Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.



Сохранить .
Засада. Спецназ 1941 года Сергей Алексеевич Пивень
        Война. Штрафбат. Они сражались за Родину
        НОВЫЙ военный боевик от автора бестселлера «В награду — расстрел». Сталинский спецназ против эсэсовцев, абвера и гестапо. Первые спецоперации в тылу врага летом 1941 года. По силам ли одной разведывательно-диверсионной группе сорвать карательную операцию «Тевтонский огонь»? Как найти и разгромить секретный аэродром «стервятников» Геринга? Удастся ли нашим диверсантам заманить в засаду группенфюрера СС?

        Сергей Пивень
        Засада. Спецназ 1941 года

        Часть I. Портрет геринга

        Давление границ и тесность пространства тяготеют над задыхающейся в тисках Внутренней Европой.
    К. Хаусхофер. Границы в их географическом и политическом значении. (1927)

        1

        Молодой олень выскочил на поляну, повертел головой, решая, куда теперь бежать, услышал слева от себя звук охотничьих рожков и бросился в противоположную сторону. Охотникам только это и было нужно. Они гнали оленя к густым зарослям дикого шиповника, где в засаде притаился человек.
        Тот был уже наготове, подняв свое именное ружье, прицелившись в место, куда, по его предположениям, должен был выскочить зверь. Звук рожков и грохот трещоток нарастали, стремительно приближаясь. Впереди послышался треск ломаемого кустарника, через мгновение олень выскочил из зарослей и остановился, чтобы немного передохнуть. До зверя было метров пятнадцать, и человек отчетливо слышал глухой хрип животного, видел свисающую с влажных широких губ белую пену. Момент для выстрела был самый подходящий. Человек, стараясь не шелохнуться, чтобы не спугнуть зверя, прицелился тому в голову, а затем плавно нажал на спусковой крючок. Олень дернулся, видимо, попытавшись рвануть обратно в чащу, но не смог — пуля, пущенная умелой и опытной рукой, пробив череп, проникла в мозг,  — и всей своей массой лесной зверь рухнул на землю.
        Человек выбрался из зарослей дикого шиповника, где ему пришлось сидеть в засаде около часа, и неспешно направился к своей мертвой добыче. Грузный, одетый в прусский охотничий костюм зеленого цвета, с тирольской егерской шляпой на голове, в козырек которой было воткнуто красивое цветное перо фазана, человек своим внешним видом больше походил на неуклюжего медведя, одетого в человеческую одежду. Внешность часто бывает обманчива, в чем могли убедиться многие из врагов этого человека, которых он безжалостно убирал со своего пути, спокойно отправляя их в лагеря смерти, где все они сгинули, проклиная себя за то, что совершили самую главную ошибку своей жизни, недооценив этого неуклюжего и, как им представлялось, далеко не умного выскочки. Несмотря на свой смешной вид, этот человек был одним из самых опасных людей Европы.
        Подойдя ближе, человек стал любоваться распростертым на земле лесным красавцем. Олень был молод, значит, сегодня предстоит отведать вкусное и мягкое мясо. Человек, забросив ружье за плечо, от удовольствия потер ладоши, предвкушая сытный и знатный ужин.
        Звуки рожков и трещоток звучали уже совсем близко, а вскоре показались и сами загонщики. Несколько мужчин, одетых так же, как и удачливый охотник, стремительно приближались.
        — Отличный выстрел, господин рейхсмаршал!.. Браво!..  — Вышедший из чащи седовласый мужчина подошел к Герингу, продолжавшему любоваться убитым оленем.  — Прямо в голову!.. Выстрел снайпера!..
        Второй человек в иерархии фашистской Германии, рейхсмаршал Герман Геринг слегка улыбнулся, а потом, посмотрев на седовласого господина, с легкой иронией ответил:
        — Ты прав, Олаф. Как видишь, прицел у меня со временем не сбился.
        Тот, кого Геринг назвал Олафом, слегка наклонился к уху рейхсмаршала и, чтобы не смогли услышать остальные, тихо произнес:
        — Да, Герман, прямо как тогда, в шестнадцатом году, когда ты сбивал самолеты Антанты над Францией. Здорово ты их тогда спускал с небес на землю…
        Оба громко рассмеялись, поняв друг друга.
        Тем временем один из загонщиков отделился от остальных и подошел к рейхсмаршалу. Это был капитан Неймар, сопровождавший Геринга в его поездке на сегодняшнюю охоту. Геринг заметил его в тридцать шестом году во время инспекции им одного из полков люфтваффе, базирующегося в Восточной Пруссии. И хотя Неймар не был летчиком, а был всего лишь штабным работником, все же Геринг выделил его, выделил и приблизил. С того времени капитан выполнял у Геринга своего рода службу ординарца.
        — Господин рейхсмаршал, мы можем продолжать охоту. Во время гона оленя егеря обнаружили неподалеку отсюда свежие следы кабана. Судя по ним — кабан будет достойным трофеем в вашей охотничьей коллекции.
        Геринг улыбнулся, довольный услужливостью Неймара, а также тем, что в этом человеке он не ошибся.
        — Не сегодня, капитан. Поохотимся на кабана в другой раз.  — Потом, повернувшись к Олафу, с иронией в голосе спросил: — Надеюсь, Олаф, ты пригласишь меня на кабанью охоту?
        — О, безусловно, господин рейхсмаршал!.. В любое время я к вашим услугам. Мои егеря всегда наготове.
        Геринг по-дружески похлопал Олафа по плечу, демонстрируя тому свою благодарность за только что произнесенные слова. Как и предполагал рейхсмаршал, его старый друг был по-прежнему ему безраздельно предан. В этом-то Геринг и хотел в первую очередь убедиться, намечая свою нынешнюю поездку на охоту. Олаф не догадывался, что охота была всего лишь поводом, которым Геринг воспользовался для встречи с ним.
        — Нам пора возвращаться, господа,  — громко сказал рейхсмаршал, поправляя на голове свою тирольскую шляпу. Настроение у него было явно хорошее.  — Я уже чувствую запах жаренной на костре оленины, которую мы будем запивать прекрасным французским вином. Не так ли, дорогой Олаф?
        — Конечно, господин рейхсмаршал… Все готово, мне осталось лишь отдать необходимые распоряжения.
        Господин Олаф подозвал к себе одного из егерей и приказал тому на коне отправляться на виллу.
        — Смотри, чтобы к нашему приходу все было готово,  — напутствовал он слугу.  — Да, и не забудь сказать сыну старого Вальтера, чтобы он подготовил для господина рейхсмаршала бочку для купания. Столы пусть накрывают на улице возле костра, где будем жарить оленя.
        Егерь вскочил на коня и вскоре скрылся в лесной чаще.
        Еще через полчаса охотники, прихватив с собой разделанную к тому времени тушу оленя, довольные не зря проведенным временем, весело двинулись к опушке леса, на которой расположилась прекрасная вилла хозяина — господина Олафа Золенберга.

        Тем же вечером, когда уже совсем стемнело, участники охоты собрались за большим длинным столом, поставленным прямо перед центральным входом в виллу. Тут же неподалеку пылал огромный костер, над которым на вертеле жарился убитый рейхсмаршалом молодой олень. Слуги беспрерывно сновали туда-сюда, убирая старые и поднося новые блюда. Стол ломился от всевозможных яств, не оставаясь никогда пустым. Чувствовалось, что хозяин виллы — господин Олаф Золенберг — явно подготовился к приезду своего старого товарища, зная тягу рейхсмаршала к обжорству. Из патефона, стоящего на террасе, доносилась игривая бравурная музыка.
        Во главе стола восседал Геринг. Успев к началу застолья помыться в бочке с настоями лесных трав, рейхсмаршал выглядел бодрым и полным сил. Когда слуги наполнили бокалы, Геринг потребовал тишины, встал из-за стола и привычным властным голосом принялся говорить.
        — Господа!  — начал он, высоко подняв голову,  — к настоящему моменту наши доблестные войска за месяц боев нанесли русским армиям такой сокрушительный удар, от которого Россия уже не оправится. Судьба ее решена, и решили ее мы — великая арийская раса!.. Совсем скоро мы возьмем Москву и Ленинград, и все будет кончено. Как и предсказывал наш великий фюрер, Россия оказалась колоссом на глиняных ногах, рухнувшим от одного лишь толчка. Я предлагаю первый тост за гений Адольфа Гитлера, господа!..
        Все сидевшие за столом быстро встали и подняли свои бокалы.
        — За нашего фюрера! За его великий ум и доблесть!  — Геринг выпил вина, дождался, когда это же сделают и все остальные, и только потом сел обратно на свой стул. По приказу Золенберга слуги стали подносить обжаренные куски оленины и ставить перед гостями. Послышался привычный для этой ситуации звон вилок и ножей — гости, нагуляв аппетит на охоте, принялись сметать блюда с огромной скоростью, запивая съеденное изрядным количеством вина. Когда голод был утолен, рекой полились тосты за рейхсмаршала, за люфтваффе, за скорую победу над большевиками, начались разговоры о размерах земли, которую, как пообещал фюрер, получит каждый солдат вермахта, участвовавший в войне. Ужин плавно перерастал в пьяное веселье.
        По правую руку от Геринга расположился капитан Неймар, непрерывно ловивший на себе завистливые взгляды сидящих за столом людей. Помимо прибывших вместе с рейхсмаршалом службистов, в застолье принимали участие также офицеры охраны виллы Золенберга. По всей видимости, думал Неймар, усмехаясь про себя, они считают его везунчиком, которому выпал счастливый билет, и теперь представляют себя на его месте. Но капитан, как никто другой, понимал, как опасно его положение. Стоило рейхсмаршалу впасть в немилость фюрера, и тогда его судьба — судьба капитана Неймара — будет напрямую зависеть от судьбы его шефа. В такой ситуации еще стоило подумать — завидовать ли ему или сочувствовать.
        — Господин рейхсмаршал, сейчас самое время,  — проговорил Неймар, наклонившись к Герингу.  — Будет лучше, если вы поговорите с господином Золенбергом наедине. Здесь слишком много лишних ушей…
        Видя, что рейхсмаршал немного опьянел, капитан решил поторопить события. Медлить с разговором, ради которого они приехали сюда, было уже нельзя.
        — Да, да, Неймар, ты прав. Нужно только соблюсти еще небольшие формальности.  — Раскрасневшийся от изрядного количества выпитого вина, Геринг встал и произнес тост за гостеприимного хозяина. Веселье продолжилось с новой силой. Охмелевшие офицеры охраны, поначалу опасавшиеся рейхсмаршала, теперь же, под влиянием спиртного совсем осмелевшие, принялись с новой силой обсуждать ситуацию на Восточном фронте, досадуя на то, что им приходится сидеть в тылу, пока их более счастливые товарищи громят большевиков, захватывая для Германии новые земли. С террасы все громче неслась музыка. Кто-то выстрелил в воздух, славя фюрера…
        Выждав момент, Неймар подошел к хозяину виллы, отдававшему какие-то распоряжения слугам. Капитан внимательно пригляделся — друг рейхсмаршала не выглядел пьяным, наоборот, у Неймара сложилось такое впечатление, что из всех присутствующих он был самым трезвым, словно и не пил вовсе.
        — Господин Золенберг, прошу вас пройти к костру,  — произнес капитан, убедившись, что их никто не слышит.  — Там вас ждет рейхсмаршал.
        — Что-то случилось, Неймар?  — Золенбергу явно не нравился этот выскочка капитан, следовавший, как он мог убедиться, за Герингом, словно тень. Нотки раздражения в голосе Золенберга не ускользнули от Неймара.
        — Не беспокойтесь, господин Золенберг, ничего не произошло. Просто господин рейхсмаршал хочет поговорить с вами с глазу на глаз.
        Хозяин виллы недовольно посмотрел на капитана, молча поднялся из-за стола и направился к костру, на котором жарилась сегодняшняя добыча. Перед этим он успел убедиться, что Геринга за столом уже нет. Бросив взгляд в сторону костра, Золенберг увидел массивную тучную фигуру рейхсмаршала, переминавшегося с ноги на ногу.
        Увидев направляющегося к нему Золенберга, Геринг встрепенулся. Два егеря равномерно крутили вертел с насаженным на него оленем. Правда, теперь от туши осталось совсем ничего, но все же охотники привыкли дожаривать добычу до конца. Однако, получив приказ Золенберга убрать оленя с костра и отнести его в дом, егеря молча удалились.
        Геринг и Золенберг остались наедине.
        — Итак, дорогой Олаф, когда мы остались вдвоем, настало время поговорить серьезно,  — сухо сказал рейхсмаршал.  — Скажи, сколько прошло времени с момента смерти Марты?
        — Больше года,  — грустно ответил Золенберг, не понимая, куда клонит рейхсмаршал, спрашивая про его скончавшуюся супругу.
        — Вот видишь — больше года! В нынешней ситуации — это срок, и срок огромный!.. Сейчас на Востоке решается судьба мира на многие века вперед, и было бы глупо оставаться в стороне от происходящих событий.
        — К чему ты это говоришь, Герман?
        По имени Золенберг называл рейхсмаршала только тогда, когда они оставались вдвоем. Хотя все прекрасно знали, что они являются друзьями еще с тех времен, когда оба воевали в одной эскадрилье в Первую мировую войну. Потом вместе участвовали в создании штурмовых отрядов нацистской партии в Баварии, громивших на улицах Мюнхена коммунистов Тельмана и социал-демократов. Кроме того, Золенберг был высокопоставленным сотрудником аппарата СС, принимавшим непосредственное участие в организации на территории Германии концентрационных лагерей. Когда год назад скончалась его жена, Гитлер лично распорядился предоставить Золенбергу время для того, чтобы он пришел в себя. Фюрер помнил, как Марта нежно ухаживала за ним после того, как какой-то коммунист во время митинга в Мюнхене бросил в него булыжник, попав в ногу. Тогда Гитлера дотащили до квартиры Золенберга, где огромную опухоль на его ноге лечила жена Золенберга, работавшая медсестрой в больнице для бездомных. Тогда же Геринг познакомил его и с самим Золенбергом.
        — Я думаю, Олаф, тебе настала пора возвращаться в работу. Год — достаточный срок для того, чтобы вернуться в колею.
        — У тебя что-то конкретное?
        Собеседники пристально посмотрели друг на друга. Рейхсмаршал уловил во взгляде Золенберга заинтересованность. «Значит, согласится»,  — подумал он.
        — Конкретнее некуда.  — Геринг оживился, видя позитивный настрой Золенберга.  — Я хочу поручить тебе одно большое дело.
        — Здесь?
        — Нет, на оккупированной территории, в России.
        — Что за дело?
        — Сейчас все расскажу.  — Геринг посмотрел по сторонам, убеждаясь, что их никто не подслушивает. За столом продолжалось веселье, слышались пьяные возгласы, с террасы все так же звучала бравурная музыка.
        — Два дня назад неподалеку отсюда, в «Волчьем логове», состоялось совещание у фюрера,  — продолжил Геринг, беря Золенберга под руку.  — Я только что оттуда и…
        Золенберг не дал ему продолжить, удивленно спросив:
        — «Волчье логово»?.. Что это еще такое?..
        Геринг усмехнулся.
        — Пока ты, дорогой Олаф, скорбил по умершей супруге, у тебя под носом «Организация Тодта» построила секретный бункер для фюрера. Если даже ты, живущий неподалеку, ничего не заподозрил, то, значит, наша маскировка сработала отлично… Браво, Гиммлер!..
        — И где этот бункер находится?
        — Это военная тайна, дорогой Олаф… Но тебе так и быть скажу — в лесу Герлиц, неподалеку от Растенбурга. На тот случай, если все же строительство скрыть не удастся, будет пущен слух о том, что ведется стройка химического завода «Аскания».
        — Да, СС свое дело знает,  — покачал головой Золенберг.  — Так что ты говорил про совещание?..
        — На нем,  — продолжил Геринг,  — решался вопрос о судьбе оккупированных земель. Было решено разделить захваченные территории на несколько округов, с гауляйтером во главе каждого. Их будет назначать лично фюрер. После совещания я имел с ним приватную беседу…
        Золенберг подумал было, что Геринг рекомендовал его Гитлеру в качестве одного из гауляйтеров и теперь будет уговаривать его занять эту должность, но ошибся.
        — …В свое время я охотился в Беловежской пуще и сумел убедиться в том, что этот огромный лесной массив в самом центре Европы представляет собой идеальное место для охоты.  — Геринг внимательно смотрел на своего старого друга.  — Я хочу расширить его…
        — Каким образом?  — спросил Золенберг, пытаясь понять для себя, к чему же клонит рейхсмаршал. Он понимал, что Герман что-то задумал, и не последняя роль в этой задумке отводилась ему, Олафу Золенбергу. Не зря же рейхсмаршал приехал к нему в гости в столь решающий момент наступления немецких армий на востоке.
        — Неподалеку от Беловежской пущи находятся Кнышиньская и Ромницкая пущи, а также Августовские леса. Они отделены от Беловежья полями, на которых местные крестьяне выращивают пшеницу. Я предложил фюреру свой план, и он согласился с ним. План включает в себя мероприятия по соединению всех лесных массивов в единый огромный лес. Мы засадим пространство между пущами новыми деревьями, запустим в этот новый лес животных. Представляешь, какие это будут охотничьи угодья? Также там можно будет построить великолепные дома отдыха. Но, как ты понимаешь, этот план потребует колоссальных усилий по его претворению в жизнь.
        — И какую же роль в его выполнении ты отвел мне, дорогой Герман?  — Начинающий все понимать Золенберг хотел быстрее убедиться в своей догадке.
        — Роль главного координатора. В твое распоряжение будут предоставлены все имеющиеся в районе войсковые соединения, отряды СС и тысячи русских военнопленных. Подчиняться ты будешь только мне, и никому больше. Делай все, что посчитаешь нужным. Помни, для нас важна только цель. Какие средства ты будешь использовать для ее достижения и какой ценой ты достигнешь ее — тебя не должно волновать. Так что — ты согласен?..
        — Перед тем как ответить, я хочу задать тебе еще один вопрос, Герман.
        — Слушаю тебя…  — Геринг внутренне напрягся, ожидая от Золенберга какого-то подвоха.
        — А что делать с жителями тех деревень, которые расположены в зоне?
        — О, тебе ли этого не знать, друг мой!..  — рассмеялся рейхсмаршал, расслабившись.  — Сами деревни сжечь, тех же, кто будет сопротивляться,  — ликвидировать, ну а оставшихся — отправить в концлагеря. Их создание также предусмотрено планом. Никто лучше тебя в Германии этого не может делать, дорогой Олаф, не так ли?..
        Золенберг думал недолго. Со времени смерти жены прошло больше года, боль немного притупилась, стихла. Марту было уже не вернуть, как было не вернуть и прожитые вместе с ней годы. Он уже давно смирился с тем обстоятельством, что ему нужно найти в себе силы как-то жить дальше.
        — Хорошо, я согласен…
        — Вот и прекрасно. Я уже распорядился, чтобы завтра за тобой прилетел самолет.
        — Самолет?.. Уже завтра?..
        — Ситуация на фронте меняется стремительно, ждать некогда. Вылетишь в Белосток на рассвете. Все необходимые бумаги по подтверждению твоих полномочий, а также сам план операции уже подготовлены и находятся у капитана Неймара в портфеле. Он передаст его тебе непосредственно перед вылетом.
        — Неймар что — в курсе операции?  — недовольно спросил Золенберг.
        — Только в общих чертах. Деталей он, естественно, не знает.
        — Понятно. Значит, завтра, на рассвете…
        — Да, будь готов…  — Геринг вылил из своего бокала остатки вина в костер.  — Ну а теперь, друг мой, когда мы все обсудили, пора вернуться и закончить это затянувшееся веселье, иначе завтра мы на целый день будем выведены из строя.
        Геринг и Золенберг рассмеялись и отправились обратно к столу.
        Они не могли видеть, как из-за росшего неподалеку от костра дерева отделилась темная фигура и скрылась в постройках дома. Это был старый Вальтер, плотник виллы Золенберга, ответственный за поддержание огня. Возвращаясь обратно к костру с хворостом за спиной, взятым из дровника, Вальтер с удивлением увидел, как Золенберг удалил от костра двух егерей, жаривших оленя, а сам вместе с Герингом остался наедине. Бесшумно положив вязанку хвороста на землю, никем не замеченный, плотник достиг сосны, росшей в нескольких метрах от костра. Блики огня не достигали того места, где он остановился, зато ему в свете костра все было хорошо видно и довольно сносно слышно.
        Разговор между Герингом и Золенбергом взволновал Вальтера. Он никогда не интересовался политикой, зато политикой интересовался его младший брат — примкнувший к коммунистам Густав. Вальтер любил брата и наивно полагал, что за полученную информацию Густаву неплохо заплатят, как он называл их про себя, «ребята Тельмана». Уж что-что, а в деньгах его брат нуждался — у него было пятеро детей, а работа рядового ткача на фабрике в Растенбурге оплачивалась из рук вон плохо.
        «Может, повезет брату»,  — думал Вальтер, ложась в свою постель после того, как веселье подошло к концу и гости Золенберга разбрелись по своим комнатам.
        Завтра Вальтер решил под предлогом покупки новых инструментов съездить в Растенбург и передать разговор между Герингом и Золенбергом своему брату Густаву — немецкому антифашисту, члену Компартии Германии.

        2

        Кабинет тонул в полумраке. Приглушенный свет от настольной лампы падал на лежавшую посередине стола папку бордового цвета. На улице был день, но наглухо задвинутые шторы на окнах кабинета создавали ложное впечатление наступившего вечера.
        Генерал Калачев, сидевший за столом, медленно протянул к папке руку, затем быстрым движением раскрыл ее и достал оттуда единственный находившийся в ней лист бумаги. Поправив настольную лампу так, чтобы свет падал точно на бумагу, генерал надел очки и в очередной раз углубился в текст шифрограммы.
        Сводки агентуры, по установленным в Управлении правилам, доставлялись ему два раза в день — утром и вечером, но если поступившие сведения содержали в себе нечто важное, то сводки ложились на стол генерала незамедлительно. Так было и на этот раз.
        Закончив читать, Калачев отложил лист бумаги на край стола и закурил.
        Полученная от советского резидента в Кенигсберге шифрорадиограмма, которую только что прочитал генерал, содержала в себе сведения, над которыми предстояло серьезно задуматься.

        Ш и ф р о р а д и о г р а м м а

        Сверхсрочно!

        Захару.
        По сведениям немецких антифашистов, в районах Беловежской пущи и Августовских лесов немцами планируется провести операцию по уничтожению мирного населения с целью очистки территории для последующей засадки ее лесом. Руководство данной операцией Герингом возложено на Олафа Золенберга, который вылетает для этого в Белосток.
        Тот же источник сообщает, что в окрестностях Растенбурга, в лесу Герлиц, идет строительство ставки Гитлера под кодовым названием «Вольфшанце».
        Кравчук.

        Поразмышлять Калачеву не удалось: громко прозвучал телефонный звонок. Не вынимая папиросу изо рта, генерал протянул правую руку к трубке. Телефон в его кабинете звонил постоянно, этого требовала непрерывно меняющаяся ситуация на фронте, на которую необходимо было реагировать мгновенно.
        — Товарищ генерал, поступило новое сообщение от нашего резидента в Кенигсберге,  — услышал он в трубке голос подполковника Шубина.  — Оно касается обстоятельств получения информации по операции немцев в районе Белостока.
        — Жду вас, приходите немедленно…  — ответил Калачев и опустил трубку.
        Не прошло и минуты, как Шубин перешагнул порог кабинета своего начальника. Калачев взглянул на своего помощника, направляющегося к его столу твердым уверенным шагом. Серьезный, исполнительный и немногословный, Шубин относился к тому типу людей, которые добросовестно и точно выполняли приказы своего руководства, но при необходимости и сами могли высказать свое видение ситуации.
        Подойдя к столу, подполковник достал из папки лист бумаги и протянул его Калачеву.
        — Новая шифрорадиограмма от «Кравчука», товарищ генерал. Только что получили…
        Взяв в руки бумагу, Калачев бегло пробежал текст глазами, потом перечитал еще раз, внимательно вглядываясь в каждое слово, и только затем положил шифрограмму на край стола, поверх той, которую он недавно прочитал.
        Ситуация немного прояснилась, но не настолько, чтобы можно было иметь полное представление о задуманном немцами.
        В последней шифровке резидент в Кенигсберге более точно сообщил источник, от которого он получил информацию о новой ставке фюрера и об уничтожении немцами населения в районе Белостока. Резидент сослался на жителя Растенбурга и ткача по профессии Густава Шиммеля, немецкого коммуниста с десятилетним стажем. Тот, в свою очередь, узнал все от своего родного брата Вальтера, плотника имения Золенберга, подслушавшего разговор своего хозяина с Герингом.
        Информацию о ставке Гитлера генерал незамедлительно передал начальнику Наркомата. Было понятно, что этот вопрос должен решаться на уровне высшего политического руководства страны. К тому же ставка Гитлера находилась на территории Германии, до которой было далеко, а вот район Белостока входил в оперативную возможность отдела Управления, которым руководил Калачев.
        Сняв очки, генерал поднял взор на стоявшего возле стола Шубина.
        — Садитесь, подполковник.  — Дождавшись, когда Шубин сядет, Калачев продолжил: —…Подслушанный разговор… плотник из имения… второе лицо рейха… ставка фюрера… Не водят ли нас за нос? Возможно, втягивают в какую-то игру?.. Слишком уж как-то гладко все выглядит, не находите?..
        Шубин покачал головой.
        — Если нам пытаются впихнуть «липу», то с какой целью?.. Думаю, маловероятно, товарищ генерал. Немцы должны понимать, что такие сведения мы будем проверять в первую очередь, а потом и перепроверять, причем неоднократно. Если это «липа», то мы это поймем очень быстро. Единственная выгода для немцев в этой ситуации может заключаться лишь в том, чтобы оттянуть наши силы на проверку этой информации, но у нас хватит сил действовать и по другим направлениям, так что у них никакого интереса здесь быть не может.  — Подполковник постучал пальцами по столу.  — К тому же полученную информацию мы можем легко проверить…
        Калачев потушил окурок папиросы в пепельнице и взглянул на своего помощника.
        — Черняк?..
        — Да, товарищ генерал. Если операция не блеф и Золенберг действительно прибыл в Белосток, то там он должен будет развить бурную деятельность. Масштаб-то операции немалый. По нашим сведениям, в обозначенном районе в деревнях проживают порядка ста тысяч человек, и в любом случае немцы не смогут скрыть факт уничтожения такого количества жителей. Черняк может все легко проверить…
        — Логично.  — Калачев, соглашаясь, развел руками.  — Что у нас есть по этому Золенбергу?
        — Я успел просмотреть картотеку, товарищ генерал. Картина получается следующая… Олаф Золенберг, сорок восемь лет, вдовец, жена умерла год назад. В Первую мировую войну служил в полку «Рихтгофен», которым командовал Геринг…
        — Так вот почему тот поручил именно Золенбергу руководство операцией,  — прервал подполковника Калачев.  — Ему нужен свой человек во главе всей этой затеи…
        — Безусловно…  — согласился Шубин…  — Геринг хочет иметь всю информацию о ходе проводимой операции, чтобы потом надеть на себя лавры победителя. К тому же нельзя исключать и того факта, что между соратниками Гитлера идет борьба за влияние на него. В этой игре любые достижения можно представить в выгодном для себя свете, соответственно, принизив заслуги соперников. Так что назначение Золенберга вполне логично…
        — Чем он занимался в последнее время?  — спросил Калачев.
        — До момента смерти жены в течение шести лет руководил организацией концентрационных лагерей на западе Германии для евреев и коммунистов. Так что опыт руководства у него есть, и опыт немалый. Противник серьезный…
        — Да-а…  — задумчиво протянул Калачев, поморщившись.  — Из характера его прежней деятельности можно с уверенностью сказать, что он является идейным нацистом. А такие ни перед чем не остановятся, дай им только волю… Щупальца им рубить нужно, пока дел не натворили. Для меня понятно, что мы не должны вести себя в этой ситуации пассивно… Нужно активно противодействовать…  — везде, где это только возможно.  — Калачев внимательно посмотрел на Шубина.  — Как вы себе представляете нашу задачу?
        — Не вызывает сомнений, товарищ генерал, что операцию немцев необходимо сорвать.
        — У вас есть конкретные предложения?
        — Мы не знаем деталей операции, верно? Соответственно, мы не можем знать о последовательности действий немцев. С чего они начнут, где, откуда и какими силами станут уничтожать деревни — нам неизвестно. К тому же обозначенный район — Беловежье и Августовские леса — сам по себе по своим масштабам огромен. В этой ситуации для нас остается единственный вариант — поручить Черняку с помощью оставленного в городе подполья добыть план немцев. Если у нас будет план, мы сможем хотя бы предотвратить уничтожение населения, дав команду партизанским отрядам по возможности увести людей в леса.
        — Думаю, это не решит проблему,  — сказал Калачев.  — Полагаю, что необходимо посмотреть на возникшую ситуацию намного шире. Считаю, нужно исходить из того, кто руководит операцией.
        — Вы имеете в виду Золенберга?
        — Да, будем плясать от него. Мне представляется, и думаю, что вы здесь правы, задуманной операцией Геринг хочет повысить свой вес в глазах Гитлера. Золенберг в этом отношении — фигура ключевая. Положение на фронте меняется очень быстро и пока что в пользу немцев. Они продвигаются вперед стремительно. В этой ситуации командирам вермахта явно не захочется оттягивать свои войска с фронта и задействовать их у себя в тылу для операции по уничтожению населения. Заставить их может только высокий авторитет человека, который руководит этой операцией. Золенберг таким человеком явно является. Убери его — будет шанс, что операция вообще сорвется или, по крайней мере, будет отложена.
        — На чем вы основываетесь, делая такой вывод, товарищ генерал?  — спросил Шубин. Он слушал Калачева, глядя на настольную лампу, стоявшую на столе. Давно работая с генералом, Шубин понимал, что в этот момент Калачев был в своей стихии — как никто другой он умел просчитать действия противника на несколько ходов вперед.
        Калачев на мгновение задержал взгляд на подполковнике, положил руку на шифрограммы, провел по бумаге пальцами.
        — Поставим себя на место немцев…  — наконец произнес он.  — Если будет обезглавлен руководитель операции, то Герингу понадобится время на поиск новой кандидатуры. За это время, думаю, недруги рейхсмаршала, к числу которых, по агентурным сведениям, относятся и высшие чины вермахта, сумеют доказать Гитлеру, что войска нужны в первую очередь для развития наступления, а вовсе не для карательных операций. В этом случае Гитлер явно встанет на их сторону. Весомым аргументом здесь будет то, что очистить территорию можно будет, по его мнению, и после победоносного окончания войны, соответственно, в этой ситуации ждать от армии помощи в исполнении своей затеи Герингу не придется. А без армейских частей такая операция не может быть проведена — слишком большой масштаб.
        — Но там наверняка есть войска СС?  — вставил Шубин.
        — По сообщениям нашей разведки, большинство дивизий СС действуют в другом месте, на западном участке фронта, на направлении главного немецкого удара. Если какие эсэсовцы в том районе сейчас и есть, то их количества для такой операции явно недостаточно. Понадобится время, чтобы подтянуть новые части из других мест. К тому же Гиммлер может воспользоваться ситуацией и попытается поставить во главе этой операции своего человека, чему Геринг, безусловно, будет сопротивляться. На это тоже уйдет время, а без руководителя операция не начнется. Мы, как минимум, оттянем время. В любом случае ликвидация Золенберга внесет хаос в планы немцев. Так что вывод тут может быть один — физически устранить назначенца Геринга…
        — В одиночку это будет проблематично…  — вставил Шубин.  — У такой важной птицы должна быть многочисленная охрана…
        Калачев выдвинул ящик стола, достал оттуда пачку папирос. Закурил, пустил кольцо дыма в потолок, после чего ответил:
        — Хотя изначально мы предполагали автономный вариант деятельности группы Черняка, но в возникшей ситуации, по-видимому, придется дать ему пароль для связи с оставленным в городе подпольем. Пусть скоординируют свои действия. Для нас в этой ситуации важным может быть только одно — во что бы то ни стало мы должны сорвать планы немцев и помешать уничтожению советских людей…

        3

        В десятом часу утра по местному времени на углу улиц Эриха Коха и Бисмаркштрассе остановился немецкий офицер в чине гауптмана, одетый в новенькую, с иголочки форму. Не прошло и месяца, как немецкие войска заняли Белосток, а на стенах домов уже красовались красивые таблички с готической вязью с новыми названиями улиц. Гитлеровцы принялись устанавливать в городе «новый порядок», одним из главных пунктов которого являлось уничтожение прежних символов и названий.
        Офицер огляделся по сторонам, неторопливо достал из кармана пачку сигарет, закурил, а потом медленно побрел по тротуару в направлении виднеющегося неподалеку табачного киоска. Сигарета была последней, поэтому он скомкал ставшую ненужной пачку и бросил ее в мусорный ящик, стоявший на его пути.
        В нагрудном кармане у офицера лежало удостоверение на имя гауптмана Вилли Коллера, направляющегося в расположение своей части после кратковременного отпуска, проведенного им у себя на родине, в Австрии.
        Не прошло и получаса, как гауптман вышел из здания комендатуры, в которой он зарегистрировался в качестве офицера, следующего на фронт. Все прошло без происшествий — служащий комендатуры, бегло взглянув на вошедшего в его кабинет гауптмана, чисто формально изучил его документы, а потом поставил в командировочном удостоверении печать, куда вписал срок в двое суток, в течение которых гауптман может находиться в городе. Затем вернул документы и, пожелав удачи на фронте, отпустил. Было совершенно ясно, что ему нет никакого дела до очередного сухопутного вояки, которые проходили перед его глазами каждый день в огромном количестве. Теперь Коллер мог совершенно спокойно гулять по улицам города, не опасаясь быть разоблаченным, что, в принципе, ему и было нужно.
        На самом деле гауптман вермахта Вилли Коллер был не кто иной, как капитан Разведуправления Красной Армии Игорь Черняк.
        Вчера им была получена радиограмма из Центра с приказом срочно связаться с подпольем, оставленным в городе. Однако Центр умолчал о цели такой встречи, ограничившись лишь указанием явки и пароля. К тому же Черняку было приказано явиться на встречу в форме офицера немецкой армии, документы которого были совсем недавно переданы его группе, действовавшей в Супрасельской пуще. Как сообщалось в полученной радиограмме, выходившие из окружения советские части захватили в плен некоего Вилли Коллера, возвращающегося на фронт из отпуска. Самого Коллера пришлось ликвидировать (держать его в плену в условиях прорыва из окружения было невозможно), но командир оказался предусмотрительным и сохранил его форму и документы, которые затем, после выхода из окружения, передал в Особый отдел армии. Эти вещи, а также другой необходимый груз группе Черняка сбросили с самолета душной июльской ночью всего неделю назад. И вот теперь, шагая по улицам Белостока, Черняк примерял на себя роль убитого немецкого офицера, стараясь ничем не выделяться и соответствовать той роли, которая ему отводилась.
        Дойдя до табачного киоска, он остановился, посмотрел по сторонам. Вроде все было в порядке. Теперь самое главное.
        Наклонившись к окошечку, Черняк на немецком языке спросил:
        — У вас есть французские сигареты?
        Это была первая часть пароля, переданная ему Центром. Теперь он ждал ответа.
        — Французских нет, но есть хорошие немецкие. Будете брать?  — Голос, прозвучавший изнутри киоска, был мужским. Человек ответил по-немецки, в котором Черняк услышал легкий польский акцент.
        — Нет, спасибо. Попробую купить французских сигарет в Минске.
        Это была завершающая часть пароля. Черняк наклонился ниже, стараясь не упустить ничего из того, что будет сейчас произнесено. Человек, находившийся внутри киоска, быстро заговорил:
        — На Кайзерштрассе есть зеленый дом с апостолами на крыше. Он там один такой. Сейчас вы пойдете туда и подниметесь на второй этаж в квартиру № 11, к Ежи Ковальскому. Пароль такой. Вопрос: «Я слышал, что вы сдаете комнату». Ответ: «Да, только она с видом во двор». Вы скажете: «Если в вашем дворе растут деревья, то меня устраивает». Там вам все объяснят. Пароль произнесете на русском языке. Да, перед тем как позвонить в дверь квартиры, убедитесь, что в витрине находящегося в этом же доме на первом этаже магазина по продаже одежды на голове манекена берет коричневого цвета. Запомните, именно коричневого цвета. Если берет будет другого цвета — это сигнал опасности. А теперь купите у меня любые сигареты, чтобы не привлекать внимания.
        Черняк достал из кармана деньги, протянул их продавцу. Тот передал ему пачку сигарет, которую капитан демонстративно, на виду у прохожих, затолкал в карман своего кителя.
        Ситуация, с которой он столкнулся, требовала от него теперь предельного напряжения и внимания. Чтобы встретиться с нужным человеком, у подполья, как оказалось, действовала многоступенчатая система связи. В этом был несомненный резон. Так уменьшалась опасность провала всей группы. Если немцы каким-то образом выйдут на продавца табачного киоска как на первое звено, в ситуации провала окажется только он. Остальные звенья могут посыпаться только в одном случае — если продавец сигарет не выдержит пыток и «поплывет». Но за это время пароли и места явок успеют поменять. Для Черняка, как для профессионального разведчика, было совершенно ясно и то, что в первое звено всегда ставили самых стойких людей, чтобы у остальных оставалось время «обрубить концы» и затаиться. К тому же человек из первого звена мог выдать только людей из звена второго, про остальных он осведомлен не был.
        Завернув за угол, Черняк вышел на бывшую Пролетарскую улицу, теперь поменявшую название на Гиммлерштрассе. Белосток он изучил по довоенной карте со старыми советскими названиями улиц и площадей, которые затем ему пришлось запоминать в их новой, немецкой интерпретации.
        Улицы Белостока за прошедший со времени оккупации месяц преобразились до неузнаваемости. Появились частные магазины и лавки, названия которых гордо красовались на пестрых кричащих вывесках. Казалось, город вернулся на два года назад, во времена Польской республики до начала войны 1939 года.
        Идти предстояло долго. Неспешно двигаясь вдоль домов по мощенному брусчаткой тротуару, Черняк внимательно всматривался в людей, попадавшихся ему на пути. Не исключено, что за ним могли следить. Несколько раз он останавливался перед витринами магазинов, пытаясь определить для себя что-то подозрительное. Пока ничто не говорило ему, что он в опасности. Это означало, что либо «хвоста» за ним вообще не было, либо его «вели» профессионалы своего дела. Каждый раз, когда ему навстречу шли немецкие офицеры, Черняк внутренне напрягался, чувствуя, как ощущение опасности заполняет его. Но всякий раз, по-армейски поприветствовав его, офицеры шли дальше, и Черняк продолжал свой путь.
        Светило солнце, и росшие вдоль тротуаров деревья, сверкающие солнечными бликами своей листвы, создавали ложное впечатление царившего вокруг мира и безмятежности.
        Свернув на улицу Трех Императоров, капитан быстро пересек ее и вышел на площадь Адольфа Гитлера. Отсюда до улицы Кайзерштрассе, где находилась явка, было уже недалеко. Этот район Белостока Черняк изучил досконально, поскольку именно в нем располагались все административные здания немецкой оккупационной администрации.
        Спустя десять минут Черняк уже стоял у нужного ему дома. Его он определил сразу — стены были выкрашены в зеленый цвет, а наверху стояли маленькие скульптурки апостолов. Дом практически не пострадал от войны, лишь кое-где в стенах виднелись выбоины от пуль, да и то, по всей видимости, прилетевших сюда случайно.
        Большая, протянувшаяся через весь первый этаж дома стеклянная витрина магазина привлекала к себе всеобщее внимание прохожих. В глаза бросалось многообразие выставленных в ней товаров, что в дни войны выглядело как-то даже непривычно.
        Черняк подошел ближе и встал рядом с пожилой женщиной, разглядывающей сапожки различных фасонов, цветов и размеров. Капитана же интересовало совсем иное. Пройдя вдоль всей витрины, он заметил в самом ее конце, возле двери в подъезд, женский манекен. На голову манекена был надет берет коричневого цвета. Значит, опасности не было и можно было идти внутрь.
        Черняк огляделся, потянул на себя тяжелую массивную дверь и вошел в подъезд. Легкая темнота обступила его со всех сторон, но через несколько секунд глаза привыкли, и капитан двинулся по довольно широкой мраморной лестнице наверх. На втором этаже он остановился. Медная табличка возле квартиры номер одиннадцать гласила, что в этой квартире проживает Ежи Ковальский. Надпись была сделана на русском языке.
        Черняк два раза позвонил в квартиру. Не прошло и минуты, как дверь открылась. Капитан приготовился увидеть солидного пожилого человека, а-ля профессор-интеллигент, но неожиданно для него дверь открыл мужчина среднего возраста, на вид около сорока лет, одетый в поношенный костюм невзрачного серо-мышиного цвета.
        — Я слышал, что вы сдаете комнату?  — как можно спокойнее спросил Черняк по-русски.
        Мужчина не растерялся и так же непринужденно по-русски, но с явным польским акцентом, ответил:
        — Да, только она с видом во двор.
        — Если в вашем дворе растут деревья, то меня устраивает.
        Мужчина кивнул, распахнул дверь шире и жестом пригласил капитана пройти внутрь.
        Они прошли в дальнюю комнату, окна в которой были плотно зашторены. Черняк внимательно приглядывался к обстановке квартиры, пытаясь по ней понять характер ее хозяина. На полках стояли книги на польском языке, на стенах висели картины, в большинстве своем пейзажи. По прикидкам, это было жилище типичного польского интеллигента. В квартире никого, кроме открывшего дверь мужчины, Черняк не заметил. Впрочем, все могло быть совсем не так, и где-то внутри прятались люди.
        — Прошу вас, присаживайтесь.  — Мужчина указал капитану на небольшой диван, стоявший вдоль стены комнаты. Сам же уселся в мягкое кресло напротив. И сразу же, не теряя времени, заговорил по-русски:
        — Итак, давайте начнем с самого главного. Центр поручил нам задание, которое потребует координации наших действий. Я имею в виду действий нашей подпольной группы, находящейся в городе, и вашей, действующей в лесах. Я являюсь одним из руководителей городского подполья. Зовите меня просто Ежи…
        — Вы поляк?  — осторожно спросил Черняк.
        — Не совсем… Моя мать полька, а отец австриец.
        — Австриец?  — удивился капитан, вскинув вверх брови.
        Ежи улыбнулся. По всей видимости, он уже привык к подобной реакции людей на свою родословную.
        — Своего отца я никогда не видел. Со слов матери знаю, что он был солдатом австро-венгерской армии. Их часть стояла в той деревне, где жила тогда моя мать. Это было во время Первой мировой войны. Знаете ведь, как это бывает… Любовь… Вот я и являюсь плодом этой любви.
        — Сколько вам лет?
        — Двадцать шесть… Я знаю, что выгляжу старше своего возраста. Но знаете, где-то это даже помогает…
        Черняк решил переключиться на то, ради чего он, собственно, и пришел сюда.
        — Так какой приказ вы получили из Центра?
        Ежи достал из внутреннего кармана пиджака несколько фотографий и протянул их капитану.
        — Нам нужно ликвидировать этого человека как можно быстрее. В этом смысл задания.
        Черняк внимательно посмотрел на переданные ему фотографии. С них на него смотрел одетый в эсэсовский мундир офицер. Капитан сразу же отметил для себя волевое выражение лица этого человека, его властность. Типичное лицо нацистского фанатика, получившего милостью фюрера право по своему усмотрению казнить и миловать врагов Третьего рейха.
        — А конкретнее?  — спросил он, обратив взор на Ежи.
        — Этого человека зовут Олаф Золенберг. Он является приближенным рейхсмаршала Геринга. До войны занимался организацией концлагерей в Германии. В настоящее время назначен Герингом руководить секретной операцией здесь, в Белостоке.
        — В чем ее суть?
        — Смысл операции в том, чтобы уничтожить мирное население, проживающее в районах Беловежской пущи и Августовских лесов.
        — С какой целью?
        — Немцы хотят объединить все окрестные леса в один огромный лес. Для этого им нужно полностью очистить пространство, которое под этот лес отводится. После уничтожения в этой зоне деревень и их жителей немцы засадят пустые поля между Беловежьем и Августовскими лесами новыми деревьями. Таким образом, на том месте, где сейчас живут люди, по их плану, со временем будет шуметь гигантский лес.
        — И сколько в этой зоне жителей?
        — По нашим скромным подсчетам — порядка ста тысяч человек.
        Черняк от удивления даже слегка присвистнул.
        — Цифры огромные. Ясно одно — воплощение этого плана в жизнь потребует от немцев огромных усилий.
        — Вот как раз для этого Золенберг и назначен руководить всей этой затеей. Он ведь имеет огромный опыт уничтожения людей в концлагерях.
        Ковальский подождал, пока капитан рассмотрит фотокарточки повнимательнее. Снимки подпольщики получили от советского парашютиста — девушки-радистки, сброшенной к ним с рацией, чтобы держать постоянную связь с Москвой.
        — Фотографии Золенберга, извините, я вам дать не могу. Если вас задержат немцы и найдут их, то вам не выкрутиться. Я думаю, что вы это и сами прекрасно понимаете. Так что смотрите внимательно и запомните это лицо.
        Через минуту Черняк вернул фотографии обратно. Ежи спрятал их во внутренний карман пиджака, а затем продолжил:
        — Золенберг уже находится в Белостоке. Мы установили это точно. Но пока никаких шагов не предпринимает. Думаю, входит в курс дела. Пытается осмотреться и определиться со своими дальнейшими действиями. Мы не должны дать ему возможность начать эту операцию…
        Черняк поднялся с дивана и прошелся по комнате. Остановившись возле картины, на которой был изображен зимний лес, он спросил Ежи:
        — Для того чтобы начать претворять эту огромную операцию в жизнь, требуется предварительно разработанный план. Вам известно что-либо о его существовании?
        — План существует. Это также установлено.
        — Интересно — откуда?
        Капитан вовсе не надеялся на ответ подпольщика, но, к его удивлению, Ежи ничего от него скрывать не стал.
        — У нас есть свои люди в местных немецких учреждениях. План находится в кожаном портфеле, который Золенберг всегда носит на своей правой руке, прикрепленной к портфелю наручниками.  — Ковальский посмотрел на капитана, пытаясь предугадать ход его мыслей. Вопрос о плане операции насторожил подпольщика.
        — Хочу заметить, что Центр не давал нам задание выкрасть план операции. Речь идет лишь о физическом устранении Золенберга.
        Черняк понимал Ежи. Выкрасть план означало рискнуть своими людьми, работающими у немцев, чего, вполне естественно, городскому подполью явно не хотелось. Видя возникшую напряженность, капитан отдавал себе отчет в том, что в данной ситуации единственным правильным решением было четко выполнить указание Центра и не проявлять в этом вопросе самостоятельности. Несомненно, в Центре тоже взвесили все «за» и «против». И если там решили, что для срыва операции необходимо ликвидировать ее руководителя, а не получить план самой операции, то так, видимо, в данный момент было предпочтительнее.
        — Безусловно, мы должны выполнить приказ Центра,  — примирительно сказал капитан,  — весь вопрос заключается только в деталях. У вас есть конкретные предложения, как нам уничтожить Золенберга?
        Ежи был готов к такому вопросу. За два дня, прошедших после того, как подпольная группа получила приказ из Центра, он со своими товарищами успел продумать и просчитать разные варианты устранения назначенца Геринга. Оставалось лишь озвучить свои мысли сидящему напротив него капитану и выслушать его мнение. Возможно, тот предложит что-то другое или же внесет в задуманный план свои коррективы. Ведь непосредственно ликвидировать Золенберга, согласно плану, придется его группе. На долю же подпольщиков выпадало лишь обеспечить группу капитана информацией о передвижениях эсэсовца.
        — Золенберг прибыл в Белосток три дня назад и разместился в здании окружного управления СС.  — Голос Ежи Ковальского был твердым.  — За зданием мы установили круглосуточное наблюдение, и все эти три дня эсэсовец из дома не выходит. По всей видимости, там он работает и там же ночует. Подтверждением этому служит и то обстоятельство, что вокруг здания и внутри него многократно усилена охрана. Но рано или поздно ему все равно придется покинуть здание. Педантизм предполагает проверку лицом, отдающим приказы, результатов их исполнения. Думаю, Золенберг захочет сам выехать на места уничтожения деревень. Исходя из этого, представляется целесообразным осуществить нападение на его кортеж во время этой поездки.
        — Хорошо, но как мы узнаем время и места его выездов? Плана операции у нас ведь нет?
        — Эту проблему решим мы. Вы будете знать о времени и точном маршруте движения Золенберга. Эти сведения даст нам свой человек, работающий у немцев. Я уже говорил вам…
        Черняк покачал головой, давая понять, что у него есть какие-то сомнения.
        — Ваш план имеет одно слабое место — он всецело построен на предположении о том, что Золенберг будет лично участвовать в карательной операции. А что, если ваше предположение не подтвердится? Что мы будем делать в том случае, если эсэсовец будет отдавать приказы отсюда, даже не выходя из здания СС, а проверять их исполнение будут его порученцы, которых он, возможно, привез с собой?
        Черняк думал, что подпольщику не будет что на это ответить, но тот, как оказалось, вовсе не растерялся.
        — В этом случае Золенберга ликвидирует один из наших людей, работающий у немцев.
        — …И таким образом раскроет себя,  — вставил капитан.  — К тому же ваш человек, учитывая усиленную охрану эсэсовца, даже если покушение и удастся, не сумеет уйти. Его схватят…
        — Поверьте, он знает, на что пойдет. Это преданный нам человек, к тому же ненавидящий фашистов.
        — Все равно Центру будет нужна гарантия того, что его приказ обязательно будет выполнен…  — Черняк на секунду призадумался.  — Ну, ладно, гадать на кофейной гуще не станем. Будем действовать по обстоятельствам… Как вы сообщите нам о маршруте Золенберга, если тот действительно лично поедет на место карательной операции?
        Ковальский слушал капитана очень внимательно, стараясь понять этого человека, которого он видел впервые и с которым ему, скорее всего, предстоит работать и дальше. Борьба с фашизмом тоже была работой, работой тяжелой и смертельно опасной. Ценой даже одной-единственной ошибки в этой работе могли быть жизни многих и многих людей.
        — Каждый день ищите скомканную пачку из-под папирос возле железнодорожного указателя двадцать третьего километра на железной дороге Белосток — Барановичи. В ней и будет нужная вам информация. Если вам понадобится срочно встретиться с нами — пароль тот же в табачном киоске. Там вам назовут место встречи и новый пароль. Сюда можете прийти только в самом крайнем случае. Не забывайте про цвет берета на манекене… А теперь идите — возможно, действовать начнем уже завтра, а вам еще нужно добраться до леса…
        Когда капитан ушел, Ковальский еще несколько минут посидел в кресле, а потом по винтовой лестнице, начинавшейся на кухне квартиры, спустился на первый этаж в магазин одежды. Дождавшись, пока девушка-продавщица рассчитает очередного покупателя, он подошел к ней и тихо на ухо прошептал:
        — Анна, я ухожу на встречу с руководством. Вернусь только завтра. Будь осторожна. При малейшей опасности — закрывай магазин и уходи. Я только что встречался с человеком, за которым могла быть слежка. Ты меня поняла?
        Продавщица Анна, являющаяся одним из активных членов подполья, нахмурилась. Она понимала, что для подобных слов у Ежи были свои соображения. Раз он предостерегает ее — значит, опасность действительно существовала.
        — Я буду настороже, Ежи…

        4

        В то самое время, когда Черняк разговаривал с Ковальским, Золенберг проводил совещание со всеми руководителями немецких оккупационных служб в Белостоке. В город он прибыл три дня назад. Самолет, как и обещал ему Геринг, доставил его в Белосток на следующий же день после охоты на его вилле в Восточной Пруссии. Ординарец Геринга капитан Неймар проводил его до самого трапа самолета и только там вручил ему портфель с планом операции. За время полета Золенберг успел просмотреть все находившиеся в портфеле бумаги. Помимо самого плана операции, которая фигурировала в документах под кодовым названием «Тевтонский огонь», в портфеле находились также приказы рейхсмаршала о наделении группенфюрера СС Золенберга широкими полномочиями и подчинением ему всех находившихся в районе проведения операции немецких войск, служб безопасности и лагерей для военнопленных.
        Присутствовавшие на совещании начальники всевозможных ведомств с нескрываемым интересом рассматривали доверенное лицо Геринга, прибывшее к ним с особым заданием рейхсмаршала. Кто-то из них, у кого были связи в Берлине, уже знал причину появления здесь Золенберга, кто-то же, у кого такой возможности не было, терялся в догадках насчет того, чем же ничем не примечательное место на Восточном фронте так заинтересовало второе лицо в иерархии Третьего рейха. Гадать им оставалось недолго.
        — Господа!  — начал Золенберг, когда все расселись за широким дубовым столом.  — Я приехал сюда с особым заданием, выполнение которого на меня возложил господин рейхсмаршал. Надеюсь, всем понятно, что я не буду церемониться с теми, кто станет плохо выполнять свою работу. Для этого у меня есть все возможности. Я не пугаю вас, я только предупреждаю. Если кто-то из вас думает, что можно будет относиться к тому, что я вам сейчас скажу, как к второстепенным событиям,  — пусть сразу же выйдет в соседнюю комнату и поступит как истинный офицер. Потому что виновные в срыве намеченной операции, несмотря на звания и регалии, будут расстреляны публично!.. Думаю, вы понимаете, что большего позора ваши семьи, находящиеся в Германии, уже не заслужат!..
        В комнате воцарилась гнетущая тишина. Все сидели, не смея пошевелиться.
        Видя, что его слова достигли своей цели и теперь каждый из присутствующих понял, насколько все серьезно, Золенберг, стараясь четко и твердо произносить слова, продолжил:
        — В данном районе нам предстоит провести операцию «Тевтонский огонь». Смысл ее в том, чтобы очистить от населения территорию между Беловежской пущей и Августовскими лесами, а затем соединить эти лесные массивы в единый лес, засадив пустое пространство новыми породами деревьев. На этой территории со временем будет самый большой лес в Европе. Здесь будут превосходные охотничьи места и замечательные дома отдыха для нас, немцев. Господин рейхсмаршал уже дал указание привезти из Швеции и Норвегии саженцы хвойных пород деревьев, а также животных. Операция должна быть проведена в срок максимум два месяца. Я имею в виду очистку территории от местного населения. С этой целью я прошу вас, господа, дать указание своим службам о полной готовности…
        Золенберг посмотрел в лежащий перед ним на столе лист бумаги, на котором были записаны фамилии и должности присутствующих на совещании лиц, поправил пенсне, а потом продолжил:
        — Полковник Кель, доложите о настроении местного населения в подчиненном вам округе.  — Золенберг окинул Келя долгим пронизывающим взглядом.  — Оказывается ли сопротивление новым властям?
        Себастьян Кель, руководивший службой безопасности округа Белосток, быстро поднялся со своего места и уверенным, четко поставленным голосом заговорил:
        — Господин группенфюрер, ситуация в округе достаточно спокойная. Местное население встретило немецкие войска как освободителей. За те два года, что здесь хозяйничали большевики, они умудрились настроить против себя даже тех, кто приветствовал их приход в 1939 году. К тому же здесь никогда не любили русских, господин группенфюрер…
        — Это важно, полковник, но меня интересует отношение жителей к нам, немцам. Вы не новичок в нашей работе и прекрасно понимаете, что операция, которую мы будем проводить,  — это не пикник на природе. Населенные пункты, находящиеся в зоне, будут уничтожены в любом случае, а их жителей нам придется куда-то деть. Тех, кто станет сопротивляться, мы уничтожим. Молодых женщин и детей отправим на работы в пользу Германии. Со стариками церемониться не будем. Как рабочая сила они бесполезны, а кормить их просто так никто не собирается. Я думаю, все понимают, о чем я говорю?..
        Безусловно, все присутствующие в силу своего опыта знали, что имел в виду группенфюрер Золенберг. Сидящие за столом люди не были новичками в своем деле и довольно ясно представляли себе, что им предстоит сделать. То, о чем говорил им Золенберг, на их языке называлось «полной зачисткой территории». На месте проведения операции, после ее окончания, не должно остаться ровным счетом ничего и никого.
        — В любом случае, полковник Кель, я жду от вас более полной информации о тех, кто может представлять для нас серьезную опасность при проведении операции,  — продолжил Золенберг, расположившись поудобнее в кресле.  — Я не думаю, что таких людей не существует, как вы пытаетесь нам представить. Русские здесь тоже два года не бездельничали. У них явно имеется агентура. Мы должны знать своих врагов, господа. А недооценивать русских — значит, обречь себя на потерю инициативы. Это мы должны делать первые шаги, господа, а вовсе не русские. Я хочу, чтобы все присутствующие уяснили это.
        Потом настала очередь отвечать на вопросы командиру расквартированной в Белостокском округе сухопутной дивизии полковнику Клозе. Это был старый пруссак, всю жизнь посвятивший армии. В Первую мировую войну Клозе воевал на Восточном фронте против русских, а потому из всех присутствующих на совещании лиц только он мог представить себе, с чем им придется столкнуться. Но, как типичный военный, Клозе был слишком прямолинеен, и это было его ошибкой, в конечном итоге решившей его дальнейшую судьбу.
        — Господин группенфюрер!..  — начал он, резко вставая со стула. Недовольный тон голоса Клозе сразу же насторожил Золенберга. Ему изначально не понравился этот полковник, едва он окинул взглядом всех прибывших на совещание. Во всем внешнем облике этого человека чувствовалось какое-то пренебрежение ко всему происходившему. Видимо, опьяненный стремительными победами вермахта на фронте, Клозе представлял себе сотрудников всех остальных немецких служб как уже ненужных и лишних.  — Я готов выполнять ваши приказы, но только в том случае, если я получу соответствующее подтверждение от командующего армией, в которую входит моя дивизия. К тому же я полагаю, что намеченная операция настроит против нас все население округа. В то время, когда наша армия громит русских уже далеко на востоке, появление в ее глубоком тылу восставших сил не придаст ей уверенности. К тому же придется отвлекать силы с фронта и…
        Но группенфюрер не дал Клозе договорить.
        — Хватит, полковник!  — неожиданно крикнул Золенберг, вскакивая с кресла.  — Я не потерплю рядом с собой людей, сомневающихся в целесообразности операции!.. Вы ничего не поняли, Клозе!.. Операция «Тевтонский огонь» одобрена самим фюрером, а это есть прямое указание нам выполнить все быстро и неукоснительно!.. Ваши попытки прозондировать мои возможности есть не что иное, как саботаж с вашей стороны приказов высшего руководства рейха!..  — Золенберг ударил кулаком по столу.  — Властью, данной мне, вы отстраняетесь от командования дивизией, Клозе!.. Более того, вы будете доставлены в Берлин и преданы суду!..
        Полковник, все еще не веря в только что услышанные им слова и не понимая, что его участь уже решена, продолжал по инерции топтаться на месте. Все смотрели на него с сожалением, как на человека, явно не заслужившего подобное обращение с собой.
        Когда формальности с полковником Клозе были окончены и его увели вызванные специально для этого сотрудники гестапо, поочередно выступили начальник абвера, начальник лагеря для военнопленных, а закончилось совещание докладом шефа интендантской службы о материальных возможностях, которыми располагало немецкое командование в зоне проведения операции.
        То, что услышал от этих людей группенфюрер Золенберг, заставляло его надеяться на благополучный исход операции. Абвер не располагал сведениями о том, что в зоне проведения операции есть какие-то крупные войсковые соединения русских, способные вести боевые действия. Золенберг с интересом выслушал сведения о том, что остатки десятой русской армии, располагавшейся вокруг Белостока, практически все уничтожены. Правда, некоторым частям удалось уйти на восток, к Минску, но теперь их полное уничтожение оставалось лишь вопросом времени. Так что зона операции, с учетом того, что партизан в районе замечено не было, представляла собой спокойное тыловое место.
        По сообщению начальника интендантской службы, имеющаяся в наличии материальная часть полностью соответствовала масштабам предстоящих действий войск по зачистке территории. Продовольствие, техника, оружие — всего было достаточно. Кроме того, как сообщил интендант, на его складах скопилось огромное количество советских трофеев, которых хватит не то что на одну, а на несколько подобных операций.
        Комендант лагеря для военнопленных заверил Золенберга, что у него достаточно рабочих рук для того, чтобы засадить деревьями уже очищенную территорию. К тому же в лагерь с каждым днем прибывает все больше и больше русских солдат, которых уже некуда размещать. Приходится часть из них держать в открытом поле, огороженном лишь одним-единственным рядом колючей проволоки. Золенберг не преминул заметить, что в случае необходимости военнопленных в самое кратчайшее время можно будет перебросить и из других лагерей.
        — Итак, господа,  — подводя итоги, сказал Золенберг тоном человека, привыкшего к тому, что ему подчиняются,  — прошу вас немедленно отбыть в расположение своих служб и ждать от меня дальнейших указаний. Прошу еще раз уяснить, что без моего ведома никто из вас с нынешнего момента не сделает и шагу. В противном случае вас ждет участь полковника Клозе!..
        Участники совещания встали со своих мест и медленно потянулись к выходу из кабинета. У всех был понурый вид. Пример Клозе показал всем, что их задачей с сегодняшнего момента будет являться только слепое и неукоснительное соблюдение приказов, исходящих от группенфюрера Золенберга.

        5

        Вечером того же дня по улицам Белостока спешила молодая девушка. Это была Алинка Зимич — одна из трех машинисток, работающих в машбюро белостокского гестапо. Подполью города стоило огромных усилий внедрить ее в стан врага, для чего была проведена хитроумная операция, имевшая своей целью показать немцам лояльность Зимич новому порядку, пришедшему в город.
        Только днем гитлеровские войска вошли в Белосток, а уже вечером того же дня Зимич появилась в здании местного гестапо с сообщением о том, что ей известны два человека, сочувствующие советской власти и, возможно, оставленные в городе для сопротивления немцам. Гитлеровцы схватили этих людей, нашли в их домах оружие и гранаты, а потом, спустя двое суток, толком не добившись от них каких-либо признаний, расстреляли. На самом деле немцы не догадывались, что эти люди были членами польской националистической группы, боровшейся с советской властью после того, как в 1939 году Белосток вошел в зону влияния Советского Союза. К июню 1941 года чекисты установили лишь двух человек из этой группы, установлению остальных помешала начавшаяся война. Вот их-то и было решено «сдать» немцам. Члены подполья еще до прихода фашистов подбросили в дома этих людей гранаты и винтовки, после чего оставалось только ждать реакции новых властей на сообщение Зимич. И та не подвела, справилась со своей ролью блестяще.
        Выяснив, что Алинка Зимич является дочерью погибшего в советско-польскую войну 1920 года Христо Зимича, известного в Белостоке торговца, да к тому же довольно сносно знающая немецкий язык, начальник местного гестапо Берг предложил ей в своей службе должность секретаря-машинистки. Недолго думая, Зимич согласилась. При этом Берг не догадывался, что именно на такой поворот событий и надеялись местные подпольщики, когда затевали свою операцию.
        С того времени прошел ровно один месяц. За это время Алинка освоилась со своей ролью, присмотрелась к работающим вместе с ней сотрудникам гестапо, составила и передала подпольщикам списки тех из них, кого она знала. Некоторых из них удалось ликвидировать, с помощью других, захваченных врасплох и выбравших вместо смерти жизнь, подпольщики выяснили фамилии агентов, работающих в городе.
        Сейчас Зимич спешила не зря. Информация была сверхважной, и ее нужно было как можно скорее передать.
        Сегодня днем, после того как Берг вернулся с совещания, которое, как шептались, проводил какой-то важный чин из Берлина, в здание гестапо прибыл посыльный с запечатанным конвертом, который он вручил лично Бергу. После этого начальника гестапо, до того момента выглядевшего бодро и все время шутившего, словно подменили. Он стал каким-то раздражительным, орал на своих сотрудников по всяким пустякам, а одного даже ударил по щеке. Алинка долго не находила объяснения изменению поведения шефа, догадывалась только, что это было как-то связано с тем конвертом, который вручил Бергу посыльный. И только после того как она напечатала на машинке переведенный к тому времени на русский и польский языки полученный начальником гестапо приказ, ей все стало ясно. В приказе, адресованном лично Бергу, предписывалось обеспечить встречу группенфюрера СС Золенберга, который, как было сказано, завтра днем проведет ознакомительную поездку в село Сивичи, расположенное в двадцати километрах к западу от Белостока. Кроме того, приказ предписывал обязательный перевод на русский и польский языки, однако в нем не было сказано ни
слова о том, зачем это было нужно.
        Алинка не знала, что Берг лично связался по телефону с начальником сивичского отделения гестапо Хемпелем и приказал тому к завтрашнему дню очистить село от всяких подозрительных элементов. «Очистить» в этом случае означало расстрелять. Боясь утечки информации, Берг не сообщил Хемпелю о приезде Золенберга, лишь обмолвился о том, чтобы завтра тот ждал у себя высоких гостей.
        Улицы на глазах пустели. Алинке хотелось идти еще быстрее, но она понимала, что этим только привлечет к себе внимание. На часах было восемь вечера. Комендантский час начинался через три часа, а еще многое предстояло сделать. Алинка редко оглядывалась, стремясь обнаружить опасность, но пока все было спокойно.
        Когда она подошла к магазину одежды, расположенному в зеленом доме на Кайзерштрассе, была половина девятого. Бросив взгляд на витрину, Алинка убедилась, что сигнала тревоги не было — на голове манекена был берет коричневого цвета.
        Толкнув входную дверь, Алинка вошла внутрь. За прилавком стояла Анна, обслуживающая полную женщину, пытающуюся подобрать на свою фигуру что-либо подходящее.
        — Вам что-то предложить?  — спросила Анна, когда Зимич подошла к прилавку.
        — Я ищу блузку. Желательно с накрахмаленным воротничком.
        Это была заранее обусловленная фраза, которая означала, что имеется информация, которую необходимо срочно передать. Анна знала, что если Зимич рискнула зайти в магазин, то случилось что-то действительно важное.
        — Подождите минутку, сейчас я обслужу клиента и займусь вами.  — Анна стала торопливо объяснять полноватой женщине, что из тех пяти платьев, что она выбрала, ей больше подходит длинное платье с цветами. Через некоторое время женщина, довольная покупкой, с пакетом в руках покинула магазин, и Анна вернулась к Зимич, которая рассматривала лежащую под стеклом бижутерию.
        — Для вас у меня есть несколько блузок. Пожалуйста, пройдемте в примерочную.
        Женщины прошли к ширме, расположенной у дальней стены. Анна принесла блузки, подала их Алинке, которая, зайдя в примерочную, чтобы не вызвать подозрения, поскольку в магазине было еще несколько покупателей, действительно стала примерять одежду, тихо говоря при этом через ширму:
        — Сегодня днем Берг получил приказ от группенфюрера Золенберга. Это тот, который прибыл в Белосток три дня назад. Так вот. В приказе было указание Бергу обеспечить встречу Золенберга в селе Сивичи. В этом селе Золенберг будет завтра.
        — В какое время он выедет из Белостока?  — тихо спросила Анна, всем своим видом показывая, что консультирует примеряющую одежду женщину.
        — Точно не знаю. В приказе лишь было указано, чтобы Берг обеспечил завтра встречу Золенберга в Сивичах.
        — Это все?
        — Да, больше ничего. Нужно срочно передать эту информацию Ежи…
        — Я сообщу, не волнуйся. Теперь возьми эту красную блузку и подходи к прилавку. Если за тобой следят, то нужно показать им, что сюда ты приходила за покупкой…
        Когда Алинка покинула магазин, Анна выждала еще какое-то время, а потом по винтовой лестнице поднялась в квартиру Ежи Ковальского. Тот сидел в кресле, читая утреннюю газету.
        — Ежи, только что приходила Алинка…
        Ковальской тут же отложил газету в сторону. Он заметил, что Анна была напряжена. Значит, Зимич передала что-то важное.
        — Что она сказала?
        — Завтра Золенберг будет в селе Сивичи…
        — Когда он туда поедет?  — спросил Ежи, не зная, что раньше об этом же спрашивала Алинку и Анна.
        — Она не знает. В приказе, который она печатала, об этом не было сказано ни слова.
        — Это скверно. Золенберг может выехать туда прямо сейчас, а может быть и этой ночью.
        — Вряд ли он решится ехать в село ночью. Это риск нарваться на партизанскую засаду.
        Ковальский сердито затеребил пальцами по столу. Ситуация говорила, что время теперь играло против них. Нужно было срочно сообщить о поездке Золенберга парню, который приходил к нему в форме немецкого офицера несколько часов назад. Успел ли он добраться до своей базы в лесу или все еще в городе? Ежи знал только, что этот парень русский, но как его в действительности зовут, ему не сообщили. Сказали только, что это человек, известный как Лесовик. Оставался лишь один выход — немедленно сообщить информацию Лукашу. Тот работал в железнодорожном депо машинистом и знал расписание движения всех поездов по ветке Белосток — Барановичи. К тому же Лукаш сумел вовлечь в подполье еще нескольких парней, работающих на железной дороге.
        Анна, безусловно, о существовании Лукаша не знала. Она знала только лишь Ковальского и Алинку Зимич…
        — Возвращайся обратно за прилавок,  — сказал ей Ежи, стремительно поднимаясь с кресла.  — Я ненадолго отлучусь.

        Примерно час спустя после этого разговора Ковальский стоял неподалеку от дверей железнодорожного депо и разглядывал выходивших оттуда людей. Прислонившись спиной к стволу дерева, Ежи то и дело поглядывал на часы. По времени получалось, что работа Лукаша вот-вот закончится, и он должен пойти домой.
        Ковальский помнил, как еще мальчишкой он бегал среди этой аллеи, посаженной возле депо еще в начале века. Теперь, спустя десятилетия, деревья выросли и служили своеобразным местом отдыха для железнодорожников. Везде были расставлены скамейки, а под разросшимся дубом поставили стол, где играли в домино и карты.
        Когда из депо появился Лукаш, Ежи вздохнул с облегчением. Лукаш был один. Заговорить с ним было бы труднее, если бы он вышел с другими рабочими.
        — Ты с ума сошел!..  — тихо сказал Лукаш, когда он подошел к окликнувшему его Ежи.  — Я же просил тебя не появляться здесь!.. Нас могут увидеть!..
        — У меня не было другого выхода. Срочное сообщение. Его немедленно нужно сбросить на двадцать третьем километре. Кто-то из твоих парней едет по этой ветке сегодня?..
        — Не здесь…
        Убедившись, что за ними никто не наблюдает, они отошли от входа в депо подальше и уселись на скамейку, делая вид, что незнакомы друг с другом.
        — Мой парень поедет в Барановичи только завтра утром, не раньше.  — Лукаш смотрел на дорожку, следя за тем, чтобы их никто не мог подслушать.  — Говори, что передать…
        Ежи на словах сообщил ту информацию, которую передала ему Анна, а той — Алинка. Железнодорожник слушал спокойно, хотя было понятно, что те сведения, которые он услышал, просто не могли оставить его равнодушным. Полученная информация требовала от него решительных и немедленных действий. Промедление могло привести к срыву полученного из Центра задания.
        — Мне все понятно, Ежи,  — произнес Лукаш, когда Ковальский окончил говорить.  — Я должен вернуться в депо. Мой парень сейчас находится там.
        — Но как ты объяснишь свое возвращение?  — спросил Ежи с тревогой в голосе. От Лукаша он знал, что на пропускном посту немцы проверяют и записывают всех, кто входит в депо и кто выходит из него. Если они заинтересуются его возвращением, то это может помешать Лукашу своевременно встретиться с нужным парнем, который утром поведет поезд по ветке Белосток — Барановичи.
        — Немцы уже привыкли ко мне, не волнуйся. Скажу, что забыл свою кепку. Я ее специально там оставляю — на случай, если придется вернуться. Как вот сейчас… Все — я пошел.
        Лукаш медленно поднялся со скамейки и побрел к входу в депо. Только когда он вошел внутрь, Ковальский, выждав еще несколько минут, встал и быстрым шагом двинулся домой.
        До начала комендантского часа оставалось каких-то сорок минут…

        6

        Утром следующего дня легкий прозрачный туман окутал лес. В медленно рассеивающемся мраке ночи вокруг проступали коричневые стволы сосен и темно-зеленые ели. По земле ползли черные тени. Лес стоял молчаливый, чужой и опасный.
        Стараясь двигаться бесшумно, по лесу шли два человека. Три часа непрерывной ходьбы по лесистым лощинам, покрытым толстым слоем хвои и густым зарослям папоротника, сильно измотали их. Но им нужно было спешить.
        Когда они отправились в путь, в лесу уже царила ночь. Тьма, словно покрывало, опустилась на огромный лесной массив, тянувшийся вокруг на многие десятки километров.
        Теперь ночь отступала, рождался новый день. Утренний туман принес с собой запах сырости и гнили, поднимающийся от земли.
        Человек, шедший первым, внезапно остановился и прислушался.
        — Похоже, подходим. По-моему, я слышал гудок паровоза. Правда, далековато…
        Второй поправил на плече автомат и сказал:
        — Я бывал здесь неоднократно. Железная дорога в километре отсюда, нужно быть осторожнее. Немцы могли оставить засаду.
        Это были Колодин и Седаков — бойцы группы Черняка. Тот, вернувшись вечером из города, приказал им немедленно выдвинуться в район столба-указателя двадцать третьего километра железной дороги Белосток — Барановичи, объяснив, что возле него для группы подпольщики оставят сообщение, которое будет находиться в пачке из-под папирос.
        Через десять минут бойцы приблизились к «железке» настолько, чтобы просматривать нужный железнодорожный указатель в бинокль. Подходить ближе было опасно — можно было нарваться на немцев.
        В том месте лес примыкал к железной дороге почти вплотную, и это, видимо, и предопределило выбор подпольщиков, выбравших этот указатель в качестве места для передачи информации группе капитана Черняка.
        Седаков и Колодин залегли под густым кустом орешника, тщательно замаскировавшись, так что если бы кто-то даже прошел вблизи, то не заметил бы их. Колодин, как старший группы, продумывал дальнейшие действия, которые им предстояло предпринять. Для него было понятно, что нужно было обследовать место вокруг столба как можно быстрее, но перед уходом Черняк предостерег его от поспешных действий, объяснив, что слепо доверять подпольщикам не стоит, лучше все тщательно проверить. Опасения капитана основывались на вполне очевидном факте — если кто-то из подполья «провалится» и, не выдержав пыток, назовет это место немцам, то те, естественно, не преминут организовать возле него засаду. Возможно, пачка из-под папирос с информацией уже лежала возле столба, и им оставалось только забрать ее, ну а если нет, то, как решил для себя Колодин, придется ждать поезд, дрезину, а возможно, что и человека, посланного доставить нужные группе сведения. Сколько придется ждать в том случае, если информация еще не доставлена, Колодин не знал. По крайней мере, Черняк об этом ему не говорил, значит, ждать придется до того
момента, пока не появится связник.
        Колодин удобно расположился под кустом, лежа на животе, раскинув ноги и положив рядом с собой автомат с гранатами. Седаков лежал немного в стороне, посматривая назад, готовый в случае необходимости прикрыть товарища и не дать застать себя врасплох. С собой у него был советский автомат «ППШ», патронов в котором было куда больше, чем в немецком «шмайссере», которым был вооружен Колодин.
        Лес вокруг становился прозрачнее, между деревьями стремительно возникали просветы, растворяя рваные лохмотья тумана. Впереди явственно проступала железнодорожная насыпь.
        Осмотрев в бинокль территорию вокруг столба-указателя и не найдя ничего подозрительного, Колодин повернулся к Седакову и тихо сказал:
        — К указателю пойду я. Если начнется стрельба — уходи. Доложишь обо всем командиру…
        Он хотел сказать что-то еще, но не успел — царившую тишину леса разорвал протяжный гудок паровоза. Судя по звуку, поезд двигался со стороны Белостока…

        Помощник машиниста Зденек Сикора, высунувшись из окна паровоза, напряженно всматривался в пролетающий мимо утренний лес. В свои двадцать с небольшим лет Зденек был рассудительным парнем, научившимся различать людей. С начала войны он быстро уяснил себе, кто чего стоит и кто на самом деле кем является. Многие из тех, кого он считал надежными волевыми людьми, с приходом немцев на деле оказались обыкновенными трусами, жаждущими только одного — спасти свою жизнь любой ценой. Оттого он стал осторожен и никому не доверял — понимал, как мало стоила сейчас человеческая жизнь, особенно тогда, когда ее можно запросто лишиться за одно неосторожно сказанное слово.
        — Что там видно, Зденек?  — Машинист Войцех Красовский, старый железнодорожник, смотрел на своего помощника, высунувшегося в окно.
        У Красовского было четверо детей, и, в отличие от Зденека, пойти работать машинистом к немцам его заставила нужда. Нужно было как-то содержать свою семью, где самому младшему было пять лет.
        — Прошли двадцатый километр,  — ответил Зденек, повернувшись к Красовскому.  — Скорость набрали, теперь можно и покурить…
        Машинист кивнул головой, соглашаясь. Зафиксировав рычаги управления, Красовский взял в руки висевшее на крючке полотенце и вытер им лицо. Поезд шел достаточно быстро, можно было немного и передохнуть.
        — Эй, Юзик, бросай лопату, угля в топке хватит на километр. Пойдем перекурим. Зденек угощает…
        Кочегар поезда Юзеф Суваль выпрямился и, следуя совету Красовского, отбросил лопату в сторону. Испачканное углем лицо делало его похожим на мулата. Медленной походкой он двинулся к Сикоре.
        Зденек достал из внутреннего кармана пиджака пачку, вытащил из нее две папиросы и протянул их кочегару и Красовскому. Те молча закурили и стали смотреть в окно. Мимо проносились стройные ряды вековых деревьев, стоявших стеной практически у самой железнодорожной насыпи.
        — А ты сам почему не куришь?  — спросил Красовский, видя, что Зденек не притронулся к папиросам.
        — Жарко тут, пойду наружу…
        Машинист покачал головой, выказывая свое неудовольствие.
        — Часовой может запретить… Смотри — нарвешься…
        — Все же пойду, духота невозможная… Постарался ты, Юзик, на славу!..
        Кочегар в ответ только улыбнулся и пожал плечами.
        Зденек вышел из кабины паровоза наружу и оперся на металлические прутья, служившие перилами. В лицо сразу же ударил свежий запах утреннего леса. Сикора посмотрел в сторону вагонов — к нему спешил немецкий часовой, о чем и предупреждал его машинист Красовский.
        Состав, который они вели сейчас, был с военной техникой. На платформах, прикрытые брезентами, стояли танки и артиллерийские орудия. В наглухо задраенных вагонах находились ящики с боеприпасами. Зденеку сказал об этом Красовский, когда полчаса назад они отправились с вокзала Белостока в сторону Барановичей. Сам машинист, а также кочегар Юзеф Суваль не были членами подполья, а потому Зденек был с ними всегда настороже. Он не исключал и того, что кто-то из них являлся тайным осведомителем гестапо.
        Часовой стремительно приближался. Сикора посмотрел вниз — поезд только что прошел мимо указателя двадцать второго километра. Осталось еще немного.
        Зденек достал из пачки папиросу, чиркнув спичкой, закурил. Поезд начал набирать обороты — видимо, Юзик подбросил угля.
        — Что случилось?  — жестко спросил часовой, подходя ближе к Сикоре.  — Почему вышел из вагона?  — Хотя сказано это было по-немецки, но Зденек за месяц научился понимать эту отрывистую гортанную речь.
        — Господин солдат, пожалуйста!..  — Сикора протянул немцу пачку с папиросами, предлагая тому присоединиться к нему. Тот понял, довольно улыбнулся, достал из пачки последнюю папиросу, но курить не стал и затолкал ее в свой карман. После чего, немного смягчившись, сказал:
        — Зайди обратно!.. Больше не выходи!..
        Зденек услужливо стал кланяться. Впереди замаячил черно-белый столб-указатель.
        — Хорошо, хорошо!.. Только докурю!..
        Через несколько секунд брошенный Зденеком окурок полетел вниз. Следом за ним вниз полетела и ставшая ненужной пустая пачка из-под папирос. Немецкий часовой ничего не заподозрил — пачка упала неподалеку от указателя двадцать третьего километра…
        Вернувшись обратно в кабину паровоза, Зденек как ни в чем не бывало продолжил свою работу — задание, которое дал ему Лукаш, он выполнил…

        Состав прогрохотал мимо и вскоре скрылся за темными рядами деревьев, между которыми была зажата железная дорога. Оторвав бинокль от глаз, Колодин, обращаясь к Седакову, сказал:
        — Запомни — в составе было десять вагонов и двенадцать платформ. На платформах, судя по очертаниям брезента, семь танков и пять орудий. Черняк должен передать это в Центр…
        Сняв с шеи бинокль, он протянул его Седакову.
        — Действуй, как договорились. Если что — бегом к командиру. Даже если я нарвусь на засаду…
        — Может, немного подождать?  — предложил Седаков.  — С железной дороги насыпь просматривается очень далеко. Вдруг кто увидит?
        — Нет, к указателю нужно идти прямо сейчас. Пришло время проверить — поступила ли для нас информация.
        Поднявшись с земли и держа автомат наготове, Колодин, слегка пригнувшись, двинулся к указателю двадцать третьего километра, стоявшему возле железнодорожной насыпи.
        Говорить Седакову о том, что он видел в бинокль, как какой-то парень бросил с паровоза смятую бумагу, он не стал. Мало ли что может случиться с ними на обратном пути? Не дай бог в плен попадут — зачем давать немцам шанс установить этого парнишку-железнодорожника, а через него выявить и других подпольщиков? Нет, в себе-то Колодин был уверен, а вот как поведет себя Седаков, попади он к немцам,  — одному богу известно. Тогда зачем рисковать?
        Непрерывно вертясь по сторонам, опасаясь засады, Колодин быстро добрался до столба-указателя. В метре от него на земле лежала смятая пачка из-под папирос. Колодин осмотрелся — пока все было тихо. Кругом стояла тишина, нарушаемая лишь пением окончательно проснувшихся пернатых обитателей леса.
        Он быстро поднял с земли смятую бумагу, затолкал ее за пазуху, а потом рванул к лесу. У ближайшего куста ольховника остановился, перевел дыхание. Нужно было проверить — есть ли в обнаруженном «почтовом ящике» информация, которую так ждал от подпольщиков Черняк. Хотя вероятность того, что у определенного столба лежала смятая папиросная пачка, которая была выброшена кем-то случайно, была ничтожно мала, Колодин все же привык проверять то, в чем он не был до конца уверен.
        Полминуты у него ушло на то, чтобы убедиться в том, что он нашел именно тот предмет, который искал. Внутри папиросной пачки была записка. По-русски в ней было написано следующее: «В четверг он будет в деревне Сивичи».
        Колодин про себя выругался — четверг был сегодня.

        7

        В схроне было темно, и им вдвоем пришлось выбраться наружу. Солнце уже поднялось над деревьями, с листвы исчезли последние капли росы.
        Подойдя к находящейся неподалеку от входа в схрон поваленной ветром сосне, Черняк достал карту, разостлал ее на стволе дерева, махнул рукой в сторону Седакова, приглашая того подойти ближе.
        — Ты знаешь, Иван, здешний лес как свои пять пальцев. Как думаешь, где нам лучше устроить засаду?
        Не прошло и получаса, как вернувшиеся с задания разведчики принесли Черняку обнаруженную в папиросной пачке записку. Информация, которая в ней содержалась, не давала шанса на тщательную подготовку операции.
        Седаков какое-то время молча всматривался в обозначения карты, затем ответил:
        — Шоссе от Белостока до деревни Сивичи идет больше перелесками и только в одном месте, практически возле самого села, примыкает вплотную к пуще. Получается, что только в этом месте можно подстеречь фашистов, командир. Больше негде…  — Помолчав немного, Иван добавил: — Правда, гарнизон села рядом, помощь фашистам может подойти очень быстро.
        — Согласен, но такой шанс нам упускать нельзя. Другого такого может больше не представиться. Меня смущает одно — как-то быстро все складывается… Ну да ладно…
        Седаков внимательно наблюдал за своим командиром, который задумчиво водил пальцем по карте.
        — Будем исходить из того, что фашисты не ждут засады,  — продолжил Черняк, убеждая больше самого себя.  — Судя по карте, от нашего схрона до деревни около семнадцати километров. Ну что ж, созывай ребят, будем выдвигаться.
        Через минуту из подземного бункера выбрались все десять бойцов группы, которой командовал капитан. Одетые в маскхалаты, хорошо вооруженные, они представляли собой грозную силу. Все кадровые военные, прошедшие специальную подготовку, бойцы были заброшены в тыл противника для диверсий и лесной войны.
        Построенные в ряд, они внимательно слушали своего командира, который ставил перед ними боевую задачу:
        — Сегодня нам предстоит устроить засаду на немецкий кортеж. Наша задача — уничтожить в нем всех фашистов, вне зависимости от чинов. Все документы, что будут обнаружены, забрать с собой, ничего не оставляя. До точки — семнадцать километров. Выдвигаемся немедля…

        К деревне Сивичи они подошли через полтора часа. Действительно, как и говорил Седаков, подлесок сменялся густым лесом практически возле самого села, так что выбор места засады был невелик. Тем не менее, оценив обстановку, капитан определил своих бойцов по конкретным точкам, разделив группу на две части. Одна скрылась на границе леса и подлеска, а основная часть бойцов сосредоточилась на обочине шоссе возле самой деревни. Расчет капитана здесь был прост: первая группа, затаившаяся в ста метрах от второй, пропускает кортеж, и в том случае, если немцы, нарвавшись на огонь, попытаются повернуть обратно, они перекроют им дорогу назад, не дав вырваться. К тому же было неизвестно — откуда поедет Золенберг? А если он уже находился в Сивичах? Тогда его кортеж пропустит основная группа, а первыми огонь откроют те бойцы, что затаились в подлеске. Их было шесть человек — вполне достаточно, чтобы в течение минуты удерживать под огнем кортеж, пока остальные бойцы из основной группы не подойдут к ним на помощь, одновременно перекрывая немцам дорогу обратно в Сивичи.
        Старшина Журбин, посланный в деревню разведать обстановку, вернулся довольно быстро.
        — Докладываю ситуацию, командир. В селе только маленький гарнизон, состоящий из нескольких полицаев, да еще два человека из службы безопасности.
        — Как определил?  — спросил Черняк, расположившийся под толстой сосной.
        — По черным мундирам… Гестаповцы… Видно, что суетятся. Двор перед сельской комендатурой подметают. Значит, не приехал еще группенфюрер.
        — Тебе не кажется, что для встречи такого чина, как Золенберг, двух сотрудников службы безопасности маловато?
        — Креститься не буду, но — кажется.  — Журбин присел возле дерева, поправил заткнутые за пояс гранаты.  — Может, «языка» из деревни взять? Вмиг расколем…
        — Не пори горячки, старшина. Вряд ли эти местные вояки что-то знают. Думаю, никто их в планы не посвящал… слишком мелкие сошки. Да к тому же, захватив «языка», мы спугнем немцев… У них есть связь с Белостоком — сообщат о пропаже, и что тогда — поминай как звали этого Золенберга!.. Где его потом искать?.. Нет, будем действовать по ситуации. Будь что будет — а выводы потом делать станем.
        Старшина промолчал, зная, что решение капитаном уже принято и предлагать что-то иное уже бессмысленно.
        — Давай,  — продолжил Черняк,  — бери пятерых бойцов и двигай на ту сторону шоссе — будешь напротив меня. Одного человека отправь присматривать за деревней. Его задача проста: если полицаи попытаются прийти на помощь — сдержать их до того момента, пока мы до конца не разделаемся с кортежем… Колодина я отправил командовать группой, что затаилась в перелеске. Как только я брошу гранату под переднюю машину — это сигнал для всех открыть огонь. Ни одна гадина не должна уйти, старшина, ни одна!..
        — Сделаем, командир!..  — улыбнулся Журбин.  — Не впервой…
        Пригнувшись, старшина с пятью бойцами быстро перебежали дорогу и затаились в кустах на обочине — прямо напротив группы, которой остался командовать Черняк.
        Тот в это время отдавал команды своим бойцам:
        — Никому не курить и не разговаривать — деревня близко. А ты,  — повернулся он к молодому парню, примкнувшему к группе месяц назад после побега из лагеря для военнопленных,  — возьми мой бинокль и полезай на дерево. Будешь наблюдать за шоссе. Если со стороны Белостока появятся машины, покачай веткой, потом слезай и пулей сюда, понял?
        — Так точно!..
        — Вот и ладно.  — Черняк отдал парню бинокль, и тот через секунду юркнул в заросли орешника.
        Выбранное для наблюдения дерево находилось метрах в пятидесяти от затаившейся в засаде группы капитана — на той же стороне шоссе. Черняк видел, как качались ветки дерева, когда парень забирался наверх, потом все стихло — наблюдатель был на месте. Капитан мысленно его похвалил: в ветвях дерева он был невидим — замаскировался парень отлично. Теперь лишь бы вовремя просигнализировал — нужно ведь еще было предупредить и группу Колодина, засевшую в перелеске.
        Черняк поочередно окинул взглядом те места, где затаились все бойцы его группы — их присутствие там ничто не выдавало. Вокруг, в ветвях огромных деревьев, лишь лениво шумел поднявшийся недавно легкий ветерок.
        Убедившись, что все приготовления к нападению на кортеж окончены, капитан тщательно проверил автомат, вытащил из-за пояса гранаты, положил их на землю возле сосны. Потом вынул из ножен трофейный кинжал, сделал им несколько выпадов вперед, имитируя удары,  — на тот случай, если придется схватиться с немцами в рукопашной. Заметил, как лежащие неподалеку от него бойцы наблюдают за ним — улыбнулся, а потом ловким движением засунул кинжал обратно в ножны. Как офицер, он прекрасно понимал очевидную истину — настроение командира передается и его подчиненным. Сейчас он давал понять своим бойцам, что у него все в порядке, он все продумал и все контролирует. Об этом говорили его спокойствие и четкость тех приказов, что были отданы им по приходе на это место. Его уверенность передастся и его бойцам — он стопроцентно знал это.
        Прислонившись спиной к стволу сосны, капитан повернулся в сторону дерева, на котором расположился их наблюдатель. Сигнал о приближении эсэсовского кортежа в первую очередь пойдет оттуда.
        Ждать ему пришлось недолго — около получаса. Вначале он увидел, как закачались ветви дерева, где сидел парень с биноклем — сигнал о том, что по дороге из Белостока в их сторону движутся машины, а затем до его слуха донеслись и звуки самих приближающихся по шоссе автомобилей. Махнув рукой в сторону группы Колодина, что означало для них полную готовность, капитан проделал то же самое в сторону бойцов Журбина, засевших на противоположной стороне шоссе.
        — Ну что, ребята, готовы?  — обратился Черняк к своим парням, лежащим невдалеке от него и уже успевшим передернуть затворы автоматов. Те в ответ молча кивнули, давая понять капитану, что тому можно начинать.
        Шум машин непрерывно нарастал, и через минуту на дороге показались легковушка, шедшая впереди, и легкий бронетранспортер с отделением солдат, сидящих на скамейках по обе стороны борта.
        Быстро подняв с земли гранату, капитан рванул кольцо и метнул ее в направлении легковушки, после чего упал на землю и прикрыл голову руками. Черняк не видел, как брошенная им граната взорвалась перед автомобилем, ударив всей мощью разлетающихся осколков в лобовое стекло, осколки которого взрывной волной полетели внутрь салона. И тут же с двух сторон дороги, из ближайших к шоссе кустов, на машины обрушился шквал огня. Бронетранспортер резко затормозил и съехал на обочину. Из его кузова на землю посыпались немецкие солдаты. Не успев ничего понять, оглушенные взрывом и не видящие противника, гитлеровцы один за другим падали на землю, сраженные меткими выстрелами. Несколько из них рванули было обратно по шоссе, но далеко им уйти не удалось — группа Колодина наглухо перекрыла им путь обратно. Скошенные автоматными очередями фашисты остались лежать на шоссе, не успев оказать должного сопротивления.
        — К легковушке давай!  — крикнул капитан, вскочивший с земли и бросившийся на дорогу. Теперь, когда он видел, что с солдатами из бронетранспортера было покончено, оставалось проверить тех, кто находился в первом автомобиле.
        Черняк успел пробежать всего несколько метров, как задняя боковая дверь легковушки распахнулась, и оттуда выскочил немецкий офицер. Увидев бегущего к нему человека, немец выстрелил из пистолета, но промахнулся. Хромая на одну ногу, он бросился в лес — как оказалось, прямо навстречу своей смерти. До того прятавшийся в кустах на обочине дороги старшина Журбин приподнялся на одно колено и дал длинную очередь по бегущему на него офицеру. Пули, вспоровшие на груди черный эсэсовский мундир, отбросили фашиста назад, он упал на спину, потом, попытавшись, видимо, подняться, перевернулся на живот, да так и затих, уткнувшись лицом в землю, густо покрытую хвоинками.
        — Ну что, готов?  — подбежал запыхавшийся Черняк, успевший проверить, что в салоне легковушки шофер и солдат, сидевшие на передних сиденьях, были мертвы. По всей видимости, их смерть наступила от осколков той самой гранаты, которую он бросил первой, давая сигнал к атаке.
        — Готов, куда ж ему деться!..  — подходя ближе, ответил Журбин.  — Хотел уйти, да побежал не туда, ошибся!..  — съязвил он, забрасывая автомат за спину.
        С дороги донеслось несколько выстрелов, в ответ прозвучало несколько очередей, а потом все стихло — это раненые немцы тщетно пытались сопротивляться, стремясь подороже продать свою жизнь, понимая, что помощи им ждать неоткуда. Бойцы капитана быстро прервали их стремления. Черняк положил свой автомат на землю.
        — Давай перевернем… Взяли аккуратно!..
        Капитан за руки, а старшина за ноги, с осторожностью перевернули убитого немца на спину. Журбин присел возле трупа и смахнул прилипшие к лицу хвоинки.
        — Черт побери!..  — ругнулся капитан, когда внимательно рассмотрел фашиста.
        — В чем дело, командир?  — удивленно спросил старшина.  — Что-то не так?
        — Это не Золенберг!..
        Журбин метнул быстрый взгляд на капитана, словно пытаясь увидеть, что тот шутит. Но Черняк не шутил — весь его растерянный вид говорил об этом.
        — Как не Золенберг?!.. А кто же это?..
        — Не знаю!.. Но это не он!..

        8

        — Итак, Берг, кто уверял меня в том, что с большевистским сопротивлением покончено? Не вы ли?.. Нападение на кортеж возле деревни Сивичи убедило меня в том, что вы выдаете желаемое за действительное!..
        Группенфюрер Золенберг, откинувшись на спинку стула, ироничным взглядом мерил стоящего перед ним навытяжку начальника местного гестапо. Берг молчал, мечтая о том, чтобы устроенный ему разнос окончился как можно быстрее.
        — Вчера вы, как руководитель местного гестапо, получили предписание организовать мою встречу в Сивичах,  — продолжил Золенберг, все больше раздражаясь.  — Такое же предписание я дал начальнику абвера, но с той лишь разницей, чтобы он организовал мою встречу в другой деревне — Ряшенском. Сегодня в Сивичи и Ряшенское одновременно были отправлены два кортежа. Бандиты напали только на тот кортеж, что пошел в Сивичи, то есть информация ушла из гестапо. Из гестапо, а не из абвера, Берг!.. Понимаете вы это?
        — Понимаю, господин группенфюрер.
        — В Сивичи я отправил с отделением солдат обер-лейтенанта Краузе. Как мне только что доложили, возле самой деревни на них напали. Убили всех, включая Краузе. У убитых забрали документы и гранаты. Солдаты деревенского гарнизона были на месте через десять минут, но к этому времени все уже было кончено. Бандитов и след простыл… Какой вывод из всего вышесказанного следует, Берг?
        — В гестапо находится человек, работающий на русских. Он и передал им сведения о кортеже, следующем в Сивичи.
        Группенфюрер с удивлением посмотрел на начальника гестапо, стремясь по выражению лица понять: говорит ли тот искренне или же в его ответе таится какой-то другой, скрытый смысл. Лицо Берга оставалось непроницаемым — он умел не выдавать себя. Операция «Тевтонский огонь» еще не началась, впереди была совместная работа с этим Бергом, от которой зависела судьба самого группенфюрера. Фюрер должен понять, что он, старый нацист Золенберг, несмотря на годичный перерыв в работе, еще чего-то стоит. В этой ситуации группенфюрер решил для себя, что будет лучше, если он просто поверит в искренность слов гестаповца.
        — Я рад, Берг, что вы признаете этот факт. Другой бы на вашем месте начал искать оправдание или, что еще постыднее, перекладывать вину на других.
        Золенберг был сосредоточен и мрачен. Случай с нападением на кортеж убедил его в том, что русские, возможно, уже знают об операции, а значит, будут всячески мешать ее претворению в жизнь.
        — Для меня совершенно очевидно, что между лесными бандитами и местными подпольщиками существует налаженная связь. Между моим приказом о поездке, переданным в гестапо и абвер, и нападением на кортеж возле Сивичей не прошло и одних суток. Насколько мне известно, вы следите за радиоэфиром в городе?
        — Так точно, господин группенфюрер. Мы круглосуточно прослушиваем радиочастоты.
        — И что?
        — В городе существует передатчик, запеленговать который пока не получается. Он начал работать где-то около месяца назад. Сообщения нечастые, с интервалом в неделю. Думаю, что это местные подпольщики. Я уверяю вас, господин группенфюрер, что мы обязательно накроем их осиное гнездо.
        — Это ваша работа, Берг, и мне хотелось, чтобы вы выполняли ее как положено. Тем более с учетом масштабов той операции, которая задумана рейхсмаршалом Герингом. Нам никто не должен мешать ее осуществить, Берг. Никто, говорю вам… Так что со связью? Выходил ли кто вчера или сегодня в эфир?..
        — Передатчик молчал. Ни одного выхода в эфир в это время зафиксировано не было.
        — Это точно?
        — Точно. Я лично проверял, господин группенфюрер.
        — Это означает, Берг, что местные подпольщики передали лесным бандитам информацию о моей поездке в Сивичи каким-то другим способом. Не так ли, господин майор?..
        Вопрос Золенберга был риторическим, а кроме того, был произнесен явно в язвительном тоне. Берг промолчал.
        — Какие принимаются меры для того, чтобы установить сотрудника гестапо, работающего на русских?
        — Согласно вашему указанию, господин группенфюрер, приказ о вашей поездке в Сивичи был переведен на польский и украинский языки. В гестапо об этом приказе знали только я, мой заместитель Кренц, переводчик и три секретарши-машинистки.
        — Кто переводчик?
        — Наш кадровый сотрудник, офицер, выпускник Мюнхенского университета. Учился на лингвистическом факультете.
        — Значит, он исключается… Кто машинистки, кто они вообще такие?..
        — Все трое местные женщины. Прежде чем принять их на работу, мы проверили биографию каждой из них.
        — Это ничего не значит, Берг. Значит, кто-то из них троих? Кто?..
        — За каждой я приказал установить круглосуточную слежку. По логике, если бандиты охотились на вас, то они, конечно, поняв, что это была ловушка для установления источника утечки информации, предпримут меры для того, чтобы предупредить своего человека о грозящей ему опасности. Слежка поможет нам выйти на ниточку, по которой можно размотать весь клубок, господин группенфюрер.
        — Логично, Берг, логично. В любом случае информируйте меня о ходе слежки.
        — Слушаюсь, господин группенфюрер!..
        — Причем незамедлительно!.. В любое время дня и ночи!..
        Берг стукнул каблуками, взмахнул руку в нацистском приветствии, развернулся и вышел из кабинета.

        9

        Ковальский нервно ходил по комнате. Рассказ Богдана Кульчего, который сидел в кресле и внимательно наблюдал за Ежи, прозвучал для него как гром среди ясного неба. Ситуация грозила провалом.
        Кульчий работал автослесарем в гараже службы безопасности Белостока и буквально два часа назад видел группенфюрера Золенберга живым. Тот спокойно спустился в гараж, сел в свой автомобиль и поехал в гестапо. Выходило, что группенфюрер был жив в то время, когда должен был быть уже уничтожен парнями Лесовика. Значит, поездка группенфюрера в Сивичи изначально была ловушкой? Хитро придумано, хитро! Ай да группенфюрер!
        — Золенберга нужно уничтожить как можно быстрее…  — наконец перестав ходить по комнате, сказал Ковальский. О том, что это собиралась сделать группа Лесовика, Ежи умолчал. Являясь важным лицом в подполье, Кульчий тем не менее не должен был знать о существовании группы диверсантов, базирующейся в лесу. В его обязанности входила лишь слежка за перемещениями эсэсовца. Такое поручение дал ему Ежи, приказав докладывать обо всем незамедлительно, что Кульчий и сделал, придя сейчас к Ковальскому на конспиративную квартиру.
        — Где у тебя оружие, Богдан?
        — Я спрятал пистолет в гараже.
        — Это опрометчиво с твоей стороны.
        — Не беспокойся. Он в надежном месте, его никто не сможет найти.
        Утвердительный ответ подпольщика немного успокоил Ковальского. Теперь все зависело от деталей.
        — Ты знаком с шофером, который возит Золенберга?
        — Конечно. Это старый немец, Пауль. У меня с ним приятельские отношения.
        — Ты что — знаешь немецкий язык?
        — Нет. Это Пауль немного знает украинский и польский языки. Говорит плохо, но понять можно.
        — Расскажи теперь о том, как группенфюрер заказывает для себя автомобиль?
        Богдан приподнялся с кресла, задумавшись, провел руками по волосам на голове.
        — Его адъютант звонит в гараж и приказывает Паулю быть готовым к выезду. Потом Золенберг с адъютантом спускаются вниз и садятся в машину.
        — То есть во внутренний двор автомобиль выезжает уже с группенфюрером?
        — Да, на открытом пространстве тот в машину не садится. Всегда внутри гаража. Я видел Золенберга всего два раза, и каждый раз было именно так, как я сказал.
        — Для нас это хорошо.
        Ежи задумался. Безусловно, с учетом того, что только что рассказал Кульчий, получалось, что ликвидировать группенфюрера будет возможным лишь с того момента, когда тот спустится в гараж. Но что дальше? Как обеспечить после этого безопасный уход Богдана? В одиночку ему уйти вряд ли удастся. Совершенно очевидно, что для этого ему понадобится помощь.
        — Слушай меня внимательно.  — Ковальский встал со стула и стал нервно ходить по комнате.  — Завтра утром, придя на работу, вытащишь пистолет из тайника и держи его наготове. Если Золенберг закажет для поездки автомобиль и спустится в гараж — ликвидируешь его. Наши парни будут дежурить поблизости, и твои выстрелы послужат для них сигналом к нападению. Попытайся в этой суматохе выбраться за пределы охраняемой территории. Ворота во внутренний двор здания службы безопасности ребята подорвут гранатой… Это опасно, Богдан, но другого способа убить Золенберга у нас уже нет.
        — Сделаю все возможное, Ежи.
        — Мы верим в тебя, Богдан. А теперь иди…

        10

        Дождь шел недолго, всего полчаса, потом опять выглянуло солнце, и улицы города заиграли яркими бликами. Небо просветлело, облака унеслись на восток — в сторону теперь уже далекого фронта.
        Алесь Хвощинский, семнадцатилетний паренек, уже целый час наблюдал за входом гестапо, стремясь не упустить того момента, как из здания выйдет Алинка Зимич. В этом неброско одетом парне, расположившемся с кондитерским лотком на перекрестке, у которого прохожие изредка покупали конфеты, никто не смог бы заподозрить члена боевой группы подпольной белостокской организации.
        Два часа назад Алесь сидел в квартире Ежи Ковальского и слушал приказы, исходящие от хозяина квартиры. Ковальский был сильно взволнован и не находил себе места, ходя по комнате из угла в угол.
        — Ты должен не дать им возможности выйти на нас, Алесь!.. Она провалена!.. Алинка знает меня, Анну и эту явку. Если она приведет немцев ко мне на квартиру, мы лишимся легального прикрытия и будем вынуждены уйти в подполье. Наша деятельность будет парализована и не так эффективна, как сейчас… Ты должен…
        — Я понял…  — сухо ответил Алесь, доставая из рукава куртки маленький дамский пистолет, который можно было легко спрятать в складках одежды.  — Если мне не удастся спасти ее, то я…  — Он посмотрел на пистолет, хотел сказать что-то еще, но Ковальский остановил его:
        — Ты сделаешь это только в самом крайнем случае, когда у тебя не будет других вариантов. Ты понял меня, Алесь?.. Только в самом крайнем случае!.. Алинка сделала для нашей борьбы слишком много, чтобы не попытаться вырвать ее из лап немцев…
        Ежи сел на стул напротив Хвощинского и пристально посмотрел ему в глаза.
        — Если тебе удастся спасти Алинку, уведешь ее к себе и спрячешь. Несколько дней пусть побудет у тебя, потом мы вывезем ее из города. За это время я найду хорошего гримера, который поможет изменить ее внешность…
        Алесь вспомнил этот разговор, когда увидел, как в шестом часу вечера Зимич вышла из здания гестапо и медленно пошла по тротуару в сторону своего жилища. Алинка жила одна на тихой улочке в маленьком домике. Это был дом ее родной тети, умершей за несколько лет до войны. У той не было своих детей, и все свое имущество она завещала своей единственной племяннице, дочери своего брата.
        От гестапо до дома было полчаса ходьбы. За это время Алесь должен был предпринять все от него зависящее, чтобы спасти Алинку. То, что она находится в смертельной опасности, Хвощинский понял, едва лишь девушка зашла за угол здания гестапо. Вслед за ней, держась на отдаленном расстоянии, двинулись два человека, до того сидевшие за столиком летнего кафе. Это были мужчина и женщина, которые, как понял Алесь, играли роль мужа и жены. Со стороны казалось, что по улице идет обычная семейная пара, где жена, взяв своего супруга под руку, наслаждается моментом того, что ее мужчина, в отличие от других, не воюет где-то на фронте, а находится рядом с ней, живой и здоровый.
        Но время, проведенное в подпольной деятельности, для Алеся не прошло зря. Он научился распознавать в поведении людей и их словах фальшь и неестественность, которые для обычных людей были незаметны. У мужчины слегка выпирал внутренний карман пиджака — явный признак наличия в кармане оружия, а женщина слишком часто останавливалась возле стеклянных витрин магазинов, доставала зеркальце, делая вид, что поправляет макияж, хотя на самом деле вела наблюдение за Зимич и одновременно осматривалась по сторонам.
        Алесь шел от агентов по другую сторону улицы и негромко, чтобы не привлекать внимания, предлагал свой товар встречным прохожим, искоса наблюдая при этом за Алинкой и мнимыми супругами. Подойти в открытую к Зимич он не мог — не исключено, что помимо этих двух агентов за Алинкой следили и другие, которых он попросту не заметил. В таком случае их могли схватить обоих. Нет, здесь нужно было действовать наверняка.
        Алесь твердо решил для себя, что он должен сделать все от него зависящее, чтобы выполнить приказ и спасти Алинку. Или же заставить ее замолчать навсегда. Это был жестокий закон подполья — жертвовать одним человеком, чтобы не погибла вся организация. Да и сама Зимич, как и любой другой член подпольной группы, знала это правило.
        …Алинка перешла улицу, свернула в проулок и ускорила шаг. На ее пути лежала рыночная площадь города, где жители Белостока меняли, покупали и продавали вещи, продукты, ювелирные украшения. Увидев, куда идет девушка, Алесь решился на простой и единственно верный в сложившейся ситуации шаг. Наперерез, через другой переулок он первым достиг площади, опередив и девушку, и двух агентов, которые следили за ней. Главное для Алеся теперь было незаметно и быстро приблизиться к Алинке.
        Площадь тихо шумела, голоса торговцев и покупателей сливались в единый монотонный гул. Люди сновали туда-сюда, создавая иллюзию беспорядка, хотя на самом деле каждый человек в этой круговерти знал, куда и зачем он движется.
        Войдя на площадь, Хвощинский затесался в толпу, при этом внимательно следя за проулком, из которого должна была появиться Алинка. Стараясь не упустить данный момент, Алесь незаметно вытащил из одежды пистолет и положил его в свой лоток, сверху прикрыв оружие белой тканью.
        Алинка вышла на площадь и направилась к деревенским женщинам, продающим картошку, зеленый лук и редис. Хвощинский двинулся в том же направлении. Возле женщин толпилось много людей, которые, продав свои вещи, стремились купить для себя что-то из свежих продуктов. Такое количество людей как нельзя лучше подходило к тому, что задумал Хвощинский.
        Алесь увидел, что двое агентов, мужчина и женщина, близко к Зимич не подходили, остановившись возле менял. Женщина делала вид, что рассматривает старинные часы, которые пытался хоть на что-то обменять с виду пожилой интеллигент, обреченный, по всей видимости, не выжить в условиях военного лихолетья и оккупации. Мужчина-агент стоял рядом и исподволь следил за Зимич и окружающей обстановкой.
        Подойдя вплотную в Алинке, Алесь повернулся спиной к агентам, осторожно вытащил из лотка пистолет и, направив его вверх, выстрелил. Кто-то из деревенских женщин истошно закричал, покупатели шарахнулись в сторону, на площади возникло небольшое волнение. Чтобы оно переросло в панику, Хвощинский что есть силы прокричал:
        — Облава!.. Облава!.. Бежим!..
        Бросая вещи, люди ринулись в разные стороны, при этом многие из них, натыкаясь друг на друга, падали на вымощенную булыжником площадь. Этого как раз Алесь и добивался. Не теряя ни секунды, он схватил Алинку за руку и потащил ее с площади в сторону глухого переулка, в лабиринтах которого он хотел затеряться и уйти от агентов. На немой вопрос, застывший во взгляде девушки, Хвощинский на ходу бросил:
        — Меня послал Ежи!.. Нужно быстро уходить, Алинка!.. За тобой охотится гестапо!..

        Алинка не могла ничего понять. Схвативший ее парень тащил ее куда-то по переулкам, петлял по дворам и постоянно оглядывался назад. Его слова о том, что за ней охотится гестапо, не выходили у девушки из головы. Кто конкретно охотится за ней, по какой причине — вопросы всплывали сами собой. Вполне естественно, что ответы на них она могла получить позже, не сейчас. Так или иначе, ей не оставалось ничего другого, как довериться сейчас этому парню, ведь он назвал имя Ежи, а это было гарантией того, что все происходящее не являлось провокацией.
        Когда они забежали в подъезд старого двухэтажного дома, где, судя по царившему там запустению, теперь мало кто жил, парень выбросил под лестницу свой лоток, на пол посыпались конфеты.
        — Вы кто?  — спросила Алинка, воспользовавшись моментом. Она тяжело дышала, ноги гудели, к горлу подкатывал ком.
        Казалось, парень не слышал ее. Он быстро снял со своей головы кепку, затолкал ее в карман, а пистолет спрятал в рукав пиджака.
        — Ты провалена!..  — наконец сказал он, отряхивая пыль с брюк.  — Ковальский приказал мне спасти тебя. Полдела мы сделали, сейчас важно добраться до моей квартиры. Там я на время укрою тебя.
        — Но у меня есть свой дом. Что случилось, я не понимаю?
        Неожиданно парень приложил палец к губам, давая понять ей, чтобы она замолчала, а сам вновь достал пистолет и прислушался. Судя по звуку, снаружи по улице проехал автомобиль. Затем все стихло. Парень постоял еще немного, потом вновь повернулся к Алинке.
        — Похоже, от «хвоста» мы избавились,  — выдохнул он, качая головой. Затем, несколько секунд о чем-то подумав, продолжил: — К себе домой тебе идти нельзя. За твоим домом следят, теперь это ясно. Кроме того, от здания гестапо за тобой шли двое агентов. Чтобы оторваться от них, мне пришлось устроить эту панику на площади.
        — Так это вы стреляли?
        — Я, кто же еще!.. Признаюсь, не был до конца уверен, что задумка сработает.
        Девушка отдышалась и теперь внимательно рассматривала своего спасителя. Парень выглядел как-то неряшливо, и если бы не намечающиеся усы, то его можно было бы принять за подростка. Сам внешний вид паренька вызывал улыбку, что должно было создавать у других людей по отношению к нему ощущение того, что опасность от него исходить не может. Видимо, решила Алинка, это и предопределило выбор Ежи, когда он посылал парня спасти ее. Кто подумает, что под маской смешливого переростка скрывается человек, которому было поручено ответственное задание, связанное с риском для жизни?
        — Что, в конце концов, произошло?  — спросила Алинка, глядя, как парень перезаряжает пистолет, а потом прячет его в рукав пиджака.
        — Информация, которую ты передала подполью о поездке Золенберга в Сивичи, оказалась ложной.
        — Как это — ложной?! Я ведь лично печатала приказ об этой поездке!.. Вы что, считаете, что я?..
        Не договорив, Алинка удивленно уставилась на парня.
        — Ты неправильно все поняла. Приказ был ложным изначально. Это был способ выявить агента подполья, работающего в гестапо. То есть тебя… Золенберг никуда не ездил. Было понятно, что за людьми, которые знали о мнимой поездке, гестапо установит слежку. Ежи послал меня проверить это подозрение. Как видишь, оно подтвердилось… Едва ты вышла из здания, как за тобой двинулись мужчина с женщиной, которые делали вид, что являются мужем и женой… Я пошел за тобой и за ними. На площади решил устроить заварушку… Вот так-то, Алинка. Сейчас нам нужно выйти из этого подъезда и пройти еще один квартал.  — Парень достал из кармана платок и протянул его девушке.  — Возьми, надень его. Когда будем идти до моего дома, делай вид, что ты принимаешь ухаживания от очередного поклонника… Возьмешь меня под руку, улыбайся. В общем, веди себя непринужденно. Ну как, ты готова?..
        Алинка надела платок на голову, оправила юбку. Теперь она поняла, какая серьезная опасность над ней нависла.
        — Да, я могу идти…
        — Отлично. Все будет хорошо, не беспокойся. Через несколько дней Ежи переправит тебя из города в безопасное место.
        Алесь и девушка вышли на улицу, затесались среди прохожих и быстрым шагом пошли по тротуару. Спустя десять минут, никем не остановленные, они вошли в подъезд дома, где на третьем этаже находилась маленькая однокомнатная квартирка Алеся…

        11

        Шагая на работу привычным маршрутом, Богдан Кульчий испытывал волнение, которое он безуспешно пытался в себе подавить. Сегодняшний день, так получается, мог стать последним в его жизни. Умереть в двадцать пять лет — перспектива безрадостная. Останутся мать, отец, две сестренки, которых вряд ли пощадят фашисты, узнав, кто стоял за покушением. Правда, Богдан надеялся, что Ежи сумеет укрыть его семью, случись провал. Только эта надежда и грела душу.
        Кульчий спешил. Вот-вот наступит восемь часов утра — время, после которого любое опоздание на работу будет караться отправлением в концлагерь. Такая строгая мера была введена всего неделю назад, но за столь короткое время она применялась уже несколько раз. Богдан проснулся сегодня позднее обычного, и тому обстоятельству, что он проспал, было простое объяснение.
        После разговора с Ежи весь вечер и добрую половину ночи он провел в размышлениях о деталях ликвидации группенфюрера. Чтобы иметь шансы самому уцелеть после покушения и выиграть время до того момента, как возникнет паника после нападения подпольщиков на службу безопасности, Богдан решил действовать следующим образом. Дождавшись, когда Золенберг сядет в автомобиль, он подойдет к дверце водителя Пауля якобы для того, чтобы что-то сказать ему, и когда тот опустит стекло — выстрелит в группенфюрера, затем крикнет, что это сделал Пауль, а после этого станет имитировать с ним борьбу, делая вид, что пытается его обезвредить. В ходе борьбы он якобы выхватит у водителя оружие и застрелит его. В это время подпольщики начнут нападение, и никто в гараже не успеет разобраться, кто же стрелял в Золенберга на самом деле.
        План был авантюрный, но он хотя бы давал небольшой шанс на спасение. Размышляя о предстоящей операции, Кульчий не заметил, как пришел.
        У дверей, ведущих во внутренний двор здания службы безопасности, как всегда, стоял охранник, но Богдан успел заметить, что теперь в помощь ему были приставлены трое полицейских.
        Охранник знал Кульчия в лицо, однако, к удивлению Богдана, потребовал у него пропуск и удостоверение. Посмотрев документы, немец достал из кармана какой-то лист бумаги, потом подозвал к себе одного из полицейских. Тот быстро подошел, взял из рук охранника бумагу и документы, долго сверял что-то. Затем, обращаясь к Богдану, сказал:
        — Кульчий… Богдан… автослесарь из гаража. Правильно?
        — Так точно, господин полицейский.
        — С сегодняшнего дня, согласно приказу группенфюрера Золенберга, все местные жители, в каких бы учреждениях и на каких бы должностях они ни работали, подлежат увольнению. Ты тоже находишься в этом списке…  — Полицейский помахал перед лицом Богдана листком, который достал из своего кармана охранник-немец.  — Так что топай домой и больше здесь не появляйся. Твое удостоверение и пропуск мы забираем. Согласно приказу группенфюрера документы уволенных лиц тоже подлежат немедленному изъятию…
        Кульчий понял, что задуманный ими план ликвидации Золенберга провалился. Потоптавшись немного у ворот, Богдан развернулся и с подавленным видом зашагал обратно. Сейчас он спешил на квартиру Ковальского сообщить тому о сложившейся ситуации.
        Он верил, что Ежи обязательно найдет какой-нибудь выход.

        12

        Спустя четверо суток в безветренную темную ночь с одиночного паровоза, следующего из Белостока в восточном направлении, спрыгнул человек. Он боялся лишь одного — неудачно приземлившись, вывихнуть или даже сломать ногу. Тогда все пойдет прахом. Но, к его радости, все обошлось — поезд в месте прыжка замедлил ход, и человек, удачно сгруппировавшись, покатился вниз по склону насыпи, а потом, дожидаясь, когда состав проедет мимо, неподвижно лежал на земле, боясь пошевелиться. Поезд уехал, а человек все не поднимался. Он чего-то ждал. Наконец, услышав легкий свист, раздавшийся из глубины леса, человек поднялся и двинулся на звук, который был сигналом того, что его заметили и ждут. Тут же из темноты леса мелькнули две вспышки фонарика, показывая точное направление, куда необходимо было идти.
        — Здравствуй, Ежи…  — через несколько секунд, обнимая спрыгнувшего с поезда человека, произнес Черняк, заталкивая фонарик за ремень.  — Как добрался?.. Проверяли?..
        — Слава богу, обошлось. Машинист паровоза — свой человек. Замедлил на повороте ход, чтобы я мягче приземлился. Как видишь — все вышло удачно.  — Ковальский только теперь разглядел, что парень, приходивший к нему на явочную квартиру в городе и которого он знал под кличкой Лесовик, сейчас был одет вовсе не в немецкую одежду, как тогда, а в советский маскхалат.  — А где твои люди?
        Черняк неопределенно махнул рукой в глубь леса.
        — Здесь неподалеку. Я не хотел, чтобы они тебя видели.
        Ежи одобрительно покачал головой, потом сказал:
        — У нас не так много времени. Утром я должен быть уже в городе.
        — Как ты собираешься добираться обратно?
        — Через два часа, на рассвете, на этом же месте меня должна подобрать мотодрезина. Удалось сделать документы, по которым мне разрешено скупать в окрестных деревнях по дешевке ценные вещи. На благо рейха, конечно. На дрезине будут наши люди.
        — Смотри, рискуешь. Обратно ведь с пустыми руками поедешь — немцы могут заподозрить неладное.
        Ежи улыбнулся, достал из кармана несколько часов, повертел их в руках.
        — Если будут спрашивать — скажу, что удалось купить несколько старых брегетов. Поверят — куда они денутся. Особенно если намекнуть, что одни часы они могут взять себе в качестве подарка. Не впервой ведь…
        — Ладно, давай теперь к делу. Иди за мной — нужно подальше отойти от насыпи. Тут могут быть патрули…
        В полной тишине они двинулись по темному мрачному лесу. Прошли метров пятьсот и остановились. Черняк привел Ковальского в небольшую ложбину, склоны которой были густо усыпаны хвоинками. По дну ложбины весной текли талые воды, отчего земля здесь была рыхлой и влажной. Ковальский понял, что Лесовик выбрал это место заранее — ложбина скроет их от посторонних глаз, и свет фонарика здесь тоже никто не заметит. Ежи огляделся — кроме них двоих, вокруг никого не было. Но он знал, что бойцы Лесовика где-то поблизости.
        — Вокруг мои ребята, не волнуйся,  — подтвердив его догадку, тихо сказал Черняк, присев на корточки. Потом, дождавшись, когда и Ковальский сядет на землю, твердо спросил: — Что происходит, Ежи?.. Где Золенберг?..
        Вчера в пачке из-под папирос, брошенной с поезда возле указателя двадцать третьего километра, капитан получил от Ковальского сообщение с просьбой ждать его ночью на повороте железной дороги, который находился между десятым и одиннадцатым километрами. Такое известие не сулило ничего хорошего. Если один из руководителей городского подполья решил рискнуть и выйти на связь лично — в таком случае информация, которую он собирался передать, должна была иметь сверхважный и к тому же срочный характер.
        — Золенберг оказался куда более хитрым врагом, чем можно было предположить…  — отвечая на вопрос капитана, сказал Ковальский.  — Мы явно его недооценили.
        — А конкретнее?..
        — Вся информация о его поездке в Сивичи оказалась ложной. Вернее, поехал не он, а другой фашист…
        — Это я уже понял. А кто был тот офицер, которого мы уничтожили возле деревни?..
        — Так, мелкая сошка. Пешка, которой можно легко пожертвовать ради общей цели.
        — И что за цель была у группенфюрера?..
        — Выявить наших людей в гестапо. Благо мы успели ее спасти…
        — Женщина?..
        — Да, она работала в гестапо машинисткой. Именно она печатала мнимый приказ Золенберга о его поездке в Сивичи.
        — Она в безопасности?..
        — Сейчас уже да. Правда, для этого пришлось немного изменить ее внешность, чтобы вывезти из города, но теперь уже все позади. Мы переправили ее в партизанский отряд, базирующийся южнее Белостока.
        — Хорошо. Что ты предлагаешь?.. Мне помнится, ты говорил о людях, которые работают у немцев и могут лично убить группенфюрера?..
        Ковальский взял в руки ком земли и зло отбросил его в сторону.
        — Могли… Теперь это нереально.
        — Почему?..
        — После твоей засады у Сивичей Золенберг приказал уволить из учреждений города весь местный персонал, включая даже чисто технических сотрудников. Наши люди были в их числе. К тому же в городе усилена охрана, изменен пропускной режим, начало комендантского часа передвинуто на два часа раньше. Мы вынуждены на время прекратить радиопередачи, поскольку по городу непрерывно ездят машины-пеленгаторы. Все подполье легло на дно… Это был приказ руководителя организации.
        Черняк нахмурил брови и призадумался. Теперь уже было очевидным, что задание по уничтожению группенфюрера ими провалено. К тому же стало совершенно ясным и то, что теперь убить Золенберга им будет куда сложнее, чем до сего дня. Враг насторожился, затаился и стал более осмотрительным.
        — Выход должен быть, Ежи… Мы просто обязаны найти его. Иначе грош нам всем цена. Из-за нас могут, да что там могут, не могут, а точно погибнут десятки тысяч людей!..
        Ковальский похлопал капитана по плечу.
        — Ты прав, конечно, прав… Может погибнуть много людей. Вот потому-то я и здесь. Я тоже не хочу, чтобы это случилось…
        Черняк уже понял, что Ежи что-то задумал. Иначе рисковать собой он бы не стал.
        — Есть маленькая ниточка…  — продолжил Ковальский.  — Мы должны ухватиться за нее… Карта у тебя с собой?..
        — С собой…  — медленно ответил капитан, пытаясь предугадать ход мыслей подпольщика.
        — Доставай. Будем смотреть…
        Черняк вытащил из-за пазухи уже изрядно потрепанную карту, развернул ее и осторожно положил на землю. Потом достал фонарик и направил луч света на бумагу. Ковальский склонился над картой, что-то выискивая. Спустя полминуты наконец он ткнул пальцем в найденное им место.
        — Вот… Деревня Сухибор.
        Капитану не нужно было глядеть на бумагу — за время, последовавшее после заброски в тыл к немцам, карту района своих действий он изучил досконально.
        — Да, знаю… Сухибор и что?..
        Ковальский оторвал взгляд от бумаги и посмотрел на капитана:
        — Выключи фонарик.
        Черняк нажал кнопку, луч света тут же погас. Полагая, что фонарик еще может пригодиться, капитан не стал убирать его, а положил на землю рядом с картой.
        — Давай, Ежи, не тяни… Говори, что задумал…
        — Не задумал. Просто есть информация, над которой нам обоим нужно серьезно поразмыслить.
        — Слушаю тебя…
        — Информация, в общем, такая… В гараже службы безопасности Белостока до последнего времени работал наш человек. Три дня назад он был оттуда отчислен. Попал как раз в число тех, кого Золенберг приказал уволить после твоей засады у Сивичей. Немцы-то работников выгнали, однако новых набрать еще не успели. А машины требуют постоянного ухода. Так вот, вчера домой к нашему человеку, который до своего увольнения работал в гараже автослесарем, приехал один из шоферов — немцев, привез для ремонта какую-то деталь. Немец довольно хорошо говорит по-польски и во время ремонта довольно сносно вел беседу с нашим человеком. В ходе этого разговора немец мимоходом сказал, что ему все труднее работать, потому что его стали мучить боли в ногах. На вопрос нашего человека о том, почему он не лечится, немец упомянул, что лейтенант Зипп, которого он возит, шуткой пообещал ему, что через несколько дней ему представится возможность намазать свои ноги целебной грязью…
        Ковальский замолчал. Черняк ждал продолжения, но Ежи, ничего не говоря, принялся ковырять веточкой землю возле своего правого ботинка.
        — И это все?.. Что же тут необычного?..
        — На первый взгляд ничего,  — ответил Ковальский, отбросив веточку в сторону,  — но только до того момента, пока не узнаешь, что лейтенант Зипп — это адъютант Золенберга, а целебная грязь в нашем округе находится только в одном месте — в озере Чернояр возле деревни Сухибор…
        — Погоди… погоди…  — Капитан стал растягивать слова, высказывая свои мысли вслух: — Ты хочешь сказать, что этот шофер возит Зиппа… а Зипп, как адъютант, всегда ездит только вместе с Золенбергом… и если этот адъютант пообещал шоферу возможность лечения грязью… а эта грязь лишь возле Сухибора, то Золенберг лично будет в этой деревне?..
        Ковальский согласно кивнул головой.
        — Получается, что так…
        Черняк поднялся с земли, стал вертеть в руках фонарик, обдумывая полученные сведения. Быстро прикинул: сведений о планах группенфюрера получить теперь неоткуда, сроки поджимают, люди в зоне операции находятся под угрозой уничтожения. Придется рискнуть…
        — Как, говоришь, произнес Зипп: «…через несколько дней…»?
        — Да, именно так. Я сам уточнял у своего человека. Тот дословно передал мне свой разговор с немецким шофером. Немец так и сказал — Зипп произнес буквально следующее: «Через несколько дней, Пауль, тебе представится возможность лично намазать свои больные ноги целебной грязью…»
        — «Несколько дней» может означать и день, и два, и неделю?..  — Капитан вновь присел на корточки, включил фонарик и осветил карту.  — Да, несмотря на наше неудачное покушение, Золенберг может рискнуть. Сухибор находится всего в пяти километрах от Белостока, стоит на озере Чернояр… Судя по карте, дорога на Сухибор всего одна. Дорога грунтовая, сворачивает с шоссе, идет полями, вплотную к лесу нигде не примыкает. Организовать засаду будет очень сложно.
        — Разве у нас есть другой вариант?  — вставил Ковальский.
        — В том-то и дело, что нет… Придется что-то придумать. Кстати, что выявило наружное наблюдение за Золенбергом?
        — Группенфюрер по-прежнему находится в здании городской службы безопасности. Наш наблюдатель доложил мне, что вчера утром во двор здания заехало шесть грузовиков с солдатами. Больше они оттуда не выезжали.
        — Охрана?
        — По-видимому, да. Они же могут быть и исполнителями по уничтожению населения в небольших селах. Сухибор как раз к таким и относится.
        — Сколько было солдат в грузовиках? Что сказал ваш человек?
        — Точно он не знает, но пояснил, что в каждой машине может быть примерно по двадцать человек.
        — Значит, взвод. Если шесть грузовиков, то получается, что с Золенбергом будет как минимум сто двадцать человек, но может быть и больше. Рота солдат. Для моей группы это довольно много. А если учесть, что мы не будем иметь преимущество внезапности, потому что дорога на Сухибор идет не через лес, то…
        Черняк не договорил — из леса раздался легкий свист. Это был сигнал его бойцов о возможной опасности. Капитан и Ковальский умолкли. Через несколько секунд тишину ночного леса нарушило отдаленное грохотание проехавшего по железной дороге состава.
        Ковальский посмотрел на часы. Время приближалось к пяти утра.
        — Через полчаса подъедет мотодрезина. Так что будем делать, Лесовик?
        Ежи впервые назвал Черняка тем псевдонимом, под которым тот фигурировал в радиопередачах. Капитан слегка усмехнулся. Он уже привык к своим позывным, хотя до сих пор не понимал, почему Центр «наградил» его именно таким прозвищем. Но догадывался, что всему виной была та местность, где его группе приходилось действовать. Дремучий лес, глухомань — место обитания как раз для лесовика — персонажа народных преданий, сказаний и легенд. В народном представлении лесовик — это хозяин леса. Возможно, думал Черняк, расчет был именно на психологию — пусть люди думают, что хозяином в лесу являются вовсе не немцы, а бойцы Красной армии, представляющие советскую власть, которая не сломлена, не уничтожена, а просто ненадолго отступила, ушла на время, но обязательно вернется.
        — Ты правильно сказал, Ежи, у нас нет другого выбора. Придется организовывать засаду на Золенберга по дороге в Сухибор. Детали я продумаю сам.
        — Что потребуется от городского подполья?  — спросил Ковальский.
        — Продолжайте делать свою работу. Возле столба-указателя двадцать третьего километра я оставлю своего человека с рацией. Так что если для моей группы появится новая информация, сбрасывайте папиросную пачку на прежнем месте.
        Ковальский поднялся с земли, размял затекшие ноги. Потом посмотрел на капитана, протянул ему руку и сказал:
        — Ну, как это говорят русские: ни пуха ни пера!..
        — К черту!..

        13

        Костры зажгли в тот момент, когда в небе послышался ровный гул самолета. Для летчика горящий внизу огонь, образующий по форме крест, был сигналом того, что костры зажгли свои, а не немцы.
        На фоне звездного неба самолет пронесся над лесом гигантской хищной птицей, выплюнул из своего чрева какой-то предмет, развернулся и взял курс обратно, на восток.
        — Вижу!.. Слева!..
        Старшина Журбин показал рукой вверх, где с неба медленно опускался к земле светлый купол парашюта.
        — Потушить костры!..  — приказал Черняк и сам стал быстро забрасывать землей горящее пламя, недалеко от которого он стоял.
        Парашют бесшумно опустился на землю возле самой кромки поляны. Разведчикам повезло — отклонись он немного в сторону, и груз мог бы повиснуть на вершинах деревьев, и тогда достать его было бы проблематично.
        Журбин подбежал первым, ухватился за стропы и потащил их на себя, стаскивая парашют в кучу. Черняк и Колодин занялись грузом — небольшим легким мешком. Ножом обрезали стропы, и Колодин недолго думая забросил мешок себе за спину.
        — Готово, командир, можно уходить!..
        — Не спеши. Проверь костры. Огонь должен быть потушен окончательно…  — приказал Черняк.
        Пока Колодин забрасывал землей горящие угли, капитан помогал Журбину справиться с парашютом. Образовавшуюся кучу материи они обмотали бечевкой, отнесли в лес, вырыли в земле небольшое углубление, положили туда парашют, а сверху забросали его валежником.
        — Ну, вот. Теперь можно и уходить.
        Черняк посмотрел на часы — было два ночи — значит, самолет прилетел вовремя.
        Сейчас нужно было проверить содержимое груза, потом быстро двинуться к деревне Сухибор, куда утром на разведку был отправлен Седаков. Его задачей было найти место для засады на Золенберга, если он действительно появится в деревне. Правда, появится ли он там вообще, а если и появится, то как скоро — было неизвестно. Черняк не исключал и того варианта, что они «клюнули» на дезинформацию, которую им подсунули сами немцы, пытаясь пустить их по ложному следу, отвлечь на мнимую цель. На самом же деле гитлеровцы могли нанести удар совсем в другом месте. Случай с фальшивой поездкой Золенберга в Сивичи показал, насколько хитрым и коварным мог быть группенфюрер. Но тогда, успокаивал себя капитан, чтобы вести такую тонкую игру, немцы должны были точно знать, что автослесарь из гаража, к которому приезжал шофер Зиппа, связан с подпольем. А это было маловероятным. Скорее всего, шофер действительно невольно проговорился.
        Рано утром Черняк, поговорив с Ковальским, проводил его на дрезину, а спустя час в Центр ушла радиограмма с просьбой дать приказ партизанскому отряду Батюка, базирующемуся севернее Белостока, срочно двигаться к деревне Сухибор. В радиограмме содержалось еще одно требование Черняка: сбросить ночью на ориентир костров в форме креста большой карикатурный портрет Геринга размером полтора на три метра.
        Капитан опасался, что такая необычная просьба могла быть неправильно понята Центром. Действительно, зачем в лесной глухомани нужен был карикатурный портрет Геринга, да еще и таких больших размеров?
        Однако опасался Черняк зря: отойдя от поляны подальше, Колодин раскрыл мешок, сброшенный с самолета — внутри, как и просил капитан, был скрученный в рулон портрет второго лица Третьего рейха нужного размера.
        Геринг действительно выглядел смешно. Полуголый, в больших черных трусах, в армейских сапогах на босу ногу, с огромным животом, выпирающим из-под армейского мундира, на котором длинными сплошными рядами висели Железные кресты, рейхсмаршал напоминал большого борова. Карикатурность изображения усиливала надпись на немецком языке, расположенная в самом низу портрета и выполненная готической вязью: «Настоящий ариец должен быть таким же стройным, как рейхсмаршал Геринг!..»
        Черняк не без удовольствия отметил про себя, что художник сработал профессионально, попал, что называется, в самую точку.
        — Зачем нам Геринг, командир? Тренироваться бросать ножи, что ли?  — спросил Колодин, не скрывая улыбку от того, что было изображено на бумаге.
        — Немцев будем на портрет ловить!..  — ответил Черняк, тоже улыбаясь.
        — Как на живца?
        — Можно сказать и так… Большая щука на него должна попасться…
        — А как ловить будем?
        — Про это на месте ловли расскажу.

        14

        Золенберг с мрачным видом сосредоточенно расхаживал по кабинету: в самое ближайшее время ему впервые предстояло выехать на место проведения акции — в небольшое село, расположенное недалеко от Белостока. Группенфюрер решил лично посмотреть на то, как операция «Тевтонский огонь» начнет претворяться в жизнь. Ему самому было важно знать и видеть то, за что ему предстояло в будущем отчитаться перед руководством Третьего рейха. За свою жизнь он не опасался — роты солдат было вполне достаточно, чтобы обеспечить его безопасность. К тому же село Сухибор, куда предстояло ехать, находилось совсем недалеко от города. Даже если на них нападут, помощь придет достаточно быстро. С таким количеством солдат они легко продержатся до ее появления. Кроме того, его заверили, что городское подполье после неудавшегося покушения у Сивичей никаких действий не предпринимает, да и в лесах вокруг Белостока какой-либо активности партизан также не наблюдается. О предстоящей поездке в Сухибор помимо него самого заранее знали лишь два человека: его адъютант Зипп, который по долгу службы был детально посвящен в план операции, и
офицер, находившийся сейчас в одном кабинете с группенфюрером.
        Полковник Себастьян Кель, начальник службы безопасности округа Белосток, стоял навытяжку и наблюдал за поведением назначенца Геринга.
        — Все приготовления окончены, господин группенфюрер. Солдаты и грузовики во внутреннем дворе.
        Золенберг оторвался от раздумий, резко повернул голову и смерил Келя испытывающим взглядом.
        — Вы должны знать, полковник, что обыватели ничего не должны заподозрить. По крайней мере, чем дольше они будут в неведении, тем лучше для нас…
        — Мы пустим слух, что жителей села повезли на земляные работы под Смоленск,  — успокаивающе ответил Кель,  — а саму деревню сжигать пока не будем. Это не вызовет подозрения и будет служить подтверждением того, что жители скоро вернутся в свои дома обратно.
        — Вагоны для их перевозки подготовлены?
        — Уже стоят на станции. Состав сформирован и находится на запасном пути. Как только солдаты привезут жителей села в город, мы тут же загрузим их в вагоны и немедленно отправим на восток.
        — Место ликвидации готово?
        — Да, русские пленные вырыли в глухом лесу глубокую яму, так что никто ничего не увидит. Расстреливать будем на рассвете.
        — Что с этими пленными? Надеюсь, они как свидетели уже ничего не скажут?
        — После выполненной работы их тут же расстреляли, господин группенфюрер. Сбросили в эту же яму, сверху засыпали землей.
        — Значит, жителям села вы уготовили не совсем комфортное место — лежать поверх этих красноармейцев?  — Золенберг цинично улыбнулся.  — Ну что ж — если все готово, то можно начинать…
        — Выезжаем послезавтра рано утром, господин группенфюрер. С нами будет рота солдат для охраны и порожние грузовики для перевозки жителей села.
        — Прекрасно…  — Золенберг исподлобья взглянул на Келя — этот служака начинал ему нравиться. На него вполне можно было положиться. Группенфюрер в этот момент решил для себя, что после окончания операции «Тевтонский огонь» он заберет Келя с собой в Берлин — Золенберг точно знал, что такие исполнители, как этот полковник, ему еще понадобятся, и понадобятся, по всей видимости, еще не один раз…

        15

        Место для засады было малоподходящим — Черняк это понял, едва Седаков привел его на опушку леса, от которого до ленты шоссе было метров двести. Пространство между лесом и дорогой занимало ровное поле с небольшой травой, укрыться в которой было невозможно. Кивнув головой в сторону дороги, Седаков произнес:
        — В этом месте самое маленькое расстояние между лесом и шоссе, командир. В других местах расстояние больше.
        Черняк еще раз пробежал глазами раскинувшуюся перед ним местность. Если устроить засаду здесь, то потери будут большими. За то время, пока нападающие будут преодолевать расстояние от леса до шоссе, немцы успеют занять оборону и открыть по партизанам шквальный огонь. Нет, надеяться на успех операции можно только в том случае, если нападение будет для немцев внезапным. Значит, нужно искать другое место.
        Командир партизанского отряда Батюк, сорокалетний грузный мужчина, стоял рядом с капитаном и мысленно прокручивал в голове ситуацию возможного боя, если организовать засаду в этом месте. Думал он так же, как и Черняк: в этом месте они потеряют много людей, в этом он был уверен точно.
        — Что думаешь, Николай?  — обратился Черняк к Батюку, который непрерывно вертел в руках самокрутку, дожидаясь момента, когда они отойдут от опушки в глубь леса и можно будет закурить.
        — Место неподходящее. Людей только угробим…
        — Согласен… Если делать засаду, то явно не здесь…
        Батюк утвердительно кивнул, потом добавил:
        — К тому же, я уверен в этом, машины с немцами будут ехать по шоссе на огромной скорости. Мы попросту не успеем их остановить, они проскочат мимо. Чтобы уничтожить фашистов, есть только один способ — нужно, чтобы машины остановились. Вот только как их остановить?..
        — Да, ты прав… Нужно, чтобы немцы задержались. Я знаю, как это сделать.
        — Знаешь?! Так о чем тогда разговор!..
        — Не спеши, нужно все хорошо просчитать… Есть одна задумка, но тут важно выбрать точное место засады. Это явно не подойдет,  — махнул рукой Черняк в сторону местности, которую они только что оглядывали,  — слишком рискованно…
        Седаков задумчиво посмотрел на капитана, поправил за плечом автомат, потом с загадкой в голосе проговорил:
        — Есть у меня на примете одно место, командир, но…
        — Говори, Иван, не тяни…  — поторопил его капитан. Седаков, как никто другой, досконально знал местность.
        — Только там от дороги до леса далековато, метров триста, а то и четыреста… Но машины будут двигаться с меньшей скоростью, чем по шоссе.
        — И где это место?  — капитан заинтересованно посмотрел на своего бойца.
        — Там, где дорога на Сухибор сворачивает с шоссе на грунтовку.
        Черняк быстро достал карту, развернул ее.
        — Так, давайте посмотрим…  — Он принялся водить пальцем по бумаге.  — Ну да, далековато до опушки леса…
        — Зато немцы съедут с асфальта, а значит, поедут на малой скорости…  — сказал Батюк.  — То, что нам и нужно…
        Черняк оторвался от карты, взглянув на Седакова, спросил:
        — Что там за лес? Глухой или редколесье?
        — В основном сосны.
        — Не слишком хорошо… Сосновый лес в глубину далеко просматривается — труднее будет укрыться, если немцы начнут местность в бинокль осматривать, прежде чем с шоссе свернут.
        — Придется рискнуть,  — заметил Батюк.  — Усилим маскировку, объясним ситуацию бойцам…
        Капитан понимал, что партизан прав. Времени на раздумья у них уже не было. Золенберг мог выехать со своей «командой смерти» в деревню уже сегодня. Возможно, уже был там.
        — Нужно осмотреть это место. Там и решим, как действовать.
        — Ты говорил о какой-то задумке?..  — осторожно спросил Батюк.
        Черняк от ответа уклонился:
        — Свой план изложу на месте засады. Собирай своих бойцов, и пошли.
        День выдался жарким. Во время, пока партизаны Батюка и бойцы капитана бесшумно шли по лесу, направляясь до того места, где с шоссе на Сухибор сворачивала грунтовая дорога, спасало то, что солнце скрывали верхушки деревьев. Шли молча, вдыхая запахи леса и думая о том, что, возможно, завтра встретить новый день уже не получится. Было понятно, что кто-то все равно погибнет. Каждый думал, что этим «кто-то» будет не он, но всякий раз назойливая мысль возвращалась обратно.
        Примерно через час ходьбы Седаков, шедший впереди и выполнявший роль проводника, остановился и поднял руку вверх, давая знак остановиться.
        — Пришли, командир…  — сказал он капитану, подошедшему вместе с Батюком.  — Видишь, в просветах впереди поле — за ним шоссе и грунтовка…
        Черняк поднес бинокль к глазам — действительно, впереди лежало шоссе, и был виден поворот на грунтовую дорогу, ведущую в Сухибор. В бинокль стал смотреть и Батюк. Бойцы, получив приказ отдыхать, усталые и немного измотанные, расположились кто где. Одни повалились на землю, другие привалились спинами к стволам деревьев. Несколько человек Батюк отправил в охранение.
        Минуту спустя капитан, не отнимая бинокль от глаз, спросил Седакова:
        — Судя по карте, от этого поворота до села расстояние где-то с километр?..
        — Примерно так… К тому же грунтовка до деревни идет только полем…
        — Вижу…  — досадно протянул Черняк. Потом, опустив бинокль, обратился к Батюку: — Сколько у тебя, Николай, бойцов в отряде?
        — Шестьдесят человек.
        Капитан задумчиво прикинул:
        — Шестьдесят… плюс моих десять. Семьдесят против ста — ста двадцати?.. Не самый лучший расклад…
        — Так что ты задумал?  — Батюк внимательно посмотрел на капитана.  — По крайней мере на первых порах, считаю, нужно послать разведчиков в деревню — вдруг немцы нас опередили и уже успели там побывать?
        — Это само собой…  — согласился Черняк.  — Пусть сходят… Пока они не разведают ситуацию, говорить о своем плане я смысла не вижу…
        Посланные Батюком разведчики вернулись через час. По их сведениям, немцы в Сухибор еще не приезжали. В само село разведчики не рискнули зайти, но понаблюдали за жителями — те занимались своими привычными, обыденными делами.
        — Значит, успели…  — удовлетворенно произнес капитан, выслушав посланных на разведку партизан. Мысль о том, что немцы могли опередить их, ему самому уже давно не давала покоя, все время сидела в голове занозой. Теперь же можно было вздохнуть спокойнее.
        — Отойдем-ка в сторону…  — сказал Черняк, кивнув головой в сторону Батюка и старшины Журбина.  — Обмозговать кое-что нужно.
        Втроем они расположились возле куста можжевельника, росшего в стороне от того места, где отдыхали бойцы. До этого капитан приказал старшине внимательно осмотреть в бинокль местность, где дорога сворачивала с шоссе на грунтовку. Журбин приказ командира выполнил и теперь ждал объяснений, как, впрочем, и Батюк, начавший уже тяготиться тем, что Черняк не посвящал его в задуманный план операции.
        — Ты прав, Николай, когда говорил о том, что немцы по шоссе будут ехать на большой скорости,  — произнес капитан, смотря на Батюка.  — Шанс у нас есть только в том случае, если немцы остановятся… Поэтому нужно затормозить грузовики.
        — Каким образом?  — спросил Батюк.  — Что ты задумал?
        — План таков: на месте развилки, на обочине шоссе, мы заложим взрывчатку, с взрывателем соединим ее проводом. Как только на шоссе появятся машины с немцами, два наших бойца быстро устанавливают на месте развилки портрет Геринга, немцы, подъехав ближе, остановятся — портрет-то карикатурный, а Золенберг не допустит, чтобы его шефа видели в таком виде. Это ведь будет считаться плевком в его сторону — все ведь знают, что он человек Геринга. Поэтому группенфюрер прикажет убрать портрет с дороги. В этот момент мы взрываем снаряды и тол, а потом, пока немцы не пришли в себя, несколько бойцов, укрытые в окопах неподалеку от развилки, открывают по ним огонь из пулеметов. В это же время, сразу после взрыва, остальные бойцы бегом преодолевают пространство между лесом и шоссе и с ходу вступают в бой.
        Батюк нахмурился — видимо, план капитана виделся ему слишком авантюрным.
        — Как мы будем закладывать взрывчатку — днем ведь по шоссе немцы ездят?
        — Все будем делать ночью. Заложим взрывчатку, выкопаем окопы для пулеметчиков, замаскируем их; чтобы не оставлять следов, вытащим вырытую землю на палатках в лес.
        Журбин покачал головой, высказывая сомнение.
        — План хорош, но он рассчитан на то, что у нас будет в запасе предстоящая ночь… А что, если немцы сегодня приедут в Сухибор? Днем… Что тогда делать будем?
        — Правильно соображаешь, старшина…  — заметил Черняк.  — В этом случае придется дать бой немцам в самом селе… У нас одна задача — уничтожить Золенберга. В Центре тоже все варианты просчитали, когда давали нам такой приказ, будь уверен…  — Потом, повернувшись к Батюку, спросил: — Сколько у тебя пулеметов в наличии?
        — Пять. Один «максим», остальные — немецкие «МГ».
        — «Максим» для такого плана слишком громоздкий и тяжелый. Поставим его здесь, на опушке леса,  — будет прикрывать нас в том случае, если нападение захлебнется, немцы от шока отойдут и рванут прямо на нас. А вот «МГ» для засады в самый раз подойдут…
        Батюк хитро прищурил глаза, после чего, посмотрев на капитана, тяжело вздохнул:
        — Ну хорошо… Организуем мы засаду — а сколько времени немцев ждать? Не будем же мы месяц здесь сидеть?
        — Вот это мы можем знать лишь приблизительно…  — ответил капитан с серьезным выражением лица.  — Ясно одно: если немцы, а точнее Золенберг, появятся в Сухиборе, то это должно случиться в течение максимум недели. Но думаю, что раньше… Может завтра… послезавтра?..
        — Да… невесело… За это время нас могут обнаружить, и тогда… в засаде не будет смысла. Немцы попросту отменят свою акцию в Сухиборе, и мы потом ничего не сможем сделать…
        Черняк, словно вспомнив что-то, быстро сказал:
        — Вот еще что… Никто из бойцов не должен покидать это место, сколько бы времени мы здесь ни находились.
        — Ты думаешь что?..
        — Я ничего не исключаю. Возможно, в твоем отряде есть немецкий агент. Если он заподозрит, что готовится засада, то попытается сообщить об этом немцам. Впрочем…  — капитан немного задумался,  — если уже не сообщил. Агент мог заранее, еще до твоего снятия с места, оставить сведения о том, что отряд уходит со своей базы и выдвигается в другой район. В этом случае немцы уже сейчас могут что-то подозревать…
        Батюк отрицательно покачал головой.
        — Нет-нет… вряд ли. Никто из моих бойцов не знает цели нашего появления здесь. К тому же я своих людей знаю. У меня в отряде только красноармейцы-окруженцы из одной дивизии. Из гражданского населения в отряд мы никого не брали. Да и из других частей к нам никто не примыкал. Так что в отряде все друг друга знают, проверены… Быть не может… Нет-нет…
        — И все-таки мы не должны исключать такой возможности…  — стоял на своем Черняк.  — Никто и никуда не должен отлучаться. В охранении будем ставить лишь тех, в ком стопроцентно уверены.
        — В этом я с тобой согласен. Подстраховаться здесь не помешает.
        — Вот и договорились…  — Черняк перевел взгляд на Журбина: — Теперь о тебе, старшина… Портрет Геринга на развилке будешь устанавливать ты вместе с Колодиным. Осторожно, чтобы никто не видел, срубите в лесу две высокие жердины — на них портрет и повесим.
        — Как транспарант на демонстрации?  — пошутил Журбин.
        Веселый настрой старшины Черняку не нравился. Возможно, придется пожертвовать многими бойцами ради уничтожения группенфюрера, какие тут, к черту, шутки!
        — А ты не веселись!  — оборвал его капитан.  — Вот выполним задание, тогда и шутки шутить станем… А пока Золенберг жив, давай будем серьезными.
        Журбин виновато пожал плечами.
        — Да я так командир… Для настроя…
        — Ладно…  — отмахнулся Черняк,  — иди к Колодину… Помни — никто не должен видеть, что вы жерди в лесу рубите… Да спрячьте их потом получше. Ночью принесем их к развилке.
        Когда старшина ушел, Черняк сказал Батюку:
        — Если меня убьют, возьмешь командование на себя.
        — Не понял… Как это — убьют? Я думал, ты отсюда будешь командовать нападением?
        — Нет, нужно действовать по-другому… Посуди сам. Я один знаю Золенберга в лицо. Другие его не знают. Поэтому план для себя я определил такой: я буду сидеть в окопе недалеко от развилки, чуть в стороне, и после взрыва в возникшей суматохе попытаюсь присоединиться к немцам, чтобы в неразберихе боя уже стопроцентно убить группенфюрера. Это гарантирует выполнение задания Центра. А то мало ли что может случиться — вдруг наша атака захлебнется и фашисты прорвутся из засады?
        — Так тебя сами гитлеровцы и убьют.
        — Я буду в немецкой форме.
        — Ну, тогда если не немцы, то наши: кто ж будет знать — свой ты или чужой?
        — Придется рискнуть… И еще…  — добавил Черняк, вставая во весь рост.  — Прикажи своим бойцам быть в полной боевой готовности — если немцы все же сегодня приедут в Сухибор, мы должны выдвинуться туда немедля, чтобы не опоздать и спасти жителей…
        — Хорошо… Только подумал бы ты еще насчет своего участия в операции… Большой ведь риск погибнуть.
        — Я все решил. Лучше помозгуй о том, кого из своих бойцов в окопы с пулеметами посадить. Вот это куда важнее…

        Весь остаток дня они пролежали на опушке леса, готовые в любой момент сняться с места и выдвинуться в деревню, чтобы не дать фашистам уничтожить ее жителей. Лишь когда яркий край летнего солнца начал лениво заползать за дальнюю кромку чащи, стало понятно, что опасался капитан зря: немцы в тот день в Сухибор не приедут.
        Движение по шоссе было не слишком оживленным: за тот период, что за ним наблюдали бойцы, по нему проехали лишь несколько мотоциклистов. Сказывалось то, что шоссе не имело для немцев стратегического значения, играя лишь вспомогательную роль в плане переброски войск.
        В лесу понемногу темнело. Сквозь просветы деревьев стали видны звезды, одна за другой зажигавшиеся на небосводе.
        Когда наступила полночь, капитан подозвал к себе Батюка, Журбина и Колодина.
        — Сделать все нужно по возможности быстро… Давайте еще раз пробежимся по тому, кто что будет делать…  — Черняк кашлянул, потом продолжил: — Старшина с ребятами минируют обочину шоссе, партизаны роют окопы для пулеметчиков и вытаскивают землю в лес. Ты подобрал ребят, Николай?  — спросил он Батюка.
        — Люди готовы. Ждут только приказа.
        — Отлично.  — Капитан повернулся к Колодину.  — Твоя задача такая: подтащить жерди с портретом Геринга ближе к шоссе и все замаскировать, чтобы даже с воздуха ничего не было видно. Кроме того, тебе необходимо вырыть под жерди ямки в земле, куда мы портрет поставим. Потом садишься в один из окопчиков к пулемету и ждешь…
        — Ясно, командир.
        — Для себя окоп я вырою сам…  — сказал капитан.  — О моем участии в операции предупредим только пулеметчиков, чтобы не зацепили меня, когда я после подрыва к немцам рвану…
        — А кто взрывать будет?  — спросил Батюк.
        — Взорвет Журбин. Протянет провод к своему окопу, после взрыва он же открывает огонь из пулемета. Так что в окопчиках будут Журбин, Колодин и двое твоих парней, Николай.
        — Понятно… Мы, я так понимаю, после взрыва бежим к развилке?
        — Да, ты будешь командовать группой, которая ринется к шоссе от опушки леса, то есть — отсюда. Бежать без криков, по возможности молча, чтобы немцы вас заметили как можно позднее.
        — Само собой…  — согласился Батюк.  — Что приказать бойцам, когда подбежим к развилке? Будем немцев в живых оставлять или нет?
        — Посмотрим по ситуации. Я постараюсь до этого момента ликвидировать Золенберга… Но если кого в плен захватите — не убивайте. Может, заберем их с собой для допроса или на месте информацию вытрясем. В общем, как получится…
        Капитан помолчал немного, о чем-то, видимо, размышляя, затем с какой-то сухостью в голосе произнес:
        — Настраивайтесь на то, что в засаде будем сидеть до тех пор, пока немцы не появятся. То есть может так случиться, что и целый день — до самой ночи. Ясно, что вечером фашисты в село не рискнут приехать, поэтому если когда и поедут, то, как ни крути, либо рано утром, либо самое позднее — днем… Возможно, что придется ждать не один день, а несколько… Ну вот, вроде все…
        По своим делам разошлись в раздумьях — молчаливые и сосредоточенные.
        К трем часам ночи все приготовления для засады были закончены: развилка была заминирована, окопы для пулеметчиков и Черняка были вырыты и замаскированы, портрет Геринга и жерди были принесены к шоссе и укрыты сверху травой. Сам капитан, а также Колодин, Журбин и два пулеметчика из отряда Батюка заняли свои места в окопах. Остальные бойцы затаились на опушке леса.
        Ждать оставалось только самих немцев… Те же появились только через сутки…

        16

        В пять часов утра из ворот внутреннего двора здания, в котором располагалась служба безопасности Белостока, выехало десять грузовиков и два легковых автомобиля. В одной из легковушек на заднем сиденье расположился одетый в гражданскую одежду группенфюрер Золенберг. С ним в машине сидели его адъютант Зипп, а также начальник службы безопасности округа полковник Кель. Во второй легковушке ехали офицеры сопровождения и переводчик.
        Золенберг выглядел бодрым — ночью он хорошо выспался и теперь был в прекрасном расположении духа.
        — Надеюсь, четырех грузовиков вам хватит, полковник, чтобы в них вместить всех жителей села?  — спросил группенфюрер, обращаясь к Келю. Тот сидел рядом с водителем и смотрел в окно на все еще спавший город.
        — Этого будет достаточно, господин группенфюрер…  — ответил Кель, повернувшись к Золенбергу.  — Сухибор — село небольшое, жителей немного, предварительно мы все просчитали.
        — Имейте в виду, что это только самое начало операции, и мы не можем начать ее с неудачи…  — твердо произнес группенфюрер.
        Хотя сказано это было в форме приказа, но полковник по тону голоса, который не был назидательным, понял, что слова эти Золенберг сказал больше для острастки.
        Вскоре город закончился, и колонна выехала на шоссе. Прибавив скорости, машины устремились вперед.
        Золенберг молча смотрел в окно, думая о том, что его старый боевой товарищ — рейхсмаршал Геринг — по всей видимости, оказался прозорлив. Раскинувшаяся вокруг природа, как никакая другая, подходила, чтобы здесь организовать отличные охотничьи угодья. В лесах росли разные породы деревьев; ручьев, родников и речушек, питающих растительность, также было предостаточно; зимы в здешних местах, судя по наблюдениям, были мягкими, прямо как в Германии. Осталось только все привести в норму, установить раз и навсегда принятый распорядок. Что ж — для этого он сюда и назначен.
        Группенфюрер подумал о кожаном портфеле, в котором хранился план операции «Тевтонский огонь». Сегодня утром перед отъездом он положил портфель в сейф, опасаясь непредвиденных событий, которые могли случиться в ходе нынешней поездки в Сухибор. Код замка сейфа знал только он, и это его успокоило. Обладание тайной государственного масштаба заставило его печально осознать, насколько тяжелым был груз свалившейся на него ответственности.
        Незаметно лес отступил, ушел в стороны, и дорога теперь стала петлять среди лугов и полей, то поднимаясь на холмы, то, наоборот, опускаясь с них.
        — Полковник Кель, сколько нам еще осталось ехать?  — оторвавшись от своих раздумий, спросил Золенберг.
        — Через два километра поворот на грунтовку, господин группенфюрер. Это дорога в Сухибор. По ней до деревни не больше километра.
        — Хорошо!..  — На лице Золенберга появилась улыбка. Обведя всех сидящих в машине своим интригующим взглядом, он продолжил: — Я хочу, господа, чтобы вы знали — перед отъездом сюда господин рейхсмаршал заверил меня, что все отличившиеся в операции «Тевтонский огонь» будут после окончания войны иметь право на пожизненное пользование здешними охотничьими угодьями. Так что все зависит от вас, господа!.. Ваше будущее и будущее ваших семей теперь в ваших руках!.. Не упустите свой шанс!..
        — Мы все служим фюреру и рейху, господин группенфюрер!..  — громогласно произнес с переднего сиденья полковник Кель, выкинув при этом свою правую руку в фашистском приветствии.
        — Похвально, полковник, похвально!..  — Золенберг повернулся к своему адъютанту.  — Ну а вы что думаете, Зипп?
        — Замечательная идея, господин группенфюрер!.. Я думаю, никто не откажется от таких привилегий.
        — Только их надо еще заслужить…  — жестко отрезал Золенберг.  — К тому же принять решение о том, кому дать эти привилегии, а кому нет, господин рейхсмаршал возложил на меня. Надеюсь, вы понимаете, что только конкретные дела, вернее их результаты, а не подхалимство начальству, будут учитываться мною при принятии подобного решения!..
        Зипп и Кель уместно промолчали. Оба прекрасно понимали, что любые сказанные ими сейчас слова будут восприняты группенфюрером как оправдание, а им этого вовсе не хотелось. Золенберг предупредил их — они это поняли, и теперь им оставалось лишь в точности выполнять его приказы.
        — Либеральничать с этими недочеловеками-славянами мы не должны…  — прервав затянувшееся молчание, продолжил группенфюрер, сменив тему.  — Фюрер оказался провидцем, когда в своей книге, написанной еще в двадцатые годы, предупреждал нас, что арийцы должны стереть с лица земли все неполноценные народы. Еще немного, и весь этот сброд в лице славян, цыган, евреев, азиатов и еще бог знает кого мог заполонить собой всю Европу!.. Благо фюрер нанес упреждающий удар, и теперь мы призваны очистить территорию для нашей нордической расы. К тому же весь этот неполноценный сброд не имеет права на такую огромную территорию!.. Они не могут распорядиться всем тем, что имеют!.. А мы, арийцы, сможем!.. Мы возродим белую расу, увеличим ее численность, а уж потом займемся всеми остальными — на очереди все эти желтые, черные… Их еще больше, чем славян, евреев и цыган вместе взятых!.. Для их истребления мы должны накопить силы, создать новое оружие, которое будет способно убивать в огромных количествах за короткий срок. Я думаю, наши ученые в самое ближайшее время создадут нечто подобное, в противном случае нам
понадобится все железо и свинец в мире, чтобы отлить пули для каждого негра и желтого, столько их всех расплодилось!..
        Водитель внезапно сбавил скорость, поехал медленнее, а потом и вовсе остановился.
        — В чем дело!.. Почему остановились?..  — рявкнул на него Кель, меря водителя гневным взглядом. Тот только развел руками, махнул головой вперед, давая понять, что остановил автомобиль, потому, что перед ними остановилась шедшая впереди машина. Автомобиль Золенберга ехал третьим от конца колонны, сзади ехали два грузовика с солдатами, а впереди шла порожняя машина.
        — Полковник Кель, узнайте, в чем там дело!..  — отдал приказ Золенберг, нервно теребя пальцами по кожаному сиденью.  — А вы, Зипп, останьтесь здесь.
        Кель проворно вылез из автомобиля и быстрым шагом устремился вперед. Не прошло и минуты, как он вернулся.
        — Господин группенфюрер, вся колонна встала. Мы доехали до поворота на грунтовку.
        Недоуменно глядя на полковника, Золенберг проговорил:
        — Так в чем же дело? Едем, полковник, едем!..
        Кель как-то неуверенно переминался с ноги на ногу.
        — Господин группенфюрер… Тут такая ситуация…
        — Говорите же… Что, черт побери, вы там бормочете?.. Что случилось?..
        — Думаю, вам лучше самому посмотреть.
        — Вы с ума сошли, полковник!.. Что происходит!.. Или вы полагаете, что я за вас буду решать какие-то мелкие проблемы?..
        — Не думаю, господин группенфюрер, что они мелкие.
        Видя, что Кель смотрит на него с серьезным выражением лица, Золенберг, удивляясь происходящему, резко дернул ручку, открыл заднюю дверцу автомобиля и выбрался наружу.
        — Вы срываете операцию, полковник, а она рассчитана по минутам. Надеюсь, вы понимаете, чем это вам грозит?
        — Прошу вас, господин группенфюрер, пройдемте вперед…  — сказал Кель, и в его тоне Золенберг почувствовал тревогу, граничащую с обреченностью.
        Группенфюрер обошел автомобиль, вплотную подошел к Келю, жестко посмотрел на него.
        — Ну, ведите…
        Вдвоем они двинулись вдоль обочины шоссе. Золенберг успел заметить, что некоторые солдаты выпрыгнули из грузовиков и, опершись о борта машин, смотрели куда-то вперед, кое-где даже слышался легкий смешок.
        — Так вы скажете, в чем все-таки дело, Кель? Это начинает переходить все возможные границы…
        Полковник остановился и показал рукой вперед.
        — Посмотрите туда, господин группенфюрер. Вон там, у развилки…
        Раздражаясь все сильнее и сильнее, Золенберг перевел взгляд в то место, которое ему указал Кель. Посмотрел и… обомлел. У съезда на грунтовую дорогу, ведущую в Сухибор, на двух шестах был закреплен портрет Геринга. Рейхсмаршал был изображен в смешливом, унизительном для себя виде. Такого Золенбергу видеть еще не приходилось. Карикатура на второе лицо рейха — это было неслыханно!.. Да еще и эта надпись внизу!.. Явное насмехательство над теорией «высшей расы»!..
        Сзади послышался смех, с каждой секундой становившийся все сильнее. Немецкие солдаты смеются над одним из вождей Третьего рейха!.. С этим нужно было кончать, и кончать немедля!..
        Группенфюрер почувствовал, как его стремительно охватывает гнев. Лицо побагровело, по телу волной прокатилась нервная дрожь.
        — Что вы встали, полковник!..  — сжав кулаки, заорал Золенберг на Келя.  — Убрать это быстро!.. Ваша служба безопасности ни черта здесь не делает!.. Вы уверяли меня, что местное население к нам лояльно!.. Завтра я проведу совещание, и если к этому моменту вы не выясните, кто это сделал, то вас ожидает военный триб…
        Договорить Золенберг не успел — впереди вздыбилась вверх земля, взрывной волной его отбросило к борту грузовика, обдав тело тучей песка вперемежку с комьями земли, вокруг послышались крики, а потом где-то сбоку он услышал заливистые очереди пулеметов…

        17

        Вначале Журбин услышал звук. Он был еще далеким, еле различимым, но с каждой секундой становился все громче и громче. Осторожно раздвинув пучки свежескошенной травы, которой сверху был прикрыт его окопчик, создавая видимость того, что сено здесь лежит случайно, потерянное местным крестьянином при перевозке, старшина слегка высунул вверх голову и приложил бинокль к глазам. Так и есть!.. По раскинувшейся впереди ленте шоссе навстречу ему двигались черные точки — колонна машин. По прикидкам до них было километра полтора. Что ж — в самый раз.
        Положив бинокль на дно окопа, Журбин повернул голову в сторону Колодина, сидевшего в таком же окопчике в десяти метрах от него и тоже наблюдавшего за приближающейся кавалькадой машин. Немного в стороне расположились два пулеметчика из отряда Батюка. Те сидели в своих нишах и не высовывались, четко следуя приказу открыть огонь только после того, как произойдет взрыв. Их замаскировали куда основательнее — поперек окопов уложили тонкие жерди, на которые сверху положили куски срезанного дерна. Понять, что в этом месте устроена огневая точка, не подойдя вплотную, было невозможно.
        Выбравшись из своих укрытий, Колодин и Журбин, пригибаясь как можно ближе к земле, добежали до развилки, быстро сбросили траву, которой сверху был прикрыт портрет, взяли в руки жерди и, дотащив их до нужного места, вставили их в небольшие углубления в земле так, чтобы те стояли вертикально. Портрет был установлен. Все пока шло по плану.
        — Вот теперь Геринга сложно будет не заметить!..  — съязвил Журбин, отряхивая руки.  — Пусть только попробуют не остановиться!..
        — Да, возле такого художества грех не затормозить!..  — поддержал его Колодин.  — Будь я немецким солдатом, я бы точно не сдержался. Тем более видеть второе лицо рейха в трусах, с животом до колен и с рожей, как у свиньи,  — это, я тебе скажу, дорогого стоит!.. Ну что — назад?..
        — Давай, ты первым…  — мотнул головой Журбин, при этом внимательно наблюдая за шоссе. Через несколько секунд Колодин был уже на месте. «Вот теперь и мне можно уходить». Старшина лег на землю и по-пластунски пополз к окопчику.
        Нырнув в свое укрытие обратно, Журбин намотал на руку провод, который вел к заложенной на обочине дороги взрывчатке, и приготовился ждать. Сквозь траву ему было хорошо заметно, как колонна машин стремительно приближается к развилке. Старшина стал прикидывать: «Две легковушки — одна в середине колонны, другая практически в самом конце. В какой же из них находится группенфюрер? А может, он едет вовсе не в легковушке, а в грузовике?.. Так, сколько их там?.. Раз, два, три… десять!.. Десять!.. Но Черняк ведь говорил о шести машинах!.. Непонятно!.. Неужели Золенберг опять затеял какую-то хитрость?.. Посмотрим, главное — не поторопиться со взрывом!..»
        Крытый брезентом грузовик, шедший в колонне первым, резко сбавил скорость и затормозил неподалеку от того места, где дорога с шоссе сворачивала на грунтовку. Из кабины вылез полноватый фельдфебель, постоял немного, рассматривая портрет, а потом побежал вдоль колонны по направлению к легковушке, находившейся в середине кавалькады.
        Журбин, наблюдавший за происходящим из своего укрытия, расположенного в пятидесяти метрах от шоссе, увидел, как фельдфебель наклонился к открытому окну и стал что-то говорить сидящему на переднем сиденье легковушки человеку, подкрепляя свои слова жестами в сторону развилки. Прошло несколько секунд, и тот, к кому обращался фельдфебель, выбрался из автомобиля. Им оказался офицер в звании гауптмана. Увидев закрепленный на жердях портрет, гауптман быстрым шагом двинулся в конец колонны, где навстречу ему уже спешил какой-то полковник.
        По плану Журбин должен был произвести взрыв именно в момент остановки колонны, но сейчас, видя происходящее, он не спешил. На то были свои причины. Во-первых, закладывая взрывчатку, он разместил ее вблизи развилки, рассчитывая при этом на то, что в колонне будет от силы пять-шесть машин, но не двенадцать, как было сейчас, а значит, если Золенберг находился в конце колонны, то от взрыва он мог и не пострадать. Во-вторых, он видел, как немецкие солдаты стали один за другим выпрыгивать из грузовиков на обочину, представляя собой отличную мишень для поражения осколками от заложенной взрывчатки.
        Конечно, бесконечно тянуть время старшина не мог, и когда он увидел, как полковник вместе с каким-то человеком, одетым в гражданскую одежду, подошли поближе к развилке и стали рассматривать портрет Геринга, он рванул провод на себя. Земля вокруг сразу же задрожала, над головой Журбина пронеслись какие-то обрывки брезента, разметав траву в разные стороны, сверху пахнуло жаром. Со стороны немцев послышались стоны и крики раненых. Таиться дальше не было никакого смысла.
        Не давая гитлеровцам опомниться, Журбин быстро вытащил из окопчика пулемет, направив его в сторону колонны. Сквозь дым ему удалось разглядеть солдат, мечущихся между грузовиками. Сильнее прижав приклад к плечу, старшина нажал на курок. Первой же очередью он срезал человек десять, потом перенес огонь на грузовики, пытаясь достать сидящих в кузове солдат, не давая им оказать хоть сколько-нибудь серьезное сопротивление. Пули со свистом прошили брезент, превращая в кровавое месиво тела немцев, не успевших выбраться из машин. Из-под капота одного из грузовиков повалил черный дым.
        Пока его не засекли, нужно было постараться уничтожить как можно больше фашистов.
        Посылая очередь за очередью, старшина по звуку успел определить, что справа и слева заработали пулеметы Колодина и двух парней из отряда Батюка. В горячке боя вихрем пронеслась в голове мысль:
        «Сам Батюк уже, наверное, на подходе? А где же Черняк? Не зацепить бы ненароком командира».

        Когда громыхнуло, Черняк сильнее прижался к стенке своего окопа, пережидая взрывную волну. Потом, когда по машинам ударили пулеметы, осторожно высунул голову, стал осматриваться. Он находился на другой стороне шоссе, чуть в стороне, поэтому не боялся, что его зацепят свои. Вокруг все было затянуто дымом, отовсюду гремели выстрелы. Немцы, не понимая еще, кто и откуда ведет по ним огонь, стреляли больше наугад, на звук пулеметных очередей. Черняк знал, что долго так продолжаться не может. Вскоре немцы опомнятся и займут оборону. Тогда шансы убить Золенберга уменьшатся. Действовать нужно было сейчас, не дожидаясь, когда подойдут бойцы Батюка.
        Он незаметно вылез из окопа и пополз к ближайшему грузовику. Два солдата, примостившись у задних колес, лежали к нему спиной и вели огонь из винтовок в сторону леса. Черняк приподнял голову — сквозь дым показалась группа людей, молча бегущая из леса к дороге. Это были бойцы Батюка. До них было еще метров триста. Партизаны рассыпались веером и теперь, не таясь, бежали во весь рост. Капитан посмотрел по сторонам: слева и справа немцы спрыгивали из грузовиков на землю, пытаясь найти укрытие. Многие падали на землю уже мертвыми, скошенные очередями еще в прыжке. Кто не умер сразу, а был ранен, в безудержной боли катались по земле, оглашая воздух душераздирающими криками.
        Вытащив из кобуры «вальтер», Черняк подполз к одному из солдат и громко, стараясь перекрыть звуки выстрелов, прокричал:
        — Где господин группенфюрер? Ты видел его?..
        Солдат удивленно таращил глаза на неведомо откуда появившегося офицера и ничего не отвечал.
        — Я спрашиваю тебя, ты видел группенфюрера?.. В какой он машине?..
        Сверху по борту грузовика ударила очередь, на капитана и солдата посыпались деревянные щепки. Оба пригнулись.
        — Я не знаю никакого группенфюрера, господин гауптман!.. Мы ехали в деревню, и на нас напали…
        Черняк сплюнул на землю. Положение усложнилось. Для видимости он выстрелил в сторону леса. Это должно было рассеять подозрение солдата, которое капитан прочитал у того в глазах, несмотря на то, что на нем была немецкая форма.
        — Мне нужен твой командир!.. Где он?
        Солдат показал пальцем в кабину грузовика.
        — Убит. Сразу же.
        — А остальные офицеры где?
        — Не знаю. Видимо, ехали в легковушках…
        Слева от солдата взметнулись вверх фонтанчики песка. По ним кто-то бил уже прицельно. Нужно было срочно уходить.
        Черняк отполз от грузовика и, пригибаясь как можно ниже, рванул к легковушке, шедшей в колонне третьей с конца. На бегу успел увидеть, что бойцов Батюка, бегущих по полю, заметно уменьшилось.
        Возле легковушки какой-то лейтенант, присев на одно колено, стрелял из пистолета. Дверцы автомобиля были распахнуты настежь, а из водительского сиденья, выпятив руки вперед и доставая пальцами землю, лицом вниз свесился труп солдата. «По всей видимости, это шофер»,  — подумал Черняк, подползая к машине. Заглянув в салон, убедился — никого нет, пусто. Лейтенант продолжал стрелять.
        — Где группенфюрер?..  — заорал капитан, придвинувшись к лейтенанту поближе.
        Тот повернулся на звук голоса и застыл на месте. На него смотрел неизвестный ему офицер. Немного замешкавшись и прекратив стрелять, лейтенант удивленно спросил:
        — Кто вы такой? Что-то я вас не видел!..
        — Я был в одном из грузовиков, среди солдат…  — солгал Черняк.  — Выполняю личное указание рейхсмаршала Геринга по обеспечению безопасности группенфюрера Золенберга.
        — Но он мне о вас ничего не говорил… Хотя я и адъютант…
        Черняк сразу же оценил ситуацию.
        — Тогда вы, по всей видимости, лейтенант Зипп?.. Господин Золенберг рассказывал мне о вас… Так где он, лейтенант?.. Нужно уводить его, вы не видите!.. Мы попали в засаду. Операция на грани срыва!.. Если мы не спасем Золенберга, нас всех расстреляют!..
        Слева прогремел взрыв. Черняк и Зипп инстинктивно пригнулись. По земле повалил черный дым. Это загорелась последняя машина в колонне.
        — Быстрее, Зипп!.. Быстрее!.. Времени нет!..
        Шум выстрелов нарастал, где-то ухнула граната. «Видимо, партизаны Батюка уже подошли на расстояние броска»,  — понял капитан.
        Слова о возможном расстреле подействовали на лейтенанта отрезвляюще.
        — Незадолго до взрыва господин группенфюрер и полковник Кель пошли вперед, в начало колонны!.. Больше я их не видел!..
        — Хорошо. Будьте здесь и никуда не отходите. Я попытаюсь отыскать группенфюрера. Будем выбираться все вместе.
        Черняк сорвался с места и ринулся ползком к голове колонны. Пулеметы продолжали стрелять, но уже не так хлестко, как поначалу.
        Возле одного из грузовиков капитан задержался. Вокруг лежали трупы солдат, на земле в беспорядке валялось оружие. Но внимание капитана привлекло другое. Привалившись спиной к заднему колесу грузовика и обхватив голову руками, на земле сидел одетый в гражданскую одежду человек. «Контузия»,  — понял Черняк, подползая ближе. Голова человека была опущена вниз, разглядеть лицо было невозможно. Капитан тронул его за одежду, слегка тряхнув рукав пиджака. Человек медленно поднял голову.
        «Золенберг!.. Контужен!..»
        Капитан огляделся по сторонам. Он мог убить группенфюрера прямо сейчас, но тогда у него у самого не будет шанса выбраться из этой передряги. Справа и слева, стреляя по партизанам, на земле лежали немецкие солдаты, которые, безусловно, заметили его. В случае выстрела они не дадут ему уйти. Черняк решил действовать иначе.
        — Господин группенфюрер, вы слышите меня?.. Слышите?..
        Золенберг осоловевшими глазами смотрел прямо перед собой, ничего не понимая. Сразу же после взрыва его отбросило к борту грузовика, откуда он только и смог что доползти до заднего колеса машины и там укрыться. В ушах стояла тишина, голова раскалывалась от боли. До него долетали лишь отдельные слова и отзвуки идущего вокруг боя.
        — Ползти сможете?.. Я вытащу вас отсюда!.. Только нужно ползти!..
        Группенфюрер слегка кивнул головой.
        — Ползите вперед, я за вами…  — Капитан взял группенфюрера под руку и положил его на землю лицом по направлению движения. Золенберг медленно пополз в указанном направлении.
        Черняк сделал вид, что прицелился, потом выстрелил, забирая немного вверх. Заметил, как один из солдат смотрит на него.
        — Что смотришь!.. Русские наступают, стреляй, черт бы тебя побрал, если хочешь выжить и домой вернуться!..
        — Откуда здесь русские, господин гауптман?  — загоняя патрон в патронник, спросил солдат, на которого он орал.
        — Партизаны это, вот кто!  — отрезал Черняк, для наглядности выстрелив еще раз в сторону леса.  — Всем держать оборону!..  — крикнул он, а потом пополз за Золенбергом.
        Стелющийся по земле дым резал глаза, проникал в легкие, вызывая непрерывный кашель. Черняк приблизился к Золенбергу вплотную. Тот немного пришел в себя, смотрел уже осмысленно.
        — Быстрее, господин группенфюрер!.. Я знаю укрытие. Там мы переждем нападение.
        Черняк огляделся — до его окопа нужно было ползти еще метров двадцать. Там он сможет незаметно ликвидировать эсэсовца. И при этом никто ему не сможет помешать.
        — Кто вы?  — спросил Золенберг.
        — Офицер, выполняющий свой долг… Сейчас важно только одно, господин группенфюрер — выжить. Я обеспечиваю вашу безопасность.  — Черняк кивнул в сторону своего укрытия.  — Ползите туда, там окоп. В нем и спрячетесь.
        Золенберг быстро пополз вперед, за ним, не отставая, капитан. Вскоре оба свалились в черную нишу, вырытую в земле. Пули и осколки свистели теперь где-то сверху.
        — У вас есть оружие, господин группенфюрер?  — тяжело дыша, спросил Черняк.
        — Да, пистолет.
        — Покажите.
        Золенберг достал из кармана «парабеллум». Капитан высунулся из окопа и посмотрел по сторонам. Бой шел уже возле грузовиков. «Значит, скоро все закончится»,  — подумал Черняк, присел и привалился к стенке окопа. Посмотрев на группенфюрера, сказал:
        — Вам может понадобиться оружие. Похоже, русских слишком много… Пистолет исправен?
        — Должен быть в порядке… Правда, я давно из него не стрелял.
        — Дайте я посмотрю…
        Золенберг протянул пистолет капитану. Тот молча взял его, проверил обойму, передернул затвор.
        — Что это за место?  — спросил группенфюрер, осматриваясь по сторонам. Он смерил Черняка придирчивым взглядом.
        — Это окоп пулеметчика. Видимо, когда мы наступали в июне, у русских здесь была линия обороны. Видите, господин группенфюрер, на земле лежат гильзы, посмотрите.
        Золенберг наклонил голову, пытаясь рассмотреть дно окопа. Черняк только этого и ждал. Он резко размахнулся и ударил группенфюрера рукояткой «парабеллума» по затылку. Тот рухнул лицом вниз и затих. Капитан перевернул его на спину и пощупал пульс — сердце эсэсовца билось. Значит, силу удара он рассчитал правильно. По его прикидкам, Золенберг должен был прийти в сознание минут через пять-десять.

        Убитых партизан было двадцать два человека — такую цифру назвал Черняку командир партизан Батюк, когда бой был окончен и оба стояли возле окопа, где лежал эсэсовец. Им предстояло обсудить, что делать дальше.
        — Пленные есть?  — спросил капитан. В его голове созрел план, который мог сработать только при определенных условиях. Все зависело от того, какой ответ даст Батюк.
        — Пять человек. Это целые, но есть еще раненые.
        — А у нас сколько ранено?
        — Десять. Из них четверо — тяжело.
        Подбежал запыхавшийся Журбин. Лицо его было покрыто частицами земли, маскхалат в некоторых местах был порван.
        — Цел, старшина!..
        — А что мне будет, командир!.. Настрелялся вдоволь!.. Да и в рукопашной с одним немцем пришлось повозиться. Маскхалат вот только, сволочь, мне испортил…
        — А где Колодин? Живой?..
        — Жив… Позвать?
        — Не надо пока… Потери в нашей группе есть?
        — Три человека, командир: Воронов, Стельнов и Минько. Двое ранены — Николаев и Грищук.
        — Из немцев кто-нибудь ушел?..
        Батюк отрицательно покачал головой.
        — Ринулись было три солдата по полю, но наши догнали и прикончили.
        — Это точно?
        — Точнее некуда…  — утвердительно ответил Батюк.  — Я лично проверил.
        Черняк бросил на него одобрительный взгляд:
        — Тогда определимся так. Ты забираешь тела погибших, наших раненых и быстро уходишь со своими бойцами к себе на базу… По-моему, два грузовика не пострадали при нападении. Вот бери их и уезжай… Бросишь потом где-нибудь в лесу… И погибших похоронишь.
        — А с пленными немцами что делать?
        — Оставишь их мне. Я сам с ними разберусь… Давай не тяни время, уезжай. Дальше наши дела…
        Батюк понимающе кивнул. Свое дело он сделал. Видимо, у Лесовика была своя часть задания, в которую он никого не хотел посвящать. Это было логично.
        — Да… погоди. Пленных немцев передашь Колодину…  — добавил Черняк. Потом, повернувшись к старшине, сказал: — Раненых фашистов брать нам некуда. Поэтому придется их ликвидировать… Все понятно, старшина?..
        — Понял, командир. Все яснее ясного…
        — И проверь, чтобы никого из них немецкие доктора потом с того света не вытащили. Нам свидетели ни к чему.
        — Конечно… Тех пятерых, кто уцелел, тоже… того?..
        — Ни в коем случае. Ты занимайся ранеными, а их пусть приведет сюда Колодин. Да по-быстрому…
        Когда Батюк и старшина ушли, капитан спрыгнул в окоп, наклонился над Золенбергом и принялся легонько бить его по щекам, стремясь привести эсэсовца в чувство. Так продолжалось с минуту, потом группенфюрер с трудом открыл глаза, посмотрел затуманенным взглядом на Черняка. Капитан видел: смотрел эсэсовец пристально, вспоминая события, которые привели его в этот окоп, а потом заставили потерять сознание. Вскоре по расширившимся от удивления зрачкам глаз Черняк понял, что группенфюрер все вспомнил.
        — Вы… Вы!..  — попытался он было дернуться, но капитан придавил его коленом к земле. Направив на Золенберга пистолет, Черняк спокойным, но в то же время твердым голосом сказал:
        — Если вам дорога жизнь, группенфюрер, то лежите тихо и не дергайтесь!.. У меня есть приказ не оставлять вас в живых!.. Так что раздумывать я не буду!..
        У Золенберга от ярости и удивления вздулись на виске вены, на лбу выступили капельки пота. Нервным голосом, не могущим скрыть охватившее его волнение, он затараторил:
        — Я не понимаю!.. Может быть, вы объясните мне, что здесь…
        — Понимать здесь нечего…  — прервал его Черняк.  — Просто вы захвачены в плен. Надеюсь, теперь вы не будете задавать глупых и к тому же лишних в этой ситуации вопросов?.. А теперь раздевайтесь.
        — Что?.. Что вы сказали?..
        — Я сказал — раздевайтесь. И быстро, у нас мало времени.
        Черняк ткнул группенфюрера пистолетом в грудь, показывая серьезность своих намерений.
        — Ну же, пошевеливайтесь…
        Золенберг принялся энергично стягивать с себя одежду и вскоре стоял на дне окопа в одном нижнем белье.
        — Все снимайте…  — приказал Черняк.  — Да не бойтесь, убивать я вас не намерен. По крайней мере — пока… А дальше все будет зависеть от вас, господин группенфюрер…
        Черняк блефовал. У него был приказ ликвидировать Золенберга, и приказ этот никто не отменял.
        Другое дело, что в сложившейся ситуации он счел нужным повременить с претворением его в жизнь. Обстановка благоприятствовала тому, чтобы повторно запросить у Центра указаний насчет группенфюрера.
        Где-то сзади послышались одиночные выстрелы. Капитан обернулся на звук — возле одного из грузовиков старшина Журбин добивал раненых немцев. Партизаны Батюка в это время грузили трупы своих товарищей в кузов машины. Во второй грузовик поднимали раненых, туда же вдоль бортов складывали трофейное оружие. Дым понемногу рассеивался.
        Черняк перевел взгляд на шоссе: им везло — дорога была пустынна. Неожиданно слева, сквозь дым и гарь, он заметил какое-то движение. Вскинул было пистолет, но потом опустил: это Колодин вел к нему пятерых пленных немцев. У всех за спиной были связаны руки.
        — Вот привел, командир…  — подойдя ближе и кивнув в сторону немцев, сказал Колодин.  — Все рядовые, ни одного офицера.
        Черняк подошел к пленным поближе. Внимательно рассмотрел каждого из них, потом ткнул в одного — того, кто на вид был самым старшим из них, и спросил по-немецки:
        — Как звать?
        — Рядовой Иоганн Виттберг.
        — Сколько вам лет?
        — Пятьдесят.
        — Снимайте с себя одежду, Виттберг. Переоденетесь в эту.  — Он показал на груду белья, которое снял с себя Золенберг. Тот удивленно таращился из окопа на происходящее, ничего не понимая. Колодин, направив на него автомат, лишь слегка усмехнулся. Голый вид человека, за которым они так долго охотились, вызывал у него презрение.
        Виттберга не нужно было подгонять: через минуту он уже стоял перед Черняком навытяжку в гражданском костюме Золенберга. Свою форму он, как истинно педантичный немец, аккуратно сложил на земле.
        — Веди их всех к легковушке, Колодин. К той, что третья от конца колонны. Я сейчас подойду…
        — Ну-ка, господа фашисты, потопали…
        Сержант ткнул стволом автомата в сторону шоссе, и пятеро немцев с унылым видом поплелись в указанном направлении.
        Дождавшись, когда они отойдут на достаточное расстояние, капитан повернулся к Золенбергу:
        — Теперь ваша очередь, господин группенфюрер. Вы переоденетесь в одежду Виттберга. По-моему, она будет вам в самый раз. Я как раз выбрал человека одинакового с вами размера. Потом мы с вами прогуляемся по лесу.
        Черняк взял с земли форму рядового и бросил ее в окоп. Золенберг, нехотя одеваясь, зло бросил:
        — Что вы собираетесь делать дальше?
        — С вами?.. Я же уже сказал, что пока ничего…
        — А с ними?
        — Вы имеете в виду пленных?.. Идет война, группенфюрер. И вы, как никто другой, знаете ее законы. Все они солдаты, к тому же на эту землю их никто не приглашал, не правда ли?..  — Черняк дождался, когда эсэсовец оденется, а затем тоном, не терпящим возражения, приказал: — Вылазьте, Золенберг!..
        Группенфюрер выбрался из окопа, потом отряхнул комья земли, прилипшие к одежде. В форме рядового вермахта выглядел он нелепо, сразу же утратив весь свой лоск и представительность.
        — Идемте!..  — бросил ему Черняк, махнув пистолетом в сторону шоссе, где находилась разгромленная колонна. Он пропустил Золенберга вперед, а сам зашагал немного позади, держа пистолет наготове.
        Когда они подошли ближе, пятерка пленных уже стояла возле легковушки в шеренге. Колодин был рядом, направив на них автомат. Где-то в стороне слышались разговоры бойцов, проверяющих убитых немцев. Возле заднего колеса автомобиля Черняк увидел адъютанта группенфюрера — лейтенанта Зиппа. Тот лежал на спине и смотрел мертвыми глазами в синеву неба. Одна пуля попала ему в голову, другая — в грудь.
        Где-то впереди послышались звуки заведенных двигателей — партизаны, погрузив погибших и раненых, собирались уезжать. Батюк махнул капитану рукой, давая понять, что он отправляется в путь.
        Два грузовика съехали с шоссе на поле и двинулись в сторону темнеющего вдали леса. Старшина Журбин и остальные бойцы группы, окончив свою работу, быстро подбежали к легковушке.
        — Немедленно снимите портрет с дороги…  — приказал им Черняк.  — Возможно, он нам еще пригодится. И жерди уберите. Ясно, что немцы будут проводить расследование. Не нужно, чтобы они знали о деталях нападения на колонну группенфюрера.
        Старшина с бойцами, выполняя приказ, побежали к развилке, а капитан обратился к рядовому Виттбергу, переминающемуся с ноги на ногу. Было отчетливо видно, что в гражданской одежде он чувствует себя неуютно.
        — Кем вы были до войны, Виттберг?  — спросил Черняк.  — Где работали?
        — На заводе, помощником инженера.
        — Так вот, Виттберг,  — продолжил капитан, подойдя к нему поближе,  — сейчас вы останетесь здесь, дождетесь своих, а когда они приедут, передадите им, что все произошедшее здесь — лишь самое начало. Скажите, что легкой прогулки, как в Европе, здесь не получится.
        — Вы сохраняете мне жизнь?..
        — Да. И не вздумайте приврать что-нибудь своим… Вам все ясно?..
        — Ясно.
        — Тогда полезайте в автомобиль, на заднее сиденье справа.
        Все еще не верящий в свою удачу Виттберг уселся в легковушке, стыдливо опустив голову, стараясь не встречаться взглядом с остальными пленными, к которым, было понятно, так благосклонно русские вряд ли отнесутся. Черняк захлопнул за ним дверцы, а потом подозвал к себе Колодина.
        — Сержант, бери пленных, бери группенфюрера и бегом в лес. Подождете нас на опушке. А мы тут с Журбиным дела доделаем.
        Колодин махнул рукой в сторону леса, и немцы гуськом, друг за другом, побежали по полю. Золенберг бежал последним, непрерывно оглядываясь и пытаясь, видимо, понять, что затеял этот ложный гауптман.
        Черняк тем временем дождался, когда его бойцы уберут с развилки портрет Геринга, затем приказал им двигаться вслед за Колодиным. С собой оставил только Журбина.
        — У тебя есть граната, старшина?  — спросил он, когда бойцы его группы скрылись из вида.
        — Есть, командир. Целых три.
        — Бензин еще нужен. Немного, чтобы машину поджечь.
        — В кузове грузовика я видел полные канистры.
        — Хорошо… Так вот. Сейчас ликвидируем этого Виттберга, подожжем легковушку, когда она загорится — бросишь в салон для подстраховки связку гранат.
        — А цель?
        — Попытаемся немцев обмануть. Когда они будут проводить расследование, то должны подумать, что в салоне останки Золенберга.
        — Думаешь, поверят?..
        — Это в идеале. Нам важно другое — пока будут разбираться, мы спокойно можем переправить группенфюрера самолетом в Москву.
        — Но у нас ведь другой приказ — ликвидировать его.
        — Нам ничто не мешает сделать это в лесу. Запросим сегодня Москву, сообщим им, что группенфюрер захвачен живым — пусть решают, нужен он им или нет. Если не нужен — по-тихому уберем его, даже следов не останется.
        — Что ж, верно. Логика железная.
        — Тогда давай мне автомат, а сам беги за бензином.
        Старшина снял с плеча «шмайссер» и протянул его Черняку. Тот взял автомат в руки, резко развернулся и от живота полоснул очередью по легковушке, целясь в то место, где сидел Виттберг. Пули со свистом прошили дверцу, на землю посыпались осколки стекла. Виттберг, не успев ничего понять, повалился на сиденье, захрипел, а потом, когда изо рта пошла пена, затих. Черняк открыл дверцу, удостоверился, что Виттберг мертв, потом захлопнул ее обратно. Журбин с канистрой бензина был уже тут как тут.
        — Что — убит?
        — Мертвый. Давай, старшина, поджигай машину. Затем по-быстрому уходим… Нам еще тех пленных немцев в лесу убрать нужно. Да так, чтобы не нашли их потом…
        — А зачем мы их вообще с собой тащим?
        — Чтобы следы запутать… Немцы народ педантичный. Я не сомневаюсь, что они точно знают количество солдат, которые выехали в Сухибор на операцию. Когда выяснят, что некоторых недостает, могут подумать, что кто-то спасся. По окрестностям этих пропавших искать начнут, тем более что нападение было организовано на самого Золенберга, а им свидетели ой как нужны, чтобы перед Берлином отчитаться. На это время уйдет, а там, глядишь, и Москва определится, что с этим группенфюрером делать…
        — Толково придумано, командир. Очень даже толково…
        Черняк про себя усмехнулся. Зная старшину, он ни капли не сомневался в том, что после того как они будут в безопасности, тот не преминет преподнести перед бойцами задуманное как великую военную хитрость, обеспечившую в конечном итоге успех операции.
        — Действуй, времени уже в обрез. Немцы скоро нагрянут…
        Журбин подбежал к автомобилю, открыл капот, выдернул из карбюратора бензопровод и стал поливать двигатель бензином из канистры. Немного плеснул на крышу и передние дверцы. Затем пролил полоску бензина от капота в поле, чтобы с безопасного расстояния поджечь легковушку. После того как отбросил пустую канистру в сторону, вытащил из-за пояса три противотанковые гранаты, связал их куском бечевки. Когда все было готово, зажег спичку и бросил ее на землю. Тонкая змейка огня потянулась от земли к капоту автомобиля. Не дожидаясь, когда запылает двигатель, Журбин бросил связку гранат на заднее сиденье легковушки и бросился что есть силы бежать. Через несколько секунд в салоне громыхнул взрыв, а следом за ним еще второй — взорвался бензобак. В это время старшина с капитаном были уже далеко — на полпути к опушке леса, где их ждали остальные бойцы.
        Обернувшись назад и глядя, как пламя неистово пожирает искореженный взрывами автомобиль, Черняк уже не сомневался, что какое бы решение ни приняла в отношении Золенберга Москва, задание Центра он, несмотря ни на что, все-таки выполнил.

        18

        Рейхсмаршал Герман Геринг молча сидел за своим рабочим столом, уставившись в одну точку. Он только что по телефону вызвал к себе своего адъютанта — капитана Неймара — и теперь ждал его прихода.
        С того момента как ему сообщили о нападении в Белоруссии на кортеж группенфюрера СС Олафа Золенберга, прошла уже целая неделя. Теперь он хотел услышать результаты проведенного за этот срок расследования. Вызванный им капитан Неймар как раз и был тем лицом, который должен был сообщить ему о выводах, к которым пришла следственная комиссия, отправленная в Белосток для разбирательства обстоятельств гибели руководителя операции «Тевтонский огонь».
        Адъютант зашел в кабинет с папкой в руках. Геринг небрежно взглянул на него, словно уже зная, что тот ему будет докладывать, а потом сказал:
        — Говорите своими словами, Неймар. Документы я почитаю позже. Что удалось выяснить по Золенбергу?..
        Капитан Неймар успел заметить, что лицо шефа не предвещало для него ничего хорошего. Оказаться в роли гонца, принесшего плохие вести, ему вовсе не хотелось. Тем не менее доклада ему было не избежать, как бы он ни старался.
        — Господин рейхсмаршал, комиссия установила, что кортеж группенфюрера был атакован из засады превосходящими силами противника.
        — Кто конкретно напал на колонну?  — спросил Геринг, поморщившись. Он недовольно заерзал на стуле, начав раздражаться.
        — По всей видимости, это остатки какой-то русской части, прятавшейся в лесах после окружения.
        — По всей видимости, говорите…  — Геринга передернуло.  — Другими словами, это означает, что никто не выяснил и не знает, сколько людей участвовало в засаде, кто они и как узнали о маршруте!.. Одни догадки!.. Что-нибудь конкретное они хотя бы выяснили?
        — Свидетелей нет, господин рейхсмаршал. Солдаты и офицеры сопровождения, которые ехали в колонне с группенфюрером, убиты. Без вести пропали пять солдат рядового состава, но обнаружить их не удалось. По всей видимости, русские взяли их в плен. Иначе они бы уже давно объявились. Удалось лишь обнаружить в двух километрах от места засады два грузовика из колонны. Очевидно, на них уехали русские, а затем бросили в лесу за ненадобностью. Собаки взяли след, но довели только до опушки леса — видимо, с того места землю обработали каким-то порошком.
        — Что еще, Неймар?
        — Самое главное, господин рейхсмаршал… Комиссия пришла к выводу, что к настоящему времени нельзя со стопроцентной уверенностью говорить о том, что группенфюрер Золенберг погиб.
        Геринг подскочил.
        — Что!.. Да они там с ума сошли!..  — закричал он.  — Что за чушь вы несете, Неймар! Где же сейчас, по их мнению, Золенберг?
        Адъютант молчал, зная, что в моменты гнева рейхсмаршала лучше было не беспокоить. По своему опыту работы с Герингом он знал, что не пройдет и минуты, как тот успокоится. Вот тогда можно будет продолжить доклад.
        — Говорите, Неймар, говорите! Что вы замолчали?
        Адъютант, переждав приступ гнева своего начальника, продолжил:
        — Было точно установлено, что в одном автомобиле с группенфюрером ехали еще три человека: шофер, полковник Кель и адъютант группенфюрера лейтенант Зипп. Тела всех троих были обнаружены в разных местах. Как установили эксперты, Кель погиб от осколков снаряда, а шофер и Зипп погибли от огнестрельных ранений. Причем последние были найдены возле автомобиля группенфюрера, а тело полковника обнаружили возле одного из грузовиков, метрах в тридцати от легковушки Золенберга. Кроме того, в салоне автомобиля группенфюрера обнаружены обгоревшие останки человека. Судя по результатам экспертизы, на останках обнаружены пулевые отверстия и осколки гранаты. Человек был одет в точно такую же одежду, в которой, это было выяснено стопроцентно, как раз и был группенфюрер в момент своего отъезда.
        — Тогда какие у членов комиссии имеются сомнения?  — спросил Геринг, недоуменно посмотрев на своего адъютанта.
        — Обнаруженное в автомобиле тело буквально разорвано на части. Как утверждают эксперты, такое возможно лишь в случае, когда граната взорвалась внутри салона, в непосредственной близости от человека. Причем мощность взрыва должна была равняться мощности не одной гранаты, а нескольких. Автомобиль от взрыва полностью искорежен, единое целое он уже не представляет.
        — Установили, что это были за гранаты?
        — Да, господин рейхсмаршал. Экспертиза показала, что в останках тела и в обшивке салона автомобиля имеются осколки нескольких русских противотанковых гранат.
        — Ну и…? В чем сомнения?
        — Чисто визуально останки человека, обнаруженного в автомобиле, опознать невозможно. Взрыв внутри салона и огонь сделали это невозможным. Ни голова, ни пальцы рук для снятия отпечатков не сохранились. Чтобы быть уверенными, что это именно останки группенфюрера Золенберга, члены комиссии предлагают провести ряд экспертиз по идентификации трупа. В частности, предлагается путем судебно-медицинского исследования установить возраст человека, характерные анатомические особенности тела. Также предлагается найти стоматолога группенфюрера, допросить его, изъять все медицинские документы и провести исследование зубной челюсти. Кроме того, предлагается…
        — Достаточно!  — оборвал своего адъютанта Геринг. Он нервно поморщился: ему вспомнился его разговор с Золенбергом на вилле, когда он выболтал тому местонахождение новой ставки фюрера — Вольфшанце… Золенберг знал слишком много — похоронить его нужно было как можно скорее, даже если он действительно был жив.  — Я не позволю членам комиссии заниматься крючкотворством!.. Фюрер уже знает о смерти Золенберга. Я только что разговаривал с ним по телефону. Он приказал мне лично заняться организацией похорон группенфюрера. Сам он в силу занятости присутствовать на них не сможет, но сказал, чтобы все было достойно. И я выполню приказ вождя… Мы похороним его рядом с его супругой Мартой. Она была кремирована, так же мы поступим и с Золенбергом. Он ее очень любил…
        Геринг откинулся на спинку кресла, закрыл глаза, вспоминая прошлое… Кажется, это было совсем недавно!.. Воздушные бои в небе Франции, уличные столкновения в Мюнхене с коммунистами Тельмана… Да, все когда-нибудь заканчивается!..
        Открыв глаза, рейхсмаршал несколько секунд смотрел на своего адъютанта, потом в приказном порядке произнес:
        — Идите и передайте это членам комиссии, Неймар. Скажите им также, чтобы они подумали над своими выводами. Напомните им, что если сам фюрер не сомневается в смерти Золенберга, а у них есть какие-то сомнения на этот счет, то… В общем, выводы пусть делают сами… Ступайте, Неймар, ступайте.
        Когда за адъютантом закрылась дверь, Геринг встал из-за стола, прошел в угол кабинета, достал из шкафчика бутылку коньяка, налил себе рюмку и залпом выпил.
        Неймару он не сказал, что в телефонном разговоре с Гитлером последний накричал на него и отдал приказ, что после случившегося с Золенбергом операция «Тевтонский огонь» откладывается до конца войны. Как сказал фюрер, сейчас важнее всего разгромить русские армии и захватить главные города России — Москву и Ленинград. И только лишь после этого можно будет заняться освоением захваченных территорий…
        Рейхсмаршал налил себе еще коньяку, угрюмо выпил, потом еще… Перечить своему фюреру он не посмел…

        19

        В дверь негромко постучали. Конвоир в звании сержанта вошел в кабинет и, обращаясь к генералу Калачеву, спросил:
        — Разрешите ввести арестованного, товарищ генерал?
        Калачев молча кивнул головой. Кроме него в кабинете находились также подполковник Шубин и переводчик. Конвоир неторопливо провел арестованного к столу, и когда тот сел, молча вышел в коридор.
        Генерал Калачев пристально посмотрел на сидящего напротив него человека.
        — К счастью для вас, опасения врачей не подтвердились. По их заключению, у вас всего лишь легкая контузия. Ничего страшного. Через две недели будете чувствовать себя в полном порядке.  — Генерал хотел закурить, но потом передумал и продолжил: — Вы просили три дня на размышления. Они истекли… Итак, группенфюрер, что вы решили?
        Переводчик, молодая женщина, растягивая слова, медленно перевела слова генерала.
        Золенберг посмотрел в окно. Через него в комнату лился по-летнему яркий свет. С того дня, как его переправили самолетом в Москву, прошло всего три дня, а ему казалось, что за этот срок прошла целая жизнь. Всего-то три дня?..
        Он отчетливо помнил, как русские диверсанты под командованием лжегауптмана после нападения на кортеж долго бежали по лесу, таща за собой его и еще четверых пленных немецких солдат, потом ему завязали глаза, спустили в какой-то подземный бункер, продержали там, по его подсчетам, несколько суток, после чего за ним прилетел самолет. Оказалось, что его переправили в Москву.
        — Зачем этот спектакль, господин генерал?  — холодно проговорил Золенберг, высокомерно посмотрев на Калачева.  — Скоро немецкие армии будут здесь, и все закончится.
        — Очевидно, вы все еще витаете в плену иллюзий, группенфюрер…  — ответил Калачев.  — Война-то ведь только началась… Но честно признаться, я понимаю вашу логику. Вы старый вояка, думаете о немецких армиях, об их победоносном шествии, об установлении в мире «нового порядка»… К тому же в Европе-то проблем никаких не было. Не так ли?..
        Группенфюрер ничего не ответил, видимо, пытаясь понять, к чему клонит этот русский генерал.
        Калачев между тем спокойно продолжил:
        — Я же советую вам подумать о собственной жизни. Это тем более важно в свете последних известий из Германии, касающихся лично вас…
        Золенберг насторожился. Про себя он поклялся, что русские ничего от него не добьются, как бы они ни пытались вытащить из него информацию. В том, что его положение не так безнадежно, как виделось ему поначалу, он убедился, когда за трое суток, которые он попросил на размышления, он проанализировал возникшую ситуацию. Чем дольше он думал, тем больше склонялся к мысли о том, что его могут обменять на какого-то высокопоставленного русского военного. Он хорошо знал, что в первый месяц войны в плен попало несколько русских генералов, так что обмен мог быть вполне реален. Для этого были все предпосылки. Русские армии отступали, были деморализованы, в плену уже были сотни тысяч русских солдат, если не миллионы. На что в этой ситуации могли надеяться русские?
        — Что вы имеете в виду, господин генерал?  — спросил Золенберг.
        Когда переводчик перевела вопрос, Калачев молча выдвинул ящик стола, достал оттуда газету и передал ее Шубину. Тот подошел к группенфюреру и положил эту газету перед ним на стол. Золенберг в недоумении наблюдал за действиями подполковника.
        — Вы можете найти ответ на ваш вопрос в этой немецкой газете…  — спокойно произнес Калачев.  — Да, обратите внимание на число — газета свежая, вышла только вчера.
        На первой полосе заголовок, выведенный черной готической вязью, гласил:
        «Сегодня в Мюнхене прошли похороны видного члена партии Олафа Золенберга». Далее в статье шло описание жизни Золенберга, перечислялись его заслуги перед национал-социалистической партией, соболезнования видных деятелей Третьего рейха, включая фюрера — Адольфа Гитлера. При этом ничего не было сказано про то, при каких обстоятельствах и от чего наступила смерть. В конце статьи Золенберг прочел: «Тело группенфюрера кремировано, урна с прахом помещена рядом с урной его жены — Марты Золенберг…»
        Только теперь группенфюрер понял, для чего лжегауптман заставил солдата Виттберга надеть тогда его одежду. Тот был приблизительно одного с ним телосложения, одного возраста… Он должен был сыграть роль погибшего Золенберга!..
        — Как видите, группенфюрер, ваши соратники уже успели вас похоронить…  — ровным голосом сказал Калачев, видя, что Золенберг прочел статью.  — Так что надеяться вам теперь не на что, да и не на кого… Для всех вы погибли.  — Помолчав еще немного, генерал добавил: — Если вы надеялись на то, что вас обменяют на кого-то, то хочу вас разочаровать — никто на это не пойдет. Даже если в Германии узнают, что вы живы и находитесь в плену, то вызволять вас не станут. Вы слишком много знаете для того, чтобы «воскреснуть» после плена и продолжить жить дальше. Наоборот, я думаю, ваша разведка приложит максимум усилий для того, чтобы вы действительно умерли. Надеюсь, вы понимаете, что я имею в виду?.. Так что, как видите, выбора у вас нет, группенфюрер.
        Золенберг опустил голову. Логика этого русского генерала была убийственно проста и в то же время железна… Своим он нужен лишь мертвым, живым — теперь уже нет. Человека, обладающего таким объемом информации, каким обладал он, проще всего было ликвидировать, чем все время опасаться за то, что эта информация перетечет в руки врагов. Терпеть присутствие такого человека в живых никто не станет. В этом русский генерал был абсолютно прав. Расправа со стороны своих же товарищей-нацистов — вот что ждет его и здесь, и в Германии. Здесь его попытается достать разведка, а там, даже если его и обменяют, всегда будут опасаться того, что, находясь в плену, он выдал русским все секреты, которые знал. В этом случае никто не станет сидеть на пороховой бочке и терпеть дамоклов меч над головой. В Германии ему уже не будут доверять. Проще будет попросту физически ликвидировать его, подстроив все под несчастный случай. В гестапо есть мастера подобных трюков — он знал это. Какой же выход? Его родители давно умерли, Марта тоже скончалась, детей у них не было, а значит, бояться теперь можно было только за свою жизнь.
Защитить же ее, как ни поверни, в создавшейся ситуации смогут только русские. Да и то на определенных условиях, если он…
        Подняв голову, он еще раз взглянул на лежащую перед ним газету, словно убеждаясь в правоте только что принятого им решения.
        — Что вас интересует?..
        — Для начала расскажите о личностных характеристиках вождей Третьего рейха… Темперамент, пристрастия, привычки, слабые и сильные стороны каждого из них… Начните со своего старого знакомого — рейхсмаршала Геринга…
        Группенфюрер тяжело вздохнул, отвел взгляд в сторону, после чего с видом проигравшего войну полководца тихо сказал:
        — Хорошо. Я согласен. Записывайте…

        Часть II. Стервятники добычу не отдают

        Победа в современной войне в большей степени будет определяться умением людей пользоваться вверенной им техникой. Применительно к авиации это означает, что мы должны приложить максимум усилий для получения молодыми летчиками опыта еще до того момента, когда им предстоит участвовать в своем первом бою.
    А. Кессельринг — командующий 1-м воздушным флотом люфтваффе (1938 г.)

        1

        Они пришли глухой летней ночью, когда все еще спали. Темная змейка из нескольких человек в черноте ночи бесшумно пересекла примыкающее к лесу ржаное поле и тихо вошла в деревню. Их целью был дом, стоящий на дальнем от леса краю села — там, где жил со своей семьей Карпенко — в недавнем прошлом председатель колхоза, а теперь назначенный немцами староста деревни. Выйдя из леса, группа затаилась у плетня, опоясывающего огород первого по улице дома.
        — Вроде тихо вокруг…  — Мужчина в темно-зеленом маскхалате прислушался, поправляя висевший на плече немецкий «шмайссер». Потом, обернувшись, сказал: — Давай, старшина, показывай, как незаметно к дому старосты подойти. Ты ведь был уже здесь в разведке…
        Старшина Журбин выдвинулся вперед, облизнул потрескавшиеся от жары губы, снял с ремня фляжку и принялся жадно пить. Утолив жажду, вытер рукавом маскхалата лицо.
        — Хотя немцев и полицаев в деревне нет, лучше идти через огороды, командир… Людишки всякие в селах попадаются. Увидят нас — могут немцам донести. Подставим тогда людей…
        — Да, рисковать здесь не стоит, ты прав.  — Капитан Черняк посмотрел на часы — без пятнадцати три. Скоро начнет светать, а потому нужно было торопиться.  — Кстати, собаки в деревне есть?
        — У Карпенко точно нет, я проверил. Как у остальных — не знаю. Но думаю, что есть — как в деревне без псины? Тем более в такое время… Поэтому до дома старосты задами огородов пойдем — больше шансов на то, что собаки нас не почуют. Да и случись что — до леса недалече…
        — Тогда веди, старшина… Мы за тобой.
        Они двинулись через огороды, стараясь обходить голые проплешины земли, чтобы не оставить за собой следов. Шли в основном между рядами картошки, ботва которой еще не успела полечь. Один раз, когда пересекали пятый или шестой огород, пришлось остановиться — где-то громыхнула железная цепь. Постояли, насторожившись, с минуту, потом двинулись дальше — видимо, в хлеву проснулась чья-то корова. Наконец шедший первым Журбин остановился и поднял вверх руку. Черняк подошел ближе.
        — Вот это и есть усадьба Карпенко, командир.  — Старшина показал рукой в сторону строений, чернеющих впереди огорода.  — Там дом, несколько сараев и сеновал.
        — Что в сараях?
        — В одном хлев: лошадь, две коровы, свиньи и куры. Во втором староста хранит упряжь и инструмент — плуг, бороны, вилы.
        Черняк повернул голову назад, махнул рукой, подзывая двух оставшихся членов группы к себе поближе.
        — Слушай приказ, бойцы. Когда подойдем к дому, всем быть внимательными. Нельзя исключать того, что там засада. Если хозяин откроет — внутрь дома пойду я и Журбин. Колодин и Семенов, спрячетесь возле сеновала. Будете в резерве. Если начнется стрельба — действуйте по ситуации.
        Черняк и старшина, пригнувшись, бесшумно пересекли двор и подошли к крыльцу дома. Капитан поднял голову вверх: над лесом, выскользнув из-за туч, повисла полная луна, осветив своим тусклым светом территорию Хуторжан — села, где они сейчас находились.
        — Не вовремя луна вышла…  — тихо прошептал Черняк, легонько тронув стволом своего автомата руку старшины.  — Нужно спешить…
        Журбин показал на темное окно, находящееся над ступеньками крыльца дома. Увидев, что капитан одобрительно махнул головой в знак согласия, старшина по-кошачьи подобрался к окну и три раза осторожно постучал по стеклу, спустя несколько секунд — еще три раза. Затем присел на корточки и прислушался. Прошла минута, прежде чем занавески слегка раздвинулись и мужской старческий голос хрипло и настороженно спросил через стекло:
        — Кого там господь принес?
        — Микола Карпенко здесь живет? Мне к нему…
        — По какому делу?
        — От его брата весточку из Белостока принес…
        Занавески вновь плотно сдвинулись, а спустя минуту заскрипел металлический засов на дверях. На крыльцо вышел седовласый старик, держа наготове в правой руке немецкий пистолет.
        — Спрячьте оружие.  — Черняк постарался придать своим словам как можно более мирную интонацию. Спокойно сказанное слово, он не раз убеждался в этом сам, намного быстрее разрушало стену взаимной подозрительности и недоверия.
        Увидев двух вооруженных людей, да еще и в советских маскхалатах, староста тем не менее опустить пистолет не решался.
        — Так какую весточку брат передал?
        Капитан встал прямо напротив Карпенко и в знак мирных намерений забросил свой «шмайссер» на правое плечо стволом вниз.
        — Брат просил, чтобы ему в город зерна передали.
        — Сколько мешков?
        — Сказал, что двух будет достаточно. Желательно — пшеницы, но ото ржи он тоже не откажется.
        — Порядок, хлопцы, проходите.  — Услышав правильный пароль, Карпенко распахнул дверь, пропуская капитана и старшину в сенцы дома. Следом зашел сам, задвинул засов, дернул дверь, чтобы убедиться, что она заперта.  — В комнату, в комнату проходите…  — засуетился он.  — Керосиновую лампу зажигать не станем. Подозрение вызовет — встаем-то мы только через два часа. Хоть я и староста, но за два месяца, что мы под немцами здесь живем, много чего худого в людях проявилось. О ком и подумать не мог — и те изменились… Ну, давайте, чего стоите, заходите, заходите…
        Втроем они прошли в комнату. На кровати, свесив ноги на пол, сидела старуха, внимательно рассматривая ночных гостей. В полутьме рассмотреть обстановку комнаты было нельзя, но в нос сразу же ударил запах дрожжевого теста.
        — Захворала моя старуха, спину, как назло, прихватило…  — вздохнул староста, подойдя к кровати и пряча пистолет под подушку.  — Не успела вовремя с хлебом-то… Но тесто замесила, так что через полчаса начнет печь. А вы располагайтесь, хлопцы, располагайтесь. На скамью присядьте, отдохните. Небось намаялись по лесу ходить, да еще в ночи…
        Черняк и старшина переглянулись. Скоро рассвет, а хлеб — то, ради чего они пришли сюда, в Хуторжаны, еще не был готов. Запасы продовольствия в схроне, где базировалась группа, были на исходе. Москва обещала в скором времени сбросить все необходимое, однако вылеты постоянно откладывались, а потому приходилось пока собирать продукты у жителей окрестных сел, связанных с белостокским подпольем. Одним из таких и был Микола Карпенко. Перед войной назначили его председателем колхоза в Хуторжанах, но пробыл он в этой должности всего месяц, что, по всей видимости, и спасло его от расправы со стороны немцев — те посчитали, что за столь малый срок он попросту не мог стать «красным». Тем более что еще до прихода в эти края Советов Микола Карпенко слыл на селе зажиточным крестьянином, на которого, было время, в урожайные годы батрачили не имевшие своей земли бедняки. Так что немцы рассудили вполне логично — Хуторжаны стояли на отшибе, вдали от основных дорог, какого-либо особого значения не имели, а потому старостой здесь назначили того, кто был им и при Советах — только назывался немного по-другому.
        Черняк сообщил о проблемах с продовольствием связному белостокского подполья, регулярно наведывающемуся в лес, тот ушел, а когда вернулся — сообщил, что хлеб они могут получить в такой-то день у старосты села Хуторжаны Миколы Карпенко, и назвал для связи с ним пароль, сказав также, что тот уже предупрежден об их приходе. Черняк рисковать не стал — предварительно послал в разведку Журбина. И только после того как старшина вернулся обратно, сообщив, что ничего подозрительного в Хуторжанах не заметил, капитан принял решение идти на встречу со старостой.
        — Мы не можем ждать…  — Черняк сел на скамью, которая стояла под висящими на стене иконами. Старшина расположился на стуле рядом с кроватью.  — Скоро рассвет, а нас не должны здесь увидеть.
        Староста немного помолчал, потом медленно прошел через комнату и сел на скамью рядом с капитаном.
        — Так-то оно так, все правильно, воля, как говорится, ваша, что делать. Только думаю я, что остаться бы вам не помешало у меня до следующей ночи. День пройдет, на сеновале пересидите, а как стемнеет — заберете хлеб и уйдете.
        — Что-то ты темнишь, дед.  — Журбин недоверчиво посмотрел на старосту, потом перевел взгляд на его жену, словно в темноте можно было что-то рассмотреть.  — Зачем это нам целые сутки у тебя сидеть? Мы и по-другому сделать сможем — уйдем сейчас в лес, а ночью вновь к тебе за хлебом придем.
        — Можно и так, но не из-за хлеба прошу вас остаться…
        — А конкретнее?  — оборвал его Черняк.  — Что за причина?
        — Причина есть, хлопцы. Сегодня в Хуторжаны старьевщик приедет. Это наш человек. Ездит по селам, собирает старые вещи, а заодно и сведения, кто что сказал, кто что видел, да и сам многое примечает. Когда приезжает в Хуторжаны, пересказывает все, что знает, мне, ну а я — дальше… Думаю, вам интересно будет узнать, что в селах вокруг леса, где вы прячетесь, делается. Разве не так?  — И словно бы предугадывая ход мыслей своих ночных гостей, объяснил: — Сам я к вам в лес после встречи со старьевщиком не смогу пойти. На виду я… Если кто увидит и немцам сообщит, те если не расстреляют, то назначат старостой другого человека. И еще неизвестно, кого…
        Задержаться, видимо, действительно придется, понял Черняк, размышляя над предложением старосты. Да и особого выбора-то у него не было: хлеб, как ни крути, придется ждать, ведь взять его попросту, кроме как у Карпенко, в ближайшие два-три дня они все равно ни у кого не смогут. Другие явки подполье им не дало — боязнь провала приводила к предельной степени конспирации. А голод, как известно, не тетка, ждать не будет…
        — Такая информация нам действительно не помешает…  — признался Черняк, вставая со скамьи.  — Известно, когда приедет старьевщик?
        — Обычно он появляется около полудня. Час — два побудет, потом едет в другое село.
        — Ну если так, тогда мы подождем… Пойдемте, проведете нас на сеновал…
        Черняк уже двинулся к выходу, со стула встал и старшина, но возгласы старухи, обращенные к старосте, заставили их остановиться. Молчавшая до того, она глухо затараторила:
        — Да ты что, старый!.. Не видишь, что ли,  — люди устали, голодные, накормить вначале надо, а потом прятать!..
        Карпенко замялся, понимая, что совершил ошибку. Стараясь ее исправить, принялся в сердцах говорить:
        — И то верно, что это я!.. Сейчас, хлопцы, покормим вас, у нас щи в печке стоят!.. Пойдемте к столу, пойдемте!..
        Старуха медленно встала с кровати, накинула халат, прошла к печи. Черняк и Журбин отказываться не стали — сели за стол, положив свои автоматы на лавку. За целый день блуждания по лесу им пришлось съесть лишь по нескольку сухарей, так что голод давал о себе знать.
        — Глебовна, солений принести не забудь.  — Микола Карпенко поплотнее задернул на окнах занавески, после чего уселся на край стола.  — Ну что, хлопцы, самогоночки? У меня свойская, ядреная. Так как?
        — Нет, спасибо. Мы поедим только…
        — Понимаю…
        Глебовна наметанными движениями ухватом вытащила из печи чугунок, поставила его на центр стола, деревянной ложкой разлила щи по мискам. Пока она ходила в сенцы за квашеной капустой и солеными огурцами, староста нарезал большими ломтями хлеб, развернул завернутое в газету уже порезанное сало, вытащил из-за печи крупную головку чеснока.
        — Ешьте, хлопцы, ешьте…
        Повернувшись к старухе, приказал:
        — Глебовна, начинай хлеб печь. А то рассвет скоро, дым из печи заметить могут. Сообщат еще немцам — оправдывайся потом.  — Повернувшись к капитану и старшине, объяснил: — В комендатуре приказ издали: доносить на тех, у кого печи топятся. Немцы ведь как рассуждают: незачем летом печку топить, а кто топит — значит, хлеб партизанам печет… Не дураки, понимают!..
        — Понимают, это верно…  — согласился Черняк, утолив первый голод.  — Вы поосторожнее с ними, а то головы не снесете… Не церемонятся даже с теми, кто только под подозрение попадает. У них так: лучше убить десять невинных мирных жителей, чем упустить одного партизана или подпольщика. И такое везде…
        — Спасибо, хлопцы, за совет. Постараюсь не нарваться.
        Журбин взял в руки головку чеснока, принялся очищать от кожуры. Посмотрев на старосту, спросил:
        — Немцы вообще в деревне бывают?
        — А что им здесь делать? У нас ничего ценного нет. В другие села за харчами заезжают, а к нам не суются.
        — Это почему?
        — Боятся на неприятности нарваться. С нас ведь комендатура оброк собирает.
        — Какой оброк?
        — Каждый двор в конце недели продукты сдает для немецкого госпиталя, что в Белостоке. Своих раненых немцы не объедают, наши Хуторжаны стороной обходят.
        — А как люди в селе — довериться кому-то можно?  — спросил Черняк.
        — Пока непонятно. Выжидают многие…
        — Выжидают? Чего?  — удивился старшина.
        — На чью сторону сила качнется…  — без энтузиазма ответил староста.  — Оно ведь как: сегодня немцы напирают, а завтра — Советы. Вот и боятся ошибиться.
        — Как на скачках, значит,  — ждут на какую лошадь поставить? Так получается, что ли?
        — Считайте, что так… Но это всегда и во все времена так было…
        — А ты никак оправдываешь таких?  — Голос Журбина прозвучал жестко и глухо.  — Пока мы с фашистами боремся, они, значит, в стороне отсидеться хотят!.. Моя хата с краю, ничего не знаю!.. А затем к победителю присоединиться и доказывать всем потом, что они изначально тоже в победу верили!..
        Микола Карпенко тяжело вздохнул, положил руки на колени и нервно заерзал на скамье.
        — Не все так просто, хлопцы… У одних сыновья в Красной армии служат, другие по доброй воле в колхоз вступили, когда Советы пришли… Как думаете, погладят их за такое немцы по голове?.. То-то и оно!.. Вот и получается, что у каждого своя причина бояться…  — Староста покачал головой и с упреком произнес: — Не стоит людей сгоряча судить…
        Черняк, молча слушавший разговор старшины с Карпенко, отложил ложку в сторону и встал из-за стола.
        — Ну, поговорили, и хватит… Трудный день сегодня предстоит. Пора нам…
        Старуха сразу засуетилась, завернула хлеб и сало в тряпицу, протянула сверток капитану.
        — Возьмите… До ночи ведь на сеновале прятаться будете, проголодаетесь еще…
        Черняк взял сверток, поблагодарил хозяев, махнул головой старшине, показывая на дверь. Пропустив вперед старосту и капитана, Журбин взял с лавки автомат и двинулся к выходу. Уходить ему не хотелось — вкусная еда и уютная атмосфера дома вернули ему ощущение мирных дней. Сырой затхлый воздух подземного схрона не шел ни в какое сравнение с запахом свежего дрожжевого теста, которым была наполнена комната, в которой они сейчас находились.
        Втроем они вышли на крыльцо дома. По небу уже успела разлиться серая предрассветная мгла. Кое-где в вышине были еще заметны одинокие звезды, но было очевидно, что дальняя кромка горизонта вот-вот озарится оранжевым светом восходящего солнца.
        — Пойдемте покажу вам сеновал…  — Староста провел капитана и Журбина к большим створчатым воротам, распахнул их и пропустил разведчиков внутрь. В нос тут же ударил пряный запах сушеных трав. У стены лежала длинная лестница. Староста приставил ее к сену и объявил:
        — Полезайте наверх… Как только поговорю со старьевщиком, сразу же приду… Постарайтесь не высовываться — в стенах сеновала широкие щели. Не дай бог кто заметит!..
        Черняк и старшина ловко взобрались по лестнице, очутившись чуть ли не под самой крышей. В ней действительно зияли щели, специально сделанные для циркуляции воздуха, чтобы сено подсушивалось и не прело.
        — Ну как вы там?  — Голос Карпенко донесся откуда-то снизу. С того места, где находились разведчики, старосту видно не было.
        — Порядок, все нормально…  — отозвался сверху Черняк, примостившись у смотровой щели, через которую можно было рассмотреть почти половину села.  — Ворота в сеновал закрывать не нужно, вдруг уходить придется.
        — Добре, хлопцы, в случае чего я в доме…
        Вскоре послышался скрип петель на воротах, и староста ушел. Старшина откинулся на спину, вытянул руки в стороны и закрыл глаза.
        — Эх, красота-то какая, командир!.. Ночку хотя бы тут поспать!.. А то подземные нары уже осточертели.
        — Спи, кто тебе мешает. Когда еще такой случай подвернется? А я пока ребят предупрежу… Да сверток им отнесу, что старуха нам дала — пусть подкрепятся. Целый день еще ждать.
        Журбин приподнялся. Черняк стал спускаться по лестнице вниз, на мгновение задержался, посмотрел на старшину и сказал:
        — Про Семенова и Колодина я специально не стал старосте говорить. Первый раз его видим, мало ли что? Человек он нам незнакомый, хотя подпольщики и заверили меня, что ему можно верить. Но лучше, как говорится, перестраховаться. Пусть Колодин с Семеновым нас на опушке леса дожидаются, пока мы тут целый день прятаться будем.
        — Да, непростой дед этот Карпенко…  — хмуро отозвался старшина.  — Рассуждает, правда, хитро, по-крестьянски, на психологию напирает, но это не гарантия, что не предаст.
        — Вот и я о том же…
        Капитан тихо спустился вниз, выскользнул из сеновала, завернул за угол постройки. Вскоре из темноты вынырнули Колодин и Семенов. Черняк кратко рассказал им о разговоре со старостой, потом вручил сверток с едой и приказал немедля, пока окончательно не рассвело, уходить в лес, где и дожидаться их со старшиной возвращения.
        Когда бойцы скрылись из вида, капитан осторожно вернулся обратно, залез по лестнице наверх и лег рядом с Журбиным. Тот разглядывал сквозь щели в крыше уже начавшие просыпаться Хуторжаны. Где-то неподалеку замычала корова, брякнуло пустое ведро, послышался скрип колодца-журавля.
        — Не спится?  — спросил Черняк, глядя, как старшина внимательно осматривает окрестности.
        — Да что-то расхотелось… Вот намечаю пути возможного отхода, если в бой здесь вступить придется. Как там ребята?
        — Отправил в лес. Договорились, что будут ждать нас у старого дупла.
        — Хорошее место. Главное, что неприметное. Легко можно спрятаться, кустов вокруг много.
        Черняк выложил гранаты на сено, рядом положил автомат и бинокль.
        — Времени у нас много, старшина, так что по очереди будем отдыхать. Если ты спать не хочешь, тогда первым и охраняй. Я, пожалуй, подремлю немного.
        Черняк положил руки под голову и стал считать до тысячи, думая, что таким образом ему удастся быстрее уснуть. Как провалился в сон, он уже не помнил. Ему показалось, что прошло всего несколько минут после того, как он закрыл глаза, когда почувствовал, что Журбин трясет его за плечо. Открыл глаза — по ушам сразу же ударил резкий свистящий звук, идущий откуда-то сверху и усиливающийся с каждой секундой.
        — Что там такое, старшина? Что случилось?
        — Два немецких самолета. Над селом кружат.
        — Самолеты?!  — удивился Черняк.  — Что им здесь нужно?
        Резко перевернувшись на живот, капитан прильнул к смотровой щели.

        2

        — Стервятник-1, я Стервятник-2, как слышишь меня?
        — Стервятник-2, я Стервятник-1, слышу тебя хорошо. Можно начинать очередное цирковое представление!
        — Ты уже наметил цель, Генрих?
        — Да, видишь дом на отшибе, курс норд-вест?
        — Вижу.
        — Отлично. Начинай первым, Курт. Я следом за тобой.
        — Понял тебя. Иду на заход…
        «Юнкерс» пронесся над крышами домов, затем резко взмыл вверх, набрал высоту, развернулся и пошел на снижение. Утреннюю тишину над Хуторжанами прорезал вой только что включенной летчиком сирены. Словно хищная птица, самолет падал с неба вниз, пикируя на одиноко стоящий дом. Вой сирены нарастал, а затем от самолета отделилась маленькая черная точка, устремившаяся на огромной скорости к земле. Спустя несколько секунд над селом раздался оглушительный взрыв — проломив крышу, бомба разнесла дом вдребезги. В разные стороны полетели обломки бревен, куски глины и осколки стекла. Словно спичка, вспыхнула крыша стоящего рядом сарая, огонь перекинулся на сеновал.
        — Стервятник-2, я Стервятник-1!.. Поздравляю тебя, Курт!.. Ты делаешь успехи!.. Поразил цель с первого раза!..
        — Спасибо, Генрих!.. Извини, что сегодня оставил тебя без работы. Из дома даже никто выбежать не успел!..
        — Из дома действительно никто не выбежал, а вот из сарая побежали!.. Смотри!..
        Летчик «Юнкерса» повернул голову вправо. От горящего сарая по полю в сторону леса убегала какая-то женщина. Она то падала, то вновь вставала, продолжала бежать, размахивая при этом зажатым в правой руке платком.
        — Брось, Генрих!.. Зачем тебе эта ведьма?.. На сегодня достаточно!..
        — Нет, мой дорогой Курт!.. Ты забыл про главный закон!..
        — Какой закон, Генрих? Ты о чем?
        — Главный закон небесных хищников, мой друг!.. Стервятники свою добычу не отдают!.. Никому!..
        «Мессершмитт» устремился в атаку. Летчик нажал на гашетку, и две трассирующие очереди покатились сверху, стремясь задеть бегущую по полю женщину. Услышав выстрелы, она инстинктивно упала на землю, и пули вздыбили землю совсем рядом с ее головой. Закричав от страха, женщина вскочила на ноги и, не переставая кричать, вновь устремилась к лесу.
        — Генрих, ты и так напугал ее до смерти!.. Она останется немой до конца своей жизни!..
        — Я привык доводить свои дела до их логического завершения, Курт!.. Но ты прав: она будет напугана до конца своей жизни. Вот только ее жизнь в этом испуге будет совсем короткой!.. Потерпи немного, сейчас все закончится!..
        На этот раз летчик «Мессершмитта» опустился ниже, чтобы лучше прицелиться. Несясь практически на бреющем полете над полем, по которому бежала ошалевшая женщина, пилот, чтобы успеть в случае надобности скорректировать огонь, открыл стрельбу еще издалека. Трассирующие очереди, словно две длинные плети, неумолимо неслись к женщине, а когда настигли ее — погасли, оставив на спине своей жертвы три крупные рваные отметины.
        Уткнувшись правой щекой в землю, женщина мертвыми, ничего не видящими глазами смотрела на стебелек, по которому полз большой рыжий муравей.
        — Ну вот, Курт, теперь порядок!.. Я же говорил тебе, что стервятники ни с кем своей добычей не делятся!.. Возвращаемся на базу!.. Как понял меня?
        — Стервятник-1, я Стервятник-2, понял тебя… Уходим домой!..
        Два самолета еще раз пронеслись над утренними Хуторжанами, а потом, набрав высоту, скрылись так же стремительно, как и появились.

        3

        Дым белыми клубами валил вниз, стлался к земле, не давая близко подойти к горящему сараю. К тому же нестерпимый жар, распространившийся вокруг на десятки метров, делал невозможной попытку людей потушить огонь, охвативший уже не только сарай, но и стоящий рядом с ним сеновал. Кто успел принести ведра с водой, вылили ее на землю и теперь безучастно наблюдали, как пожар поглощает последние деревянные перекрытия строений. Благо остальные дома стояли несколько вдалеке, поэтому огонь на них не перекинулся.
        Вокруг горящих построек собралась большая толпа людей, в своем очевидном бессилии не знающих, что предпринять.
        Черняк, наблюдая сквозь щель в бинокль за тем, как из разрушенного бомбой дома вытащили тела двух подростков, вслух произнес:
        — Ребятишки в доме были. Видимо, спали еще, когда бомба попала.
        — А та женщина, что по полю бежала?  — Старшина, которому было трудно что-либо разглядеть, посмотрел на капитана.
        — По всей видимости, их мать…  — предположил Черняк, не отрывая бинокль от глаз.  — Скорее всего, пошла в сарай корову доить, там и застал ее этот налет…
        — Странно… Зачем немцам простой сельский дом бомбить? Там ведь ничего нет. Смысл-то какой? Не вяжется как-то одно с другим… Нелогично…
        — Придет староста, у него и спросим. Он, вижу, тоже на пожаре.  — Капитан отчетливо видел в окуляры, как Микола Карпенко, бегая вокруг разрушенного дома, махал руками, что-то крича, видимо, внутри разбомбленного дома был кто-то еще. И действительно, не прошло и минуты, как из-под обломков извлекли еще один труп — судя по внешнему виду, смерть настигла пожилую женщину в тот момент, когда она уже проснулась и успела полностью одеться.
        — Спустись вниз и проследи, чтобы ребята из леса не высовывались!  — приказал капитан.  — А то подумают еще, что у нас здесь бой идет, да сюда ненароком рванут!..
        — Я мигом, командир!  — Журбин скатился по сену вниз и осторожно выскользнул из сеновала, оставив Черняка в одиночестве. Тот продолжал смотреть в бинокль, оглядел не только местность вокруг разрушенного дома, но и прощупал лес, стоящий стеной через поле. Было очевидно, что в налете на Хуторжаны имелся какой-то смысл, но вот какой? Что задумали немцы? Черняку сразу вспомнился Золенберг и операция «Тевтонский огонь», которая так и не претворилась в жизнь. А что, если немцы вновь решили вернуться к ее осуществлению? Нет, маловероятно. Так зачистка территории не проводится. Куда логичнее было бы рано поутру, когда деревня еще сонная, по-тихому въехать в нее, собрать всех ее жителей и ликвидировать на месте или же вывезти в другое место, а саму деревню сжечь. Но тут все случилось совсем не так. Самолеты совершили налет, разрушили бомбой дом, убили двух детей и двух женщин и… все — улетели. Кроме того, не было никаких признаков, что немцы вот-вот ворвутся в село также и по земле. Вокруг было тихо.
        Полежав несколько минут и не увидев ничего подозрительного, капитан отложил бинокль в сторону и тут же услышал, как внизу скрипнула дверь сеновала, а потом закачалась под кем-то лестница.
        — Кто? Ты, старшина?
        — Я, командир.  — Через несколько секунд Журбин уже лежал возле капитана, развалившись на сене, и поглядывал через щели в сторону горящих строений, возле которых продолжали суетиться жители Хуторжан. Сарай и сеновал уже догорали, в том месте, где они раньше находились, теперь тлели горящие головешки, которые должны были совсем скоро превратиться в золу.
        — Как там ребята?  — спросил Черняк.
        — Все в порядке. Собирались уже к нам бежать, но я махнул рукой, чтобы в лес обратно вернулись.
        — Хорошо, вовремя успел.
        — Я другого опасаюсь, командир.
        — Чего?
        — Думаю, это только начало. Что, если после налета немецкие пехотинцы в село нагрянут?
        — Даже если это случится — что это для нас меняет?
        — Как это что меняет? Мы на этом сеновале, как в ловушке! Нужно уходить отсюда!
        — Ну да! Ты хочешь, чтобы нас заметили и потом повесили старосту как пособника советских диверсантов! Не годится твой план, старшина. Здесь будем ждать. Досидим до темноты, а там уйдем.
        Капитан отметил про себя, что его мысли были схожи с мыслями старшины. Оба, не понимая происходящего, допускали развитие ситуации по самому худшему варианту. В представлении Черняка немцы никогда не действовали вопреки логике, все у них было ясно, продумано и со смыслом. Какой-то смысл был и в этом утреннем налете, только сейчас он был пока скрыт от их понимания, непонятен и недоступен.
        Запахло дымом. Переменивший свое направление ветер принес также запах жженого мяса — по всей видимости, в сарае заживо сгорела скотина.
        — Посмотри-ка, командир. Не этого ли человека наш староста ждал?  — Журбин выбрал в крыше сеновала щель, что была покрупнее, и теперь мог лучше видеть все происходящее возле разрушенного дома.  — Похоже, что это старьевщик, о котором он нам говорил.
        Капитан уже и сам понял, вновь прильнув к окулярам, что старшина, скорее всего, был прав. К месту пожара на телеге, заваленной разными вещами, подъехал мужчина, одетый в потертую, уже изрядно поношенную одежду. Соскочив с телеги, он подошел к лошади и стал держать ее под уздцы, наблюдая при этом, как догорают последние бревна, а трупы двух женщин и двух подростков люди укладывают на земле друг возле друга. Вскоре к повозке подошел староста Карпенко. По тому, как он жестикулировал руками во время своего разговора с хозяином повозки, а тот в ответ так же эмоционально что-то говорил, капитану стало понятно, что, видимо, кое-какую информацию им сегодня Карпенко сообщит.
        И Черняк не ошибся. Через час, когда пожар был потушен, а тела погибших при налете унесли куда-то в глубь деревни, видимо, чтобы подготовить к похоронам, двери сеновала заскрипели, и снизу хриплый старческий голос спросил:
        — Хлопцы, вы тут?
        — Здесь мы, дед, поднимайся наверх…
        — Лучше уж вы спуститесь…
        Старшина и капитан, переглянувшись друг с другом, улыбнулись, еще раз убедившись, что Микола Карпенко был с легкой крестьянской хитрецой. Спустились по лестнице вниз, отряхнули с маскхалатов прилипшие травинки.
        — Беда у нас в деревне, хлопцы…  — начал староста, от волнения теребя в руках кепку.  — Самолет немецкий дом разбомбил, двор со скотиной сгорел… А самое главное — четырех людей убило… И что самое страшное — ни за что ни про что… Вот беда-то какая!..
        — Мы видели. Чей дом бомбили?  — быстро спросил Черняк.
        Староста стоял, переминаясь с ноги на ногу, вероятно, думая о чем-то другом.
        — Что?.. А-а… дом?.. Степана Белькевича дом… Сам-то он утоп еще в тридцать восьмом, так там его жинка с детьми да мать ее живут… Жили теперь…  — поправился Карпенко, тяжело вздохнув.  — Всех убило. Деток и старуху бомбой в доме, а жинку в поле самолет пострелял…  — Староста перекрестился, потом провел рукой по небритой щеке.  — Со старьевщиком я еще гутарил… Да вы видели, небось?
        — Что он рассказал?  — Капитан инстинктивно придвинулся к старосте поближе.  — Есть что важное?
        — Такого что ценного — ничего, так, живут по селам люди, спину на немцев гнут, по-обычному жизнь идет, но вот касательно сегодняшней бомбежки кое-что интересное мне поведал…
        — Давай, дед, не тяни…  — подстегнул его Журбин.  — Знаешь, нам все важно…
        — Да я и не тяну…  — пожал плечами староста.  — Сказал, что других так же бомбили… Мы не первые…
        — Погоди, погоди, давай поподробнее. Объясни, что он имел в виду?  — На этот раз не вытерпел капитан.  — В деталях расскажи…
        — Да что в деталях. Перескажу, как было… В общем, когда приехал он в село, самолеты-то уже улетели. На пожар он лишь поспел. Ну, рассказал я ему, как все случилось-то, а он, когда выслушал, возьми да и скажи мне, что в других селах — в Жмычках, Савелках и Калиничах — так же немцы дома бомбили.
        — Как так же?
        — Так и сказал: как у вас, то есть бомбили те дома, что отдельно от других стояли, как бы в сторонке.
        — И как он это объяснил?
        — А никак не объяснил!.. Сказал еще, что в тех селах тоже два самолета дома бомбили… Наверно, одни и те же… Прямо как у нас, точно!..
        — Ерунда какая-то!..  — удивленно протянул старшина.  — Зачем немцам дома крестьян бомбить? Это же не военные объекты.
        Капитан внимательно посмотрел на старосту и с легким нажимом, но рассудительно, как бы приглашая его поразмыслить вместе, спросил:
        — А может, кто-то выдал немцам тех людей, чьи дома бомбили? Кто эти люди — возможно, они на подполье работали?
        Староста в ответ только замахал руками.
        — Да вы что, хлопцы!.. Какая из жинки Белькевича подпольщица? Я бы знал!.. Она после того, как Степка, муж ейный, утонул, только и делала что думала, как двух ребятишек прокормить!.. С огорода да со скотины только жила! Что вырастит — в городе продаст… Молоко да творог на базар возила!.. К тому же мать ее старая с ней жила! Вы что — какая из нее партизанка?
        — А кто в тех домах жил, что в других селах разбомбили, ты знаешь? Можешь точно сказать, что они не были связаны с подпольем?
        — Старьевщик бы мне сказал, если б то наши люди были!.. Нет, хлопцы, тут что-то другое…
        — Как сам-то думаешь, дед?  — сурово спросил Журбин.  — Есть вообще какие-то догадки?
        — Гадай не гадай, а тут точно знать надо…
        Староста помялся немного, потом нерешительно произнес:
        — Старьевщик сказал, что в тех деревнях, где дома бомбили, люди говорили ему, что после бомбежки самолеты куда-то в сторону Коростелей улетали…
        — Где это — Коростели?
        — На север от нас… Километрах в тридцати.
        — А сейчас самолеты куда полетели?
        — От нас, в смысле? От Хуторжан?… Да туда же и полетели — в сторону Коростелей!..
        Черняк прикинул: такая информация уже кое-что да значила. Эх, узнать бы еще что подробнее! Староста тем временем продолжил:
        — Вот что хочу сказать вам, хлопцы. Знакомый у меня в тех Коростелях есть. Поговорили бы вы с ним. Может, он что знает?
        — Кто такой?  — оживился капитан.
        — Гнат Солоух. Тоже сведения для подпольщиков собирает и старьевщику их передает, как и я. Он моложе меня, к тому же без одной руки он. Немцы его не трогают, хотя и знают, что левую руку он потерял, когда в восемнадцатом годе, в империалистическую, с ними же воевал.
        — А почему не трогают?
        — Один он в Коростелях мужик остался. Деревня-то маленькая, а как война началась, всех мужиков успели в Красную армию забрать, а его по здоровью не взяли. Немцы харчи по селам собирают, вот его и назначили отвечать за те Коростели, не бабам же такое дело поручать.
        — Доверять можно? Не выдаст?
        — Зачем ему предавать — у него детей четверо, да и хлоцы к нему из Белостока приходили — сказали, что убьют, если сотрудничать с партизанами не станет. Куда ж ему деваться? Хоть он и сам по себе жил до прихода в наши края Советов, но своя рубаха, как говорится, ближе к телу: лучше сведения передавать и жить, чем на дереве болтаться да детей по миру пустить… Помрут ведь тогда с голодухи…
        — Хорошо, выбора у нас все равно нет…  — Черняк уже принял решение, попытавшись рискнуть.  — Говори, как найти этого Гната?
        Староста все подробно рассказал, не забыв описать внешность Солоуха и наиболее короткую дорогу в Коростели. По его словам, выходило, что лучше всего добраться туда, если идти вдоль реки Свислочь. Капитан про себя сразу же отмел такой маршрут: достоверно знал, что берега реки усеяны немецкими патрулями, нарваться на которые означало выдать себя, а он хотел дойти до села тихо, без лишнего шума, только в таком случае удастся разгадать тайну двух самолетов, что совершают налеты на окрестные деревни. К тому же нужно было еще поговорить с Сиротиным — летчиком, который прибился к его группе и теперь находился вместе с остальными бойцами в схроне. Возможно, он мог пролить свет на эти таинственные бомбежки, как-никак сам пилот.
        Узнав от старосты все что нужно и дождавшись темноты, капитан и старшина покинули сеновал, взяли по мешку с хлебными караваями, что испекла Глебовна, и через огороды ушли в лес.
        За весь день немцы в Хуторжанах так и не появились — опасения разведчиков оказались напрасными.

        4

        Свет прожектора прорезал темноту, пробежал по полю, затем осветил два стоявших друг возле друга самолета, после чего, мимоходом скользнув по строениям, ушел в сторону чернеющего вдали леса. Часовой на вышке, несмотря на многочисленную охрану, опасался нападения партизан, хотя за все время существования аэродрома ничего подобного не случалось. Со стороны леса, до которого было около километра, летное поле было обнесено колючей проволокой, на которой висели пустые консервные банки. И хотя сдержать нападение, случись такое, проволока вряд ли была способна, но все же могла бы при определенных обстоятельствах послужить сигналом тревоги.
        Луч прожектора еще раз прошелся по полевому аэродрому, охватив все его небольшое пространство, потом погас. По инструкции, часовой должен был вновь включить его через три минуты. Летние ночи были светлыми, так что в постоянном освещении не было никакой необходимости.
        Двери небольшого домика, служившего местом отдыха летчиков, были распахнуты настежь, и свет настольной лампы падал на изрядно помятую траву у входа. Стоявший у дверей часовой то и дело поглядывал внутрь, словно опасался за жизни двух сидящих за столом людей.
        — О чем ты задумался, Генрих?  — Пилот «Юнкерса» Курт Науманн, отставив бокал с вином в сторону, потянулся к колоде карт, лежавших на краю стола.  — Давай лучше сыграем… Две первые партии на деньги, а остальные — как пойдет…
        Генрих Майнц, не говоря ни слова, соглашаясь, махнул рукой. Находясь в изрядном подпитии, ему было все равно.
        — Это должно ведь когда-то закончиться? Правда, Курт?
        — Что именно?  — Науманн подлил в бокалы вина и стал быстро раздавать карты.  — Тебя что-то беспокоит?  — спросил он, в недоумении посмотрев на своего товарища.
        — Вот именно — «беспокоит»!.. Ты нашел весьма точное слово, Курт!.. Меня волнует, когда мы закончим воевать с детьми и стариками и будем громить вооруженных большевиков!.. Вот что меня тревожит!..
        — Это зависит не от нас, дорогой Генрих, а от нашего начальства, ты же знаешь.  — Курт раздраженно пожал плечами. Ему стали надоедать эти разговоры, которые Майнц стал заводить в последние дни. Науманна учили быть солдатом, и он не допускал мысли, что приказ бомбить села, который они вдвоем с Майнцем претворяли в жизнь вот уже неделю, мог быть нелепым, если не сказать — дурацким…  — Не думай об этом, Генрих!.. Лучше выпей!..
        Науманн протянул ему бокал. Майнц взял его и тут же залпом выпил.
        — Ты стал пить прямо как русский!..  — усмехнулся Курт, наливая еще.  — Хорошо, что завтра мы никуда не летим, а то в том состоянии, в котором ты будешь утром, станешь легкой добычей русских летчиков!..  — продолжил подтрунивать он над своим товарищем.  — Кстати, ты нашел для нас новый аэродром?
        — Пока нет…  — ответил Майнц.  — Но завтра обязательно отыщу…
        — Даю голову на отсечение, что майор Реммер не допустит тебя к полетам!.. Ты уже достаточно выпил, мой дорогой Генрих.  — Науманн махнул головой в сторону распахнутой двери, а потом, наклонившись через стол, тихо прошептал: — Уж поверь мне: этот часовой сегодня же доложит ему о том, сколько мы с тобой выпили!..
        Майнц отмахнулся рукой, давая понять, что и это ему тоже безразлично. Сегодня, после утреннего налета на Хуторжаны, он на своем «Мессершмитте» облетел довольно большое пространство, но так и не отыскал летного поля, которое бы отвечало всем требованиям, пригодным для полевого аэродрома. Тот, на котором они сейчас находились, за прошедшую неделю отслужил свой срок, и теперь им предстояло перебазироваться дальше на восток, вдогонку за ушедшим вперед фронтом. Майор Реммер торопил его, намекая, что промедление в поиске может сказаться на служебной характеристике, за которой, вполне вероятно, последуют также и серьезные оргвыводы.
        — Начинай первым, Генрих. Я даю тебе фору!..  — Науманн насмешливо следил за действиями Майнца, который пустыми глазами смотрел на свои карты, словно не видел их вовсе. Было совершенно очевидно, что он был сильно пьян. Скорчив гримасу, пилот «Мессершмитта» зло бросил карты на стол.
        — Пасьянс ни к черту!.. Налей лучше еще вина!..  — попросил он, медленно поднимаясь из-за стола.  — И пойдем на воздух, Курт! Я чувствую, что в этой душегубке меня развезло!..
        В ответ Науманн тоже встал, и вдвоем они вышли наружу. Бокалы с вином он оставил на столе: ему не хотелось, чтобы весь следующий день он провалялся в постели с ощущением, что его череп неустанно разламывает молот.
        Часовой у входа, щелкнув каблуками, вытянулся по стойке «смирно» и с безразличным выражением лица уставился в точку перед собой. Майнц хотел ему что-то сказать, но Науманн благоразумно увел его в сторону. Они обошли домик и остановились прямо напротив вышки, с которой прожектор ощупывал своими лучами темное пространство аэродрома.
        Майнц, пьяно качаясь, схватил Науманна за руку.
        — А где вино? Ты что, забыл его взять? Сходи, прошу тебя…
        — Прекрати, Генрих. Думаю, с нас достаточно. Мы и так перебрали сегодня свою норму. Не хватало еще, чтобы в наших личных делах была запись о злоупотреблении алкоголем…
        — Брось, какая запись!.. Ты что — не понял, нас ведь специально здесь держат, в этом глубоком, затхлом тылу!.. Вот, Курт, вместо того чтобы воевать, мы торчим здесь уже целую неделю, только и делая, что развлекаясь стрельбой по крестьянам!.. Сегодня я застрелил ведьму, которая убегала по полю, а еще раньше отправил на тот свет тоже несколько таких же недочеловеков!.. Помнишь, ты должен помнить старика, который выбежал из дома, когда ты не смог попасть в него бомбой с первого раза, потом я застрелил какого-то голого ребенка, который метался по двору, еще кого-то… уже не помню кого… Сколько это будет продолжаться? Мне нравится охота за этими безоружными и неполноценными варварами, Курт, но она мне надоела!.. Смерть как надоела!..
        — Что поделаешь, Генрих, министр Розенберг сказал, что убивать этих славян все равно придется. Сегодня их убиваем мы с тобой, завтра будут убивать другие… Все меняется, друг мой, нужно лишь немного терпения…
        — К черту терпение, Курт!.. Я хочу выпить!..
        Луч от прожектора скользнул по лицу Майнца, заставив его заслониться от внезапного света рукой. Повернувшись к часовому на вышке, пилот «Мессершмитта», захлебываясь злостью, закричал:
        — Эй, ты что делаешь?.. Ты хотел ослепить нас!.. А ну-ка слезай!..
        Майнц потянулся к кобуре, успел вытащить свой «вальтер», но Науманн выстрелить ему не позволил. Резкий удар выбил пистолет из руки пьяного летчика.
        — Не хватало еще, чтобы ты убил немецкого солдата!..  — зашипел Курт, подбирая «вальтер» и пряча его в свой карман, чтобы Майнц не наделал новых глупостей.  — Представляешь, чем это может для тебя окончиться?
        Видимо, выброшенный в кровь адреналин немного отрезвил пилота «Мессершмитта». Он затряс головой, приходя в себя, потом мягким голосом попросил:
        — Верни мне оружие, Курт!..
        Но Науманн не спешил удовлетворить просьбу своего друга. Он отрицательно покачал головой.
        — Все, Генрих, пойдем спать. Пистолет отдам утром. Если Реммер узнает — думаю, тебе не поздоровится.
        — Ты настоящий друг, Курт!.. Да, да, ты прав!.. Пошли, действительно нам пора отдыхать!..
        Обнявшись за плечи, они двинулись к двери своего домика. У входа остановились: часового на посту не было.
        — Ну, вот, дождались: побежал докладывать майору Реммеру!.. Та еще скотина!..
        Майнц удивленно поднял голову.
        — Ты это о ком, Курт: о часовом или о майоре?
        — Один другого стоит…  — ответил тот, подтолкнув Майнца вперед.  — Давай, проходи…
        Захлопнув за собой дверь, Науманн изнутри закрыл ее на задвижку — зная крутой нрав Реммера, он хотел отложить неприятный и теперь уже неизбежный с ним разговор на утро.

        5

        Они шли уже три часа, пока дорогу им не преградило небольшое болото, в которое втекал ручей, струившийся по неглубокой ложбине среди труднопроходимого бурелома. По мере приближения к болоту лес постепенно редел, деревья становились все меньше, приобретая уродливые формы — искривленные, как бы вывернутые наизнанку, они были сплошь покрыты лишайником.
        Остановив группу, Черняк приказал радисту настроить передатчик — приближалось время выхода в эфир. Разведчики, сев на землю, расположились кругом, оставаясь настороже даже сейчас, когда они находились в самой гуще леса, где вряд ли могли быть немецкие патрули.
        Черняк ждал радиограмму из Центра, полагая, что ответ Москвы хоть как-то прольет свет на ситуацию с налетами на мирные села немецких самолетов.
        Сейчас был полдень, а всего несколько часов назад капитан, вернувшись с тремя разведчиками из Хуторжан, имел на эту тему разговор с летчиком Сиротиным.
        Из села до схрона они добирались всю ночь. Лишь перед самым рассветом вышли к сломанной березе, под которой находился подземный бункер. Ударив три раза палкой по стволу дерева, тем самым предупредив о своем приходе, разведчики спустились вниз и от усталости повалились на нары. Отдыхать не стал только Черняк. Пересказав Сиротину все то, что они своими глазами видели в Хуторжанах, не забыв также упомянуть о сведениях, что привез в село старьевщик, капитан ждал теперь от летчика объяснений. Сиротин долго молчал, обдумывая слова своего командира.
        — Прямо чертовщина!.. «Юнкерс» и «Мессершмитт» атакуют деревни!.. Я даже не знаю, что сказать!..
        В тусклом свете лампы капитан увидел, как Сиротин пожал плечами. Они сидели за столом друг напротив друга. В котелок, стоящий на самом его краю, сверху падали капли воды, но внутри схрона было тепло и сухо. Черняк достал карту, медленно развернул ее.
        — Ладно, пока отправим запрос в Москву, может, там что знают?  — Он разгладил бумагу рукой.  — Давай помозгуем вместе, летчик… Вот, смотри — это Коростели. Где здесь может быть аэродром?
        — Смотря какой?  — ответил Сиротин, взглянув на карту.  — Если там лишь два самолета, то для аэродрома вполне сгодится и небольшая поляна. Ну, а если самолетов больше, то вот, вот и вот — он поочередно ткнул пальцем в места на карте…  — Здесь могут…
        — А до войны ты, вообще, летал над этими местами?
        — Нет, наш авиаполк базировался восточнее, в районе Барановичей.
        — Но ведь сбили-то тебя над нашим районом?
        — Так сбили-то как? Нам, истребителям, была поставлена задача охранять бомбардировщики, что полетели железнодорожную станцию в Белостоке бомбить. Уже над самим городом из-за туч «Мессершмитты» вынырнули, в бой пришлось вступить. Когда подбили меня, то успел с парашютом выпрыгнуть, а дальше на хутор набрел, хозяин которого на вас вывел, сами знаете… Так что местность для меня незнакомая…
        — Плохо дело…  — хмуро отозвался Черняк, проведя пальцами по подбородку.  — А что про сами самолеты скажешь?
        — Это точно были «Юнкерс» и «Мессершмитт»?
        — Меня тоже к войне готовили, не тебя одного… Так что немного я разбираюсь…
        — Извините, товарищ капитан.
        — Ничего. Говори…
        Сиротин подавил смущение, подумал секунды две-три, потом заговорил:
        — Судя по вашему описанию и если следовать точности, то одним из самолетов был «Ю-87». Немцы называют его «штука». Что могу сказать: самый распространенный немецкий пикирующий одномоторный бомбардировщик. Экипаж — два человека, пилот и стрелок-радист. Дальность полета — тысяча километров, может нести на себе до полутора тысяч килограммов бомб. На каждом таком «Юнкерсе» установлена сирена, которая призвана нагнетать ощущение панического ужаса, когда самолет заходит в атаку. Имеет незакрывающиеся шасси, прикрытые обтекателями, что создает видимость, словно бы из тела самолета растут когти, одетые в лапти. Именно поэтому у нас этот самолет называют «лаптежник». Это основные технические характеристики…
        — А «Мессершмитт»?
        — Тоже самый распространенный у немцев истребитель. Ничего особенного, все возможности изучены, никаких тайн нет…
        — Так почему они вдвоем летают?  — в сердцах спросил Черняк.  — Бомбардировщик и истребитель!..
        — Не знаю, товарищ капитан…  — с горечью ответил Сиротин.  — Хоть я летчик, но, скажу честно, для меня это тоже является загадкой… Поначалу я подумал, что немцы испытывают какой-то новый самолет, но теперь, когда вы точно утверждаете, что это уже известные «Юнкерс» и «Мессершмитт», то…  — Сиротин покачал головой и беспомощно развел руки в стороны…  — Одни вопросы…
        — Да-а!..Час от часу не легче…  — Черняк поднялся из-за стола и громко, чтобы расслышали все, отдал приказ: — Час на отдых, потом надеваем под маскхалаты немецкую форму и двигаемся в Коростели. Герасимов, рация готова?
        Молодой парень быстро слез с нар, поставил передатчик на стол, надел наушники и принялся ловить волну. После гибели Звонарева — прежнего радиста группы — взамен Черняку сбросили нового: как оказалось, Герасимов учился вместе со Звонаревым в радиошколе, и, более того, они были лучшими друзьями[1 - См. повесть «В награду — расстрел» (прим. автора).]. Немного присмотревшись, капитан отметил про себя, что новый радист, несмотря на отсутствие боевого опыта, довольно-таки неплохо справляется со своими обязанностями.
        — Товарищ капитан, можно передавать…  — сказал Герасимов, приготовившись к сеансу связи. Черняк обстоятельно и неспешно продиктовал текст радиограммы. Дождавшись ответа, капитан прилег на нары и попытался немного вздремнуть: Центр приказал выйти на связь ровно в полдень.
        И вот теперь, пройдя по лесу многие километры и выйдя к болоту, возле которого они сделали привал, Черняк, присев рядом с радистом, ждал, когда Герасимов запишет на листке дословный текст расшифрованной радиограммы из Москвы. Когда наконец все было готово, радист протянул листок капитану.

        Ш и ф р о р а д и о г р а м м а

        Лесовику.
        Интересующими Вас сведениями о полетах немецких самолетов в указанном районе Центр не располагает. Данная информация представляет особый интерес, в связи с чем Вам приказывается провести разведку мест их возможного базирования с выяснением задач, которые ставит перед немецкими летчиками их командование.
        При получении каких-либо сведений незамедлительно информируйте Центр по «каналу два».

        Захар.

        Прочитав радиограмму, Черняк прикинул: «канал два» означал, что выход на связь был возможен теперь в любое время суток. С этого момента радисты Центра отслеживали эфир круглосуточно. Это также было сигналом того, что информация, которую от него ждут, представляет несомненную ценность.
        По-видимому, понял капитан, с такой ситуацией Центр столкнулся впервые, поэтому здесь становились важны хоть какие-то сведения, пусть даже на первый взгляд и незначительные.
        Черняк сжег бумагу и отдал приказ двигаться дальше. Коростели были уже недалеко, но места пошли гиблые — влажная земля чередовалась с вязкой черной трясиной, где за каждой кочкой таилась смерть. Напрямик через болото капитан идти не рискнул — опасно, да к тому же такой переход отнял бы много сил, которые, несомненно, сегодня еще понадобятся, а решил двигаться медленно, но верно — в обход.
        Разведчики стали огибать болото и вскоре вышли к небольшой лощине, поросшей папоротником. Здесь они наткнулись на звериною тропу, идущую на север — как раз в сторону Коростелей. Пройдя по ней с километр, остановились: тропа вывела их к довольно широкому и глубокому ручью — стало очевидно, что лесные обитатели ходили сюда на водопой.
        Капитан внимательно огляделся вокруг, не заметив ничего необычного, поднес бинокль к глазам: вдали, через ручей, сквозь просветы в деревьях виднелись крыши домов. Достав карту и убедившись, что они действительно вышли к Коростелям, Черняк отошел в сторону, подозвал Журбина и показал в сторону села рукой.
        — Вот, старшина Гнат Солоух, как сказал Карпенко, живет в самом центре… Днем незаметно пробраться к его дому не получится, а до ночи ждать мы не можем.
        — Что предлагаешь, командир?
        — Пойдем открыто, в немецкой форме, я офицер, вы солдаты. Скажем, что грузовик в лесу сломался, заблудились и что аэродром ищем. Спросим в лоб — легче поверит. Да и подозрение от Гната отведем — появились, мол, в Коростелях немцы, нашли старосту и стали расспрашивать, дело-то обычное. Да и не хочу я, чтобы ребята про Солоуха знали…  — Черняк кивнул в сторону бойцов.  — Незачем им знать.
        Старшина улыбнулся и с довольным видом хмыкнул.
        — Звучит убедительно. Пожалуй, это выход, командир…  — согласно закивал он.  — Действительно, так и сами перед Гнатом не раскроемся, и от него возможные подозрения отведем…
        — Но подстраховаться тоже не помешает.
        — Каким образом?
        — Вряд ли в селе телефонная связь есть, а тем более рация…  — терпеливо продолжил объяснять Черняк.  — Оставим на опушке леса одного бойца — пусть в бинокль за Коростелями поглядывает. Кто знает, вдруг Гнат Солоух предатель? Заподозрит что да к немцам побежит сообщать, когда мы из села уйдем. Здесь его наш боец и перехватит…
        — Толково…
        — Из леса выйдем со стороны дороги, что в Коростели ведет. Вот она…  — Черняк провел пальцем по карте.  — Пойдем строем, я, как офицер,  — впереди…
        — А как с Гнатом говорить будем? Немецкого языка он не знает, а мы, я так понимаю, молчать будем, раз немцами прикинемся.
        — Разговаривать с ним я буду один… Причем для убедительности — на ломаном русском… Вы, соответственно, рот на замке держите…
        — Понятно.
        — Ну, вот, кажись, все и обмозговали…  — подвел итог капитан.  — В общем, поднимай ребят, старшина… А я пойду с Колодиным переговорю — его и оставим за селом присматривать…
        Через полчаса Черняк повел группу вдоль ручья, который постепенно сужался, пока не превратился в небольшой ручеек, через который можно было легко перепрыгнуть. Приказал остановиться и снять с себя маскхалаты.
        — Оставим их здесь…  — коротко сказал капитан, поглядывая на Колодина.  — Сержант останется в охранении…
        Все двенадцать бойцов группы, выполняя приказ, быстро стащили с себя маскхалаты, сложили их под густой елью в общую кучу, для верности набросав сверху лапника.
        — Идем молча…  — начал объяснять Черняк, когда бойцы, оставшись в немецкой форме, выстроились в ряд…  — В селе ни с кем из жителей не говорить, вести себя непринужденно, раскованно. Помните, что вы — немцы, оккупанты, а значит, должны выглядеть в глазах местного населения как хозяева…
        Они перепрыгнули ручей и через пять минут вышли на лесную дорогу, что петляла между деревьев, построились в колонну по два человека, затем неторопливо зашагали по ней. Дорога была извилистая, с выступающими из-под земли толстыми корнями, о которые постоянно спотыкались.
        Через десять минут ходьбы вышли к селу. Черняк твердой уверенной походкой шел впереди, теребя в руках стебелек, сорванный им на обочине дороги. Возле первого дома жестом остановил колонну, увидев, как в хлеву возится со скотиной какая-то женщина. Рассмотрев людей в немецкой форме, она попыталась спрятаться, но было поздно.
        — Подходить сюда…  — стараясь, чтобы акцент звучал как можно яснее, проговорил Черняк, рукой подзывая женщину к себе.
        Та боязливо подошла к калитке, от волнения потерла о подол ладони и пугливо посмотрела на офицера, который смерил ее оценивающим взглядом.
        — Кте староста эта деревня, кте его дом?
        Поняв, что от нее требуется, женщина, успокоившись, затараторила:
        — Там, там… в самой середке…  — она показала рукой вдоль улицы.  — Белой глиной хата мазана, видите?.. Там наш староста живет.
        — Его фамилья?
        — Солоух. Гнат Солоух.
        — Корошо…  — Черняк махнул рукой, и колонна солдат двинулась дальше.  — До с-свиданья, фрау…
        Тем временем староста уже спешил по улице им навстречу. Немцев он заметил уже тогда, когда они только-только вышли из леса. Гнат Солоух был еще довольно нестарый мужчина, правда, с одной правой рукой, ладони которой были покрыты мозолями от тяжелой многолетней крестьянской работы. Остановившись посреди улицы, староста в знак смирения снял с головы соломенного цвета шляпу и, когда колонна приблизилась, принялся низко кланяться. Но перед этим Черняк успел перехватить взгляд, брошенный на него исподлобья. Капитан отбросил травинку в сторону и, подойдя к Гнату вплотную, холодным властным голосом спросил:
        — Ты есть староста?
        — Я, господин офицер… я… Солоух моя фамилия…
        — Ты говорить по-немецки?
        — Не обучен, господин офицер… Сызмальства роблю, работаю то есть, крестьянствую… не учился нигде…
        — Ладно… Как называться эта деревня?  — Черняк обвел рукой пространство перед собой.  — Видимо, это Гиляровка?..
        — Что вы, господин офицер… Это Коростели… Коростели…
        — Коростели!..  — повторил капитан, сделав удивленный взгляд.  — Т-да, мы точно… как это… заблудились!.. А где Гиляровка?
        — В двух верстах от нас, вам на юг идти треба…
        Черняк уныло хмыкнул, но больше для видимости, ведь Гиляровку он назвал не случайно. Судя по карте, эта деревня, как правильно и сказал Гнат, находилась совсем рядом с Коростелями, так что аэродром вполне мог располагаться и там, а значит, появление заблудившихся немцев, ищущих этот аэродром, не могло вызвать серьезных подозрений. К тому же, учитывая такое небольшое расстояние, взлетающие самолеты могли видеть жители обеих этих деревень.
        — Наша машин сломался в лесу, плохо дорога… Да еще ми заблуд-дились… Скажить, Со-солоух, как нам найти аэро-дром-м… где самолет летать?.. Он должен бить где-то сдесь…
        Капитан про себя отметил, что в глазах Гната тревоги не промелькнуло. Всем своим видом он продолжал выражать покорность, лишь слегка сжались уголки рта, выдавая его внутреннее напряжение, но ответил он на удивление спокойно:
        — Про какой аэродром спрашивает господин офицер?.. У нас нет такого…
        Черняк недовольно пожал плечами. Поправил ремень с кобурой, затем с гневом в глазах постучал по ней пальцами, секунду подумал и для пущей убедительности вытащил пистолет, давая понять, что церемониться он не станет.
        — Вы не понимайт меня, господин староста, и не хотеть помогать Великий рейх!.. Я точно знать, что тут кде-то есть аэро-дром-м!.. Ми ехать туда!.. Где он?.. Ви хотеть, чтоб я вас расстрелять?
        — Что вы, господин офицер!.. Нема у нас ародрома!.. Видим, правда, что над нами самолеты летают… Вон из-за того леса появляются…  — Гнат показал направление.  — А где точно — не знамо…
        «Хоть что-то стало проясняться,  — подумал Черняк, пряча пистолет обратно в кобуру.  — Нужно до темноты попытаться успеть найти место, где находятся эти чертовы самолеты!»
        — Ну, вот… так уше лучше… Я запомню вас, С-Солоух!..  — Черняк погрозил Гнату пальцем.  — И если вы мне соврать, то!..  — он вновь постучал по кобуре…  — Мы вас шиссен… расстрелять…
        — Детишки у меня, господин офицер…  — зашептал Гнат.  — Сиротами не оставьте…
        — Ми будем думать об этом, господин староста… А сейчас ми торопимся…
        Черняк отдал на немецком языке приказ и, зная, что бойцы вряд ли его поняли, жестом показал направление движения. Колонна мгновенно развернулась и зашагала обратно к лесу. Капитан шел последним: хотелось обернуться, посмотреть за реакцией Солоуха, но пришлось сдержаться. Ни словом, ни единым движением нельзя было выдать себя, ни тем более зародить в душе Гната хотя бы мало-мальского подозрения.
        Уже когда вошли в лес, Черняк позволил себе расстегнуть верхнюю пуговицу мундира, которая сдавливала его шею, словно стальной обруч. Остановив группу, капитан подозвал к себе Журбина.
        — Ну, что скажешь?
        — Кажись, нащупали, командир!  — негромко произнес старшина, подойдя ближе.  — Вот только приличный крюк сделать придется.
        Черняк глубоко вздохнул. Да, старшина мыслил правильно. Гнат показывал в ту сторону леса, куда добраться можно было, только если обойти Коростели полукругом. Было понятно, что на это уйдет много времени, но другого выхода у них попросту не было.
        Солнце, поднявшееся над верхушками деревьев, начало припекать. Сойдя с дороги, Черняк отвел группу глубже в лес, в небольшом распадке приказал немного передохнуть. Прислонившись спиной к стволу сосны, капитан ладонью смахнул со лба капли пота. Решение он уже принял: выждать полчаса — время, за которое можно будет понять, предатель ли Гнат Солоух или нет, а уж потом начать действовать. По договоренности, Колодин должен был уже сидеть с биноклем на дереве и обозревать все ведущие из Коростелей дороги. Ждать его возвращения договорились у ели, под которой были спрятаны маскхалаты.
        До нее группа добралась без происшествий. Облачившись в свою привычную одежду, бойцы заулыбались, настроение сразу улучшилось — все они были рады окончанию игры в немцев, которая была им явно в тягость.
        Пока ждали возвращения Колодина, капитан обсудил с летчиком Сиротиным места возможного нахождения немецкого аэродрома. Примерив слова Гната Солоуха к карте, получалось, что самолеты могли базироваться где-то в двух-трех километрах от того места, где они сейчас находились — именно там были вполне пригодные для аэродрома поляны. Но пока это было только предположение, требующее проверки. Ситуация выглядела запутанной и в связи с тем, что линия фронта была далеко на востоке и, по уверению Сиротина, эти самолеты никак не могли быть частью фронтовой авиации люфтваффе, непосредственно участвующей в боях. Дальность полета не позволяла «Юнкерсу» и «Мессершмитту» вылететь на задание, выполнить его, а потом вернуться — у них попросту не хватило бы на это горючего.
        — К тому же я не припомню, чтобы у немцев вообще когда-либо было всего два самолета на аэродроме…  — уверенно добавил Сиротин.  — Слишком мало. Нужно ведь еще и само летное поле охранять, пока самолеты на задание вылетают. Защиты с земли с помощью зенитных батарей недостаточно, необходимо еще прикрытие с неба.
        — А никто и не говорит, что у немцев всего два самолета…  — сухо ответил Черняк, пряча карту.  — Согласен, летают всегда два, но ведь это могут быть не одни и те же самолеты, а разные? Найдем аэродром — тогда и ответы на все вопросы получим. Кстати, ты где учился?
        — В Липецком летном училище.
        — Немецкие самолеты изучал?
        — Конечно. Особенно после Испании, когда стало ясно, что немцы возродили свою авиацию. Чтобы победить в воздушном бою, нужно досконально знать возможности своего противника. Инструкторы гоняли нас по этому спецкурсу нещадно…
        Внезапно в воздухе возник вначале еле слышный, словно комариный писк, непрерывно идущий звук, который с каждой секундой усиливался, пока где-то над ними, чуть ли не над верхушками деревьев, стремительно не пронесся самолет, а потом звук стал быстро удаляться.
        — Низко прошел…  — уверенно сказал Сиротин, взглянув на капитана, который продолжал смотреть вверх, хотя вокруг все уже стихло.
        — И что это значит?  — осторожно спросил Черняк.
        — А то, что самолет был на взлете… Похоже, мы где-то рядом с аэродромом…

        6

        Звериная тропа петляла между деревьев, выходила к ручью, ныряла в кустарник, а затем вновь выводила Колодина к тихо журчащей воде этого лесного ручейка, по всей видимости, берущего свое начало где-то в самой глуши Супрасельской пущи.
        Когда разведчики, сбросив с себя маскхалаты, ушли, сержант, подождав немного, пошел по тропе обратно. Плохо было то, что никакой возвышенности, с которой можно было бы обозревать Коростели, в округе не было. Или все-таки была, но ее нужно было еще найти, а время, как назло, не позволяло.
        Сержант ускорил шаг: нужно было торопиться — капитан с группой, одетые в немецкую форму, вот-вот должны уже войти в село. Свернув с тропы, Колодин вскоре вышел на опушку леса, внимательно посмотрел по сторонам. В глаза сразу же бросился раскидистый клен, который хоть и не был самым высоким деревом в этой части леса, но зато точно являлся самым удобным для того, чтобы взобраться повыше. На то, чтобы влезть наверх и удобно расположиться, у сержанта ушло не больше минуты: толстые боковые ветви клена отлично держали вес человека, и Колодин, встав в полный рост и обхватив ствол дерева левой рукой, поднес бинокль к глазам. Деревня просматривалась отчетливо, что сержанта порадовало: значит, место для наблюдения он выбрал правильное. Понаблюдав немного за селом, в котором ничего необычного не происходило, сержант повел биноклем влево — туда, где виднелась проселочная дорога, ведущая из деревни в лес. Именно оттуда должны были появиться капитан с остальными разведчиками. Вскоре так и случилось: ведя себя непринужденно и раскованно, на дорогу вышел Черняк в форме немецкого офицера, а за ним шагала колонна
мнимых немцев. Сержант оторвал бинокль от глаз и усмехнулся: со стороны казалось, что в Коростели действительно нагрянула группа немецких солдат, по крайней мере, ничего подозрительного в их действиях Колодин не заметил. Будь он на месте жителей села, он бы точно не догадался, что прибывшие к ним немцы таковыми вовсе не являются.
        Сержант видел, как капитан разговаривал с женщиной, потом с каким-то одноруким мужчиной прямо посредине улицы. Когда же Черняк повел группу обратно в лес, Колодин понял, что этим мужчиной и был Гнат Солоух — староста, за действиями которого после их ухода ему и приказал наблюдать капитан.
        Вовсю светило солнце, и сержант опасался, что солнечные лучи, отражаясь от стекол бинокля, могут выдать его местонахождение. К тому же поднявшийся ветер заставлял шелестеть листья, не давая в полной мере слышать звуки, идущие снизу, с земли, откуда в первую очередь и могла прийти опасность.
        За те полчаса — время, в течение которого нужно было вести за старостой наблюдение — сержант, можно сказать, ничего не увидел. Солоух продолжал стоять на улице до того момента, пока Черняк с разведчиками не скрылись в лесу, затем вошел в свой дом, откуда больше не появлялся.
        Прождав нужное время и не заметив ничего, что могло заслуживать внимания, Колодин уже начал спускаться с дерева, как услышал звук, напоминающий шум самолетного двигателя. Определив направление, откуда этот шум доносился, сержант посмотрел в бинокль. Звук шел со стороны лесного массива, расположенного к северу от Коростелей. Сильнее прижав окуляры, Колодин повел биноклем вдоль верхушек деревьев и тут же наткнулся на черную точку, промелькнувшую перед глазами, словно молния. Сержант быстро устремил за ней бинокль — так и есть!.. Крылатая серо-зеленая машина, вынырнув из-за верхушек деревьев, стремительно набрала высоту, пронеслась над Коростелями с огромной скоростью, потом вновь стала превращаться в маленькую черную точку, а вскоре и вовсе исчезла.
        Несмотря на быстроту всего случившегося, сержант все же успел заметить место, откуда самолет вынырнул из-за леса. Нужно скорее доложить обо всем капитану!..
        Спустившись вниз, Колодин, уже не таясь, рванул по тропе обратно и вскоре уже стоял перед Черняком — запыхавшийся и радостный одновременно. Бойцы, предвидя что-то интересное, окружили его со всех сторон.
        — Я видел место…  — тяжело дыша, с улыбкой проговорил сержант.
        — Какое место? Говори яснее!..  — Капитан, поправив автомат на плече, нахмурился.
        — Откуда самолет взлетел!.. Увидел его на взлете…
        Черняк и Сиротин переглянулись. Все сходилось — аэродром был неподалеку. Капитан торопливо достал карту и развернул ее прямо на земле.
        — Показывай — где?
        Колодин присел на колени, сорвал стебелек травы и ткнул им в точку на бумаге.
        — Вот здесь…
        — Точно…
        — Точнее некуда. За самолетом я в бинокль наблюдал…
        — Что за самолет? Успел рассмотреть?
        — «Мессершмитт». Прямо как с картинки.
        — А может, все-таки «Юнкерс»?
        — Нет, у того шасси, как лапы ястреба, я знаю, в учебке проходил. «Мессершмитт» взлетел, точно он.
        — А староста что?
        — Как вы ушли, зашел к себе в дом и больше не показывался.
        — Везучий ты, сержант: две хорошие вести зараз принес…  — Черняк сложил карту и взглянул на Сиротина: — Получается, что правду нам староста сказал насчет местонахождения аэродрома? Как считаешь?
        Летчик, понимая, что Черняк ждет от него подтверждения, все же неуверенно пожал плечами.
        — Я бы не спешил с выводами…  — без энтузиазма ответил он.  — Информация требует проверки…
        Капитан слегка улыбнулся, выпрямился в полный рост и громко объявил:
        — Вот сейчас и проверим… Всем подъем!..

        Разведчики прошли вдоль ручья, вышли к клену, с которого Колодин наблюдал за деревней. В лесу разыгрался ветер, от находящихся неподалеку болот потащило сыростью. Небо заполонили легкие перистые облака.
        Капитан хотел сориентироваться: день пошел на убыль, и важно было определить возможное местонахождение аэродрома еще засветло. Выйдя на опушку, Черняк, бросив взор на лежащие впереди Коростели, обратился к стоявшему рядом Колодину:
        — Так откуда «мессер» вылетел? Показывай…
        Сержант указал рукой на север от села.
        — Оттуда…  — уверенно ответил он, поправляя гранату, заткнутую за ремень.  — Аэродром точно где-то за тем лесом.
        Черняк прикинул: на то, чтобы пройти к тому месту, требовалось не меньше часа, и это при условии, что идти придется быстро. Напрямик, через Коростели, можно было дойти и за полчаса, но повторное появление в деревне могло вызвать у кого-то из местных жителей подозрение, а оно было ни к чему. Потому капитан принял единственно верное в данной ситуации решение: пробираться к аэродрому, держась как можно ближе к опушке. Разведчики, услышав такой приказ, выстроились друг за другом в цепочку и зашагали в глубь леса.
        Впереди группы в разведку Черняк послал Журбина: старшина, как самый опытный боец, к тому же повоевавший в карельских лесах, в случае появления опасности постарался бы ее избежать или, по меньшей мере, не дать застигнуть себя врасплох.
        Идти приходилось осторожно, стараясь не оставлять на земле следов. Сосновый наст постепенно сменился лишайником, стали преобладать хвойные породы деревьев, вытеснившие лиственные буки, дубы и клены. Все чаще на пути разведчиков попадались кусты дикой малины и папоротника. Заметно увеличилось и число лесных птиц: сойки и сороки предательски трещали в верхушках деревьев, оглашая пространство на сотни метров вокруг. Каждый раз капитан останавливал группу, немного стояли, затем, понимая, что опасности нет, шли дальше.
        Вскоре свернули в ложбину, долго шли по ней, пока она не привела их в ельник, раскинувшийся на границе леса. Судя по карте, где-то поблизости должна была находиться широкая и вытянутая в длину поляна, которая вполне могла служить аэродромом.
        Едва вышли из ложбины, Черняк отдал приказ устроить привал. Сам же вместе с Журбиным и Сиротиным двинулся к границе леса: когда перед ними раскинулась поляна, сразу поняли — они нашли то, что так долго искали. В нескольких сотнях метров от опушки, посередине поляны, виднелась вышка с часовым наверху, а метрах в пятидесяти от того места, где они сейчас находились, по поляне в два ряда была протянута колючая проволока — явно от нападения со стороны леса.
        Капитан посмотрел в бинокль: вышка с прожектором, несколько строений, цистерны с горючим, снующие туда-сюда солдаты охраны, два грузовика и легковая машина, а главное — стоящий на поляне «Юнкерс» не оставляли сомнений в том, что аэродром они обнаружили.
        — Вот отсюда они и взлетают!..  — протянул капитан, не отрывая бинокль от глаз.  — Нашли-таки… Посмотри-ка, летчик, что скажешь?  — Черняк протянул Сиротину бинокль.  — Похоже на аэродром?..
        Тот долго и обстоятельно рассматривал поляну, водя биноклем из стороны в сторону, потом наконец ответил:
        — Вполне годится…
        — Как это «вполне»?  — спросил Журбин.  — А конкретнее?..
        — Можно и конкретнее. Длина поляны позволяет и «мессеру» и «Юнкерсу» разогнаться и взлететь.
        — Вот, уже лучше!..  — улыбнулся старшина, потом обернулся к капитану и спросил: — Что будем делать, командир?
        — Пока не выясним количество охраны — предпринимать ничего не станем… Только наблюдать… Охраны здесь явно не меньше пятидесяти человек, по количеству грузовиков понятно. К тому же «мессера» нет. Улетел, а вот вернется ли? И почему один полетел, без «Юнкерса»?
        — Ничего, скоро должен вернуться…  — вставил Сиротин.  — У него горючее на исходе…
        — Только если он где-то в другом месте не заправился…  — быстро поправил его Черняк, вновь поднеся бинокль к глазам.  — Нужно нарисовать карту этого аэродрома на бумаге. Видимо, придется готовиться к его захвату. А нападение, как известно, только тогда будет успешным, если каждый боец будет знать, что ему делать при атаке и в каком конкретно месте он должен действовать… Так что сейчас важно все запомнить и зарисовать…
        Когда карта была уже практически готова, на поляну приземлился и «Мессершмитт». В бинокль капитан видел, как летчик вылез из кабины, спрыгнул на землю и медленно зашагал твердой походкой к небольшому сараю, расположенному рядом с вышкой, а дойдя, по-хозяйски распахнул дверь и скрылся внутри.
        Оторвав бинокль от глаз, Черняк повернулся к бойцам.
        — На аэродром нападем завтра…  — отчеканил он, потом задумчиво добавил: — А ночь будем думать, как это лучше сделать. Тут важно не столько этот аэродром уничтожить, как «языка» захватить, который нам про эти непонятные налеты на деревни расскажет… Да и Центр этого же требует…

        7

        Пилот «Мессершмитта», открыв дверь, буквально ввалился в комнату, распространяя вокруг себя запах бензина и масла. Курт Науманн лежал на кровати и листал журнал. Увидев Майнца, бесцеремонно прошедшего к столу и принявшегося стягивать летный шлем со своей головы, нахмурился, предчувствуя что-то недоброе.
        — Что случилось, Генрих? У тебя опять плохое настроение?
        Майнц промолчал, налил себе в стакан воды и залпом выпил. Науманн про себя усмехнулся: вчерашняя попойка не прошла для пилота «Мессершмитта» даром — с утра его мучило похмелье, голова раскалывалась от боли, так что пришлось дать ему таблетку, которая хоть немного облегчила его страдания.
        — Наоборот, Курт! Сейчас я чувствую себя отлично!
        Науманн с интересом посмотрел на приятеля, отбросил журнал в сторону, потом сел на кровати, свесив ноги на пол.
        — Говори, Генрих. Ты же знаешь — я не люблю этих театральных пауз.
        Майнц, поставив пустой стакан на стол, засмеялся.
        — Я нашел аэродром, Курт!.. Теперь можно перебазироваться. Поле широкое, к тому же практически рядом расположена одна из наших пехотных частей. Там намного безопасней, чем здесь.
        — Ты доложил об этом майору Реммеру?
        Генрих скривил лицо.
        — Пока нет… Имею я право хотя бы умыться, перед тем как идти к начальству?
        — Ты нарываешься, Генрих…  — покачал головой Науманн, с сожалением взглянув на приятеля.  — Могу точно сказать, что такого отношения к себе майор не простит. Он явно воспримет твое поведение как вызов и неуважение к нему с твоей стороны, подрыв его авторитета как командира.
        — Об аэродроме я доложил по рации дежурному. Тот, конечно же, все передал майору. Так что, я уверен, Реммер уже знает об аэродроме…
        — Не тешь себя иллюзиями. Даже если и так, все равно ты должен действовать по уставу…
        Майнц прошел к своей кровати, снял со спинки полотенце и вытер им лицо. Перед этим на гвоздик, прибитый к стене, повесил свой летный шлем.
        Сегодня утром, проснувшись раньше Науманна, он почувствовал, как кружится голова: пришла неминуемая расплата за вечер, проведенный с бутылкой спиртного. Он вышел на улицу и долго умывался холодной водой, стремясь привести себя в чувство. Но облегчение наступило лишь тогда, когда Курт поделился с ним таблеткой от головной боли. Но страдания на этом для него не закончились. Майор Реммер довольно долго распекал его за невоздержанность к алкоголю и, как и предполагал Науманн, пообещал указать о его пагубной привычке в своем рапорте, который ляжет в его личное дело. И это несмотря на наличие у него, Генриха Майнца, высоких покровителей в руководстве люфтваффе. Майнц не сомневался, что Реммер подстрахуется: приложит к своему рапорту письменные показания свидетелей его вечерней попойки. Он вполне допускал и такой вариант, когда и Курт, не имея связей, которые бы уберегли его от возможных неприятностей по службе, покажет так, как потребует от него Реммер. Майнц не хотел себе признаться в том, что, по сути, майор был прав: на него, Генриха Майнца, возложена задача поиска нового аэродрома, а своим
поведением он фактически срывал ее выполнение. Тем не менее, немного придя в себя, в полдень он все-таки вылетел на задание. Взлетел нормально, прошелся над Коростелями, оставил позади Гиляровку — два села, расположенные неподалеку от аэродрома, потом взял курс на восток, в сторону фронта. Долго летел над лесом, потом свернул южнее, и вскоре пошли засеянные хлебом поля, которые русские не успели сжечь в июне, когда отступали. Удивительным для Майнца было то, что он практически не видел холмов — земля, расстилавшаяся внизу, казалась ровной, словно поверхность стола. Один раз встретился в небе с «Фокке-Вульфом»: подлетел ближе и в знак приветствия помахал летчику рукой. Тот в ответ мотнул головой, давая понять, что приветствие принял. Погода была идеальной: легкие перистые облака, заполонившие небо с самого утра, теперь исчезли, встречный ветер был в пределах допустимого, позволяя не тратить горючее сверх нормы. Русская авиация также не беспокоила. Крепко вцепившись в штурвал, Майнц усмехнулся: да и как она могла беспокоить, если, во-первых, фронт был далеко, а во-вторых, русские потеряли большое
количество своих самолетов в первую же неделю войны. Летай — не хочу!.. Внизу по проселочным дорогам и шоссе непрерывным потоком двигались на восток пехотные и моторизованные части вермахта, по железной дороге в ту же сторону шли эшелоны с танками и орудиями. Однажды он увидел длинную колонну русских военнопленных, которую вели на запад. В другом месте где-то сбоку промелькнула охваченная огнем деревня, жители которой, понял он, по всей видимости, оказывали помощь партизанам. В таких ситуациях, согласно директивам, сами деревни полностью сжигались, а жители либо отправлялись в концлагеря, либо уничтожались на месте. Наблюдая за всем происходящим, Майнц воодушевился: только с высоты птичьего полета можно было оценить, какая страшная сила катится на восток. Майнц был уверен, что русским не устоять против такой громады. Сам он неоднократно представлял себя за штурвалом самолета, под крыльями которого будет трепетать столица русских — Москва. И не важно, что это будет за самолет — истребитель или бомбардировщик. Важным было другое: он хотел почувствовать себя сопричастным к разгрому русских, когда они
окончательно капитулируют, и ту огромную территорию, которую, по словам министра Розенберга, они несправедливо занимали до войны, начнут осваивать ее истинные хозяева — немецкие колонисты, нордическая раса арийцев.
        Подходящее место для нового аэродрома Майнц отыскал, когда внизу промелькнула излучина реки и по обоим берегам пошли необработанные поля, видимо, использовавшиеся в качестве пастбищ. Произошло это после того, как он сменил курс самолета с востока на юго-восток. Место было вполне подходящим: плотно утоптанная земля не позволяла шасси самолета вязнуть в почве. А это было самым главным. Майнц несколько раз пролетел над понравившимся ему местом, покружил над ним, опускаясь все ближе и ближе к земле, убедился в своей правоте и только потом поднял самолет вверх. К тому же примерно в километре от этого места раскинулось большое село, пролетев над которым Майнц заметил какую-то расквартированную там немецкую пехотную часть. Это было как нельзя кстати применительно к системе обеспечения безопасности нового аэродрома. И хотя у летчиков имелась своя охрана, но лишние солдаты, находящиеся к тому же недалеко, можно даже сказать совсем близко, вовсе не помешали бы.
        Достав карту, Майнц сделал на ней пометку карандашом, обведя место нового аэродрома красным кружком. Раньше над этим районом в поисках новой посадочной площадки он не летал, что было, как теперь оказалось, его большой ошибкой. Отдавая предпочтение полетам только в восточном направлении, он не учитывал местной топографической особенности: на восток леса тянулись огромным сплошным массивом, в котором отыскать нужную по размерам площадку было весьма проблематично, а вот чуть южнее лес понемногу редел, часто рвался в клочья, образуя обширные рощи и дубравы. Были здесь и реки, прорезающие территорию своими руслами.
        Сообщив дежурному о выполнении задания, Майнц развернул самолет и лег на обратный курс. Боль в голове понемногу утихла, настроение сразу же улучшилось. Он даже принялся насвистывать про себя мотив старой немецкой песенки. Когда под крыльями самолета вновь замелькал непроходимый дремучий лес, Майнц взглянул вниз и заметил на узкой дороге, петлявшей между деревьев, запряженную лошадью телегу. Конь с трудом тащил воз с сеном, на котором сверху сидел старый крестьянин и подгонял животное кнутом. Майнц взглянул на приборную доску — горючего было более чем достаточно. Лицо тут же расплылось в улыбке — пилот в предвкушении очередного зрелища оторвал руки от штурвала и потер ладони. Выправив самолет прямо по лесной дороге, Майнц опустил машину ниже, поймал в прицел телегу и сразу же нажал на гашетку пулемета. Крестьянин, понявший, что сейчас произойдет, ловко спрыгнул на землю и скрылся за ближайшими деревьями. Пули прошили сено насквозь, потом ударили по крупу лошади. Конь от ужаса и боли заржал, хотел было рвануться вперед, но не сумел, подогнул колени, а потом завалился на бок и принялся хрипеть в
предсмертных судорогах. Майнц взглянул вниз: в повторной атаке не было никакого смысла — лошадь умирала, а гоняться за стариком по лесу вовсе не входило в его планы. Он знал, что об этом «недочеловеке», как называл всех славян фюрер, позаботятся рыскающие по селам карательные зондеркоманды. Поэтому, развернув самолет, он резко увеличил скорость и вскоре благополучно приземлился на своем аэродроме.
        Теперь, растянувшись на койке, Майнц старался мысленно представить свой предстоящий разговор с майором Реммером. Тот был ревностным служакой, к тому же педантом, а с такими людьми, как стало ему понятно, нужно держаться настороже, даже если у тебя имеются довольно высокие покровители в люфтваффе. «Уж не является ли майор секретным сотрудником СД — службы безопасности?  — подумал Майнц.  — Слишком равнодушно он относится к тому обстоятельству, что я прихожусь родственником самому Эрхарду Мильху — заместителю командующего авиацией Германии».
        Майнц довольно много видел настоящих офицеров люфтваффе, чтобы не разглядеть, что поведение майора было несколько иным. Так мог вести себя лишь уверенный в своих силах человек, чувствующий за своей спиной поддержку могущественной структуры, каковой могла быть лишь служба безопасности или же абвер — армейская разведка.
        Услышав, как стукнула входная дверь, Майнц усилием воли вернул себя в реальный мир. Бросив взгляд, понял, что идти на доклад ему не потребуется: у дверей стоял майор Реммер собственной персоной. Худощавый и высокий, с резкими чертами лица, он напоминал хищника, готового броситься на свою добычу.
        Майнц и Науманн вскочили с кроватей и встали по стойке «смирно». Реммер прошел внутрь, остановился возле стола и взглянул на обоих летчиков. Вначале на Науманна, потом на пилота «Мессершмитта».
        — Что-то я не вижу, Майнц, чтобы вы спешили на доклад.  — Голос Реммера прозвучал на удивление спокойно.  — В чем дело?.. Или вы забыли инструкцию?
        Майнц все еще надеялся, что найдет с майором общий язык, поэтому ответил достаточно сухо и смиренно, без надменных интонаций:
        — Виноват, господин майор. Больше не повторится…
        Реммер метнул на пилота пристальный взгляд, желая, видимо, увидеть на его лице выражение ухмылки, но Майнц держался ровно и был непроницаем.
        — Докладывайте, что вы там обнаружили.  — Майор дождался, пока летчик развернет на столе карту района, затем добавил: — Прошу говорить конкретнее и не упускать деталей…
        Летчик четко и обстоятельно доложил о своем полете, показал на карте обнаруженное им место для нового аэродрома, не забыл упомянуть и про обстрел крестьянской телеги с сеном. Реммер слушал внимательно, не перебивал. Когда Майнц закончил свой доклад, майор неожиданно улыбнулся и, обведя летчиков многозначительным взглядом, заметил:
        — Что ж, господа, за время нашей совместной службы вы, вероятно, уже успели усвоить, что я требую от своих подчиненных четкого выполнения своих приказов… Не так ли?
        — Так точно, господин майор…  — ответил Науманн. Майнц ограничился лишь кивком головы, не понимая, куда клонит Реммер.
        — Так вот…  — продолжил тот…  — Несмотря на некоторые огрехи, считаю, что вы неплохо справились с поставленной задачей. А потому властью, данной мне командованием, я принимаю решение о переводе вас на фронт. Для вас наступило время сразиться с большевиками, показать им силу немецкого оружия и силу своего характера. Я знаю — вы давно ждали такого решения. Не правда ли?
        Оба летчика переглянулись друг с другом, все еще не веря тому, что только что сказал майор. Для них это было полной неожиданностью. Еще сегодня утром он гневно распекал их, а теперь вот произнес то, о чем они сами шептались друг с другом с того момента, как неделю назад их перебросили на этот аэродром и приказали бомбить и стрелять по мирным селам и их жителям.
        — Это так неожиданно, господин майор!..  — начал Майнц, удивленно уставившись на Реммера.  — А как же новый аэродром, что я отыскал сегодня? Все зря?..
        — Не волнуйтесь, Майнц, ваша работа не прошла даром. На обнаруженном вами месте будут базироваться новые летчики, а ваша миссия окончена. Поздравляю вас с выполнением задания, господа!..  — Затем, неожиданно повернувшись к Науманну, майор сказал: — Мне нужно поговорить с Майнцем наедине. Оставьте нас…
        Когда пилот «Юнкерса» вышел, Реммер, строго взглянув на Майнца, заметил: — Сегодня удачный день, и я не хочу портить его. Вы должны понимать, Майнц, что я не желаю ни вам, ни Науманну зла, я все делаю на благо Германии, и мне не хотелось бы, чтобы ваша дальнейшая карьера была подпорчена из-за какой-то нелепой ошибки, которую вы допустили, устроив попойку. Как я и обещал вам сегодня утром, я изложил об этом случае в рапорте…  — Майор постучал пальцем по верхнему нагрудному карману, показывая, что именно там лежит данная бумага…  — Однако я решил закрыть глаза на это правонарушение с вашей стороны.  — Реммер криво усмехнулся, достал из кармана сложенный вчетверо лист бумаги и разорвал его на мелкие кусочки, которые бросил в корзину для мусора, стоящую в углу помещения.  — Я прошу вас не забывать об этом, Майнц… Никогда не забывать. Думаю, понятно и то, что о нашем разговоре тоже никто не должен знать.  — После короткой паузы добавил: — И еще: завтра мы снимаемся с места, так что прошу начать подготовку к перебазированию прямо сейчас.
        Едва за Реммером захлопнулась дверь, как в помещение буквально влетел Науманн.
        — Что он тебе сказал?  — спросил он, сгорая от любопытства.  — Майор сегодня сам не свой, его как будто подменили!..
        Майнц тоже ничего не мог понять — Реммер повел себя более чем странно. Ясно было одно: поведение майора было продиктовано какой-то причиной, которая была им неизвестна. Поэтому ответил приятелю просто:
        — Сказал, чтобы мы готовили самолеты к перебазированию. Завтра мы улетаем отсюда…

        8

        Вернувшись в свою палатку, где находился его командный пункт, Реммер вызвал к себе начальника охраны аэродрома Штольца. Рослый гауптман предстал перед майором сосредоточенным и мрачным, поднял руку, как положено, гаркнул «Хайль Гитлер» и замолчал, ожидая приказа. Реммер не торопился, опустив голову, рассматривал на столе бумаги, сортировал их в две стопки, и лишь когда окончил это делать, оторвал голову от стола и посмотрел на вошедшего гауптмана.
        — Наше местопребывание тут подходит к концу, Штольц.  — Голос Реммера звучал напряженно.  — Вернее сказать, наша миссия оканчивается здесь, чтобы продолжиться в другом месте.  — Майор взял в руки карандаш, встал из-за стола и прошел к стене палатки, на которой висела карта, испещренная красными и синими пометками, жестом подозвал к себе Штольца и обвел карандашом нужное место.  — Вот здесь Майнц нашел новый аэродром, и именно туда вы должны будете выдвинуться со своими солдатами. Но сначала необходимо съездить в Белосток и получить соответствующие распоряжения от командования. Выдвигаемся завтра, а сегодня оставшуюся часть дня посвятите подготовке. Нужно засветло слить с бочек горючее и заправить им самолеты, что останется — сжечь. Я свяжусь с технической службой — после нашего ухода пусть разберут все строения, уберут вышку и увезут пустые бочки. Выполняйте…
        Штольц вышел, и Реммер остался один. Пройдя в угол палатки, он одернул ширму, за которой показалась неубранная кровать. Постель была смята и выглядела довольно грязно. Не утруждая себя возможностью раздеться, майор повалился на кровать, понимая, что сегодняшняя ночь будет для него на этом месте последней. Что ж, в конце концов, это должно было когда-нибудь закончиться. Когда две недели назад его вызвал к себе генерал Бреме и приказал выдвинуться на этот импровизированный аэродром, куда он назначается начальником, Реммер и представить себе не мог, чем ему предстоит заниматься. Бреме тогда не удосужился ничего ему объяснить, сославшись на секретность, но, надо отдать ему должное, предупредил — задание будет необычным. Правда открылась внезапно: на аэродроме было всего два самолета — истребитель и бомбардировщик, летчики которых должны были бомбить и обстреливать близлежащие села и убивать мирных жителей. Это больше походило не на военные действия, а на карательные операции, но Реммеру было не привыкать — в далеком тридцать четвертом, после «ночи длинных ножей»[2 - «Ночь длинных ножей» — операция,
проведенная 30 июня 1934 года, в ходе которой отряды СС (охранные отряды) по приказу Гитлера учинили расправу над отрядами СА (штурмовые отряды), во главе которых находился Эрнст Рем. Причиной расправы послужило подозрение Гитлера в том, что Рем готовит переворот, целью которого является отстранение Гитлера и его окружения от власти.], он вместе с другими тогда молодыми офицерами люфтваффе принимал участие в уничтожении оставшихся штурмовиков Рема — некогда всесильного главы СА. Возможно, как догадывался майор, тот его карательный опыт сыграл немаловажную роль в принятии командованием решения о назначении его на эту должность, в которой он пребывал до сегодняшнего дня. Все разрешилось утром, когда Майнц улетел на своем самолете искать новый аэродром. Радист принес Реммеру сообщение от генерала Бреме: как только такой аэродром будет найден, он, майор Реммер, должен прибыть в Белосток с личным составом, за исключением летчиков, которые на своих самолетах должны были перелететь ближе к линии фронта в распоряжение командующего авиацией группы армий «Центр». При этом Бреме сделал оговорку: если Реммер
посчитает подготовку пилотов к реальным боевым действиям вполне достаточной. Если же нет, пилоты должны будут перебазироваться на новое место и продолжить заниматься тем, чем они занимались последнюю неделю. Майор сразу прикинул: в этом случае за летчиками последует и он сам, а этого ему вовсе не хотелось. Хотелось иного: сидеть в кабинете и спокойно заниматься штабной работой, что он в последнее время и делал. К тому же он достоверно знал, что у одного из летчиков — пилота «Мессершмитта» Майнца в родственниках ходит сам замкомандующего люфтваффе Мильх — правая рука Германа Геринга. Ссориться с Майнцом было себе дороже. Выпорхнув из-под его опеки, этот юнец мог начать мстить, что означало верный конец карьеры. Пусть уж лучше эти молодые летчики будут делать то, о чем они так долго мечтали,  — биться с русскими в небе, возможно, там и погибнут, но отвечать за это будет уже не он, майор Реммер, а кто-то другой. В конечном итоге, успокаивал он себя, каждый человек печется в первую очередь о своем личном интересе, а уж потом — об интересах остальных, будь то другие люди или же государство. Так было
всегда, так будет и впредь.
        Это были законы психологии, характеризующие истинную природу человека, а природа эта была такой же простой, как и в животном мире: ты должен съесть кусок первым — иначе не выживешь. Дарвин был прав: человек такое же животное, ничем не отличающееся от остальных видов.
        Первые люди рейха: сам фюрер в своей книге «Майн кампф» и министр Розенберг в своей книге «Миф ХХ века» — убедительно доказали этот тезис, признав его за истину, двигавшую человечество вперед в своем развитии. Ученые даже придумали такой науке название: «евгеника» — крайняя форма социал-дарвинизма. Он, майор Реммер, был с этими учеными согласен. По-иному просто быть не могло.
        Немаловажную роль в принятии решения об отправке летчиков на фронт для Реммера сыграло и то обстоятельство, что он получил от надежных информаторов сведения о том, что запланированные налеты на окрестные деревни летчики всегда выполняли на «отлично», без каких-либо серьезных проколов, бомбили дома и расстреливали местных жителей без жалости. Обычно жалость была присуща малодушным и слабохарактерным юнцам, воспитанным не в духе истинного национал-социализма, а в духе христианско-религиозного благодушия, когда в умы вдалбливалась глупая теория о том, что «человек человеку брат». За последнюю неделю Реммер сумел убедиться в том, что Майнц и Науманн, слава богу, не относились к последней категории, а потому их вполне можно было рекомендовать к участию в реальной войне во славу Третьего рейха, что, собственно, он и сделал.
        …Через час, немного отдохнув, майор вышел из палатки и огляделся: его приказ неукоснительно выполнялся. Вокруг, по всему периметру аэродрома, суетились люди. Техники возились возле самолетов, охрана сливала из бочек горючее, а Штольц энергично руководил всем этим процессом. Часовой на вышке с удивлением наблюдал за происходящим внизу.
        Реммер довольно улыбнулся и отправился на дежурный пост, где находилась радиостанция — нужно было отчитаться перед генералом Бреме, что все идет по плану. Радист, получив приказ майора соединить его со штабом, настроил передатчик на нужную волну, после чего протянул микрофон Реммеру. Тот доложил генералу обстановку, упомянул о своем намерении выехать завтра в Белосток и сообщил о готовности летчиков к боевым действиям.
        — Я слышал, что кто-то из них приходится родственником Мильху?  — спросил Бреме, выслушав доклад.
        — Так точно, господин генерал. Это Майнц, пилот «Мессершмитта».
        — Как вы оцениваете его профессиональные качества?
        — На должном уровне, господин генерал.  — Майор напрягся, не понимая, куда клонит Бреме, поэтому, решив подстраховаться, добавил: — Молодежь всегда рвется в бой, им не терпится показать себя на реальной войне. Они не должны перегореть в своем стремлении биться с большевиками…
        — Безусловно, майор, я с вами полностью согласен…  — проговорил Бреме.  — Но хочу обратить ваше внимание, что о Майнце я спросил вас вовсе не из праздного любопытства. Завтра летчики совершат перелет на свое новое место службы. Вы знаете об этом. Так вот: передайте Майнцу вашу оперативную карту — после прибытия он должен отдать ее командиру своей авиачасти. В последнее время фронтовые летчики во время полетов сталкивались в небе с нашими юнцами-«стервятниками», те, естественно, на их позывные не отвечали, пилоты принимали их за русских, проводящих авиаразведку на наших самолетах, и были даже случаи воздушных боев. На вашей карте обозначены места всех аэродромов, что расположены в нашей зоне ответственности — командиры фронтовых авиачастей должны знать, где они могут столкнуться с нашими подопечными, и заранее предупредить об этом своих боевых летчиков. Нам не нужно, чтобы немецкие пилоты перестреляли друг друга.  — Бреме прокашлялся, потом продолжил: — Вы же — и это решено — возвращаетесь ко мне в штаб. Не хочу скрывать от вас, майор, работы заметно прибавилось. Русские сопротивляются намного
сильнее, чем мы ожидали. В Белосток выезжайте завтра как можно скорее. Оставьте на аэродроме взвод солдат охраны — пусть дождутся прибытия технической службы. У меня все, майор. Хайль Гитлер!
        Реммер отложил микрофон в сторону, вышел из дежурки и отправился в свою палатку — перед тем как передать карту Майнцу, во избежание возможных недоразумений, он намеревался несколько раз тщательно ее просмотреть.

        9

        Сиротин и Черняк лежали на земле возле старого бука и внимательно наблюдали за тем, что происходит на полевом аэродроме немцев. Вести наблюдение в полный рост опасались — часовой на вышке постоянно обозревал в бинокль прилегающее к летному полю пространство, в том числе и лес, в котором сейчас скрывались разведчики, и мог их заметить. Тогда ни о каком нападении уже речи быть не могло — исчез бы эффект внезапности, а он, как теперь стало понятно Черняку, только и мог обеспечить в сложившейся ситуации успех задуманной операции. Немцы превосходили их по численности в три раза — это было внушительно и не гарантировало положительный для разведчиков результат.
        День стоял жаркий, и воздух раскалился так, что было трудно дышать. Беспрерывно донимали зудевшие вокруг оводы. До наступления ночи, которая принесла бы с собой прохладу и отдых от зноя, было еще несколько томительных часов. Цепляясь за верхушки деревьев, солнце не спешило уходить с небосвода.
        За аэродромом разведчики наблюдали вот уже третий час. Хотелось пить, и, чтобы утолить жажду, им приходилось отползать в глубь леса, где под прикрытием кустов они доставали свои фляжки и жадно глотали ставшую теплой воду. Остальным бойцам капитан приказал расположиться подальше от опушки, под тенью деревьев и кустарника.
        Было начало августа — пора, когда насытившийся солнцем лес пребывал в своем наивысшем расцвете, источая дурманящие запахи разнотравья. Лежа на земле и наслаждаясь природой, Черняк понимал — это время было недолговечным. Совсем скоро начнут одеваться в золото деревья, запылают ало-оранжевым багрянцем по ложбинам и балкам дубы и березы, пожухнет трава, затянут дожди, и в лесу будет царствовать запах прелой хвои. Для капитана такая перемена времени года означала исчезновение естественной зеленой маскировки, что создаст для его группы большую проблему, но пока, слава богу, это время еще не пришло…
        Он смотрел в бинокль, наблюдая, как немецкие солдаты возятся возле бочек, сливая с них горючее, а потом в ведрах таскали его к самолетам, заправляя баки. Из бараков выносили какие-то вещи и укладывали их в кузов грузовика.
        — Зашевелились что-то немцы… Похоже, сворачивают они свой аэродром. Что думаешь, Сиротин?
        — Да, скорее всего, так…  — протянул тот.  — Но сегодня точно не уедут.
        — Почему?
        — Уже вечер, скоро темнеть станет, а на ночь глядя вряд ли немцы через лес рискнут сунуться, даже при такой усиленной охране. Самолеты еще могут взлететь, а вот солдаты охраны — сомневаюсь… К тому же видно, что часовой на вышке не собирается покидать свой пост. Наоборот, настраивает прожектор. Да и колючую проволоку не убирают. По всей видимости, отъезд у них запланирован на завтра.
        — Да, логично… Но нам от этого ни холодно, ни жарко. Если завтра немцы уедут, а мы ничего не придумаем, то считай, что задание мы провалили. Нет, тут думать надо, думать… Дождемся вот Колодина с Журбиным, вместе и помозгуем.
        Пошел уже второй час, как старшина и сержант ушли в разведку. Им было поручено найти дорогу, ведущую к летному полю. На карте ее не было, но дорога существовала, как-то ведь немцы добирались сюда, и капитан считал, что именно по ней они будут возвращаться обратно, когда покинут территорию аэродрома.
        Вернулись разведчики спустя час, уже перед самым закатом. Выглядели устало, от долгого блуждания по лесу под глазами образовались мешки, дышали сбивчиво и часто.
        — Нашли мы ее, командир. Дорога идет на север, потом круто поворачивает на запад…  — доложил Журбин, когда лег на землю рядом с капитаном. Колодин примостился тут же.  — Вся травой заросла, видимо, редко ею пользуются,  — продолжил старшина.  — С летного поля входит в лес, потом вновь выходит на открытое место, по-видимому, ведет к Гиляровке, а уже оттуда — в Белосток. Мы с сержантом прошли по ней насколько возможно — приметили места для засады.
        Черняк уже смотрел на карту, которую предусмотрительно положил перед глазами. Да, все правильно: была дорога от Гиляровки на Белосток, она обозначена как проселочная, с выходом на шоссе.
        — Немцы готовятся к отъезду…  — резко сказал капитан, посмотрев на старшину.  — По всей видимости, покинут аэродром уже завтра. В открытую мы напасть не можем — судя по наблюдению, немцев в три раза больше. При атаке днем мы будем видны как на ладони, а ночью территорию вокруг аэродрома освещает прожектор.
        — Тогда остается одно — засада.  — Журбин прищурил глаза.  — Правда, самолеты по дороге не поедут. Летчики попросту улетят, мы их не захватим.
        — Я думаю, что нужную информацию мы сможем получить не только от пилотов…  — спокойно произнес Сиротин.  — Смысл всех этих налетов на села наверняка знает начальник аэродрома.
        — А если он полетит вместе с летчиками?  — не сдавался старшина.  — А по дороге будут возвращаться только обычные солдаты охраны.
        — И из них можно многое вытянуть…
        — Согласен, но это лотерея — могут знать, а могут и нет… Я не думаю, что они посвящены в детали. У них одна задача: охранять летное поле, а про цель всех этих налетов они вряд ли что знают.
        — Товарищ капитан, а может, подслушаем немцев?  — предложил Колодин.  — Держат ведь они со штабом какую-то связь.
        — Не какую-то, а по рации…  — ответил Черняк.  — Я внимательно осмотрел весь аэродром в бинокль — увидел лишь антенну над одним из деревянных строений. Видимо, у немцев там радиостанция. Телефон вряд ли есть. Провод по лесу тогда должен идти — опасно, партизаны могут наткнуться, да и до Белостока далеко. Куда проще держать связь по рации: никаких проводов не нужно, и к тому же разговоры ведутся на волне, которая известна лишь им. Все логично.
        — Тогда что — все-таки засада?  — напирая, вновь спросил Журбин.
        — Другого варианта у нас нет…  — согласился капитан.  — Ночью пройдем к дороге, которую вы обнаружили. К утру мы должны быть готовы. Действовать будем в зависимости от того, как поведут себя немцы. Идите к ребятам, а я еще понаблюдаю…
        Разведчики тихо отползли от опушки, скрывшись в глубине леса. Черняк смотрел в бинокль еще один час, пока не стало темнеть и часовой на вышке не проверил прожектор, включив его в направлении леса. Оставаться дальше на этом месте не было никакой необходимости. Капитан заполз за куст, встал в полный рост и двинулся туда, где находилась его группа. У него не выходил из головы один эпизод, который он увидел за последнее время наблюдения за аэродромом и который его сильно заинтересовал: один из летчиков прошел в палатку, находился там минут пять, а когда вышел из нее, то в его руках уже был какой-то планшет. Кто дал его пилоту и что в нем было? Обычно в таких планшетах хранились карты. Тогда какую карту вынес из палатки летчик? Возможно, ту, на которой отмечены места новых налетов? Вопросы вставали один за другим — Черняк терялся в догадках.

        10

        Генрих Майнц откинул полог палатки и шагнул внутрь. Начальник аэродрома сидел за столом и что-то писал. Услышав шорох ткани, Реммер поднял голову и посмотрел на пилота «Мессершмитта».
        — Господин майор, пилот Майнц по вашему приказу прибыл!  — отчеканил летчик, вытянувшись по стойке «смирно». Неожиданный вызов к Реммеру застал его за чтением одного из журналов, которых у Науманна было в большом количестве. Приказ явиться к майору передал часовой, что стоял у дверей их домика и который, как подозревали летчики, являлся одновременно и соглядатаем Реммера, докладывающим обо всем, чем они занимались в свободное от полетов время.
        — Проходите, Майнц, присаживайтесь. Я не буду долго задерживать вас.
        Едва пилот сел на стул, Реммер начал быстро и резко говорить:
        — Как я уже говорил вам ранее, завтра мы покидаем этот аэродром. От генерала Бреме я получил в отношении вас и Науманна приказ: на своих самолетах вы должны перелететь к линии фронта в распоряжение командующего авиацией группы армий «Центр». Он отправит вас на конкретные места службы. Там вы получите возможность проявить свои навыки в настоящем бою.
        — Это справедливо, господин майор. Я и Науманн чувствуем себя готовыми к битве с большевиками. Мы благодарны вам за оказанное нам доверие.
        — Это мой долг, Майнц, хотя, не скрою, мне приятно слышать такие слова в свой адрес, тем более из ваших уст.  — Реммер на миг усмехнулся, но тут же его лицо вновь приняло строгое выражение, словно его обдало холодом.  — Теперь то, ради чего я вызвал вас…
        Майор взял в руки планшет, лежавший на краю стола, и протянул его Майнцу.
        — Возьмите. В нем карта, на которой обозначены все аэродромы «стервятников», что располагаются в нашей зоне ответственности.
        Майнц принял планшет и вопросительно уставился на Реммера. Тот смотрел на пилота холодным тяжелым взглядом, словно видел впервые и пытался оценить его возможности. Потом, перейдя к делу, стал решительно объяснять:
        — Эту карту, Майнц, вы должны передать командиру своей авиачасти, куда вас распределят. Это приказ генерала Клозе. Фронтовые летчики все чаще стали встречать в небе «стервятников», и, поскольку существование последних засекречено, боевые летчики, естественно, стали принимать их за русских, летающих на немецких самолетах. Были даже воздушные бои. Слава богу, никого не сбили, но больше так продолжаться не может. Командиры фронтовых частей по этой карте, где помечены аэродромы «стервятников», будут знать, на каких участках с ними возможны встречи, и перед вылетами будут предупреждать об этом своих летчиков. Вам понятно?
        Реммер практически слово в слово произнес то, что до этого говорил ему генерал Бреме, отдавая приказ о передаче карты.
        — Так точно, господин майор.
        — Раз так, Майнц, тогда добавлю, что завтра я первым покину аэродром, со мной будет два взвода солдат, мне необходимо выехать в Белосток как можно раньше. Вы же дождетесь восхода солнца и только тогда полетите. На аэродроме останется взвод охраны, он будет ждать прибытия технической службы, которая займется разбором строений и их отправкой на новое место… Пожалуй, это все, о чем я хотел сказать. У вас есть ко мне вопросы?
        — Никак нет, господин майор.
        — Хорошо…  — Реммер встал из-за стола.  — Вы прошли специальную подготовку, вас готовили лучшие специалисты рейха в области авиации, а потому…  — майор протянул пилоту руку,  — вы должны оправдать возложенные на вас надежды. В том, что это обязательно произойдет, я нисколько не сомневаюсь. Желаю вам и Науманну успеха на новом поприще…
        Майнц еще раз поблагодарил теперь уже своего бывшего начальника и с планшетом в руках вышел из палатки. Сейчас, когда все окончательно прояснилось, он почувствовал, как с его плеч словно гора свалилась — настолько сильным было напряжение, в котором он существовал последнюю неделю и которое было порождено длительным ожиданием неизвестности. Но теперь наконец это уже в прошлом…
        Завтра у них с Науманном начнется новая жизнь…

        11

        — Так что, выходит, мы плохо работаем?  — бросая вопрос в пространство, спросил генерал Калачев, сидевший во главе стола и смотря в сторону.  — Или не так?.. Ну, какие будут соображения?
        Вопрос был обращен к подполковнику Шубину, который сидел по правую руку от Калачева.
        — Что скрывать, товарищ генерал, поступившая от Черняка информация об этих непонятных налетах на мирные села застала нас врасплох. Словно снег на голову свалилась. Пока мы не можем выяснить что-то конкретное, но делаем все от нас зависящее…
        Калачев сосредоточенно молчал, затем повернул голову и посмотрел на своего подчиненного. Радиограмма капитана вызвала небольшой переполох в Управлении. Еще бы: впервые Центр не мог дать что-либо вразумительное на вполне закономерный запрос. А ведь именно Центр был призван собирать полный объем информации, а затем на ее основе координировать действия всех действующих в тылу вермахта разведгрупп, не говоря уже о том, чтобы их информировать.
        — Какие конкретно приняты меры?  — хмуро спросил генерал, обращаясь к Шубину.
        — Мы запросили все наши группы о похожих ситуациях на других участках оккупированной территории.
        — И каков результат?
        — Прошло мало времени, ответы поступили пока только от командиров пяти групп. Интерес представляет лишь одно сообщение.
        — Какое?
        — От «Корнея». Напомню, товарищ генерал, он действует в районе Бреста. «Корней» сообщил, что в его зоне действий немецкие самолеты также несколько раз атаковали мирные деревни.
        — Интересно… Но где Брест, а где Белосток? Далековато…
        — Да, напустили немцы тумана — не разгонишь.
        — Ничего, разгоним, вопрос лишь во времени…  — не согласился Калачев.  — Но время нас и поджимает. Что еще сделано?
        — Запросили также все разведуправления фронтов. Надеялись, что какой-нибудь немецкий «язык» сообщит что-то ценное по этому поводу. Но мимо — все ответы отрицательные. Никто ничего не знает, ничего подобного в прифронтовой полосе не было. Вообще нет информации, которая бы заслуживала внимания. Я лично пересмотрел сводки за последний месяц — пусто.
        — Нужно запросить сведения по линии госбезопасности,  — приказал Калачев.  — Нельзя исключать того, что по интересующей нас теме им что-то известно. Да, и вот еще что: важно также ориентировать нашу заграничную резидентуру.
        — Уже сделано, товарищ генерал.
        — А что сам Черняк? Выходил на связь?
        — Пока нет. Эфир отслеживаем круглосуточно. Молчит. Видимо, что-то готовит.
        — Да, это на него похоже…  — покачав головой, протянул генерал, и Шубин подумал, что Калачеву предстоит еще одна бессонная ночь, с папиросами и крепким чаем.  — Во всяком случае, к утру что-то должно проясниться.
        Подполковник хотел сказать: «Гарантий никаких нет», но вовремя передумал: заранее расстраивать генерала не было никакой необходимости, тем более что за ночь действительно все могло случиться, и тому была масса примеров, подтверждающих этот факт. Поэтому Шубин, дипломатично согласившись с Калачевым, заметил:
        — Черняк никогда не подводил нас, товарищ генерал. Думаю, что и в этот раз он не изменит своей традиции…
        Калачев с любопытством посмотрел на него.
        — Вам бы в МИДе работать, подполковник…  — улыбнулся генерал.  — Витиевато говорите…
        — Так я из отдела внешней разведки пришел сюда служить, товарищ генерал. Как говорится, отрасль мне знакомая…
        — Помню, помню…  — махнул рукой Калачев и, когда Шубин уже вышел из кабинета, нахмурился, перевел взгляд на окно, постучал пальцами по столу, а потом вслух растянуто добавил: — Ну что ж, будем ждать…

        12

        С утра по аэродрому поплыл туман, молочно-белый, негустой. Его редкие белые щупальца выползали из леса, тянулись по поляне в разные стороны, заползали в щели строений, заставляя спавших там немецких солдат плотнее натягивать на себя одеяла.
        Майор Реммер вышел из палатки наружу и взглянул на часы: было десять минут четвертого. На небе уже стали появляться первые проблески зари. Так и не сомкнувший глаз майор чувствовал себя уставшим. Несколько раз зевнул, затем поднял голову вверх, посмотрев на вышку: часовой щупал пространство поля прожектором, стараясь пробить полосы тумана, наползающие на аэродром со стороны леса. Близость болотистых мест всегда вызывала у Реммера чувство апатии, которое давило на психику, раздражало и угнетало. Майор боялся признаться сам себе, что туман, болота и огромные пространства лесов в конечном итоге стали порождать у него ощущение беспомощности. Проклятая страна!..
        Из барака, в котором располагалась охрана аэродрома, вышел гауптман Штольц и быстрым шагом подошел к Реммеру. Вытянувшись, быстро спросил:
        — Господин майор, когда прикажете выдвигаться?
        Реммер закрыл глаза и тут же открыл их, отгоняя от себя последние остатки сна. Взглянул на Штольца: гауптман был одет в полевую форму, уже успевшую изрядно выцвести и истереться за полтора месяца войны.
        — Выезд в семь утра. Со мной поедет лейтенант Ренгольд. Вы же, Штольц, останетесь здесь до приезда технической службы. Проконтролируйте их работу, убедитесь, что все сделано как надо, и только потом должны отбыть отсюда.  — Майор на секунду задумался, потом словно бы спохватился: — Да, еще поручаю вам проследить за отлетом наших «стервятников». С сегодняшнего дня они считаются боевыми летчиками, соответственно, с этого момента к ним в полной мере применимы все инструкции и приказы по люфтваффе. Идите и готовьтесь…
        Штольц козырнул и скрылся в бараке. Через минуту оттуда послышались звуки бряцающего оружия — проснувшись, солдаты проверяли свои автоматы и винтовки. Неисправность оружия могла стоить им жизни: придется проезжать сквозь лес, в котором могли быть партизаны, и если начнется бой, то шанс на спасение у солдат мог быть только тогда, когда их оружие будет действовать четко и без осечек. В противном случае счет их жизни пойдет уже на минуты. А умирать в далекой России затерянными в чаще вековых лесов никто из солдат не хотел.
        Майор еще несколько минут постоял, вдыхая влажный утренний воздух, потом вернулся к себе в палатку. Спать не хотелось, он просто прилег на кровать, зажег настольную лампу, достал из кобуры «вальтер», повертел его в руках, любуясь красивой формой пистолета, затем затолкал его обратно. Свои личные вещи Реммер собрал еще вечером, сложил все в небольшой чемодан, который поставил у входа. Он окинул внимательным взглядом палатку: убедившись, что ничего не забыл, вытянулся на кровати. Так он пролежал с открытыми глазами два часа, когда же услышал шум заведенного двигателя грузовика и возгласы солдат, выскользнул из палатки наружу.
        Уже рассвело, туман быстро уходил, оставляя после себя на траве прозрачные капельки росы. По аэродрому туда-сюда сновали солдаты, возле своих самолетов уже возились Майнц и Науманн, тут же были и их техники. Шофер «Опеля», открыв капот, ковырялся в двигателе. Майор надел на голову офицерскую фуражку, которую держал в руках, потом одернул китель и поправил кобуру, сдвинув ее с живота влево.
        Увидев вышедшего из палатки Реммера, лейтенант Ренгольд построил в шеренгу два взвода солдат охраны и, когда майор подошел ближе, доложил:
        — Солдаты к отправке готовы, господин майор. Разрешите занять места в грузовиках?
        Реммер с приказом не торопился. Медленным размеренным шагом он двинулся вдоль строя, всматриваясь в лица солдат. Те вытянулись в струну и холодными ледяными глазами, не моргая, смотрели прямо перед собой. «Вот истинные исполнители воли фюрера!  — подумал про себя Реммер.  — Такие выполнят все, что им прикажут, дай только волю!.. Будут убивать, не задумываясь о морали и совести!.. Вот с такими солдатами мы и победим варварскую Россию — страну этих «недочеловеков», как любит выражаться наш фюрер!..»
        Пройдя шагов десять, майор остановился, повернулся к лейтенанту и коротко бросил:
        — Начинайте, Ренгольд!..
        Солдаты по команде побежали к грузовикам, открыв задние борта, стали запрыгивать в кузов. Реммер в это время уже шел к самолетам: перед отъездом он хотел еще раз поговорить с Майнцем и Науманном, а также дать последние указания начальнику охраны аэродрома гауптману Штольцу.

        Все пошло не так, как они предполагали. Наблюдая с опушки леса в бинокль, как ровно в семь часов утра два грузовика и легковушка тронулись по дороге с аэродрома, Черняк понял, что первый вариант нападения придется отбросить. Этот план исходил из того, что уезжать будут все немцы, за исключением, пожалуй, летчиков, которые попросту улетят на своих самолетах, а теперь получалось, что с территории аэродрома выехало всего два грузовика с солдатами и легковой автомобиль, а летчики и часть личного состава охраны остались. Это означало, что, услышав в лесу выстрелы и поняв, что на грузовики и легковушку совершено нападение, оставшиеся солдаты, во-первых, сообщат об этом по рации в Белосток; во-вторых, сами попытаются прийти на помощь тем, на кого напали, и тогда шанс выяснить причину таинственных налетов на мирные деревни многократно уменьшится. Оставалось действовать по второму варианту. Понимая, что времени на раздумья уже нет и план нападения придется корректировать, Черняк бегом побежал по лесной дороге к месту, где затаились его бойцы. Несмотря на раннее утро, воздух стал понемногу раскаляться,
дышать становилось все труднее. К счастью, лесные птицы еще не проснулись, так что, можно сказать, капитану повезло. Беги он днем так, как он бежал по дороге сейчас, сойки и сороки предательски выдали бы его присутствие в лесу.
        Пробежав метров двести от опушки, Черняк неожиданно юркнул в заросли кустарника, росшие на повороте дороги. Отдышавшись, огляделся — все были здесь, на месте.
        — Немцы выехали… Правда, не все, часть осталась на аэродроме…  — проговорил капитан, повернувшись к своим бойцам, присевшим на колени возле кустов, росших вдоль обочины лесной дороги. Это место для засады предложил старшина Журбин. Его он приметил еще днем, когда вместе с сержантом Колодиным по приказу капитана искал дорогу, ведущую на аэродром. Вечером он обговорил с Черняком разные варианты действий: пришли к выводу, что, учитывая численное превосходство немцев, лучше устроить нападение на них в лесу, и старшина рассказал капитану, где это лучше всего сделать. Черняк, выслушав Журбина, согласился. С наступлением темноты группа обошла аэродром краем леса и вышла к изгибу лесной дороги. В этом месте она не только делала поворот, но и шла под пологим углом вниз. Старшина рассуждал так: немцы, достигнув поворота дороги и спуска вниз, поедут медленнее, их можно будет пропустить, а в самом низу открыть по ним огонь с обочины — тогда дороги обратно им уже не будет. По бокам и спереди будет лес, где засядут атакующие, а позади останется пригорок, забраться на который обратно станет для машин занятием
трудновыполнимым. Наверху можно будет оставить пару-тройку бойцов, которые сверху станут расстреливать немцев, как в тире.
        Таков был первый вариант, который, как оказалось, теперь можно было исключить.
        — Они будут здесь минут через десять…  — продолжив, убежденно сказал Черняк.  — Действуем по второму варианту.  — Повернувшись к Герасимову, приказал: — Помни свою задачу, радист, и никакой самодеятельности… Как только отойдешь отсюда метров на сто, затаись. Услышишь, что машины остановились, отсчитай минуту и сделай одиночный выстрел. Повторяю — одиночный!.. Так будет больше шансов на то, что его не услышат на аэродроме. Нам нужно, чтобы его услышали только те немцы, что едут в грузовиках. Потом, если немцы повернут обратно, выйдешь к опушке, дашь пару очередей и станешь наблюдать. Захватим аэродром — подадим тебе сигнал, ну а если не удастся — тогда возвращайся в схрон и отправь радиограмму в Центр. Там решат, что делать дальше… Все, время не терпит, уходи…
        Шум двигателей грузовиков приближался, становясь все громче. Герасимов побежал по дороге в глубь леса и вскоре исчез из вида. Убедившись, что радист скрылся, капитан махнул рукой, и бойцы тут же высыпали из кустов на дорогу. Как и в Коростелях, на них была немецкая форма, лишь старшина Журбин остался в советском маскхалате, но без оружия и со связанными за спиной руками.
        — Как веревки? Не давят?  — спросил его Черняк. На капитане была форма немецкого гауптмана, в которой он щеголял перед старостой Коростелей Гнатом Солоухом.
        — Нормально. Сниму мгновенно…  — иронически усмехнулся старшина.  — Главное, чтобы немцы поверили…
        — Будем надеяться…  — ответил Черняк, доставая пистолет. В задуманном плане его беспокоило одно явно слабое место — незнание бойцами немецкого языка. Из всей группы им владели только он и боец Долгополов, которому капитан приказал держаться рядом с собой. Остальным строго-настрого велено было молчать, по крайней мере до того момента, пока они не окажутся на территории аэродрома, где говорить уже будет незачем и где, по всей видимости, боя избежать все же не удастся.
        Судя по звуку, колонна немцев была уже совсем близко. Под ногами слегка задрожала земля, вибрируя под тяжестью машин с гитлеровцами.
        — Кажись, началось!..  — громко объявил капитан.  — Всем приготовиться… Готовы… Теперь быстрым шагом вперед!..
        Из-за поворота вынырнул первый грузовик, за ним второй, последней двигалась легковушка. Черняк, шедший навстречу колонне, на ходу поднял левую руку вверх, предлагая остановиться. За ним почти бежали одетые в немецкую форму бойцы, толкавшие автоматами Журбина, у которого за спиной были связаны руки…
        Грузовик резко затормозил, из кабины выпрыгнул лейтенант Ренгольд. Солдаты, сидевшие в кузове, ощетинились оружием в сторону леса. Перед выездом с аэродрома Ренгольд приказал снять с грузовиков брезент, чтобы при проезде сквозь лес солдаты могли быть готовыми к отражению возможного нападения.
        — Разворачивайте назад!  — закричал Черняк, подбежав к лейтенанту.  — Впереди русские!..
        Ренгольд удивленно таращился на неизвестного гауптмана, вынырнувшего из леса словно призрак.
        — Какие русские? Где?..
        Черняк, тяжело дыша, зло бросил:
        — Кто здесь главный, лейтенант? Вы?
        — Нет, майор Реммер, он в легковушке в конце колонны.
        — Быстрее за мной!.. Скорее, времени нет!..
        Черняк бросился вдоль грузовиков к «Опелю», лейтенант припустил следом за ним. Солдаты с удивлением наблюдали за происходящим. Когда подбежали к автомобилю, заднее стекло быстро опустилось, и недовольный голос Реммера прозвучал как удар кнута:
        — В чем дело, гауптман? Кто вы такой?
        Черняк наклонился ниже, рассмотрел на заднем сиденье обратившегося к нему офицера и заговорил:
        — Прошу извинить, господин майор, гауптман Коллер!.. Впереди засада!.. Нужно возвращаться обратно. Русские выбросили десант!..
        Словно бы в подтверждение его слов из леса раздался одиночный выстрел. Пуля, судя по звуку, ударила в росшее неподалеку дерево и срикошетила. Реммер вздрогнул и быстро спросил:
        — Объясните толком, в чем дело?
        — Ночью русские сбросили парашютистов. Мой взвод отправили на их поиски. Мы стали прочесывать лес и час назад наткнулись на русских. Завязался бой, моим ребятам удалось захватить в плен одного из диверсантов, остальные стали наседать на нас, и нам пришлось отступить.
        — Так почему вы здесь?
        — Мы успели допросить пленного русского, и он сказал, что десант сброшен для уничтожения аэродрома, расположение которого он показал на карте. Я принял решение двигаться в это место, чтобы предупредить о предстоящем нападении. Русские преследуют нас. Вы слышали выстрел, господин майор?
        Реммер предпочел не ответить и продолжил сыпать вопросами:
        — Сколько сброшено парашютистов? Что сказал пленный?
        — Самих диверсантов около двадцати человек. Но русский сказал, что в лесу к ним должны присоединиться партизаны, и тогда вместе они организуют нападение на аэродром…
        — Черт побери, этого никак нельзя допустить!..
        — Так там действительно есть аэродром, господин майор?  — сделав удивленное лицо, спросил Черняк.  — Я думал, что он просто хочет сохранить себе жизнь, поэтому…
        — Сколько у вас людей, Коллер?  — словно не слыша обращенный к нему вопрос, спросил Реммер, прервав капитана.
        — Пятнадцать человек, господин майор.
        Реммер посмотрел на лейтенанта Ренгольда, стоявшего возле автомобиля и поглядывающего в лес. Его лицо от охватившего волнения стало красным, руки слегка дрожали, а глаза бегали из стороны в сторону.
        — Возвращаемся обратно!.. Ренгольд, организуйте отход. Мы должны успеть вернуться на аэродром до того момента, как на него нападут русские. Вы же, Коллер, со своими солдатами будете прикрывать колонну сзади. До аэродрома недалеко, всего около двух километров!..
        — Господин майор, я прошу вас взять пленного к себе в автомобиль. Нас он будет только сдерживать.
        — Надеюсь, он не убежит?
        — Никак нет, господин майор. У него связаны руки. К тому же один из моих солдат будет присматривать за ним.
        — Хорошо, тащите его сюда…
        Черняк оторвался от окошка, выпрямился в полный рост и повернулся в сторону бойцов своей группы, топтавшихся на лесной дороге.
        — Эй, Бинбахер, тащи его сюда!  — махнув рукой, крикнул он Долгополову, понимавшему немецкий язык. Тот, играя свою роль, по-немецки ответил «слушаюсь», демонстративно схватил Журбина за маскхалат и толкнул старшину перед собой по направлению к «Опелю». Для убедительности несколько раз ударил его автоматом по спине. Когда дошли до автомобиля, Черняк открыл заднюю дверцу и коротко бросил:
        — Полезай вместе с ним, Бинбахер. Будешь охранять этого русского, он нам еще пригодится.
        Капитан посмотрел на Журбина и едва заметным движением качнул головой — это был сигнал старшине в автомобиле ничего не предпринимать. Долгополов пригнул Журбину голову и подтолкнул его — старшина залез в салон, следом на соседнее сиденье плюхнулся и сам Долгополов. Реммер примостился рядом с водителем на переднее сиденье.
        — Разворачивай, Фридрих!.. Быстрее, быстрее!.. Не хватало нам еще в плен к русским попасть!..
        Шофер легковушки ловко развернулся на лесной дороге, следом за ним, увидев и поняв его маневр, стали разворачивать свои машины и водители грузовиков.
        Лейтенант Ренгольд, запрыгнув на подножку одной из машин, показал рукой в сторону леса, куда вела дорога, и крикнул солдатам:
        — Там русские парашютисты!.. Пригните головы, если жизнь дорога!.. Мы возвращаемся обратно на аэродром!.. Всем быть готовыми к бою!..
        Солдаты прижались к бортам, пригнув головы ниже, на виду остались лишь два пулеметчика — по одному в каждом грузовике,  — готовые в любую секунду открыть огонь по мнимым русским диверсантам.
        Через минуту все три машины, развернувшись, поехали обратно по лесной дороге на скорости, которая только была возможна. Позади них, оглядываясь назад больше для вида, бежали бойцы Черняка. Капитан бежал последним, думая на ходу, как ему следует действовать на аэродроме, куда они сейчас направлялись под прикрытием немцев, которых удалось обмануть. У него не выходил из головы планшет, который он видел в руках одного из летчиков, с которым тот выходил из палатки. Становилось все более отчетливо понятно, что его необходимо заполучить. Именно поэтому Черняк жестом приказал Журбину до приезда на аэродром никаких действий не предпринимать.

        Герасимов, прятавшийся за толстым дубом и наблюдая издалека за всем происходящим на дороге, убедился, что немецкая колонна развернулась и поехала в обратном направлении. Немного погодя, когда звук двигателей затих где-то вдалеке, он неторопливо, озираясь по сторонам, двинулся к опушке леса. Пару минут назад, как и приказывал ему Черняк, он, выждав время, выстрелил в сторону немцев, при этом прицелившись в ствол дерева, росшего возле дороги. И хотя расстояние было далеким, но все же он услышал характерный звук трескающейся коры — значит, его выстрел попал в цель. И действительно, практически тут же немцы принялись разворачиваться, а потом двинули назад. Вместе с ними, как теперь стало ему понятно, ушли и разведчики, его боевые товарищи.
        Сейчас, осторожно шагая по лесной дороге, радист ощущал прилив душевных сил. Здесь, в глубоком вражеском тылу, с момента своей выброски, он чувствовал себя до последнего момента скованно, многого не понимал, старался лишь делать то, чему его учили в радиошколе, и не более того. Но теперь, убедившись, что замысел капитана Черняка начал претворяться в жизнь, воспрянул духом, осознав, что с немцами можно не только воевать, но и побеждать их. Это пьянило и радовало. Герасимов вспомнил Ваську Звонарева — лучшего своего друга, вспомнил, как в первые дни войны тот исчез из радиошколы, и только спустя неделю начальник школы сообщил им, что Звонарев был заброшен в тыл врага и погиб. Тогда же Герасимову и сообщили, что именно он заменит убитого друга. Он вспомнил, как на транспортнике, вместе с еще пятью бойцами, он под огнем зениток пролетел линию фронта, а потом их сбросили над кострами, горевшими на лесной поляне. Встретил их сам капитан Черняк, который был ему известен по радиограммам как Лесовик. И вот уже прошел месяц, как он в его группе…
        Радист без происшествий добрался до места, где заканчивался лес и дорога выходила на открытое пространство поляны, ведя к аэродрому. Где-то впереди, уже на подъезде к нему, поднимался столб пыли, и мельтешили черные точки — было понятно, что это солдаты. Герасимов прислушался: до него доносился едва слышный шум — колонна втягивалась на территорию аэродрома, а потом все стихло.
        Туман окончательно ушел, растворившись в воздухе, словно и не было его вовсе, однако, несмотря на это, понять, что происходит на аэродроме, было трудно. Выстрелов не было, бой там не шел, сигнальные ракеты не взлетали, как не взлетали в небо и стоявшие на поле самолеты. «Все ясно. Немцы пока не догадываются, кто пришел вместе с ними на аэродром!» — понял радист, взглянув на часы. Немного погодя, понимая, что тянуть дальше бессмысленно, Герасимов передернул затвор своего «шмайссера» и дал две короткие очереди в воздух, после чего отошел в глубь леса и спрятался в кустах орешника — свою задачу он выполнил, теперь наступила очередь действовать на аэродроме ребятам.

        «Поверили ли мне немцы? Возможно, этот Реммер не так прост, как кажется на первый взгляд, и догадался, что мы не те, за кого себя выдаем. Во всяком случае, обстановка сама по себе должна была зародить у него подозрения!.. Как же: раннее утро, неизвестная группа солдат, рассказ о русских парашютистах, сброшенных для захвата аэродрома. Уж не переиграл ли я?»
        Черняк всю дорогу до аэродрома ожидал от немцев какого-либо подвоха, но пока все шло так, как он и предполагал: сработал инстинкт самосохранения — уж лучше поверить в опасность и постараться ее избежать, чем рискнуть нарваться на бой, в котором не было никаких гарантий остаться в живых. Этот майор Реммер, видимо, героем не был и предпочел наиболее читаемый в этой ситуации вариант действий, приняв решение вернуться обратно под защиту охраны аэродрома. Что ж, уверился капитан, значит, его расчет оказался точным и он просчитал все правильно.
        Когда колонна въехала на аэродром и позади, со стороны леса, воздух прорезали две шепелявые автоматные очереди, Черняк понял, что настал решающий момент операции. Герасимов все сделал правильно, нигде не ошибся. Теперь все решали быстрота и стремительность. Сейчас важно было не дать немцам думать, нужно было заболтать, заговорить их, создать панику, парализующую волю и рассудок, заставить их ошибаться. Только в этом был залог успеха.
        Грузовики остановились, и Черняк рванул к легковушке, пытаясь первым заговорить с майором и подтолкнуть его к действиям, которые, по задумке капитана, должны были привести к уничтожению аэродрома, но только после того, как удастся выяснить его предназначение. К грузовикам уже бежали солдаты охраны и летчики, несомненно, удивившиеся возвращению совсем недавно уехавшей колонны.
        — Господин майор! Русские уже на опушке леса!..  — крикнул Черняк, подбежав к машине первым.  — Каков будет приказ?..
        Реммер, слышавший выстрелы, выскочил из «Опеля», достал из кобуры «вальтер», готовый в любую секунду открыть огонь, присел на колени возле задней дверцы автомобиля. «Пленный» старшина Журбин и Долгополов остались внутри салона. Шофер тоже не посмел покинуть машину без приказа своего шефа, хотя, несомненно, был готов сделать это в любой момент.
        — Мы будем обороняться, гауптман…
        — У меня другое предложение, господин майор!..
        — Какое?  — удивился Реммер, смотревший в сторону леса, из которого, как он думал, вот-вот должны были появиться диверсанты и партизаны.
        — Мы долго не продержимся!.. У русских численное превосходство. Рано или поздно они нас все равно додавят…
        — Не тяните, гауптман!..  — раздраженно бросил Реммер.  — Ситуация не способствует долгим рассуждениям, вы сами видите!..
        — Вижу, господин майор, потому и предлагаю вам отдать приказ об уничтожении всего ценного, что есть на аэродроме. Летчики тоже должны немедленно взлететь. Так мы спасем и самолеты, и пилотов. Только после этого, ничем и никем не обремененные, мы постараемся вырваться из кольца… Это наш долг, господин майор!.. Решать нужно немедля, пока еще есть время!..
        В это время лейтенант Ренгольд крикнул солдатам, находившимся в машинах, чтобы они заняли круговую оборону. Те один за другим посыпались из грузовиков на землю, на которой и остались лежать, распластавшись и приготовившись к отражению нападения. Начальник охраны аэродрома Штольц, поняв, что на аэродром готовится нападение, что-то прокричал часовому на вышке, и тот развернул пулемет в сторону леса. Пилоты спрятались под самолетами, а солдаты охраны, что оставались на аэродроме, спрятались за строениями, приготовившись к бою. Такая ситуация не входила в планы капитана, нужно было без промедления изменить ее в выгодную для себя сторону. Черняк бросил мимолетный взгляд в сторону своих бойцов: те продолжали исподволь незаметно рассредоточиваться по периметру аэродрома, занимая удобные позиции для внезапной атаки с тыла. Но долго так продолжаться не могло. Немцы, увидев, что на них никто не нападает, скоро опомнятся, и тогда вся затея с мнимым нападением русских парашютистов провалится. К тому же нужно было учитывать то обстоятельство, что радист аэродрома мог в любой момент запросить помощи из
Белостока, отправив туда соответствующую радиограмму. Этого нельзя было допустить. Никак нельзя.
        Придвинувшись к Реммеру поближе, Черняк выложил свой главный, как ему представлялось, аргумент:
        — Господин майор, у меня появилась идея. Весьма рискованная, конечно, но все же…
        — Говорите, Коллер, в нашей ситуации выбирать не приходится. Что вы там еще придумали?  — Реммер повернулся, с интересом ожидая ответа от этого невесть откуда свалившегося на его голову гауптмана.  — Надеюсь, это не авантюра?
        — Отнюдь, господин майор. Наоборот, думаю, это единственный для нас шанс.  — Черняк несколько раз кашлянул.
        — Вы что — нездоровы?  — спросил его Реммер.
        — Чепуха, господин майор,  — отмахнулся Черняк,  — просто ночью в лесу слишком холодно, вот и простыл, когда охотился за русскими парашютистами. Вокруг еще эти чертовы болота!.. Я вот думаю, что будет, когда наступит осень? Ну да ладно… Так вот, свое предложение я строю на том основании, что нам неизвестно, откуда нападут русские и какими силами, верно? Кроме того, как я уже говорил, долго держать оборону у нас, по всей видимости, не получится. Шанс для нас выжить есть лишь в одном случае: летчики, пока еще есть возможность, должны немедленно взлететь, обнаружить сверху русских, а потом начать их бомбить и обстреливать. Мы же в это время попытаемся выехать на грузовиках с территории аэродрома. Видимо, придется ехать на машинах по открытой местности насколько это возможно, а потом пробираться пешком через лес. Пока пилоты будут прикрывать наш отход, русские диверсанты не смогут организовать на нас нападение. Нужно только подальше уехать, и тогда русским нас уже не догнать. Когда мы будем в безопасности, летчики смогут спокойно улететь на новый аэродром.
        — Придумано неплохо, Коллер, совсем неплохо…  — сказал Реммер, уже несколько по-иному, теперь с уважением взглянув на капитана.  — Вы, я вижу, для обычного армейского офицера неплохо подготовлены.
        — Я служу в абвере, господин майор. Спецподразделение по борьбе с диверсантами.
        — Я так и понял. А форма?
        — Для маскировки. И чтобы не возникало лишних вопросов.
        — Меня имеете в виду?  — усмехнулся Реммер.
        — Всех…  — уклончиво ответил Черняк.  — В моей профессии, господин майор, успех приходит лишь к тем, кто не дает повода другим догадаться о своей причастности к контрразведке.
        Реммер не ответил, стал молчать. «Обдумывает, какое решение принять…  — понял Черняк, наблюдая за майором.  — Нет, нельзя допустить, чтобы он долго размышлял… Все тогда станет понятно!..»
        — Господин майор, нужно как можно скорее доложить о той ситуации, в которой мы оказались. У вас есть связь с Белостоком?
        — Конечно…  — ответил Реммер, по лицу которого Черняк догадался, что тот для себя уже определился, как действовать дальше.  — Рация в дежурке. Вы со мной, гауптман?
        Черняк для убедительности спросил:
        — Прежде чем доложить своему начальству, я должен знать, господин майор, какое решение вы приняли?
        — Вы предложили толковый план, Коллер, и я не вижу оснований его отвергнуть. Будем действовать именно так…
        — Тогда я осмелюсь, господин майор, просить вас отдать еще один приказ…
        — Слушаю…
        — Летчики, когда взлетят, не должны брать с собой ничего важного и ценного. Их могут сбить, и тогда, не дай бог, в руки русских могут попасть документы. Те же карты, личные билеты…
        — Да-да, вы правы, я сам об этом подумал… Что верно, то верно…
        Встав во весь рост, майор повернулся в сторону самолетов, под которыми прятались летчики. Те лежали возле шасси и озирались по сторонам.
        — Майнц, Науманн, бегом к себе в барак!..  — прокричал Реммер.  — Берите свои документы и ко мне!.. Я буду находиться в дежурке… И захватите с собой летные карты!..  — Затем коротко бросил: — Так что, Коллер?
        — Несомненно, я с вами, господин майор, только прихватим с собой этого пленного русского парашютиста.
        — Зачем он вам?
        — Возможно, удастся вытащить из него еще что-то важное. Под страхом смерти он скажет нам все, что действительно знает.
        — Вы его захватили, вам и решать его судьбу. Хотя на вашем месте, Коллер, честно говоря, я не стал бы с ним церемониться, а расстрелял бы на месте. Сейчас он для нас обуза.
        Реммер заметил, как летчики Науманн и Майнц, пригнувшись, побежали к себе в барак. Черняк в это время вытащил из автомобиля старшину Журбина, продолжавшего играть роль пленного русского диверсанта. Следом вылез и Долгополов.
        — Мы готовы, господин майор.
        — Видите вон то строение,  — Реммер указал на дежурку, где была радиостанция.  — Нам туда. Русский будет прикрывать нас собой. Возможно, у диверсантов есть снайпер, и я не хочу быть подстреленным, словно заяц или, что еще обиднее, как мишень в тире.
        — Вы правы, господин майор, так и поступим. Бинбахер, ты все понял?
        — Да, господин гауптман,  — ответил Долгополов, державший «пленного» за рукав маскхалата.  — Этот русский здоровяк, каких поискать! Нам повезло, что мы захватили его в плен. В рукопашном бою он натворил бы много бед, а так послужит нам живым щитом. Эй, поднимайся давай!  — Долгополов демонстративно дернул «пленного» за рукав.  — Встать… встать!..  — нарочито умышленно, с явным акцентом, по-русски проговорил он.
        Втроем — Реммер, Черняк и Долгополов, прикрытые «пленным», короткими перебежками добрались до дежурки. Дверь в нее была открыта, радист выглядывал наружу, держа в руках автомат, явно не понимая, что происходит.
        — Что случилось, господин майор?  — спросил он, увидев подбежавшего Реммера, а с ним еще трех человек, один из которых был одет в советский маскхалат.  — Вы вернулись!
        — На опушке леса русский десант! Готовьте рацию, Мюллер, сообщим об этом в Белосток, запросим помощь.
        В дежурке было тесновато. Черняк огляделся: типичный узел связи, ничего необычного. Стол, пара стульев да сама радиостанция. Негде развернуться.
        «Это хорошо,  — подумал Черняк.  — Чем меньше будет здесь народа, тем легче будет претворить задуманный план в жизнь».
        «Пленного» усадили на стул. Черняк слегка покачал головой — знак Журбину, что действовать пока еще рано.
        Долгополов стоял тут же, внимательно наблюдая за каждым жестом капитана.
        — Передавайте, Мюллер,  — холодно приказал майор. Радист положил свой автомат на край стола, подсел к рации, надел наушники, стал вертеть тумблеры.
        «Где же летчики? Если Реммер отправит сейчас радиограмму, то все сорвется! Нужно что-то делать!»
        — Господин майор, подождите…  — сказал Черняк.  — Перед тем как мы свяжемся с командованием, я хотел бы задать еще пару вопросов этому русскому.
        — Не вижу в этом необходимости, Коллер.
        — Это важно, господин майор,  — напористо произнес Черняк.  — Мы до сих пор не знаем, откуда у русских появилась информация об аэродроме. Вполне вероятно, что у них свой человек в каком-то из наших учреждений. Мы должны выявить предателя.
        — Думаете, этот пленный знает его имя?
        — По крайней мере, мы должны попытаться хотя бы нащупать ниточку, ведущую к этому агенту русских.
        На самом деле капитан попросту тянул время, не давая Реммеру начать радиосеанс. Летчики с документами должны были вот-вот появиться, и важно было до их прихода не дать майору ничего сделать.
        — Ладно, Коллер, спрашивайте. Вы что — знаете русский язык?
        — Я профессиональный разведчик, господин майор, и учил этот язык на протяжении семи лет. Конечно, как сказали бы мне мои учителя, он не отличается безупречной чистотой, но этого вполне хватит, чтобы вытянуть из этого русского нужные нам сведения.  — Черняк повернулся к «пленному» и с угрозой в голосе по-русски спросил: — Откуда вы узнали о существовании аэродрома? Кто сообщил вам о нем? Имя?
        «Пленный» молчал. Черняк ударил его ладонью по щеке.
        — Имя?  — повторил он, переходя практически на крик.  — Как имя этого человека? Как его зовут?.. Ты все скажешь мне, грязная русская свинья!.. Ну, я жду!..
        — Я не знаю…
        — А кто знает?
        — Не могу знать. Я лишь простой солдат.
        — Где командир вашей группы?  — напирал Черняк. Ему важно было создать в глазах Реммера ощущение действительности всего происходящего.
        — В лесу, с остальными…
        — Как мы сможем его узнать?
        — Только если я его вам покажу. На всех парашютистах одинаковая форма, без знаков различия.
        — А может быть, это ты командир диверсантов?
        — Нет!  — замотал головой «пленный».  — Нет, я простой солдат!
        В это время в дежурку ввалились два летчика.
        — Ну, наконец-то!  — воскликнул Реммер.  — Прошу, господа, выложить все имеющиеся у вас документы.  — Пилоты, выполняя приказ, положили свои планшеты на стол.
        — Майнц, где карта, которую я передал вам вчера?  — спросил майор, посмотрев на пилота «Мессершмитта».
        — В моем планшете вместе с остальными документами,  — ответил тот.
        — Хорошо…  — кивнув, продолжил Реммер.  — А теперь слушайте меня внимательно… Сейчас вы должны немедленно взлететь. Русские могут напасть на аэродром в любую секунду. Мы не знаем точное их количество, и это скверно. Ваша задача, Майнц, Науманн, такова: после взлета обнаружить сверху русских диверсантов и партизан, а затем атаковать их. Пока вы будете бомбить и обстреливать русских, мы на грузовиках попытаемся уйти подальше от этого места. Вы же, после того как мы оторвемся, должны вылететь в расположение командующего люфтваффе группы армий «Центр», то есть следуйте прежнему моему приказу. Вам все понятно?
        — Да, господин майор.  — Майнц и Науманн согласно закивали головами.
        — Выполняйте… Да… и позовите сюда Штольца.
        Летчики, козырнув, вышли из помещения. Реммер тем временем повернулся к капитану.
        — Так что вам ответил этот русский, Коллер?
        — Он ничего не знает, господин майор.
        — Этого и следовало ожидать, мы напрасно потеряли время.
        Скрипнула дверь, и в дежурку вошел начальник охраны аэродрома Штольц.
        — По вашему приказу явился, господин майор!  — с порога козырнул он.
        — Слушайте мой приказ, Штольц!  — обратился к нему Реммер.  — Как только наши «стервятники» поднимут в небо свои самолеты, мы на грузовиках должны покинуть аэродром.
        — Все?
        — Да, все. Если останется время — подожжем здесь то, что может гореть. Потом двинем по поляне на запад, попытаемся прорваться в Белосток через Гиляровку.
        — Но тогда придется какое-то время идти лесом!
        — Вы можете предложить какое-то другое решение?
        — Никак нет, господин майор, просто это опасно — в лесу мы можем нарваться на засаду.
        — Риск, безусловно, есть, но другого варианта я не вижу. Можно, конечно, остаться здесь и принять бой, но сможем ли мы продержаться до подхода помощи? Я в этом не уверен… Кстати, какие меры вы приняли для отражения нападения?
        — Солдаты заняли круговую оборону, господин майор,  — отрапортовал Штольц.
        — А что русские?
        — Пока никак себя не проявляют, молчат.
        — Тогда не теряйте время, гауптман.
        — Слушаюсь!  — Штольц ушел, сильно хлопнув за собой дверью.
        — Теперь, когда все необходимые распоряжения отданы,  — сказал майор, посмотрев на радиста пронзающим взглядом,  — считаю важным немедленно связаться с Белостоком. Вы установили связь, Мюллер?
        — Связь есть, господин майор.
        — Кто будет докладывать первым? Вы, Коллер, или…
        — Никакого радиосеанса не будет…  — резко прервал его капитан. Реммер, ничего не понимая, удивленно смотрел на Коллера, который нацелил на него пистолет. Майор инстинктивно потянулся к кобуре, но резкий окрик Коллера остановил его: — Не делайте глупостей, Реммер! Предупреждаю, что я никогда не жаловался на свою стрельбу. Первая пуля — ваша, вторая — вашему радисту.
        Мюллер, все еще не веря в происходящее, стал приподниматься со стула, но встать в полный рост не успел — к изумлению Реммера, «пленный» русский парашютист мгновенно вскочил на ноги, схватил со стола автомат радиста и наотмашь ударил им того по голове. Мюллер как подкошенный без сознания упал на пол. Тот, кого Коллер называл Бинбахером, тут же принялся рвать провода радиостанции.
        — Послушайте, Коллер, или как вас там…  — Реммер понял, что попал в ловушку, и теперь на ходу пытался придумать, как из нее вырваться. Важно было за что-то зацепиться, но вот за что?
        — Спокойно, майор, спокойно. Ваша жизнь нам не нужна. Мы лишь хотим, чтобы вы ответили на некоторые вопросы.
        — Кто это — мы?
        — А вы сами еще не догадались?
        — Русские.
        — Вот видите, вы уже сами знаете ответы на свои вопросы, так зачем их тогда задавать? Лучше ответьте на наши.
        — Что вы хотите узнать?
        — Что это за аэродром и каково его предназначение?
        — Это все?
        — Для нас достаточно. По крайней мере, на первое время.
        — А если я откажусь?
        — Тогда мы вас убьем, а о том, что нас интересует, нам расскажут летчики Майнц и Науманн. Так, кажется, вы их называли?
        Реммер несколько секунд смотрел в одну точку. Он был напряжен и сосредоточен. Прямо сейчас, вот в этот самый момент решалась его судьба. Майор прекрасно понимал, что этот русский прав и у него действительно нет выбора. Как он проклинал себя за то, что позволил себя одурачить! Прошло секунд десять-пятнадцать, прежде чем он решился:
        — Я понимаю, в моем положении глупо говорить о каких-то гарантиях, но все же… Вы сохраните мне жизнь, если я отвечу на ваши вопросы?
        — Рассказать обо всем — ваш единственный шанс,  — уклонился от прямого ответа Черняк.  — Откажетесь — тут же умрете, вы должны это понимать, Реммер. Тем более на то, чтобы торговаться, у нас нет времени. Сказать честно, майор, у вас попросту нет иного выхода, кроме как начать говорить.
        Реммер потупился.
        — Похоже, вы действительно загнали меня в тупик. И вас интересует аэродром?  — Майор теперь смотрел прямо в глаза капитану.  — Так вот, хочу сразу сказать вам, что такие аэродромы есть на всех фронтах. И их не десятки, а сотни. Немудрено, что вам о них ничего не известно. Дело в том, что они начали действовать всего-то дней десять назад. Созданы по секретному приказу руководства люфтваффе для обучения молодых летчиков навыкам боевых действий.
        — Уточните, что это означает конкретно?
        — Как известно, обучение пилотов занимает довольно-таки продолжительное время, и к тому же это дело затратное, а потому, чтобы избежать в условиях войны среди неопытных летчиков больших потерь, на самом верху было принято решение, что, перед тем как отправить их на фронт, им стоит на практике отточить стрельбу и бомбометание. В качестве целей выбираются дома мирных жителей в селах. Вначале работает пилот бомбардировщика, стараясь попасть в цель с первого раза, а потом за дело принимается пилот истребителя. Он стреляет, как правило, по людям, выбежавшим из своих домов. Вот этим как раз и занимались летчики Майнц и Науманн.
        — Почему было принято решение проводить тренировки именно на мирных жителях?  — спросил Черняк.
        — Расчет был на то, что в ответ по самолетам будет некому стрелять. В ваших деревнях практически нет мужчин, там остались лишь женщины, старики и дети.
        — Да, они все правильно рассчитали, сволочи!  — зло бросил Долгополов, до того лишь слушавший Реммера.  — Топором и вилами самолет не собьешь! Из зениток бы по ним, гадам!..
        Он весь побагровел от охватившего его гнева, еле сдерживая себя, чтобы не выстрелить майору в лицо, прикончив его на месте.
        — На каждое село, Николай, зенитку не поставишь…  — с сожалением сказал Журбин.
        Долгополов кивнул.
        — Все я понимаю, старшина, но чтобы вот так… Нет, все равно не могу принять такого. Ладно бы военные, а то…
        Черняк жестом остановил его.
        — Об этом — потом, после войны говорить будем,  — объяснил он, затем, повернувшись к Реммеру, спросил: — Почему вы сегодня пытались покинуть территорию аэродрома?
        — Как начальник я посчитал, что за неделю тренировок летчики вполне стали пригодны для ведения настоящих боевых действий. Потому с сегодняшнего дня я приказал им отбыть на своих самолетах на фронт, а сам аэродром перенести на другое место. Там уже будут проходить обучение новые молодые пилоты. Вот, пожалуй, и все…
        — Про какую карту вы спрашивали недавно у одного из летчиков?
        — На ней обозначены места базирования всех аналогичных аэродромов в нашей зоне ответственности. Пилот должен был передать ее своему командованию по прибытии на новое место службы.
        — Зачем?
        — Чтобы те могли заранее знать места, где боевые летчики могут столкнуться со «стервятниками», и принять соответствующие меры, чтобы подобного избежать.
        — Со «стервятниками»?!
        — Так мы называем молодых пилотов. Под таким же названием они проходят и в официальных документах.
        Черняк, не опуская пистолета и не спуская глаз с Реммера, медленно подошел к столу, раскрыл один из планшетов и вытащил из него несколько карт и личные документы. Открыл один из них — документ был на имя Генриха Майнца, летчика-истребителя. Затем поочередно развернул обе карты на столе, после чего жестом подозвал к себе Реммера:
        — Где карта с аэродромами «стервятников»?
        — Вот она, от вас по правую руку.
        Капитан мельком взглянул на бумагу, испещренную многочисленными знаками. На то, чтобы досконально изучить карту, времени не было. Он узнал все, что хотел. Теперь только оставалось передать полученную информацию в Центр. Но возникла новая проблема. Как это сделать? Как уйти с аэродрома живыми и желательно без потерь?
        Снаружи послышался голос начальника охраны аэродрома Штольца. С каждой секундой голос становился все громче. Черняк попросту не успел ничего предпринять. Штольц буквально влетел в дежурку, по инерции бросив с порога заранее заготовленную фразу «Господин майор, все готово, можно выезжать», но, увидев картину, царившую в помещении, мгновенно все понял, резко рванул назад и закричал: «Русские! Это русские!»
        В этот момент Реммер, воспользовавшись тем, что все внимание сосредоточилось на Штольце, попытался выхватить пистолет из кобуры, ему это практически удалось, но воспользоваться оружием он не успел — Черняк выстрелил первым, опередив его буквально на мгновение. Майор схватился левой рукой за грудь, наклонился вниз, захрипел, выронил пистолет и повалился на пол. Несколько раз дернулся, прохрипел что-то нечленораздельное, а потом затих.
        — Все, ребята, мы раскрыты, теперь таиться незачем!  — прокричал Черняк. За дверью затрещали выстрелы.  — Уходим, пока нас гранатами здесь не закидали!..
        Он быстро схватил со стола планшеты летчиков, ловко забросил их себе за плечо. Втроем, друг за другом, они выскочили наружу.
        Бой на аэродроме разгорался с каждой секундой.
        И здесь разведчикам, можно сказать, повезло. Крики Штольца о каких-то русских солдаты охраны аэродрома поначалу восприняли как сигнал к отражению атаки со стороны леса. Ведь именно оттуда должны были прийти партизаны и парашютисты. Немцы никак не думали, что русские уже здесь, на аэродроме, и что это именно те солдаты, которых они встретили в лесу и которые тащили с собой пленного советского диверсанта. Такое непонимание сыграло с гитлеровцами смертельную шутку. Два взвода солдат, следуя приказу Штольца, уже находились в грузовиках, поэтому, едва тот выбежал из дежурки с криками о русских, Колодин, поняв, что они раскрыты и видя, что немцы не обращают на него внимания, недолго думая бросил в кузова грузовиков по противотанковой гранате. Взрывная волна была такой силы, что Черняка, Долгополова и Журбина, выскочивших из дежурки, свалило с ног. Благо, что никого из них не зацепило. Зато одним махом было покончено сразу больше чем с тридцатью гитлеровцами, исковерканные тела которых валялись возле покореженных взрывами грузовиков.
        Черняк метнулся за угол строения, где можно было укрыться. Тут же по доскам возле его головы застрекотали пули. Журбин перебежками рванул к вышке. Часовой сверху поливал пространство аэродрома огнем из пулемета. Старшина подбежал к пустой бочке из-под горючего и, высунувшись, дал снизу очередь, метя в пулеметчика. Тот пригнулся, тем самым на несколько секунд дав Журбину время беспрепятственно бросить гранату под одну из опор вышки. Ухнул взрыв, и та стала заваливаться набок; часовой с испугу прыгнул вниз и принялся истошно орать, катаясь по земле,  — стало понятно, что при падении он сломал ногу. Теперь он был уже неопасен.
        Повсюду трещали автоматные очереди. Оставшиеся в живых немцы еще огрызались огнем, спрятавшись в своих бараках, не давая разведчикам подойти на расстояние броска гранаты. Руководимые опытным командиром — гауптманом Штольцем,  — гитлеровцы оборонялись со знанием дела. Становилось очевидно, что просто так они не сдадутся.
        Разведчики развернулись полукругом и теперь поливали бараки очередями, кроша деревянные доски, в которых уже стали видны дыры от многочисленных попаданий.
        — Командир, дежурку поджигай! Дым повалит!  — крикнул Журбин капитану. Тот понял. Помещение радиостанции находилось недалеко от бараков, в которых засели немцы. Если поджечь строение, то под прикрытием дыма можно будет попытаться подобраться к фашистам поближе и закидать их гранатами.
        Черняк юркнул обратно в дежурку, пошарил глазами, пытаясь найти то, что можно будет зажечь, увидел в углу кровать, на которой лежало одеяло. Не медля ни секунды, сгреб со стола какие-то бумаги, бросил их на кровать. Подсев ближе, поджег. Огонь с бумаги перекинулся на ткань, разгораясь все сильнее. Внутри все заполонило едким дымом, в горле сильно запершило, и потоком пошел кашель. Капитан, прикрыв рот рукой, рванул обратно. Выбежав наружу, остановился. Понял, что они допустили ошибку, и он, как командир группы, был виновен в этом в первую очередь.
        Два летчика-«стервятника» — Майнц и Науманн — бежали к своим самолетам, до которых было уже недалеко. Увлекшись солдатами охраны, которые стеклись в бараки и теперь держали там оборону, разведчики совершенно упустили из вида пилотов, словно бы позабыв об их существовании, и те этим воспользовались. Теперь они хотели улететь с места боя на своих самолетах, а перед этим, что было более чем вероятно, уничтожить всю группу разведчиков, которые сверху будут видны для них как на ладони. И кто знает, как там может все еще повернуться?
        Черняк в отчаянии ругнулся, поняв, что из своего пистолета «стервятников» ему было не достать — слишком далеко. Напрягшись, закричал:
        — Сержант, уходят! К самолетам уходят!
        Из разведчиков ближе всех к тому месту, где они стояли, находился Колодин. Обернувшись на крик капитана, он сразу же заметил бегущих по полю немецких летчиков, перевернулся на спину и дал по ним очередью из автомата. Пилоты бежали далековато друг от друга, а потому пули сержанта свалили лишь одного. Летчик рухнул на землю и больше не дернулся. Второй, видя, что подобная участь может грозить и ему, побежал из стороны в сторону, петляя, словно заяц.
        Капитану с его места было плохо видно, но по внешнему облику и телосложению он догадался, что в живых из летчиков остался тот, кого Реммер назвал Майнцем — пилот «Мессершмитта». Значит, Колодин подстрелил Науманна — пилота «Юнкерса».
        В это время пламя полностью охватило дежурку, и под прикрытием огня и дыма разведчики поползли вперед, сжимая кольцо вокруг бараков с немцами. Их уничтожение было теперь лишь вопросом времени. Однако капитана тревожила другая мысль: что делать с Майнцем? Хорошо, если он улетит на самолете с поля боя, а если он все-таки решится атаковать их сверху, ведь недаром же он тренировался целую неделю на мирных жителях?
        Поначалу Черняк не понял, почему Майнц резко свернул в сторону и бежал теперь не к своему «Мессершмитту», а к «Юнкерсу». Но увидев, что кабина истребителя закрыта, а у бомбардировщика она распахнута, понял: Майнц опасался, что в момент, когда он станет открывать кабину, он уже не будет находиться в движении, тогда, соответственно, будет представлять собой отличную мишень, и его запросто могут подстрелить. Им двигало в тот момент единственное желание — выжить, выжить любой ценой.
        Когда Майнц с разбегу вскочил на крыло, а с него ловко нырнул в кабину, захлопнув сверху за собой стеклянную крышку, Черняк увидел Сиротина. Тот, не опасаясь, что по нему могут открыть огонь засевшие в бараках немцы, открыто бежал по полю к теперь уже одиноко стоявшему «Мессершмитту». Майнц к тому времени уже успел вырулить «Юнкерс» и теперь разгонял его по полю, намереваясь поднять в небо. Когда это удалось, повернул машину и взял курс на запад, в глубь территории, контролируемой немцами.
        Сиротин тоже, видимо, не зря обучался в летном училище. Нырнул в кабину «Мессершмитта» и завел двигатель так, словно это был его собственный самолет. Взлетев, на большой скорости устремился в погоню за «Юнкерсом».
        Теперь, когда стало понятно, что Майнц, преследуемый Сиротиным, не рискнет атаковать их сверху, разведчики с удвоенной энергией усилили натиск на гитлеровцев. Тактика была простой: пока одни вели по баракам непрерывный ураганный огонь, не давая немцам высунуться, другие подползали ближе и синхронно бросали гранаты кто на крышу, кто под двери. От взрыва крыша обваливалась, барак загорался, после чего, повинуясь инстинкту самосохранения, немцы бросались через подорванные гранатой двери в открытый проем наружу, где попадали под уничтожающий огонь разведчиков. Так уже было разгромлено два барака, оставался последний, третий.
        Тем временем в небе шел свой бой. Сиротин уже видел впереди себя вибрирующий хвост «Юнкерса». Когда он попытался пристроиться к нему сзади и скосить очередями, пилот бомбардировщика резко ушел вправо, по-видимому, разгадав маневр истребителя. Сиротин потянул ручку штурвала на себя, направив «Мессершмитт» вверх. Теперь он решил действовать иначе: расстрелять «Юнкерс», находясь сверху него. Его задачу могли облегчить облака, под прикрытием которых можно было подобраться к бомбардировщику вплотную, но их не было — небо, как назло, было чистым.
        — Не уйдешь, гад! Не сможешь! Не дам!  — вовсю орал Сиротин, пытаясь занять более выгодную позицию для стрельбы.  — Это тебе не деревни! Это тебе не женщины и не дети! Сейчас, сейчас!
        В какой-то момент Сиротин увидел, как от «Юнкерса» отделились черные точки и друг за другом полетели вниз.
        «Бомбы сбрасывает, сволочь! Хочет скорость и маневренность себе увеличить!  — догадался Сиротин.  — Поздно, гад, поздно!»
        Наконец-то он поймал в прицел фюзеляж «Юнкерса» и нажал на гашетку. Пули прошили корпус и повредили хвост. «Юнкерс» задергался, теряя управление. Пилот уже не мог контролировать свою обреченную машину, и бомбардировщик летел теперь ровно, представляя собой отличную мишень.
        — Ну вот и все, долетался, сволочь!..
        Зловеще улыбнувшись, Сиротин длинной очередью полосонул по хвосту, тот разлетелся на мелкие кусочки, и самолет стал кувыркаться в воздухе, пока с усиливающимся вращением камнем не полетел вниз. Сверху Сиротин видел, как «Юнкерс» рухнул на землю, оставив после себя столб огня — горючего в его баках было еще предостаточно.
        Покружив над местом падения бомбардировщика, Сиротин развернул самолет обратно на аэродром. Когда долетел, увидел, что бой окончен, на поляне догорали последние строения, а вокруг них суетились разведчики. Значит, можно спокойно приземляться. Сиротин зашел на вираж, потом начал снижаться.
        К остановившемуся «Юнкерсу» первым подбежал Черняк. Сиротин вылез из кабины, провел ладонью по лицу, тряхнул головой.
        — Конец «Юнкерсу», товарищ капитан. Сбил я его, в землю он врезался.
        — А пилот?
        — Погиб.
        — Сколько у «мессера» горючего?
        — Перед тем как мне взлететь, самолет был полностью заправлен. Израсходовал я немного. А что?
        — До линии фронта дотянешь?
        Летчик удивленно посмотрел на капитана.
        — Должен. Горючего хватит… Только я не понимаю, товарищ капитан…
        — Это мой приказ, Сиротин. Нужно переправить в Центр важнейшие документы. Вот эти…  — Черняк протянул летчику планшет.  — Там карта с указанием точных мест всех аэродромов, аналогичных этому. Я допросил майора Реммера, и тот сказал, что таких аэродромов по всем фронтам сотни и готовят на них молодых пилотов люфтваффе. Перед тем как отправиться на фронт, они тренируются на мирных жителях у себя в тылу, на наших людях, Сиротин. Бомбят их дома и расстреливают с воздуха. Понимаешь теперь, как важно передать координаты таких аэродромов нашему командованию? Эти аэродромы должны быть уничтожены. На той карте, что я тебе передал, только небольшая их часть, но все же… Так что времени нет, Сиротин. Заводи мотор и лети. Я передам по рации, чтобы наши в твой самолет не стреляли… Давай…
        Черняк пожал Сиротину руку, и тот запрыгнул обратно в кабину. Уже оттуда помахал капитану рукой, развернул самолет и пошел на взлет.
        Дождавшись, когда «Мессершмитт» скроется в небе черной точкой, Черняк зашагал обратно. Время, как всегда, поджимало: нужно было еще многое сделать. И перво-наперво сообщить по рации в Центр координаты аэродромов «стервятников», которые капитан записал в свой блокнот, перед тем как отдать Сиротину карту майора Реммера. К тому же он решил, что будет просить командование поставить Сиротина летчиком на самолет, регулярно снабжающий его группу всем необходимым. В деле он проверен, да и не место ему в лесу диверсантом быть, каждый должен заниматься своим делом. А пилот, как стало теперь понятно, он первоклассный. Долетел бы вот только…
        На аэродроме к капитану подбежал Журбин.
        — Все немцы убиты, командир. У нас двое погибших. Сам аэродром полностью уничтожен.
        Черняк хлопнул его по плечу.
        — Собирай бойцов, старшина. Пора уходить. Нужно срочно передать радиограмму в Центр по «каналу два». Да и радист наш, Герасимов, без нас, наверное, уже заскучал…
        notes

        Примечания

        1

        См. повесть «В награду — расстрел» (прим. автора).

        2

        «Ночь длинных ножей» — операция, проведенная 30 июня 1934 года, в ходе которой отряды СС (охранные отряды) по приказу Гитлера учинили расправу над отрядами СА (штурмовые отряды), во главе которых находился Эрнст Рем. Причиной расправы послужило подозрение Гитлера в том, что Рем готовит переворот, целью которого является отстранение Гитлера и его окружения от власти.

 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к