…
        Пятаков поднялся первым. Винниченко тоже встал. Они взяли палки в руки, надвинули шляпы до бровей, застегнули плащи. И сразу стали поразительно похожи друг на друга. Только по бородкам: одна побольше, кудрявая, в колечках, другая — поменьше, рыжеватая с проседью, козлиная — можно было догадаться, кто же на них Винниченко, а кто — Пятаков.
        Безногий Шпулька на углу Владимирской в это время заиграл любимое Винниченково “Сомнения” Глинки на слова Кукольника.
        Пятаков вдруг фыркнул — он всегда фырканьем проявлял перемену в своем душевном настроении — и сказал, не скрывая злой иронии:
        — А что, дорогой Владимир Кириллович, если я сейчас позвоню глубокоуважаемому Михаилу Сергеевичу и, хотя бы в кратких чертах, передам ему нашу с вами беседу?
        Винниченко поковырял концом трости землю под ногами.
        — Блестящая идея!  — наконец, ответил он ехидно, радуясь случаю отплатить за “провокатора” и “идиота”, пускай и в конъюнктиве.  — Для интеллектуального уровня абитуриента киевской гимназии — простите, вы окончили, кажется, первую дворянскую?  — прямо-таки гениальная идея!.. Что касается меня, то как “абитуриент” только церковно-приходской плебейской школы, полагаю, что всем другим плебеям, в том числе, и в особенности таким, как, скажем, Андрей Иванов, Василий Боженко или портной Смирнов, тем паче выставленному вами из киевской организации известному ленинцу Петрову-Савельеву — тоже любопытно будет узнать, что pуководитель киевских большевиков, товарищ Юрий Пятаков, без полномочий партийного комитета вел прелиминарные переговоры об единстве действий с заместителем председателя “шовинистической” Центральной рады, “сепаратистом” добродием Винниченко…
        Они разошлись молча, не проронив больше ни слова, даже не пожелав “доброй ночи” на прощание,  — только кивнули друг другу широкими полями своих романтических шляп.
        Фигура Пятакова скрылась за углом направо.
        Тогда двинулся и Винниченко — налево: конспираторы всегда расходятся только поодиночке и только в разные стороны.

3

        Винниченко шел не спеша, волоча на собой трость, и она выписывали извилистый след по гравию дорожки. Машинально он подпевал банджо, бренчавшему на углу:
        Я стражду, я плачу,
        Не выплакать горе в слезах…

        Он вышел из сквера и перешел на другую сторону Большой Подвальной.
        Не верю, не верю
        Коварным наветам,
        Не верю, не верю…

        В меланхолическом, грустном настроении остановился Винниченко под развесистым каштаном на углу.
        Под каштаном, прислонившись к могучему стволу, в небольшой повозочке на четырех колесах сидел инвалид без обеих ног. Он был в солдатской гимнастерке, солдатская фуражка лежала рядом на тротуаре. В фуражке — кучка медяков и почтовых марок со штемпелем “имеют хождение наравне…”.
        Шпулька не был инвалидом войны: ноги ему отрезало двадцать пять лет назад первым киевским трамваем. Так что он действительно был киевской мемориальной достопримечательностью. Тем не менее, он предпочитал одеваться под жертву мировой войны: кто не знал его, тот щедрее кидал милостыню в фуражку.
        За двадцать пять лет нищенства безногий киевский абориген построил многоэтажный “доходный” дом на Бульварно-Кудрявской и с выгодой сдавал квартиры чиновникам. Сам он проживал в ветхом особнячке на Шулявке. Сверх того, на протяжении четверти столетия Шпулька выполнял функции связи между всеми бандами киевских грабителей, и это давало ему немалую прибыль. Под каштаном на углу Владимирской и Подвальной был фактически штаб бандитский вожаков.
        Шпулька оказывал услуги и революционерам-подпольщикам, передавая — условные, конечно,  — сообщения, если вдруг нельзя было воспользоваться намеченной явкой. И на этом также имел кое-какой барыш.
        Служил он и в охранке.
        — Здорво, Шпулька!  — бодро приветствовал его Винниченко.
        Не переставая бренчать на банджо, Шпулька глянул на фигуру в черном плаще и отвернулся.
        — Здорово…  — неприветливо ответил он.
        Шпулька был в дурном настроении, и это встревожило ночного посетителя. Нелюбезный прием не сулил добра. Винниченко пришел занять у Шпульки денег: надо ехать в Петроград, а он не любил ограничивать себя в дорожных расходах.
        — У меня к тебе дело, Шпулька,  — дружески заговорил Винниченко.
        Шпулька молчал и продолжал наигрывать: “Напрасно надежда мне счастье гадает…”
        И на душе у Винниченко сделалось очень горько, даже кисло.
        Извольте: писатель и уважаемый общественный деятель, лидер возрождения нации должен стоять перед этим ростовщиком и клянчить тысячу, чтоб затем горбом своим отработать полторы!..
        Фортуна, собственно, только недавно благосклонно обратила к Винниченко свой капризный лик.
        Вошел Винниченко в литературу как новеллист — автор небольших рассказов. И в них действительно заметна была глубина наблюдательности и яркость изображения. Но читались эти отличные рассказы лишь в узком кругу украинской интеллигенции — миру оставался неизвестен украинский новеллист Винниченко. А материально он знал одни убытки… Гонорара от жалких полулегальных украинских изданий хватало разве на то, чтоб окупить затраты на чернила, бумагу и почтовые расходы.
        И все же мытарства батрацкой жизни были уже позади — Винниченко выбился в смешанную городскую среду бунтарей, разночинцев, мещан. Благодаря природному дару наблюдательности он научился чутко откликаться на запросы этой среды, идти навстречу требованиям и вкусам читателя. Лучшим — наиболее состоятельным — потребителем литературы оказался городской обыватель: он не только читал, но и покупал книгу. Винниченко начал писать модные в этом кругу “проблемные” повести, подымая вопросы, задевавшие за живое тогдашнего городского интеллигента. Буржуазное общество на спаде — моральное разложение, беспредметное бунтарство, подвергающееся ударам несравненно более сильных господствующих слоев, развращенный и психически свихнувшийся мещанин с его безнадежностью, половой вопрос — все это и стало сюжетом его писаний. Для Винниченко обыватель становился и объектом и субъектом. Обыватель действовал в его книгах, он эти книги покупал; он их и судил.
        Это дало автору кое-какие деньжата, однако поначалу совсем небольшие: украинский читатель был немногочислен — за чтение украинской книги можно было попасть и в тюрьму.
        Тогда Винниченко организовал переводы своих произведений на русский язык, а кое-что стал писать по-русски и сам.
        Но завоевать русского читателя ему удалось не сразу — лишь тогда, когда попал он на торный путь к сердцу потребителя искусства: в театр! Книгу читали единицы: пьесу в театре смотрели тысячи зрителей. Драматург Винниченко стал сразу известен: “психоложество” его сюжетов, потакавших все тем же обывательским вкусам, немедленно повлекло за собой аншлаги над окошечками театральных касс: “Все билеты проданы”.
        Так пришел наконец и материальный успех.
        Многочисленные пьесы — а пьесу Винниченко писал за неделю, иной раз и за день — пошли в театре Соловцова в Киеве, в других русских театрах на Украине, наконец в Москве и Санкт-Петербурге. “Черная пантера”, “Ложь”, “Грех” стали гвоздями сезона.
        За славой драматурга пришла и литературная слава вообще. Винниченко был приглашён участвовать в сборниках товарищества русских писателей “Содружество” — наряду с популярнейшими в то время писателями России: Буниным, Куприным, Андреевым, Арцыбашевым. Получил предложение от так называемого “Всероссийского бюро”, рассылавшего произведения наиболее известных писателей в пятьдесят журналов и газет. Наконец заинтересовались им и солидные русские издательства — “Знание”, “Земля”: оба предлагали выпустить полное собрание сочинений Винниченко.
        Но произошла революция, и все полетело вверх тормашками.
        И вот он снова стоит перед безногим ростовщиком и ждет от его милости очередного займа. А тот еще и нос дерет…
        Кисло до тошноты было у Винниченко на душе.
        — Слышишь, Шпулька,  — мягко повторил Винниченко.  — Ты что это такой мрачный? Может, с племянницей какие-нибудь неприятности?
        У безногого нищего ростовщика была восемнадцатилетняя племянница, сирота, золотоволосая красавица Поля. В ней, Полечке, была вся жизнь этого огарыша-пройдохи. Для нее он и стяжал весь век. Но тут-то и был источник его тревог. Расчетливые женихи не давали проходу красотке. Слух о дядюшкиных богатствах привлекал к ней и приказчиков модных салонов Крещатика, и чиновников, и в первую очередь “фартовых” из всех “хаз” и “малин” Шулявки и Батыевой горы. Поля и в самом деле была обольстительна и среди киевских кавалеров слыла первой красавицей города.
        Шпулька ничего не ответил на встревоженный вопрос и продолжал бренчать на своем банджо. Какой-то запоздалый гуляка офицер, проходя, бросил в фуражку трешницу, и Шпулька, отдавая честь, с достоинством приложил два пальца к непокрытой голове: “Здравия желаю! Выпью за бои под Равой-Русской”…
        Винниченко неловко топтался на месте.
        — Не понимаю тебя,  — тоскливо промямлил он,  — ведь мы с тобой такие старые приятели, а ты… Мне, видишь ли, срочно нужна какая-нибудь тысчонка…
        Шпулька оборвал игру — с оттяжкой, как на гавайской гитаре,  — и осторожно положил инструмент рядом с собой.
        — А что там понимать? Не будет денег.
        — Почему? Я ведь тебе отдал те… пятьдесят процентов…
        — Не будет денег!  — огрызнулся Шпулька уже совсем грубо.  — Атанде! И вообще — скатертью дорога!
        Он снова взял банджо и тронул струны: “Не верю, не верю…”
        — Ну, Шпулька,  — взмолился Винниченко.  — Что это с тобой? Чем я тебя прогневал?
        Шпулька бросил банджо на тротуар так, что струны зазвенели.
        — Со мной — ничего! А вот с вами что, добродий Винниченко? Когда у вас нужда, тогда — приятели! А когда у меня, так атанде? Не будет денег! Идите, пока не рассердился! Бог подаст…
        — Ничего не понимаю…  — Винниченко вынул платок, снял шляпу, вытер пот со лба.  — О чем ты говоришь?
        — О том самом! О Центральной раде!
        — Центральной раде?.. А!  — наконец догадался Винниченко.  — Ну какой ты, право! Да, видишь ли…
        — Нечего тут видеть! Позавчера двести новых членов в Раду ввели, a свое обещание так и не выполнили!
        Дело в том, что с недавних пор, когда вышла после Февральской революции свобода, бес честолюбия вселился в безногого ростовщика: ему до зарезу понадобился видный, всем приметный пост. Он пожелал стать членом Центральной рады. И Шпулька считал, что имеет на это все основания: пострадавший, угнетенный царским режимом, к тому же — состоятельный, не какая-нибудь там голь перекатная! Да еще, если хотите знать, всеобщий благодетель! Перехватывали у него десятку и подпольщики-революционеры, занимали сотню чиновники при губернаторе, одолжается и сам Винниченко — заместитель не кого-нибудь там, а самого старого бородача-профессора!..
        Вот выйдет Шпулька в уважаемые люди, тогда уж он для Полечки подберет настоящего жениха!
        — Ну какой же ты, Шпулька, ей-богу!  — снова взмолился Винниченко.  — Да ведь это выбирали делегатов от военных и крестьян!
        — Я могу докторское свидетельство представить, что сам — инвалид войны,  — нагло возразил Шпулька.  — За полсотни мне какую хочешь липу на Галицком базаре справят! Могу и из волости что — хлебороб сроду… Могу с завода, что — пролетарий от станка. Ноги у машины потерял. Это ж таки правда!
        — Нет, Шпулька, когда будем выбирать от домовладельцев, вот тогда твоя кандидатура пройдет одной из первых: домовладелец, но не буржуй, инвалид и потерпел от иностранного капитала,  — трамвай-то ведь был бельгийский?..
        — Не врешь?  — переспросил Шпулька, проникаясь доверием.
        — Если неправда, больше никогда мне денег не дашь!
        Шпулька колебался. Сменить гнев на милость или не сменить? Правда, пятьдесят процентов — навар немалый: не все же такие дураки, как этот стукнутый мешком писатель! Шпулька бывал по контрамаркам и на “Пантере” и на “Лжи” — и пришел к выводу, что все это ни к чему: одна мерехлюндия.
        — Ну как же, Шпулька? Принесет Поля завтра утром тысячу?
        — Еще чего!  — угрюмо буркнул Шпулька.  — Так я к вам Полю и пущу! Девчонка молоденькая, неопытная, еще обидите!..
        — Ну что ты, Шпулька! Как же я ее могу обидеть?
        — Очень просто! Как обижают девчонок? Сначала красивые слова начнете, пообещаете чего-нибудь, а там…
        — Фи, Шпулька! Как тебе не совестно?  — оскорбился Винниченко.  — Да ведь у меня жена!
        — Вот-вот! Женатые как раз на эти дела и мастаки! Вон в своих пьесах чего только с девчонками не делаете!..
        — Так то же в пьесах, это все выдумано, Шпулька!
        — Угу! Знаем! Сами когда-то с ногами были!..
        — Ну как хочешь!  — впал в амбицию Винниченко.  — Я, разумеется, и сам могу пойти. Только, понимаешь, неудобно — еще кто-нибудь увидит. Ты вложи деньги в конверт, что ли…
        Но Шпулька продолжал ворчать, не слушая:
        — Девчонка глупая, погибели своей не понимает, а черные души тем и пользуются.  — Он вдруг загорелся гневом.  — Да и вообще эти девчонки! Ты к ней всем сердцем, думаешь — чистая она, как фиалка! A она сверху — ясочка, а внутри — кошка мартовская!.. Во, вон! Смотрите! Видите?..
        Винниченко поднял глаза туда, куда указывал Шпулькин палец.
        По ту сторону Владимирской, над кафе “Маркиз”, на третьем этаже, окно было открыто, но парусиновая штора спущена. Комната была ярко освещена, и силуэты двух людей отражались на парусине, как на экране. Одна тень — женская; другая — мужская. Они стояли рядом, то сближаясь, то отдаляясь,  — впрочем, возможно, что это лишь колыхалась под слабым ветерком штора.
        — Видите?  — злобно прошипел Шпулька.  — Который уже день присматриваюсь! Сурьезная такая девушка, в пенсне, на фортепьянах играет. А тут, вишь… У, бабье племя, ведьмовское!..
        Винниченко вынул книжечку и что-то записал.
        — Вы что там записываете?  — мрачно полюбопытствовал Шпулька. Он сердился на неведомую девицу, но и отдавать на посмеяние её не хотел.
        — Да, это так, пригодится для романа или пьесы.
        Игра силуэтов на шторе была и в самом деле эффектна, да и занятно было по поведению теней на экране придумывать завлекательный сюжет. Вдруг свет в комнате потускнел — словно его прикрыли чем-то сверху,  — и тени сразу утратили четкость, расплылись, почти исчезли.
        Моралист Шпулька осатанело сыпал проклятиями.

4

        Лия Штерн и в самом деле была в комнате не одна — перед ней стоял гимназист Флегонт Босняцкий.
        Странная это была комната — жилье фармацевта из соседней аптеки, консерваторки Лии Штерн. Посреди комнаты стоял рояль и на нем — кабинетная лампа без абажура; стеклянный абажур, снаружи зеленый и белый внутри, был снят и лежал рядом. На крышке рояля в беспорядке громоздились ноты. У боковой стены приютился пружинный матрац на четырех чурбачках, покрытый серым солдатским одеялом. Над ним висел олеографический портрет широкобородого человека. Флегонт знал: Карл Маркс. На другой стене тоже висел портрет: некто лысый, борода от уха до уха; усы сбриты, как у голландского шкипера. Третью стену тоже украшал портрет, и опять-таки совсем отличный от предыдущих: на голове незнакомца буйная грива непокорных волос. Больше в комнате ничего не было: ни стула, ни стола, ни какого-нибудь шкафчика. Только из-под матраца выглядывала плетеная корзинка, там, должно быть, и находились все пожитки консерваторки-фармацета.
        Флегонт Босняцкий пришел пять минут назад.
        Перед тем он еще пять минут тяжело терзался у двери — постучать или не постучать? А еще раньше — десять минут топтался на улице, поглядывая на ярко освещенное окно. Впрочем, терзался он и всю дорогу сюда от самого Печерска — идти или не идти?
        По правде говоря, страдал Флегонт от желания зайти к Лие Штерн и от недостатка решимости осуществить это желание — уже целый месяц, с тех самых пор, как получил приглашение на Днепровской круче после драки с монархистами на Крещатике. Потому что тогда же, едва увидев Лию, Флегонт в нее без памяти влюбился.
        И любовь эта была трагической. Не светлые чувства вызвала она к жизни, а черную измену: ведь до того Флегонт был тайно влюблен в курсистку Марину Драгомирецкую.
        Итак, он пришел, и в первую минуту получилось совсем неудобно, потому что девушка его cpaзy даже не узнала.
        Впрочем, почти не узнал ее в первую минуту и Флегонт. В первый раз он видал Лию в клетчатой красной кофточке мужского покроя, а сейчас она была в кимоно из сарпинки — красные розы по розовому полю,  — и на носу у нее сидело огромное пенсне.
        — Простите?  — произнесла девушка в пенсне, удивленно подняв брови навстречу неизвестному посетителю.  — Вы к кому?
        — Прошу извинить!!  — растерялся Флегонт.  — Если припомните…
        — A!  — Лия сняла пенсне и весело рассмеялась.
        Без пенсне ее лицо, пожалуй, слегка напоминало тот образ неистовой революционерки, который запечатлелся у Флегонта в сердце. Только теперь — выражение лица, жесты были мягче и совсем не революционны…
        — Заходите! Очень хорошо вас помню! Где же ваши товарищи? За дверьми? Зовите их сюда! Нет, погодите, я сейчас сама.
        — Прошу извинить,  — встал в дверях Флегонт.  — Понимаете…
        — Вы один? Тогда садитесь. Давайте познакомимся по-настоящему. Лия Штерн. Учусь в консерватории. Работаю в аптеке напротив, но собираюсь поступить на естественный факультет — хочу стать физиологом. Родилась в Чернобыле, Киевской губернии, отец — кожевник, возится с кожами, руки до локтей желтые, у него шестеро на шее, я — старшая. А вы?
        Флегонт взял протянутую руку — рука была узкая и тонкая, разве такие бывают у революционеров?  — пожал ее и поскорей отпустил. Девушка в кимоно и в самом деле ничем не походила на ту ярую революционерку в красной растерзанной кофточке. И непонятно было — которая же лучше?
        — Садитесь здесь,  — показала Лия на матрац,  — больше сидеть негде. Очень мило, что вы все-таки ко мне зашли!
        Она говорила непринужденно и не дожидаясь ответов, что было весьма кстати, так как Флегонт еще не пришел в себя.
        Лия вдруг снова залилась смехом.
        — Мамочка, что они тогда с вами сделали!  — Смеясь, она повалилась на матрац.  — А ну покажите-ка, зажило уже?
        Она взяла голову Флегонта обеими руками и наклонила к себе. Шишка давным-давно сошла, и это было досадно, потому что девушка тут же и отняла руки.
        — Так кто же вы такой? Ведь вы еще не отрекомендовались?
        Флегонт только раскрыл рот, чтобы ответить, но Лия снова заговорила сама:
        — А почему не пришли ваши товарищи? Как их зовут? Кто они? По одежде видно, что из рабочего класса!
        Это — “из рабочего класса” — она произнесла как-то особенно. Было в ее тоне и признание значительности самого факта принадлежности к рабочему классу и словно зависть к такому привилегированному положению. И искреннее сожаление, что столь выдающиеся личности не пришли.
        — Они…  — начал было Флегонт, не придумав еще, что сказать, но Лия и на этот раз его выручила:
        — А вы, значит, гимназист? Какой гимназии? В каком классе? Кто ваши родители?
        Девушка не ожидала ответов, и Флегонт успел оправиться. Лия указала ему на комнату:
        — Вот так я и живу. Правда, здорово? Видите, сколько у меня нот? Я как раз собиралась работать, когда вы пришли…
        Она на минутку умолкла, углубившись в нотный лист. Флегонт указал на портрет лысого с голандской бородой.
        — Это ваш отец?
        — Это?  — девушка засмеялась.  — Это — отец всей современной анатомии! Пирогов! Знаменитый естествоиспытатель и анатом-хирург! Герой Севастопольской обороны восемьсот пятьдесят шестого года. Он ввел антисептику при хирургических операциях! Я тоже решила стать анатомом… А это — Бетховен! Вот его произведения. Вы любите “Патетическую сонату”?
        Конечно, Флегонт снова не успел ответить. Он только запомнил вопрос, чтоб потом выяснить, что это такое — “Патетическая соната”?
        — А это — Карл Маркс. Его вы, разумеется, знаете. Уже второй портрет Маркса на том же месте. Первый был побольше — видите — обои не успели выгореть по краям? Его сорвали жандармы во время обыска и приобщили к “делу студентки консерватории Штерн Лии Моисеевны” как доказательство ее неблагонадежности — для лишения права жительства вне черты оседлости.  — Она засмеялась.  — Но ничего не успели — ни арестовать, ни выселить: это случилось двадцать седьмого февраля, а двадцать восьмого было прекращено “дело” самого Николашки… Ах да,  — Лия остановилась перед Флегонтом.  — Все ж таки, кто вы, такой? Ну, ну, молчу! Говорите! И наденьте абажур. Ладно? Я его всегда снимаю, когда разбираю ноты.
        Но Лия тут же сама и надела абажур. Комната сразу изменила свой облик: зеленые сумерки вверху, ярко освещен только пол. Теперь не так заметны были пустота и неустроенность комнаты, и стало уютнее.
        Пока Лия возилась с абажуром, Флегонт успел-таки ответить на ее вопросы: имя, фамилия, кто родители.
        — А те двое, чернявый и рыжий?  — сразу же перебила Лия, нисколько не интересуясь его дальнейшим жизнеописанием.
        Флегонт коротко информировал. Лия обрадовалась.
        — Это очень хорошо! Слесарь и шахтер! И, говорите, хорошие ребята? Горячие? О, в этом я и сама убедилась тогда, на Крещатике! Почему же вы не приходили целый месяц?.. Что — он, тот чернявый, женился?.. А, значит, тогда на Думскую площадь вы пришли купить двуспальную кровать?
        Смех снова повалил Лию на тахту.
        А Флегонт помрачнел. Чрезмерный интерес к товарищам ранил его в самое сердце. Он сейчас встанет и уйдет. Так, видно, всегда бывает: с первого взгляда покажется одно, а присмотришься поближе…
        — Ну, ну?  — поторапливала Лия.  — А что было дальше?
        Сообщение о том, что Данила с Харитоном решили ехать на шахты, разочаровало Лию. Студенту Лаврентию Картвелишвили комитет поручил заняться организацией Союза молодежи, Лаврентий привлек в помощь себе Лию, и у Лии зародилась было идея: начать с этих симпатичных парней — слесаря Данилы и шахтера Харитона.
        — Значит, они уехали! Потому вы и пришли один?
        Флегонт покраснел. Хотя досадно ему было говорить все о Даниле да о Харитоне, однако он не соврал и сообщил, что отъезд Данилы с Харитоном пока отложен на неопределенное время.
        Дело в том, что в связи с массовым уходом солдат с позиций, на каждой железнодорожной станции стояли заставы из офицерских и казачьих отрядов. Для выезда из города требуется специальный пропуск от военного коменданта. На такой пропуск Харитон и Данила рассчитывать не могли: оба были призывного возраста. Даниле еще ничего — он забронирован за военным заводом “Арсенал”, а вот Харитон фактически оказался в положении дезертира…
        Лия обрадовалась:
        — Не уехали? Отлично! Передайте Харитону, что, если надо, он может побыть некоторое время у меня!
        Однако согласно информации Флегонта, в этом не было необходимости: Харитон тоже собирался временно поступить на “Арсенал” и даже записался уже вместе с Данилой в дружину арсенальской рабочей самообороны.
        Лия еще пуще обрадовалась:
        — Записались в рабочую дружину! Молодцы! Ну, знаете, мне ваши товарищи все больше и больше нравятся!
        Флегонт совсем увял. Он потянулся к фуражке: ясно, надо уходить! Какая хорошая девушка — Марина, и как это удачно, что он еще ничем не обнаружил перед ней того, что вдруг пустило корни в его душе. Плевелы! Он найдет в себе силу выполоть их…
        Лия остановилась перед Флегонтом, нахмурив брови: теперь она снова стала похожа на революционерку в красной кофте.
        — Вы и ваши товарищи, конечно, еще не состоите ни в какой партии? Но какой партии вы сочувствуете?
        Вопрос застал Флегонта врасплох. Не потому, что поставлен был вот так — в лоб: в те первые месяцы революции все друг друга так, в лоб, и спрашивали. А потому, что они с Данилой и Харитоном еще не задумывались над такими вопросами, да и, по правде говоря, почти не заводили между собой разговоров на конкретные политические темы. Им случалось, конечно, говорить о революции, но так, в общих словах.
        Флегонт пододвинулся ближе к стене — чтоб спрятать лицо в тень от абажура — и ответил со всей солидностью, на какую был способен в свои восемнадцать лет:
        — Товарищи, понятно, как рабочие склоняются к социал-демократии. Что касается меня, то мне больше по душе партия социалистов-революционеров…
        В его представлении — представлении неискушенного гимназиста — все партии, с первых дней революции свалившиеся вдруг на его юную голову, преследовали одну цель: ликвидировать старый режим, прогнать господ и банкиров и что-то там — что именно, точно неизвестно — в будущем изменить на пользу трудящимся и на погибель аристократам. Украину, во всяком случае, необходимо освободить — это Флегонт знал наверняка: все украинское было ему родным, близким.
        Поэтому он поспешил добавить:
        — Конечно, украинских социалистов-революционеров…
        Лия внимательно посмотрела на Флегонта:
        — A что вы знаете о социалистах-революционерах?
        Флегонт о партии эсеров знал очень мало, как, впрочем, и о партии социал-демократов. Но не мог же он признаться в этом девушке, которая… взволновала его сердце? Восемь лет — по пять часов ежедневно — учили его в гимназии совсем другому. Еще пять часов в день он бегал по урокам, чтоб заработать на плату за право учения и немного помочь матери прокормиться. Потом готовил уроки на завтра — уже поздней ночью, когда сон смежал глаза. Ну а в воскресенье, раз в неделю,  — чтоб отвести душу,  — бегал на спевки в “Просвиту”. Вот и вся его восемнадцатилетняя жизнь. Он больше разбирался в логарифмах, в истории православной церкви, в тангенсах и котангенсах или в латинских склонениях. До сих пор он, собственно, рассуждал так: “социал-демократы” звучит как-то не столь… революционно, как “социалисты-революционеры”. Там — демократы, а здесь — и социалисты и революционеры: провозглашают революцию во имя социализма! Баррикады, бои, взрывы бомб, револьвер “смит и вессон” в руке, политическая ссылка, каторга, виселица…
        — Скажите,  — снова услышал он голос Лии,  — а такое название партии — “большевики” — вам не нравится?
        Что ж, Флегонт знал на Печерске очень симпатичных большевиков — Андрея Иванова, Василия Назаровича Боженко, например… Но они — тоже “социал-демократы”. A еще есть “социал-демократы” — меньшевики. И они все время спорят между собой и приводят длиннейшие цитаты из Фридриха Энгельса и Карла Маркса. Он почувствовал себя сейчас в точности как на экзамене, когда вытянешь билет и надо отвечать, а что ответить — не знаешь… Нет, надо отсюда уходить! Та девушка — на Крещатике, во время драки с монархистами — была совсем другая. Во всяком случае, он представлял ее себе совсем не такой. Только под каким же предлогом вдруг встать и распрощаться?
        Но Лия продолжала допытываться:
        — Или же — “коммунисты”?
        Слово “коммунист” гимназисту Босняцкому импонировало. В самом этом слове была какая-то волнующая привлекательность. И ведь он читал про Парижскую коммуну. Героические коммунары, собака Тьер и расстрел у стены кладбища Пер-Лашез… Но что такое “коммунизм” — ему было совершенно непонятно. Что за этим словом стоит? Все — общее? Города-коммуны. Дома-коммуны. Мое — твое, твое — мое… Разве это возможно? И вообще, коммунизм — ведь это без государств! А как же тогда будет с взлелеянным в мечтах — и Марина так увлекательно о нем рассказывает!  — украинским государством?
        — Босняцкий!  — сказала Лия, и в глубине ее зрачков блеснули искорки сдерживаемого смеха.  — Даю слово, что вы не знаете ни что такое социалисты-революционеры, ни кто такие большевики, которые, кстати, и есть коммунисты, потому что Ленин предлагает так назвать большевистскую партию, в отличие от меньшевиков, тоже социал-демократов.
        Флегонт покраснел как рак.
        Но Лия не дала ему впасть в отчаяние.
        — Слушайте, Босняцкий! Беру с вас слово, что вы придете ко мне еще раз вместе с товарищами! Хорошо?
        Флегонт нахмурился. Опять — с товарищами! Нет, он больше сюда не придет — ни с товарищами, ни один.
        — A теперь, Босняцкий, еще один вопрос! Но — отвечать правду. Что вы любите больше всего на свете?
        Флегонт совсем оторопел. Так его еще никто и никогда не спрашивал. Даже Марина. И разве на это сразу ответишь? Надо же подумать! Он даже толком не представлял, в каком направлении думать. О чем, собственно, речь?
        Лия ему помогла:
        — Что для вас на свете самое дорогое? Такое дорогое, что вы и жизнь за это готовы отдать? Есть у вас такое дорогое, священное?
        — Украина.
        Сказать это было не стыдно, и он даже почувствовал гордость. Но, когда слово уже сорвалось, он все-таки смутился. Может быть, его заявление выглядело чересчур высокопарно?
        Лия смотрела на гимназиста несколько озадаченно. Конечно, она ожидала на свой, не совсем обычный вопрос, услышать из уст юноши что-нибудь выспреннее, даже абстрактное: на подобный вопрос трудно ответить просто. Однако ответ все-таки был неожиданный.
        — Украина — сбитая с толку, переспросила она.  — Почему? То есть, я хочу сказать, почему именно вы любите Украину?
        — Потому, что это моя родина,  — ответил Флегонт и тоже смешался: ответ по сути был верен, но звучал точно из букваря — и взрослому как-то неловко было это произносить.
        — А Россия?  — спросила Лия.  — Разве вы не любите Россию?
        — За что же мне ее любить?  — угрюмо ответил Флегонт.  — За то, что она угнетает мою родину? За то, что я, украинец, учусь в гимназии на русском языке? За то, что украинский язык вообще был запрещен? За то, что украинцев, которые боролись за национальное освобождение, ссылали в Сибирь?
        — Но ведь в Сибирь ссылали и русских, и поляков, и евреев — революционеров!
        — Против революционеров я ничего не говорю. Ведь они — революционеры!  — Он вдруг рассердился.  — А Россию я ненавижу!
        — Ненавидите?  — ужаснулась Лия и даже вскочила.  — Ненавидите русский народ? Ненавидите русского безлошадного мужичка, русского рабочего, русского солдата?
        — Ну,  — пожал плечами Флегонт.  — При чем тут народ? Народ тут ни причем! Народ я… люблю!
        Лия вздохнула с облегчением.
        — Значит, вы ненавидите не Россию, а — российскую империю, царский режим, который притеснял вашу Украину, ненавидите самую систему угнетения народа…
        Флегонт опять пожал плечами. Все это само собой разумелось.
        — Выходит,  — обрадовалась Лия,  — когда вы говорите, что любите Украину, это означает, что вы не можете примириться с нуждой и бесправием украинцев? И чтоб избавить народ от этой беды, вы готовы даже жизнь положить?
        Флегонт молча кивнул.
        Лия остановилась перед Флегонтом. Она волновалась. Сейчас она должна просветить этого милого, но наивного юношу. Только два года тому назад ее самое просветил какой-то “вечный студент”, проживавший в Чернобыле под надзором полиции. Потом его сослали в Нарым.
        — Босняцкий,  — сказала Лия,  — а для всех народов на земле вы желали бы такого же счастья, добра, о каком мечтаете для своего народа?
        — Конечно!  — снова пожал плечами Флегонт.
        — Значит, и за это стоит отдать жизнь?
        Флегонт помолчал. Он уже не смущался. Серьезность разговора родила простоту отношений.
        — Стоит,  — согласился он. Потом прибавил: — И надо!
        — Милый Босняцкий!  — вскрикнула Лия.  — Так этого же и хотят большевики-коммунисты!
        Лия села рядом и даже взяла Флегонта за руки.
        — Вот что я вам скажу, Босняцкий: добиться счастливой жизни для обездоленных во всем мире — как это прекрасно! Вы согласны со мной, милый Босняцкий?
        — Согласен.
        Было приятно, что девушка говорила ему — милый. И что держала за руки — тоже. Но он еще никогда не вел таких разговоров и потому чувствовал себя не совсем ловко.
        — И вообще,  — пылко произнесла Лия,  — какое б это было счастье, если б на свете был только один народ! Вы согласны, Босняцкий?
        Флегонт кивнул. Хотя не очень-то себе представлял, как это может быть. Разве что — когда-нибудь, позже, очень нескоро, когда уже добрую тысячу лет побудет на земле этот самый коммунизм?
        — И потому, Босняцкий,  — произнесла Лия торжественно,  — борьба трудящихся интернациональна!
        — Интернационализм — это очень хорошо!  — солидно согласился гимназист.
        — Значит, надо, Босняцкий, в революционной борьбе отодвинуть узкие интересы своей нации на второй план!
        — Как это?  — спросил Флегонт и осторожно высвободил свои руки из Лииных.
        — В наш век,  — заговорила Лия поучительно; в конце концов она была уже в партии, а он — просто юноша, она — студентка, а он — только гимназист,  — в век империализма, когда буржуазия во всех странах эксплуатирует трудящихся, и они могут сбросить гнет капитализма, только объединив свои силы,  — борьба за национальные идеалы уводит пролетариев от борьбы за социальное освобождение, срывает международную солидарность трудящихся и становится даже контрреволюционной, так как объединяет трудящихся с их национальной буржуазией.
        Лия произнесла эту тираду до конца и вдруг смутилась — теперь уже она, а не Флегонт; Флегонт смотрел удивленно, даже неприязненно.  — А смутилась Лия потому, что вдруг почувствовала: пускай и верно то, что она говорит, но слова ее звучат как-то книжно, абстрактно, заученно…
        — Значит,  — хмуро переспросил Флегонт,  — выходит, что национальное освобождение надо… побоку?
        — Да, да!  — ответила Лия. Но почувствовала, что сказать это она себя заставила.  — Во имя интернационала…
        — То есть на Украине пускай и дальше… не будет украинских школ и наш язык запрещают, как при царе…
        — Фу! Зачем такая крайность?  — искренне возмутилась Лия.  — Вы вульгаризуете, Босняцкий!
        — Так выходит!  — ответил Флегонт мрачно.  — Выходит, что те нации, которые и при капитализме были свободные и державные — господствующие нации,  — так свободными и останутся, а те, которые свободы не имели — угнетенные,  — должны отказаться от своего освобождения?
        Он решительно схватил фуражку, готовый напялить и уйти.
        Лия поймала его за руку:
        — Босняцкий! Погодите! Куда же вы?
        — Вы сами спросили,  — выдернул Флегонт руку,  — что я люблю больше всего, и я ответил! Сказал… о самом дорогом! Вам, первой в жизни!  — В голосе его зазвенели слезы.  — А теперь выходит, что любить свой народ — контрреволюция!  — Он вдруг почти закричал: — И скажите, если вы такая умная: как можно любить весь мир, все нации и не любить свою? Брехня ваша любовь!
        — Погодите, Босняцкий!  — с мукой в голосе произнесла Лия. Она вырвала фуражку из его рук.  — Сядьте!
        Флегонт сел — с вызовом и демонстративно. Странно, почему эта девушка так понравилась ему тогда, когда они рядом дрались врукопашную с монархистами? А теперь… Интересно, что скажет Марина, когда он передаст ей весь этот разговор?
        Лия закрыла лицо руками и с минутку посидела молча. В самом деле, что-то тут было не так! Но что?
        — Не сердитесь, Босняцкий,  — сказала она тихо.  — что-то в самом деле не так… Например, насчет языка…
        Она взглянула на Флегонта и виновато улыбнулась.
        Одна улыбка — и Флегонт опять не узнал Лию. Это снова была не та девушка, что так взволновала его сердце на Крещатике. И не та, в кимоно,  — когда он только пришел. Даже не та, которая всего миг назад сделалась ему так неприятна. Она была опять новая — вконец смущенная, с растерянной улыбкой, беспомощная. Доброе сердце Флегонта не выдержало, ему стало жаль ее.
        И он заговорил — примирительно, но взволнованно, мягко, но страстно,  — чтоб высказаться самому и убедить ее.
        — Вот хотя бы украинский язык! У нас на Печерске вы редко и услышите другой. Мать моя по-русски почти не умеет. Отец,  — он горько улыбнулся,  — по-украински говорил, конечно, только дома: на службе ведь нельзя! И, знаете, когда идешь по городу и вдруг услышишь, что кто-то тоже говорит на твоем родном языке!.. А! Вам, русским, этого не понять!
        — Я понимаю, Босняцкий! Ведь я — еврейка!..
        Лия откликнулась, уже стоя у окна: пока Флегонт говорил, она приподняла штору и глядела на улицу, жадно вдыхая влажный ночной воздух.
        — А русским это чувство незнакомо: их язык никогда и никем не был запрещен! И поэтому наше ревнивое отношение к родной речи они считают шовинизмом! Прямо странно, что даже русская интеллигенция не хочет понимать обиды!
        — Настоящая интеллигенция это понимает,  — возразила Лия.  — Не понимает обыватель. А не хочет понимать — реакционер.
        Свежий, чистый воздух, веявший с Днепра, наполнял грудь. Дышалось глубоко и вольно. За окном улица была уже почти пустынна. Редкие прохожие спешили домой. В булочной напротив с грохотом спустили железную штору. На углу, в аптеке, было как всегда светло. Под своим каштаном безногий Шпулька наигрывал на банджо. От Золотых ворот вниз по Владимирской удалялась какая-то фигура в широкополой шляпе и черной крылатке, солидно постукивая палкой о выщербленные кирпичи тротуара.
        Это уходил Винниченко. Он договорился со Шпулькой: утром Поля принесет тысячу — можно спокойно ехать в Петроград в международном вагоне, остановиться в Астории, пить коньяк с лимоном и добиваться, чтобы Временное правительство удовлетворило требование Центральной рады — создать украинскую армию.
        — Вот видите!  — продолжал Флегонт.  — А что бы запели эти обыватели и реакционеры, если б запретить им говорить по-русски и заставить учиться в школе только на чужом языке, хотя бы на украинском!
        Лия улыбнулась: какой он все-таки наивный, этот Босняцкий Флегонт! Но парень, очевидно, хороший…
        — Скажите, Босняцкий,  — спросила Лия, все еще стоя у окна,  — а Данила и Харитон тоже так думают, как вы?
        — Не знаю,  — чистосердечно признался Флегонт, на этот раз не испытав ревности от того, что она опять вспомнила его друзей,  — о таких вещах мы не говорим. На что нам эти разговоры? Мы дружим. И в хоре вместе поем… А вот раз,  — прибавил он, что-то припомнив,  — в трамвае какой-то чинуша стал насмехаться, что мы говорим по-хохлацки, и передразнивать украинские слова, так Данила как ахнет ему по физиономии! Такой был скандал! Пришлось удирать, чтоб нас не потащили в участок… Разумеется,  — поспешно добавил он,  — это некультурно!
        — А смеяться над языком культурно?
        — Вот видите!
        Они примолкли оба. Лия — растерянная, Флегонт — хмурый, но уже не сердитый.
        Лия смотрела в окно. Мрак спускался на город, и при тусклом свете угольных электрических фонарей уже трудно было разглядеть, что делается за квартал.
        Возможно ли, чтобы неправым оказался старый революционер, теоретик революционной борьбы, а прав был — гимназист, которой даже не разбирается, в чем разница между эсерами и эсдеками? Нет, нет, это невозможно. Прав, конечно, Пятаков, это просто она Лия, не умеет толком объяснить. Плохой из нее пропагандист…
        — Босняцкий,  — сказала Лия,  — идите сюда. К окну! Поглядите, какая славная, тихая ночь!
        Флегонт нерешительно подошел и остановился возле Лии, но — на расстоянии. Он не знал, надо ли ему было подойти, хорошо ли, что он не ушел сразу и остался здесь, следовало ли вообще ему сюда приходить? Эта девушка и манила его и отталкивала. Собственно, манила — она, а отталкивало что-то другое, что стояло за ней. А приходить, конечно,  — не надо.
        Они стояли почти рядом, Лия совсем отодвинула штору — и перед ними открылся засыпающий город. Зазвенел, блеснул искрой и прогромыхал мимо последний ночной трамвай.
        — Босняцкий,  — тихо произнесла Лия,  — расскажите мне, пожалуйста, за что же вы любите… Украину…
        Флегонт снова опешил. Как же это можно рассказать? Любит — и все. Просто так…
        — Ну, ну! Говорите!  — прошептала Лия.  — Очень вас прошу!
        Флегонт снисходительно усмехнулся. Что ж тут рассказывать?
        — Говорите!  — просила Лия.  — Ну, любите язык… а — еще? Еще что любите? Говорите!
        Флегонт дернул плечом. Он уже не сердился, но старался держаться независимо.
        — Ну, я люблю… скажем, песни…
        — Вы поете?  — живо заинтересовалась Лия.  — Вы споете мне потом. У вас баритон? А сейчас продолжайте. Еще?
        Флегонт только плечами пожимал: смешная, ей-богу, глупенькая, а еще… революционерка!
        — Пейзаж, например, любите? Украинский пейзаж. Вот как у Куинджи, Пимоненко? Знаете их картины?
        — Пейзаж люблю,  — поспешил ответить Флегонт, чтоб не говорить о картинах: кто такие Куинджи и Пимоненко, он не знал.  — Особенно при луне. Знаете — месяц подымается или заходит, а над рекой легкий туман: не высоко, а низко — стелется по лугам, клубится в камышах, а повеет ветерок — он все реже, реже и — исчез.
        — Как у вас красиво получается!  — задумчиво проговорила Лия.  — Вы пишете стихи?
        — Нет!  — сразу и решительно отрезал Флегонт. Стихи он, конечно, писал, только никогда и никому в этом не признавался.
        — Дальше!  — настойчиво напомнила Лия.  — Еще?
        — Что же еще?  — Флегонт не знал, что и сказать: такая напористая!  — Ну, люблю прошлое нашего народа. История у нас, знаете, очень героическая, но очень печальная…
        — Я знаю,  — тихо ответила Лия.  — Очень, очень печальная и… трагическая. Ну? Рассказывайте eщe. О том, что вы любите…

5

        Они стояли рядом, почти вплотную, у окна, гимназист Флегонт Босняцкий и студентка Лия Штерн,  — смотрели в ночь перед собой, дышали ее ароматами и говорили.
        Собственно, теперь говорил один Флегонт, а Лия слушала. Он и в самом деле любил свою родину — не ведая, за что и как, но — любил. Кто его знает, откуда это пришло, но любил он все. Росные рассветы на заднепровских лугах, прохладу дубовых рощ, зной летнего дня. Любил напиться студеной воды из родника, слушать птиц в лесу, глядеть на закатное небо под вечер. Все это была — родина. Потом он любил песню и любил язык. Любил юмор людей — веселых даже в беде. Любил послушать рассказы стариков или почитать в книгах о прошлом — унестись мыслью в седую старину и почувствовать себя словно рядом с прадедами и дедами: на лютой барщине, в лихой сече и в часы мирных досугов. Он любил свой народ и в горе и в радости, ведь он же ему — родной. А прошлое народа было горько и печально, поистине — трагическое прошлое. В любви юноши был даже подвиг: легко любить веселую, безмятежную славу,  — полюби, ладонька, славу горькую!.. Любил он и помечтать о будущем: что принесет оно его родине, когда и его поколение удобрит уже землю своими костями и на костях этих взрастет иная жизнь — да будет она лучше!  — для новых
поколений родных людей… Любил он свободу: Флегонт жаждал ее для себя и для своих братьев. И, может быть, еще сильнее любил свой народ именно потому, что свободы народ этот не имел, что свободу у него отняли, а вместо нее — неволя…
        Лия слушала молчаливая, совсем притихшая,  — не печаль, а какая-то сладкая грусть легла ей на сердце.
        Он прекрасно любил, этот юноша.
        Она слушала и смотрела в ночь. Фонари на улице на миг погасли, потом засветились снова,  — теперь через один: город пожелал людям спокойной ночи. На улицах уже никого не было. Только из-под каштана напротив — от Золотых ворот, грохоча по ухабистому тротуару, катила в маленьком возке безного нищего с банджо русая девушка с длинными-длинными косами.
        Это племянница ростовщика, Поля Каракута, отвозила своего дядю-нищего домой после трудового дня.
        А Флегонт все говорил и говорил. И теперь, казалось, его и остановить невозможно.
        Он говорил о любви…
        Впервые за свои восемнадцать лет…
        Правда, не о любви к женщине — на это бы он не отважился,  — а о любви к своей родине.

        Июнь (перевод А.Островского)
        

        

        

        НА ФРОНТЕ БЕЗ ПЕРЕМЕН

1

        
        олк строился в каре, и это было странно. В трех километрах от передовой такое построение никак не отвечало уставу. Но с начала революции многое полетело кувырком, и уставы полевой и строевой службы тоже нарушались по всем пунктам.
        Построение в каре — тем паче, что приказ был строиться без винтовок,  — говорило о том, что предстоит какой-то выдающийся общественный акт. Да, и трибуна, сооруженная на скорую руку из нетесаных сосновых бревен, заготовленных для накатов на блиндажи, свидетельствовала о том, что надо ожидать выступлении особо важной персоны, а то и целой делегации. Может быть, дамы-патронессы — по случаю какого-нибудь революционного праздника — будут раздавать махорку и курительную бумагу?
        Солдаты строились быстро и охотно — не так часто случается на позициях подобное развлечение. В долине, зажатой меж гор, перекатывался гомон тысячи голосов. За горой изредка погромыхивали орудия: австрийцы расстреливали утреннюю порцию артиллерийского припаса.
        Но вот полковой командир подал команду “смирно” и полк замер. Командир со всем штабом стоял впереди первого батальона, как раз напротив трибуны. Полковой комитет тоже построился — во главе третьего батальона. Председатель комитета, прапорщик Дзевалтовский, стоял первым с правого фланга, рядом с ним — Демьян Нечипорук, секретарь.
        Отдельно, сразу за шестнадцатой ротой, стояло еще четверо — в желтых кожаных тужурках и черных с красными кантами “пирожках”: это были не свои, а “приданные”. Эти четверо авиаторов — два пилота и два авиатехника — прибыли лишь вчера, на двух аэропланах “фарман” из 3-го авиапарка фронта, размещенного в дальнем тылу, в Киеве. “Придача” авиации могла для пехотной части означать только предстоящее наступление, и что волновало полк. В числе четырех авиаторов оказался и солдат Федор Королевич. На фронт были спешно отправлены только что отремонтированные аэропланы, и авиатехниками пришлось посадить сборщиков и слесарей.
        День был ни диво хорош — солнце нежило лаской, от покрытых лесом гор веяло влажным духом зеленой листвы, от горного потока доносился звонкий плеск быстрой воды по мелкой гальке. Даже жаворонок звенел где-то в вышине.
        Над хребтами ближних отрогов плавали в воздухе аэростаты “заграждения и дозора”, они чуть ворочали задним, более заостренным концом и были похожи на уснувшую в воде в полуденный зной рыбу, и от этого весь купол голубого неба казался стеклянным, полонина меж гор — дном аквариума и все вокруг — неправдоподобным.
        Не верилось, что на земле бушует война, что война вообще возможна, что в такую благодать люди способны стрелять друг и друга или распарывать друг другу штыком животы.

2

        — Рав-няйсь!.
        От командирского блиндажа бегут двумя шеренгами — не свои, а какие то чужие забавные солдаты, Они семенят как-то не по-военному, рысцой,  — точно перебираясь вброд, перепрыгивая с камешка на камешек,  — подбегают к трибуне и окружают ее кольцом. И тогда меж двух шеренг кто-то быстро проходит вперед и за ним спешит толпа неизвестных офицеров.
        Фронтовики с удивлением разглядывают бойцов, построившихся спиной к трибуне и лицом к полку. В самом деле, какие-то они не такие, как все солдаты,  — больно щуплые и одежда пригнана ловко — тыловики, и у каждого на левом рукаве, в черном ромбе,  — свят-свят-свят!  — белый человеческий череп и под ним две берцовые кости накрест. Такого за три года войны даже самые бывалые фронтовики еще ни видывали!
        — Слышь!  — шепчет Демьяну его сосед — Побей меня гром, да у них же — сиськи!
        Бабы! Мать пресвятая богородица! До чего народ довели — бабское войско послали воевать германца!..
        Тем временем тот, что шел впереди, уже поднялся на трибуну. На ногах у него желтые краги, как у бельгийского авиатора, френч без погон, а на голове чудная какая-то фуражка; с длиннющим суконным козырьком — ни дать ни взять журавлиный клюв!
        Рядом с ним, чуть позади, стоял обыкновенный штабс-капитан — лицо бледное, точно с перепоя, глаза горят каким-то исступленным огнем.
        Первый — в фуражке с журавлиным клювом — остановился у самого края трибуны, оперся левой рукой на барьер, правую сунул за борт френча и впился взглядом в солдатское море. Ветерок играл длинными лентами огромного красного банта у него на груди. В небе звенел жаворонок. Погромыхивала австрийская дивизионка.
        — Здравствуйте, солдаты революции!  — вдруг раздался вопль с трибуны, да такой, что с деревьев позади строя тучей поднялось спугнутое вороньё.
        — Здрам — жлам… здрасьте…  — не в лад ответило каре: кто ж его знает, как ему отвечать? Опять, верно, какой-то иностранец…
        — Вольно!  — сразу подал команду командир.
        По поля прошелестел вздох тысячи грудей, мягко шаркнули по траве три тысячи подошв, брякнули кое-где манерки, так как нашлись и такие, что прихватили их,  — а вдруг станут выдавать что-нибудь этакое, живительное?
        Оратор выхватил руку из-за борта френча, простер ее далеко вперед, так что даже сам подался за ней, и снопа завопил:
        — Товарищи! Солдаты революции! К вам мое слово!..
        Это был Александр Федорович Керенский.
        Новый военный и морской министр Временного правительства.
        Керенский стоял на трибуне, позади толпились его секретари и адъютанты, а вокруг трибуны выстроился караул — батальон его личной охраны, первый в революционной России женский батальон. Он именовался “ударным батальоном смерти”, в знак чего и серебрился на рукаве у каждой девушки-солдата череп с двумя скрещенными костями. Командовала “ударницами” первая в русской армии женщина-офицер — прапорщик Бочкарева. Инициатором создания “ударных батальонов”, поднявших черные знамена с серебряной надписью “Победа или смерть”, был армейский штабс-капитан, с недавний пор член партии социалистов-революционеров Муравьев. Он и стоял сейчас на трибуне, в двух шагах позади Керенского,  — бледный, с испитым лицом и сумасшедшими глазами.
        Керенский ораторствовал:
        — Старая власть пала, и обновленная Россия воспрянула от ига рабства и насилия! Все вы теперь равноправные граждане…

3

        Керенский, как известно, был говорун хоть куда. Одни полагали, что причина его выдающегося ораторского успеха в том, что он удачно подбирает демагогические фразы, которые не могут не вызвать бурной реакции сердец. Другие — так сказать с музыкальным уклоном — придерживались того мнения, что дело в интонации оратора; Керенский модулировал голосом от нижнего “до” до верхнего “соль”. Третьи — с уклоном, если можно так выразиться, драматическим — докладывали, что все решает жестикуляция: Керенский не жестикулировал вовсе. Выступая, он пользовался одним-единственным жестом — выдернув руку из-за борта френча, простирал ее вперед и сразу снова засовывал за борт.
        Вчера, выступая к Киеве на объединенном и открытом заседании Совета военных, Совета крестьянских и Совета рабочих депутатов, Керенский вышел на сцену оперного театра, простер руку и сказал:
        — Товарищи и граждане свободной России!
        — Здесь не Россия, здесь Украина!  — послышались выкрики с ярусов и галерки.  — У она еще вовсе не свободна! Врешь, Сашка!
        Керенский сунул руку за борт френча, повернулся и пошел прочь.
        Полчаса ушло на то, чтобы уговорить его закончить речь. За эти полчаса юнкера успели выкинуть из театра всех, кто был замечен в том, что позволил себе выкрики.
        Керенский вернулся на сцену, встреченный визгом дам и аплодисментами представителей сильного пола и стал продолжать свое выступление:
        — Я приехал к вам потому, что прошел слух, что здесь у нас есть люди и организации, которые выражают мне недоверие. Так вот, я стою здесь сейчас перед вами, чтоб довести до вашего сведения, что не позволю мне не доверять!
        — Верим вам, Александр Федорович!  — дружно закричали все эсеры в президиуме, a в руководстве Совета военных и Совета крестьянских депутатов было их преобладающее большинство, так же, как в Совете рабочих депутатов — меньшевиков,
        — Верим?  — крикнули и меньшевики, твердо помня, что коалиционное правительство держится исключительно на единстве партий эсеров и меньшевиков.
        И тогда весь зал, где в ложах сидели депутаты Советов, а в партере и ярусах — экспансивные дамы революции и офицеры тыловых учреждений, разразился овациями.
        Только что произнесенные фразы были точным повторением начала речи, которую держал Керенский два месяца тому назад на заседании Петроградского совета — в связи с обвинением в чрезмерной снисходительности к членам императорской фамилии. Керенский тогда, как известно, упал в обморок на трибуне и был с триумфом вынесен экспансивными дамами на руках.
        Так вот, Керенский, не вынимая руку из-за борта френча, переждал, пока стихнет овация, и продолжал в точности так, как два месяца назад.
        — Я отдаю всего себя деятельности на пользу революции — и днем и ночью. Но если среди вас появились настроения, направленные против меня и моей политики, я заявляю: пожалуйста, как хотите, я могу уйти…
        — Нет! Нет! Нет!  — завизжали дамы, а за ними подхватил и весь зал.  — Это всё большевики и украинцы из Центральной рады!
        Керенский пошатнулся, закачался — в точности, как тогда, два месяца назад,  — и, не вынимая руки из-за борта френча, грохнулся наземь.
        К счастью, его подхватили члены президиума, сидевшие позади.
        В зале поднялся невообразимый шум. Дамы плакали. Девицы пищали. Солидные меньшевики и эсеры восклицали: “Вот до чего довели человека! Вот что сделали с вождем русской революции сепаратисты-украинцы!”
        Военный министр Керенский только что — перед отъездом из Петрограда — запретил формирование украинской армии. Делегацию Центральной рады во главе с писателем Винниченко он не принял.
        Когда Керенскому дали глотнуть поды и понюхать нашатырного спирту, он слабым голосом заявил, что намерен закончить свою речь. Его еле упросили, чтобы он продолжал говорить сидя.
        Не вставая со стула,  — однако заложив руку за борт френча,  — Керенский сказал:
        — Я больше чем удовлетворен тем, что здесь сейчас произошло.  — Так сказал он и тогда в Петрограде.  — До последнего вздоха и буду трудиться для вашего блага. Если случится у вас какая-нибудь нужда, приходите ко мне запросто — днем или ночью…
        Дамы революции подхватили Керенского вместе со стулом и так, на стуле, понесли из зала; через фойе, на улицу, в скверик между оперным театром и меблированными комнатами “Северные”… Там уже бурлила пестрая толпа и раздавались клики:
        — Да здравствует Временное правительство!.. Долой украинцев!..
        Керенский прибыл в Киев специально, чтобы внести ясность в разрешение украинского вопроса, но ни одного слова об Украине, украинском вопросе и вообще об украинцах не сказал. И поведение Керенского толпа истолковала безошибочно. Юнкера, выстроенные шпалерами вокруг театра, запели:
        Ще на вмерла Украина, але вмерты мусить,
        Скоро, братики-хохлы, вам обрежем всы…

4

        А впрочем, Грушевский с Керенским все же имел беседу.
        Беседа состоялась на ходу, и семнадцатом номере гостиницы “Континенталь”; после волнующего митинга у Керенского оставалось всего пятнадцать минут для отдыха. Поезд-экспресс уже стоял на станции Киев-первый под парами, семафор на запад был открыт.
        Председатель Центральной рады и военный министр Временного правительства перекинулись несколькими словами, пока Керенский менял сорочку.
        Грушевский. Сердечно приветствую вас, глубокоуважаемый Александр Федорович! Примите наилучшие пожелания от вашего коллеги по партии! Как вы себя чувствуете?
        Керенский. Спасибо, профессор. Вашими молитвами… Поручик, дайте пожалуйста ту, что в голубую полосочку,  — она на дне желтого чемодана.
        Заканчивая свой туалет, Керенский циркулировал между ванной, гардеробной и салоном.
        Грушевский. Я понимаю важность государственных дел, которые не разрешают вам задерживаться тут и на минуту. Но, дорогой Александр Федорович, вопрос организации украинской армии…
        Керенский. Я уже имел случай высказать свои взгляды, Михаил Сергеевич, они зафиксированы в государственном решении… Ах, поручик! Ну какой же вы, право! Это совсем не та: эта же в синюю крапинку…
        Грушевский. Дорогой Александр Федорович! Но ведь мы просим разрешить нам комплектование национальных частей в составе русской армии! Мы вовсе не собираемся создавать какую-то отдельную украинскую армию!
        Керенский. Теперь еще галстук, поручик!.. Ну, конечно красный, сколько раз вам говорить?.. Все украинские вопросы может разрешить только Учредительное собрание: я уже говорил об этом не раз!
        Грушевский. Учредительное собрание может потом санкционировать этот акт. А если б вы положили начало этому, украинская история записала бы ваше имя золотыми буквами на своих скрижалях!
        Керенский на миг остановился, сунув голову в воротник сорочки. Искушение было уж очень велико. Скрижали! Но Керенский преодолел минутную слабость, продел руки в рукава и вынырнул из сорочки. Голос его звенел отзвуками победы поели жестокой внутренней борьбы:
        — За мной десяток наций, предо мною двунадесять языков.
        Второй адъютант, все время торчавший у двери, выхватил из-за обшлага белую целлулоидовую карточку, из-под погона — карандаш и записал. В этом и заключалась функция второго адъютанта: записывать афоризмы Керенского. Во избежание недоразумений, чтобы не было записано что-нибудь непотребное, в качестве второго адъютанта был подобран филолог с высшим образованием.
        Грушевский. Но, дорогой мой Александр Федорович! Взвесьте вот еще что: партия, к которой мы с вами имеем высокую честь принадлежать, таким актом утерла бы нос этим большевикам с их идеей самоопределения наций! Учтите: их Ленин объявил стремления украинцев справедливыми, а притязания — даже скромными. Таким образом, большевистская опасность…
        Керенский. Ленинские идеи — фикция! Большевистской опасности не существует! Собственно, я хотел сказать, что и самих большевиков скоро ни будет! И запонки, пожалуйста, поручик! Конечно, простые, а не золотые: мы же на фронт едем, не на бал!.. Для спасения революции сейчас нужно одно: довести войну до победного конца!
        Грушевский. Александр Федорович! Дорогой! Голуба моя! Так мы для того и добиваемся армии, чтоб внести, так сказать, и свою лепту! Под вашим личным водительством!
        Керенский. Мерси! И, пожалуйста, френч… Познакомьтесь,  — штабс-капитан Муравьев,  — по всем вопросам организации ударных батальонов для победоносного наступления на фронте он даст вам исчерпывающий указания. На знаменах: с одной стороны — “Победа или смерть”, с другой — “Революционная Россия!”
        Грушевский. Но ряд частей уже стихийно украинизуется, Александр Федорович!
        Керенский. Стихия — анархия! С анархией — непримиримая борьба!.. Фуражку!
        Грушевский. Но ведь есть и такие, что уже украинизовались!
        Керенский. На, фронт! В бой! Впереди всех!.. Перчатки!.. Под немецкие пулеметы!..
        Керенский был уже в свежей сорочке, в красном галстуке — символ революции — и натягивал защитного цвета фронтовые перчатки. Они очень шли его рыжей шевелюре. На пороге он остановился.
        — А те, которые ни пойдут в бой, будут разоружены моими ударниками. Об этом позаботится штабс-капитан Муравьев! Вы уже познакомились?.. Поручик, машину!
        Заложил руку за борт френча, Керенский быстро вышел. Адъютанты кинулись следом.
        Украинский допрос был разрешен коротко и ясно.
        По гостиничной лестнице и перед зданием гостиницы на Николаевской улице толпой стояли дамы революции и махали платочками.
        Кивая головой направо к налево, Керенский вскочил в машину, шофер — местный автомобилист-рекордсмен, племянник миллионера Рябушинского,  — дал газ, и машина покатила.
        — Мое почтенье,  — сказал профессору Грушевскому штабс-капитан Муравьев, сверкнув своими безумными глазами.  — Это ваш домина я пять этажей на Бибиковском бульвара? И на Паньковской тоже ваши дома? Берегитесь, если немцы двинутся на Киев, это будут отличные прицельные точки!
        Керенский выехал сразу — экспресс тронулся, как только его нога стала на ступеньку салон-вагона — Перед обедом он выступил с речью на вокзале в Фастове, после обеда — перед железнодорожниками Казатина, под вечер прибыл в Житомир, в ставку Юго-Западного фронта. А под утро он был уже в Проскурове и сразу двинулся на Тарнополь.
        Отсюда — по плану Керенского — и должно было начаться генеральное наступление на тысячекилометровом фронте. И прочем, план наступлении был разработан еще в ставке царя Николая Второго.

5

        По пути следований тоже не все сошло гладко.
        Керенскому приходились выходить из вагона и произносить речи чуть ли не на каждой железнодорожной станции.
        Дело в том, что навстречу двигались с фронта составы,  — преимущественно порожняк. Подбросив на позиции огневое и пищевое довольствие, они возвращались за очередной порцией поживы для ненасытного чрева войны. Вагоны, хоть и пустые, шли запломбированными. На крышах вагонов было людно и тесно: солдата бросали фронт. Солдаты не желали больше воевать. К тому же прошел слух, что скоро начнут делить помещичью землю, и солдаты-хлеборобы спешили домой, чтоб землячков-фронтовиков не обидели “вольные”.
        Экспресс подкатывал к очередной станции, и на этой очередной станции перед семафором неизменно ожидал очередной эшелон-порожняк с дезертирами на крышах. Керенский выводил на ступеньки своего салон-вагона и открывал митинг,
        Он говорил:
        — Здравствуйте, солдаты революции!
        Дезертиры хмуро поглядывали со своих крыш. Им осточертело ожидать встречного, чтобы открылся семафор, а речей она наслушались и от своих агитаторов и от заезжих.
        — Солдаты революции! К вам мое слово!
        Дезертиры хмуро поглядывали и молчали.
        — Старая власть пала, и обновленная Россия воспрянула от ига рабства и насилия…
        — А кто он такой будет?  — подталкивали друг друга локтем дезертиры.  — От какого начальства или сам от себя? Эй, ты, слышь, адъютант! Это кто такой, который языком мелет?
        Узнав, что перед ними собственной персоной министр Керенский, дезертиры отваживались спрыгнуть вниз.
        — Солдаты! Войну начали цари, и народы за нее не отвечают!..
        Перед ступеньками салон-вагона уже теснилась изрядная толпа: говорилось о войне, а это стоило послушать,  — о чем же еще и слушать, как не о войне да о земле?
        — Но война все-таки факт, и этого вопиющего факта, не зачеркнуть росчерком пера! Не мы ее начинали, но заканчивать приходится нам…
        — Верно!  — кричала толпа дезертиров и один голос.  — Кончать с войной! Да мы уже с ней вроде покончили…
        А Керенский держал руку да бортом френча и говорил:
        — Во имя защиты завоеваний революции мы должны довести войну до славного, победного конца…
        — Так где же те завоевания?  — кричал кто-то из толпы.  — Какие то завоевания для мужика?
        Тогда Керенский простирал руку вперед:
        — Именем революции призываю вас вернуться на фронт и идти в бой против лютого врага свободы, немецкого империализма. Да здравствует революция!
        Дезертиры начинали расползаться кто куда.
        Это были солдаты-фронтовики, три года они меряли ногами дороги войны, гнили в окопах и хлебали сухой борщ. Они спешили взобраться на свои крыши и кричали машинисту:
        — Эй, крути, Гаврила! Хлопцы, да опустите вы там этот самый семафор!
        Тогда Керенский закрывал митинг и исчезал в салон-вагоне.
        В тот же миг трубила труба, и из теплушек, прицепленных и салон-вагону, высыпали с винтовками в руках “ударницы” “батальона смерти” прапорщика Бочкаревой под командованием штабс-капитана Муравьева.
        Дезертиры были безоружны, а “ударницы” толкали их прикладами и визжали как недорезанные. Видеть баб с винтовками старым фронтовикам доводилось впервые; солдаты балдели — свят-свят-свят!  — и пятились. Их загоняли в пустые вагоны, пломбировали двери, паровоз перецепляли в хвост, переводили стрелку, и эшелон, набитый запломбированными дезертирами, шел обратно на фронт. Впереди специального экспресса военного министра.
        Из теплушек неслись матюги и угрозы покончить с войной, с Временным правительством, а с самим военным министром вместе с его курвами — в первую очередь…

6

        С трибуны внутри каре — перед полком, где служил Демьян Нечипорук,  — Керенский продолжал ораторствовать.
        — Но война все-таки факт, и этого вопиющего факта ни зачеркнуть росчерком пера…
        Эту речь со вчерашнего дня он произнес уже раз десять, ему самому она давно осточертела, но не мог же он каждый день придумывать что-то новое.
        — Во имя защиты завоеваний… до победного конца…
        Полк стола угрюмый и молчал.
        Ждали дам-патронесс с махоркой, ждали закона о земле, ждали манифеста об окончании войны, а выходит — снова лезь в окопы, корми вшей и погибай…
        Когда Керенский простер руку вперед и завопил — “именем революции призываю нас идти в бой”, — Демьян почувствовал, что справа от него, там, где раньше стоял председатель полкового комитета, вдруг стало пусто. Прапорщик Дзевалтовский сделал поворот налево и, печатая шаг, четко промаршировал прямо к трибуне.
        “Ударницы”, стоявшие пред трибуной с винтовками у ноги, сразу вскинули их на руку. Штыки угрожающе уставились в грудь прапорщика Дзевалтовского.
        Керенский отпрянул прочь от перил и закричал штабным:
        — Держите его! Это террорист!..
        А Дзевалтовский крикнул так, что услышало все каре:
        — Солдаты революции не верят вашим словам, не верят и вашему Временному правительству! Мы требуем, чтобы вы сложили полномочия министра! Вы — провокатор!
        — Назад!  — завизжали “ударницы”, упираясь штыками и грудь Дзевалтовскому.
        Штабс-капитан Муравьев выхватил револьвер, штабные тоже схватились за кобуры, командир полка с офицерами бежал к трибуне, но Демьян не задумываясь уже бросился вперед, и все как один члены комитета ринулись следом за ним.
        Дзевалтовский сделал шаг назад — штыки упирались ему в грудь все сильнее, он отодвинулся еще, но штыки всё напирали и уже прокололи тонкое сукно гимнастерки. Дзевалтовский отступил еще на шаг, но крикнул что было силы:
        — Время Временного правительства кончилось! Долой правительство министров-капиталистов! Да здравствует свобода! Долой войну!..
        Командир полка с офицерами и Демьян с комитетчиками подбежали к трибуне одновременно. Но штыки уже прокололи ветхое сукно и впились в грудь Дзевалтовского.
        Демьян ухватил Дзевалтовского сзади и потянул к себе. Штыки успели войти в тело, и кровь темным пятном проступила на гимнастерке. Но раны были неглубоки, и Дзевалтовский стоял на ногах.
        — Товарищи!  — кричал, обращаясь к полку, Дзевалтовский.  — Керенский повернул штыки против русского солдата, а большевики призывают обратить штыки против генералов всех стран…
        В общем шуме уже не расслышать было, что он еще кричал. Члены комитета обступили его со всех сторон и заслонили своими телами. Штабс-капитан Муравьев вопил с трибуны: “Ударный батальон, вперед!” Но подбежали четверо авиаторов, приданных полку только вчера,  — они тоже размахивали пистолетами, а Федор Королевич грозился, что застрелит, к чертям собачьим каждого, кто хоть пальцем коснется солдатского избранника!
        Тогда дико взревел весь полк, и все четыре стороны каре разом двинулись к трибуне. Это был уже не полк, а толпа — грозная, разъяренная масса людей, для которой есть только один закон, одно право и одно правосудие — самосуд.
        Керенский отступил в глубь трибуны, его окружили штабные. Бледный штабс-капитан Муравьев стоял впереди, и у него уже оказалось два пистолета — по одному в каждой руке.
        В это время грохнул залп. “Ударницы” выстрелили в воздух, поверх разъяренной, но безоружной толпы.
        Толпа стала отступать…
        Война, таким образом, продолжалась.
        Австро-германские пушки ревели за перевалом.

7

        Дальнейшие события разворачивались так.
        “Ударниц” был все же батальон, и у каждой — трехлинейная винтовка со штыком и боевой комплект патронов. Прозвучал еще один залп в воздух, и штабс-капитан Муравьев крикнул, что третий будет уже на аршин от земли. Не прошло десяти минут, как полк построили заново, но на этот раз обычным маршевым строем. Комитет — семьдесят семь человек — стоял на правом фланге, имеете с четырьмя приданными авиаторами и прапорщиком Дзевалтовским. Три колотые раны в груди были неглубоки, и, оголенный до пояса и забинтованный накрест через плечо, прапорщик остался среди товарищей.
        Керенский сел и машину и сказал Муравьеву:
        — Штабс-капитан! За отвагу и героизм жалую нас чином капитана. Приказываю; полку вернуться в лагерь, разобрать винтовки и выступить на позиции. Комитет в полном составе — в корпусный тыл: арестовать, учинить следствие. С прапорщика сорвать погоны и — под военно-полевой суд! Всё! Выполняйте, ликвидируйте и догоняйте меня с батальоном!
        Шофер-рекордсмен дал газ, и машина исчезла. Керенский спешил поскорей убраться прочь; кроме того, на соседнем участке его ожидали для аналогичной процедуры. И министр быстро сообразил, что лучше ему прибыть на место до того, как туда дойдет слух о происшедших событиях,
        Штабс-капитан, собственно, теперь уже капитан Муравьев немедленно организовал ликвидацию неприятного инцидента. За холмом стояла сотня донских казаков — связные из корпуса генерала Каледина. По дороге на полковой митинг час тому назад Керенский остановил перед казаками свою машину и произнес приветствие “революционному казачеству”. Казакам это было лестно, и они тут же присягнули на верность Временному правительству. Капитан Муравьев был ездок бравый — сызмала перегонял отцовские табуны в приволжских степях; он вскочил на коня командира полка и через три минуты был перед казачьей сотней.
        — Казачки!  — крикнул Муравьев с коня.  — Православные христиане! Вы только что присягнули на верность революции, я, тут рядом пехтура, гречневая каша, устроила бунт и продала русскую революцию немецкому кайзеру Вильгельму. Спасем революцию! По коням!
        Казаки пустили коней в галоп, мигом отрезали комитет от полка и взяли его в конное, под нагайками, каре.
        Тем временем Керенский тоже не дремал.
        На соседнем участке, куда он теперь прибыл, стоял на переформировании только что самочинно украинизировавшийся батальон корпуса. Пятьсот солдат-украинцев порешили, что раз они объявят себя украинизированной частью, то их и должны немедленно отправить на Украину, то есть долой с позиций и прямехонько домой! Поэтому в весьма страстной форме они и обсуждали теперь, как добиться желанной автономии Украины, как осуществить передел помещичьей земли и когда же всем выпишут “увольнительную”.
        Керенский потребовал слова вне очереди. Министр Временного правительства заявил, что закон о земле не заставит себя ждать, что желанную автономию они тоже получат непременно, что вообще Украина будет свободна, как никогда раньше, будет, мол, и национальная украинская армии, даже, собственно говоря, она уж есть, и свидетельство тому — существование этого самого батальона, к которому он обращает сейчас свою речь, и домой попадут солдаты в самом ближайшем времени. Все это гарантирует им революция, только революция, которую и надлежит беречь как зеницу ока. И Керенский призвал солдат украинизированного батальона, которым, натурально, дорога украинская земля и собственная земелька и так как им хочется домой,  — приструнить и наставить на путь истинный взбунтовавшийся против революции гвардейский полк на соседнем участке.
        Боевая операция была выполнена безупречно. Полк был окружен, перестроен для марша и вскоре скрылся за холмом, где начинались уже равнины Прикарпатья.
        Тогда командир полка объявил комитету, окруженному казачьей сотней, приказ военного министра.
        Демьян Нечипорук, секретарь комитета, понял, что теперь он должен заменить раненого председателя.
        — Товарищи!  — сказал он.  — Не отдадим нашего прапорщика! Под суд так под суд! Но — всем вместе!..
        Казачья нагайка огрела Демьяна по спине.
        — Товарищи!  — закричал Демьян.  — Хлопцы! Один за всех и все на одного! Пролетарии веек стран, соединяйтесь!..
        И комитетчики сгрудились вокруг своего председателя.
        — Бей, сволочь! При Николае тоже били! Хоть стреляйте, прапорщика не отдадим!..
        Тогда Муравьев разрешил себе несколько изменить приказ министра — под свою ответственность. Он приказал весь комитет с прапорщиком во главе гнать в корпусный штаб. И если что — в нагайки.
        И комитетчиков погнали.
        Шли сперва толпой и не спеша. Затем — под нагайками — перестроились по четыре и пошли скорее. Потом казачьи кони стали нажимать на задних — приходилось то и дело бежать рысцой. А там казачий есаул подал команду — бегом, марш-марш! Бежать надо было двенадцать километров, до самого Тарнополя.
        Прапорщик Дзевалтовский тоже бежал. Сквозь свежие бинты кровавое пятно на груди расползалось шире и шире…
        А полк тем временем маршировал фронтовой дорогой к месту постоя. Навстречу — непрерывной цепочкой — брели подносчики с сухим борщом в мешках и минами в плетеных корзинах. Вот так месили они пыль уже третий год. Однако никогда еще не приходилось им видеть, чтоб целый полк своих — свои же гнали под штыками! Подносчики останавливались, ошеломленные, бросали груз на землю. Нет, не бывало такого даже в царскую войну.
        Но когда приблизились к перекрестку дорог — направо в лагерь, налево на Тарнополь,  — солдаты стали кричать:
        — Не пойдем в лагерь! Это ловушка! Не отдадим товарищей комитетчиков на суд и расправу!..
        И как ни суетились конвоиры, сколько ни замахивались прикладами, сколько ни грозились приколоть штыками, полк миновал поворот и двинулся за комитетом.
        Нашлись и запевалы. Затянули:
        Отречемся от старого мира,
        Отряхнем его прах с наших ног…

        Это был гимн, и никто не мог запретить его исполнение.
        И это уже была демонстрация, какой никогда на фронтовых дорогах никто не видел. Полк маршировал браво, держал “равнение”, давал ногу, и тысячный хор выводил:
        Вставай, подымайся, рабочий народ, —
        Вставай на борьбу, люд голодный…

        Капитан Муравьев во главе женского батальона тем временем догнал Керенского на третьем участке.
        Услышав, что комитет направляется вместе с зачинщиками а штаб-квартиру корпуса, Керенский изменил свой приказ:
        — Бунтовщиков в штаб-квартиру не вести: гнать на вокзал и под усиленной охраной немедля отправить в штаб военного округи, в Киев! Сопровождать — надежнейшему офицеру полка со всей надлежащий документацией. Вас, капитан Муравьев, за находчивость и отвагу жалую чином подполковника!
        Подполковник Муравьев откозырял.
        Карьера этого человека развивалась бурно, но его самого это ничуть не ошеломило. Он и с малолетства был тщеславен, а за годы армейской службы и войны вкусил от самого живительного для честолюбия яства: воля командира — закон для подчиненных. Ты приказал, и тебя слушают беспрекословно, безропотно выполняют любой твой приказ! Тебе подчинены люди, и ты над ними — всё! Ты ведешь — и за тобой идут. Ты — выше всех, ты — сверхчеловек, ты можешь стать богом. Да — богом, а что бы вы думали?! Как раз революция и открывала к тому перспективы. Во имя этого он и отбросил прочь свои монархические симпатии и записался в партию, ставшую у власти,  — в партию социалистов-революционеров. Нет, нет, не этот адвокатишка, а именью он — военный гений — станет полководцем революции, ее Наполеоном, во ценном случае в “главкомом”. Мир еще услышит о Муравьеве, будьте покойны!..
        Приказ Керенского доставил в Тарнополь на взмыленном коне собственноручно самый надежный из кадрового офицерского состава полка, поручик барон Нольде.
        Настроение у барона Нольде было великолепное. Этакая лафа! Вне очереди — в тыл да еще накануне наступления! А в тылу — не взрывы “чемоданов”, не визг мин, не окопы с насекомыми и скукой, а — море вина, табуны девушек и горячая ванна — мечта и весь смысл его жизни!
        И поручик Нольде вручил пакет начальнику штаба корпуса и, весело посвистывая, отправился к казначею — получить пищевое довольствие и прогоны для себя и вестового.
        — Миф, блеф, фантасмагория!  — вертелось в голове у веселого поручика, и он насвистывал юнкерскую:
        В гареме нежится султан, да султан,
        Ему завидный жребий дан, жребий дан:
        Он может женщин всех ласкать.
        Ах, если б мне султаном стать…

8

        В железнодорожном парке нашелся только один арестантский вагон, пришлось всех семьдесят семь человек запихать в семь камер-купе, и поезд двинулся: Волочиск — Жмеринка — Киев.
        В последней теплушке поезда — отдельно от комитета — сидели четверо “приданных” полку авиаторов. Каждому вручен был пакет. Запечатанное отношение гласило, что пилот или авиатехник, имярек, откомандировывается в распоряжение своей части ввиду ею антивоенных настроений. Аэроплан охраной обеспечен.
        Федор Королевич сидел хмурый. Он один из всех четверых был большевиком и считал, что ответственность за безрезультатность стихийного антивоенного выступления полностью падает на него. Особенно неловко чувствовал он себя перед своим напарником-пилотом, поручиком авиации Ростиславом Драгомирецким. Поручик Ростислав Драгомирецкий компании с нижними чинами никогда не водил, держался в стороне: от какой бы то ни было общественной деятельности и известен был в 3-м авиапарке как истый патриот. Правда, Королевич знал Драгомирецкого давно — чуть не с детских лет, так как оба проживали на Печерске, на соседних улицах. Но Ростислав учился в реальном, а Федор бегал в ремесленную школу, и даже в мальчишеских уличных играх реалисту приходилось сталкиваться с ремесленником разве только тогда, когда реалисты били ремесленников, а ремесленники давали сдачи. Начались война, и Ростислав сменил куртку реалиста на офицерский китель, а Федор в это время был уже рядовым; когда судьба свела их в одной части, надменный поручик, конечно, не пригнал печерского земляка.
        И, надо сказать, Королевич был весьма удивлен, когда, кинувшись очертя голову спасать комитетчиков, увидел рядом своего напарника-командира — и тоже с пистолетом в руке. Федор даже разрешил себе — погодя, когда уже все поуспокоилось,  — обратиться к Драгомирецкому:
        — Разрешите поблагодарить вас, господин поручик, что в защиту справедливости и свою руку подняли…
        Поручик Драгомирецкий на это только пожал плечами и отвернулся.
        И вот сидел теперь Королевич рядом с поручиком и терзался. Солдату еще туда-сюда — обойдется гауптвахтой, а офицеру хуже: переведут в пехоту, на позиции, и штрафники…
        Отважившись, Королевич виновато сказал:
        — Уж вы, Ростислав Гервасиевич,  — авиатехники позволяли себе вне службы обращаться к пилоту-напарнику по имени-отчеству,  — извините, что так вышло… втянули ми вас в скверную историю…
        Поручик Ростислав Драгомирецкий поднялся со скамейки, подошел к дверям и стал смотреть на дорожный пейзаж. За дверями вагона быстро мелькали телеграфные столбы, а дальше расстилались живописные подольские просторы: чуть холмистые долины, грабовые рощи на пригорках, пруды в овражках, хлеб. Хлеба кое-где уже золотились. Села большей частью стояли разрушенные: эти места уже три года топтала война.
        — У каждого своя голова на плечах!  — сказал поручик Ростислав Драгомирецкий от двери.  — Ты, Королевич, пожалуйста, не воображай, что такой уж герой: первым кинулся и других за собой увлек…
        Поезд прогрохотал по мосту через Збруч, отделявший западную, австрийскую, часть Украины от восточной, российской, но пейзаж ничуть не изменился: то же раздолье полей, такие же грабовые рощицы, плесы прудов и белые хаты под соломенными крышами в гуще вишневых и яблоневых садов… Родина!..

9

        Поручик барон Нольде в это время сидел в купе вагона-микст, пил коньяк, закусывал лимоном и перекидывался с вестовым в картишки, в очко: он ставил в банк рубль, а вестовой, за отсутствием денег, получал за каждый проигрыш по щелчку.
        Между делом поручик мечтательно поглядывал и окно. За пожарищами сел бежали прифронтовые пыльные дороги: катили тачанки с фронтовой почтой, круторогие волы тащили возы с сеном — фураж для конных корпусов прорыва, на верхушке телеграфного столба сидел огромный, отъевшийся на солдатских трупах, черный ворон. Потом — на километры потянулись шеренги невысокие могильных крестов: солдатские кладбища прифронтовых этапных госпиталей.
        Сладкие мечты баюкали барона. Он уже видел, как в Киеве, в шантане “Шато” сядет играть в шмендефер: сто рублей ставка, стук — из трех сотнях! Если играть, скажем, впятером, можно — при везении — снять банк: четыре тысячи восемьсот! Го-го! Арифметика! Не зря его учили в кадетском корпусе четырем правилам!.. Предвкушал, как перещупает всех подряд киевских девок, потом сядет в горячую ванну — сорок градусов!  — и какая-нибудь этакая цыпочка будет делать ему педикюр!
        — Миф! Блеф! Фантасмагория!  — восклицал время от времени поручик, ликуя своим ничтожным сердчишком и дивясь нежданному счастью — прекрасному путешествию на ада в Эдем. Потом снова опрокидывал рюмочку австрийского трофейного коньяка, заедал ломтиком лимона и напевал:
        Вот в Риме, в Риме, папа есть, папа есть,
        Вина в подвалах там не счесть,
        В объятьях ты, в руке стакан,
        Вот я и папа и султан…

        А из окон арестантского вагона тоже неслась песня, точно повисала в воздухе позади поезда вместе с клубами рыжего дыма от паровоза, стелилась по земле, таяла и исчезала в опустошенных трехлетней войной полях Галиции:
        Вышли мы все из народа,
        дети семьи трудовой,
        Братский союз и свобода —
        вот наш девиз боевой…

        Смеркалось.
        Землю окутывала тьма, и вокруг уже ничего не было видно. Ни один огонек не мерцал в ночи: налетали австрийские аэропланы и немецкие цеппелины — сыпали железные стрелы и бросали бомбы на все живое.
        Первые огоньки блеснули лишь близ Проскурова. Здесь начинался тыл. Здесь на протяжении всех четырех месяцев войны после дня революции знали только одну сводку: “На фронте без перемен…”

        ПОРАЖЕНИЕ

1

        Это была первая “боевая операция” дружинников рабочей самообороны Данилы Брыля и Харитона Киенко.
        Они входили в состав патруля, охранившего театр Бергонье на Фундуклеевской улице.
        В помещении театра происходило совместное заседание Совета рабочих депутатов и Совета военных депутатов. Стояло, собственно говоря, только дна вопроса: избрание делегатов на Всероссийский съезд Советов в Петрограде и объединение двух киевских Советов в один Совет рабочих и солдатских депутатов. Однако, вырабатывая наказ делегатам на съезд, сегодняшнему заседанию предстояло также определить политику будущего единого Совета: будет ли он отстаивать войну или мир, какую займет позицию в земельном вопросе, каково будет отношение к рабочему контролю над предприятиями и, наконец, каким представляет себе Совет будущее государственное устройств Украины.
        Даже и самое обсуждение всех этих вопросов было совсем не в интересах реакционных элементов города,  — значит, можно ожидать любых эксцессов и провокаций. Потому-то и не следовала полагаться на авось.
        Охрана была возложена на печерскую дружину рабочей самообороны. Она состояла всего из полусотни бойцов, вооруженных, однозарядными берданками.
        Дружинники прохаживались по тротуару, а по ту сторону улицы толпились любопытствующие, которым не терпелось узнать, чем закончится заседание, либо просто зеваки.
        На углу с дружинниками переругивались милиционеры.
        Милиционеры кричали:
        — Эй, сопляки!  — В рабочую дружину шла преимущественна рабочая молодежь.  — Когда придется стрелять из-за угла, не забудьте стволы у ружей позагибатъ!
        Толпа откликалась смехом. Там собрался элемент не расположенный к “совдепщикам”: молодые люди неопределенных профессий, преимущественно купеческого звания, в модных брюках “клеш” и девицы в узких юбочках “шантеклер”.
        Дружинники нехотя огрызались:
        — А ты помалкивай! Будешь смеяться, когда морды набьем!
        Тогда оскорбленные милиционеры апеллировали к толпе:
        — Граждане! Будьте свидетелями! Не имеют права ношения оружия да еще угрожают применением насилия супротив представителей законной революционной власти!..
        Данила с Харитоном стояли в паре на углу Пушкинской, у аптекарского киоска фирмы “Брокар и К”. Харитон свирепо поглядывал на толпу и изощрялся в “словесности” по адресу милиционеров. Данила молчал, стоял тихо, прислонившись спиной к киоску, и улыбался.
        Эта глуповатая улыбка не сходила с лица Данилы вот уже второй день. О чем бы печальном ни заставлял он себя думать, чтоб нагнать на себя грусть и, таким образом, избавиться от улыбки все равно притянутая на аркане мысль тут же ускользала, неизменно снова выскакивала та, которую он гнал, и губы его опять расплывались от уха до уха.
        — Тьфу, малахольный!  — плевался Харитон.  — Подбери шлепалы, а то зубы растеряешь! Ну, право слово рассиропился,  — чтоб мне больше “Марии-бис” не видать!..
        Данила спохватывался, прогонял улыбку и спешил изобразить на лице злое, свирепое выражение, но, выдержав так минуту или две, снова погружался в мечтания, точно в какую-то иную, потустороннюю жизнь, и улыбка опять расцветала на его лице.
        Причины для такого поведения были достаточна веские.
        Только вчера Тося, смущаясь и пряча лицо, призналась Даниле что не позднее чем к концу осени им с Данилой надо ждать ребеночка…
        И вот со вчерашнего дня — что бы Данила ни делал, о чем бы ни думал — и голове вертелось одно: он — отец!.. И это было так непостижимо что додумать мысль до конца не удавалось, приходилось начинать сначала, и вообще неизвестно было, что же, собственно, надо думать? Возникала все время одна картина: он тетешкает “что-то”, и это “что-то” орет благим матом, а маленькая Тоська стоит перед ним и грозно покрикивает, чтоб он не уронил это “что-то” и не расшиб…
        Харитон, глядя на блаженное выражение лица приятеля, то бушевал, то расстраивался:
        — Ей-богу, свихнулся! Тебя что — камнем по голове стукнуло или сам головой о камень ударился? Не гляди ты на меня, как малахольный! Тьфу!..
        Но от мысли о друге Харитона то и дело отклевали высокие обязанности, и он накидывался на прохожего, который, идя своей дорогой, вдруг попадал в запретную зону у театра Бергонье.
        — Эй, гражданин,  — орал, размахивая берданкой, Харитон.  — Мало вам места на Фундуклеевской? Шли бы по тому тротуару — здесь не разрешается!
        Милиционеры немедленно поднимали крик:
        — Обратите внимание, граждане! Будьте свидетелями! Совдепы уже революционную свободу личности ограничивают! Видели? Гражданам свободной России не разрешается ходить, где они желают!..

2

        На объединенном заседании Советов длился тем временам исконный спор между фракциями большевиков и меньшевиков. Большевикам в этом споре приходилось туго, так как меньшевики сблокировались с эсерами, а еще поддерживали их украинские, еврейские и польские партии.
        Фабрично-заводские комитеты города предложили большевистский проект резолюции о введении восьмичасового рабочего дня на всех городских предприятиях. Но меньшевики немедленно выдвинули свою резолюцию: не возражая против восьмичасового дня в принципе, решать этот вопрос для каждого предприятия особо — в зависимости от его финансового положения; притом они категорически возражали против сокращенного рабочего дни на предприятиях, работающих на оборону. А на оборону в Киеве работали все предприятия, кроме завода сельтерской воды и дамских конфекционов.
        Бюро профсоюзов внесло большевистское предложение об установлении на предприятиях рабочего контроля. Меньшевики немедленно выставили контрпредложение: внести не рабочий, а государственный контроль. Выходило, что министр Терещенко должен будет контролировать сахарного магната Терещенко, а премьер Родзянко — помещика Родзянко.
        Большевики стали кричать с мест:
        — Издевательство! Бессмыслица! Измена интересам трудящихся!
        Но прошли все же резолюции меньшевиков, поддержанные представителями других партий.
        Поражение большевиков по двум основным пунктам резолюции сразу же стало известно на улице, и толпа на тротуара реагировала на это, не скрывая своих чувств. Девицы в “шантеклерах” завизжали, кавалеры в “клешах” засвистели, а офицеры, собравшиеся кучкой на противоположном углу Пушкинской, перед “ренсковым погребком” Карантбайвели, дружно зааплодировали. Они уже были навеселе.
        Спиртные напитки, как известно, были запрещены с начала войны, по продажу виноградных вин после революции разрешили. Вчера городская Дума внесла в перечень дозволенных напитков и коньяк, учитывая его виноградное происхождение. Это было, бесспорно, серьезным завоеванием революции: не приходилось кривить свободной совестью, покупая коньяк из-под полы, нанесен был уничтожающий удар и по спекулянтам, которые тайно торговали политурой и денатуратом, пропущенным для дистилляции через противогаз, наполненный толченым березовым углем.
        Милиционеры стали кричать дружинникам самообороны:
        — Эй, катитесь домой, отставной козы барабанщики! Все равно вытурят из совдепов ваших большевиков!
        Дружинники хмуро огрызались:
        — Кишка тонка! Гляди — порвется! Скажешь “гоп”, когда перескочишь!
        Харитон тихонько предложил Даниле:
        — Слышь! Когда поставим винты в козлы, давай кликнем хлопцев, наложим милиции и поотбираем у них шпалеры, как у фараонов о феврале.
        Но это предложение застало Данилу и ту секунду, когда он снова улыбался своим мыслям, и Харитон возмутился. Однако не успел он еще раз хорошенько обругать приятеля — и дураком, и дурилой, и дурбасом, и дурандасом,  — как новое событие отвлекло его внимание.
        У “ренскового погребка” Карантбайвеля вдруг появился Нарцисс в окружении молодых людей весьма картинной внешности. Некоторые были в черных шляпах с широкими полями и в черных плащах-разлетайках, другие в соломенных “канотье”, куцых пиджачках и клетчатых бриджах под гетры, а некоторые — в темно-бирюзовых студенческих брюках и, не глядя на знойный летний день, в смушковых шапках на головах. Молодчики из клуба “Мать-анархия” — гвардия лидера киевских анархистов со смешной фамилией Барон — прибыли и “ренсковый погребок” то ли отпраздновать вчерашний акт Думы и области расширения революционных свобод, то ли просто ради тога, чтобы учинить скандал.
        Остановившись в дверях и явно ища повода сцепиться с офицерами, Нарцисс запел:
        Захожу я в ренскую, сяду я за стол,
        Скину я хуражку, кину я под стол.
        Спрошу я милку: “Что ты будешь пить?”
        А вона говрить: “Ахвицеров бить…”

        Это был недвусмысленный вызов, и подвыпившие офицеры стали хвататься за кобуры.
        А Нарцисс орал, паясничая:
        — Руси веселие — пити и бити! Да здравствует свобода пития и бития на Руси! Заходи бесплатно, патриот до победного конца! Мать-анархия всех угощает!
        Молодчики, сгрудившиеся вокруг атамана, уже вытаскивали из карманов кастеты и финки.
        Но неминуемый инцидент с неизбежной кровавой развязкой не успел разыграться, так как в эту минуту общее внимание привлекла процессия, спускающаяся со стороны Владимирской и уже приблизившаяся к коллегии Павла Галагана. Собственно, это была не процессия — маршировала какая-то воинская часть.
        — Хлопцы!  — охрипшим вдруг от волнения голосом закричал Харитон.  — Передавай скорей по цепочке Василию Назаровичу: юнкера я идут!
        Харитон засуетился, перекинул берданку с руки на руку, заглянул в ствол, даже подул в него, подтянул штаны и вообще стал производить массу лишних и совершенно ненужных движений.
        Но тревога была ложная: шли не юнкера.
        Юнкера, правда, тоже шли, но их было здесь совсем немного, только конвой, а под конвоем плелся разношерстный солдатский сброд. Это была просто толпа, и двигалась она не спеша, лениво шаркая сапогами и бутсами. Состояла толпа преимущественно из обтрепанных пехотинцев, но попадались и лихие кавалеристы, даже казаки с лампасами и огромными чубами торчащими из-под сдвинутых набекрень фуражек, были и матросы в полосатых тельняшках и широченных клешах — каждый шириной с добрую юбку.
        Вели дезертиров. Их захватили во время облавы на Галицком базаре и теперь гнали на Киев-второй, к воинской рампе, чтобы погрузить в эшелоны и прямым ходом — на позиции, на пополнение поредевших фронтовых частей.
        Публика на тротуарах реагировала по-разному. Кто мрачно поглядывал, кто проклинал то ли бога, то ли царя, то ли всероссийскую революцию. Офицеры возле Карантбайвеля вопили:
        — Изменники! Продались Вильгельму и Францу-Иосифу!
        Из театра Бергонье выбежал Боженко. Он отвечал за охрану собрания. В руке Боженко держал наган со взведенным курком.
        — Тьфу?  — плюнул о сердцах Василий Назарович, сразу увидев, что никакая опасность собранию не угрожает.  — Что же вы, хлопцы, зря панику подымаете?
        Он осторожно спустил курок и спрятал револьвер во внутренний карман: ему, деятелю столь мирной организации, как Центральное бюро профессиональных союзов, носить оружие не разрешалось.
        Но излить свое негодование (меньшевики только что завалили и третью большевистскую революцию — о немедленном прекращении войны,  — проведя решение о поддержке войны до победного конца) Боженко должен был. Он крикнул, обращаясь к дезертирам:
        — Да здравствует мир без аннексий и контрибуций!
        Этими словами как раз и заканчивались предложенная от имени большевистского комитета резолюция, которую меньшевики даже не дали дочитать до конца, устроив в зале обструкцию.
        В толпе офицеров призыв Боженко вызвал возмущение, и они двинулись было, чтобы тут же проучить нахала и бунтовщика. Дружинники защелкали затворами.
        Но инцидент с неминуемой кровавой развязкой не разыгрался и на этот раз. Какая-то сумасшедшая автомашина полным ходом летела с горы, оглушительно сигналя, чтобы все поскорее убирались прочь с дороги.
        Это был легковой “рено” полевой службы Красного Креста, о чем свидетельствовали большие красные кресты на дверцах. Сотню таких автомобилей получил Юго-Западный фронт в подарок от Франции, но перевозить в них раненых было невозможно, так как санитарные носилки в машину не влезали. В народе эти автомашины прозвали “сестровозами”, потому что в них главным образом, между попойками и дебошами, катались по городу загулявшие земгусары с сестрами милосердия. Так было и сейчас: в ландо-“сестровозе” развалилось два земгусара, две сестры милосердия сидели у них на коленях.
        Этого Харитон стерпеть не мог. Крикнув Даниле: “А ну давай, перехватывай!”, он выбежал на мостовую.
        Данила машинально побежал следом, тоже с берданкой наперевес.
        Оба они чуть не попали под колеса, водитель едва успел затормозить.
        — А ну вылазь, золотари со своими потаскухами!  — кричал Харитон.  — Пехтурой дойдете, ноги не отвалится.
        Сестры испуганно завизжали:
        — Милиция! Безобразие! Разбой! Милиция!
        Милиционеры тоже кинулись к машине: инцидент произошел в нейтральной зоне, посреди улицы, и тут уж они могли показать свою власть!
        Но симпатии уличной толпы не были на стороне пассажиров “сестровоза”. Барышни “шантеклер” и кавалеры “клеш” автомобилей не имели и “сестровозцам” остро завидовали,  — поэтому они подняли крик против расточителей государственного добра. А офицерам представился случай излить гнев на излюбленный объект: земгусаров армия ненавидела яростнее, чем противника. Офицеры окружили “сестровоз” с угрожающими выкриками.
        — Мерзавцы!  — кричали офицеры.  — Окопались! Забронировались! Мы кровь проливаем, а вы девок щупаете!
        В эту минуту вынырнул из “ренскового” и Нарцисс. Он успел изрядно хлебнуть крепкого виноградного напитка во славу свободы пития на Руси. Теперь он жаждал бития.
        — В морду им!  — заорал Нарцисс.  — Завязать шмарам юбки над головой и дегтем вымазать!
        Боженко тоже очутился в толпе. Он кинулся выручать своих патрульных, сгоряча впутавшихся в скандал.
        — Спокойно!  — кричал Боженко.  — Без паники! Сохраняйте революционный порядок!  — Он мигом оценил положение.  — Граждане и товарищи! В городе идет облава на дезертиров, а кто же эти субчики, как не самые настоящие дезертиры? Вношу предложение от фракции большевиков: мародеров — на фронт!
        — Правильно!  — поддержали офицеры.  — В окопы!
        — Вот я и говорю!.. Граждане офицеры,  — уже распоряжался Боженко,  — выполните ваш патриотический долг: догоните с этими жоржиками колонну и сдайте их караульному начальнику!.. А ты, холуй,  — крикнул он водителю,  — разворот сто восемьдесят градусов и доложишь своему начальнику: груз сдан в фонд обороны согласно приказу Временного правительства!.. А вы,  — он обернулся к полуживым с перепуга сестрам,  — подберите подолы и — айда! Пока не задрали вам юбки и ни всыпали горячих!..
        Возгласы “ура” приветствовали справедливый суд и расправу.
        Оба земгусара, под конвоем десятка офицеров, догнали колонну дезертиров и тут же были втиснуты в их ряды. Сестры кинулись бежать и другую сторону,  — за ними погналась стая уличных мальчишек, улюлюкая и выкрикивая соответствующие случаю, но непечатные эпитеты.
        Вполне довольный собой Боженко, пощипывая бородку, вернулся на вверенную ему территорию у театра Бергонье.
        — Молодцы, ребята!  — подмигнул он Даниле и Харитону.  — Инцидент ликвидирован! Патрулирование продолжать!
        Он направился к театру. Нарцисс, мурлыча: “Он зашел в ресторанчик, чекалдыкнул стаканчик”, пошатываясь, двинулся за ним.
        — Вам куда, гражданин?
        — Я с тобой, Василий Назарович! Молодец ты, ей-богу! Переходи в анархисты, будешь у нас лидером!
        — Катись! На заседании вашу бражку представляет другой сукин сын, по фамилии Барон и с душой баронской: спелся уже с меньшевиками и эсерами и наших валит!.. А тебя, Иисусова пехота, все равно без мандата не пропустят…
        Он перешагнул порог, и двое дружинников, охранявших вход, скрестили перед Нарциссом свои берданки.
        С бранью, призывая все злые силы земли и неба на голову Боженко, большевиков, “совдепщиков” и вообще гегемона, Нарцисс поплелся через улицу назад, к своей братии.
        Но посреди мостовой он вдруг остановился и завопил:
        — Братва! Анархия! Под знамя Равашоля!
        Анархисты кинулись к своему вожаку.
        Нарцисс тем временем вытащил из-за пазухи черное полотнище. Полотнища натянули на две трости, и анархисты построились и колонну. На транспаранте белой краской было начертано:
        “Мы — дезертиры. А ну, тронь!”
        С песней о французском анархисте Равашоле, который призывал зарезать своего хозяина, а потом отправляться на виселицу, колонна анархистов двинулась вниз, к Крещатику. У каждого вдруг оказалась в руке бутылка — обыкновенная пивная бутылка, но с взрывчатой смесью: бомба! Угрожающе размахивая этими бомбами, анархисты пели:
        Под голос набата, под гром канонады,
        Под черное знамя, на зов Равашоля…

        Окна и двери в домах поспешно захлопывались. Лавочники о грохотом опускали железные шторы в своих лавках.

3

        Когда Боженко вернулся в зал, на трибуне стоял Андрей Иванов. Он взял слово по вопросу о том, какая же власть нужна Украине.
        — Сама жизнь,  — говорил Иванов,  — требует, чтобы Всероссийский съезд Советов призвал автономию Украины в составе единой с Россией республики…
        По залу прошел гул. Меньшевики кричали:
        — Это — угроза русской революции!..
        Эсеры тоже вопили, но — переполовинившись.
        Украинские эсеры выкрикивали:
        — Поддерживаем! Требуем автономии!
        Русские эсеры присоединили свои голоса к меньшевикам:
        — Измена! Вас инспирировала Центральная рада!..
        — Нет,  — отвечал Иванов.  — Центральная рада тут ни при чем. Мы, большевики, единственная партия, которая не входит в Центральную раду. Но — такова платформа нашей партии большевиков, и она целиком отвечает чаяниям украинских рабочих и крестьян.
        — Откуда вы там знаете, чего желают украинские рабочие и крестьяне?  — послышались насмешливые выкрики.
        Иванов положил перед собой на трибуну стопку бумажек:
        — Вот резолюции сельских сходов, уездных съездов, разных собраний и митингов трудящихся. Таких резолюций — тысячи. Здесь у меня их несколько сот. Разрешите огласить? Чтение текста займет всего пять с половиной часов! Я начинаю…
        В зале поднялся шум, топот ног и свист.
        Когда кое-как установился порядок, Иванов сказал:
        — Никогда не думал, что оглашение воли народа может вызвать в органе народного представительства такой отклик. Невольно приходишь к выводу, что этот орган потерял право представлять народ…
        Шум разразился снова и не прекращался до тех пор, пока Иванов не убрал свою пачку бумаг.
        — Ладно,  — сказал Иванов,  — не воспользуюсь парламентским правом цитирования документов в течение неограниченного времени. В этом, пожалуй и нет необходимости: все эти постановления единодушно требуют для Украины национальной автономии.  — У него в руках появилась новая пачка бумаг, еще толще первой.  — А вот это — резолюции сельских сходов с требованием передать крестьянам землю без выкупа. По Киевской губернии такие резолюции приняли крестьяне сел: Ракитное, Узин, Лосятин, Григорьевка, Забуянь, Загальцы, Красногорка, Ставы, Ново-Петровцы, Зозулинцы, Кагарлык…
        Он читал и читал — десятки названий украинских сел, но за шумом в зале уже ничего не было слышно. Тогда Иванов крикнул страстно и горячо:
        — Остерегайтесь игнорировать справедливые требования трудового народа! Своей политикой защиты интересов помещиков вы отталкиваете от себя неимущее крестьянство, как отталкиваете и рабочий класс политикой защиты интересов предпринимателей и буржуазии…
        Гвалт поднялся невообразимый — меньшевики и эсеры бежали к трибуне, угрожая оратору кулачной расправой. Несколько членов президиума, схватив Иванова за полы пиджака, тащили его прочь с трибуны. Но Иванов сбросил с себя пиджак, оставшись в солдатской гимнастерке, и на мгновение снова показался на трибуне.
        — Остерегайтесь пренебрегать и справедливыми требованиями украинцев!  — крикнул он.  — Ленин еще в апреле сказал: если в России будет республика Советов, то украинцы не отделятся, а вот если и дальше будет республика Милюкова!  — а ваш Керенский продолжает политику Милюкова!  — то украинцы и в самом деле пожелают отделиться…
        Боженко подбежал к Пятакову:
        — Товарищ Юрий! Возьми слово! Ты же для этих субчиков авторитет! Тебя деже меньшевики уважают!
        Пятаков пожал плечами и что-то сердито ответил, но слов его Боженко в общем шуме не разобрал. Когда он переспросил, Пятаков крикнул ему прямо в ухо:
        — Говорить об автономии Иванова никто не уполномочивал! Это своеволие! Я поставлю о нем вопрос на комитете!
        — Ты что — сдурел?  — опешил Боженко.
        А Пятаков кричал ему то в одно, то в другое ухо:
        — Вы — мальчишки! Нас горстка! Что мы можем? Я давно твержу: надо договориться с другими партиями!..
        — С народом надо договариваться, а не с твоими партиями!  — разъярился Боженко.
        Иванов стоял у кулисы и пришпиливал булавкой оторванный рукав гимнастерки.
        Боженко пробежал мимо него к трибуне:
        — Мне слово! К порядку ведения собрания! Для заявления!..
        Но на трибуну уже поднялся представитель фракции меньшевиков и стал читать проект резолюции.
        Резолюция меньшевиков квалифицировала требование автономии как попытку сорвать дело обороны родины в войне против немецкого империализма.
        Боженко собирался еще пошуметь, но тут ему сообщили что в вестибюле ожидает его старший офицер для особо важных поручений при командующем военным округом.
        — Меня?  — удивился Боженко.  — Какое у него может быть ко мне дело? Что вы, хлопцы, насмешки надо мной строите?.. А может, он меня арестовать собирается?  — мелькнула у Боженко догадка.  — А? Хлопцы? За что бы это?
        Дружинники схватились за берданки, но Боженко их остановил:
        — Спокойно! Без паники!.. Раз он хочет меня видеть то, по-культурному, я не могу ему в этом откачать,
        В вестибюле, меж колонн, и в самом деле стоял офицер. Сквозь широко открытые двери виден был автомобиль, остановившийся у подъезда, и там — еще два офицера.
        — Так и есть!  — констатировал Боженко.  — Сейчас они меня, раба божия, оттарабанят в тюрягу!.. Спокойно, хлопцы, без паники! Ежели что, скажете Пятакову и Иванову, что Василий Назарович, мол, передавал привет…

4

        Офицер козырнул Боженко:
        — Штабс-капитан Боголепов-Южин, старший офицер для особых поручений при командующем…
        — Здравствуйте! Боженко, столяр…
        И сразу Боженко решил: в тюрьму не идти! Пусть зовет своих охранников! Боженко устроит им сейчас “тбан”: кликнет дружинников и, отобрав у офицерика документы, подкинет эту тройку в какую-нибудь колонну дезертиров, как тех жоржиков с “сестровоза”, — пускай топают воевать до победного конца, пока там разберутся, кто они и как попали на позиции.
        Но офицер с дезертиров и начал: на Подоле, мол, большая группа бежавших с фронт оказала сопротивление. На Контрактовой площади они дерутся с милицией. Воинские части заняты в других районах, и нужна вооруженная сила, чтобы задержать безоружных дезертиров и доставить их к приготовленным на воинской рампе эшелонам. Такой вооруженной силой в центре города является в настоящий момент только дружина рабочей самообороны. Старший офицер для особо важных поручений и обращался — в совершенно учтивой форме — к командиру дружины, с просьбой немедленно отправиться на Подол.
        Штабс-капитан любезно улыбнулся:
        — Ваше отношение к дезертирам нам известно. Мы, конечно, не одобряем самоуправства, и комендатура разберется, должны ли идти на фронт задержанные вами сотрудники Земского союза. Но мы ценим патриотический порыв…
        Боженко смотрел на бравого офицера и дергал себя за бородку. Его так и подмывало заедать этому ферту в ухо. Патриотический порыв! Как вам это нравится? Еще скажет — наградить Георгием на проявленную храбрость в войне до победного конца! Георгия он, Боженко, уже имеет, и пулю под лопаткой за Перемышль тоже, и полгода дисциплинарного батальона заработал, прежде чем демобилизовали… Ах ты, олух царя небесного! Предлагая ему, Боженко, члену большевистской партии с марта сего года, стать жандармом! Ну и фрукт!.. Правда, партия не одобряет анархию в армии и требует организованного прекращения войны, но ловить дезертиров, это уж — извините!
        К тому же он, Боженко, уразумел и основное. Вы думаете, этого хитрована дезертиры волнуют? Ему “совдепы” натерли холку! Брешет, что в десятитысячном гарнизоне не нашлось сотни, чтоб утихомирить несколько горячих голов! Ему, анафеме, надо, чтоб рабочая самооборона ушла отсюда, тогда сразу найдется хоть тысяча юнкеров — накроют заседание Совета в полном составе и — пожалуйста! Делегаты, конечно, окажут сопротивление; под этим предлогом — за беспорядки в городе время осадного положения он, гад, не посчитавшись с воинскими документами депутатов, запроторит их в дезертирскую колонну и оттарабанит на войну до победного конца! Вот с Советами и будет покончено, пока там разберутся…
        Боженко дергал бородку, смотрел на офицера и молчал.
        — Так как же, гражданин Боженко? Дружинникам необходимо выступить немедленно…
        — А вот как, гражданин офицер…  — Боженко помолчал еще мгновение, чтобы загнать обратно в горло все те слова, которые уже были на языке,  — про “бога” и “мать” этого ферта и про ее непристойное поведение: — и наконец ответил: — Немедленно… катитесь-ка своим ходом, пока… Словом, очень приятно было познакомиться. Адью!
        Штабс-капитан Боголепов-Южин смотрел на Боженко секунду.
        Секунду смотрел на него и Боженко.
        Но на эту секунду между ними было сказано все.
        Так говорят только один раз и — навсегда.
        Боголепов-Южин, не откозыряв на этот раз, сел а машину и хлопнул дверцей. Автомобиль сразу тронулся, задымив бензином.
        — Шибздик!  — сказал ему вслед Боженко и заторопился в зал.

5

        В зале уже приступили к выборам делегатов на съезд. Меньшевики опять сблокировались с эсерами и выставили список, в котором не было ни одного большевика.
        На трибуне стояла Евгения Бош.
        — Товарищи!  — говорила Бош.  — Если мы не пошлем в составе делегации большевика, мы неверно представим на съезде соотношение партийных сил в Киеве. Мы требуем пропорциональности. Четвертая часть Совета — большевики. Таким образом, одним из четырех делегатов должен быть большевик. Иначе мы не будем голосовать. Баллотировка не состоится!
        Председательствующий эсер Григорьев насмешливо ухмыльнулся:
        — Большевики вольны голосовать или не голосовать, выборы все равно будут действительны: для избрания достаточно двух третей голосов.
        Он объявил баллотировку.
        Тогда Иванов с места запел “Интернационал”.
        Большевики в зале подхватили:
        …Кипит нас разум возмущенный
        И в смертный бой вести готов…

        Иванов стоял, пел и разглядывал присутствующих.
        Данный состав Советов был избран в первые дни после Февральской революции и сегодня уже никак не отвечал взглядам и настроениям киевских трудящихся — их возросшей за эти четыре месяца сознательности. В первые дни революции демагогические фразы эсеров и эквилибристическая казуистика меньшевиков сбивали с толку очумевших от радости, но не разбирающихся в политике людей. И они отдавали голоса тем, кто произносил наиболее эффектные речи во имя революции.
        Теперь было не то. Ведь когда дошло до дела, меньшевики и эсеры выступили за продолжение войны, против всех требований рабочих и оказали сопротивление разделу помещичьей земли между крестьянами. Сегодня большевистские лозунги поддерживали не только на тех предприятиях, где за большевистской организацией шло большинство, как, например, у металлистов или портных, на даже и там, где большевистских организаций вовсе не было: большевистская критика раскрывала людям глаза на деятельность Временного правительства. Даже выступая на митингах, где большевистских предложений не принимали, Иванов убеждался: не настал еще час, но пройдет немного времени — и эти же самые люди станут первыми энтузиастами большевистских идей
        …Лишь мы, работники всемирной
        Великой партии труда,
        Владеть землей имеем право,
        Но паразиты — никогда…

        Голосование закончилось: ни один большевик не был избран от киевских Советов на Всероссийский съезд.
        Большевики встали с мест и покинули заседание. Объединение Советов уже не имело смысла: это привело бы только к объединению фракций меньшевиков и эсеров.
        Тут же в вестибюле большевистская фракция приняла решение; идти на Печерск, где должен был состояться большой митинг, и рассказать пароду о провале объединительного заседании Совета рабочих и Совета военных депутатов.
        Толпой выйдя на мостовую, лавируя среди трамваев, автобусов, циклонеток и извозчиков, большевики — члены обоих Советов — двинулись через Бессарабку и Собачью тропу: решено было взять в помещении печерского клуба свое большевистское знамя.
        Пятаков шел с Ивановым. Он кипятился:
        — Тебе никто не поручал выступать от имени большевиков за автономию Украины! До съезда еще неизвестно, какую позицию займет партии в этом вопросе…
        Иванов спокойно отвечал:
        — Пока не состоялся съезд, существует известная нам позиция Центрального Комитета: я ее изложил совершенно точно. Уверен, что после съезда она не изменится…
        Боженко остался у театра Бергонье. Заседание Советов продолжается — значит, рабочая самооборона должна выполнять свои обязанности.
        — Василий Назарович!  — взывали к нему дружинники.  — Ним тоже надо на митинг! Да и наши все равно ушли…
        Боженко почесал затылок.
        — Знаете что, хлопцы?  — наконец махнул он рукой.  — Полагаю так: меньшевиков и эсериков юнкера не тронут — это же, так сказать, государственные партии. Если где и ждать провокации, то как раз на митинге… Айда на Печерск!
        Данила и Харитон шагали в последней шеренге.
        Данила то и дело сбивался с ноги. Он снова погрузился в сладкие мечты. Теперь ему виделось, как “ма-ле” уже становится на ножки и как они с Тоськой выводят его “на проходку”. Идут они от Аносовского парка к Днепру — в воскресенье, конечно,  — и навстречу им все знакомые и соседи. Люди постарше одобрительно улыбаются, молодые женщина всплескивают руками, девчата визжат — тискают Тоську, хватают “мале” и мусолят ему щечки поцелуями. Тоська краснеет и прячет лицо у Данилы на плече, а Даниле приходится хмуриться и сурово выговаривать: “Не балуй!”.
        — Да ты оглох, что ли?  — сердится рядом Харитон.  — Слышишь? Который раз спрашиваю, что это у тебя в руке?
        Данила спохватывается и торопливо прячет пакетик в карман. Это небольшой кусочек печатного мыла “4711”. Он купил его в киоске “Бровар и К°”, у которого ему пришлось стоять на часах. Надо полагать, расчудесное мыло — такая о нем красивая реклама намалевана! Да и вообще, теперь же — революция! Хватит уже, чтоб пахучим милом умывались одни буржуи! Пусть и от маленького Даньк духовитым мылом пахнет, пусть растет по-человечески.
        Данько — это и будет Данилов сын: не дочка же, в самом деле, у него родится! И Данила решил передать сыну собственное имя — пускай увековечивается в потомстве!

6

        Перед 3-м авиапарком бурлил тысячеголовый митинг. Солдатские фуражки, пирожки авиаторов, кепки рабочих и яркие платочки печерских пролетарок: во всех общественных событиях жены арсенальцев участвовали вместе с мужьями, а девчатам, известно, куда бы ни идти, только бы перемигнуться с авиатором или понтонером.
        Старый Иван Брыль пришел вместе со старым Максимом Колибердой. Меланья с Марфой, тоже парой, держались рядом с ними. Вышла и Тося с подружками.
        Но Тося не щебетала и не подмигивала авиаторам. Ей, замужней женщине, это было не к лицу. И вид у нее, как и полагается замужней: солидна, хотя и щупла, осаниста, даром что неказиста, и на девчат-подружек только покрикивает: “Да, помолчите вы балаболки!” Чувствовала она себя торжественно, будто в церкви: и словно стесненно, и словно бы легко и радостно, как если б взойти на лаврскую колокольню, на самый верх и, наклонившись через перила, посмотреть на землю. Боже, и страшно как и прекрасно! Даже ноги немеют, будто прыгнула сверху, и вот-вот уже как во сне, коснешься земли — и подломятся под тобою ноги, как спички. Нет, нет! Тосе прыгать теперь нельзя, теперь она точно стеклянная, тронешь пальнем — и разобьется. А разве имеет она право разбиваться, когда под сердцем у нее…
        Тося зарделась, подумав об этом, и отвернулась от девчат, спрятав веснушчатое личико в угол воротничка сарпинкового платья. Под бабьим платком и не видно было теперь русая она или рыжая и сбиты ля все еще волосенки мальчишеским чубом.
        Тося была счастлива, и больше ей ничего на свете не было нужно.
        А митинг уже начался. Докладывал представитель Петроградского гарнизона, член полкового комитета дислоцированного в Петрограде 180-го пехотного полка, вольноопределяющийся Юрий Коцюбинский. Он говорил о том, что солдаты города Царицына на Волге и матросы порта Кронштадт на Балтийском море признали Временное правительство антинародным и требуют, чтоб власть в стране была передана Советам рабочих, солдатских и крестьянских депутатов.
        Юрий Коцюбинский, конечно, не был специально командирован из Петрограда на киевский митинг. В Киев он приехал по другому поводу, но, очутившись на митинге, взял слово. А поскольку прибыл он из самой столицы, то и стал тут чуть не основным докладчиком.
        В Киев Юрия Коцюбинского привела служебная командировка. 180-й пехотный полк получал пополнение с Украины, из Чернигова. Но очередная партия черниговцев вдруг ни прибыла. Вместо полутысячного пополнения в полк пришло из черниговского “воинского присутствия” странное уведомление: пополнение 180-го полка… присвоила украинская Центральная рада. Командование полка немедленно выслало оперативную тройку, чтобы выяснить дело на месте. Представителем от полкового комитета пошел в тройку Юрий Коцюбинский. Такова была официальная причина его приезда.
        Тройка прибыла в Чернигов и в казарме маршевого батальона обнаружила одного-единственного новобранца. Им оказался давнишний товарищ Юрия Коцюбинского по черниговской гимназии и большевистскому подполью — Виталий Примаков. Он красовался в только что полученном новеньком солдатском обмундировании, но в студенческой фуражке.
        Обстоятельства похищении батальона, как установила оперативная тройка, были следующие: когда эшелон маршевиков готовился отбыть в Петроград перед поездом вдруг появилась группа людей к широченных синих штанах и смушковых шапках. Они отрекомендовались представителями украинского воинского клуба имени гетмана Полуботько и предложили черниговцам ехать не в Петроград, а в Киев и объявить себя украинским полком, присвоив имя хотя бы и самого гетмана Ивана Полуботько. К этому они присовокупили, что харч у казаков в украинских полках будет куда лучше, потому как в Петрограде на болоте рожь и пшеница не растут, да и в приварок на Украине пойдет жирное свиное сало, а не тощий немецкий маргарин, и одежу справят славную, казацкую: смушковую шапку, жупан и сборку и шаровары, широкие рак море. “Вот и судите, хлопцы, куда вам лучше податься — в далекий ли Петроград, на свою погибель, или за пять станций — в Киев, добывать славу Украине. Судите сами, а мы вас не неволим, потому как теперь революция и свобода совести…”
        Четыреста девяносто девять солдат подняли руки за то, чтоб далеко не ехать, а ехать близко — первым батальоном Второго украинского полка имени преславного украинского гетмана Ивана Полуботько.
        Стрелку на пристанционных путях перевели; вместо того чтоб двинуться на север, на Петроград, эшелон новоявленных “полуботьковцев” отбыл на юг, в Киев.
        Пятисотый солдат руки не поднял, остался один на перроне и отмаршировал обратно в казарму. Это и был Виталий Примаков.
        Вместе с Примаковым Коцюбинский приехал в Киев, по следу украденных Центральной радой однополчан.

7

        В Центральной раде между полномочным представителем полка и Симоном Петлюрой состоялась беседа.
        Юрий Коцюбинский представился:
        — Я член петроградской организации партии большевиков. Вы товарищ Петлюра, тоже социал-демократ. Поэтому буду с вами говорить прямо. Я отстаиваю не интересы реакционного командования, продолжающего вести империалистическую войну, а интересы революции.
        Симон Петлюра ответил:
        — Я член Центральной рады и председатель Украинского генерального войскового комитета! Превыше всего для меня интересы украинской государственности! Прошу иметь это в виду, пан добродий!
        Коцюбинский посмотрел на Петлюру: и откуда он такой взялся? Коцюбинский видел Петлюру впервые и до сих пор знал его лишь по театральным рецензиям: Петлюра расхваливал театр Садовского и хаял театр Соловцова, а по мнению Коцюбинского оба театра были хороши. О военных талантах и воинских заслугах Петлюры ему ничего не было известно.
        Они стояли друг прогни друга. Коцюбинский — статный, с высоким белым челом, спокойными глазами под дугами бровей и кудрявой бородкой,  — писаным красавцем назвала бы его любая женщина. Щуплый, малорослый Петлюра чувствовал себя в его присутствии уязвленным. Поэтому, заложив руку за борт френча, Петлюра приподнялся на носки, чтоб иметь возможность смотреть на солдата сверху вниз.
        Коцюбинский сказал:
        — Пан добродий Петлюра! Я такой же украинец, как и вы, и дело освобождения родины мне так же дорого. Но “украинство” — не партийность: в украинском движении действуют разные партии — и буржуазные и пролетарские. Я думаю, что, если мы подойдем к этому вопросу как члены социал-демократической партии, мы достигнем взаимопонимания.
        — Ах, вы украинец!  — произнес Петлюра,  — Простите, как вы сказали ваша фамилия?
        — Коцюбинский.
        — Коцюбинский, Гм! У нас был украинский писатель Михайло Коцюбинский. Вы не из тех ли Коцюбинских? Простите, как нас: по батюшке?
        — Михайлович.
        — Ваш отец?
        — Да. Я — его сын.
        Петлюра раскинул руки, точно для объятия:
        — Дорогой товарищ Юрий! Мы ждали вас! Молодое украинское войско нуждается в полководцах! Принимайте командование батальоном в полку имени Полуботько: я это вам устрою у командующего округом!
        Коцюбинский навстречу объятиям не сделал ни шагу, и руки Петлюры повисли в воздухе.
        — Я — член солдатского комитета, товарищ Петлюра, полк мой стоит в Петрограде. И пришел я за тем, чтобы вернуть пополнение, незаконно уведенное в Киев.
        Петлюра хмыкнул и снова сунул палец за борт френча.
        — Мы создаем украинскую армию! Украина — наш высший закон!
        — Но ведь и в Петроградском гарнизоне больше тридцати тысяч украинцев,
        — Тридцать тысяч?  — Петлюра был поражен.  — В таком случае вы должны привести их сюда!
        — Они в резерве Северного фронта!
        — Ми создадим Украинский фронт! И воевать там должны украинцы.
        — Как вы знаете, мы, большевики, против войны.
        — Почему же вы хлопочете о пушечном мясе?
        — Мы не считаем солдат пушечным мясом, господин Петлюра. Вооруженный народ будет гарантом социалистической революции! А вы собираете солдат-украинцев, чтоб и в самом деле использовать их как пушечное мясо в империалистической войне!
        Петлюра возмущенно всплеснул руками.
        — И это говорит украинец! Украинская армия будет гарантом утверждения украинской государственности, пан Коцюбинский. Освобождения Украины мы добьемся здесь, а не в вашем Петрограде!
        Коцюбинский пожал плечами:
        — Мы, большевики, считаем, что Киев и Петроград должны вместе бороться и за социальное и за национальное освобождение!
        Петлюра раздраженно прервал:
        — Простите, но мы не на митинге! Я считаю вопрос о полуботьковцах исчерпанным: они остаются здесь!
        Он произнес это высокомерно, но тут же добавил;
        — И мы не совершаем ничего противозаконного, имейте это в виду: они пойдут на фронт, как того требует верховное командование,  — только под нашими желто-голубыми знаменами!
        Коцюбинский сверкнул глазами из-под бровей:
        — Значит, вы — за Временное правительство?
        — Нет!  — закричал Петлюра и даже топнул ногой.  — Мы создадим украинское правительство, и украинцы на фронте упрочат положение своего правительства в Киеве славой воинских побед!
        Коцюбинский холодно сказал:
        — Не торопитесь расписываться за всех украинцев, господин Петлюра! Есть среди них и такие, которые позаботятся, чтоб солдаты — и украинцы и русские — были готовы к… войне классовой.
        Петлюра воздел руки и посмотрел на потолок.
        — И это говорит сын нашего любимого писателя, творчество которого я так глубоко почитаю! А Центральная рада еще собиралась торжественно почтить память корифея нашей литературы!.. Откуда вы набрались этих большевистских идей?!
        — Отец сам воспитал своего сына,  — отвечал Коцюбинский,  — и да будет вам известно что все дети украинского писателя Коцюбинского — большевики!
        Коцюбинский вышел, не сказав “имею честь”…

8

        Выступая теперь на митинге, Коцюбинский рассказал и о краже украинского пополнения петроградского полка. Центральная рада, кричит, что она против Временного правительства, а на деле следует его империалистической политике: создает украинские национальные полки, чтобы бросить их на фронт, в наступление, затеянное Керенским. И Коцюбинский призывал киевлян вместе с петроградцами приветствовать решения царицынцев и кронштадтцев, требовать отставки Временного правительства, и передачи власти Советам!
        Митинг ответил единодушным одобрением. Кричали: “Долой войну!”, “Долой Временное правительство!”, “Власть — Советам!”
        И едва ли не громче все кричали Максим Колиберда и Иван Брыль.
        — Долой Временное!  — надрывались они так, что стоявшая рядом Тося застыдилась и отодвинулась подальше, а Меланья и Марфа дергали их за рукав, стараясь унять.
        Председательствующий Литвин-Седой, стоял на платформе грузового автомобиля, служившего импровизированной трибуной, развернул лист бумаги — огласить резолюцию митинга.
        Но ему помешали: с Московской улицы показалась колонна, большевистской фракции Советов под знаменем Печерского комитета партии большевиков.
        Появление “совдепщиков” митинг встретил с энтузиазмом, и оркестр авиаторов грянул туш.
        Впрочем, оснований для торжественной встречи не было. И об этом, попросив слово вне очереди, сообщил Пятаков: все предложении большевиков отклонены и фракция покинула объединенная заседание.
        Сообщение вызвало бурную реакцию. Площадь, забитая людьми, зашумела. Литвину-Седому с трудом удалось призвать митинг к порядку. И он предложил участникам митинга проголосовать пункты резолюции, внесенные в Совет большевиками. Затем он опять передал слово Юрию Пятакову.
        — За всеобщий закон о восьмичасовом рабочем дне!
        Площадь ощетинилась тысячами поднятых рук. Казалось, огромный еж выставил все свои колючки.
        — Кто против?
        Не поднялась ни одна рука.
        — Кто воздержался?
        Таких тоже не было.
        — Принято единогласно!  — констатировал Литвин-Седой.  — Давай дальше, товарищ Пятаков!
        — За рабочий контроль над предприятиями!
        И это было одобрено единогласно.
        Также единогласно одобряли и раздел без выкупа помещичьей земли между крестьянами и требование немедленно прекратить империалистическую войну. Резолюцию митинга солдат и пролетариев Печерска решили немедленно передать на заседание Советов в театре Бергонье.
        Леонид Пятаков сел на мотоциклет, дал газ и запылил по Госпитальной, через Бессарабку, в центр. Резолюцию он даже не успел спрятать в карман: он держал ее в руке, сжимавшей руль, и бумажка белой голубкой трепетала на ветру.
        Теперь Литвин-Седой получил возможность вернуться к первой резолюции; приветствовать царицынцев и кронштадтцев и требовать власти Советам!
        Огромная площадь в один толос гремела:
        — Одобрить! Требовать! Власть — Советам!
        Но тут произошел инцидент.
        Старый Иван Брыль вдруг заорал:
        — Долой! Не согласен! Есть против!
        — Да ты что? Сдурел, сват?  — ухватил его за руку побратим Максим Колиберда, так как Иван уже расталкивал людей, пробиваясь к трибуне.  — Ведь за власть Советов голосуем!
        — Нет моего согласия на власть Советам!
        — Он что — контра?  — полюбопытствовал какой-то солдат-понтонер рядом.  — За Временное правительство адвоката Керенского? Так мы ему сейчас.  — Он даже начал засучивать рукава.
        — Сам ты контра!  — обозлился Иван.  — Солдатской кашей брюхо набил, так голова и не варит. Какого черта нам требовать власть Советам, когда в этих Советах меньшевики и эсерики засели? Слушал, какую резолюцию записали? Протестую как старый социал-демократ!..
        Солдат-понтонер, что уже и рукава засучил, остановился, ошарашенный.
        — Хлопцы!  — крикнул он.  — А дядько правду говорит! Нет Советам нашего доверия! Долой их, раз они выгнали большевиков!
        — Верно!  — подхватило уже несколько голосов.  — Долой Советы вместе с Временным правительством!
        Голосу эти встречены были криками возмущения. Но на крики возмущения ответили другие возмущенные крики. Над площадью повис отчаянный шум. Митинг кипел и бурлил.
        В это время на автомобильную платформу поднялся Иванов.
        Митинг притих — всем интересно было услышать, что скажет Андрей Иванов. Только молодые арсенальские подмастерья — ученики школы, открытой недавно при “Арсенале” стараниями Иванова,  — еще скандировали:
        — Здо-ров, Ива-нов!
        Иванов крикнул:
        — Наша резолюция, товарищи, о поддержи царицынцев и кронтштадцев в их требовании власти Советам — прааильная! Только чтоб и нам, киевлянам принять участие во всенародной борьбе за власть Советов, надо сперва наши Советы сделать большевистскими!
        — Ура!  — загремела площадь,  — Правильно! Будь здоров, Иванов!
        Иванов поднял руку — снова наступила тишина, и он закончил свое предложение: записать в резолюцию, чтоб каждый коллектив заслушал отчет своего депутата и, если тот не защищает интересы трудящихся, отозвал бы, а на его место выбрал нового — большевика!
        И тут уж, как ни размахивал руками Иванов, больше говорить ему не дали. Солдаты 3-го авиапарка, представители других дислоцированных в Киеве воинских частей, рабочие “Арсенала” и прочих печерских заводов — все кричали в один голос, все — разом и без предложения голосовать — подняли руки “за”!
        — Заново переизбрать Советы!  — неслись крики.
        — Требуем новых Советов! Наших! Вон из Советов паразитов и подпевал!
        Солдат-понтонер хлопнул Ивана Брыля по спине:
        — Ну, смекнул теперь, как оно и что? За наши Советы! А ты, сукин сын, против!
        Митинг бушевал — невозможно было его утихомирить, а тем временем к Литвину-Седому прибежал паренек из рабочей самообороны с сообщением от Боженка.
        — От Киева-второго движется к площади какая-то крупная воинская часть — не желтые ли кирасиры?
        “Желтые кирасиры” были самой реакционной частью Киевского гарнизона — они отказались послать своих депутатов в Совет и не раз грозились разогнать “совдепщиков”.
        А митинг бурлил, и вряд ли имело смысл предупреждать людей об опасности: паника среди многотысячной толпы могли оказаться еще более опасной, Литвин-Седой бросился к комитетчикам, стоявшим возле машины.
        Но там шел горячий спор.
        Коцюбинский стоял перед Ивановым и Пятаковым бледный. Всегда спокойные глаза его в эту минуту пылали огнем, волосы растрепались, бородка встопорщилась.
        — Что же я теперь скажу тысячам солдат-украинцев Петроградского гарнизона? Что я доложу созданному в Петрограде комитету украинцев большевиков?
        Установить связь между этим комитетом и киевской большевистской организацией — это и было второе, неофициальное задание, с которым прибыл Коцюбинский.
        — Должен буду сказать, что Украина не желает свободы и независимости? Или что украинским большевикам нет дела до справедливых требований своего народа?
        Иванов развел руками:
        — Товарищ Коцюбинский, ты пойми: наши Советы не поддержали нас, меньшевики блокируются с эсерами, и они — сильнее. Я поставил от нашей партии вопрос об автономии, но…
        — Вопрос об автономии!  — Коцюбинский шагнул к Пятакову.  — Почему вы на митинге не проголосовали и это предложение? Почему поставили на голосование все проваленные меньшевиками пункты, кроме требования автономии Украины? Вы…
        Пятаков прервал разоренного Коцюбинского:
        — Товарищ Коцюбинский! Я сообщу о вашем поведении в Центральный Комитет! Вы хотите столкнуть пролетарскую революцию на буржуазный путь! Вы сепаратист, Коцюбинский!
        — А вы — догматик!
        Пятаков побледнел:
        — Я буду апеллировать к съезду партии!
        — Центральный Комитет за автономию для Украины! Отстаивать ее будет и съезд! А вы — против автономии!
        — Это ложь! Я согласен на культурную автономию! Я только против территориально-политического сепаратизма!
        — Меньшевистские идейки “культурной автономии” направлены на примирение народа с национальной буржуазией! Вы — соглашатель!  — вышел из себя Коцюбинский.  — Ленин выдвинул требование именно территориально-политической автономии! Потому что это укрепит доверие украинской нации к нации великорусской и приведет к их братскому союзу в борьбе за свободу…
        Литвин-Седой попробовал вмешаться:
        — Товарищи! Не время для дискуссии! Приближаются каратели!..
        Но Пятаков не слушал его и накинулся на Коцюбинского:
        — Вас инспирировала Центральная рада! Вы — агент Грушевского! Это — контрреволюция!
        — А вы толкаете в объятия Центральной рады весь украинский народ. Вы играете на руку украинским националистам!
        И вдруг спор стал слышен чуть ли не всему митингу: на площади неожиданно наступила тишина. Люди не были предупреждены об опасности, но они уже увидели ее сами.

9

        На улице показались желтые кирасиры.
        С начала, войны эта часть стала опорной силой командования военного округа. Кирасиры не носили фронтовую защитную форму, но щеголяли в мундирах мирного времени: с желтой грудью и золотым шитьем; на парады они выходили в сверкающих медью касках. При царе кирасиры были украшением парадов, а кирасирские офицеры — желанными женихами для киевских девиц…
        За построенным полуэскадроном гарцевали вдоль тротуаров еще две цепочки кирасиров с обнаженными палашами на плечо. За ними выступал второй полуэскадрон.
        Внутри каре, образованного авангардным и арьергардным полуэскадронами и двумя цугами кирасиров с палашами наголо, шагали какие-то солдаты в обычной защитной форме.
        Митинг рассыпался. Люди двинулись ближе к улице.
        — Дезертиров ведут! Дезертиров!  — загудело над полем.
        Но солдаты под конвоем не были похожи на дезертиров. Дезертиры, вылавливаемые в городе, одевались поаккуратнее: они старались не привлекать внимания комендантского надзора. Эти же были запылены с ног до головы, и одежда на многих висела клочьями. Лица бороздили потеки грязного пота; сапоги снизу доверху покрыты коркою грязи. Арестованные едва передвигали ноги, глаза блестели сухим огнем, губы пересохли и потрескались. По-видимому, они давно не ели и не пили…
        В переднем ряду колонны арестованных шел человек, такой же изнуренный, в таких же грязных сапогах, но по галифе с красным кантом нем можно было угадать офицера. До пояса он был оголен — только бинты перекрещивали торс от плеча до плеча и на посеревшей от пыли марле запеклись пятно крови. Он пошатывался, и его поддерживали под руки двое товарищей.
        — Воды!.. Пить!..  — раздавалось из группы арестованных, но кирасиры в ответ только вытягивали их по спине нагайками.
        Это шли семьдесят семь комитетчиков гвардейского полка, во главе с председателем комитета — прапорщиком Дзевалтовским. Их гнали с воинской рампы в Косый капонир — самую страшную военно-дисциплинарную тюрьму, где еще в 1905 году были замучены восставшие киевские саперы — первые солдаты, поднявшиеся в Российской империи за власть Советов!..
        Позади восседал на извозчичьей пролетке поручик барон Нольде — не топать же ему, и самом деле пешком, ведь не его гонят на расправу за измену вере, царю и оте… тьфу! ведь не изменник же он революции, а надежнейший в полку боевой офицер.
        Митинг приглушенно гудел, наряд нее ближе придвигался к шоссе.
        Ротмистр, гарцевавший впереди авангардного полуэскадрона, рявкнул, обернувшись к своим:
        — Палаши вон!
        Кирасиры авангардного и арьергардного полуэскадрона я обнажили палаши — сверкнули ими на солнце и положили на плечо: они изготовились к рубке, на случай чего…
        — Господи!  — вдруг вскрикнул Данила, хватая Харитона за руку.  — Да это же наш Демьян! Нечипорук! Мой двоюродный…
        Поддерживая Дзевалтовского под руку, и вправду среди арестованных ковылял Демьян Нечипорук.
        Данила перекинул берданку на руку и загнал в ствол патрон.
        Но Боженко был рядом. Он перехватил движение Данилы и крепко сжал его локоть:
        — Тихо… Дура!.. Народ же порубают…
        Боженко вытер слезу, скатившуюся на усы, и послал в небо такой забористый загиб, какого не слыхивали даже на Печерске…

        И ОПЯТЬ ПОРАЖЕНИЕ

1

        Федор Королевич все же вынужден был возвратиться на фронт.
        Большевизированный комитет 3-го авиапарка только посмеялся над сопроводительными “кондуитными записями”: разве не великолепно это, что хотя членом партии из четверых был только один,  — действовали по-большевистки все четверо? Командование авиапарка конечно, не разделяло таких настроений комитета, однако озабочено было выполнением программы подготовки к наступлению: его обязали отправлять на позиции ежедневно по две машины — каждую с пилотом и мотористом. А откуда же взять столько специалистов, если и без того пришлось спешно переквалифицировать мотористов на пилотов, а простых слесарей на мотористов.
        Поэтому-то “штрафники” получили приказ немедленно отбыть обратно и принять свои аппараты. Им пришлось сесть, “пассажирами” на два аэроплана, отправлявшиеся сегодня “своим ходом”: прошли уже времена, когда летательные машины доставлялись к линии фронта на железнодорожных платформах. Бипланы “Морис Фарман” с шестицилиндровыми моторами в сто сил располагали запасом горючего на шесть часов при скорости сто шестьдесят километров в час. И скорость эта была сейчас очень нужна: наступление вот-вот должно было начаться. Следовало спешить.
        Аэропланы поднялись перед полуднем, чтобы взять курс зюйд — зюйд-вест, квадрат 24, почти по прямой на Тарнополь.
        Стартовали машины одна за другой, и пилоты решили сделать над городом три круга — приветственные, а быть может, и прощальные: разве знает солдат, вернется ли он из боя живьем? Пилоты договорились, что над Печерском они еще и крыльями покачают — пошлют привет товарищам из авиапарка и девушкам в печерских садах.
        Королевич сидел со своим пилотом, поручиком Ростиславом Драгомирецким, на заднем сиденье и смотрел вниз. Вот он под ними, милый Киев,  — от широкой синей ленты Днепра на востоке до зеленых полей за темной полосой святошинских лесов на западе.
        Аэроплан шел в сотне метров над землей. Ландшафт внизу быстро менял свой вид. Кресты на церковных куполах вдруг вспыхивали под солнечным лучом и мгновенно гасли позади, точно ныряли в сумрак, гнавшийся за машиной среди бела для. Рыжий дым заводов на Подоле клубился только у самых труб, а выше расплывался и повисал пеленой между аэропланом и крышами домов. Тень машины перепрыгивала с крыши на крышу, пересекала улицы и просторы широких площадей.
        Внизу копошился людской муравейник.
        Когда на втором круге аэроплан пролетел над Софией, стала видно, что вся Софийская площадь запружена народом.
        Королевичу было известно, что это за пышный праздник и вообще какие события волнует сегодня Киев.
        На площади перед Софией — в завершение второго, вновь созванного войскового съезда — должен был быть обнародован первый “универсал” Центральной рады, только что изданный, вопреки категорическим возражениям Временного правительства.
        Этот “универсал” оповещал украинский народ: ввиду того, что Временное правительство отклонило предложения, которые должны были гарантировать подъем национальной жизни, Центральная рада своей властью и по своему почину провозглашает автономию Украины.
        На вопросы — война или мир, каким должно быть государственное устройство Украины и как же быть с разделом помещичьей земли — универсал ответа не давал: решение этих вопросов он откладывал до Учредительного собрания.
        Текст “универсала” составил украинский писатель Владимир Винниченко: языковой колорит был безупречно выдержан в духе времен стародавней гетманщины…
        Аэроплан уже летел над Печерском; он покачал крыльями девушкам в садах, заложил вираж над авиапарком и “Арсеналом”. Двор “Арсенала” тоже густо чернел маковыми зернами: рабочие в перерыв снова митинговали.
        Королевич перегнулся через борт: ему хотелось на третьем кругу получше рассмотреть Софийскую площадь.

2

        Пышное празднество на Софийской площади было точной копией парада, состоявшегося месяц назад, когда первый войсковой съезд принимал присягу от первой воинской части.
        Как и тогда, вдоль тротуара выстроились казаки.
        Только тогда стоял один полк — 1-й украинский гетмана Богдана Хмельницкого в три тысячи двести штыков,  — а теперь полков построено уже два: в шеренгах стоил и 2-й украинский гетмана Ивана Полуботько, У полуботьковцев было пять тысяч штыков — их полк сформировали из маршевых батальонов прибывающих на киевский этап с Черниговщины, Полтавщины и Сумщины. Одеты полуботьковцы были не столь живописно, как богдановцы: обещанных жупанов им так и не дали, только пришили желто-голубые петлички к старым гимнастеркам.
        Как и месяц назад, из устья Владимирской улицы торжественным маршем, в полном составе появился войсковой съезд.
        Только на первом съезде было семьсот делегатов, а теперь две тысячи восемьсот — от всех сухопутных армий и морских флотов.
        И снова у присутственных мест стояли крестьяне.
        Только тогда присутствовала лишь группа делегатов крестьянского съезда, а теперь за спинами президиума Совета крестьянских депутатов и членов крестьянских союзов, огибая здание присутственных мест, толпился добрый десяток тысяч: послушать “универсал” пришел народ чуть не со всего Киевского уезда.
        Центральная рада — как и тогда — расположилась на ступеньках памятника гетману. Только тогда членов Центральной рады было около двухсот, а теперь пять сотен.
        Все свободное пространство — на тротуарах, на бульваре и на крышах окружающих домов — заполнили тысячи людей; такого в первый раз не было.
        Петлюра, как и тогда, держал и руках бумагу и читал.
        Только тогда он читал — “просим”, а теперь — “требуем”.
        Сегодня Петлюра, был особенно осанист и величав. Ведь на первом съезде, месяц назад, его избрали председателем Украинского войскового комитета — организации, собственно, гражданской.
        А после второго съезда он стал “генеральным секретарем по военным делам”, иначе говоря, военным министром, в составе только что, одновременно с изданием “универсала”, созданного Генерального секретариата, то есть кабинета министров будущей украинской державы.
        Петлюра стоял между Грушевским и Винниченко.
        Но теперь Винниченко был не только заместителем Грушевского. Возглавив Генеральный секретариат, он стал премьером украинского правительства.
        Миссия Винниченко — во главе делегации Центральной рады, направленной в Петроград, чтобы договориться с Временным правительством,  — не дала никаких результатов. Керенский придержал делегатов в приемной три дня, а потом… отказался их принять. Не помогли и телефонные звонки по личному аппарату Керенского, когда по просьбе одного из старых киевских коллег Керенскому звонили его партийные товарищи из Петроградского совета.
        На этот раз Винниченко не морщился и не предавался самобичеванию, когда широко распахнулись ворота Софии и оттуда появились архиерей, попы и дьяконы со всем причтом. С этим он уже решил примириться. Что поделаешь? Ведь надо строить государство! Надо поднимать нацию,  — вот и приходится приспособляться и потакать исконным обычаям всех ее слоев: верующих в бога необходимо обратить к вере в государственность.
        Только в тот раз под конец молебна ударили в колокола на Софии и в Михайловском монастыре. А теперь — вслед за Софией и Михаилом — зазвонили во всех киевских церквах: на Куреневке, Шулявке, Соломенке… Отозвался всеми своими древними церквами Подол, бухнул, наконец, и тысячепудовый колокол в лавре на Печерске.
        Весь христолюбивый Киев служил в этот час молебны “о ниспослании и даровании благоденствия и мирного жития” автономной украинской державе, опекаемой ее первым правительством — Генеральном секретариатом и Центральной радой.
        На шпиле Думы, рядом с красным флагом, взвился второй — желто-голубой…
        Аэропланы завершили третий — приветственный и прощальный — круг над Киевом и взяли курс на зюйд-вест.
        Пропеллер запел пронзительнее и тоньше. Ветер зашумел между брезентовых полотнищ “Мориса Фармана”, воздух, точно струя воды, бил в лицо в открытой гондоле биплана.
        Киев остался позади. За зубчатой лентой приднепровских лесов, россыпью выкатываясь из-за горизонта, побежали под шасси аэроплана узкие полоски и заплатки крестьянских наделов. Потом поплыли навстречу широкие, необозримые даже с высоты нивы, пары и сенокосы на латифундиях земельных магнатов: графини Браницкой, графини Куракиной, графа Потоцкого, графа Шембека, господ Терещенко, Григоренко, Родзянко…
        Хлеба уже желтели на полях, на сенокосах копошились люди — подходила к концу косовица.
        Рядом с Королевичем, на заднем сиденье гондолы, прикорнул его напарник-пилот, поручик Ростислав Драгомирецкий.
        Странная и сложили штука жизнь! Вот они двое — пилот и авиатехник — связаны между собой смертными узами: вместе идти в бой, вместе побеждать, вместе погибнуть, если придется врезаться с высоты в землю или вспыхнуть в небе факелом и сгореть вместе, смешав свой прах. Но думы и сердца у них — врозь.
        Королевич возвращался на фронт с наказом военной организации большевиков: поднимать солдат против войны, а над окопами противника сбрасывать листовки с призывом к немецким и австрийским солдатам — повернуть штыки против своих генералов.
        Не мелочами личного обихода был полон солдатский вещевой мешок Королевича, но листовками, отпечатанными в большевистской типографии на Думской площади.
        А поручик Драгомирецкий должен был низвергать на головы австрийских и немецких солдат бомбы и гранаты.

3

        За Бердичевом ландшафт изменился. Вместо перелесков и болотистых низин Житомирщины плыла навстречу живописная Подолия, с ее волнистым рельефом, широкими плесами прудов и веселыми грабовыми рощами.
        Но переменился не только ландшафт. По дорогам на Шепетовку, Хмельник и Винницу бесконечной чередою двигались, длиннейшие обозы. Волы в ярмах медленно катили арбы, нагруженные тюками прессованного сена,  — корм армейским лошадям. Их то и дело обгоняли военные тачанки с патронами и снарядами. За быстрыми тачанками катили возы запряженные крестьянскими клячами. На возах тесно, впритык, сидели мужики, свесив ноги за грядки,  — точно собрались в луга, на косовицу. Только меж колен держали они не рукояти кос, а длинные черные ружья. Это были не современные винтовки: а старинные берданки времен последней турецкой войны — винтовок для армии не хватало. Да и не армия это была. Это были “ополченцы”, дядьки по пятому десятку — в домотканых холщовых штанах, в свитках или сермягах, а на соломенных брылях или бараньих шапках виднелись у них вместо кокарды крестик. Их так и прозвали — “крестики”.
        Керенский готовил генеральное наступление, и принять участие в нем должен был каждый, кто мог держать в руках оружие.
        Стрелять из ружей мужики не умели, а кто и умел — разучился, так как в последний раз стрелял под Мукденом или Ляояном в Маньчжурии.
        То и дело позади ополченских возов слышался сатанинский вой — лошади шарахались, подводы опрокидывались в канавы — и, наводя страх на всех и вся, обдавая вонючим дымом и гарью, мчались машины без лошадей: “анафемобили” и “чертоциклетки”. Они поднимали тучи пыли до самых небес, и вдогонку летело за ними ржание перепуганных лошадей, брань возниц, проклятья мужиков. Это торопились из штаба фронта в Житомире — в штабы армий и корпусов — автомобили командования и мотоциклеты курьеров За Проскуровом обозов двигалось меньше, зато воинскими частями на марше — и конными и пешими — были забиты все пути.
        Керенский задумал наступление на широком фронте, но начаться оно должно было именно на этом участке. Первому эшелону пехоты предстояло прорвать линию вражеских позиций от Тарнополя на Обертын; тогда и прорыв ринутся второй и третий эшелоны — на Калуш. А затем вслед за пехотой пройдут на рысях конные корпуса: нанести удар с юга и захлестнуть петлей Львов.
        Такой стратегический маневр на этом же отрезке фронта был осуществлен и четырнадцатом году, затем еще раз — в пятнадцатой, потом, и третий раз,  — в шестнадцатом.
        За Тарнополем аэропланы поднялись выше — и сразу стала видна линия фронта.
        Только была эта линия не тоненькая и изящная, как вычерчивают ее на карте, а широкая и уродливая — еще шире и еще уродливее, тем когда смотришь на нее с земли.
        Линия фронта походила на вспаханное поле, истерзанное, исполосованное рядами окопов, изрытое снарядами: дона выжженной, разоренной, опоганенной земли, которую мировая катастрофа точно вывернула наизнанку.
        Эта страшная и отвратительная полоса проходила через луга, горы, леса и поселки, но на ней не пасся скот, не жили и люди. Люди, закопавшиеся в глину и песок, пришли сюда не жить, а умирать… Будто выделили гигантский участок под новое кладбище сразу на миллион могил и покойники собрались заблаговременно, живьем, чтоб, упаси боже, не проворонить назначенный час смерти.
        Небо над фронтом тоже было не такое, как везде. Над полосой оскверненной земли то там, то тут вспыхивали маленькие округлые облачка — розовые, зеленоватые. Они возникали внезапно, клубились, вихрились и распухали, потом словно застывали на миг, замирали в небе неподвижно, начинали редеть, блекнуть — и исчезали. Это были разрывы шрапнели: розовые — австрийской, зеленоватые — русской. Железной дробью, а не дерном засевалась здесь земля, вспаханная не плугом, но осколками снарядов.
        Аэропланы снова пошли вниз и уменьшили скорость, пропеллеры замелькали перед глазами, как колесные спицы.
        Это было как раз вовремя. Даже здесь, на высоте, почувствовалось, как воздух вдруг содрогнулся и крылья машины качнуло, словно на волнах. Даже сквозь завывания мотора стало слышно, как ударил гром и раскатился тяжелыми перекатами. Гром накатывался сзади, будто бил в хвост. И одновременно впереди — за перепаханной полосой позиций, там, где бежали полоски вражеских траншей — густо, почти вплотную друг к другу, налетели в небо и встали фонтаны дыма. Тяжелая артиллерии накрыла вражеские позиции одним залпом, вторым, третьим…
        — Артиллерийская подготовка в наступлению началась!  — крикнул Королевич, наклоняясь к напарнику-пилоту.
        Но поручик Ростислав Драгомирецкий мирно спал.

4

        А в Киеве в эту минуту самое значительное событие происходило подле блокпоста перед Постом-Волынским.
        Отзвонили колокола в церквах, смолкли и хоры на клиросах, закончилось пышное празднество перед Софией.
        Второй, созданной Центральной радой полк имени гетмана Полуботько принес боевую присягу, и архиерей покропил воинов святой водой.
        После этого полк церемониальным маршем зашагал по Владимирской. Гимназистки махали ему с тротуаров желто-голубыми флажками, а гимназисты пели: “Гей, чи пан, чи пропав — двічі не вмирати, гей, нумо, хлопці, до зброї!” На перекрестке у оперного театра первый батальон свернул направо, второй и третий — налево. Второй и третий батальоны продефилировали по Фундуклеевской; на Думской площади отсалютовали желто-голубому — отныне государственному — флагу, а затем повернули в казармы, на Сырец.
        А первый батальон двинулся на вокзал.
        Он должен был погрузиться в вагоны и выехать на фронт. Второй и третий отбывали завтра и послезавтра.
        Поскольку это была первая, специально созданная национальная, не просто украинизированная воинская часть, отправлявшаяся на фронт, чтоб принять участие в “наступлении свободы”, — решено было проводить ее с подобающей помпой: с пассажирского вокзала, с оркестром, с речами и пачками махорки в подарок.
        В проводах батальона полуботьковцев приняли личное участие Грушевский, Винниченко и Петлюра.
        Свое напутственное слово Грушевский закончил так:
        — Слава неньке Украине! Сложим головы за нашу волю! Бог да хранит тебя, славное украинское лыцарство!
        Провожающие прокричали “слава!”. Оркестр сыграл “Ще не вмерла!”. Паровоз свистнул, и поезд тронулся.
        Но через три километра, у блокпоста, семафор вдруг оказался закрытым. Здесь был первый разъезд на запад и на восток: на фронт и в тыл.
        Паровоз дал длинный гудок — он просил выхода на главную.
        Семафор открылся, и паровоз дал короткий гудок: вперед! Но поезд не двинулся. Двинулся один паровоз.
        Бригада сцепщиков — пока эшелон стоял у семафора — отцепила паровоз от состава, и, оглашая окрестности чистыми свистками, на большой скорости, но один, резервом, паровой застучал по стрелкам: на восток, в тыл.
        Это был первый боевой акт киевских железнодорожников-большевиков.
        Из солдатских теплушек раздались голоса:
        — Приехали! Вот тебе и фронт!.. Отвоевались!.. Хватит!..
        Казаки стали выскакивать на вагонов…
        Грушевскому, Винниченко и Петлюре не удалось, как это было задумано, сразу же после торжественных проводов полуботьковцев уехать в Центральную раду, где их ожидал пышный банкет.
        Прямо с вокзала они помчались на Караваевские дачи.
        Машина “сестровоз” “рено” остановилась над самым откосом у блокпоста.
        Картина, открывшаяся их взорам, резко отличалась от патетическим приводов на вокзале.
        Меж двух высоких откосов в глубокой траншее, прорезанной для железной дороги в холме, стоял состав без паровоза. Солдаты расположились в придорожных канавах, в холодке сидели на корточкам по тенистым склонам, толпились небольшими кучками на полотне. Кто сладко дремал, прикрыв лицо фуражкой, кто курил дареную махорку, сплевывая сквозь зубы, кто мирно калякал. Звенела и негромкая песня: “На вгороді верба рясна, там стояла дівка красна”.
        Растерянный, смущенный командир батальона вытянулся перед высоким начальством, рука его, поднятая к козырьку, дрожала.
        Разговор состоялся такой.
        Грушевский. Черт! Дьявол! Я думаю, им надо что-нибудь сказать?
        Винниченко. Очевидно… Конечно, им надо что-нибудь сказать.
        Петлюра. Надо произнести зажигательную речь!
        Тут все трое примолкли.
        — Владимир Кириллович!  — заговорил после паузы Грушевский, обращаясь к Винниченко.  — Скажите же, пожалуйста, что-нибудь такое…
        Винниченко пожал плечами:
        — Почему, собственно, я?
        — Поточу что я уже только что говорил!  — вспыхнул Грушевский.
        — Вот и продолжайте!
        — Но почему опять — я?
        — Потому, что вы — председатель Центральной рады.
        — А вы — председатель Генерального секретариата.
        — Генеральный секретариат еще не приступал к исполнению своих обязанностей. Правительство только что сформировано… К тому же я — по гражданской части. Пускай уж говорит Симон Васильевич, как секретарь по военным делам…
        Петлюра прошипел:
        — Укреплять национальное сознание — ваша прерогатива! Вы — вожаки нации! Мое дело — нести казаков в бой!
        — Вот и ведите!  — посоветовал Винниченко — Ведите прямо в бой. А я — вам это хорошо известно — пораженец еще с девятьсот четырнадцатого года, и если примкнул к идее оборончества, которую вы так горячо отстаивали — тоже с четырнадцатого года,  — то сделал это только во имя общих интересов возрождения нации. Ведите: вы — полководец, а я — человек штатский и… пацифист…
        — Отлично!  — Петлюра с ненавистью взглянул на Винниченко, и от гнева глаза, его из голубых стали серыми, как оловянные пуговки.  — Я поведу! Я им сейчас скажу! Но за последствия не отвечаю! Если они схватят винтовки и перестреляют нас к чертям собачьим, отвечать будете вы!
        — Ладно!  — согласился Винниченко.  — Если нас перестреляют, то на Страшном суде отвечу я.
        — Ваши шутки неуместны и гнусны!  — вспылил Грушевский,  — Вы здесь не свои похабные романы мазюкаете, вы — на высоком государственном посту!
        Винниченко смерил взглядом расстояние — от кручи, где он стоял, до колеи: саженей десять.
        — М-да,  — пробормотал он, снова не в силах удержаться от меланхолической иронии,  — наш государственный пост сейчас действительно так высок, что, свалившись, мы и костей не соберем…
        Грушевский чуть не задохнулся.
        — Вы!.. Вы… Ваш показной юмор — юмор висельника!
        — Нет!  — парировал Винниченко, хотя юмор его и в самом деле был юмором висельника.  — Просто, будучи человеком штатским, но несколько осведомленным в военном деле, я знаю то, чего не знает пан генеральный секретарь по военным делам: ружья у казаков на заряжены, так как бовой комплект выдается только на позициях перед боем.
        Петлюра зарычал:
        — Полковник! Постройте ваш полк!
        Командир батальона встрепенулся, услышав наконец начальнический голос, но тут же увял.
        — Да они… не послушаются, пан секретарь…
        — Я отправлю вас на гауптвахту!  — заорал Петлюра.  — Я разжалую нас в рядовые казаки!
        Теперь не оставалось сомнений, что это в самом деле начальство. Петлюра осанисто откинул голову, сунул палец за борт френча и решительно ступил на край обрыва.
        — Казаки, смирно!  — выкрикнул он так, что его могли услышать у Жулян.
        Начальнический окрик, магически подействовал на солдат, приученный именно к начальническим окрикам. Спящие мигам проснулись, курильщики затоптали окурки.
        И все головы обратились туда, откуда донесся начальнический голос.
        Наверху, на фоне синего полуденного неба, солдаты увидели человека во френче с заложенной на борт рукой.
        — Братцы!  — крикнул кто-то.  — Гляди: сам Керенский!
        Солдатская толпа зашевелилась: Керенского, вождя русской революции приходилось видеть немногим, а поглядеть было каждому, любопытно.
        — Да нет же!  — отозвался другой.  — То не Керенский. То ж Петлюра, с войскового съезда, который по военным делам.
        — Лыцари неньки Украины!  — истошным голосом завопил Петлюра.  — Славные воины национального войска! Храбрые украинские казаки!..
        И, не дав солдатам опомниться, Петлюра начал речь.
        Это была со всех точек зрения превосходная речь: громко произнесенная, уснащенная самыми патетическими словами и недолгая. Петлюра давно понаторел в ораторском искусстве. Речь его состояла из десятка фраз. О вечной страдалице Украине. О необходимости бороться за освобождение нации. О том, что победить можно только с оружием в руках… Десятой фразой был призыв к казакам — садиться в вагоны и отправляться на фронт, чтобы на славном поле боя завоевать свободу неньке Украине.
        Умолкнув, Петлюра снова сунул руку за борт френча, так как в противоположность Керенскому во время речи он не скупился на жесты, а размахивал руками во все стороны.
        И сразу же снизу долетел возглас:
        — А мы будем защищать неньку Украину здесь, в Киеве!
        Вслед за чтим возгласом густо посыпалось обычное солдатское: “Пускай генералы повоюют!”, “Катитесь на фронт сами, а мы тут за вас посидим!”, “Колокол в церковь сзывает, а сам в ней не бывает!”…
        Однако Петлюра сумел перекричать всех:
        — Стыдно, казаки! Позор! У вас же на воротниках национальные нашивки — желто-голубые петлицы!
        Эти слова испортили все окончательно: Петлюра умел ораторствовать, но не дискутировать.
        Дерзкий молодой голос, прирезав общий шум, отозвался:
        — А нам бы к этим петличкам еще гимнастерки да штаны! Глядите, какими голодранцами воевать посылаете! Где наши обещанные шаровары и жупаны?!
        К первому голосу присоединились десятки других. Они поминали солдатские горести и невзгоды: и тухлый борщ, и рваные сапоги, и отсутствие в каше сала, положенного от казны, но украденного интендантами.
        Петлюра скрипнул зубами:
        — Поставить бы здесь по пулемету с каждой стороны — ни один человек не вышел бы из этой траншеи!..
        Такова была, пожалуй, первая стратегическая идея, родившаяся в голове начинающего полководца.
        Но тут его схватил за руку Грушевский:
        — Смотрите! Они лезут сюда! И у них — ножи за голенищами!
        Действительно, по склону карабкались вверх несколько солдат. Но они были безоружны: за голенищами торчали всего-навсего ложки — первейшее и неразлучное оружие солдата. И намерения у них был отнюдь не воинственные.
        Взобравшись на юру, делегаты утерли пот, и молодой вольноопределяющийся с высоким лбом, горячими глазами и курчавой бородкой изложил от имени батальона требования солдат.
        Требования были следующий: выдать полную норму хлеба, приварок также погрузить в эшелон, обуть в сапоги всех разутых. После удовлетворения всех требований полуботьковцы давали согласие вернуться к обсуждению основного вопроса: ехать ли на фронт, или здесь же, в Киеве, доживаться мира без аннексий и контрибуций.
        — Ваша фамилия?  — заорал Петлюра на парламентера, хотя вопрос этот был ни к чему: после вчерашней беседы по поводу возвращения 180-му пехотному петроградскому полку украденного резерва он запомнил этого юношу на всю жизнь.  — Как вы сюда попали? Вы — большевик!..
        — А в чем дело?  — иронически поинтересовался вольноопределяющийся.  — Зачем солдату фамилия, если на Страшный суд его все равно вызовут только по имени, полученному при святом крещении?
        Петлюра смерил взглядом Юрия Коцюбинского с ног до головы, резко повернулся и зашагал к автомобилю.
        — Куда же вы, пан Петлюра?  — кинулся за ним Грушевский.  — Ведь совершенно необходимо, чтобы они поехали на фронт! Наши взаимоотношения с Временным правительством можно будет нормализовать только в том случае, если…
        — Они поедут!  — гаркнул Петлюра.  — Будьте спокойны, они туда поедут!  — зловеще повторил он.
        Петлюра сел в машину. Грушевский плюхнулся на сиденье рядом с ним.
        — Поедут?  — в голосе Грушевского зазвенела надежда.  — Как же ты это сделаете? Вы же видите, какой народ!..  — Всю жизнь он писал историю своего парода, написал одиннадцать томов, но вблизи увидел его впервые.
        — Не дам им хлеба!  — прорычал Петлюра.  — Совсем! Пускай подыхают с голоду или едут на фронт.
        Он хлопнул дверцей. Винниченко уселся рядом с шофером. Машина тронулась. Командир батальона остался стоять с рукой у козырька.
        — Но ведь…  — опять заволновался Грушевский,  — они взбунтуются еще пуще. Они даже могут восстать!..  — История свидетельствовала, что в ответ на притеснения и обиды украинский народ всегда восставал.
        — Тогда мы их разоружим!
        — Мы?!  — ужаснувшись, переспросил Грушевский,
        — Не мы с вами, конечно! Я прикажу моим богдановцам!
        — А если и богдановцы… взбунтуются?
        Петлюра даже подскочил на сиденье.
        — Тогда и полуботьковцев и богданонцев разоружат другие: в Киевском гарнизоне двадцать тысяч штыков! Кирасиры, донцы, юнкера…
        — Но,  — заметил Винниченко не оборачиваясь,  — кирасиры, донцы, юнкера — это войска, верные Временному правительству…
        — С тем большей охотой они усмирят наших лыцарей,  — огрызнулся Петлюра.
        — Фи!  — бросил Винниченко через плечо.  — Где ваше национальное сознание, пан Петлюра?
        — А почему вы не воспитали национального сознания хотя бы у сына вашего коллеги по украинской литературе?  — взвизгнул Петлюра так, что шофер с перепуга затормозил и все чуть не вылетели из машины.
        Автомобиль мчался по Брест-Литовскому шоссе.
        — Вперед! Скорей?  — закричал Петлюра.
        В самом деле, надо было спешить, чтобы успеть блокировать первый батальон, пока он не соединился со вторым и третьим. Надо было плюнуть на богдановцев и обратиться поскорее к полковнику Оберучеву: просить кирасиров, донцов, юнкеров, черта, дьявола только бы укротить непокорное лыцарство…
        Однако и полуботьковцы не дремали. Это были старые, обстрелянные за три рода войны солдаты. Они знали: пришла беда — надо держаться вместе. Мигом построившись, они двинулись через Борщаговку за хутор Грушки и на Сырец, где стояли второй и третий батальоны. Один батальон — сила, а полк — сильнее.
        Юрий Коцюбинский тоже стал было в шеренгу, но с одобрения всего батальона его вытолкали прочь. Батальон решил: вольноперу Коцюбинскому скрыться в неизвестном направлении.
        Командир батальона потоптался ни блокпосте, позвонил туда-сюда — никто ему ничего посоветовать не мог, и тогда он двинул и сам, пехтурой, вдогонку за споим батальоном. Куда же еще деваться командиру, если его солдаты ушли?
        Коцюбинский посмотрел батальонному вслед, почесал затылок и засмеялся. Чудеса! Вот опять — не при царском режиме, а в дни революции — он словно бы… нелегальный! Чудеса, право,  — пожалуй, с начала революции первый нелегальный большевик.
        И Коцюбинский направился в город, на Печерск,  — в большевистский комитет. Надо было спешно возвращаться 180-й пехотный полк — в Петроград, на свое место в полковом комитете и в “военке”, то есть и военной организации при Центральном и Петроградском комитетах партии большевиков.

5

        А на Владимирской, 57, в просторном кабинете председателя Центральной рады, ждал большой стол “покоем”, застланный туго накрахмаленной скатертью и сервированный на пятьдесят персон. Оригинальная сервировка — по особому заказу — была выполнена метрдотелем ресторана “Континенталь”. Водка — и граненых графинчиках старинного зеленого стекла мерефянского завода графа Тышкевича. Вино — в межигорских, зеленой глины куманцах и медведиках. Квас — и опошнянских кувшинах. Чарки взяты из запорожской коллекции профессора Эварницкого. Перед креслом Грушевского стояла четырехгранная осмоленная бутылка с желтоватой жидкостью. Эта была та самая знаменитая “кварта”, которую Эварницкий нашел на острове Хортица при раскопке старинных погребов: горилка варенная еще запорожцами. Та самая кварта, из которой отведал запорожского крепкого варева — и рук Эварницкого — сам император Николай Второй. Впрочем, настоящей запорожской горилки профессор Эварницкий императору всероссийскому пожалел: потчуя царя, он “оковиту”[31 - “Оковита” (искаж. лат. aqua vitae — вода жизни)  — старинное украинское название водки.] слил и вместо
нее нацедил в кварту обыкновенной “николаевской” водки, настоянной на калгане. Была ли теперь там настоящая горилка или профессор пожалел ее и для Центральной рады — история умалчивает.
        Сервировка была тщательно обдумана панной Софией Галчко.
        Теперь она придирчивым хозяйским оком в последний раз окинула стол — все ли в порядке?  — и вернулась в свой кабинет, смежный с кабинетом шефа, чтобы принять посетителя, явившегося, невзирая на торжественный день, в Центральную раду по неотложному и чрезвычайному делу.
        Это был певучие барон Нольде.
        Сдав накануне вечером семьдесят семь комитетчиков — бунтарей в Косый капонир и получив соответствующую расписку от штабс-капитана Боголепова-Южина, поручик Нольде, само собой разумеется, направился в шантан “Шато-де-флер”. За ночь он проиграл в шмендефер двухмесячное фронтовое содержание, напился в дым и перестрелял из браунинга все лампочки в жирандолях, заплатив двадцать пять рублей за причиненный ущерб и тысячу двести пятьдесят штрафа.
        Проспавшись, он очнулся в номере “Континенталя”, выгнал обнаруженную в кровати проститутку, компенсировав ее труд парой золотых запонок, принял горячую ванну и, всем своим существом ощутив себя снова молодым, почти новорожденным, сел пить кофе, развернув утреннюю газету. Следовало заняться философским самоанализом и пораскинуть умом: откуда добыть “пети-мети” для продления бренного существования и на обратный рейс в свою часть.
        Первое, что выяснил Барон Нольде, едва заглянув в газету, был тот факт, что, уснув в России, он проснулся — хотя и на той же кровати — уже в другом государстве. Пока он здесь, и гостинице “Континенталь”, — на Николаевской, принимал утреннюю горячую ванну,  — на Софийской площади Украина была провозглашена автономной республикой.
        Еще не дочитан это историческое известие до конца, поручик Нольде вдруг почувствовал, что в его мозгу начинается некое — как выражался что денщик — “шевеление”. Подобное “шевеление” в мозгу всегда предвещало — это поручик знал по опыту — зарождение гениальной идеи.
        Нольде быстро оделся, нацепил все ордена и медали и, расспросив у портье, где квартирует Центральная рада, направился на Владимирскую, насвистывая под нос солдатскую песенку “Пойдем, Дуня, во лесок, сорвем, Дуня, лопушок”.
        В Центральной раде поручика встретила чертовски пикантная секретарша — единственная в этот момент представительница верховной автономной власти на Украине.
        Поручик Нольде щелкнул каблуками, звякнул шпорами, принял на миг позицию “смирно” и, тотчас перейдя в позицию “вольно”, элегантно отставил локти чуть в стороны и едва заметно ослабил колени — так его обучили еще в пажеском корпусе — и отрапортовал:
        — Лейб-гвардии поручик барон Нольде! Как офицер доблестной армии, и признаю безусловный авторитет высшей власти в стране и считаю своим долгом и делом своей воинской чести объявить себя подлежащим юрисдикции и верховной власти, а потому передаю ей через ваши очаровательные ручки доверенное мне исключительной государственной важности дело. Вот талон военно-дисциплинарной кутузки Косый капонир. Где мне надлежит получить прогонные, суточные, провиантские и квартирные, вы, надеюсь, сами укажете вашим крохотным пальчиком.
        Поручик Нольде заговорил столь витиевато не только в силу достоянной склонности к гаерству, но и стремясь напустить туману; он еще не знал, как отнесется к его арестантам новая украинская власть — сурово осудит как преступников или же воспоет в одах как героев. Впрочем, судьба бунтовщиков да и судьба обоих государств — того, что было здесь вчера, и того, что объявилось час назад,  — мало его трогала.
        Говорил он, конечно, по-русски.
        Панна София был взволнована. Перед ней стоял настоящий джентльмен, офицер, верный воинскому долгу, человек тонко разобравшийся в политической ситуации. А главное, это была, так сказать, первая ласточка, сулящая признание престижа только что провозглашенной под властью Центральной рады державы.
        Панна София, как рачительная секретарша, еще с вечера, заготовила десять папок и десять журналов для “входящих и исходящих” бумаг, по числу свежеиспеченных генеральных секретариатов. Все папки были пока совершенно пусты, а журналы — девственно чисты.
        Панна София кивнув поручику, придвинула к себе журнал Генерального секретариата по военным делам и под номером один вписала туда дело о семидесяти семи гвардейцах-бунтовщиках.
        Этим делом и открыло свою историю только что возникшее автономное государство.
        Поручику панна София сдержанно ответила:
        — Пршу садиться. Пан поручик пускай чувствует себя как дома у родной мамы. Пан поручик может гордиться своею сознательностью. Сию минуту я выпишу пану поручику легитимацию[32 - Удостоверение (зап.  — укр).] с державной печатью.
        Поручик Нольде звякнул шпорами и сел. Слова “легитимация” он не понял, но уловил, что очаровательная хорунжесса в мундире вражеской австрийской армии — той армии, с которой ему пришлось воевать три года, будучи за это время дважды разжалованным в солдаты,  — не хочет говорить ни на каком ином языке, кроме украинского, и моментально ориентировался:
        — О прелестная представительница молодой державы! Миф, блеф, фантасмагория! Да ведь в эту минуту происходит волнующая встреча единокровных брата и сестры! Я тоже малоро… украинец, дорогая сестра!
        — То правда?  — живо откликнулась панна София.
        — Як бога кохам!  — воскликнул Нольде, разрешая себе эту ложь из чисто деловых соображений да и по свойственной ему галантности.  — Вы видите перед собой во плоти трагический плод гнусной царской сатрапии и подлой политики великодержавия! Перед вами человек, которого вековечный, из поколения в поколение, национальный гнет лишил даже родного языка! Но, будьте уверочки, в жилах моих еще пенится шляхетская кровь моих предков: Тараса Бульбы — со стороны матери и гетмана Мазепы — со стороны незаконного отца.
        — То правда?  — воспламенилась панна София.  — А пан родился на Украине или за ее межами?
        — Папа, как и всех, кроме Иисуса Христа, зародили папа с мамой за межой дозволенного, но в самом Париже, так сказать — в эмиграции.
        Это было чистое вранье, ибо родился Нольде на хуторе немецкого колониста в Курляндии, куда отправилась доживать свой век его легкомысленная мамаша, растранжирив (в самом деле в Париже) отцовское состояние.
        — Но геральдическое древо нашего славного рода,  — прибавил Нольде,  — уходит, однако, корнями в украинскую землю: зачат был пан еще на Украине, где предки мои владели имениями… имением… именьицем…  — поспешил он поправиться, так как не был еще осведомлен, как, впрочем, и все остальные люди на земле, каковы позиции Центральной рады относительно имущественного состояния, а потому и не знал: хорошо или плохо быть при Центральной раде владельцем имения?
        Промотанное имение баронов Нольде точно находилось на Украине. И украинская кровь в его жилах тоже могла течь, ибо мамаша Нольде питала особое пристрастие к своим форейторам и жокеям.
        И тут гениальная мысль, “шевеление” которой он почувствовал еще за кофе, вспыхнула наконец фейерверком в мозгу барона.
        В самом деле, почему бы ему не украинизироваться?
        Ведь завтра надо возвращаться на фронт, под пули, в неизвестность, к скуке и опасностям окопной жизни. А здесь, в тылу,  — ежедневная горячая ванна, “Шато”, “железка”, шансонетки — шик! Блеск! Фантасмагория! Да еще эта пикантная цыпочка в австрийском мундире, этакая соблазнительная центральная радочка! Фу-ты черт! Какие могу быть сомнения? Раз неведомо откуда свалилось какое-то новое государство — значит, у него непременно будет и армия, а будет армия — будут и всякие тыловые штабы!
        И поручик Нольде — миф, блеф, фантасмагория!  — кинулся в омут вниз головой.
        — О моя очаровательница!  — прошептал он на самом высоком регистре патетики, поглядывая, как рука панны Софии выписывает на бланке какие-то цифры, очевидно его суточные и прогонные.  — Я солгал, назвав вас сестрой. Не чувства брата — нет!  — родились в моей израненной груди, едва я увидел вашу несравненную и неповторимую красоту…
        Панна София слегка покраснела и опустила глаза.
        — Ах, оставьте!  — сурово сказала она.
        — Моя волшебница!  — воскликнул Нольде, одолеваемый двуединым чувством: нежеланием ехать на фронт я жаждой остаться в тылу.  — Пшепрашам, але днес я нигде не… того-этого, как его, нгде не пйде! Позаяк[33 - Архаический канцелярский оборот в украинском языке, равносильный русскому “поелику”.] я вас, чаровница, как бога, кохам!
        Нольде был уверен, что уже заговорил по-украински. Ему казалось, что стоит лишь надергать слов из нескольких языков, искалечить их, свалить в кучу — и получится еще один язык, совершенно особый, быть может, даже и украинский.
        — Любовь с первого взгляда!  — воскликнул он.  — Коханье… милосць… Цлам рнчки![34 - Любовь. Целую ручки! (польск.)]
        Но приятную беседу прервал телефонный звонок.
        Панна София сняла трубку, и лицо ее побледнело. Командир первого батальона полуботькоцев извещал с Караваевских дач, что казаки отказались ехать на фронт, а паны Грушевский, Винниченко и Петлюра во всю прыть мчатся в Центральную раду.
        — Что случилось, мои волшебница?  — полюбопытствовал барон Нольде.  — О!  — беспечно махнул он рукой, получив информацию.  — Пусть это не тревожит мою чаровницу! У нас на фронте такие вещи происходят каждый день. В Ксом капонире, вероятно, еще много места. Если в Киеве найдется хотя бы три батальона каких-нибудь других солдат, инцидент будет ликвидирован за полчаса… Но чтобы предотвратить подобные инциденты, а будущем, вновь созданное государство должно прежде всего организовать контрразведку. Если жизнь моя может пригодиться Центральной раде, охотно отдаю ее в ваши прелестные ручки!
        — То правда?
        В эту минуту у подъезда зафыркала машина и в кабинет пулей влетел Петлюра, за ним Грушевский и, наконец, с обиженным видом вошел Винниченко: было все же досадно, что инициативу ликвидации бунта взял на себя Петлюра.
        — Пан генеральный секретарь!  — доложила секретарша.  — С фронта прибыл и отдал себя под высокую руку Центральной рады выдающийся специалист по контрразведке и борьбе против бунтовщиков.
        Нольде вскочил со стула и отрекомендовался, вытянувшись “смирно”:
        — Поручик барон Нольде к нашим услугам!
        — А!  — Петлюра оглядел стоявшего перед ним офицера с головы до ног.
        Контрразведка — верно! Как же это ему до сих пор не пришло в голову? Барон? Тоже, кстати, Во-первых, очень приятно, что и украинская нация имеет своих баронов. Во-вторых, ему, Петлюре, кобыштанскому голоштаннику,  — отдавать приказания аристократу-барону! Гм! В конце концов, это тоже составляло мечту его жизни.
        — Приступайте?  — приказал Петлюра.  — Сейчас мы с вами поедем к командующему округом. Свяжитесь с его старшим офицером Боголеповым-Южиным. Панна София, выпишите барону Нольденко удостоверение, что он является начальником контрразведки.
        — Живио[35 - Да здравствует! (искаж. сербск.)] ненька-Украина!  — воскликнул барон Нольде, тронутый до глубины души.
        — Прошу прощения у папа генерального секретаря,  — напомнила панна София, подарив барона обнадеживающим взглядом,  — но в таком случае необходимо издать предварительно приказ об организации дефензивы при Генеральном секретариате военных дел.
        — Пишите! Я подпишу.
        Панна София придвинула пишущую машинку и напечатала приказ о создании контрразведки. В книге приказов Генерального секретариата по военным делам он был записан под номером первым.
        Начальник контрразведки стал “смирно” перед генеральным секретарем.
        — Какие будут распоряжения по контрразведке?
        — Разыскать и арестовать сына украинского писателя Коцюбинского — большевика!
        Приказывать Петлюре приходилось впервые. Но он отдал приказ и уже не сомневался более, что он — истинный вождь.
        Наконец-то, кажется, начиналась настоящая жизнь Симона Петлюры.

6

        Полю Каракуту тем временем сушила тоска.
        Измена возлюбленного поразила ее в самое сердце.
        Но сердце ее и без того было ранено, и рана эта не заживала: незаконному плоду подходили сроки.
        Поля сидела у окна в мезонине на Борщаговской, и, приоткрыв занавеску, печально взирала на синее небо.
        То была не печаль, рожденная слабостью, а тоска от переполнявшей ее жизненной силы. Не слезы текли из ее глаз-васильков, а ярость закипала в молодой груди,
        Поля поняла, что она теперь ненавидит весь мир, И в этом мире — прежде всего — высокопоставленных особ.
        Свою первую девичью любовь она отдала блестящему офицеру. Он сорвал нежный цветок и растоптал его ногами. Свою вторую, по-женски жаркую, прекрасную, как открытие мира, что ни говорите, приятную, но вместе с тем осмотрительную, во имя покрытия греха задуманную любовь она отдала самому обыкновенному человеку, земгусару. Но, получив власть над другими, этот свинопас тоже поступил по-свински…
        Поля поднялась, задернула занавеску, подошла к шкафу и открыла его.
        В шкафу висели Полины платья: юбки-“шантеклер”, кофточки с буфами, английские блузки, платьица с татьянинскими рюшками — наимоднейшая оправа девичьей красы. Но Поля небрежно отодвинули платья в сторону и достала из глубины шкафа, широченные черные матросские штаны-клеш и темно-синюю форменку с голубым воротником, окаймленным тремя белыми полосками. Эту одежду Поля берегла как память об отце, матросе Днепровской флотилии, который дергал ее когда-то за косички, покупал ей карамельки “ландрин”, а потом пропал навсегда: призванный на японскую войну, погиб в далеком и холодном Японском море, в бою под Цусимой,
        Поля сбросила халат и стала натягивать матросские штаны.
        Штаны пришлись впору: Семен Каракута был тонок в талии, настоящий морячок. Потом она примерила форменку. Из зеркала смотрел на нее ладный матросик. Она надела бескозырку — матросик стал бравым. Поля передвинула бескозырку с затылка на бровь, затем с брови на затылок — теперь матрос глядел чертом.
        Решено: хватит бегать в клуб анархии только на танцы да на синематограф. Сегодня же она пойдет к Наркису нет, к самому Барону!  — и скажет: “Ладно, я согласна идти дорогой битв и побед, за торжество анархии под небом на земле”.
        Барон с Наркисом давно уговаривали трагическую шулявочку вступить и партию анархистов-синдикалистов. Они говорили: “Появись а организации киевских анархистов хоть одни девушка — и мы сделаем из нее Жанну д’Арк!”
        Поля выдвинула ящик комода и достала, маленький пистолет “зауер”, калибра семь миллиметров. Этот немецкий трофейный пистолетик она приобрела на Галицком базаре весной, когда, обольщенная штабс-капитаном, решила покончить с собой.
        Нет, она не наложит на себя руки! Она станет анархисткой, вооружится бомбой и пистолетом и пойдет… кто его знает куда, но, во всяком случае, туда, где эти бомбы бросают и из пистолетов стреляют в разных высокопоставленных свиней.
        Трепещите же, штабс-капитан Боголепов-Южин и генеральный секретарь Симон Петлюра! Поля Каракута идёт на вы!..

        ПЕРЕМЕНЫ НА ФРОНТЕ

1

        Артиллерийская подготовка на участках одиннадцатой, седьмой и восьмой армий продолжалась много часов.
        После итого был отдан приказ: наступать!
        На Калуш — на отрезке фронта в семьдесят километров — должны были выйти из окопов триста тысяч штыков, триста двадцать один батальон.
        Штрафной гвардейский полк лежал на передовой в полном составе,  — ему предстояло идти в атаку первой волной.
        В шесть ноль-ноль — после несмолкаемой канонады — вдруг наступила тишина.
        Мирно светило солнце, только что поднявшееся над горизонтом, голубело небо над головой, с гор тянуло утренним ветерком. Начинался погожий летний день, только птицы не пели и воняло гарью и дымом.
        В мертвой тишине над линией окопов вдруг взорвался смех, затем будто бы плач, потом истерический хохот: мертвая тишина была нестерпима, страшнее несмолкаемой уничтожающей канонады,  — и кто-то сошел с ума.
        Командир полка поднялся на бруствер, выхватил шашку из ножен, крикнул: “Вперед, за мной, братцы!” — и двинулся на смертную пашню ничьей земли.
        Командира никто не услышал — люди оглохли от внезапной тишины, они были равнодушны ко всему на свете, но поднялся один — поднялись машинально и остальные. И пошли.
        Полк шел медленно, с винтовками на руку, люди спотыкались, падали в воронки, вставали и снова шли — как призраки, как автоматы. Стояла полная тишина.
        Страшно было смотреть, как шел полк, но солдатам идти не было страшно: страх уходит, когда идут все.
        Ни один выстрел из вражеских окопов не встретил первую цепь: сорокавосьмичасовая артподготовка полностью уничтожила первую и вторую линии укреплений противника.
        — Ура!  — наконец догадался крикнуть командир и побежал.
        Сумасшедший тоже выскочил и траншеи и, плача и хохоча, побежал за всеми: ему было страшно оставаться одному, он потерял рассудок от страха, и страх был единственным чувством, которое гнало его теперь.
        Но шли только одна линия солдат.
        Второй линией, за штрафным полком, лежал украинизированный батальон…

2

        Пилот Ростислав Драгомирецкий с авиатехником Федором Королевичем поднялись в воздух ровно в шесть.
        Экипаж аэроплана получил приказ: как только закончится артподготовка лететь на ближние вражеские тылы, проутюжить квадрат перед фронтом второго корпуса, установить результаты обстрела, разведать движение вражеских резервов к позициям и вернуться не в “штакор-2”, а в “штаарм-8”. Доложить лично командующему армией генералу Корнилову.
        Вражеская передовая промелькнула внизу, затянутая пылью и дымом. Но на пятом километре земля стала ясно видна. Тут было разрушено все, и ничто не подавало признаков жизни. На десятом авиаторы разглядели колонны: вражеские резервы накапливались за холмами и по перелескам.
        Королевич взглянул на спину поручика Драгомирецкого, достал из-за пазухи пачку бумажек и швырнул через борт. Перевязанная тонкой ниткой пачка некоторое время падала переворачиваясь в воздухе, потом воздушная струя закружила ее, нитка лопнула и бумажки разлетелись во все стороны.
        Это было напечатанное на трех языках — немецком, венгерском и украинском — воззвание Центрального Комитета Российской социал-демократической рабочей партии: “Братья-солдаты!.. Все вы измучены страшной войной… Класс капиталистов богатеет во всех странам на подрядах и военных поставках… Мир — хижинам, война — дворцам!..”

3

        Украинизированный батальон имел точный наказ: если штрафной полк не поднимется в атаку, забросать окопы гранатами. Если полк пойдет, но заляжет, пулеметным огнем поднять и гнать вперёд.
        Полк прошел первую вражескую,  — она была уничтожена вся. Полк прошел вторую вражескую,  — она тоже не оказала сопротивления: некому были воевать и здесь.
        Но третья вражеская была жива, она уже пришла в себя и встретила атакующих минометами и пулеметами.
        Полк залег перед третьей — на второй вражеской,
        — Вторую вражескую под прицельный огонь!  — подал команду командир украинизированного батальона.
        Это и означало: либо поднять полк и бросить его вперед, под огонь врага, либо уничтожить своим огнем.
        Но тут произошло нечто непредвиденное: украинизированный батальон не выполнил приказа.
        Батальон состоял тоже не из буржуев, а из своего же брата солдата: три года вместе кровь проливали, триста лет сообща страдали под царем. Батальонные пулеметы открыли огонь, но направили его не на вторую вражескую, где лежали свои, а на третью, где находился враг.
        Одновременно украинизированный батальон послал делегацию к землячкам-штрафникам: в наступление все равно идти надо — за свободу, за революцию, за Украину, кто его разберет, один черт — война! Так пускай уж будет так: если штрафники поднимутся и пойдут на третью вражескую в рукопашную, украинизированный батальон их поддержит: тоже поднимется, тоже пойдет. Только глядите, землячки-штрафники: идти вперед — слово солдата! Держать его крепко, это вам не какой-то там корниловский приказ!
        Душевность землячков-украинцев тронула сердца штрафников. Полк грянул “ура” — настоящее солдатское боевое “ура”, — и, едва умолкли пулеметы подкрепления, ринулся вперед.
        Следом за ним украинизированный батальон тоже поднялся и с криком “слава”, перекатившись через штрафников, устремился дальше.
        И тогда “ура” и “слава” смешались: бежали все вместе, как в прошедшие три года войны.
        Это была атака, какой давно уже не знали,  — бой, где ведет вперед солдатская отвага, братство, чувство плеча.
        Заняв последнюю линию вражеских окопов, штрафной полк и украинизированный батальон в азарте боя врезались клином во вражеские тылы…
        Пилот Драгомирецкий и моторист Королевич наблюдали эту атаку с воздуха.
        Драгомирецкий обернулся и что-то крикнул через плечо. Королевич по движению губ понял:
        — Герои!
        И Королевичу показалось, что у Драгомирецкого за стеклами лётных очков блеснули слезы.
        Но Драгомирецкий тут же обернулся снова — и глазах у него был ужас. Он указывал рукой вниз.
        Королевич видел теперь и сам. По дороге от Львова и Стрыя двигалась колонна: австрийская пехота, венгерская конница, немецкая полевая артиллерия.
        Драгомирецкий заложил крутой вираж, и аэроплан лег на обратный курс. Теперь авиаторы увидели: со стороны Болехова и Долины во фланг группы прорыва спешила неприятельская конница.
        Враг подтянул крупные резервы. С юга и с севера они выходят но фланги группе прорыва, с хода они отсекут оторвавшийся от тылов штрафной полк, возьмут его в кольцо. И тогда…
        Поручик Драгомирецкий дал полный газ — и аэроплан устремился назад, на восток, к Тарнополю, в штабарм. Штрафной полк был осужден на гибель. Нельзя было терять ни минуты!

4

        Командующий Восьмой армией, генерал Корнилов, стоял у аппарата с трубкой в руке, когда адъютант ввел пилота авиаразведки. Генерал приказал впускать пилотов без предупреждения и рапортовать ему непосредственно — дорог был каждый миг!
        И все-таки генерал подал знак, маленькой, почт женской рукой останавливая рапорт: он говорил со ставкой фронта, и на проводе был сам министр. Керенский прибыл на позиции, чтобы лично руководить наступлением, которому надлежало войти в историю как “наступление свободы” и которое вошло как… “авантюра Керенского”.
        — Неслыханный энтузиазм!  — тихо говорил генерал, и его туго обтянутое морщинистой кожей скуластое лицо сияло, в зеленоватых глазах, за узенькими щелками век, поблескивали веселые искры.  — Фронт прорван на протяжении семидесяти километров. Поздравляю вас, господин министр!
        В калмыцких чертах Лавра Корнилова было что-то от овеянного степными ветрами сурового наездника-гуртоправа, но фигура отличалась неожиданной грацией и элегантностью. Он больше походил на изящную фарфоровую статуэтку наездника-степняка, чем на живого наездника и на живого степняка.
        Генерал учтиво выслушал ответ министра, вероятно слова благодарности и поздравления, и сказал:
        — Простите, Александр Федорович, я на минуту прерву разговор. Должен принизь рапорт с передовой. Немедленно вам доложу. Докладывайте,  — обратился он к пилоту, продолжая держать в руке трубку полевого телефон.
        Поручик Драгомирецкий рапортовал;
        — Во фланги группы прорыва заходят крупные резервы противника: пехота, кавалерия, полевая артиллерия… Наступающий в центре гвардейский полк значительно оторвался от второго эшелона…
        Корнилов бросил на него короткий, но острый взгляд:
        — Итак? Вы полагаете?
        У поручика Драгомирецкого пересохло в горле. Командарм спрашивал его мнение! Он через силу глотнул и сказал:
        — Вражеская конница заходит в тыл полку штрафников. Возможно полное окружение — полк погибнет…
        Это было слишком. Корнилов положил телефонную трубку на стол и прикрыл микрофон маленькой, женской ладонью. На безымянном пальце тускло поблескивало широкое обручальное кольцо.
        — Трус!  — не закричал, а точно свистнул Корнилов. Это была одна и тех интонаций генеральского голоса, от которых бледнели даже адъютанты.  — Вы вылетели поручиком, а вернулись рядовым… Немедленно в воздух, две зеленые ракеты вниз моим гвардейцам! Запомните,  — просвистел он,  — условлено: две зеленые — продолжать наступление, две красные — отступать! Две зеленые! Отрапортуете через двадцать минут — снова станете поручиком…
        Он отвернулся — Драгомирецкому была видна только его спина, тонкая в талии, будто затянутая в корсет,  — и скачал в трубку так же тихо и учтиво, как две минуты назад:
        — Наступление развивается, Александр Федорович! Мои гвардейцы неудержимо катятся на запад. В частности — штрафной полк, который кровью смоет свой грех перед родиной…
        Королевич ждал у машины, держась рукой за пропеллер.
        — Ну как, господин поручик?
        Драгомирецкий не ответил но в этом и не было нужды — взгляд его отвечал сам.
        Королевич побледнел.
        — Это… убийство!  — крикнул он.
        Драгомирецкий опять ничего не сказал, только взялся рукой за трос, чтобы влезть на крыло и прыгнуть в гондолу.
        Тогда Королевич вытянулся “смирно”.
        — Господин поручик!  — с силой произнес он.  — Вы — патриот! Вы любите родину! Но разве на пользу родины эта авантюра, афера? Группу прорыва обходят, а штрафной полк ляжет весь до одного… Мы с вами — солдаты, товарищ офицер!..
        — Что ты несешь!  — закричал Драгомирецкий, осатанев: все свое возмущение, всю свою боль он, казалось, вложил в этот крик.  — Давай винт!
        Королевич стоял вытянувшись, неподвижный.
        — Винт!  — крикнул Драгомирецкий, и это прозвучало уже как рыдание.  — Хочешь, чтоб нас расстреляли?
        Королевич прошептал:
        — Я готов, чтоб меня расстреляли, только бы… остановить штрафной полк…
        — Идиот!  — всхлипнул Драгомирецкий.
        Он взялся за очки на каске, чтобы опустить их на глаза, но, так и не опустив, схватил вдруг флягу, висевшую на боку, и дрожащими пальцами стал отвинчивать крышечку,  — глотнуть спирта — и все трын-трава: опьянение — единственная отрада, когда ты ничего не можешь сделать, когда ты — ничто.
        Королевич перехватил руку пилота:
        — Не надо… поручик!
        Драгомирецкий послушно оставил флягу, но расстегнул кобуру и вынул пистолет.
        Королевич побелел, однако вытянулся “смирно”.
        — Стреляйте, поручик!
        Но тут же кинулся к Драгомирецкому: поручик целился себе в висок. Королевич был силен, а поручик в эту минуту слаб как ребенок; Королевич сжал ему запястье, и пистолет упал.
        — Вы мальчишка… моторист…  — заплакал Драгомирецкий, взялся обеими руками за тросы, подтянулся и прыгнул в кабину.  — На десятом километре две зеленые вниз!  — бросил он через плечо. Словно крикнул: “Будь я проклят!” — Винт!
        Он надвинул очки, застегнул каску и приник к приборам.
        Когда аэроплан взлетел и рев мотора перешел в ритмичное гудение, Королевич прокричал Драгомирецкому в ухо:
        — Если дадите две зеленые, я прыгну с парашютом — предупредить об опасности штрафников!..
        Ранцевые парашюты Котельникова — новинка отечественной авиации — были и у пилота и у авиамоториста за плечами, но прыгать с парашютом им еще не приходилось. Созданные Котельниковым в киевских мастерских и принятие на вооружение ранцевые парашюты КР-1 пока что использовались в воздухоплавательных отрядах и на некоторых самолетах только на случай аварии.

5

        Солнце уже стояло высоко, и в Киеве в это время началась манифестация.
        Мимо Думы церемониальным маршем, гулко печатая шаг, прошли два батальона офицеров: прапорщики, поручики и капитаны. Они были в полной офицерской форме, но, по-солдатски, под винтовкой. С тротуара их приветствовали звонкими рукоплесканиями. Отряд георгиевских кавалеров, выстроенный вдоль тротуаров для поддержания порядка, взял по-ефрейторски “на караул”. С балкона Думы сам Оберучев, командующий военным округом,  — с сегодняшнего дня уже не полковник, а генерал,  — крикнул офицерам:
        — Да здравствует победа!
        И прапорщики, поручики и капитаны ответили:
        — Смерть!
        На левом рукаве у каждого офицера был нашит черный бархатный ромб с черепом и скрещенными костями. Это маршировали два “ударных батальона смерти”, сформированные из офицеров киевских штабов и военных училищ.
        “Батальоны смерти” продефилировали по Большой Bасильковской на станцию Киев-второй, погрузились в эшелоны и двинулись на запад — на фронт.
        За “батальонами смерти” пришла по Крещатику гражданская манифестация. Ее организаторы успели учесть петроградский опыт: там манифестация началась еще рано утром, и телеграф уже принес первые сведения о ней.
        В Петрограде демонстрация против наступления на фронте, подготовленная большевиками, была запрещена эсеровско-меньшевистским руководством Первого Всероссийского съезда Советов. Вместо антивоенной демонстрации эсеро-меньшевики решили провести патриотическую манифестацию. Транспаранты с надписями: “Доверие Временному правительству!”, “Долой раскол, да здравствует единство!”, “Война до победы!” — розданы были еще с вечера всем коллективам и организациям.
        Каково же было изумление организаторов манифестации, когда утром они не увидели над колоннами ни одного из предусмотрительно заготовленных транспарантов. Люди шли либо вовсе без транспарантов, либо с обычными флагами “Пролетарии всех стран, соединяйтесь!”, либо с плакатами, изготовленными на скорую руку. Это шли пролетарские коллективы с Выборгской стороны, с Лиговки, из Колпина и отдельные воинские части. Надписи на плакатах гласили: “Долой войну!”, “Долой десять министров-капиталистов!”, “Вся власть Советам!”
        Сто восьмидесятый пехотный полк шел с такими же плакатами только написанными по-украински, и был у них еще один плакат: “Требуем автономии Украины!” Нес его член солдатского комитета, вольноопределяющийся Юрий Коцюбинский.
        Рабочие и солдатские колонны направились на Марсово поле и склонили знамена у могил жертв революции…
        Киевские организаторы патриотической манифестации, учтя петроградский опыт, вместо плаката с лозунгом “Вся власть Советам” несли огромнейший транспарант “Объединимся вокруг Советов на поддержку Временного правительства”. Несли его партийные колонны меньшевиков и эсеров. Корреспонденты петербургских газет сразу сообщили по телеграфу:
        “Киев, мать городов русских, демонстрировал свои патриотические чувства, свое доверие Временному правительству, свое намерение довести войну до победного конца…”
        Когда манифестанты проходили мимо здания Думы, там было как раз получено сообщение из ставки, и председатель Думы объявил его с балкона через мегафон:
        — Трехсоттысячная армия на Юго-Западном фронте перешла в наступление, фронт на протяжении семидесяти километров прорван, наступление свободы и защиты революции началось!
        — Ура!  — заронили манифестанты.
        Оркестр на “Брехаловке” заиграл “Марсельезу”.

6

        Когда под шасси аэроплана показалось поле боя, Королевич оттолкнулся и тяжело перевалился через борт гондолы.
        Купол парашюта покачивался вверху, как второе, маленькое, твое собственное небо, а земля внизу будто колыхалась, вставала дыбом и снова проваливалась в бездну.
        И в то мгновение, когда она поднималась сбоку стеной, Королевич видел на рыжей пахоте и на зеленой траве бесчисленное множество серых точек. Словно рука сеятеля разбросала зерна по пашне, чтобы под солнцем и дождем проросли они злаком. Но так только чудилось ему с высоты; зерна двигались — это солдаты штрафного полка бежали в стремительной атаке вперед. А может быть, это только казалось, что солдаты бегут? Может, и правда они уже полегли в землю, и свое последнее пристанище, в могилу на поле боя,  — и земля же их укроет!
        Парашют быстро падал вниз. Казалось, земля летит навстречу парашюту, чтоб поглотить и его, но Королевичу не было страшно. Им владело иное — беспокойное и вместе с тем возвышенное чувство. Мир вокруг был такой большой, и сейчас он встанет в этом мире на ноги, чтобы предупредить: товарищи, вас обошли, противник хочет отрезать вас от своих!..
        Вдруг по ногам хлестнуло огнем, огонь опалил тело — пулеметы противника заметили парашют,  — и когда Королевич упал на мягкую, рыхлую землю, он уже ничего не чувствовал и не думал…
        В этот самый миг поручик Драгомирецкий выставил за борт ракетницу. Он был офицер, он получил приказ и обязан его выполнить точно. Две зеленые ракеты, как условлено, означали: позади все в порядке, фланги и тылы обеспечены, спокойно вперед, бог в помощь…
        Драгомирецкий увидел: парашют Королевича вдруг увял и лег на землю как бесформенный лоскут. Глаз пилота — наметанный глаз, и Драгомирецкий понял: солдата Королевича нет в живых.
        И друг неистовство охватило юношу. Он сбросил рукавицу — она мухой полетела за борт — и дрожащими пальцами схватил две красные ракеты. Еще миг, и из гондолы аэроплана один на другим помчались два красных огонька — туда, к скоплению серых точек, солдатам обреченного полка.
        Две красные, как условлено, означали: наступление приостановить, зарыться в землю.
        А аэроплан лег на обратный курс и был уже далеко, а перед Драгомирецким показался на горизонте Тарнополь. Пропеллер обессилено залопотал — мотор выключен,  — и машина, планируя, пошла на посадку.
        Но в нескольких метрах от земли, над самым аэродромом штаарма, пропеллер вдруг загудел снова — пилот включил мотор,  — и машина взлетала высоко в поднебесье.
        Еще минута,  — и она скрылась за Тарнополем на востоке.
        — Он сошел с ума!  — вскричал генерал Корнилов.
        Командующий фронтом стоял у крыльца штаб-квартиры, поджидая аэропланы из секторов боя: наступление развивалось, и дорога была каждая минута.
        Поручик Драгомирецкий словно и впрямь потерял рассудок: он что-то кричал в пространство, грозил небу кулаком, плакал, a потом начинал петь,  — многие пилоты поют в полете. Только пел он нечто несуразное, мешая все известные ему песни: то “Взвейтесь, соколы, орлами”, то “Со святыми упокой”, а то начинал мурлыкать без слов воинственный мотив шуточного марша авиаторов: “По улицам ходила большая крокодила…”
        Аэроплан шел сто шестьдесят километров в час, точно по прямой — норд — норд-ост — на Киев.

7

        По Киеву проходила манифестация “номер два”.
        Сначала эти были только хоры нескольких “просвит”, их встретила верхушка крестьянского союза со своим флагом “Земля и воля” и встала спереди. Сзади пристроилась колонна учащихся средних школ — с транспарантом “Да, здравствует автономная Украина в Федеративной Российской Республике”. На углу Бибиковского бульвара колонну поджидал Богдановский полк — в полном составе шестнадцати рот, с полковым знаменем во главе.
        На тротуарах толпилось немало народу — люди еще не разошлись после первой манифестации. Украинскую колонну встречали по-разному. Одни присоединяли свои голоса к поющим, другие свистели, третьи грозились “надрать хохлам чубы”. Но многие возмутившись наглыми выкриками, из протеста пристраивались к манифестантам.
        Теперь манифестанты двинулась к Думе, все разрастаясь, вбирая в себя отдельных прохожих и многолюдные группы с Лютеранской, Прорезной, Николаевской.
        В демонстрации шли националистические партии и деятели разных, только что созданных национальных учреждений. Они требовали создания национального государства — каково бы оно ни было: пускай буржуазное, пускай и демократичное. В демонстрации были субъекты, которые жаждали на волне национального подъема построить собственную карьеру, добиться власти, получить или умножить материальные блага. Но шли и болеющие невзгодами отчизны романтики ее будущего, которые от нации ничего не требовали, напротив, готовы были все для нее сделать, только не понимали еще, как именно следует им действовать. Шли и простые сердца: они не особенно задумывались о путях нации, но не могли понять, как же это так,  — произошла революция, а свободы для украинцев все-таки нет…
        Словом, разные люди шли в колоннах.
        Отказ Временного правительства признать автономию Украины, его пренебрежительное отношение к “украинству” вообще и не двусмысленное продолжение колониальной политики царского правительства привели сюда не только возмущенных украинцев; в рядах демонстрантов оказалось немало русских поляков, евреев — сынов других народов, но граждан украинской земли. Это были люди, не способные мириться с несправедливостью. Они подпевали “Чого ж наша славна Україна, зажурилася” и несли транспаранты “Автономию Украине!”.
        Но на плакатах и транспарантах этой демонстрации не было ни одного лозунга против тех, кто не давал автономии,  — против Временного правительства. Не было — в день начала наступления на фронте, на четвертом году войны,  — ни слова о войне и о мире. И все лозунги и призывы организаторы демонстрации начертали ни на красных, а на желто-голубых полотнищах. Потому что организатором этой демонстрации были Центральная рада…
        В рядах сводного хора “просвит” шла студентка Марина Драгомирецкая и гимназист Флегонт Босняцкий. Марина в экзальтации говорила Флегонту:
        — Флегонт! Французская революция сорок восьмого года произошла в феврале, и революция в Россия тоже началась и феврале!  — Аналогии всегда волновали Марину, к них она видела некие предзнаменования,  — Баррикадные бои Парижской коммуны начались, кажется, в июне, и мы демонстрируем тоже в июньские дни. Разве вы не чувствуете, что здесь есть что-то символическое?
        Марина была девушка, сумбурная — молодое вино играло в ее голове. Флегонт считал себя более рассудительным — ведь он мужчина.  — и потому критически заметил:
        — Вы забываете, Марина, что Парижская коммуна закончилась Тьером…
        — Ах!  — рассердилась Марина.  — Вы похожи не на будущего студента, а на профессора в отставке! Понятно, что я желаю победы революциям!
        — И буржуазным тоже?  — настороженно переспросил Флегонт. В его беседах с Лией Штерн вопрос о буржуазных и пролетарских революциях уже был поставлен на обсуждение.
        Это замечание взорвало Марину:
        — Фу! Вы и в самом деле невозможны! В конце концов я просто не стану с нами разговаривать!..
        В этом была вся Марина. Ассоциируя и проводя аналогии, она, увы, не умела еще ни сопоставлять, ни отбрасывать ненужное. Ее одинаково волновали “Ще не вмерла Україна” и “Вставай, проклятьем заклейменный”. “Ще не вмерла” — волновала именно этими словами: они как бы воспевали жизнь. А “Интернационал” — призывом “своею собственной рукой”. В этом призыве — сила, твердость, независимость.
        Флегонт был сегодня растерян. Он долго не мог решить, с какой демонстрацией ему идти. Конечно, его место в украинской демонстрации: ведь он поет в хоре “Просвиты” да и… можно идти имеете с Мариной. Однако Лия, тоже его звала: студент Лаврентий Картвелишвили создавал молодежную большевистскую организацию, а Флегонт почтя окончательно решил в нее вступить… В конце концов он пришел к выводу, что может поспеть на обе демонстрации: большевистская предполагала выступить позднее…
        С балкона Думы манифестацию “номер два” приветствовали так же, как и манифестацию “номер один”: никак не сочувствуя украинскому самоопределению, думские заправилы и военное командование с удовлетворением отметили, что в украинской манифестации нет ни выпадов против Временного правительства, ни лозунгов против войны.
        Впрочем, с тротуаров, где столпились преимущественно участники разошедшейся манифестации “номер один”, — навстречу лозунгу “Автономию Украине!” неслись возгласы отнюдь не приветственные:
        — Долой сепаратистов! Долой мазепинцев!
        И в манифестантов полетели комки земли и навоза.
        Корреспонденты тральных газет передали сообщение:
        “Украинцы, как и всегда, продемонстрировали свой сепаратизм, однако лояльных эксцессов во время манифестации зарегистрировано не было. В Киеве все спокойно”.

8

        Третью киевскую демонстрацию организовали большевики, и ядро ее составляли рабочие “Арсенала” и солдаты 3-го авиапарка. Построились так: в одной шеренге рабочие, в следующей — солдаты, потом — снова шеренга рабочих и снова — солдаты. Рабочие шли семьями. Иван Брыль вышел с Меланьей, Тосей и тремя младшими детьми; Максим Колиберда — с Марфой и всеми несовершеннолетними колиберденками.
        Данила и Харитон шли с отрядом рабочей самообороны: возможны были эксцессы, и самооборона двигалась впереди, наготове.
        Во главе колонны пылали знамена арсенальцев — “Пролетарии всех стран, соединяйтесь!” и 3-го авиапарка — “Мир — хижинам, война — дворцам!” Над головами — три транспаранта: “Долой войну!”, “Долой десять министров-капиталистов!”, “Вся власть — Советам рабочих, солдатских и крестьянских депутатов!”
        Иван Брыль и Максим Колиберда тоже были за “власть Советам”, а тем паче за “долой войну”, и за “мир — хижинам”, только — без войны дворцам. Они предпочитали бескровную революцию, однако министров-капиталистов надо было, конечно, гнать, чтоб настала полная свобода рабочему классу и вообще — справедливость на земле.
        На Александровской площади демонстрация соединилась с колонной, поднимавшейся с Подола. Шеренги рабочих и здесь чередовались с шеренгами солдат Воронежской дружины и матросов Днепровской флотилии. Немного погодя присоединилась колонна Центрального района, рабочие Южно-русского металлургического завода и Демиевского снарядного, рабочие военных мастерских и солдаты Конного запаса. Эти колонны тоже несли плакаты с большевистскими лозунгами.
        Перед Думской площадью большевистская демонстрация несколько задержалась: по Крещатику как раз проходила, украинская демонстрация — и надо было разминуться.
        Два потока остановились друг против друга, руководство разбиралось, кому идти направо, кому — налево, а люди в рядах переговаривались и перекликались: встретилось немало знакомых, даже члены одной семьи — братья и сестры, дети и родители.
        Иванов хмуро сказал стоявшему рядом Боженко:
        — Мы — остолопы… Нет!  — тут же рассердился он на себя.  — Мы — преступники!
        — Ты что — сдурел?  — удивился Боженко.
        — Да, сдурели мы все! На кой мы затеяли отдельную демонстрацию? Кому его нужно? Реакции и контрреволюции, чтобы распылить силы трудящихся! Надо было идти вместе!
        — Фью!  — еще больше удивился Боженко.  — Да ведь эту демонстрацию возглавляет Центральная рада!
        — Центральная рада примостилась во главе, а кто идет сзади! И в первой демонстрации кто шел?
        — Так первую же вели меньшевики!
        — А за ними кто? Разве не народ?
        — Да, народ…  — согласился Боженко.  — И чего ты ко мне привязался? Так решил комитет — оторваться от эсеров и меньшевиков…
        — Оторваться от эсеров и меньшевиков, а не от народа!  — почти закричал Иванов.
        Его поддержал Саша Горовиц:
        — Это верно: надо было идти одной демонстрацией, объединившись вокруг Советов…
        — Так ведь Советы же — меньшевистские!  — недоумевал Боженко.
        Тогда вставил слово и Смирнов:
        — Для того и надо объединиться вокруг Советов, чтоб оторвать их от меньшевиков и эсеров.
        Затонский тоже бросил угрюмо:
        — Вы же видите, их становится больше и больше,  — он кивнул на украинскую колонну, уже двинувшуюся вдоль тротуара.  — На прошлой демонстрации их было куда меньше: число сторонников Центральной рады растет…
        Теперь возмутился и Боженко:
        — Что ты мелешь? Что путаешь? А за нами разве не народ? За нами пролетариат!  — Он указал на колонну арсенальцев, машиностроителей, портных, табачников, кожевников.
        В это время по рукам пошли экстренные выпуски газет, мальчишки-газетчики бойко торговали, ловко шныряли меж демонстрантами.
        Киевский телеграф принял из Харькова, Екатеринослава и Донецкого бассейна утренние известия.
        С Донбасса сообщали: рабочие Луганска, Бахмута, Юзовки, Краматорска, шахтеры района Ясиноватой, Щербиновки, Никитовки вышли на демонстрации под большевистскими лозунгами “Долой войну!” и “Вся власть — Советам!”.
        Из Харькова тоже: более ста тысяч рабочих харьковских заводов и солдаты гарнизона по призыву большевиков собрались на митинг на ипподроме и требуют “власть — Советам” и “долой войну”.
        Из Екатеринослава: по всем предприятиям поддержаны большевистские резолюции — “Долой войну!” и “Власть — Советам!”.
        Боженко стукнул Иванова кулаком по спине:
        — Видишь! А ты — говорил!..

9

        В это погожее июньское воскресенье никто в Киеве не сидел дома: жаркое солнце стояло над Днепром, из-за реки дул легкий ветерок, солнцем и водой пахла зелень в парках на днепровских кручах. Да и новости, так волновавшие всех, можно было узнать лишь на улице, среди народа.
        И, пожалуй, только семья Драгомирецких собрались в это воскресенье дома. В полном составе семье Драгомирецких не случалось собраться давно — с самого начала войны. Ростислав и Александр воевали, Марина постоянно носилась черт знает где, а сам Гервасий Аникеевич с утра до ночи пропадал в Александровской больнице.
        Но сегодня после демонстрации — неожиданно — все Драгомирецкие собрались у домашнего очага: Гервасий Аникеевич, Марина, Ростислав, Александр.
        Дети мрачно сидели по углам. Отец бегал по комнате, хватался за голову, ерошил волосы, комкал бороду и вздымал руки к небу, призывая господа бога в свидетели.
        — Господи боже мой!  — восклицал он.  — Будь нам судьею!
        Случилась страшная вещь: Ростислав, офицер славной русской армии, доблестный защитник родины, кавалер Анны, Станислава и Георгия, патриот,  — бежал с фронта! Дезертир!
        И как дезертировал! Не выполнил боевого приказа. Хуже — поступил вопреки полученному приказу. Еще хуже — увел боевую машину, посадил не на аэродроме, а на поле возле Корчеватого, бросил и — здравствуйте, наше вам!  — явился домой, смеясь и плача.
        Явился, плюхнулся в старинное — мамино, в которое после смерти мамы никто не садился,  — кресло в углу и так и сидит словно истукан: слезы текут по грязному лицу, оставляя рыжие полосы на щеках, глаза горят безумным огнем, а в ответ на все обращенные к нему слова он только бормочет, стуча зубами:
        — Сухомлиновы, Мясоедовы, Распутины! Продали, сволочи, Россию!..
        Кто — продал? Кто — купил?
        Гервасий Аникеевич метался по столовой — от стола к буфету, от буфета к горке с фарфором, от горки к граммофону в углу, спотыкаясь о ковры, опрокидывал стулья, рассыпал всюду пепел, вздымал руки, возводил глаза к небу, потрясал кулаками над головой и вопил:
        — Отчизна! Родина! Государство!
        Потом остановился под большим женским портретом на стене — женщина смотрела, ласково и чуть грустно, это была покойная госпожа Драгомирецкая, его жена, мать Ростислава,  — и закричал:
        — Проклинаю!
        Был бы и квартире телефон, он тут же позвонил бы в штаб военного округа и вызвал патруль, чтобы его родного сына-изменника арестовали.
        Впрочем, он все же сбегал к соседям и позвонил в штаб: вызвал сына Алексашу — спасать родного брата.
        Поручик Драгомирецкий Александр прикатил на штабном “сестровозе”, и вот он тоже здесь: перепуганный, бледный, и глаза блестят, как у загнанного зверя,  — не влажным блеском от кокаина, а натуральным горячим огнем: что теперь будет, ведь ответственность за брата падет и на него?
        — Ты — мерзавец!  — только я сказал он Ростиславу.  — Я обязан вызвать тебя на дуэль!
        В эту минуту пришла Марина; демонстрация окончилась и она, возбужденная, прибежала домой.
        — Доченька!  — встретил ее Гервасий Аникеевич и патетически заключив в отцовские объятия.  — Пожалей своего отца: у него сын — Мясоедов, Сухомлинов, Распутин…
        Вторжение женского начала в эту мужскую трагедию было столь трогательно, что старый доктор всхлипнул. Благородное возмущение и священный гнев бушевали в его сердце, когда он рассказывал дочери о горе, свалившемся на семью. К тому же было жаль себя: вырастил, вывел в люди, и вот…
        А главное — абсолютно безвыходное положение: офицер Ростислав Драгомирецкий — хоть и государственный преступник, но ведь все-таки — сын… Доктор Драгомирецкий хотя и не одобрял Временного правительства, однако измену родине тоже одобрить не мог! Гервасий Аникеевич, конечно, был против этой идиотской, преступной войны, но не мог же он, убежденный патриот, быть пораженцем!
        — Что же делать?  — кричал Гервасий Аникеевич, останавливаясь перед Ростиславом и потрясая кулаками,  — что мы будем теперь делать? Я тебя спрашиваю, негодяй?!
        Ростислав сказал тихо и угрюмо,  — и это были, собственно, первые разумные слова, которые он произнес:
        — Александр… дай мне твой браунинг… я свой потерял там… на позициях…
        — На что тебе этот идиотский браунинг?  — простонал старый отец.
        — Выхода нет…  — так же угрюмо промолвил Ростислав.
        Марина кинулась к нему и обняла:
        — Ростик! Милый… Бедный! Что ты!
        Ростислав отстранил сестру, в глазах у него блеснула слеза.
        — Не надо, Маринка… Оставь меня… Я — дрянь. Меня не надо жалеть.
        Но сестра прижималась к нему, обливая слезами его заплаканное, в грязных потеках лицо.
        Александр прорычал из своего угла:
        — Убирайся, Маринка! Прекрати бабские истерики! Ему больше ничего не остается…
        Тогда Марина и в самом деле впала в истерику. Она вскочила, и стала перед младшим братом:
        — Каин! Недаром весь город тебя знает как черносотенца! Ты готов даже родного брата, толкнуть и могилу! Делай же свое черное дело, палач! Дай ему скорей свой кровавый пистолет. Ну! Чего ж ты сидишь? Отдай ему свой браунинг с монограммой от проститутки Матильды!
        — Дура! Не твое дело — Матильда!
        — Нет!  — рыдала Марина.  — Давай сейчас же!  — Она вцепилась в брата и дергала кобуру с пистолетом.
        — Пусти!  — вырывался Александр.  — Идиотка! Задрипанная украёнка! Гапка неотесанная!
        — Дети!  — взывал Гервасий Аникеевич.  — Перестаньте! Такое горе, а вы…
        Александру наконец удалось вырваться из рук Марины. Он отошел в другой угол и загородился стулом.
        — Не дам я ему своего пистолета. Не хватало еще, чтоб он застрелился из моего пистолета, зарегистрированного в штабе,  — мне же и отвечать!
        — Подлец!  — кричала Марина.  — Тогда стреляй сам. Убей родного брата собственной рукой! С тебя станется!
        — Пускай вешается или бросается из окна!  — кричал Александр.  — А моего пистолета я ему не дам!
        — Остолоп! Оболтус!  — вышел из себя отец.  — Я своими руками выброшу тебя с балкона!  — Он снова остановился перед портретом.
        — Мать! Погляди, что за детей ты породила! Прокляни их на том свете!  — Он схватился за голову, упал на стул и ударился головой о стол.  — Нет, нет! Это все я, это я воспитал таких обормотов из тех славных мальчиков, которых ты мне оставила! Прокляни меня! Будь я проклят! Дети, кляните, кляните меня — это я, ваш отец, негодяй!
        — Отец!  — тихо сказал Ростислав.  — Не надо. Я один виноват. Я и буду отвечать.
        Он поднялся. Он хотел идти. А куда, он не знал.
        Марина снова кинулась к нему и повисла у него на шее:
        — Ты никуда не пойдешь! Мы тебя, спрячем!.. Отец! Прикажи Александру одно: пусть никому не говорит, что Ростислав здесь. Больше ничего нам от этого кретина не надо!
        — Сама — дрянь!
        Но тут уже Гервасий Аникеевич взбеленился:
        — Молчать! Я приказываю! Я — отец! Иди вон и — ни слова, слышишь, нигде ни слова о Ростиславе.
        И тут же снова схватился за голову и застонал:
        — Что же делать? Хоть бы остальные дети были как дети! А то ты — тоже! Ты — тоже!  — закричал он теперь на дочь.  — Ты тоже до добра не доведешь с твоим идиотским украинством! Ты тоже становишься на путь измены родине!
        Марина дерзко огрызнулась:
        — А что ж — лучше быть такой, как твои сыновья? Как ата размазня,  — она кивнула на Ростислава.  — Раз в жизни поступил как мужчина, а теперь не знает куда деваться! Или — как этот архаровец, готовый потопить в крови родной народ, и даже мать свою,  — я уверена, если б мама была жива, убил бы ее за то, что пела над его колыбелью украинские песни!
        Марину трясла настоящая истерика:
        — Все вы — выродки! Черносотенцы! Контрреволюционеры!..
        Старый лекарь Гервасий Аникеевич Драгомирецкий склонил голову на руки и тихо заплакал. Слезы капали из его глаз прямо на скатерть, плюшевую, с шелковой сеткой, которую вышивала собственными руками покойная госпожа Драгомирецкая… Что же делать? Как быть? Как вообще жить дальше на свете? Трое детей у него, и все вышли такими разными. А он сам — сам он тоже… разный. Положа руку на сердце: Ростислав ведь, по существу, поступил, пожалуй, достойно. Но прав и Александр: офицер обязал выполнить приказ и отдать жизнь за отечество. Однако верно говорит и Марина: все то, что как будто правильно, на деле — бесчеловечно. Какая проклятая жизнь!.. Революция, контрреволюции, патриотизм, интернационализм! Украинская нация, русская великодержавность, матушка Россия, ненька Украина! Партии, программы да еще классовая борьба! Господи боже мой! Классовой борьбы, уж извините, он не допустит! Однако что же теперь делать? И что будет дальше? В России — двоевластие, на Украине — безвластие, а в семье Драгомирецких — полный бедлам! Дайте же наконец Гервасию Аникеевичу покой: ведь он только врач, слышите — врач, его дело
лечить людей и вырывать их из когтей преждевременной смерти!
        — Отец — сурово сказала Марина.  — Где твой старый пиджак и синие брюки? Опять ты их куда-то запроторил! Сколько раз я тебе говорила, чтоб ты не разбрасывал свои штаны, а вешал все в гардероб! Пускай Ростислав поскорей переоденется и исчезает: не один город на свете — Киев.
        Марина остановилась перед младшим братом;
        — Только чтоб этот паршивец не знал, куда скроется Ростислав! Слышишь, отец? Он способен донести на родного брата и затянуть у него петлю на шее!..
        Доктор Драгомирецкий снова схватился за голову:
        — Марина! Опомнись! Что за слова… “Паршивец”!.. Ты же окончила гимназию! И что ты предлагаешь? А родина? А присяга? А комендантские патрули, шныряющие по городу и вылавливающие дезертиров?..

10

        Большевистская демонстрация вышла тем временем на Думскую площадь.
        Группа юнкеров бросилась к транспарантам “Долой войну!” и “Власть — Советам!”, чтобы изорвать их. Свист, крики, улюлюканье неслись с тротуаров. В рядах демонстрантов послышался голос, усиленный мегафоном:
        — Спокойно, товарищи! Не отвечать на провокацию! Авиапарковцы и арсенальцы — вперед!
        Это распоряжался Иванов. Так договорились загодя: если будет грозить нападение, солдаты авиапарка и арсенальцы выходят в голову колонны, тесно берутся под руки и сдерживают натиск толпы.
        Теперь транспаранты “Долой войну!” и “Власть — Советам!” оказались в центре демонстрации, за плотными шеренгами солдат и рабочих.
        — Вы верите, что буржуазную революцию можно превратить в социалистическую мирным путем?  — спросил Иванов у Евгении Бош.
        — Нет, я думаю, что надо брать оружие, в руки и крепко его держать…
        В это время с Малой Житомирской, оглушительно треща, вылетел мотоциклет и помчался через площадь к Институтской. Это спешил на Банковую, в штаб курьер-искровик[36 - Солдат, обслуживающий “искровой телеграф”, то есть радиосвязь.] с лентами очередных телеграфных сообщений. Но колонны демонстрантов преградила ему путь, и мотоциклист остановился, взволнованный и возбужденный. Телеграфные сведения, которые он держал в руке, жгли ему сердце.
        Приподнявшись на педалях мотоциклета, он бросил в колонну демонстрантов, в толпу на тротуаре:
        — Армия прорыва под Калушем разбита!.. Погибло шестьдесят тысяч!..
        В колоннах и в толпе разделись вопли, плач, причитания: новость мигом облетела площадь — еще шестьдесят тысяч смертей! Отцы, братья, мужья, сыны…
        Иванов запел:
        Вы жертвою пали в борьбе роковой…

        Товарищи подхватили:
        Любви беззаветной к народу…

        И тогда запела вся масса демонстрантов:
        Вы отдели все, что могли, за него,
        За жизнь его, честь и свободу…

        Люди на тротуарах снимали шапки, склоняли головы, присоединили и свои голоса к мелодии похоронного марша.
        И люди плакали.
        А большевистская демонстрация шла вперед.
        “Долой войну! Не надо войны! Да будет мир в мире!”
        Но мир не приходит сам, его еще надо завоевать.
        А завоевать его можно только тогда, когда власть и стране возьмут и свои руки сами трудящиеся.
        И во главе должен стать организатор — партия.
        Нет такой партии, которая решилась бы сейчас — во время войны и разрухи — взять власть и повести за собою весь народ,  — так говорят большевики и эсеры. Нет, есть такая партия!  — сказал большевик Ленин несколько дней назад на Всероссийском съезде Советов: это — партия большевиков!..
        И большевики шли в первых шеренгах демонстрации и пели:
        Падет произвол, и восстанет народ,
        Великий, могучий, свободный…
        Мелодия траурного марша — минорна, но в словах песни — высочайший мажор: призыв к борьбе, вера в народ и уверенность в победе.
        А впереди развевались два красных знамени:
        “Пролетарии всех стран, соединяйтесь!” и “Мир — хижинам, война — дворцам!”

        Июль (перевод А.Островского)
        

        

        

        СЕРЬЕЗНЫЙ РАЗГОВОР

1

        
        ни сидели — трое против троих — и договориться им надо было во что бы то ни стало. Россию представляли: Керенский — военный министр Временного правительства, лидер партии русских эсеров, великоросс из Пензы; Терещенко — министр финансов и иностранных дел, лидер партии русских кадетов, украинец из-под Лохвицы; Церетели — министр внутренних дел, лидер русских меньшевиков, грузин из Кутаиси. Украину представляли Грушевский, Винниченко, Петлюра.
        Ночь только начиналась — недавно пробило двенадцать, и в широко раскрытые окна щедро вливались вечерние ароматы киевских парков: одуряюще пахла маттиола, за сердце брали церковные благовония левкоев, белый табак дурманил сладко и снотворно.
        В зале были пригашены огни: верхний свет — хрустальные люстры — выключен; тяжелые, старинной бронзы, под китайскими колпачками, настенные бра горели через одно; абажуры на высоких торшерах направляли яркий свет только на пол — на мозаичный, шестнадцати сортов дерева, паркет.
        Сиреневый зал поражал пышностью и богатством.
        Таких залов во дворце было двадцать два — всех цветов радуги и всех стилей — от ренессанса до модерна. Залы шли анфиладой — раскрытые двери позволяли видеть их все насквозь. Но сегодня двери были плотно закрыты.
        Дворец принадлежал Терещенко. В Киеве Терещенко имел еще три дворца: интимный, музейный и деловой, а этот именовался “фамильным”. “Фамилия” Терещенко брала свое начало от старшины лохвицкого полка Терешка, только и имевшего за душой, что жупан да саблю; зато потомок его, нынешний министр Временного правительства, владел многими сахарными заводами на Украине и подавал сахар к чаю немцам, французам и англичанам. Говорили, что Терещенки могут купить всю Украину и еще останется на “сороковку”, чтоб распить магарыч.
        Они сидели сейчас — трое и трое — главари, по сути дела, одного лагеря, однако конфликт между ними неожиданно зашел слишком далеко: Временное правительство не давало согласия на создание украинской армии, а Центральная рада самочинно ее формировала; Временное правительство категорически возражало против автономии Украины, а Центральная рада самовольно ее провозгласила.
        Впрочем, Грушевский, Винниченко и Петлюра в этот момент были исполнены сознания своего превосходства — перевес безусловно был на их стороне. Наступление Керенского провалилось: шестьдесят тысяч погибло, двести пятьдесят тысяч солдат попало в плен.
        — Нельзя ли закрыть окна?  — попросил Церетели,  — Беседа предстоит сугубо конфиденциальная.
        Терещенко нажал грушку у торшера — бесшумно, на мягких лосевых подошвах вошел фрачный лакей с осанкой дипломата, закрыл окна, опустил тяжелые парчовые шторы и щелкнул выключателем. В тот же миг вверху чуть слышно загудело и по залу зашелестел ветерок; вентиляторы колыхнули абажуры торшеров. Но воздух был жаркий; и струи его напоминали дыхание сирокко.
        Договориться с Временным правительством необходимо было и Центральной раде: в городе становилось неспокойно — возросли продовольственные трудности, по любому поводу вспыхивали забастовки.
        Керенский сунул палец за взмокший воротничок.
        — Товарищ Петлюра!  — произнес Керенский и встал.  — Украинизированных войск и Виннице, Жмеринке и Проскурове стоит пятьдесят тысяч. Их необходимо бросить на участок Збраж — Склат. Надо создать заслон против наступления австро-немцев! Этого требует генерал Корнилов, командующий армией прорыва, этого требует генерал Брусилов, главковерх. Этого требую, наконец, я — военный министр.
        Петлюра тоже встал. Не потому, что для него — генерального секретаря по военным делам автономной Украины — военный министр всероссийского правительства был лицом начальствующим: автономия не была принята, и Керенский его полномочий вообще пока не признал; а тому же оба военных министра не имели никаких воинских чинов, будучи заурядными “земгусарами”. Петлюра встал, зная, что стоя выглядит импозантнее и что таким образом ему легче сохранять престиж.
        Петлюра сунул большой палец правой руки за борт френча и с апломбом ответил:
        — Господи министр! Украинское войско должно стоять на подступах к украинской столице. В настоящий момент первая его задача — охранять страну от орды бегущих с фронта разгромленных армий.
        Это был вызов.
        Керенский тоже сунул руку за борт френча.
        Они стояли друг против друга — оба сухопарые, оба слегка сутулые, оба совершенно одинаково одетые, точно пара близнецов у небогатых родителей: желтые краги, широченные бриджи, белые воротнички и красные галстуки. Только один — Керенский — был рыжеват и стрижен ежиком, второй — Петлюра — рус и причесан на пробор. Но поза обоих — правая рука за бортом френча, голова гордо откинута назад — как бы стирала это небольшое различие во внешности. Сейчас они были похожи как две капли воды.
        — Вы проповедуете раскол перед лицом государственной опасности!  — прошипел Керенский.  — Это преступление против свободы и революции!
        — Это — гарантия существования Центральной рады, то есть я хотел сказать: защита интересов нации!  — прошипел и Петлюра.
        — Господа!  — прервал их стонущий голос Грушевского.  — Я заклинаю вас! Трое суток мы пререкаемся, ни спим, не пьем, не едим! Нам надо наконец договорится! Ведь возможен же компромисс…
        Хозяин, Терещенко, поправил пенсне, провел ладонью по чисто выбритым щекам, и Грушевский так и кинулся к нему в надежде услышать слова, которые разрядят напряженную атмосферу. Но элегантный хозяин только бросил лакею:
        — Содовую, лед, лимоны, коньяк!
        Украинскому сахарному магнату Терещенко весь этот конфликт между Временным правительством и Центральной радой был просто непонятен. Он считал — и так оно, собственно, и было,  — что у Временного правительства и у Центральной рады интересы абсолютно одни: надо создать республику — такую, как, скажем, во Франции или, на худой конец, в Соединенных Штатах Америки. Где еще, как не во Франции или Соединенных Штатах Америки, такой простор для инициативы и такие возможности для триумфального шествия капитала?.. Что же касается личных интересов господина Терещенко, то все они сосредоточивались на родной Украине, в украинской промышленности: кто же, как не он — элита украинский буржуазии? Он искренне считал, что свою “Историю Украины” профессор Грушевский написал если не о нем самом и его роде, то для него и для его рода. Поэтому к Грушевскому он всегда относился с глубоким уважением. И все эти свары между Центральной радой и Временным правительством были ему неприятны, как всегда неприятны нелады в семье и раздоры среди родных.
        А вообще Терещенко пребывал сейчас в отличном настроении. За три дня, прошедшие в непрерывных и пока безрезультатных переговорах, он — один из всех — успел-таки обстряпать важное дельце. Он созвал киевских финансистов и промышленников и, пользуясь своим непререкаемым авторитетом не столько министра, сколько самого богатого человека на Украине, добился решения: на требования повысить заработную плату, на введение явочным порядком восьмичасового рабочего дня, на попытки осуществить рабочий контроль над предприятиями — отмечать локаутом!.. Локаут объявили уже Демиевский рафинадный завод, заводы Орловского, Лева и Черноярова, обмундировочные мастерские Шульмана. За ними пойдут и другие — покрупнее…
        Вместо Терещенко заговорил Церетели:
        — Товарищ Винниченко, как коллега по партии обращаюсь к вам…
        Винниченко пожал плечами:
        — Петлюра тоже социал-демократ…
        — Но ведь вы, господин Винниченко,  — чуть не крикнул Керенский,  — глава правительства, премьер-министр.
        Винниченко встал и картинно поклонился:
        — Благодарю. Эта мы услышали впервые. Итак, правительство наше признано и автономия Украины принята?
        Сказав это, Винниченко с достоинством сел. Он был доволен собой. Пожалуй, не так уж плохо начинал он карьеру главы правительства, то есть первого дипломата.

2

        Впрочем, дипломатическая карьера Винниченко началась несколько раньше и тоже, как он считал, неплохо.
        Дипломатическая миссия, с которой посылал его Грушевский к Временному правительству, потерпели неудачу: Керенский сказал “нет!” — и автономию Украины пришлось провозгласить самочинно. Тогда на следующий день после обнародования “универсала” Винниченко, будучи уже главою правительства, отправил новую дипломатическую миссию, но не к Временному правительству, а к… мистеру Рутту, главе дипломатической миссии Соединенных Штатов Америки в Петрограде.
        Бывший государственный секретарь США, сенатор Рутт, как только США вступили в войну, прибыл в революционную Россию для помощи послу США Фрэнсису и с двумя специальными заданиями. Во-первых, он привез из американских банков авизо на заем в сто миллионов долларов — в счет пяти миллиардов обещанных России правительством США под аренду железных дорог на Украине и в Сибири. Во-вторых, он должен был добиться, чтоб Россия — в благодарность за “помощь” — немедленно возобновила военные действия на фронтах…
        Винниченко дал своей миссии даже два задания. Во-первых, узнать у мистера Рутта, нет ли наконец ответа от президента Вильсона на обращение, направленное ему еще в марте “Товариществом украинских прогрессистов”? Во-вторых, прощупать, не удастся ли из упомянутых ста миллионом урвать малую толику и для Центральной рады?
        Миссию Генерального секретариата приняли: сам сенатор Рутт, генерал Хью Скотт, адмирал Джемс Глекнон и полковник Риггс, военный атташе США в Петрограде.
        Приём был самый любезный. Пили сода-виски, курили настоящие сигары — два доллара за штуку. Американцы оказались компанейскими ребятами и охотно поделились своими планами на ближайшее будущее. Сенатор Рутт, обремененный дипломатическими обязанностями должен был остаться и Петрограде. Генерал Скотт, движимый туристским любопытством, собирался посетить Москву, чтоб осмотреть ее “сорок сороков”, а заодно проинспектировать московские военные заводы. Адмирала Глекнона влекла, понятно, морская стихия, и он намеревался осуществить небольшой вояж к берегам Черного моря. Узнав, что Одесса находится на Украине, любознательный адмирал полюбопытствовал — хороши ли одесские девицы, высока ли марка шустовского коньяка и какой цифрой выражается тоннаж Черноморского флота — военного в Севастополе и торгового в Одессе? Он горячо пообещал на обратном пути с прогулки по Черноморскому побережью непременно завернуть а Киев, чтобы осмотреть знаменитые фрески Софийского собора, лаврские пещеры со святыми мощами и украинизированные полки Центральной рады, хоть они и сухопутные. Против того, чтобы немедленно
украинизировать весь Черноморский флот, обходительный адмирал Глекнон не имел никаких возражений… Полковник Риггс, в свою очередь, информировал, что с изучения прибалтийских земель, которому он посвятил годы войны он, с недавних пор, как раз переключился на тщательное ознакомление с историей и территорией Украины, так как вот-вот ожидает перевода на решающий, Юго-Западный фронт. Риггс ничуть не возражал против того, чтобы этот фронт вообще переименовать в “Украинский”, ежели он проходит по украинской территории и ежели это имеет значение для истории Украины Он тоже пообещал посетить Киев, а быть может, даже и поселиться в нем.
        Что касается петиции президенту Вильсону, то украинских дипломатов заверили, что президент не замедлит с ответом и, вне всякого сомнения, поддержит скромные притязания возрождающейся нации. О займе же сказали так: из запроектированных пяти миллиардов на Украину, разумеется, придется известная часть, однако из авизованных ста миллионов, к сожалению, ни цента урвать не удастся, ибо все эти денежки переданы Керенскому на генеральное наступлении по всему фронту.
        — Воюйте! Воюйте!  — сказал в заключение беседы сенатор,  — В этом ваш лучший бизнес! Независимость Украины будет дивидендом вашего участия в войне. Пожалуйста, национализируйте, украинизируйте, даже и социализируйте армию на ваших фронтах — только бы она поднялась из окопов и пошла в наступление! Тогда протекторат, то есть, я хотел сказать, покровительство США полностью вам гарантировано. Будете здоровы, мистеры самостийники! Гуд бай!..
        И вот сорок украинизированных батальонов Центральной рады брошены в армию прорыва. Правда, ни один не вернулся с победой: часть погибла, остальные оказались в плену. Но гибель, плен — это же совершенно закономерно во время войны!.. Во всяком случае, президенту Вильсону теперь известно: Центральная рада жизнью своих воинов оплачивает желанную самостийность!..
        — Ну как, Михайло Сергеевич?  — шепнул Винниченко Грушевскому, усаживаясь после стычки с Керенским.  — Здорово и его, сукиного сына, подсек, а?
        Грушевский застонал.
        — Вы — монстр, Владимир Кириллович! Ваша грубая выходка может только все испортить

3

        Грушевский не разделял самонадеянности своего заместители. При всей антипатии к России и горячем желании скорейшего отделении Украины профессор не считал момент подходящим для разрыва с Временным правительством.
        Во-первых, в вопросах земли и промышленности это правительство не склонно к максималистским крайностям.
        Во-вторых, автономии Украины и удовлетворения всех национальных признаний украинского народа требовали и изуверы-большевики. Настаивать на немедленном оформлении украинкой государственности означало бы — фактически — лить воду на мельницу петроградских большевиков в их борьбе против Временного правительства!
        Нет, нет! Нельзя сейчас рвать с благонамеренным, осмотрительным Временным правительством! Временное правительство в настоящий момент мобилизует против большевистской агрессии все благомыслящие силы. Да и в составе правительства все больший вес приобретают украинские элементы.
        Вот — пан Терещенко, лицо высокочтимое в украинской финансово-экономической жизни: сахар, белое золото Украины, это вам не грушка-дуля! А какой он любитель родной старины: в музейном дворце на углу Тимофеевской он собрал более тысячи полотен Левицкого, Боровиковского, Шевченко, Жемчужникова, Штернберга, Репина, Федотова и Врубеля. Даже собрание картин во дворце Ханенко в сравнении о этим — ничто!..
        Правда, признать украинскую автономию и украинскую армию Временное правительство сейчас не желает. Но разве они категорически отказывают в признании? Ничего подобного! Только предлагают подождать до Учредительного собрания. Что же в этом, скажите на милость, плохого? Ведь каждому дураку ясно, что Учредительное собрание, где большевики будут в явном меньшестве, никогда не одобрит раздачи земли без выкупа или национализации промышленности.
        Михаил Сергеевич всей душой за Учредительное собрание! И, будьте уверены, Центральная рада уж постарается, чтобы украинское Учредительное собрание одобрило не куцую автономию, а полную самостийность Украины!
        Пускай уж украинизированные части идут на фронт. Ну хоть не все пятьдесят тысяч, а, скажем, двадцать пять, тридцать — можно же поторговаться…
        То, что едва ли не тридцать украинизированных батальонов попало в плен, мало тревожило господина Грушевского. Напротив если хотите, это даже радовало его. Ведь с митрополитом Шептицким договорено точно: всех пленных украинцев австрийцы и немцы собирают отныне в специальных лагерях и из них формируется украинская национальная армия: “синежупапники” — в Германии и “серожупанники” — а Австрии.
        Это будет со временем недурной аргумент в переговорах с тем же Временным правительством. С провалом наступления “соборная” Украина, выходит, не теряла армии, a как раз приобретала ее.
        Митрополит все же сумел проехать к себе в Галицию и сейчас, когда австро-германские армии хлынули в прорыв, оказался по ту сторону фронта — под эгидой Габсбургов и Гогенцоллернов: обещание он выполнит, может быть спокойны…
        И Грушевский, считая, что наступил момент решительного вмешательства, обратился непосредственно к хозяину дома:
        — Глубокоуважаемый Михаил Иванович! Мы с вами — люди одной крови, оба киевские аборигены. Если экстремисты в наших правительствах,  — он повел глазами на Петлюру и Винниченко, на Керенского и Церетели,  — не могут сойти со своих платформ, то мы с вами, я верю, найдем почву для соглашения…
        В это время лакей с осанкой дипломата вкатил столик с напитками. Хозяин окинул взглядом поданное:
        — Простите, высокочтимый профессор, я внимательно вас выслушал, и сейчас мы с вами отведаем моей запеканки и моего спотыкача. Вот это, скажу я вам, платформа так платформа! Ни один запорожец не одолел, бы и кварты! А мы — с лимончиком и сифончиком: после трехдневных споров это будет симпомпончик!
        Он захохотал.
        Тогда Петлюра положил на стол бумагу:
        — Вот, господа. Это — последняя редакция-минимум наших требований. Если Временное правительство согласно удовлетворить их, я немедленно отдаю приказ, и через полчаса пятьдесят тысяч украинских воинов выступят, чтоб своей геройской грудью встретите шваба!..
        Он снова сунул палец за борт френча и остался стоять, чувствуя себя в этой позе уверенно и неуязвимо — выше всех.

4

        Петлюра был доволен. Осуществлялась мечта всей его жизни: он решает дела государственной важности, перед ним заискивают большие люди, от него зависит — “быть или не быть”! Он — генерал.
        Что же касается поражения на фронте, то на это у Петлюры был свой оригинальный взгляд, обнаруживавший в нем недостатки стратега. Он полагал, что нынешнее поражение на фронте по существу является победой. Наступление Керенского здесь, на востоке, оттянуло на себя немецкие силы с Западного фронта, и США, которые только что начали на западе свое первое наступление с еще не обстрелянной в боях армией, смогут легко добиться победы. Следовательно, роль батальонов Центрально