Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.


Библиотека / История / Марков Александр: " Первая Сказка " - читать онлайн

Сохранить .
Первая сказка Елена Маркова
        Александр Владимирович Марков

        В семье родился необычный, отличающийся от всех мальчик. Его не любили, от него хотели избавиться, чуя в нем угрозу. Он сумел сломать привычный уклад жизни и на несколько шагов продвинуть антропосоциогенез.
        Повесть из жизни древнейших предков человека разумного — синантропов.

        Елена и Александр Марковы
        Первая сказка

        Часть 1

        Глава 1. Пещера духов

        Шаг вниз… вперед… еще шаг — и тьма окружила его. Обняла, сдавила душными пальцами горло. Как стучит кровь в висках! Ноги, руки — словно уже не его, онемели, не слушаются, рвутся бежать назад. Ему никогда еще не было так страшно.
        Медленно, медленно Отец вытянул ногу, ощупывая камень впереди — не шелохнулся бы… Через минуту он уже стоял на этом скользком камне, согнувшись и опираясь правой рукой и ногой о стену пещеры. Он напряженно вглядывался во влажную тьму впереди. Серенький свет, идущий из узкого входа за спиной, был так слаб, что Отец едва мог разглядеть собственные руки. Если он сделает еще шаг, глаза ему будут уже не в помощь. Но он знал здесь каждый камень и выступ стены — и он, и его предки пробирались в эту пещеру много раз, ибо здесь они находили свою жизнь. Так было всегда. Он знал, что и сейчас пришел не зря — его ноздри раздувались, чуя густой запах пищи, а в животе мучительно и жадно ворочался голод. Она лежала здесь уже четыре дня, эта лошадь, и мясо было почти готово. Но до него еще шаг, шаг… много шагов, и еще больше обратно, когда он помчится по камням с едой на спине — к выходу, вниз к реке, берегом к дому, а там… Он проглотил слюну и почти перестал дышать, вслушиваясь так, что уши чуть шевельнулись у него на затылке.
        Здесь и раньше-то было страшно. Весь воздух был пронизан смертью; духи мертвых вечно плясали под потолком, кружились, сплетясь бесплотными пальцами, хвостами и шеями, облепляли стены и стекали по скользким уступам пола, так что руки холодели и волосы дыбом вставали у всякого, кто входил сюда. А если затаить дыхание и стоять без движения долго-долго — можно было не только кожей почувствовать их присутствие, но и услышать, как они скулят и стонут в темных щелях. Слишком много смерти видела эта пещера, были тут и духи людей, а Дарующий Жизнь никогда не выбрасывал из пещеры кости. Поэтому здесь было страшно всегда. Но так, как сегодня, никогда не было, такого Отец не помнил. Никто еще не осмеливался войти в пещеру, пока хозяин дома.
        Да, он был там, во мраке, в самой глубине, и Отец, скрючившийся на скользком камне, слышал свистящее дыхание Дарующего Жизнь, чувствовал его запах, слышал удары его сердца. Отец обернулся. Серое пятно входа, затененного густым кустарником, казалось во тьме ярким как солнце, и на фоне этого слепящего пятна промелькнули одна за другой три неслышные тени — нырнули сюда, вниз, в пещеру. Отец оскалился. Он был рад, что сыновья не оставили его один на один со зверем. Страх перед Отцом и голод все-таки были сильнее того, что ждало их в глубине пещеры. Пока сильнее.
        Отец стоял неподвижно, поджидая братьев. Глаза его перестали вглядываться в кромешную темень — все равно ничего не увидишь, и обратились внутрь — Отец начал думать.
        Он видел свои мысли. Они мелькали у него перед глазами, эти мысли-картины, сны наяву.

        Вот он стоит в пасти огромного как гора каменного зверя. Он должен пробраться вниз, к самому сердцу, которое охраняют духи мертвых. Они поднимаются навстречу Отцу из глубины. Он оборачивается — кривые зубы вот-вот сомкнутся за его спиной. Он бросается вон из ужасной пасти. Вся Семья — трое братьев и четверо матерей — встречают его у реки. Он подходит к ним, протягивая ветку с тремя листьями. Старшая мать со злостью отрывает средний лист. Подбегают братья и срывают два оставшихся. Ветка сломана, и он один. Семья ушла.

        Отец не мог отступиться, хотя слышал, как неровно дышит Дарующий Жизнь, как часто бьется его сердце. Сон его не крепок, он проснется, едва лишь Отец дотронется до его добычи. Но вернуться с пустыми руками означало для Отца смерть — такую же верную, как в когтях Дарующего. Женщины отвернутся от него, и тогда сыновья припомнят ему все. Отец был стар; он уже начал слабеть и терять чутье, и поэтому не имел права ни на ошибку, ни на трусость. И когда он почувствовал легкое прикосновение руки к своей спине — это один из братьев дал ему знать: мы здесь — он схватил эту руку, потянул немного на себя (идите за мной!) и бесшумно спрыгнул во тьму.

* * *

        Отец был храбр. Но и он ни за что не отважился бы на такой безумный поступок, если бы не голод. Как радовались все, когда четыре дня назад Дарующий Жизнь поволок к себе в логово убитую лошадь! Они умели терпеливо ждать — на то они и люди. Но время шло, а Дарующий не выходил из пещеры. Давно уже пора было ему, громадному черному медведю, спуститься к водопою, и тогда бы уж точно он, вернувшись, не нашел бы своих объедков. Но, должно быть, небесная вода, которой так много пролилось за эти дни, нашла дорогу в пещеру Ужаса, и зверь пил из какой-нибудь лужи там у себя и не торопился наружу. Отъедался, отсыпался возле добычи. Пока все не сожрет, не выйдет.
        Жуков и кузнечиков, похоже, смыло дождями. Червей, и тех накопать больше двух горстей за день не удавалось. Отец смотрел на матерей, как они сидят на пятках и вяло жуют сухие зерна осенних трав и жесткие корни; и он видел в их глазах не только голод. Они глядели на него с ожиданием, а потом и с возрастающей злобой. Он должен был кормить их! И в глазах братьев начал появляться злорадный блеск. Они знали: стоит Отцу оказаться бессильным хоть в чем-то, и один из них дождется своего часа.
        Младшей матери скоро подходил срок — она уже еле ходила со своим огромным брюхом. Как-то раз Отец поймал ящерицу и принес ей, а она даже не взглянула на него, проглотила подарок и отвернулась. Может быть, этот случай и оказал решающее влияние на Отца и толкнул его на отчаянный шаг. Он был стар. Его Семья голодала. Даже его знаки внимания, которые матери всегда умели ценить, стали им не нужны. У него не было выбора. Перед ним лежал лишь один путь — в темную пасть пещеры.

* * *

        И пещера проглотила его.
        Он пробирался вдоль стены. Можно было в считанные секунды оказаться около добычи, и назад, к выходу, где его так ждала Семья, но он боялся потревожить Дарующего Жизнь. Много времени прошло, прежде чем он добрался до знакомого выступа, присел на корточки и нащупал рукой то, зачем пришел сюда. Это была лошадиная нога с остатками мяса. Мало еды для Дарующего, целый пир для людей. Отец схватил кость обеими руками и резко выпрямился. Пища была слишком близко, и на мгновение он забыл об опасности. Запах подгнившего мяса, предвкушение близкого насыщения и радости матерей почти вытеснили страх, когда вдруг он услышал движение в той стороне, где лежал зверь. Отец вздрогнул и прижался спиной к стене пещеры. Он не мог сделать ни шагу, пришитый ужасом к холодному камню. Медведь медленно приближался, шумно вздыхая. Вот зверь подошел к Отцу вплотную и прикоснулся к нему носом. «А-а-а!» — дикий пронзительный вой вырвался из глотки Отца. Он понял: ему уже не спастись, и инстинкт безошибочно подсказал ему то последнее, что он мог сделать для своего рода: закричать, предупредить сыновей.
        Зверь поднял огромную лапу. Удар — и Отец с проломленным черепом беззвучно упал под ноги Дарующему Жизнь. Кровь брызнула на черный мех. Медведь наклонился к раздавленной голове человека и обнюхал свою новую добычу. И зверю уже не было никакого дела до второго гостя, который мелькнул перед ним тенью, схватил остатки лошади и мгновенно исчез.

* * *

        Братья не спешили обогнать Отца, но и не слишком отставали.
        Они крались гуськом в темноте: старший впереди, младшие сзади — оба они время от времени вытягивали вперед руки, чтобы дотронуться до мохнатой спины брата и убедиться, что не остались одни в этом жутком месте.
        Старший — крупный, необычайно сильный мужчина с низким волосатым лбом и короткими крепкими ногами — почувствовал странное возбуждение, еще когда Отец, только что пролезший сквозь кустарник, готовился спрыгнуть в пещеру Дарующего. Это был не страх, хотя и страха было достаточно. Чувство напоминало предвкушение целой горы мяса и становилось все острее. Когда после нескольких шагов вглубь пещеры старший оказался в полной темноте и зрение перестало мешать работе мозга, это странное ощущение внезапно перелилось в яркую, предельно понятную картину-мысль.

        Дарующий Жизнь ковырнул лапой камень в стене пещеры, тот с грохотом упал и раздавил Отца. И тут же Отец вылез из под камня, но это уже не Отец, а он, старший брат.

        Старший оскалился, волосы у него на шее встали дыбом. Да!
        Стоит ему шевельнуть камень… Дарующий спит неспокойно — проснется сразу, и бросится на того, кто впереди — на Отца! И тогда настанет час старшего — он будет Отцом, и все матери достанутся ему.
        Все произошло быстро, как во сне. Отец, должно быть, уже стоял у добычи. Старший скребнул ногтями по влажной стене, посыпались камешки… Сопение зверя, тяжелые шаги, страшный крик Отца, глухой удар… Младшие бросились наутек, и старший готов был бежать за ними, но в последний момент метнулся вперед и, нащупав липкую шершавую кость, с добычей помчался к выходу.
        Через мгновение он уже продирался сквозь колючий кустарник, жмурясь от ослепительного солнечного света. Потом он бежал вдоль берега, не в силах сдержать торжествующий рев, и размахивал лошадиной ногой, как будто отгонял шакала от медвежьих объедков.
        Он уже видел впереди, на вершине обрывистого склона, нависшего над рекой, головы притаившихся матерей — они, конечно, заметили, что старший возвращается с добычей, и слюнки у них так и капали… Но кроме голода, в их глазах был еще и страх. Старший перестал орать и чуть замедлил бег. Ему было неприятно это выражение на лицах женщин. Он подумал:
        — Вот из пещеры Дарующего Жизнь выскочил мертвый Отец, догнал его тремя огромными прыжками, схватил за руку и тащит, тащит обратно в пещеру… А вырваться невозможно, не хватает сил…
        О, горе! Конечно, теперь дух мертвого Отца — самый сильный дух, какой только может быть в мире,  — будет тянуть старшего и всю Семью туда, где его, Отца только что предательски оставили.
        Старший похолодел, челюсть его отвисла как у мертвеца. Но ему все же пришлось взять себя в руки — матери смотрели на него сверху, и два младших брата, два лютых врага, были еще живы.
        Желтая глина высохла после дождя, и ноги не скользили. Тропа постепенно поднималась по уступам крутого склона. Там наверху находилась терраса с пещерами, в самой большой из которых обитала Семья. Жилище людей было трудно найти — пещеры окружал густой кустарник, росший и на склонах речного откоса, и вдоль тропы до самого логова Дарующего Жизнь.
        Старший бежал, не глядя под ноги — он прекрасно помнил каждый куст и камень вокруг. Впереди мелькали спины бегущих младших братьев, они мчались все быстрее, подгоняемые ужасом перед зверем и пещерой духов. Внезапно один из них упал и, глухо вскрикнув, покатился вниз. Его товарищ успел заметить маленькую песчаную змейку, стремительно скользнувшую под камень; его лицо исказилось от ужаса…

        Отец гонится за братьями. Они мчатся изо всех сил, но Отец все ближе, ближе, вот он догоняет бегущего позади младшего брата и проглатывает его… Погоня продолжается.

        Младший лежал на спине у самой воды и стонал; его товарищ спустился следом и присел на корточки рядом с ним. Старший догнал братьев и с победным криком бросился наверх к пещере. Теперь никто не помешает ему получить первый кусок!
        Младший пытался спасти умирающего брата, зубами и ногтями выдирая клочья мяса из того места на его ноге, где виднелись оставленные змеей смертельные отметины, две крохотные круглые ранки. Но несчастному уже ничто не могло помочь. Мышцы его на мгновение напряглись, лицо посинело, глаза закатились, он дернулся и замер. Брат вздрогнул при виде розовых выпученных белков его глаз и в ужасе отшатнулся от мертвого. Размазывая по лицу кровь, он бросился к пещере. Кто-то из них — он или старший — сейчас должен был стать Отцом.
        Войдя в пещеру, старший бросил добычу и зарычал, ухмыляясь. Матери смотрели на него с покорностью. Они понимали, что Отец не вернется, и терпеливо ожидали, пока их новый хозяин начнет делить мясо. Возможно, среди этих женщин была и родная мать старшего, впрочем, за давностью лет никто из них таких подробностей не помнил. Дети — их было не меньше десятка, от малышей, едва начавших ходить, до семи-восьмилетних подростков — молчаливо жались к спинам матерей, и только самые маленькие тихонько скулили от голода.
        Но взгляд старшего был прикован к одному-единственному человеку в пещере. Это был новый член Семьи. Его вид был чем-то настолько неприятен старшему, что тот на мгновение даже забыл о добыче и своем долгожданном первом куске. Он подошел к матери, бережно прижимавшей к себе крохотный попискивающий комочек. Она разрешилась от бремени совсем недавно, но уже, видимо, совершенно забыла все пережитые неприятности. Она успела перегрызть пуповину и теперь осторожно вылизывала ребенка. Малыш не случайно привлек внимание старшего. Он был необыкновенно велик для новорожденного, с непропорционально большой головой и, что самое удивительное, глаза у него были не темно-карие, как у всех людей, а серые, с чуть заметной голубизной. Не заморыш и не урод, которого следовало бы сразу же бросить Дарующему Жизнь, но, несомненно, очень странный и нескладный ребенок.
        Едва старший взглянул на новорожденного, страх охватил его с новой силой…

        Из пещеры Дарующего вырываются потоки воды, и из пены выныривает раздавленная голова Отца. Отец открывает глаза — глаза серого цвета!

        Может, кто и сомневался в этом, но только не старший. Необычный ребенок, родившийся в день смерти Отца, конечно же, принял в себя дух погибшего. Теперь, пока жив этот мальчишка, старшему не будет покоя.
        Глядя на старшего, нельзя было не заметить на его лице выражения сильнейшего неудовольствия и беспокойства. Но никто из матерей не знал, чем так рассержен брат, а младшая мать только крепче прижала к себе новорожденного.
        Вернувшись к добыче, старший присел и взял кость левой рукой. Правой он подобрал с земли грубо обработанный кусок кремня с заостренным краем, ухватил его короткими неловкими пальцами за круглый конец и принялся отдирать от кости самый аппетитный кусок бурого мяса. Семья, затаив дыхание, следила за его движениями: первым начиная трапезу, старший утверждал свое право стать Отцом. И в этот роковой миг в пещеру, задыхаясь, вбежал младший. Он знал: если брат станет Отцом, то его самого ждет смерть, изгнание, или, в лучшем случае, он будет так искалечен, что до конца жизни не взглянет на женщину. Впрочем, злобный нрав брата не позволял надеяться на такую милость. На мгновение он замер за спиной старшего, приоткрыв окровавленные губы, потом метнулся вперед и молниеносным движением вырвал добычу из рук соперника. Тот вскочил и бросился на брата. С рычанием и визгом они покатились по каменному полу. Каждый пытался достать зубами до горла противника; они изодрали друг другу ногтями спины и изгрызли плечи так, что кровь струями хлестала из ран. Дети вопили от страха, прижимаясь к матерям; женщины, словно
окаменев, смотрели на дерущихся и не смели пошевелиться.
        Младший, оказавшись наверху, сумел несколько раз с силой ударить брата головой о камень. У того помутилось в глазах, и он готов был прекратить борьбу и поплыть по длинной темной реке в неведомый мир, как вдруг его рука наткнулась на острый край оброненного им каменного рубила. Собрав последние силы, он обрушил смертоносное орудие на голову младшего брата. Кость хрустнула, острие глубоко вошло в затылок, и тут же глаза старшего залило горячей кровью, хлынувшей из носа и рта побежденного врага.
        Уже теряя сознание, Отец вздрогнул и сжался в комок, когда в наступившей тишине протяжно и жутко завыл сероглазый ребенок.

        Глава 2. Мальчик

        Отец не любил Сероглазого. В первый год еще можно было надеяться, что сын умрет, как это часто случалось с другими детьми в Семье. Но Сероглазый рос здоровым мальчиком и даже выделялся среди братьев и сестер ростом и крепким сложением.
        Зима сменилась летом, и снова наступила зима — вторая зима Сероглазого. Такой холодной погоды Отец не помнил. Земля застыла и покрылась снегом, насекомые попрятались в ледяных трещинах древесной коры, мелкие зверушки куда-то исчезли. Единственной пищей, доступной в это время людям, были остатки медвежьих пиршеств. Зверь действительно стал Дарующим Жизнь, хотя даже и то мясо, которое доставалось людям, было малопригодно для еды — из-за холода оно не становилось мягким и вызывало резкую боль в животе.
        Люди умирали от голода и холода. В середине зимы в Семье оставалось, кроме Отца и двух братьев, всего три матери и шестеро детей. Но Сероглазый выжил, несмотря на то, что Отец страстно желал его смерти…

        Сероглазый лежит на снегу, кричит, кричит. Его голос все тише. Мальчик становится ледяным, как вода в реке. Отец размахивается и разбивает его рубилом на мелкие кусочки.

        В это тяжелое время часто случалось, что мужчины по нескольку дней не появлялись в пещере, ждали, пока зверь вернется с охоты. Но эта зима истощила не только людей, но и медведя. День ото дня все скуднее становилась его добыча. Стада лошадей и буйволов с наступлением холодов ушли неведомо куда.
        Вот уже много дней подряд медведь не вылезал из своего логова и не охотился, отняв у людей последнюю надежду получить себе пропитание.
        В тот день было особенно холодно. Отец и братья снова вернулись от пещеры Дарующего с пустыми руками. Матери хмуро и обреченно смотрели на мужчин; ни одна из них не сдвинулась с места. Отец был мрачен, он неподвижно сидел на подстилке из сухой травы и думал, вспоминал, что делали, когда Дарующий жизнь уже не мог кормить себя и людей…

        Одна из матерей стоит около пещеры. Огромная черная арка входа. Женщина поднимает на руках маленького зверька и изо всех сил бросает его туда, вниз, в темный провал.

        Люди не могли допустить, чтобы погиб их кормилец.
        Отец собрал всех оставшихся детей и, посмотрев на каждого жестким взглядом, выбрал одного — Сероглазого. Он крепко взял его за руку и повел вон из пещеры. Матери безучастно смотрели вслед уходящим.
        Отец и сын спускались по тропе, ведущей к пещере медведя.
        Мальчик с любопытством оглядывался по сторонам. Конечно, он видел снег раньше, но около дома снег, перемешанный с камешками и землей, выглядел совсем не так, как у реки рядом с логовом Дарующего. Здесь он был белый-белый и пушистый, ноги приятно тонули в сугробах, хотя и немного мерзли.
        Они подошли к самому входу. Отец подтолкнул Сероглазого — иди — но мальчик, почуяв неладное, не двинулся. Тогда Отец поднял сына и со злостью бросил его вниз, в черную глотку пещеры, а сам побежал прочь. На душе у него было радостно: никто не будет считать его убийцей, он просто сделал то, что должен был сделать, и если при этом он осуществил свое тайное желание, так тем лучше..
        Мальчик сильно ушибся, когда упал на каменный пол, но тем не менее проворно поднялся на четвереньки и огляделся. В пещере было пусто, если не считать чего-то невидимого и враждебного, что явственно ощущалось в воздухе. Сероглазый облазил всю пещеру, пытаясь отыскать что-нибудь съестное, но ничего не нашел, кроме нескольких старых, начисто обглоданных костей. Ему хотелось посмотреть повнимательнее, но непонятный страх гнал его из этого места. Страх шел изнутри, от гулко стучавшего сердца, и становился все сильнее. Ребенок встал на ножки и побежал к светлому проему выхода.
        Здесь, на свету, Сероглазый уже не боялся. Он отошел от пещеры и спрятался за кустами. Ждать долго ему не пришлось. Огромный черный медведь приближался к своему логову, волоча по снегу окровавленную тушу кабана. Зверь прошел совсем близко от мальчика и втащил добычу к себе в пещеру. Так Сероглазый в первый раз увидел Дарующего Жизнь, и, одновременно, Несущего Смерть — взрытую кровавую борозду, исчезающую в черноте пещеры.
        Мальчик побрел по протоптанной тропе к своей Семье, чтобы поскорее прижаться к теплому животу матери. Лишь только ребенок шагнул внутрь, чудовищный вопль потряс стены пещеры. Отец бросился в самый дальний угол и, скрючившись, обхватил голову руками. В его глазах стоял ужас.

        Из пещеры выкатывается круглый камешек, маленький и очень твердый. Отец берет его в руки и вдруг замечает, что это голова убитого старого Отца. Он в страхе бросает камешек на землю и бежит. Но камешек начинает расти, расти, пока не превращается в громадную круглую глыбу. Глыба медленно катится и догоняет Отца. Это равномерное, медленное, смертоносное движение неотвратимо, совсем рядом с крошечным бегущим человечком.

        Теперь Отец вряд ли решился бы убить сына или отдать его медведю. Пока враждебный дух заключен в живом теле Сероглазого, он все-таки в его власти; с бестелесными духами хуже — от них уж не спасешься.

* * *

        Мальчик рос, и чем взрослее он становился, тем острее ощущал неприязнь Отца. Если сначала мать еще как-то пыталась защитить его, то со временем ее интерес к сыну ослабел настолько, что Сероглазый стал чувствовать себя в родной пещере совсем одиноким и беззащитным.
        Для своего возраста Сероглазый очень много думал. Он любил забираться в темный уголок пещеры, где была узкая расщелинка, в которую ни один взрослый не мог залезть; там он сидел часами, уткнув голову в колени и закрыв глаза, и рассматривал свои яркие детские мысли-картинки. Обычно это были просто мечты — совсем несбыточные или такие, исполнения которых нужно было очень долго ждать. Но это времяпровождение все-таки шло ему на пользу: мечтая, Сероглазый потихоньку начинал понимать, к чему стоит стремиться в жизни, и искать пути осуществления своих желаний.
        Одна мысль больше всего нравилась Сероглазому, он любил разглядывать ее подолгу, раскручивать вперед, назад и во все стороны, тщательно вырисовывать детали, каждый раз другие…

        Он вырос и стал Отцом. Он только что притащил в пещеру почти целую лошадь. У него в руке большое-пребольшое рубило, и он отдирает самые лучшие куски и отдает их детям. А потом — куски похуже, но тоже хорошие. Эти для матерей. А уж что осталось — ест сам, вместе с братьями. Мяса много, и все вокруг довольны и радостно улыбаются.

        Это была невероятная, запретная мечта. Сероглазый очень хорошо это чувствовал и даже боялся думать так в присутствии взрослых, словно кто-то мог подсмотреть его мысли.
        Голова Сероглазого, тяжеловатая для его тела, с низким, как и остальных, лбом и с круглым выступающим затылком — эта неспокойная голова не переставала работать и во сне. По ночам ему порой являлись такие картины, придумать которые днем он ни за что бы не осмелился. Однажды он увидел сон, взволновавший и испугавший его настолько, что он потом долго не мог успокоиться…

        Он был Дарующим Жизнь. У него были огромные зубы и когти, но все тело — человеческое. Он сам догнал лошадь в степи, ударом руки сломал ей шею и принес добычу в пещеру, где ждала Семья. Здесь он раздал людям мясо, потому что был одновременно и зверем, и Отцом.

        Проснувшись в сильнейшем возбуждении, Сероглазый (ему в то время было уже пять лет) осторожно, чтобы никого не разбудить, выбрался из пещеры. Начинало светать, пожелтевшая трава согнулась от тяжелых капель росы. В прохладном воздухе чувствовался запах приближающейся осени.
        Мальчик побежал вниз, к реке. Ему и раньше случалось убегать из дома. Находиться в пещере, чувствовать всем телом ненависть Отца и безразличие остальных, постоянно получать пинки и затрещины, быть жалким, беспомощным и никому не нужным существом становилось для него с каждым днем все невыносимее. К тому же при разделе пищи ему порой доставались такие жалкие крохи, что хотелось выть от голода и жалости к самому себе. Время от времени ему было просто необходимо подкормиться на воле, где никто не вырвет изо рта пойманную лягушку или ящерицу. Но не только голод и отчаяние заставляли Сероглазого совершать эти долгие одинокие прогулки. Ему нравилось рассматривать жуков, бабочек, камни и траву; ему постоянно хотелось узнать, что за тем деревом? А за тем бугром? Кто живет в этой норе? Кто так звонко трещит в ветвях старого дуба? И он высматривал, подслушивал, вынюхивал, находя в этом необъяснимое удовольствие.
        Но сегодня Сероглазый не стал искать новых невиданных мест. Он двинулся вдоль реки прямиком к логову Дарующего Жизнь. Еще не добежав до пещеры, он увидел медведя. Зверь стоял в воде в том месте, где реку можно было перейти вброд и где она громко шумела, вспениваясь у обкатанных камней.
        Сероглазый с изумлением заметил, что по всей реке, от одного берега до другого, в воде мелькают темные блестящие спины огромных рыбин. То тут, то там они выпрыгивали из воды и падали, поднимая фонтаны брызг. Все они упорно двигались навстречу течению.
        Дарующий Жизнь взмахнул лапой, ловко выхватил из реки здоровенного лосося и швырнул его на берег. Потом повернулся, не спеша вышел на сухое место, отряхнулся и начал есть. Когда от рыбы осталась одна голова, медведь снова залез в воду и продолжил охоту. После четвертой или пятой пойманной рыбы зверь, насытившись, побрел прочь от реки, продрался через кустарник и исчез в черной дыре своей пещеры.
        Сероглазый, до сих пор находившийся под впечатлением своего удивительного сна, почти не чувствовал страха перед медведем. Поэтому он подождал совсем немного и спустился к реке в том самом месте, где только что охотился Дарующий.
        Мальчик с любопытством разглядывал рыбьи головы. Некоторые из них выглядели очень необычно — ярко-красные, с мягким крючковидным носом. В головах оказалось довольно много мяса, такого нежного и жирного, что его вполне можно было есть прямо так, не дожидаясь, пока оно приготовится.
        Сероглазый объел с поверхности рыбьей головы все мясо, так что стало видно каждую костяную пластинку, покрывающую череп. Теперь этот череп нужно было разгрызть — ведь внутри головы или кости всегда можно найти что-то вкусное. Но костяные щитки оказались слишком твердыми для зубов Сероглазого, да и руками он не смог разломать крючконосую голову. Мальчик задумчиво поглядел на недостижимое лакомство…

        Отец короткими резкими движениями бьет по кости рубилом — в ней появляются трещины, и она разламывается вдоль.

        Конечно же, нужно самому сделать рубило и разбить эту голову. Сероглазый, сидя в своем укромном уголке в пещере, много раз видел не только как взрослые пользуются рубилом, но и как его делают. Нужно точно повторить их движения, и у него будет такое же орудие. Оглядевшись вокруг, Сероглазый поднял подходящий камень — светло-серого цвета, продолговатый и немного прозрачный.
        Придерживая найденный камень на валуне левой рукой, мальчик резко ударил по нему тяжелым обломком гранита, потом еще раз, сильнее, до тех пор, пока кремень не раскололся на несколько кусков. У Отца и братьев это получалось быстрее и лучше — камень раскалывался с первого удара, но Сероглазый все равно остался доволен своей работой. Один из осколков был вполне похож на те рубила, которыми пользовались взрослые. Нужно было только его немного доделать — заострить край и придать орудию более привычную форму. Мальчик кое-как справился с этим, и вот рубило готово. Сероглазый рассматривал свое неуклюжее творение и радостно улыбался, все же это был первый инструмент, который он самостоятельно сделал. Тем более, что на берегу его ждали недоеденные рыбьи головы. Теперь-то он сможет съесть их до конца.
        Прикончив вторую голову, мальчик почувствовал себя таким сытым, каким ему давно не приходилось быть. Он уже собрался двинуться в обратный путь, как вдруг картина из недавнего сна возникла у него перед глазами: он, Дарующий Жизнь, убивает лошадь.
        Недолго думая, Сероглазый встал на четвереньки и медленно, подражая медвежьей походке, вошел в воду. Идти так было неудобно; руки мальчика соскользнули с круглого камня, он потерял равновесие, течение перевернуло его и потащило прочь. С большим трудом, наглотавшись воды, он выбрался на берег. Присев на траву, Сероглазый недоуменно морщил нос и почесывал затылок…

        Медведь сидит на корточках и пытается сделать рубило. Все когти себе обломал, но так ничего и не получилось.

        Ну, конечно! У медведя когти, у человека рубило. Глупо было подражать Дарующему Жизнь в таких мелочах, как способ передвижения. Мальчик приободрился и снова полез в воду, но уже не по-медвежьи, а как подобает человеку. Зайдя по пояс, он почувствовал, что дальше нельзя — течение сильное, камни скользкие, можно опять бултыхнуться. Он подождал немного, и вот прямо перед ним в воде мелькнула рыбья спина. Размахнувшись, он изо всех сил ударил по ней, потом попытался схватить рыбину обеими руками. Но добыча была слишком велика для маленького охотника. Огромная рыба выскользнула из рук Сероглазого, чуть не повалив его мощным ударом хвоста.
        Мальчик сдался не сразу, и какое-то время еще продолжал безуспешно кидаться на проплывающих рыб. Наконец, отчаявшись, он вылез на берег, мокрый, продрогший и несчастный, подобрал оставленные медведем рыбьи головы — их надо было отдать Отцу — и побрел домой…

        На вершине холма лежит огромная, очень вкусная рыба, и ее можно есть сразу, не дожидаясь, пока она приготовится. Но до этого холма он никогда не доходил и не знает, что там, за ним.

        Да, мечта Сероглазого, явившаяся ему во сне, была прекрасна, и он был уверен, что ее можно осуществить. Но как — он пока не знал, и ему оставалось только одно — ждать.

* * *

        Сероглазый все больше времени проводил вдали от дома. С тех пор как мать совсем перестала о нем заботиться, жизнь с Семьей не приносила ему ничего, кроме горя. Один его вид приводил Отца в ярость. Когда взрослые приносили из пещеры Дарующего Жизнь мясо, и вся Семья радовалась, предвкушая пир, Сероглазый чувствовал себя особенно несчастным. Он прекрасно знал, что сейчас будет: Отец оторвет себе первый кусок и будет долго и громко жевать, исподлобья следя за Семьей, чтобы никто не нарушил раз и навсегда заведенный порядок: сначала едят братья, и только потом объедки достаются матерям и детям. Особенно пристально глава рода следил за Сероглазым, и стоило тому взять какую-нибудь жилку или хрящик, как Отец подскакивал к нему и с радостным ревом вырывал еду из рук ребенка. Сероглазому в такие минуты больше всего хотелось уметь высоко прыгать, чтобы впиться зубами в горло мучителя, он бы тогда не разжал челюсти, пока ненавистный родитель не испустит дух… Но это были всего лишь мечты, а на самом деле Сероглазый только морщил мордочку и пронзительно визжал, наклонившись вперед и смешно растопырив руки.
Отец скалился, наслаждаясь своей властью над беспомощным существом. Потом, устав от визга, он мог отдать мальчику отобранный кусок, мог зашвырнуть в темный угол — пусть поищет, а мог и просто съесть.
        По вечерам мучения продолжались. Впрочем, это уже было испытание не только для Сероглазого, но и для всех его братьев, особенно для тех, кто постарше. Глядя, как Отец развлекается с матерями, мальчишки, притаившиеся по углам, сопели и постанывали от зависти и желания; многие из них пытались кое-как утешить себя самостоятельно. Матери, конечно, не отказались бы помочь им, но горе тому, кто нарушит запрет! Сероглазый на всю жизнь запомнил, что сделал Отец с одним из братьев, который попробовал подражать ему. Эта жуткая кровавая картина с тех пор преследовала Сероглазого, возникая перед глазами каждый раз, когда его собственное рубило начинало расти. Сероглазый боялся таких минут, потому что совсем не хотел, подобно несчастному брату, остаться без важнейшей части тела. Он понимал, что все, связанное с этим предметом — очень серьезно, может быть, серьезнее всего остального, что есть в мире. Вокруг него закрутились и жизнь, и смерть — в мыслях Сероглазого он иногда появлялся в виде самого Дарующего Жизнь, который парил в воздухе, окруженный духами мертвых.
        Поэтому Сероглазый не любил находиться в пещере по вечерам; к тому же это было самое удобное время, чтобы незаметно выбраться наружу.
        Однажды вечером — было это весной, когда Сероглазому шел седьмой год — мальчик попал под проливной дождь. Черная туча, похожая на огромного летящего медведя, стремительно закрыла собой всю землю. С рычанием и грохотом, предвкушая скорое наслаждение, небесное чудище навалилось на холмы всей своей тяжестью и пролило первые капли животворной влаги; и тут же ревущие потоки обрушились на распростертую землю, оплодотворяя ее в безумном неистовстве страсти.
        Сероглазый бежал по высокой траве, приветствуя восторженными криками великое и грозное таинство природы. Он купался в струях дождя, ловил ртом тяжелые капли и ощущал себя прямым участником этого вселенского акта совокупления земли и неба; он был самой землей, тонущей в объятиях летучего зверя, и самим зверем, скачущим по земле, и он знал, что никто в мире сейчас не запретит ему делать то, чего он так давно хотел, и никто не посмеет бить и калечить его за это преступление.
        Внезапно мокрый и счастливый мальчуган увидел, как впереди, совсем недалеко, над рекой, где высокие вязы почти упирались в черное брюхо небесного чудища, летучий медведь хлестнул по земле длинной змеей, сделанной из самого солнца. Раздался ужасный грохот, и Сероглазый вздрогнул и замер, потрясенный таким величием. Он, должно быть, долго стоял в оцепенении, потому что, когда он наконец открыл глаза, дождь уже кончился, а небесный медведь уплывал за горизонт.
        Мальчик побрел вперед, выискивая взглядом то место, куда ударила молния. Насколько представлял себе Сероглазый, там должен был находиться вход в чрево матери-земли. Такое, конечно, необходимо увидеть собственными глазами. Но, подойдя ближе, мальчик не нашел ни пещеры, ни ямы; зато там было очень много какого-то незнакомого запаха.
        Самый высокий вяз почернел от вершины до основания; он негромко шипел, и из трещин коры струйками поднимались полупрозрачные небесные медвежата. Это их странный резкий запах почувствовал Сероглазый, подходя к дереву. Пока мальчик, вытаращив глаза, рассматривал это чудо, над его головой раздался треск, и большая обугленная ветка упала на землю в двух шагах от Сероглазого. Тот успел вовремя отскочить; вернувшись, он склонился над веткой и заметил в развилке сучков что-то красное. Мальчик хотел понюхать это странное пятнышко, и тут же закашлялся, наглотавшись дыма. Но Сероглазый был слишком любопытен, чтобы уйти, не исследовав все до конца. Он осторожно дунул на красное, чтобы отогнать колючих медвежат, и вскрикнул от неожиданности: от его дуновения пятно стало больше и ярче.
        Никогда еще Сероглазому не было так интересно. Приди сейчас целое стадо слонов, мальчик вряд ли бы заметил их. Он дул изо всех сил, и красное чудо на ветке все росло и росло, потом начало потрескивать, и внезапно из его середины поднялась маленькая солнечная змейка. Сероглазый завизжал от восторга, ясно представив себе небесного медведя, спрятавшегося в дереве. Разыгравшись, он попытался поймать огонек рукой.
        Резкая внезапная боль испугала его; он отстранился от ветки и сжался в комочек, ожидая, что грозное чудище сейчас выскочит из дерева и растерзает его. Но ничего не случилось. Огонек погас, выпустив маленькую пушистую тучку-медвежонка. Сероглазый вздохнул, сунул за щеку обожженный палец и побрел домой…

        Он летел в небе среди туч и поливал землю дождем. Увидев внизу Отца, Сероглазый ужасно загрохотал и проткнул его молнией.

        Глава 3. Братья

        После той памятной холодной зимы у Сероглазого осталось всего два старших брата. Один, Калека, сурово наказанный Отцом за попытку нарушить великий запрет, был вялым, слабосильным и покорным. Его ничто, кроме еды, не волновало, и, как казалось Сероглазому, он никогда не утруждал себя размышлениями. Скорее всего, он вообще не был способен решить что-либо самостоятельно.
        Калека был единственным в Семье, в ком Отец не видел для себя никакой угрозы. Конечно, главная опасность заключалась во втором брате. Ему уже исполнилось пятнадцать лет, он был хорошо сложен, крепок и отличался необычайно густой шерстью на груди и ногах. Лохматый не был в свое время искалечен, подобно брату, поскольку обладал большей выдержкой и никогда не осмеливался идти против воли Отца. Лохматый мог и должен был стать главою рода — для этого он обладал достаточной силой и смелостью, но Отец, хоть и состарился, был по-прежнему могуч и ревностно охранял свои привилегии. Он первым выбирал себе куски принесенной еды, сидел всегда в самом сухом и теплом месте пещеры, и уж, конечно, ни разу не подпустил Лохматого к матерям.
        Сколько раз видел Сероглазый из своего угла, как Лохматый долго и мучительно теребил своего зверя, заставляя его подниматься и падать снова и снова. Иногда Лохматый, не выдержав, с воем выбегал из пещеры и бродил где-то всю ночь, но утром возвращался и покорно занимал свое место рядом с Отцом. Тогда глаза его больше не горели, в них оставалась одна лишь пустота, и Сероглазому в такие минуты почему-то было страшно встречаться с ним взглядом.
        Сам Сероглазый все-таки страдал гораздо меньше, чем брат. Ему казалось, что он нашел верное средство избегать мучений. Когда он не мог больше находиться в пещере вместе с Отцом и женщинами, он попросту уходил оттуда задолго до захода солнца. На воле он быстро успокаивался, занятый поисками чего-нибудь съестного или просто интересного. Возвращаясь к Отцу, Сероглазый уже не чувствовал ни злости, ни уничтожающего бессилия. Голова его была полностью занята увиденным и услышанным. И Сероглазому не приходилось, подобно брату, скитаться где-то по ночам, в темноте, когда духи мертвых всесильны.

        Две огненные змейки в развилке дерева качаются, пляшут, пока, наконец, не сливаются в одну — большую и жаркую.

        Сероглазый думал, что он и Лохматый похожи, ведь брат, как и он сам, находит утешение, гуляя в одиночестве. Он увидел свою ошибку, когда однажды во время прогулки случайно встретился с братом.
        Сероглазый шел вдоль реки, кусты скрывали от него песчаную отмель, слышался только мерный плеск воды. Вдруг чуткие уши мальчика уловили на фоне этого однообразного звука что-то необычное, короткие вздохи и шорох песка. Сероглазый насторожился и выглянул из-за кустов. К своему удивлению, он увидел внизу на песке Лохматого. Тот сидел на корточках, согнув колесом волосатую спину. В кулаке у него была зажата короткая толстая палка, которую он с упорством и страстью втыкал в песок. Видно, Лохматый провел здесь немало времени, так как все вокруг него было вскопано и истыкано…

        Лохматый сидит на камне, перед ним мясо. Он пытается дотянуться до него, но никак не может. Ему бы встать и подойти к еде, но Лохматый не встает… Или это не Лохматый, а он сам, Сероглазый, не может оторваться от камня и получить желанное. Руки, ноздри, тело тянутся к мясу, но сидящему никогда до него не добраться.

        Сероглазый подошел к брату и тронул его за плечо. Тот резко отскочил и уставился на пришельца. Убедившись, что никакой опасности нет, что потревожил его всего лишь один из детей, Лохматый снова сел на корточки и подобрал брошенную палку. Сероглазый же медленно побрел вдоль берега. Отойдя далеко и уже не видя брата, он продолжал в мыслях представлять себе его лицо с горящими глазами, полными страха, ненависти и тоски. Именно тогда Сероглазый понял, что брат даже в одиночестве не находит покоя, что ему одинаково тягостно и рядом с Отцом, и наедине с самим собой.
        В этом отчаянном положении Лохматому оставалось лишь одно: совсем уйти из дома и попытаться стать Отцом новой Семьи, как это делали некоторые братья до него. Такой шаг означал почти верную гибель, но все было лучше того бесконечного отчаяния и мук неутоленной страсти, которые сулила ему сытая жизнь в родной пещере.
        И вот наконец настал день, когда Лохматый не вернулся утром домой. Не появился он и к вечеру. Отец, встревоженный отсутствием главного помощника, долго орал на крутом берегу, пугая птиц, но никто так и не пришел на его призывные крики.
        Уход Лохматого повлек за собой важные для Сероглазого изменения в Семье. Отец нуждался в молодых и сильных помощниках. Вдвоем с вялым, безвольным Калекой ему было трудно выносить из пещеры Дарующего Жизнь остатки звериных трапез, тяжелые, плохо обглоданные кости крупных животных. Поэтому уже через два дня окончилось детство Сероглазого — он отправился с Отцом в пещеру медведя, а это означало, что он теперь больше не ребенок, а один из братьев.
        Сероглазый долго ждал этого дня, и теперь, когда он наступил, сердце его отчаянно колотилось и мысли путались в голове. Всю дорогу от дома до логова зверя Сероглазый думал, перед глазами его беспорядочно мелькали картинки…

        В развилке ветки два огонька.

        Идет дождь, струи протянулись от неба до земли. Под дождем дерево. На нем сидит Лохматый, ветер качает ветки, но он не падает, радостно скалится и только крепче обнимает ствол.

        Отец и два брата — Калека и Лохматый — идут в пещеру к Дарующему Жизнь.
        Лохматый тащит на спине огромный кусок мяса. Острый обломок кости вспарывает землю, оставляя взрытую полосу.

        Сероглазый потряс головой, пытаясь унять неудержимый поток мыслей. Это он сам шел к медведю, а не брат, как бы ему не хотелось обратного, как бы он не боялся смерти. Он не имел права поступить иначе, тем более что пока не мог и не собирался покидать Семью. В Семье он был хоть как-то защищен от нападения хищных зверей, и пищи было достаточно, и главное — он научился усмирять свои запретные желания. Но брату он все-таки завидовал — тот отважился сделать то, на что у него самого не хватало духа; Лохматый теперь стал для него воплощением его собственной тайной мечты, и поэтому Сероглазый искренне желал брату удачи, чтобы тот нашел себе и женщин, и зверя-кормильца.
        Мужчины остановились у самой медвежьей пещеры, настороженно прислушиваясь. Сероглазый чувствовал, как страх постепенно овладевает им, сковывая руки и ноги, заставляя дрожать все тело. Раньше, в детстве, он почти не боялся Дарующего, но сейчас ни за что не решился бы даже издали взглянуть на него…

        Сероглазый и медведь тянут каждый на себя большую толстую палку — отцовскую дубину, которой панически боится вся Семья. Оба измучены этой бесконечной изнурительной борьбой.

        Сероглазый понимал, что раньше он был для Дарующего Жизнь просто безобидной козявкой, но теперь он — один из братьев, а значит, стал для медведя вредным и нежелательным соседом, кусачей назойливой мухой. Таких Дарующий не щадит.
        Сейчас, конечно, медведя не было в пещере, иначе Отец не повел бы братьев на промысел.
        Там, внутри, шла какая-то возня — топот множества лап, повизгивание и приглушенное тявканье. Лицо Отца исказилось от ярости. Собаки! Мерзкое отродье, хитрые, жадные твари, на этот раз они опередили людей и пировали, пользуясь отлучкой хозяина.
        С поднятой дубиной Отец прыгнул в пещеру. Калека с Сероглазым бросились за ним.
        Собаки — шесть или семь животных — сгрудились у растерзанной туши. Они утробно ворчали, отрывая куски мяса, но уши их чутко подрагивали, напряженные ноги были готовы к бегству. Отец прыгнул в середину своры, взмахнул дубиной и мощным ударом свалил на землю тощего рыжего пса. Дубина снова рассекла воздух, чтобы раскроить еще один череп, но собака наскочила на Отца и сбила его с ног. Рычащий клубок покатился по полу пещеры. Вся свора бросилась к дерущимся, и уже ничего нельзя было разобрать в мешанине мелькающих рук, лап и хвостов. Сероглазый схватил тяжелый камень, бросился вперед и принялся наносить удары направо и налево. Внезапно он увидел в свалке отцовскую руку, схватил ее и изо всех сил потянул наверх. Отец встал на ноги, окровавленный, со страшным блеском в глазах, и, широко взмахнув дубиной, на мгновение отбросил зверей от своих ног. Этого было достаточно, чтобы он и Сероглазый успели отскочить к стене. Обезумевшие собаки снова кинулись в бой. Отец, весь искусанный и израненный, отчаянно отбивался ногами и дубиной от разъяренных тварей.
        Щиколотки его превратились в кровавое месиво, но он только яростно хрипел, не чувствуя боли, битва горела внутри него. Сероглазый уже не различал, куда падают удары, камень стал скользим от крови. Облезлый пес вцепился в руку Сероглазого и повис на ней, острые зубы вонзились в тело до самой кости. Сероглазый дико взвыл и проломил камнем голову врага. Чудовищная хватка ослабла, и пес свалился у ног Сероглазого.
        Теперь в пещере осталось только две собаки, два израненных взбесившихся зверя. Один из псов с глухим рычанием прыгнул на Сероглазого, но в это мгновение Отец собрал последние силы и нанес собаке страшный удар по спине. Хрустнул перебитый хребет, и собака, не успев даже взвизгнуть, упала на землю в неестественно выгнутой позе. Последний оставшийся зверь, с перебитой лапой и раной на боку, остановился и с выжидательной злобой глядел на людей. Вдруг пес заскулил и, поджав хвост, побежал вон из пещеры.
        Битва была закончена. В логове медведя осталось двое чуть живых людей и пять собачьих трупов. Второго брата — Калеки — нигде не было видно. Он исчез вместе с объедками, послужившими причиной сражения.
        Отец и Сероглазый выбрались наружу из кровавого мрака пещеры. Каждый из них тащил за собой собаку — наградой за их раны будет великолепная долгая трапеза и радость матерей.
        Когда они добрались до дома, уже начинало темнеть. Все ждали Отца. К той еде, которую принес Калека, никто не притронулся.
        Но Отец не спешил делить добычу. Он медленно обвел взглядом Семью, бросил на землю мертвого пса и вышел из пещеры. Сероглазый отправился за ним. Отец спустился к реке и начал жадно пить, а после смыл с ног засохшую кровь. Сероглазого тоже мучила жажда, но он нашел в себе силы на несколько лишних шагов, чтобы подойти к воде подальше от Отца. Он напился и опустил свою ноющую руку в прохладную воду. Сразу стало легче. Он вздохнул и огляделся. Около того места, где он сидел, на песке виднелись человеческие следы, идущие вдоль берега в противоположную сторону от пещеры медведя. Сероглазый мимоходом посмотрел на следы, кусты и траву, взглянул на красную полоску заката и пошел наверх, где все с нетерпением ждали пира.
        Отец вспорол рубилом собачье брюхо и вывалил на землю дымящиеся потроха. Он ел медленно, долго пережевывал могучими челюстями сначала желудок с его содержимым, потом печень и легкие. Наконец, кряхтя, Отец отвалился от еды и сделал знак рукой, дозволяя братьям начать пиршество; сам же устроился на подстилке из сухой травы и принялся зализывать раны.
        Впервые Сероглазый мог есть вместе с братом; это было волнительно и немного страшно, но в душе его все ликовало. Он схватил кусок подгнившей конины, на мгновение замешкался, оглядываясь на матерей, и с наслаждением впился зубами в мягкое, восхитительно пахнущее мясо.
        Но вот Сероглазый насытился, а с голодом улетела куда-то и его радость. Вместо нее появилась боль в животе, и собачьи укусы снова заныли. Отец пригласил к добыче женщин, Сероглазый взглянул на них… и только сейчас заметил, что одной из матерей в пещере нет. Отец, видно, тоже обратил на это внимание, потому что внезапно вскочил и с глухим рычанием, выпятив набитый живот, пошел к выходу. Сероглазый почувствовал странное беспокойство. Он вспомнил следы на песке, вспомнил Лохматого, ковыряющего палочкой землю, и неожиданная догадка яркой картинкой вспыхнула у него перед глазами. Он бросился вон из пещеры, обогнал Отца у выхода, спустился к реке и, с трудом отдавая себе отчет в том, что он делает, принялся бегать туда-сюда вдоль берега. Можно было подумать, что он ищет что-то — например, пропавшую мать,  — но на самом деле он просто затаптывал чужие следы. Он успел закончить свое дело прежде, чем Отец добрался до берега. Теперь можно было смело предоставить Отцу все руководство поисками. Увидев, что у реки никого нет, тот забрался на косогор вместе с Сероглазым, сделал небольшой круг по степи и
вернулся в пещеру. Приближалась ночь, а Отец боялся темноты.
        Сероглазый хотел сразу же пойти туда, куда вели таинственные следы, но битва с собаками и чересчур обильное пиршество вконец обессилили его.
        Перед тем как заснуть, он еще раз представил себе то, что произошло здесь во время отсутствия мужчин — ему казалось, что он теперь это точно знает…

        Женщины одни в пещере. Вбегает Лохматый. Он хватает одну из матерей, и взметнувшаяся к небу жарко горящая ветка разрывает великий запрет. Лохматый уходит, волоча на спине напуганную женщину.

        На следующий день людям незачем было выходить из своего укрытия. В пещере было полно еды, которая к тому же становилась все вкуснее с каждым часом. Отец не спешил начать трапезу, оттягивал удовольствие, тихо ворчал, растянувшись на подстилке с полузакрытыми глазами. Сероглазому не составило труда тайком выбраться наружу. Он побежал вдоль берега наперегонки с быстрой водой, пробрался через заросли тростника и вскоре снова увидел следы на песке. Сероглазый осторожно вложил в один из них свою ступню. Сомнений не было: такие огромные следы могли принадлежать только Лохматому. У Отца тоже большие ноги, но Сероглазый точно знал, что Отец не ходил вчера этой дорогой. Мысль о возможности существования в мире других людей, кроме его Семьи, не приходила Сероглазому в голову.
        Следы довольно долго шли вдоль воды и оборвались у брода. Сероглазый перешел реку и двинулся дальше. Берег здесь был пологий, море сухой прошлогодней травы тянулось до самого горизонта. Несколько одиноких деревьев нарушали однообразие весенней равнины.
        Следы уводили Сероглазого все дальше от реки. Шума воды уже не было слышно. Сероглазый все бежал и бежал, а вокруг по-прежнему были только желтая трава, кусты и камни. В конце концов он потерял след. Теперь он просто бессмысленно брел вперед, не зная, что делать дальше. Наконец он добрался до какого-то холма и, обогнув его, оказался у высокого, тенистого дерева. Оно цеплялось за крутой склон могучими кривыми корнями, между которыми образовалось что-то наподобие крохотной пещеры. Сероглазый собрался нырнуть в это углубление, спрятаться от звенящего холодного ветра, набраться сил, чтобы идти дальше. Он встал на четвереньки и вдруг замер, потрясенный. Из ниши на него напряженно и испуганно смотрели Лохматый и украденная мать.
        Они сидели, тесно прижавшись друг к другу, и дрожали от страха и голода. Лохматый ушел далеко и не ожидал, что кто-то из Семьи найдет его. Но Сероглазый вел себя дружелюбно и явно не собирался уводить у него мать, он просто сел рядом, вытянул свои израненные ноги и, шумно вздохнув, привалился плечом к брату. Через минуту он уже спал.
        Когда он проснулся, брата и матери рядом не было. Он огляделся и увидел их фигуры невдалеке — они искали насекомых или съедобную траву. Сам Сероглазый не был голоден, поэтому не присоединился к ним и остался в своем уютном убежище. Он заметил среди равнины стадо лошадей, но они были так далеко, что разглядеть их как следует не удавалось. Сероглазый коротко крикнул, чтобы привлечь внимание Лохматого, и указал на стадо. Лохматый долго раздумывал, потом махнул брату рукой и побрел к пасущимся животным. Сероглазый медленно поднялся и пошел следом. Женщина, оставшись одна, тут же забилась в нишу из корней и затихла.
        Лохматый все ускорял шаг, потом побежал, и Сероглазый не поспевал за ним. Лохматого подгонял голод. Должно быть, он надеялся, что в табуне найдется какое-нибудь раненое или больное животное, с которым ему удастся справиться. Больше ему не на что было рассчитывать, пока он не найдет того, кто будет дарить ему жизнь.
        Сероглазый потерял брата из виду, прежде чем подошел к табуну. Он прислушивался к ветру и шелесту травы, к непонятным вздохам и шорохам, хрусту веток и резкому свисту невидимой птицы, доносившимся из редкого низкорослого леса.
        Лошади махали хвостами, отгоняя назойливых насекомых.
        Внезапно Сероглазый увидел Лохматого, притаившегося за большим камнем, и в одно мгновение оказался рядом с братом. Лохматый понуро глядел в землю.

        Мелькание солнечных лучей, желтый, белый, желтый, черный переплетаются, стирают и сменяют друг друга.

        Так потом вспоминал Сероглазый события этого странного дня.
        Невдалеке зашуршал куст, и высокая трава всколыхнулась. Желтая спина в черных пятнах выгнулась, лапы напряглись — и стремительный леопард выскочил из-за куста. Огромным плавным прыжком он оказался около лошади, пасшейся в некотором отдалении от стада. Лошадь метнулась в сторону, и весь табун с грохотом понесся вдоль леса. Преследование длилось недолго: Сероглазый даже не успел заметить, как могучий зверь догнал свою жертву и вспрыгнул ей на спину. И вот уже хищник с ленивым урчанием медленно ходит вокруг мертвой лошади, останавливаясь и обнюхивая добычу.
        Лохматый со страхом и восхищением наблюдал за охотой. Должно быть, он надеялся, что этот огненный зверь — Брат Солнца — станет теперь дарить ему жизнь, и не только ему, но и новой Семье, где он, Лохматый, будет Отцом. От голода и нетерпения Лохматый тихонько поскуливал и все время высовывался из-за камня, но хищник не спешил. Он неторопливо насыщался, отдирая от убитой лошади куски мяса, тряс мордой и довольно ворчал.
        Прошло много времени, солнце уже садилось, сумеречный воздух дрожал от звона насекомых. Леопард лежал неподвижно в нескольких шагах от своей добычи. Казалось, это ожидание будет продолжаться вечно. Но вот, наконец, хищник поднялся и, безразлично взглянув на остатки своего пиршества, отправился прочь.
        Едва только зверь скрылся в зарослях, Лохматый выскочил из-за камня и со всех ног помчался к добыче.
        Сероглазый поднялся, стряхнул с колен прилипшие мелкие камешки… и вдруг увидел, как из зарослей появились одна за другой пять человеческих фигур. Они бежали к леопардовой добыче наперерез Лохматому…

        Сероглазый стоит у пещеры Дарующего. Чудовищная пасть выплевывает прозрачные тени. Они кружатся над головой Сероглазого, переплетаются, потом сливаются в один огромный шар, полный ужаса и смертельной угрозы.

        Сероглазый похолодел от страха и бросился, спотыкаясь, прочь от этого места. Он чуял за спиной беззвучный полет духов мертвых из пещеры Дарующего Жизнь. Сероглазый слишком хорошо понимал, что это значит. Он помнил, как тогда, в голодную зиму, духи появлялись почти каждый день — и всегда лишь затем, чтобы усилить чью-то болезнь или унести с собой еще одного человека. Теперь они заманили Лохматого в западню и предали его в руки чужих людей. Лохматый разгневал злобных духов, нарушив закон Семьи, и теперь ему не спастись от их мести…

        В родной пещере на месте Отца — сам Дарующий Жизнь, вокруг сидит Семья. Медведь раздирает Лохматого на куски, и люди пожирают его.

        Ветер свистел в ушах, ноги сами несли Сероглазого, от ужаса не разбиравшего дороги. Добежав до деревьев, он оглянулся и увидел, как один из чужаков повалил Лохматого на землю, а тот бьет его камнем по спине и голове, пытаясь вырваться. Сероглазый побежал еще быстрее, чтобы не видеть и не слышать звуков ужасной расправы. Он мчался вдоль кромки леса, продираясь через кустарник, к одинокому дереву, где они с братом оставили мать. Внезапно он налетел на что-то мягкое и грохнулся на землю. Из кустов с визгом выскочили какие-то женщины и бросились врассыпную.
        Сероглазый совсем ошалел от страха, ноги его запутались в колючих ветках, и он никак не мог подняться. Тем временем тот мягкий и теплый предмет, на который Сероглазый налетел сперепугу, выбрался из-под него и сел рядом, удивленно таращась. Сероглазый увидел, что это молодая женщина. Ее длинные каштановые волосы спутались и мешали смотреть; она фыркнула и откинула их назад. У нее были большущие карие глаза, и вся она была покрыта нежным мягким пушком. У девушки был такой растерянный вид, что Сероглазый, глядя на нее, сразу успокоился. Он встал, крепко схватил незнакомку за руку и потащил за собой.

        Глава 4. Искушение

        Лохматый дрался отчаянно. Он всем телом чувствовал ярость духов, кружащихся над ним в неистовой смертоносной пляске, и знал, что кому-то сейчас придется расстаться с жизнью. Человек, напавший на Лохматого, был велик и силен, это был громадный мужчина с каменными мышцами, весь покрытый жесткой бурой шерстью. Он хрипел, лязгал зубами, и, навалясь на Лохматого, все сильнее сжимал его могучими руками. Лохматый задыхался и чувствовал, что вот-вот затрещат его кости. Скрюченными пальцами он нащупал тяжелый острый камень и начал яростно колотить им врага, пытаясь попасть в затылок. В глазах потемнело, кровь заклокотала в горле, и Лохматый, перед тем как выпустить из сдавленного тела свою измученную душу, нанес врагу последний страшный удар. Хватка чужака ослабла. Лохматый набрал полную грудь воздуха и с ревом сбросил с себя нападавшего. Вскочив на ноги, он поднял камень и размозжил череп своему врагу, пока тот пытался подняться.
        Лохматый встал во весь рост и грозно взглянул на оставшихся врагов. Их было четверо, и все — подростки, почти дети; они казались смертельно перепуганными и не нападали. Один из них боязливо шагнул вперед, сгорбился и низко наклонил голову, выражая покорность, и остальные последовали его примеру. Лохматый понял, что убитый им враг был Отцом чужой Семьи, и теперь он, Лохматый, по праву победителя занял его место.
        Лохматый издал торжествующий вопль и высоко поднял окровавленный камень. Молодые братья осторожно обошли труп своего прежнего властелина — прикоснуться к нему означало прогневить могучий дух умершего, и робко поманили Лохматого за собой. Задыхаясь от восторга, Лохматый пошел за братьями к своей новой Семье.

* * *

        Столкновение с незнакомой девушкой сильно взволновало Сероглазого, и на миг он даже вообразил себя Отцом. Дело было не только в необычной, странно привлекательной внешности длинноволосой незнакомки, которая, как и он сам, чем-то неуловимо отличалась от остальных людей — выпуклой округлостью затылка, открытым лицом и нежной, почти безволосой кожей. В выражении ее глаз, в ее движениях — плавных, но уверенных — чувствовалась необычная сила духа; эта девушка явно была способна на неожиданные поступки. И ее рука, которую Сероглазый сжимал в своей, была сильной и крепкой; она могла бы дать ему достойный отпор, и раз Длинноволосая не вырывалась и послушно бежала за ним к одинокому дереву, то, значит, сама того хотела. Поэтому Сероглазый, то и дело оглядываясь на свою пленницу, не мог отделаться от мысли, что он — Отец, а это — старшая мать его Семьи. Думать так было до одурения приятно, но что-то свербило внутри и не давало полностью отдаться сладким мечтам.
        Они уже добежали до корневой пещерки, где ждала украденная Лохматым мать, и забились туда, прижавшись друг к другу, когда это смутное беспокойство Сероглазого вылилось наконец в простую и понятную мысль…

        Он, Сероглазый — Отец, Семья хочет есть, а у него мало мяса… совсем ничего нет… Приходит Калека, бьет его палкой и прогоняет.

        Сероглазый еще не чувствовал в себе достаточно сил, чтобы создать новую Семью; борьба же с Отцом приведет лишь к тому, что его постигнет судьба Калеки.
        Сероглазый сник, втянул голову в плечи и отвернулся от своей длинноволосой пленницы. Ту, казалось, вполне устраивала неожиданная перемена ее судьбы, в результате которой она оказалась во власти незнакомого мужчины. Едва забравшись в укрытие, она стала вести себя как дома; подкопала под собой ямку, чтобы поуютней устроиться, с интересом рассмотрела и потрогала незнакомую женщину, которая довольно безразлично отнеслась к появлению Длинноволосой и только вяло обнюхала ее.
        Сероглазый, насупившись, сидел, зажатый с боков двумя женщинами и пребывал в растерянности. Свою Семью он прокормить не сможет, значит, надо идти домой. Однако, представляя свою пленницу в лапах старого Отца, Сероглазый испытывал чувство, близкое к физической боли. Поэтому, пока была возможность, он просто сидел и тянул время.
        Солнце давно зашло, и вести сейчас женщин через степь было опасно.
        Устав от переживаний этого бурного дня, Сероглазый в конце концов задремал, уткнувшись лицом в колени. Проснулся он спустя несколько минут от ласковых и недвусмысленных прикосновений Длинноволосой. Девушка, должно быть, решила, что пленивший ее незнакомец — ни кто иной, как Отец своей Семьи.
        Жаркий огонь вспыхнул в развилке сучков; Сероглазый задрожал от нестерпимого желания, но страх сковал его члены. Жуткая сцена расправы Отца над провинившимся братом — Калекой неотступно стояла перед его глазами.
        Сероглазый застонал, раздираемый противоречивыми страстями, и неизвестно, что могло бы произойти в эту ночь в корневой пещерке, если бы не неожиданный случай, позволивший Сероглазому устоять перед соблазном.
        В глубине ниши, за спиной Длинноволосой, Сероглазый заметил какое-то мимолетное движение, его уши уловили чуть слышный шелест. Все его тело напряглось; почуяв опасность, он мгновенно забыл о своих желаниях и даже перестал дышать, вслушиваясь. И вот в полоске лунного света среди комьев сухой глины скользнула серая змейка; она стремительно приближалась к Длинноволосой. Еще мгновение — и ничто не спасет прекрасную юную пленницу от двух безжалостных ядовитых зубов… Сероглазый молнией метнулся вперед, отбросив девушку в сторону, и безошибочным движением схватил змею за основание головы. Женщины испуганно замерли, глядя на широко раскрытую пасть, сочащийся из зубов яд и отчаянно хлещущее воздух змеиное тело. Сероглазый на мгновение замешкался, посмотрел на Длинноволосую, вздохнул и, наконец, решившись, свернул змее голову левой рукой и протянул мертвую гадину своей пленнице.
        Убивая змею, Сероглазый укрощал свои желания; отдавая ее Длинноволосой, он, как бы думая вслух, показывал, что ему хочется того же, что и девушке, но он вынужден совершить над собой насилие, чтобы его не постигла судьба Калеки.
        Не было никакой надежды, что Длинноволосая поймет его.
        Но так или иначе, она приняла дар. С чуть заметной улыбкой она перекусила змею пополам и отдала половину своей соседке.
        Теперь пришел черед Сероглазого удивляться. То, что сейчас происходило, напоминало семейную трапезу. Он, Сероглазый, принес добычу и накормил женщин, он — Отец, но устроила-то это все Длинноволосая… Здесь было над чем задуматься.
        Уже засыпая, Сероглазый пришел к неожиданному, но обнадеживающему пониманию поступка своей пленницы…

        Длинноволосая входит в пещеру Семьи, а он, Сероглазый, сидит у нее на спине. Отец видит это, страшно пугается и убегает.

        Неужели эта девушка поможет ему победить Отца?
        Наутро Сероглазый проснулся бодрым и полным сил. Сомнения оставили его. Он вывел женщин из укрытия и, жестом приказав им следовать за ним, решительно зашагал домой, навстречу своей судьбе, какой бы она ни была.

* * *

        В полутьме пещеры слышалась возня детей и свистящий храп Калеки; кругом валялись кости и куски мяса — остатки богатой добычи, отбитой у собак. Отца не было. Вряд ли он пошел на промысел, когда дома столько еды; скорее всего он просто спит где-то неподалеку на солнышке.
        Сероглазый пробрался в свой угол, вслед за ним вошли две женщины. Украденная мать, пользуясь отсутствием Отца, жадно набросилась на еду; насытившись, она вышла наружу и побрела привычной тропой к реке, где остальные матери лениво ковыряли улиток и прочую водяную живность.
        Длинноволосая озиралась вокруг, с любопытством осматривала незнакомое место, то и дело поглядывая на Сероглазого. Она прошлась перед ним, как бы невзначай, потом, видно, совсем осмелев, села на корточки прямо напротив него. Сероглазый не двинулся. Девушка ласково погладила его по плечу, но он только еще больше нахохлился, сжался и закрыл глаза…

        Входит Отец… Входит Отец…

        Только не здесь, не в пещере, где с минуты на минуту может появиться глава рода… Не в силах больше бороться с собой, Сероглазый встал и направился к выходу, и Длинноволосая побежала за ним. Едва выйдя наружу, они столкнулись с Отцом — тот стоял на маленькой площадке перед самым входом. Глаза его сузились — видно, Отцу пришлось не по нраву, что Сероглазый направляется куда-то вдвоем с женщиной; он зарычал, взмахнул своей страшной дубиной и сделал шаг в их сторону. Ярость вскипела в душе Сероглазого, он готов был броситься на своего мучителя, но в последний момент не выдержал его грозного взгляда. С криком отчаяния Сероглазый метнулся вниз по склону и помчался что есть мочи, спасаясь от расправы. Длинноволосая в испуге замерла, потом хотела было броситься вслед за беглецом, но Отец грубо схватил ее в охапку и затолкал обратно в пещеру.
        Сероглазый бежал, не сбавляя скорости, вдоль реки, потом вверх по каменистому откосу, через длинную гряду пологих холмов к темневшему вдалеке еловому лесу. Он несся вперед, пытаясь убежать от своих мыслей, не думать о том, что сейчас происходит в пещере, но неотвязные образы преследовали его, не отставая, и были страшнее, чем духи мертвых.
        И вот Сероглазый уже в лесу. Тенистые ели, окружившие его со всех сторон, усыпанная хвоей земля и множество незнакомых запахов таили в себе неведомые опасности; колючие ветки, хлеставшие по лицу, заставили его перейти на шаг. Юноша тяжело дышал, но продолжал идти, хмуро опустив голову. Внезапно он издал радостный, торжествующий вопль. На земле перед ним лежал тяжелый сук, напоминавший дубину Отца. Сероглазый поднял его высоко над головой. Вопль мгновенно превратился в злобный рев, и Сероглазый начал неистово колотить палкой по стволам елей, пока не изломал ее в щепки. Только после этого он немного успокоился. Он сел, удобно устроившись в корнях ели, и отдышался.
        Большие лесные муравьи переползали через его ноги. В Семье редко ели муравьев, потому что они не водились возле становища. Но сейчас Сероглазый не мог отказать себе в этом удовольствии. Отвлекшись на время от своих мыслей, он начал методично и осторожно поедать маленьких кисло-терпких насекомых. Конечно, насытиться ими было нельзя, но Сероглазый и не был голоден — он просто лакомился изысканным блюдом.
        Проглотив с пригоршню муравьев, Сероглазый повеселел и отправился в обратный путь; вскоре он уже стоял у входа в родную пещеру.
        Пока его не было, Калека успел проснуться, и теперь они вместе с Отцом и двумя матерями разделывали собачью тушу. Женщины отделяли от шкуры скользкое мясо острыми плоскими камнями. Пещера наполнилаь душным, тяжелым запахом. В другой раз у Сероглазого сразу разыгрался бы аппетит, но сейчас ему хотелось подольше сохранить во рту кислый вкус муравьев, который прочно связался у него в мыслях с расправой над отцовской палкой. Ему нравилось представлять себе, как они с Длинноволосой едят муравьев в еловом лесу. Он обязательно отведет Длинноволосую к муравейнику.
        Он поискал девушку взглядом. Она сидела неподвижно, обняв руками колени; спутанные волосы скрывали ее лицо.
        Сероглазый шагнул в пещеру и Отец, подняв голову, рассеянно взглянул на вошедшего. Должно быть, гнев его улегся: вид Сероглазого оставил его равнодушным; он спокойно продолжил свое занятие. Сильными ударами заостренного кремня Отец раскалывал череп собаки, чтобы добраться до мозга. Сероглазый пододвинулся к Длинноволосой. Заметив его, она встрепенулась, откинула назад волосы и подошла к Отцу и матерям, разделывавшим тушу. Глаза ее блестели, видно, она была голодна. Заметив это, Отец протянул ей кусок мяса. Не ведая, откуда взялась Длинноволосая в его пещере, Отец просто принял это как должное и был доволен, что у него появилась новая женщина.
        Длинноволосая схватила подарок, быстро расправилась с ним и уже через минуту, успокоенно вздохнув, свернулась калачиком на травяной подстилке и тут же заснула. Заснул, не дождавшись общей трапезы, и Сероглазый.
        Следующее утро было ярким и теплым, резкий ветер стих, мир был полон покоя. Сероглазый сладко зевнул, потянулся и принялся искать взглядом Длинноволосую. Увидев ее, он вздрогнул от неожиданности; у него перехватило дыхание… Девушка сидела рядом с Отцом в напряженной позе, видимо, борясь с желанием вырваться и убежать. Отец хватал ее своими мохнатыми руками, пытаясь грубыми ласками побудить ее к ответным действиям.
        Сероглазый взвыл от злости и бессилия и стал прыгать и метаться по пещере. Но даже это не отвлекло Отца от его занятия. Длинноволосая, скорее обрадованная, чем удивленная таким поведением брата, встала на ноги, но Отец рывком посадил ее обратно.
        Сероглазый зарычал и, чтобы не видеть того, что сейчас произойдет, выбежал из пещеры. День насмехался над ним, лаская его воспаленное злобой воображение. Он скатился с обрыва и плюхнулся в реку.

        Мутный поток уносит вдаль мертвое тело.

        Испугавшись своих мыслей, Сероглазый выскочил из воды. Сначала он хотел было направиться обратно к пещере, потом представил себе Длинноволосую, стоящую на четвереньках, и Отца с большим рубилом… Сероглазый повернулся и побрел вдоль реки. Звук его голоса, жалобный и резкий, обрывался на высокой ноте, нарушая тихое спокойствие природы.
        Сероглазый целый день бесцельно бродил по степи, и только с наступлением темноты вернулся в пещеру.
        Тут только он почувствовал, как сильно проголодался: за прошедшие два дня ему так и не пришлось по-настоящему поесть. Отец, увидя вошедшего брата, жестом подозвал его и дал большой кусок мяса. Сам он уже съел, сколько мог, и теперь раздавал еду сородичам. Судя по всему, Отец пребывал в благодушном настроении; взгляд его лениво скользил по фигурам матерей и наконец остановился на Длинноволосой. Она сидела на корточках и с увлечением глодала кость. Отец призывно заревел, но девушка, видимо, не придала этому значения и даже не взглянула на своего повелителя. Тогда Отец поднялся, кряхтя, и сам подошел к ней. Девушка, не выпуская кость, пронзительно завизжала. Сероглазый, сжавшись в комок, со страхом ожидал развития событий. Вдруг Длинноволосая, не переставая визжать, размахнулась и со всей силы ударила Отца костью по ноге. Тот покачнулся, но устоял; от неожиданности Отец совсем растерялся, он удивленно смотрел то на девушку, то на кость, и, видимо, не понимал, что происходит и как ему поступить. За всю жизнь он не встречал матерей, которые вели бы себя подобным образом. Замешательство Отца длилось не
больше мгновения; удивление на его лице сменилось злобой, он поднял дубину и одним ударом свалил на землю взбесившуюся мать. Потом он принялся методично избивать ее — девушка лежала неподвижно, не издавая ни звука — должно быть, потеряла сознание. Наконец Отец успокоился, прошел обратно на свое место и знаками подозвал к себе сразу двух матерей, давно прирученных и покорных.
        Сероглазый испытывал жгучее желание броситься на Отца и растерзать его, но великий страх перед главой рода все-таки оказался сильнее. И Сероглазый, глядя на избиение своей пленницы, только подпрыгивал, бессильно колотил себя в грудь и жалобно кричал.
        Было уже совсем темно, когда Длинноволосая открыла глаза. Она еще долго лежала неподвижно, чувствуя, что Сероглазый где-то рядом, и ей даже казалось, что она различает его силуэт в темноте. Сам же он спал, не дождавшись ее пробуждения, измученный своими переживаниями, и нервно вздрагивал от каждого шороха…

        Длинноволосая превращается в огромного муравья. Муравей наползает на Отца и тащит его по снегу, оставляя кровавую борозду, в пещеру Дарующего Жизнь. Там сидит он, Сероглазый; ударом камня он разбивает Отцу голову. Муравей выбегает из пещеры и взбирается на вершину холма, где растет одинокое дерево; Сероглазый бросается за ним вслед.

        Те же мысли, что и днем, преследовали Сероглазого и во сне: желание владеть девушкой, надежда на помощь Длинноволосой в борьбе с Отцом. Нет, Сероглазый не был слабым или трусом. Он повзрослел, и теперь его низкая массивная фигура с мощными руками могла внушить страх любому, но только не Отцу. На стороне Отца был закон и повиновение всех членов Семьи. Одна Длинноволосая осмелилась нарушить этот закон. Это удивило и обрадовало Сероглазого: он действительно мог рассчитывать на ее помощь.
        Прошло несколько дней. Еды в пещере по-прежнему хватало, и люди не отходили от своего становища. Отец больше не пытался соблазнить Длинноволосую. Он, должно быть, разочаровался в своих ожиданиях; девушка оказалась слишком молода для него. Как и каждый мужчина, он предпочитал более старых и опытных женщин и не хотел тратить силы на возню с этим лохматым капризным недоростком. Тем не менее Отец пристально следил за новой матерью и Сероглазым: он смутно чуял в них какую-то угрозу для себя и не позволял им выходить из пещеры. А Сероглазый с каждым днем все больше привязывался к Длинноволосой; он часами сидел рядом с ней, разглядывая ее тело, он делился с ней мясом и иногда, когда Отец не смотрел в их сторону, осмеливался даже дотрагиваться до нее пальцами — нежная кожа Длинноволосой была восхитительна на ощупь и приводила Сероглазого в состояние безумной радости. Девушка смотрела на него ласково и все время старалась быть к нему поближе. Сероглазый чувствовал, что она отвечает ему взаимностью…

        Вокруг ветвистого дерева — заросли тростника. Сероглазый бегает кругами, находит маленькую щель между жесткими стеблями и протискивается в нее. Задыхаясь от счастья, он подходит к дереву и взбирается на самую вершину. Оттуда виден весь мир от реки до далеких холмов и леса.

        Теперь Сероглазый знал точно: стоит Отцу отлучиться, и страшный, кровью и смертью скрепленный запрет будет нарушен в тот же час. Он видел себя загнанным зверем; все дороги, петляя, вели к пещере Дарующего; он стоит на краю обрыва и ему остался один путь — в пропасть; духи мертвых ликуют — катастрофа стала неизбежной.

        Глава 5. Рождение Духа

        Как-то вечером покой обитателей пещеры был нарушен громким топотом, протяжным ревом и грохотом камней. Мужчины — Отец, Сероглазый и Калека, схватив палки, выбежали на склон речного откоса посмотреть, что случилось. Необычное и грозное зрелище предстало их глазам.
        Солнце садилось за поросшие еловым лесом холмы, оранжевый диск казался необычно большим и тусклым. В безоблачном темно-синем небе с криками проносились огромные черные птицы. В другой стороне, над высохшей степью, поднималось кровавое зарево. Оттуда прямо на людей галопом мчалось стадо могучих буйволов. Поднимая тучи пыли и выворачивая из земли камни, обезумевшие животные скатывались по сыпучему склону к реке и, не останавливаясь, бросались в воду.
        Один из буйволов стремительно выскочил из-за скалы прямо на площадку, где стояли испуганные люди; те едва успели нырнуть в узкое отверстие пещеры, и уже оттуда наблюдали, как крутолобый бык бросается с обрыва.
        Ниже по течению, на востоке, через реку переправлялись слоны; громко и протяжно трубя, с поднятыми хоботами они плыли к северному берегу. На западе, в той стороне, где находилось логово медведя, у реки собрался целый табун лошадей; они тоже переправлялись на северный берег, вода почернела от их голов и спин; ржание, топот, рев и мычание усиливались с каждым мгновением.
        Сероглазый мучительно вглядывался в тусклое зарево на юго-востоке, пытаясь увидеть ту страшную опасность, от которой бежали все эти сильные и большие животные. Он заметил, что над светлой полосой на горизонте поднимается черная мгла. Сероглазый чувствовал, что вот-вот догадается, ведь когда-то он видел нечто подобное… и вот детское воспоминание вынырнуло из глубин его мозга; он снова увидел пораженное молнией дерево, горячую огненную змейку и едкий, колючий дым.
        Сероглазый был ошеломлен своей догадкой. Буйволы, лошади и даже слоны — все в ужасе бежали перед огнем, перед мужественной силой летучего небесного медведя; значит, величественная и грозная сила — его собственная пылающая страсть — сильнее самого большого буйвола; так неужели Сероглазый испугается Отца?
        Отец прервал его размышления громким окриком и указал вниз, призывая и Сероглазого посмотреть. Один из буйволов, сорвавшись с обрыва, сломал себе передние ноги; теперь он лежал на боку, брыкался и жалобно мычал. Отец принялся скатывать тяжелые камни на искалеченного зверя, чтобы ускорить его смерть и завладеть добычей прежде собак и гиен. Сероглазый, Калека и выбежавшие из пещеры матери присоединились к нему, и вскоре буйвол затих, наполовину заваленный камнями и глиной.
        К этому времени топот и шум немного поутихли: большая часть животных либо переправилась на тот берег, либо утонула в бурном потоке. Люди спустились с обрыва и плотным кольцом окружили умирающего буйвола. Сначала они забрасывали его камнями с близкого расстояния, целя в окровавленную голову с крутыми рогами и маленькими мутными глазками, потом, осмелев, подошли вплотную и принялись бить беспомощного зверя палками. Наконец, когда не осталось никаких сомнений в том, что буйвол мертв, Отец, издав победный вопль, вскочил на бездыханную тушу и знаками приказал одной из матерей принести из пещеры острые камни.
        Отец был так увлечен и горд своей победой, что не заметил, как Сероглазый, поманив за собой Длинноволосую, вскарабкался по склону и исчез в пещере.
        Наконец-то они были вдвоем. Сероглазый обнял девушку, прижал ее к себе, оглаживая выпуклые округлости ее тела, и она тоже ласкала его, мурлыкая от счастья. Им не хотелось торопиться.
        Увлеченные друг другом, они не видели, как мать, посланная за рубилами, растерянно бродит по пещере — она то ли забыла, то ли не поняла, что ей нужно сделать.
        Сероглазый захлебывался от восторга и страсти, предвкушая то, что должно сейчас свершиться…
        Все оборвалось внезапно и страшно. Сероглазый услышал яростный рев Отца; повернувшись, увидел оскаленные зубы и поднятую дубину. Сероглазый бросился вперед, пытаясь вцепиться в горло ненавистного тирана, но дубина настигла его и отшвырнула в сторону; он упал на травяную подстилку. Отец замахнулся еще раз, но Сероглазый успел повернуться и отпрыгнуть. Подобрав с земли тяжелый камень, он швырнул его в своего мучителя. Камень пролетел мимо, только распалив злость Отца. Лицо его налилось кровью, глаза засверкали бешеным гневом. Он заревел и двинулся к Сероглазому. Тот замер. Чудовищный вид главы рода привел его в смятение; Сероглазый вдруг понял, каким безумием было вступать с ним в бой. Расправа казалась неминуемой. Но внезапный отчаянный вопль Длинноволосой вывел Сероглазого из оцепенения. Девушка налетела на Отца сзади. Повиснув на нем, она кусалась и царапалась, как разъяренная волчица. Отец сбросил с себя обезумевшую женщину. Дубина обрушилась на ее спину. Длинноволосая упала и затихла. Сероглазый успел метнуть еще один камень — на этот раз он попал Отцу в ногу. Но Отец, казалось, даже не заметил
этого. Подскочив к Сероглазому, он нанес ему страшный удар тупым концом дубины в грудь. Сероглазый отлетел к самому выходу, в глазах у него заплясали огненные языки, ему показалось, что все кости у него переломаны и он умирает, но, увидев подбегающего Отца, он все же нашел в себе силы вскочить и бросился вон из пещеры. Завернув за скалу, Сероглазый взобрался на кручу и упал, задыхающийся и обессиленный, в колючий куст, что рос в одном полете камня над входом в пещеру. К счастью для Сероглазого, Отец не успел заметить, куда он побежал; пройдясь взад-вперед по площадке перед входом, глава рода немного успокоился, перестал реветь и полез вниз, разделывать добычу.
        Очнулся Сероглазый в темноте. Небо было усыпано звездами, лунный серп освещал склонившиеся над Сероглазым колючие ветки. Шевелиться было больно, все внутри ныло и горело. С трудом выбрался он из куста и осмотрелся. Зарево на юго-востоке стало ярче, в воздухе ощущался слабый запах дыма. Степной пожар приближался.
        Осторожно, чтобы его шагов не услышали в пещере, Сероглазый побрел к огню. Путь домой теперь был ему отрезан; у него не было больше Семьи, он стал изгнанником, одиночкой, и, скорее всего, был обречен на смерть. Сероглазый шел к полоске огня — подальше от Отца, жаждущего жестокой мести, поближе к горячим змеям, в которых он видел что-то близкое и утешительное; он еще не знал, какую опасность таит в себе бушующее пламя.
        Запах дыма усилился, огненный языки плясали над степью, освещая сухие желтые стебли злаков. Сероглазый ощутил тепло, исходящее от огня; тепло, постепенно перешедшее в нестерпимый жар. Он заметил, что огонь пожирает высохшую траву, превращая ее в горячую красную пыль, вспыхивает ярче, когда на его пути попадается куст или деревце, и замедляет свой бег там, где почва камениста и трава растет реже.
        Огонь надвигался и теснил Сероглазого назад, к реке. Гонимый жаром и едким дымом, он сначала медленно пятился, потом зашагал быстрее и наконец побежал. Чтобы не оказаться снова у отцовской пещеры, Сероглазый взял левее. Справа полоса огня уже подступала к реке; вырвавшиеся вперед огненные языки окружали Сероглазого, дым ел ему глаза, он начал кашлять и задыхаться. Теперь он уже был перепуган не на шутку и мчался во весь опор, спасая свою жизнь. Он до последнего момента не замечал, что обступившее его с трех сторон пламя оставляет ему все время лишь один путь. Только оказавшись у самой реки, на крутом откосе, Сероглазый понял, что огненная стена все это время неумолимо гнала его к логову Дарующего Жизнь.
        Охваченный ужасом, он отломал от дерева длинный сук и попытался вступить в бой с наступающим огнем; взметнулись искры. Пламя не отступило; напротив, оно набросилось на оружие Сероглазого. Сук вспыхнул; Сероглазый, продолжая размахивать горящей веткой, попятился, скатился с откоса и упал в заросли кустарника у самого входа в пещеру Дарующего.
        Бежать к реке было поздно: огонь уже пожирал прибрежные заросли тростника. Пылающее кольцо сжималось вокруг Сероглазого. От его палки занялись кусты, в которые он упал; Сероглазый совсем ослеп от дыма, огненные языки жгли его тело; с отчаянными криками он метался в безумии то в одну сторону, то в другую, но пламя было повсюду. В голове помутилось, вихрем пронеслись бессвязные образы, и вот серая пелена поглотила его сознание.
        Без чувств, весь в крови и ожогах, с опаленными волосами, продолжая сжимать в руке дымящийся сук, Сероглазый свалился в черный провал медвежьего логова.

* * *

        Когда Длинноволосая очнулась, в пещере было пусто. Отец забыл о ней, вся Семья возилась на берегу с тушей убитого зверя.
        Длинноволосая знала, что не останется в Семье. Ее влекло только к Сероглазому, и запрет лишь усилил ее желания. Она вышла из пещеры и притаилась за кустом, оглядываясь. Ночь была светлой, в ясном небе горела луна. Внизу, у реки, освещенные ее голубоватым сиянием, перемещались фигуры людей: добычу нельзя было оставлять на ночь на берегу: собаки и гиены быстро расправятся с ней. На юге и юго-востоке полыхало зарево пожара. Пламя было уже близко. Длинноволосая никогда раньше не видела огня; светящиеся трепещущие змеи и резкий незнакомый запах испугали ее. Она не знала, какую именно опасность скрывают в себе эти светлые змеи, но инстинктивно чувствовала в них грозную силу. Огонь приковывал взгляд, и Длинноволосая замешкалась, не в силах оторваться от невиданного зрелища.
        Пламя между тем стремительно приближалось. Должно быть, запах дыма стал теперь заметен и на берегу — Отец, брат и женщины забеспокоились, послышались тревожные крики. Отец схватил переднюю ногу буйвола с лопаткой, которую успели к тому времени отделить от туши, и потащил наверх, к жилищу Семьи. Все остальные последовали его примеру; нагруженные женщины поспешили в укрытие вслед за своим властелином.
        Увидев приближающегося Отца, Длинноволосая юркнула обратно в пещеру. Она ненавидела и боялась этого коренастого человека, обладавшего чудовищной силой, и знала, что он догонит ее и изобьет, если она попытается бежать.
        Люди набились в укрытие, свалив мясо в кучу; теперь им оставалось только ждать прихода неведомого сияющего врага, от которого бежали самые могучие звери, и надеяться, что он не сможет проникнуть в их убежище. А огонь уже трещал где-то совсем рядом, камни у входа озарились мерцающим красноватым светом.
        Вся Семья собралась в дальнем конце пещеры. Люди прижались друг к другу, объятые страхом; маленькие дети жалобно кричали, обхватив руками материнские шеи.
        Внезапно Длинноволосая услышала сквозь треск огня далекий, слабый крик. Она узнала голос Сероглазого. Его крик был полон боли и отчаяния; это был вопль затравленного, погибающего зверя. Длинноволосая вскочила и со всех ног бросилась к выходу. От ее страха перед огнем не осталось и следа. Отец помчался за беглянкой — эта чужачка истощила его терпение, и он был полон решимости покончить с ней.
        Длинноволосая замешкалась у выхода. Кругом был огонь. Жар, исходивший от него, мог бы остановить самого отважного человека, но Длинноволосой он напомнил жаркие руки Сероглазого, обнимавшие ее, и она решилась. Отец уже настигал ее, времени на колебания не было. Длинноволосая бросилась вперед, пробежала три шага по горящей траве и скатилась по глинистому склону к реке.
        Отец остановился, не решаясь ступить в огонь. Дым клубами повалил в пещеру; Отец закашлялся, злобные крики застряли у него в глотке. Швырнув вслед беглянке камень, он вернулся к Семье.
        Длинноволосая, оглядевшись, быстро заметила, что огонь пожирает только траву и кусты, его нет на голой земле и на воде. Она побежала вдоль берега по вытоптанной глинистой полоске; сухая трава горела с обеих сторон от нее. Когда полоска кончилась, девушка перепрыгнула через пламя и упала в реку. Теперь он брела по пояс в воде: этот путь оказался самым безопасным, но медленным. Сильное течение и скользкие подводные камни не позволяли ей идти быстро.
        Когда, наконец, Длинноволосая добралась до того места, откуда, по ее представлениям, донеслись крики Сероглазого, трава и тростник у берега уже догорели; земля была покрыта пеплом и дымилась; только большие деревья остались целы.
        Девушка вышла из воды и принялась искать. То и дело вскрикивая от боли — все вокруг было усыпано тускло краснеющими угольками, задыхаясь в дыму и слезах, она бегала туда-сюда по черному склону, пока не заметила под скалой входа в незнакомую пещеру. Длинноволосая радостно засмеялась и прыгнула в дыру. Она представила себе, как Сероглазый спрятался от огня в пещере и спасся, и сразу забыла про свои обожженные ноги.
        Внутри было полно дыма. Не видя ничего вокруг, Длинноволосая принялась ощупывать пол и почти сразу же наткнулась на неподвижное тело. Она узнала его, проведя рукой по лицу — это был Сероглазый.
        На секунду она замерла, потом рука ее заскользила дальше, погладила шею, обмякшие плечи и грудь. Сероглазый не двинулся. Девушка вздохнула и опустилась на согретый близким огнем каменный пол. Дым понемногу рассеивался, и теперь она уже видела Сероглазого. Он лежал совсем как мертвый, и зверь его тоже спал. Длинноволосая прикоснулась к нему пальцами, потом всей рукой…
        Зверь вздрогнул и начал оживать. Девушка почувствовала, как ее тело наполняется горячей радостью и ожиданием, она прижалась к Сероглазому и обвила его грудь руками. Она все теснее прижималась к нему, крепко обнимая коленями его бедра, и, повинуясь ее желаниям, зверь наполнился мощью и вырос, как огромный дуб.

        Воющий ветер вырывает высокое дерево; оно летит по воздуху и падает в воду.

        От этих мыслей у Длинноволосой закружилась голова, невольный стон вырвался из ее груди. Она поднялась над телом Сероглазого и с резким хриплым криком впустила его могучего зверя в свой дом. Она не видела больше ни стен пещеры, ни дыма, ее мысли следовали только движениям ее тела.

        Лошадь скачет по полю. К ней присоединяется еще одна, две, три… Целый табун несется по степи, все быстрее, быстрее, копыта стучат по высохшей глине, крупы лошадей взмокли. С бешеной скоростью они мчатся вперед, к обрыву, не замечая смертельной опасности, повинуясь только дикому темпу своего бега. Вот первая лошадь срывается с кручи и летит вниз, потом вторая… Полет их бесконечен, плавен и бесшумен.

        Душа Длинноволосой вырвалась из тела и понеслась в сияющую высь…

        Дух Сероглазого скитался в безбрежном черном пространстве. Мелок, ничтожен и жалок был покинутый им дольний мир, где на полу пещеры осталось его опаленное, бессильное тело. Сероглазый был прозрачен и легок, невидим и мудр, он смеялся, глядя сверху на самого себя, неподвижно лежащего во мраке.
        Сероглазый прошел сквозь толщу скалы, не задев ее. Он летел над дымной, черной землей, стремительный как ветер и всесильный как молния. Он встречал людей из своей Семьи, умерших недавно; их бесстрастные лица, их прозрачные тени на миг появлялись из темноты, чтобы пройти и исчезнуть. Они не замечали его, и ему не хотелось смотреть на них; он был одинок в этом черном пространстве так же, как был одинок на земле. Нет, теперь одиночество стало неизмеримо больше — оно было бесконечно, тысячи тысяч душ не смогли бы заполнить эту темную бездну, это вечное, недвижимое море мрака.
        Холодная тьма одиночества рождала ненависть. Сероглазый чувствовал, как чернеет, пожирая свет звезд, его новое, прозрачное тело, как наливается оно ненавистью ко всему живому. Он полетит в пещеру к своим сородичам, он будет витать над ними, могущественный и безжалостный, он отнимет у них радость, наполнит их души ужасом и будет высасывать из них горячую, трепетную жизнь, пока они сами не станут такими, как он, бесплотными духами, и не познают вечное, ледяное отчаяние одинокого полета в безбрежном океане тьмы…
        Еще миг — и чернеющий дух Сероглазого набросится, не зная жалости, на ликующий в своих недолговечных страстях мир живых; ничто тогда не остановит его, и никогда не насытится его лютая жажда мести. Но вдруг… Что-то изменилось в зияющей черной бездне. Невидимые, упругие нити мрака изогнулись, сплетаясь; пространство корчилось и искажалось, рождая новую, небывалую доселе форму… Духи умерших испуганно взметнулись и закружились вихрем, захваченные водоворотом пространства.
        Сероглазый оказался у входа в бездонный черный провал. Пещера с гладкими, идеально ровными стенами, сотканными из тьмы, уходила в бесконечность. Сероглазый влетел в отверстие и, движимый неудержимым желанием, помчался в неведомую высь.
        Пока он летел по туннелю, дух его начал очищаться от захватившей его злобы. Холодный мрак лохмотьями отрывался от прозрачного тела Сероглазого, пока не отмылся вовсе; и тогда его чистая, любящая душа засветилась серебристым светом и зазвенела от счастья.
        И в этот миг он увидел Длинноволосую. Она летела рядом с ним, такая же чистая, прозрачная и светлая, как он. Ощущение счастья внезапно выросло и стало больше мира, выплеснувшись за пределы вселенной.
        Их прозрачные руки сплелись и проникли друг в друга; из тела сблизились и начали сливаться, и там, где хрустальная плоть одного проникала в воздушное тело другого, вспыхивал и разгорался, становясь ослепительным, всемогущий свет. Так они мчались, поднимаясь все выше в черном туннеле, и их сияние заполняло весь мир.
        И когда пещера кончилась, перед ними раскинулась вся вселенная; она была соткана из нитей света; она ждала их — только их — миллиарды лет; и вот они пришли, чтобы наполнить ее небывалым смыслом, открыв новый виток в ее неудержимом развитии.
        Они вошли друг в друга и слились в одно; и в этот миг родилось Великое Сияние. Оно сложилось из их трепещущих, залитых счастьем душ, и, возникнув, стало вечным и непобедимым. Вселенная вздрогнула, потрясенная светом, и опрокинулась, смешав верх и низ: чудо рождения нового мира свершилось.
        Распавшись, Сероглазый и Длинноволосая стремительно полетели обратно, вниз по черной пещере; обернувшись в последний раз, Сероглазый увидел там, позади, в конце туннеля величественное, полное любви и грозной силы, рожденное ими Светящееся Существо.
        Они летели вниз каждый своим путем, но там, в сияющей выси, в вечном Свете, что мгновение назад был ими создан, они были едины.
        И вот они уже внизу. Бурная радость и страстная жажда жизни неудержимо влекли их вперед, сквозь скалу, обратно к оставленным телам.
        Они вернулись в свою плоть и вновь обрели всю полноту и всю счастливую ограниченность своих земных ощущений.
        Длинноволосая открыла глаза и села на каменном полу. Рядом с ней, все еще не двигаясь, лежал Сероглазый. Его ожившая грудь поднималась и опускалась в такт ровному спокойному дыханию; рукой девушка почувствовала удары возрожденного сердца. Длинноволосая теперь была спокойна — ее друг остался вместе с ней. Она ласково провела рукой по его лицу, и через мгновение он открыл глаза. Девушку захлестнула волна небывалой радости. Она ни о чем не думала — просто гладила его и счастливо улыбалась. Сероглазый, не отрываясь, смотрел на подругу, потом крепко схватил ее за руку. Но девушка не собиралась никуда убегать, ей казалось, что она может просидеть в этой незнакомой пещере целую жизнь. Вдруг Сероглазый сел, резко выпрямился и быстро огляделся. У девушки мелькнула мысль…

        Пещера, обиталище Семьи Сероглазого. Все собрались, а Отца нет. Все ищут Отца.

        Но зачем его искать? Впервые в жизни Длинноволосая не понимала сама себя. Она ведь прекрасно знала, что они одни в этой пещере, Отец вместе с Семьей пережидает пожар и никак не может появиться здесь. Она взглянула на Сероглазого. Тот вдруг успокоился и расслабился. Придвинувшись поближе к девушке, он стал ласково гладить ее. От удовольствия он начал даже тихонько урчать. Этот звук напомнил Длинноволосой увиденную еще в детстве сцену, поразившую ее воображение: леопард, даривший жизнь ее Семье, играл со своей подругой. Два могучих зверя резвились и ласкали друг друга среди весенних холмов, залитых ярким солнечным светом. Длинноволосая видела это давно, но сейчас воспоминания вспыхнули ярко и четко, наполненные новым смыслом: пережитое счастье вдохнуло в Длинноволосую неведомую силу, и ей казалось, что сейчас они с Сероглазым непобедимы, как два леопарда. Она сидела, задумавшись, пока вдруг не заметила на лице Сероглазого выражения крайнего удивления и восторга. Девушка огляделась — в пещере осталось все по-прежнему, ничего необычного не произошло, и она не могла понять, что так удивило ее друга.
Постепенно новая мысль захватила Длинноволосую, совершенно сбив ее с толку…

        Желтый леопард превращается в огромного черного медведя. Он идет по полю и входит в ту самую пещеру, где сейчас находилась она сама.

        Длинноволосая совсем растерялась — она никогда не видела такого животного. Откуда у нее эти мысли? Она страшно заволновалась, но ее напуганный вид только развеселил Сероглазого. Ей показалось, что он знает причины ее испуга. Наверное, тут нет никакой опасности.
        Сероглазый знаком приказал девушке успокоиться и встряхнул головой, призывая ее сделать такое же движение. Длинноволосая затихла, голова ее снова наполнилась видениями…

        Черный туннель, длинный и узкий. Впереди, в конце коридора, вспыхивает ослепительный свет, и в этом сиянии огненным контуром вырисовываются две фигуры — ее и Сероглазого.

        Она узнала это прекрасное видение — нечто подобное мелькнуло в ее сознании совсем недавно, в тот миг, когда она, находясь на вершине блаженства, улетала куда-то ввысь… Внезапная догадка осенила Длинноволосую. Теперь она, наконец, поняла и странные образы, и необычное поведение своего друга. Это не были ее собственные мысли. Она видела мысли Сероглазого!

        Она и Сероглазый стоят рядом, их головы на мгновение сливаются, потом меняются местами.

        Неужели и Сероглазый мог видеть ее мысли?!
        Сероглазый внимательно наблюдал за выражением лица девушки, то восторженным, то удивленным, то задумчивым. И когда она вдруг поняла, что им теперь открыты мысли друг друга, Сероглазый, как бы подтверждая это, крепко обнял ее, прижавшись к ней всем телом, и удовлетворенно вскрикнул.
        Звучание этого радостного крика, связанного с великим событием, очерченным светящимся контуром двух обнявшихся людей, Длинноволосая запомнила на всю жизнь:
        — Ом!

        Часть 2

        Язык пекинских синантропов

        ОМ — единство, объединение, слияние, целостность, половой акт, вместе, мы. Выражается образами обнявшихся людей, света и солнца, соединенных ладоней и др.
        АА — дух, одухотворенность, смысл, имя и вообще все «идеальное»: мысль, образ, слово, общение, знание. Знать, думать, понимать. Представляется в образе ветра, летящих птиц, звездного небы, темноты, огня.
        МА — женщина, мать, жизнь, рождение, еда, довольство, спокойствие, радость, хорошо, приятно. Представляется в виде женских символов: плоды, лесистые холмы, родники, пещеры, отверстия, вода.
        ТА — мужчина, Отец и все мужское: сила, каменные орудия, палки, зубы и когти, хищные звери. Представляется в виде соответствующих мужских символов.
        У — недовольство, опасность, страх, враг, маленький, ничтожный, молодой. Выражается образами враждебных и ненавистных людей и животных, особенно Отцов-деспотов, собак и гиен, а также мелких зверьков.
        НО — отрицание, отсутствие, уход, смерть, убивать. Представляется в виде предметов, уплывающих по реке, людей, уходящих вдаль; в виде кровавой борозды на снегу и пр.
        ДА — согласие, наличие, появление, увеличение, давать, расти. Представляется обычно в виде сцен из семейных трапехз, прихода людей и появления предметов.
        ХО — желание, побуждение к действию, хочу, сделай, приказ, власть. Выражается образами голодных людей, бесплодных попыток сделать что-либо, раскрывающихся черепов.
        ВА — одобрение, восторг, преклонение, подчинение, большой, великий. Выражается в основном мимикой и жестикуляцией, а также образами крупных животных — слонов и буйволов.

        Глава 6. Дарующий Жизнь

        Они замерли, потрясенные величием свершившегося чуда. Совсем недавно они были всего лишь двумя одинокими, слабыми существами, теперь же они составили новое, невиданное и могущественное целое, тонущее в ослепительном сиянии новорожденного небесного существа.
        — Ом!  — повторила девушка за Сероглазым, и в ее мыслях их тела снова соединились, рождая вокруг себя огненное кольцо. Охваченный вновь вспыхнувшим желанием, Сероглазый потянулся к своей подруге; душа его трепетала, переполненная восторгом. В этот миг перед глазами его снова возник образ Света в конце пещеры, и ему страстно захотелось передать свое видение Длинноволосой. Он выкрикнул нараспев:
        — Аа!  — и девушка, увидев его мысль, простерла руки к потолку и шепотом повторила:
        — Аа!  — Великий дух, благодарю тебя за то, что ты соединил нас!
        Руки Сероглазого уже ласкали ее тело. Упиваясь новообретенной возможностью посылать Длинноволосой крылатые мысли-звуки, Сероглазый сладостно простонал:
        — Ма!  — и изумленная девушка вдруг увидела себя его глазами. До чего же были преувеличены ее формы!
        Взглянув на взметнувшийся вверх ствол могучего дуба, Длинноволосая дотронулась до него пальцами и восхищенно произнесла:
        — Та!
        Таких зверей, как в этой летучей мысли своей подруги, Сероглазый еще не видывал. Он хотел было продолжить этот обмен мыслями, но желание, наполнявшее зверя, было уже слишком велико… И вот они снова вместе, и Длинноволосая, закрыв глаза, шепчет одними губами в такт порывистым движениям своего тела:
        — Ом! Ом!  — пока наконец не срывается на крик, чувствуя, как снова, бесшумно и плавно, падает в бездну.
        Так они провели много часов — любили друг друга, а в промежутках менялись мыслями, и неизвестно, от чего было больше их счастье — от долгожданной физической близости или от небывалого чуда близости духовной.
        Они продолжали выдумывать слова, связывая звуки с мысленными образами, пока не стало ясно, что они могут передать друг другу любую мысль, какая только ни придет им в голову. Девяти слов хватало, чтобы собеседник мог разобраться в любых, самых сложных образах, посылаемых небесным путем духов от одного разума другому. Оба они не сомневались, что чудо общения стало возможным лишь благодаря тому, что их прозрачные тела остались навеки слитыми в одно в том удивительном мире, где им только что довелось побывать, и откуда до них не возвращался ни один человек. Потому-то и сами мысли, и летящие с ними слова, и весь процесс общения они называли АА — дух.
        Потом они долго лежали друг возле друга, утомленные любовью; Сероглазый представлял себе медовую реку, очень сладкую и потому текущую так медленно… Длинноволосая понимала его. Им обоим было так хорошо, что они даже не могли пошевелиться.
        Так прошло много времени. Солнце уже давно встало, яркий свет лился из входного отверстия пещеры.
        Сероглазый приподнялся на локте и посмотрел вокруг. Увидев множество обглоданных костей, он вспомнил наконец, какой страшной опасности они подвергались все это время. Сероглазый резко вскочил на ноги.
        — Та! Та!  — не открывая глаз, лениво позвала его Длинноволосая,  — Та! Ом!
        Но Сероглазому было уже не до этого. Испуганно озираясь, он скривил лицо в угрожающей гримасе, растопырил согнутые наподобие когтей пальцы и, подражая голосу Дарующего, произнес:
        — У!
        Длинноволосая увидела огромного черного медведя. Испуг Сероглазого передался и ей. Она вскочила, и вместе с Сероглазым они ринулись к выходу.
        Выгоревший склон, река, равнина на том берегу и дальние холмы — все было залито солнечным светом. Дарующий жизнь перешел бурный поток вброд на перекате. Переждав пожар за рекой, он теперь возвращался, голодный и злой, в свое логово.
        Прежде, чем Сероглазый и Длинноволосая успели сообразить, что к чему, медведь отряхнулся и неторопливо побрел прямо к ним, обнюхивая обгорелую землю и почерневшие ветки чудом уцелевших кустов.
        Положение было отчаянным. Если они попытаются бежать, Дарующий сразу заметит их и догонит двумя прыжками. И все же любой другой человек на их месте попробовал бы спастись бегством — это был единственный, хоть и ничтожный, шанс остаться в живых. Их двое — медведь убьет одного, а второй может успеть скрыться.
        Весь опыт, накопленный бесчисленными поколениями предков, говорил им: бегите! Но чудо, свершившееся этой ночью, вдохнуло в них небывалую силу. Сероглазый уже не испытывал того бесконечного ужаса перед могучим зверем, которое испокон века было свойственно людям. Медведь больше не казался ему высшим существом. Он видел в нем страшного и могущественного врага, но врага, с которым можно сразиться.
        Они не побежали. Стоя плечом к плечу, они черпали друг в друге силу и мужество, решив погибнуть вместе, но не расстаться. И в это великое мгновение Длинноволосая взяла своего друга за руку и сказала тихо и твердо:
        — Ом! У-та но!  — Мы вместе! Мы убьем медведя!
        Сероглазый быстрым взглядом окинул пещеру в поисках подходящего оружия. Он заметил на полу длинную, обгоревшую с одного конца палку, которую он принес с собой во время степного пожара. Сероглазый схватил ее и отпрыгнул в темноту. Сердце его бешено колотилось, он слышал учащенное дыхание Длинноволосой, которая стояла поодаль, держа обеими руками тяжелую кость — плечо буйвола.
        Теперь Сероглазый совсем не чувствовал страха. Ощущение собственной силы и непобедимости владело им. Даже духи мертвых, которые всегда во множестве роились в спертом воздухе медвежьей пещеры, исчезли, словно их и не было. Мысль промелькнула в голове Сероглазого: великий свет разгоняет злобных духов.
        Теперь, когда войдет в свое логово черный хищник, он, Сероглазый, не оцепенеет в ледяной неподвижности, безропотно отдавая медведю свою жизнь. Длинноволосая, уловив состояние своего друга, почувствовав его радость, тоже перестала бояться. Лицо ее скривилось в яростной, воинственной гримасе, и она громко выкрикнула:
        — Та но!
        Сероглазый поймал ее мысль: длинный сук, торчащий из развилки двух толстых веток, протыкает медведя насквозь.
        Возглас Длинноволосой потонул в бешеном реве голодного зверя. Медведь ввалился в пещеру, на миг заслонив собой струящийся свет. Сероглазый крикнул во всю свою мощную глотку, стараясь перекрыть рев Дарующего Жизнь. Медведь остановился. Никогда еще пещера не встречала его так неожиданно. Никогда еще эти слабосильные двуногие охотники за объедками не осмеливались бросить ему вызов — ему, сильнейшему из хищников, не знавшему врагов.
        Но растерянность зверя длилась не больше секунды, и в следующее мгновение разъяренный медведь оказался рядом с Сероглазым. Огромная когтистая лапа уже готова была разбить Сероглазому голову, но в этот момент подоспела Длинноволосая. Сокрушительной силы удар обрушился на загривок медведя.
        — Ом!  — крикнула девушка, и зверь обернулся. Удар не причинил ему вреда, он лишь на миг отвлек его внимание.
        Лицо Сероглазого было перекошено яростью.
        — Та но!  — мысль девушки пронеслась у него в голове, и Сероглазый изо всех сил ударил медведя в бок своей заостренной огнем палкой, успев увернуться от могучей лапы. Копье до половины вошло в чрево зверя и моментально стало мокрым от крови.
        Ошалевший от боли медведь заметался по пещере, выворачивая валуны; но ему никак не удавалось достать двух ловких, вертких людей. Наконец он загнал одного из врагов в дальний угол. Несчастное существо замерло в ожидании неминуемой смерти. Внезапно медведь почуял сзади стремительное движение, какую-то непредвиденную опасность, но ничего не успел сделать. На его загривке, вцепившись руками и ногами в густой мех, повис второй человек. Медведь взревел и встал на задние лапы, выпрямившись во весь рост и пытаясь сбросить с себя Сероглазого.
        — Но!  — крикнул тот, и парализованная страхом девушка вдруг увидела себя с огромным мужским орудием. Воля вернулась к ней. Она подняла кость и со всего размаха воткнула ее острым обломанным концом в открытое брюхо медведя, и сама проскользнула под его поднятыми лапами. Окровавленный зверь рухнул на землю, а два человека, выскочив из пещеры, спрятались за ближайшим выступом скалы.
        Медведь еще пытался подняться и яростно ревел, но два точных удара, нанесенных ему маленькими двуногими падальщиками, оказались смертельными. Его рев постепенно затихал, превращаясь в хриплый вой, потом и вовсе стих.
        Сероглазый и Длинноволосая осторожно вошли в пещеру. Громадная черная туша Дарующего Жизнь лежала неподвижно. Его влажная еще шкура пахла дымом и кровью.

* * *

        Победители замерли, стоя бок о бок над трупом медведя. Их разум не мог охватить всего величия свершившегося события. Они не верили, что это грозное чудовище, уступавшее по силе только слону, лежит перед ними бездыханное, и что сделали это они сами. Сероглазый вспомнил давящее ощущение ужаса, которое он испытывал еще недавно при одной мысли о Дарующем Жизнь. Медведь всегда был для Семьи высшим существом, и пропасть, разделявшая Дарующего и людей, казалась непреодолимой. И вот он мертв. Как это могло произойти?
        — Аа ва!  — восхищенно проговорила девушка. Сероглазый, поймав ее мысль, увидел ночное небо, усыпанное звездами, ветер над рекой и языки пламени, пожиравшие медведя. Великий дух, Светящееся существо в конце туннеля вдохнуло в них невиданную силу и подарило им эту победу.
        — Ом ва!  — воскликнул Сероглазый. Соединившись, мы стали могущественнее всех! Отныне мы непобедимы!
        Охваченные внезапной радостью, они вспрыгнули на тушу зверя. Их ноги по щиколотку утонули в густой черной шерсти. Ощущение было таким приятным, что Сероглазому вдруг вспомнилась картина из далекого детства: он, совсем еще маленький, лежит, уютно свернувшись, на коленях своей матери и прижимается щекой к ее теплому животу.
        Радости больше не было. Тоска и отчаяние сдавили горло Сероглазого. Он лег на тело мертвого зверя и обнял его, уткнувшись лицом во влажный мех.
        — Ма…  — пробормотал он.  — Да ма но… ма но… ом но…  — Дарующий Жизнь умер… Он больше не будет кормить нас… Мы все погибнем!
        Длинноволосая ужаснулась, увидев мысли своего друга: мертвые матери в пещере, пузатые дети с тонкими ручками глотают землю… Но вдруг среди этих картин отчаяния промелькнула забавная сценка: мальчик стоит на четвереньках у бурной реки; он рычит, подражая хищному зверю, влезает в воду и пытается схватить большую сверкающую рыбу.
        Длинноволосая ухватилась за эту мысль, потому что в ней была надежда. Взяв своего друга за руку, она заставила его встать и сказала, показывая то на обгоревший заостренный сук, то на огненного зверя Сероглазого:
        — Та-та! Та-та ва!  — Ты могуч! Твоя сила подобна силе медведя!
        Сероглазый поднял голову и удивленно и немного испуганно посмотрел на свою подругу. Его детская мечта — стать подобным Дарующему Жизнь — вспомнилась ему в виде вереницы ярких, величественных образов. И Длинноволосая, в лад его мыслям, протянула ему обагренное темной кровью копье и сказала торжественно:
        — Та-та — да ма!  — Ты — могучий медведь, Дарующий Жизнь!
        Сероглазый взмахнул копьем. Глаза его светились счастьем победы. Ликующий крик вырвался из его груди:
        — Ва! Та-та — да ма!
        Подобно тому как брат, убивший Отца, сам становился Отцом, так и он, победив медведя, должен был стать Дарующим Жизнь.
        Внезапно его захлестнула волна нежности к Длинноволосой. Он обнял ее, прижавшись к ней всем телом.
        — Ма-ма… Ом… Да ма!  — О прекрасная женщина, ты подобна самой жизни; мы оба, мы вместе — медведи, дарующие жизнь!
        Потом они заснули, прижавшись друг к другу и положив головы на мохнатую лапу медведя. Во сне им явился Свет. В каждой руке у него была медвежья голова. Он водрузил эти головы им на плечи, говоря:
        — Аа ва! Ом ва! Ом да ма!
        Они проснулись лишь на следующее утро, радостные и полные сил. Длинноволосая лениво потянулась и сонным голосом позвала Сероглазого:
        — Та-та!
        — Ма-ма!  — ласково отозвался Сероглазый.
        — Хо ма.
        Сероглазому тоже хотелось есть. Он встал и осмотрелся.
        Взгляд его тотчас упал на тушу пещерного медведя. Девушка приподнялась и провела рукой по пушистому меху.
        — У?  — сказала она неуверенно. Может быть, это опасно — есть медведя?
        Сероглазый на секунду замешкался, потом сказал решительно:
        — Но!  — и, подумав, добавил: — Ом да ма!
        Девушка увидела: они с Сероглазым едят мясо медведя; вот у них вырастает густая шерсть, когти и клыки; с каждым проглоченным куском они становятся все больше похожи на Дарующего Жизнь. Они должны съесть его — соединить свою плоть с его плотью, и тогда уж точно они станут такими же могучими, как он. Пусть же прозрачный АА медведя сольется со Светом и сделает его еще ярче и сильнее…
        — Аа да!  — воскликнула Ма-ма, воодушевленная своей догадкой. Пусть вырастет великий Дух!
        Сероглазый нашел два твердых камня и, усевшись поудобнее, принялся за работу. Уперев темно-бурый, полупрозрачный кремень в пол и придерживая его пяткой, он принялся наносить по нему резкие точные удары другим камнем — куском черного базальта. Откалывая от кремня узкие длинные пластинки, он постепенно заострял его край. Наконец рубило было готово.
        Когда Сероглазый с орудием в руках подошел к медведю, он почувствовал мимолетную робость; казалось, вот-вот оживут его былые страхи перед чудовищем. Но Длинноволосая, подобрав с земли острые кремневые отщепы, уже сидела на корточках возле туши, выжидательно глядя на своего друга. Та-та справился с собой и одним ударом вспорол шкуру на брюхе Дарующего. Раз за разом углубляя разрез, он перерубил медвежьи ребра и добрался до внутренностей. Ма-ма тем временем ловко орудовала тонкой кремневой пластинкой, отделяя шкуру от мяса по бокам от разреза. Когда чрево медведя раскрылось, Сероглазый погрузил туда обе руки и выдернул сердце Дарующего.
        — Ма!
        Длинноволосая оставила свою работу и, затаив дыхание, принялась наблюдать, как Та-та, положив сердце на камень, разрезает его рубилом на две части. Одну половину он отдал девушке, другую взял себе.
        Принимая пищу из рук Сероглазого, Ма-ма чувствовала себя бесконечно счастливой. Та-та был Отцом, она — его женщиной; он кормил ее. Вместе они были — ОМ, и пища, которую они сейчас съедят — ведь Сероглазый не случайно выбрал сердце, средоточие жизни грозного хищника — была поистине МА, еда — жизнь, последний дар могучего зверя. Девушка представила себе, как смотрит сейчас с небес на их трапезу Светящийся АА; она подняла руку с медвежьим сердцем к потолку пещеры и, обращаясь к великому Духу, сказала:
        — Аа да!  — Расти, о Светящийся!
        И Сероглазый, повторив ее жест, произнес:
        — Та ом!  — Медведь отныне будет вместе с нами!
        И обоим показалось, что воздух пещеры чуть всколыхнулся, едва уловимые шорохи и вздохи в темных углах оповестили их: Аа услышал вас!
        Они принялись за еду. Их челюсти, не привыкшие к свежему мясу, работали изо всех сил. Насытившись, Ма-ма и Та-та снова принялись разделывать тушу.
        Ма-ма долго возилась с неровными кусками шкуры, которые ей удалось отделить от тела Дарующего. Она старательно выскребала их кремневыми отщепами, отдирая приставшие клочья бурого мяса, и эту ночь Сероглазый и Длинноволосая провели на восхитительно мягкой и теплой меховой подстилке.
        Они оставались в пещере и весь следующий день, лишь изредка спускаясь к реке, чтобы утолить жажду. Им было хорошо вместе. Они вели долгие беседы, меняясь мыслями и перебрасываясь словами, и за этим занятием время текло быстро и незаметно. Казалось, ничто не может нарушить их мирное, спокойное существование.
        Так прошло несколько дней. Медвежатина начала подгнивать, с каждым часом становясь все мягче и вкуснее. Та-та и Ма-ма ели от души, по нескольку раз в день набивая животы до отказа. Они не думали о будущем и целиком отдавались своему сегодняшнему счастью.
        Тем временем в выжженной степи уже зазеленели новые ростки.
        Как-то раз, спускаясь к воде, Сероглазый заметил вдали несколько лошадей, пасущихся по эту сторону реки. Жизнь возвращалась на пепелище; природа, казалось, забыла о недавнем бедствии; только огромное, поваленное бурей дерево на вершине ближнего холма еще чуть дымилось — огонь затаился в его трухлявой сердцевине.
        Однажды ночью в пещеру прокрались собаки, привлеченные запахом гниющего мяса. Та-та мгновенно проснулся, схватил обожженную палку и с криком «У но!» набросился на непрошеных гостей. Собаки кинулись к выходу, тявкая и огрызаясь. Две из них, пронзенные копьем, остались неподвижно лежать на каменном полу. Мама сначала хотела помочь своему другу, но, увидев, что собаки бегут прочь, осталась на месте. Когда Сероглазый вернулся к ней, довольный своей победой, она задумчиво и немного грустно произнесла, указывая в ту сторону, куда убежали собаки:
        — Аа… хо да.
        Та-та увидел ее крылатую мысль: Свет протягивает к собаке свои лучи, поднимает ее и прижимает к себе. Собака растворяется в его сиянии.
        Та-та смутился. Дух хочет расти… Он смутно чувствовал глубокую мудрость этих слов. Похожие мысли время от времени возникали и в его голове, вселяя в душу странное беспокойство; он словно хотел чего-то, но никак не мог понять, чего именно. Остаток ночи Та-та провел в тревожном полусне, ворочаясь и раскидывая по полу обрывки медвежьей шкуры. Он встал, едва только рассвело, и вышел из пещеры, преисполненный решимости найти разгадку. Аа хо да…
        Та-та шел берегом вверх по течению реки. Он взял с собой свое новое оружие — заостренную палку, она напоминала ему о недавних победах, придавала могущество и храбрость. Его мысли снова и снова рисовали картины, увиденные им в таинственном мире: черный туннель и Великий Свет в его конце. Даже Ма-ма не занимала сейчас его воображение, только могучий Аа, избавивший их от вечного преследования мертвых, от страха перед Дарующим… Если бы можно было найти его здесь, на земле! Та-та шел, ведомый Аа, не представляя себе цели своего путешествия. Он свернул от реки в сторону и пересек равнину, тянувшуюся от берега до холмов. Знакомый запах дыма заставил его остановиться.
        Любой другой человек или зверь, почуяв этот запах, бросился бы прочь. Но Та-та остался на месте. Вид лежащего на вершине холма дымящегося дерева вызвал в его памяти картины недавних событий: полыхающий куст, бегство зверей, острая обожженная палка, чуть заметный дымный запах от шкуры Дарующего Жизнь и буйство огня, поглотившее в конце концов все остальные мысли.
        Внезапно, пораженный необыкновенной догадкой, Та-та бросился к дымящемуся дереву.
        — Аа!  — крикнул он и, как в детстве, стал дуть на красные пятнышки. Он дул изо всех сил, и вот в трещине, среди почерневшей коры взвилась огненная змейка. Та-та перестал дуть, и она мгновенно исчезла, спрятавшись в маленьком красном пятне. Та-та опять принялся дуть, надеясь, что на этот раз змейка не умрет.
        И снова его старания оказались напрасными.
        Аа хо да… Мысли крутились у него в голове, сменяя друг друга, пока не пришли к разгадке.
        — Аа ма та!  — воскликнул Сероглазый. Нужно, как и в первый раз, отдать Светящемуся Духу свою силу, тогда он вырастет и станет еще прекраснее.
        Теперь Та-та знал, что делать. Он снова раздул небольшой огонек и сунул туда сухую обугленную палку — свою ТА. Палка задымилась, вспыхнула и разгорелась ярким ровным пламенем. Та-та завизжал от восторга.
        — Аа да! Аа да!
        Палка постепенно прогорела, и огонь уменьшился. Тогда Та-та сломал другую сухую ветку, поменьше первой, и с силой ткнул ее в пламя. Загорелась и она. Восторгу Та-та не было предела. Он подпрыгивал, размахивал руками, наконец бросился бежать к пещере, где все еще мирно спала Ма-ма.
        — Аа ма та!  — кричал он.  — Аа да!
        Ма-ма, разбуженная его громкими воплями, видела мысли своего друга, но ничего не понимала… Сначала черный туннель и сияющий круг, по краям которого плясали язычки пламени, потом Дарующий Жизнь в светящемся контуре АА, медведь сменился Отцом, наконец Отцовская голова превратилась в самого Та-та, вереницей через пламя прошли мужчины и мальчики, и светящийся шар перерос в бушующий пожар — вся степь в огне.
        У Ма-ма был такой удивленный и непонимающий вид, что Та-та перестал суетливо носиться по пещере и постарался успокоиться. Он понял, что здесь, в пещере, ничего не сумеет объяснить. Он взял Ма-ма за руку и потащил за собой. Теперь они вместе бежали через равнину к холмам, где дымилось старое дерево. По дороге Та-та наломал сухих палок и веток от уцелевших во время пожара деревьев. Добравшись до места, Та-та нагнулся и начал раздувать огонь. Наконец маленькая светлая змейка появилась на конце обугленной палки.
        — Аа! Аа да!  — и Ма-ма увидела, как воплотилась мысль Та-та.
        Тот тем временем взял самую большую ветку и обломал сучки, так что она стала гладкой.
        — Аа ма та.
        С этими словами он сунул палку в огонь. Ветка вспыхнула и полыхнула жаром Ма-ма в лицо. Она отскочила, но не испугалась, лишь произнесла восхищенно:
        — Аа да!
        Они стали по очереди бросать в огонь принесенный хворост, пока костер не разгорелся и не превратился в огромного Аа. Та-та и Ма-ма завороженно смотрели на своего великого Духа. Они больше не боялись его. Он был теперь с ними. Нужно было только кормить огонь, поддерживать его силу. А когда хворост кончился, Ма-ма и Та-та не захотели прощаться с Духом. Они вместе сходили в лес и принесли кучу еловых и сосновых веток. И снова горел огонь, очаровывая и согревая своих первых поклонников.
        Весь следующий день Та-та и Ма-ма таскали в свое жилище хворост, и наконец перенесли огонь в пещеру на конце толстой смолистой палки.

        Глава 7. Отец

        Та-та и Ма-ма сидели на шкурах перед огнем; пламя освещало их смуглые лица. На стенах пещеры плясали тени, их неясные очертания все время менялись, то исчезали, то появлялись вновь.
        Та-та и Ма-ма сначала пугались этих темных дрожащих пятен, но скоро привыкли к ним. Ведь это были не духи мертвых, а всего лишь тени. В пещере больше не было злых духов, они исчезли, признав могущество и превосходство великого Света.
        Огонь уничтожил все их тревоги; притягивая к себе взгляд, он властвовал над их мыслями. Они часами зачарованно смотрели на яркое пламя. Потом, убаюканные монотонным потрескиванием веток, засыпали и снова видели во сне неугасимый Свет, могущественного сдвоенного духа Ом-аа.
        Та-та и Ма-ма, став хозяевами пещеры медведя, могли теперь как следует рассмотреть и исследовать ее. Пещера оказалась гораздо больше, чем мог представить себе Та-та. Она имела боковое ответвление с низким сводом, но достаточно широкое, чтобы там поместилось два — три десятка человек. Свет от входа сюда не доходил, зато теперь это маленькое уютное помещение озарялось красноватым светом костра. По счастью одна из трещин в стене пещеры не оканчивалась слепо в толще камня, а соединялась с поверхностью, образуя естественную трубу. Природа сама позаботилась о том, чтобы костер в пещере не погас и дым не заполнил жилище людей.
        В пещере, согретой огнем, стало так уютно, что Та-та и Ма-ма практически не выходили наружу. Лишь время от времени они отправлялись в ближайший лес, набирали веток и шли обратно, чтобы опять наслаждаться теплом и бездельем.
        Однажды в дождливую погоду Та-та принес мокрый хворост. Ма-ма сунула в затухающий огонь сырую ветку — та не загорелась, только громко зашипела и задымилась.
        — Аа но! Аа но ма!  — встревоженно закричала девушка. В отчаянии она представила себе черное беззвездное небо. Та-та принялся лихорадочно кидать в огонь толстые палки, изо всех сил дул на тлевшие угольки… Борьба продолжалась долго, и наконец подсохшая древесина вспыхнула.
        — Ом-аа!  — воскликнул Та-та.
        — Аа ма!  — с восторгом вторила ему девушка. Она прыгала вокруг возрожденного костра и, казалось, от счастья сама была готова залезть в огонь. Потом она оторвала кусок медвежьего мяса и осторожно положила его в самую середину очага.
        Сероглазый, сидевший рядом, с любопытством наблюдал за своей подругой. Ему тоже было интересно, как огонь будет есть Дарующего Жизнь. Он представил себе, что после такой пищи Аа станет еще сильнее, и пламя вырастет до самого потолка. Но, к его удивлению, костер больше не стал, зато пещера наполнилась резким незнакомым запахом. Та-та всполошился и начал озираться в поисках источника странного аромата, а Ма-ма выгребла из костра почерневшее мясо и понюхала его. Запах, несомненно, исходил от этого куска. Она в недоумении разглядывала его, потом отдала Та-та: все-таки он был мужчиной и сам должен был решать, как поступить с этой едой. Та-та попробовал откусить кусочек, но обжег язык и губы.
        — Ма аа!  — испуганно сказал он, показывая на брошенное мясо. Ему показалось, что в этом куске поселился огонь и горящий Аа накажет его за попытку съесть чужое.
        — Ом аа, Ма-ма аа, Та-та аа,  — успокаивала его Ма-ма. Она сама подняла кусочек уже остывшей медвежатины и откусила немножко. Мясо оказалось необычным на вкус и, главное, очень мягким. Аа прожевал для них мясо и выплюнул его. Ма-ма, оценив по достоинству заботу Аа, отдала остаток необычной еды Та-та. Лицо его выразило крайнее удовольствие и удивление: он никогда не пробовал ничего более вкусного.
        Вечером Та-та решил снова отдать огню свою еду. Мясо опять сделалось таким же восхитительным, как и утром.
        — Та ма, ва ма,  — восклицал Та-та, облизывая пальцы. Ма-ма отказалась от еды — завтрак оказался настолько сытным, что она до сих пор не проголодалась…

        На ярко-желтой леопардовой шкуре лежит ком земли. Дует ветер, треплет блестящий мех, приподнимает края шкуры, и бесформенный комок вдруг становится маленьким медвежонком, он растет, растет, потом Та-та и Ма-ма убивают его и съедают.

        — Аа да та ма,  — сказала Ма-ма. Аа не только пережевывает пищу, но и вкладывает в нее свою силу.
        Та-та задумался. Мысль подруги ему понравилась. Он и вправду наелся таким маленьким кусочком мяса, которого ему раньше вдвойне бы не хватило. Это натолкнуло его на новую идею.
        — Аа да та… та,  — пробормотал Сероглазый, и мысль его превратила маленькую палочку, лежащую на желтой пятнистой шкуре, в толстую отцовскую дубину. Чтобы проверить свою догадку, Тата выбрал длинную, средней толщины еловую палку и сунул ее в огонь. Палка загорелась, но толще не стала и в боевую палицу не превратилась. Та-та разочарованно вытащил ее из костра и потушил маленький огонек на конце. Теперь он заметил, что, хоть палка и осталась такой же, зато конец ее, где плясал огонек, стал острым и крепким. Та-та вспомнил, как он убил самого Дарующего Жизнь вот такой же заостренной палкой. Значит, Аа и в самом деле может сделать оружие непобедимым.
        — Ом! Аа да та! Аа но у!  — радостно воскликнул Та-та. Он вскочил на ноги и начал носиться по пещере, размахивая своим новым грозным оружием.
        — Та-та да ма!  — восхищенно визжала Ма-ма. Она подняла кусок медвежьей шкуры с большой дыркой посередине и накинула этот лоскут через голову на плечи своему другу. Та-та пришел от этого в неописуемый восторг и даже положил себе на голову медвежий череп — так он будет еще больше похож на Дарующего Жизнь. Но череп все время падал, так что пришлось придумывать что-то другое. Та-та выбрал короткий толстый сук и как можно плотнее насадил на него череп. Помахав этой зубастой палицей в воздухе и убедившись, что в руках у него поистине страшное оружие, Та-та подержал палицу над огнем, чтобы Аа и ее сделал непобедимой.
        Потом он застыл, окидывая себя самого мысленным взором. Та-та видел себя огромным черным медведем, ужасным, могучим, которого боятся не только все люди и Отец, но даже духи мертвых.
        Ма-ма, пораженная величием его мыслей, подошла к нему и нежно погладила его новую пушистую кожу.
        — Та-та да ма,  — тихо произнесла она, и Та-та, обнимая ее, ответил:
        — Ом да ма!

* * *

        Та-та вышел из пещеры под холодный моросящий дождь. Он удивился, что несмотря на сырую погоду, в их пещере было тепло и сухо. Он прекрасно помнил, как холодно и промозгло бывало в обиталище Семьи, когда снаружи шел дождь. Та-та жалко было уходить из уютного жилища, но запас веток для костра подошел к концу — нужно было принести дров.
        Та-та так и не снял с себя медвежью шкуру, и новое оружие не захотел оставить в пещере, хоть и понимал, что оно помешает нести хворост.
        Он шел по невысокой свежей траве кратчайшим путем к лесу. В спину дул холодный ветер, он трепал волосы Та-та, обгонял его и со свистом несся вперед, раскачивая высокие ели. В другой раз Та-та побежал бы быстрее, чтобы согреться, но сейчас он шел не спеша. Его новая кожа — медвежья шкура — защищала его от ветра, в ней было так же тепло, как и рядом с Аа.
        Внезапно Та-та почувствовал какое-то смутное беспокойство. Он не мог понять причины этого — вокруг было тихо, никаких хищников он не видел, и нос его ощущал только знакомые запахи. Это было ново и странно — раньше, испытывая тревогу или страх, он всегда хорошо знал, что именно вызвало эти чувства. Но с тех пор, как часть его духа, соединившись с духом Ма-ма, осталась в светящемся круге, его сознание как бы разделилось надвое, и он теперь не всегда мог сразу разобраться в собственных ощущениях.
        Поглощенный этими мыслями, Та-та не заметил, как дошел до кромки леса. Дров здесь было сколько угодно, и вскоре он возвратился к пещере, нагруженный ветками, между которыми запутались копье и палица: свое оружие Та-та принес обратно.
        Он свалил хворост около костра. Огонек стал уже совсем маленьким — вот-вот потухнет. Та-та осторожно положил в огонь тонкие ветки. Они быстро подсохли на горячих углях и вспыхнули. Теперь Сероглазый мог отдышаться и расслабиться.
        Ма-ма в пещере не было. Убедившись в этом, Та-та забеспокоился не на шутку. Конечно, она могла спуститься к реке или отлучиться ненадолго по какой-нибудь другой надобности, но Та-та сердцем чуял неладное. Неясная тревога перешла в уверенность; Аа с небес говорил Сероглазому: стряслась беда.
        Та-та выбежал из пещеры. Солнце садилось за серой пеленой туч, приближался вечер — холодный и промозглый. Девушки нигде не было. Та-та стал звать ее, сначала тихо, потом во весь голос.
        — Ма-ма!
        Никто не откликнулся, только несколько испуганных птиц с протяжными криками вылетели из прибрежных кустов. Та-та бегал вдоль берега, всматривался в темнеющую степь, втягивал в себя воздух, принюхиваясь; но дождь смыл все запахи, оставив только один — запах влажной земли. В одном месте он нашел какие-то следы на песке, но тяжелые капли размыли их очертания, и он не мог понять даже, кто здесь прошел — человек или зверь.
        В тоске и страхе Та-та вернулся к огню и сел на медвежью шкуру. Неужели он остался один? Глаза его неотрывно глядели на языки пламени, на красные угли. Только огонь, только Аа мог помочь ему: ведь Аа знает, где Ма-ма и что с ней случилось, он знает все.
        Та-та протянул руку и коснулся теплой золы, усыпавшей пол пещеры вокруг кострища. Пальцем он выкопал в золе маленькую ямку.
        — Ма-ма,  — произнес он тихо, глядя на это углубление,  — Ма-ма!
        Ямка — МА — изображала женщину, он выкопал ее в подтверждение своих слов. Он звал Ма-ма, он хотел, чтобы она вернулась и просил помощи великого Аа.
        — Аа,  — сказал Сероглазый,  — Та-та у. Хо Ма-ма!
        Он взял мокрую ветку и осторожно стряхнул с нее каплю воды прямо в ямку. Потом поджег ветку на огне и воткнул ее горящим концом в углубление. Теперь Аа наверняка поймет, чего просит у него Та-та.
        Костер вспыхнул ярче; Та-та приблизил лицо к огню и пробормотал:
        — Аа ва! Ом! Та-та, Ма-ма, ом!
        Дым попал ему в глаза, потекли слезы. И в этот миг, когда взор Та-та затуманился, Аа наконец ответил ему. Или это были мысли Ма-ма, перенесенные издалека по его просьбе? Сначала образы были неясными и смутными, потом они постепенно прояснились…

        Та-та нет — он ушел за ветками для Аа. Ма-ма сидит у костра, прислонившись спиной у стенке, и дремлет. Вот Ма-ма превращается в рыбу, она — в воде, медленно движется против течения, шевелит плавниками, открывает рот… Ма-ма хочет пить. Она стряхивает сон, выходит из пещеры и спускается к реке. Вода прохладна и вкусна, ей нравится прикасаться мокрыми ладонями к лицу, плечам и груди. Напившись и смыв с себя копоть, Ма-ма возвращается, и вдруг на встречу ей из темного входа выскакивают люди. Впереди — Отец со своей дубиной, за ним — трое подростков и Калека. Они несут мертвых собак — собак, убитых Сероглазым несколько ночей назад. Мужчины Семьи украли добычу Тата, так же, как они забирали добычу медведя. Они не знают, что Дарующий Жизнь теперь — не медведь, а человек. Они не могли найти в темноте тайный вход в жилище Аа, так как огонек стал совсем крошечным. Запах дыма смутил и испугал их, они не знают, что означает этот запах и почему он появился в пещере Дарующего. Они собираются поскорей бежать с добычей к Семье, но тут Отец видит Ма-ма. Узнав ее, он издает хриплый возглас удивления и торжества.
        Ма-ма ненавидит этих людей. У них собачьи головы. Жалкие пожиратели объедков. Из пещеры выходит огромный медведь — это Тата. Одним ударом могучей лапы он сметает их. Тысячи копий пронзают визжащих людей-собак… Видение расплывается и блекнет. Отец хватает Ма-ма за руку.
        — Та-та!  — кричит Длинноволосая, отчаянно пытаясь вырваться. Мелькает занесенная дубина, и все погружается во тьму.

        Та-та открыл глаза. Он чувствовал, как звериная ярость вскипает в нем; его ненависть к мучителю-Отцу, о котором он уже начал было забывать в последние счастливые дни, вспыхнула с удесятеренной силой. Та-та вскочил и схватил свое ужасное оружие — дубину с насаженным клыкастым черепом.
        — Но!  — вскричал он гневно, словно хотел одним этим словом уничтожить врага.
        Но в этот миг он вдруг вспомнил свое последнее столкновение с Отцом. Вспомнил жестокий удар отцовской дубины и свое бесславное бегство. Представляя себе Отца, Та-та до сих пор видел себя совсем маленьким рядом с ним.
        На секунду Та-та замер в нерешительности, но вот взгляд его упал на горящий костер, и мужество вернулось к нему.
        — Аа ом,  — Та-та протянул руки к огню. Ты со мной, великий Дух. И, словно желая показать огню, какой помощи он от него ждет, Та-та схватил ветку из кучи хвороста.
        — У та!  — это Отец!
        Затем он изломал ее в мелкие кусочки и бросил в огонь.
        — Но!  — он должен умереть, и ты, Аа, мне в этом поможешь!
        Пламя пожрало ветки и превратило их в пепел. Та-та набросал в костер целую кучу дров; огонь разгорелся, в маленькой пещерке стало жарко. Аа пылал яростью и гневом — вместе они убьют Отца.
        Та-та в бешенстве прыгал у огня, потрясая палицей. Левой рукой он бил себя в грудь, покрытую медвежьей шкурой.
        — Та-та ва!  — кричал он,  — Аа ом! Та-та да ма!
        Я — могучий медведь! Со мной — великий Аа!
        Он бросился вон из пещеры. В правой руке он держал палицу, в левой — горящую головню, под мышкой зажал копье.
        Он бежал вдоль берега к пещере Семьи. Стемнело, тучи низко нависли над степью; редкие капли дождя шипели на обугленном конце ветки, ветер иногда раздувал язычки пламени на тлеющей древесине. Та-та бежал молча, сжав зубы, медвежья шкура хлопала по его спине. Дарующий Жизнь мчался в пещеру людей, чтобы стать их Отцом и повелителем.

* * *

        Ма-ма первой узнала о приближении Сероглазого. Она увидела его в холодной сырой тьме пещеры, когда он был еще далеко — увидела, не открывая глаз…

        Великий Свет опускается на голову Отца. Голова вспыхивает… Она горит ровно и ярко, наконец сгорает вся, и на ее месте оказывается голова Та-та.

        Ма-ма напряглась и приготовилась к схватке. Мысли Отца и других людей Семьи были для нее закрыты, но она слышала, как они безмятежно сопят во сне и знала, что Отец не подозревает о нависшей над ним опасности.
        Отец приволок ее, бесчувственную, в холодное жилище Семьи и бросил на пол, тут же забыв о ее существовании. Никто не заметил, как она очнулась, и Ма-ма решила пока не подавать признаков жизни и не привлекать к себе внимания. Ждать ей пришлось недолго.
        Где-то рядом послышалось шлепанье бегущих ног по мокрой земле, и вход в пещеру озарился красноватым светом. На пороге стоял Та-та.
        Отец проснулся, встревоженный шумом, и быстро вскочил на ноги. Рука его потянулась к дубине, но гневное рычание застряло у него в глотке, когда он увидел неведомое чудовище у входа.
        Поистине вид его был ужасен. Фигурой и ростом похожее на человека, страшное существо было покрыто черным мехом Дарующего Жизнь, и у него было две головы — человеческая на плечах и медвежья на палке. Тлеющий факел еще больше испугал Отца. Немыслимое чудище соединило в себе силу человека, медведя и степного пожара. Но самым ужасным было даже не это. Отец внезапно ощутил присутствие могучего духа — духа неизмеримо более сильного, чем обычные духи мертвых. Отец чувствовал, что вся сила и ненависть этого грозного духа направлена против него.
        Безумный страх охватил Отца. Забиться в самый дальний угол, сжаться в комок и ждать неминуемой гибели — вот все, что ему оставалось.
        Но он был в своей пещере, в своем царстве. За его спиной, всхлипывая от страха, жались матери. Он был их Отцом и защитником. Бежать было некуда. Первобытное мужество проснулось в нем — отчаянное мужество затравленного зверя. Отец шагнул вперед, поднимая дубину. Он принимал бой.
        — Та-та!  — раздался вдруг за его спиной голос Длинноволосой. Девушка тенью проскользнула мимо Отца и подбежала к Сероглазому.
        — Ом!  — воскликнул Та-та, взмахнув факелом. Головня внезапно разгорелась от движения воздуха. Огонь осветил лицо пришельца, и Отец узнал его. Это был он — его нелюбимый сын, юноша с серыми глазами, тот, кого он всегда ненавидел и тайно боялся. В нем жил дух преданного им когда-то вождя.
        Теперь он был получеловеком-полумедведем и держал в руке частицу степного пожара, но Отец не мог сейчас размышлять над этими чудесами. Он только окончательно уверился в неизбежности своей гибели, и эта уверенность неожиданным образом придала ему сил. Он глухо и страшно зарычал и пошел на Сероглазого.
        Та-та отдал девушке факел и шагнул навстречу Отцу. Они сошлись у входа в пещеру, и острый обугленный конец копья вонзился Отцу в бок. Из страшной косой раны хлынула кровь. Отец обезумел от боли. Он хрипел и в дикой ярости размахивал дубиной, не видя перед собой ничего, кроме зловещего призрака. Та-та с трудом успевал увертываться и отбиваться от мелькающей дубины.
        Раздался треск. Удар достиг цели: левая рука Сероглазого онемела, и у Та-та потемнело в глазах. Он не удержался на ногах и упал, выронив палицу и копье.
        Но прежде, чем Отец успел замахнуться для последнего, смертельного удара, Ма-ма со всей силы влепила ему горящей головней по лицу. Посыпались искры и красные угли, ослепленный Отец страшно взвыл, его дубина рассекла воздух, не задев никого из врагов. Ма-ма швырнула в Отца факел и подняла зубастую палицу.
        Клыки Дарующего Жизнь вспороли кожу на груди Отца, из ран хлынула кровь. Но жизнь крепко сидела в могучем теле вождя. Выпустив дубину, он одной рукой вцепился в волосы девушки, а другой схватил ее за горло. Сейчас сожмутся его каменные пальцы, и Мама расстанется с жизнью… Но Та-та уже стоял на ногах.
        — Но!  — и палица опустилась на голову Отца. Хрустнули кости — череп пещерного медведя, насаженный на конец дубины, оказался прочнее черепа человека. Ма-ма почувствовала, как ослабли и разжались руки врага. Хриплый стон вырвался из груди Отца, и он тяжело рухнул на землю, заливаясь кровью. Та-та добил умирающего врага, пронзив ему горло.
        Все стихло. Погасший факел еще дымился на каменном полу, рассыпанные по пещере угольки светились красноватыми искрами.
        Победители молча стояли над телом Отца. Наконец Та-та сказал, глубоко вздохнув:
        — У та но.
        И Ма-ма негромко ответила:
        — Ма.

        Глава 8. Ом

        Та-та угрюмо взглянул вперед, в темноту, где притаилась Семья. Все эти люди теперь принадлежали ему: шесть матерей, Калека, восемь подростков обоего пола и полтора десятка детей.
        Все произошло так быстро, что Та-та растерялся и не знал, что ему теперь делать и как себя вести. Он представлял себя то Отцом, то медведем; он пытался совместить эти образы в один, но не мог. Образ Отца был ему ненавистен, он не хотел становиться таким же. Куда соблазнительнее было оставаться медведем. Он представил себя в пещере Дарующего, рядом с огнем; он сидит там вместе с Ма-ма, они мирно беседуют и лениво жуют жареное мясо… Но и такая картина почему-то уже не устраивала его. Та-та нервно почесывался, перетаптывался на месте и в замешательстве разглядывал стены и потолок пещеры. Наконец Ма-ма, заметив растерянность своего друга, пришла ему на помощь.
        — Аа хо ма,  — сказала она. Надо бы накормить огонь… Сероглазый увидел: в костер летят ветки, пламя разгорается… Вот и отцовская дубина брошена в огонь.
        Та-та воодушевился. Он чувствовал, что ответ вот-вот будет найден… И точно: разрозненные, обрывочные картинки сложились наконец в понятный и цельный образ…

        Он бросает в огонь тело Отца. Затем вся Семья прыгает в костер. Их тела становятся огненными, и вот все они сливаются в одно могучее пламя.

        Та-та не знал, чья это была мысль: его ли, Ма-ма или самого Аа. Но он теперь точно знал, что ему делать.
        — Аа хо да,  — сказал он.
        — Ом да,  — согласилась Ма-ма.
        — Аа хо да!  — крикнул Та-та Семье,  — Хо ом!
        Сбившиеся в кучу перепуганные люди, еще не оправившиеся от потрясения, по-прежнему молчали и не двигались.
        — Но аа,  — сказала Ма-ма, указывая на Семью,  — Но ом. Они не понимают, они еще не с нами.
        Тогда Та-та подошел к дрожащим от страха людям и жестами приказал им следовать за ним. Те подчинились, женщины подхватили на руки еще не научившихся ходить ребятишек, и вся Семья покорно побрела вслед за Та-та и Ма-ма к выходу, затем к реке и вдоль берега — к пещере медведя. В жилище людей остался только обожженный и окровавленный труп Отца.
        По мере приближения к логову Дарующего Жизнь все заметнее становилось беспокойство матерей. Им никогда еще не приходилось так близко подходить к этому страшному месту. Женщины испуганно прижимали к себе малышей, то и дело останавливались и негромкими возгласами выражали свою тревогу. Наконец, в сотне шагов от входа они встали окончательно. Сероглазый чувствовал: матери боятся медведя, боятся пещеры духов и не понимают, зачем их ведут туда.
        — Хо!  — в голосе Та-та зазвучали властные нотки. Видя, что женщины не двигаются с места, Сероглазый попытался объяснить им, что никакой опасности нет.
        — У но!  — говорил он, указывая в сторону медвежьей пещеры.  — Та-та да ма!  — вот он, медведь. Это я! Сероглазый тряс перед ними своей одеждой и медвежьей головой на палке. Бедные женщины окончательно растерялись. Та-та начал потихоньку подталкивать их вперед. В это время Ма-ма, которая уже стояла наверху, у самого входа, обернулась и крикнула, жестами подзывая всех к себе:
        — Но у!  — не бойтесь! Здесь нет ничего страшного! Ма-ма постаралась придать своему голосу как можно больше бодрости и уверенности. Матери осмелели, увидев, что длинноволосая девушка одна готова залезть в медвежью пещеру и при этом, кажется, совсем не испытывает страха. И вот вся процессия медленно, с опаской двинулась вперед. Один за другим подростки, дети и женщины прыгали в логово Дарующего Жизнь. Ма-ма провела их узким проходом в жилище огня; Та-та, замыкавший шествие, подталкивал отстающих.
        Наконец все расселись вокруг костра. В пещерке было тесновато, и люди сидели вплотную, прижимаясь друг к другу боками. Тата подбросил веток в огонь, пламя разгорелось и живительное тепло растеклось по пещере.
        Та-та и Ма-ма улыбались, глядя на бессмысленные отупевшие лица собравшихся, на их отвисшие челюсти и вытаращенные глаза.
        Женщины и подростки разглядывали огонь, медвежий скелет с остатками мяса, обрывки шкуры Дарующего Жизнь — и, судя по всему, их способность что-либо понимать с каждой секундой уменьшалась и грозила вскоре исчезнуть полностью и навсегда.
        — Но аа!  — хохотал Та-та, тыкая пальцем то в одного соседа, то в другого. Насмеявшись вдоволь, Та-та и Ма-ма успокоились и серьезно посмотрели друг на друга.
        — Аа хо да,  — сказала девушка после паузы,  — Аа хо ом.
        — Хо аа…  — немного растерянно произнес Та-та. Хотел бы я знать, как мы это сделаем.
        Они задумались. Та-та уставился на огонь, Ма-ма прикрыла глаза. Очаг мирно потрескивал. Дым стелился под потолком и уходил в темную трещину. Тени плясали на каменных сводах. Люди постепенно приходили в себя. Первыми успокоились дети. Малыши перестали плакать, пригревшись у огня. Им было здесь хорошо и уютно. Их спокойствие передалось затем и матерям. Мужественные подростки, привыкшие ко всевозможным опасностям и неожиданностям, тоже понемногу расслабились. Некоторых одолела дремота, другие принюхивались к остаткам гнилой медвежатины и выжидательно поглядывали на своего нового Отца.
        Внезапная догадка осенила Та-та, заставив его подскочить на месте. Он как раз вспоминал свои детские мечты, и тут поймал голодный взгляд одного из подростков.
        — Ма!
        Девушка подняла голову. Та-та произнес медленно, растягивая слова, чтобы придать им больше веса:
        — Хо ом ма у та.
        Когда смысл сказанного дошел до Ма-ма и она представила себе эту картину, ей стало страшно.
        — Но! У!  — Нет, я боюсь! Я боюсь мертвецов, они опасны!
        — Ом-аа ва, но у,  — возразил Та-та. Наш сдвоенный дух могуч, не надо бояться.
        Ма-ма, помолчав, сказала чуть слышно:
        — Да. Ом ма у та.  — Ты прав. Мы вместе съедим Отца.
        Женщины и подростки недоуменно прислушивались к странным звукам, которые издавали Отец и Длинноволосая. Это была еще одна загадка, постичь которую они были не в состоянии. Впрочем, они уже ничему не удивлялись — за эту ночь им довелось увидеть достаточно чудес.
        Та-та встал, пробрался через плотно сидящих людей и скрылся в темном проходе.
        Снаружи было по-прежнему холодно, хотя дождь уже кончился.
        Тата побежал к пещере Семьи. Преодолев не больше половины пути, он перешел на шаг, а затем и вовсе остановился. Ему было страшно. Неожиданная робость сковала его, сделала вялыми его мышцы.
        Та-та понял: дух убитого Отца противится его намерению. Та-та не мог больше сделать ни шага вперед. Голова его закружилась, в животе мучительно засосало. Еще немного, и он не устоит на ногах.
        — Ом-аа!  — пробормотал Та-та, в отчаянии призывая на помощь своего могучего покровителя,  — Ом-аа!
        Почувствовав небольшое облегчение, Та-та помчался со всех ног обратно к огню. Он не останавливался, пока не оказался в пещере. Его вид, растерянный и больной, встревожил Ма-ма.
        — Та-та у. У аа,  — тихо сказал Сероглазый.  — Неровная темная туча бесшумно несется по небу, ее тень накрывает маленькую фигурку Та-та, и она растворяется без остатка во влажных сумерках налетевшей тучи. И Ма-ма поняла, что главное испытание им еще предстоит — бой с духом Отца.
        — Ом-аа но аа-та,  — ответила Ма-ма. Она пригласила Та-та сесть поближе, и тот, отогнав двух матерей, устроился рядом с ней. Некоторое время все молча смотрели на огонь, потом Ма-ма подняла руки и произнесла:
        — Хо Ом-аа!
        Та-та повторил ее движение и слова. Он знал, что злобного духа может испугать только великий Свет. Ма-ма подбросила веток в костер, и он вдруг вспыхнул, осыпав искрами потолок пещеры.
        — Ом-аа!  — с торжеством в голосе воскликнул Та-та. Он выбрал в куче дров толстый сук и поднес его к огню. На потолке появилась длинная дрожащая тень. Внезапно обернувшись, Ма-ма увидела ее; испугавшись этой тени и мыслей Та-та, она пронзительно взвизгнула. Остальные женщины подхватили ее крик, вслед за матерями заплакали дети. Пещера в одно мгновение наполнилась воплями и визгом; казалось, она вот-вот лопнет от немыслимого шума.
        Но Та-та и не думал успокаивать женщин. Вместо этого он осторожно поджег палку и теперь она постепенно сгорала. Тень от нее становилась все меньше и меньше… Наконец он бросил в костер оставшуюся щепку. Женщины и дети уже ополоумели от собственного крика. Тогда только Та-та поднялся на ноги и произнес громко и властно:
        — Хо!
        Женщины мгновенно замолчали, повинуясь интонации его голоса.
        Ма-ма увидела: Та-та снова стал сильным и величественным, как прежде.
        — Ом-аа та,  — воскликнула она.  — Та-та да ма!  — Наш сдвоенный дух победил, и Та-та снова медведь.
        Та-та в последний раз бросил взгляд на яркое пламя, вышел и решительно зашагал к старой пещере. Теперь ему не было страшно. Пока Свет видит его, дух мертвого не посмеет приблизиться.
        В пещере было пусто и холодно. Та-та стоял неподвижно и ждал, пока глаза привыкнут к темноте. Так тихо в этом месте, где Семья жила с незапамятных времен, не было никогда. Эта тишина ошеломила его, он боялся пошевелиться, чтобы не разрушить ее неосторожным шорохом. Тишина завладела им и он, глядя на лежащего перед ним мертвеца, не мог понять, зачем пришел сюда. Та-та ни о чем не думал, его мысли застыли на этой мертвой черной тишине. Руки и ноги отяжелели и отказались двигаться…
        Здесь, в своем владении, дух Отца должен был расправиться со своим ненавистным наследником. Внезапно яркое видение вспыхнуло перед глазами Та-та. Великий Свет в конце черного туннеля разгорелся и заполнил собой пустоту, сжег ее и, собравшись снова в магический сияющий круг, оставил повсюду рассеянные звезды — искры.
        Та-та встрепенулся.
        — Ом-аа!  — воскликнул он и этим воинственным криком отогнал тишину.
        — Аа ва!
        Пустота пещеры уже не страшна ему, а тело Отца — всего лишь мертвое тело. Та-та шагнул к нему и резким движением вскинул его на спину.
        Со своей мрачной ношей он вышел из пещеры. Прохладный весенний ветер рассеял тучи, и сквозь неплотную завесу последних облаков проглядывали звезды. Та-та шагал по тропе к новому становищу Семьи…

        Сероглазый — маленький человечек — бежит по равнине, а по пятам за ним катится огромный шар, черный и страшный, готовый в одно мгновение раздавить беглеца. На пути Та-та костер. Он прыгает через него, оставляя шар далеко позади. Но вскоре шар снова оказывается рядом; продолжая равномерно и неуклонно катиться вперед, он постепенно догоняет Та-та. Снова костер, прыжок через жаркую светящуюся грань. Но огонь не может надолго остановить бесшумного движения огромного шара. Эта чудовищная погоня кажется бесконечной.

        Та-та чувствовал, что решение этой извечной задачи — как человеку защитить себя от могущественных духов мертвых, как привлечь их на свою сторону — у него в руках. Для этого он и тащил ночью в жилище огня труп Отца.
        В пещере все уже спали, только Ма-ма и один из братьев ждали возвращения Сероглазого. Молодой брат сидел рядом со спящей матерью, толстой и большегрудой, и осторожно гладил ее, с опаской поглядывая на Ма-ма. Но Длинноволосая не проявляла к происходящему никакого интереса, отрешенно глядя на огонь и протягивая к нему ладони. Когда брат увидел Сероглазого, своего нового Отца, он выпрямился и замер в ожидании наказания. Но Та-та, заметив краем глаза это движение, и не подумал наказывать юношу. Сейчас его занимало совсем другое. Он подтащил мертвое тело поближе к огню. Ма-ма подскочила к нему. В руке она держала заостренное рубило, каким обычно разделывали звериные туши. Та-та подобрал другое рубило, на мгновение поднес орудие к огню и изо всех сил ударил камнем в грудь мертвеца. Волосатая кожа и мышцы разошлись, обнажив розоватые кости. Ма-ма продолжила разрез дальше от груди до горла. Та-та и Ма-ма так увлеклись своей жуткой работой, что не замечали выражения бесконечного ужаса, застывшего на лице молодого брата. Он замер на месте с круглыми от страха глазами и еле сдерживал крик. Но когда Ма-ма
рассекла шею мертвого Отца и на пол хлынула темная кровь, юноша не выдержал и его отчаянный вопль разорвал тишину пещеры. Люди мгновенно проснулись. Перед ними лежало кровавое, наполовину расчлененное тело их бывшего властелина. Все стихло; женщины и дети оцепенели, потрясенные этим жутким кощунственным зрелищем.
        — Хо!  — властно сказал Та-та, и внимание людей переключилось на него.
        — Хо у-аа но!  — провозгласил он. Непонимающее молчание было ему ответом.
        — Ма ом! Хо ма аа!  — попыталась объяснить Ма-ма.
        Наконец Та-та одним движением вырвал сердце из рассеченной груди Отца и положил его в огонь. Мясо зашипело и наполнило пещеру сладковатым запахом. Калека, сидевший на корточках позади всех, вдруг завыл протяжно и тоскливо, не в силах больше вынести мучительного ожидания неотвратимой и страшной мести отцовского духа. Но его вой так и остался одиноким; люди, казалось, не слышали его. Та-та выгреб палочкой поджарившиеся куски, стряхнул золу и начал есть сердце Отца, исподлобья поглядывая на Семью. В лицах людей он теперь видел не только страх, но еще и голод, смешанный с любопытством. Та-та подозвал к себе сутулого длиннорукого подростка и сунул ему еще теплый кусок мяса.
        — Хо! Ма!  — произнес он властно. Мальчик облизывался, с жадностью втягивал незнакомый аромат, негромко урчал, ковыряя еду пальцем, но не решался пока отведать ее.
        — Хо ма!  — повторил Та-та, и мальчик наконец набросился на пищу с жадностью голодного зверя.
        Люди постепенно выходили из оцепенения. Та-та чувствовал, что страх их понемногу проходит, уступая место любопытству.
        Ма-ма бросала куски расчлененного трупа на горячие угли. Тата вынимал те, что уже поджарились, и передавал их женщинам и подросткам, не заботясь об очередности. Те хватали еду руками, обжигались и роняли дымящееся мясо на землю; некоторые становились на четвереньки и ели прямо с пола. Один лишь Калека, отстранившись от брошенного ему куска, не прикасался к еде и сидел неподвижно, дрожа всем телом. Он не знал, что такое любопытство, и сладость запретного плода была ему непонятна, только страх и отчаяние остались в его изуродованной душе. Он забился в уголок и скорчился там, обхватив голову руками. Из груди его вырывались горестные стоны, по лицу текли слезы. Пока все оставалось по-старому, он мог еще смириться со своей участью, но теперь, когда все в мире так внезапно перевернулось, и Семья, охваченная непонятным порывом, безжалостно ломала привычный уклад, он с неожиданной остротой и болью вдруг понял, что ему уже никогда не стать одним из них. Он всегда будет одинок; жаркий огонь, шипящее дымное мясо Отца — все это не для него. Ему остались лишь холод, темнота и безнадежная тоска до конца дней.
        У пылающего костра продолжалось невиданное пиршество. Даже малыши получили свою долю, а те, кто еще не мог есть мяса, всасывали отцовский дух с молоком матерей.
        Та-та держал на коленях голову Отца, глядя ей в полуоткрытые мутные глаза.
        — Ом,  — сказал он голове. Теперь мы вместе.
        Одна из женщин, сидевшая рядом с ним, вдруг встрепенулась и посмотрела на Та-та изумленными глазами. Словно молния сверкнула в ее одиноком сознании. Она поняла его! Губы ее приоткрылись, и она, с трудом ворочая неуклюжим языком, пробормотала:
        — Ом!
        Лицо ее светилось радостью, лишь где-то в глубине темно-карих глаз затаился страх: а вдруг ей показалось? Вдруг сейчас все исчезнет?
        Та-та улыбнулся ей. Положив голову на землю макушкой вниз, он наклонился вперед и ударил по ней рубилом, потом еще раз и еще. С каждым ударом, раскачиваясь в такт движениям руки, он повторял:
        — Ом! Ом!  — и люди завороженно следили за ним. Лица их постепенно просветлялись, души наполняла неизвестная им доселе радость единства.
        Та-та вырубил дно отцовского черепа, вынул мозг и положил его в угли. Потом набросал в череп, как в яму, горячей золы, углей и мелких веток. Голова Отца зашипела, из носа повалил дым, и вот наконец в пробитом отверстии показались языки пламени. Та-та поднял за ухо чудовищный факел и осветил им лица сидящих, продолжая плавно покачиваться и бормотать, как заклинание, заветное слово: «Ом! Ом!»
        Вглядываясь поочередно в каждого, Та-та замечал, как постепенно, словно нехотя, ему начинают открываться их мысли: сначала он видел их сквозь туманную дымку, потом картинки прояснились и стали яркими и четкими.
        Мысли были разными по форме, но объединялись общим смыслом: летящие люди, камень, падающий в пропасть, белка ныряет в дупло, зубы вонзаются в мясо, палка втыкается в землю…
        Ом! Вместе! Соединиться! Слиться в одно!
        Страсть и безумное вожделение охватили всех; молодые братья сначала с опаской, потом смелее потянулись к матерям, мальчишки — к сестрам; плавные движения постепенно превращались в судорожные толчки, взметнулись наполненные силой и страстью ТА…
        Люди теснились друг к другу, сплетая руки и ноги, сливаясь в один стонущий клубок… Сероглазый сам не знал, как очутился в объятиях Ма-ма. Она прижалась к нему всем телом, потом со стоном медленно соскользнула на пол и встала на колени. Та-та крепко обхватил ее. Сверкнула молния, насквозь пронзив океан материнского лона… Потом рядом появились другие женщины, и братья, и все они были вместе.
        Первое Слово продолжало звучать над ними, над клубком бьющихся тел, и они, не в силах остановиться, подчинялись его божественному смыслу. Их стоны, крики и приглушенное бормотание слились в один могучий голос, наполнивший пещеру и выплеснувшийся за пределы вселенной.
        Одна из женщин, длинноногая и сильная, оттолкнула подскочившего к ней мальчика и пробралась поближе к Та-та. Тот ответил лаской на ее призывную позу. Когда мать начала мерно покачивать бедрами и вскрикивать от удовольствия, Та-та подозвал юношу; тот набросился на женщину и закончил то, что начал Отец.
        Мысли Та-та сейчас принадлежали не женщинам и даже не Ма-ма. Невиданное возбуждение и радость переполняли его. Он снова видел великого Духа, одиноко сияющего в черном пространстве; со всех сторон к нему летели прозрачные тени: он узнавал в них матерей и братьев, детей и подростков своей Семьи. Тени сливались, вспыхивая ослепительным светом, и втекали, одна за другой, в единое могучее пламя огненного духа Ом-аа, делая его сильнее и ярче.
        Та-та хотел одного — вновь соединиться с великим Светом, раствориться в его блаженстве. Не замечая никого вокруг, Та-та опустился на колени перед огнем. Взяв тонкий каменный отщеп, он взглянул на свой ТА, обессилевший после стольких сражений.
        — Хо да та!  — воскликнул он, обращаясь к огню. Я хочу отдать тебе свою силу!
        — Но!  — вскрикнула Ма-ма, подскочив к своему властелину, но Та-та оттолкнул ее. Глаза его горели диким огнем — огнем Ом-аа.
        Та-та одной рукой приподнял свое грозное орудие и резанул по нему камнем. Кремневое острие отсекло край его зверя. Алая кровь брызнула на горящие ветки.
        — Ом!  — вскричал Та-та, соединив голос боли с воплем восторга. Он швырнул кровавый обрывок кожи в самую середину очага. И великий Свет ответил ему яростной вспышкой пламени.
        Та-та снова был в ярком круге в конце черного туннеля; он блаженствовал, чувствуя возросшую мощь своего божества — он подарил ему не только свой дух и свою силу, но и грозный АА Отца, и АА матерей и подростков — отныне все они принадлежали великому Свету.
        Та-та не ощущал времени. Он полностью слился с Ом-аа, принимая в дар от него новые силы и новое могущество.
        Когда он очнулся и снова увидел себя среди людей, боль почти утихла и кровь перестала течь из раны. Вокруг него собрались юноши и подростки; все с нескрываемым интересом разглядывали его. Только длиннорукий молодой брат не обращал внимания на Отца. Он обнимал одну из матерей, тесно прижавшись к ее заду.
        Брат не давал ей поднять голову, пригибая ее все ниже и ниже; он рычал от восторга и наслаждения; еще минута — и юноша, вскрикнув, остановился и отпустил женщину. Она так и осталась стоять на коленях, уткнувшись головой в пол. Юноша, закрыв глаза, счастливо улыбался; и в этот момент Та-та, глядя на него, произнес:
        — Аа хо У-та!

        …Толстые палки падают в огонь, и костер разгорается; светлый круг все шире и шире…

        Та-та задумчиво посмотрел на тонкий каменный нож, который он по-прежнему сжимал в руке. Он медленно встал, подошел к юноше и резким неожиданным движением отсек конец его уставшего зверя.
        Окровавленное колечко кожи упало в огонь.
        — Ом!
        Юноша испуганно вскрикнул, но ужас на его лице сменился удивлением, а потом и радостью. Мальчуган вдруг понял все: его кровь смешалась с кровью Отца, его ТА слился с огнем, его дух вошел в светящийся круг и остался в нем навеки; великий Свет принял его в свое лоно.
        — Ом!  — выкрикнул юноша, охваченный необъяснимым восторгом.
        Теперь Та-та знал, что расчет его был верен: своим поступком он выполнил волю великого Аа. Он видел ослепительное сияние, захлестнувшее мысли молодого брата. Тело Та-та пришло в движение, постепенно наполняясь диким безудержным ритмом; он подпрыгивал, дергался и трясся, взмахивая окровавленным ножом, и молодой брат, медленно поднявшись на ноги, постепенно включился в этот танец.
        — Ом! Ом!  — выкрикивали они хором в такт своим судорожным движениям. Та-та, не прекращая танца, схватил другого подростка, оказавшегося рядом, крепко прижал его к себе, и вот еще один кровавый лоскут исчез в бушующем пламени.
        В тесной пещере всё починилось одному завораживающему ритму: дыхание, движения людей, вопли, визг, стоны женщин, треск горящих сучьев и пляска теней на стенах. И вот уже все пятеро мужчин скачут вокруг костра, соединив свою силу и кровь с великим Аа.
        Они не видели ничего, кроме могучего светящегося Духа, который отныне будет единственным повелителем их мыслей и поступков.
        — Ом! Ом! Ом! Ом!
        И только один человек в пещере сидел неподвижно, и голос его, протяжный и тонкий, выбивался из стройного хора беснующихся у огня людей. Но-та — Калека — не в силах был понять смысла свершившегося таинства. Невероятные сцены, сменявшие одна другую как в кошмарном сне — пожирание отцовского трупа, чудовищная оргия, обрезание ТА и безумная пляска над костром — все это наполнило его душу ужасом и отчаянием. Он боялся нового Отца, хотя был старше и сильнее его, боялся огня, боялся даже Ма-ма, чувствуя ее гордую, непобедимую волю. Он ничего не понял; он был лишним и чужим в этой новой, перерожденной Семье. Он хотел скрыться, убежать от них как можно дальше, но знал, что ему не выжить в одиночку. Поэтому он только протяжно и жалобно выл, глядя из своего угла на пляшущих людей обезумевшим взглядом.
        Тем временем люди в пещере, вконец уставшие и обессилевшие, один за другим покидали круг танцующих, ложились на камни и обрывки шкур и тут же засыпали глубоким безмятежным сном. И вот наконец только Та-та и Ма-ма остались стоять у огня. Окинув взглядом спящих сородичей, они вышли из пещеры на высокий берег и встали, держась за руки, над бурной рекой.
        Ночь приближалась к концу. Звезды меркли на небе, и рассвет заполнил мир серым пепельным маревом.
        — Ом ва!  — сказал Та-та, вдыхая полной грудью холодный и чистый утренний воздух. Как много нас стало и как мы теперь сильны!
        И Ма-ма откликнулась:
        — Аа да!  — великий Дух вырос, и огонь теперь горит ярче!

        Глава 9. Великий запрет

        На следующий день Та-та проснулся раньше других. Костер почти догорел; последние слабые огненные змейки еще дрожали над кучкой краснеющих углей. Та-та бросил в очаг все оставшиеся в пещере ветки. Когда огонь немного разгорелся, заставив мрак расступиться и спрятаться в дальних уголках, Та-та увидел в дрожащем свете спящих вповалку сородичей и красноречивые свидетельства бурных событий минувшей ночи: обглоданные человеческие кости, почерневший отцовский череп, жутко глядящий пустыми закопченными глазницами, брызги крови на полу и стенах. Мужчины и мальчики ворочались и стонали во сне; многие почесывали распухшие окровавленные ТА. Сероглазому тоже было не по себе: его знобило, и он чувствовал себя изрядно разбитым и обессилевшим.
        Рана, нанесенная им самому себе, оказалась куда болезненнее, чем это показалось вчера, когда все были поглощены мистическим таинством соединения душ и почти не замечали физической боли.
        Тонкие ветки быстро прогорали; костер грозил вскоре потухнуть. Превозмогая слабость и головокружение, Та-та встал и направился к выходу. Почувствовав, что в одиночку много дров ему не принести, он потряс за плечо ближайшего к нему человека. Это был Калека, он поднял голову и испуганно огляделся.
        — Но-та!  — позвал его Сероглазый.  — Хо! Аа хо ма.
        Но-та покорно встал и последовал за Отцом: по интонациям его голоса нетрудно было догадаться, чего именно он требует от Калеки.
        Они брели по влажной степи, по колено в траве. Та-та волочил за собой палицу с медвежьим черепом, Калека прихватил из пещеры какую-то палку с черным концом — это было копье Сероглазого.
        Не пройдя и половины пути, Та-та остановился и сел на мокрую траву передохнуть. Калека последовал его примеру. Они долго смотрели друг другу в глаза; Та-та силился проникнуть взглядом в мысли своего спутника и недоумевал, отчего это ему не удается.
        — Но-та,  — сказал Та-та, тыкая пальцем в грудь Калеки. Потом, указав на себя, добавил: — Та-та.
        Калека некоторое время молчал, потом повторил движения и слова Отца:
        — Но-та. Та-та.
        Та-та усмехнулся. Не так-то трудно оказалось научить их разговаривать. Он произнес еще несколько слов, показывая на окружавшие их предметы: та — палица, ма — земля и ямка в земле, вырытая пальцем, аа — солнце, но — вырванный с корнем пучок травы, ом — соединенные ладони. Калека охотно повторял его жесты и слова. Калека любил подражать действиям других мужчин, он пытался таким образом сгладить различие между ними и собой.
        Особенно приятно было повторять необычные, непонятные поступки, вот как сейчас, тыкать в разные предметы и издавать при этом каждый раз новые звуки. Ему нравилось, что Отец обратил на него внимание и играет с ним; Калека чувствовал, как мучившее его недавно ощущение одиночества и тоски постепенно отступает; он перенесся мыслями в дни своего детства, представляя себя маленьким мальчиком в то далекое время, когда он еще был таким же, как все.
        Та-та после вчерашних событий испытывал какую-то смутную симпатию к Калеке, которого раньше почти не замечал; то, что совершил вчера Сероглазый над собой и остальными мужчинами Семьи, сблизило его с этим тихим, забитым существом; и его ужасный физический недостаток представал теперь для Та-та в новом свете.
        Та-та вздрогнул от резкой боли: рана все еще давала себя знать.
        — У!  — жалобно сказал он, показывая на больное место. Калека оживился, на лице его отразились понимание и радость.
        — У! У!  — довольно забормотал Но-та, тыкая себе туда, где у него практически ничего не было. Он наморщил лоб и скривил лицо, пытаясь отыскать какую-то мысль, мелькнувшую у него по этому поводу. Немного подумав, Но-та соединил свою ладонь с ладонью Отца и радостно выкрикнул, довольный своей догадкой:
        — Ом!
        Та-та не стал возражать. В сущности, Но-та был прав: отрезая вчера кусочки кожи у себя и других мужчин, Та-та имел в виду, конечно же, то самое действие, которое совершил прежний Отец над Калекой; только в роли Отца на этот раз выступал сам огненный бог Ом-аа. Но почему все-таки остаются невидимыми мысли Калеки? Долго раздумывать Сероглазому было трудно, поэтому он поднялся и зашагал к близкому лесу; Но-та побрел следом.
        Дойдя до опушки, они принялись собирать сухие ветки. Вдруг Тата услышал в отдалении шорох и негромкое похрюкивание. Принюхавшись, Та-та убедился в правильности своей догадки: в нескольких сотнях шагов от них в лесу кормилась семья кабанов. Та-та жестом подозвал к себе Калеку. Когда тот подошел, Сероглазый дотронулся пальцем до своего уха и показал вперед, в густые заросли: прислушайся! Но-та замер и насторожился.
        — Хр-хр,  — сказал Та-та.  — Ма!
        — Ма?  — Калека пока еще с большим трудом понимал членораздельную речь.
        — Ма,  — повторил Та-та, мимикой и жестами показывая, как он обгладывает кость. Калека молчал; в сознании человека, привыкшего к падали, живые кабаны никак не могли быть едой.
        — Та-та да ма,  — сказал Та-та, показывая на медвежью шкуру у себя на плечах.  — Р-рр!  — он заворчал, подражая хищному зверю, и ткнул в громадный клык на своей палице.
        Но-та, казалось, понял его. Пригнувшись, Сероглазый потащил Калеку за собой в чащу. Ноги людей ступали бесшумно; густой подлесок скрывал их от мирно пасущихся диких свиней.
        Судя по звукам, кабаны были уже совсем близко, но листья и ветки не позволяли увидеть их. Внезапно маленький полосатый поросенок выбежал из-под ближайшего куста и чуть не ткнулся пятачком в ногу Та-та. Сероглазый взмахнул палицей и точным ударом уложил поросенка на месте; перед смертью тот пронзительно завизжал. Тут же в кустах раздалось грозное хрюканье, и что-то тяжелое, ломая ветки, стремительно понеслось прямо на людей.
        Калека не долго думая схватил убитого поросенка и проворно вскарабкался на дерево, бросив при этом копье.
        — Хо!  — рявкнул Та-та, жестом приказывая Калеке немедленно спуститься.  — У та но!
        Больше он ничего не успел сказать: разъяренный кабан вылетел из кустов и бросился на него, выставив ужасные клыки. В последний момент Та-та отпрыгнул в сторону, и кабан пронесся мимо.
        Пока зверь тормозил и разворачивался для нового броска, Та-та успел приготовиться к бою: подобрал брошенное Калекой копье, поднял палицу и встал, широко расставив ноги, в ожидании нападения.
        Но-та, наблюдавший за поединком со своего дерева, отчаянно боролся со страхом; ему очень хотелось и на этот раз действовать так же, как его новый повелитель. Наконец он спрыгнул вниз и встал рядом с Та-та, сжимая в руках тяжелый сук. Кабан был уже близко. Сероглазый со всего размаху ударил зверя палицей по вздыбленной холке; медвежьи зубы увязли в толстой шкуре. Кабан не остановился и даже не замедлил бег; тяжелая туша налетела на Та-та, желтый изогнутый клык вспорол ему кожу на ноге. От страшного удара Сероглазый взлетел в воздух и, выпустив палицу, с треском грохнулся в колючий куст. Но-та огрел кабана суком по спине, но тот, казалось, даже не заметил удара.
        Зверь развернулся и снова бросился в атаку; Но-та с ужасом увидел, что следом за ним мчатся невесть откуда взявшиеся еще два кабана. Та-та едва успел вскочить на ноги. Размахнувшись, он глубоко воткнул копье в спину налетевшего зверя; тот шарахнулся в сторону, и Та-та не удержал в руках свое оружие, которое так и осталось торчать в спине раненой свиньи. Оставшись безоружным, Та-та подскочил к ближайшему дереву и вскарабкался на него, оставляя кровавый след на бурой коре. Калека не заставил себя долго ждать, и вот они уже сидят вдвоем на толстой ветке, а внизу под ними с хрюканьем мечутся разъяренные кабаны.
        Та-та вынужден был смириться со своим поражением, хоть и понимал, как сильно это уронит его авторитет в глазах Калеки. Он понял причину неудачи, но, увы, слишком поздно. Нельзя было начинать охоту, не заручившись поддержкой Ом-аа.
        Дождавшись, пока кабаны уберутся прочь, Та-та и Но-та спустились на землю. Может быть, еще не все потеряно? Та-та подобрал свою палицу: на зубах Дарующего Жизнь осталась запекшаяся кровь и немного щетины раненого кабана. Та-та соскреб все это на дубовый листок, потом слепил из земли шарик и вдавил туда скудные крохи ускользнувшей добычи. Затем Сероглазый для верности намазал свой магический земляной комочек кровью убитого поросенка.
        — Ом-аа!  — воскликнул Та-та, поднимаясь и простирая руки к Солнцу.  — Ом-аа ва! Да ма! Великий бог! Даруй нам эту добычу! Позволь нам съесть ее, как я съедаю эту землю — МА!  — Та-та проглотил земляной шарик.  — Но! Убей ее!
        Но-та сидел чуть поодаль и, усмехаясь, следил за странными действиями Отца. Голова Калеки была склонена немного на бок, рот приоткрыт, и в выражении его лица, как показалось Та-та, не было ни восхищения мудростью вождя, ни преклонения перед могуществом светящегося Духа.
        — Та-та да ма!  — стукнул себя в грудь Та-та, но Калека и на этот раз только усмехнулся.
        — Ом!  — добродушно заявил Но-та, показывая на себя и на Отца небрежным жестом. Обида и гнев вспыхнули в душе Та-та. Не видя мыслей Калеки, он по его интонации и жесту понял смысл сказанного: Ты и я, оба мы никуда не годимся!
        — Хо!  — рявкнул рассерженный Та-та, приказывая Калеке следовать за ним.
        Он шел по свежему кабаньему следу: отпечатки копыт виднелись кое-где на влажной земле, кусты сохранили запах животных, и время от времени Та-та замечал темные пятна крови, оставленные раненым зверем. Они прошли всего несколько сотен шагов, когда из груди Та-та вырвался торжествующий крик: впереди он увидел лежащего на боку кабана. Из спины его торчало копье, земля вокруг намокла от крови. Зверь был мертв.
        — Аа ва!  — воскликнул Та-та.  — Та-та да ма!
        Калека был потрясен до глубины души. Отец оказался куда могущественнее, чем это можно было предположить. Но-та присмирел и больше не насмехался над Та-та. Они набрали хворосту и двинулись в обратный путь: Калека волочил за задние ноги тяжелую тушу, Сероглазый нес сухие ветки для костра.
        Войдя в пещеру, Та-та был весьма удивлен громким шумом, раздававшимся из жилища огня. Прислушавшись, он понял, что шум этот — ни что иное как голоса множества одновременно говорящих людей. Он разбирал знакомые слова… Сомнений не было: стараниями Ма-ма вся Семья за время его отсутствия научилась разговаривать!
        Та-та прошел во внутреннюю пещеру и бросил хворост на пол.
        Люди притихли при его появлении, только Ма-ма сочла своим долгом прокомментировать возвращение вождя:
        — Та-та ма аа!  — Могучий ТА накормил огонь!
        Чужие мысли захлестнули сознание Та-та. Картинки наплывали одна на другую, безнадежно запутываясь и сливаясь в нелепые бессмысленные химеры. Усилием воли он отогнал их. В такой толпе способность видеть мысли оказалась бесполезной.
        Та-та успел заметить изменение обстановки: кто-то поставил в каменную нишу в стене пещеры закопченный череп Отца. Мерцающие языки пламени освещали его снизу, придавая и без того страшноватому предмету еще более жуткий вид. Та-та невольно вздрогнул, впрочем, он не мог отрицать, что этот череп, несомненно, будет способствовать благополучию Семьи и мощи Аа.
        Во внутреннюю пещеру ввалился запыхавшийся Но-та с тушей кабана. Кабан был встречен восторженными криками.
        — Ма! Ва!  — орали проголодавшиеся люди.
        — Та-та да ма!  — восхищенно произнесла Ма-ма, и ее голос, спокойный и сильный, перекрыл все остальные. И тут один из подростков, вальяжно растянувшийся на обрывке шкуры у самого очага, протянул лениво:
        — Ом да ма.
        Та-та почувствовал, как волосы вздыбились у него на загривке. Он был рассержен и огорчен таким поведением своих соплеменников. Едва научившись произносить слова, они уже использовали их на свой лад и совершенно неподобающим образом.
        «Все мы медведи!» Это надо же! Та-та начинал понимать, какую они с Ма-ма совершили ошибку, дав слишком много воли этим людям и приравняв их таким образом к себе. Вглядываясь в галдящую толпу у костра, Та-та все больше убеждался в этом. Две матери обгладывали медвежьи кости. Они ели без его позволения и нимало не смущались этим. У-та, молодой длиннорукий брат, открыто приставал к толстозадой сестре; оба были настолько увлечены друг другом, что не обращали на Отца никакого внимания.
        Та-та подбросил веток в угасающий костер и сел на пол.
        — Ом-аа,  — бормотал он себе под нос, так, чтобы никто его не услышал.  — Хо аа! Подскажи мне, что делать!

        Та-та размахивает дубиной прежнего Отца. Молодые братья в ужасе разбегаются по углам пещеры. Но вот дубина вспыхивает ослепительным пламенем, огонь заполняет помещение, и все исчезает.

        Легче всего было вернуться к тому положению вещей, которое существовало во все времена. Силой заставить людей подчиниться. Стать таким же Отцом, как тот, кого они вчера съели. Но великий Аа не желал этого.

        Все молодые братья похожи на старого Отца. Вдруг фигуры братьев вспыхивают; огненные языки лижут их плечи и волосы, затем сливаются в один сияющий круг. А у братьев снова появляются их собственные лица.

        Наконец-то Та-та понял все. Молодые братья, да и женщины тоже, сожрав Отца и дав волю своим долго сдерживаемым желаниям, возомнили себя — все без исключения — полноправными Отцами. Но тут-то они ошибались! В Семье не было больше Отца-человека, как не было медведя — Дарующего Жизнь. Отцом для них отныне был Ом-аа, неугасимое пламя. Ему они отдали свою силу, он поглотил их ТА, подобно тому как прежний Отец лишил мужской силы Калеку. Ом-аа собрал в себе всю мощь Отца, медведя, Та-та и всех юношей и подростков Семьи. Значит, теперь все женщины племени и вся еда принадлежат ему, и каждый, кто посягнет на права огненного бога, будет жестоко наказан.
        Та-та сурово оглядел своих сородичей. Как ему передать им свое знание? Как объяснить им новый закон, по которому они должны теперь жить?
        И Ом-аа пришел на помощь своему верному сыну, предоставив ему возможность донести до людей свое слово.
        Длиннорукий У-та крепко обнял трепещущую от страсти сестру и попытался соединиться с ней. Внезапная невыносимая боль исказила его лицо, и юноша с криком отстранился от женщины. Свежая рана на его звере открылась, и кровь потекла на камни.
        Та-та вскочил на ноги и выпрямился во весь рост. Пламя освещало его стройное тело, черный медвежий мех поблескивал на его плечах.
        — Хо!  — выкрикнул он властно и громко, и все мгновенно затихли, напуганные грозным видом вождя. Прислушиваясь к его словам, они видели только его мысли, которые в этот момент были настолько сильны, что вытеснили из их сознания все прочие образы.
        — Ом-аа ва!  — говорил Сероглазый, простирая руку к огню.  — Ом-аа ва та! Огненный Дух — наш Отец! Ом-аа ма та! Он поглотил вашу силу! Ом у! Мы все — ничто перед ним! Ом но! Мы отныне не смеем соединять свои тела. Аа но та! Иначе великий Дух лишит вас силы. Ом но-та! И все вы будете подобны калеке. Та-та да ма! Я же был, есть и буду могучим медведем, которому все вы будете подчиняться!
        На этом Та-та закончил свою речь и перевел дыхание. Все молчали, понурив головы. Никто не осмелился возразить ему. Огненный бог торжествовал победу.

* * *

        Кабана им хватило на три дня, в течение которых люди выходили из пещеры лишь затем, чтобы утолить жажду или принести дров. Право первым начинать трапезу теперь всецело принадлежало огню. Он выпивал кровь и съедал то, что ему нравилось: шерсть и жир, а все остальное делал вкусным и мягким, заботясь о своей Семье. Огонь любил, когда его кормили кабаньим жиром: растопленное сало, шипя, растекалось по горящим головням, и пламя тут же вспыхивало ярче и принималось весело потрескивать.
        Затем Та-та выхватывал из костра поджаренное мясо и ел сам. Только после этого он кормил остальных. Правда, тут уж очередность не соблюдалась; более того, Та-та не позволял мужчинам отнимать лучшие куски у детей и женщин.
        Никто больше не смел перечить вождю, все его приказы немедленно выполнялись. Люди уже знали, что Та-та убил пещерного медведя, они помнили и его победу над Отцом; принесенный кабан убедил всех в том, что Сероглазый действительно стал Дарующим Жизнь. Но Та-та, в отличие от старого Отца, ни в ком не вызывал ни страха, ни ненависти. Он никого не бил и не притеснял; возрожденный запрет физической близости между соплеменниками исходил не от него, а от огненного Духа, перед которым все они были всё равно что калеки — но-та. Все, кто еще сомневался в этом, могли убедиться на собственной шкуре, насколько опасно противиться воле Аа. Едва только кто-то из мужчин, улучив минуту, когда Та-та его не видел, пытался сблизиться с женщиной, его свежие раны открывались и невыносимая боль мгновенно вытесняла все запретные желания. В результате непокорные гораздо дольше промучились с опухшими, воспаленными ТА, чем те, кто сразу подчинился божественной воле.
        Глубоко сидевший в людях страх перед Отцом перенесся на пылающий костер, но к нему они не испытывали ненависти и затаенного чувства соперничества. Огонь был существом из другого мира, он не желал им зла; сидеть возле него, нежиться в его горячем дыхании, часами глядеть на завораживающую пляску светлых змеек, слушать его негромкое потрескивание и шепот было невыразимо приятно.
        Что-то менялось в душах людей, незаметно для них самих. Они постепенно приучались любить свой огонь и своего вождя.

* * *

        Кабан был съеден, и на четвертый день Семье пришлось подумать о пропитании.
        — Хо ма,  — бормотали женщины, теснясь к Та-та; они ждали, что он, их новый медведь, сейчас пойдет и снова принесет добычу. Та-та ничего не оставалось, как взять оружие и отправиться на охоту. Сначала он хотел пойти один, но передумал и позвал с собой Ма-ма: она ведь тоже участвовала в схватке с Дарующим Жизнь и, значит, должна была разделять с ним медвежьи обязанности.
        Вдвоем они быстро шагали по степи мягкой пружинящей походкой. В знойном небе ярко сияло солнце; на согнутых спинах людей блестели капли пота; их длинные руки задевали верхушки стеблей. Воздух был полон аромата цветов и гудения насекомых. Ма-ма несла в одной руке обожженную палку — такое же копье, как у Та-та, в другой — половину нижней челюсти кабана с огромным торчащим клыком. Та-та был вооружен палицей и копьем.
        Впереди паслись лошади, и вскоре Та-та и Ма-ма оказались в нескольких сотнях шагов от табуна. Поначалу лошади не обращали на них внимания. Но охотники быстро приближались. И вот кони встревоженно захрапели, поднимая головы от сочной травы. Наконец весь табун снялся с места. Лошади неторопливо уходили прочь, подальше от непрошеных гостей. Та-та и Ма-ма прибавили шаг — и кони тут же сорвались в галоп. С громким топотом и ржанием они мчались к далеким холмам.
        Та-та вздохнул, присел на траву и задумчиво принялся скатывать шарик из лошадиного навоза. Ма-ма села рядом. Некоторое время они молчали, потом Ма-ма проговорила:
        — Ом-аа да ма,  — Великий Свет может дать нам эту добычу.
        — Да,  — рассеянно кивнул Та-та, вертя в руках навозный шарик. Ма-ма на мгновение закрыла глаза…

        Вся Семья, рассыпавшись цепочкой по степи, бежит на лошадей, зажимая их в кольцо. У людей пылают волосы на головах. Лошади боятся огня и бегут прочь. Вот одна из них срывается с обрыва и падает в пропасть.

        — Ом!  — воскликнула Ма-ма.  — Ом аа! Ом та. Да ма ом.  — В каждом из нас — частица огненного духа. Вместе мы сильны. Мы сможем добыть себе пропитание, действуя сообща!
        Оживившись, Та-та и Ма-ма вскочили и побежали обратно к пещере. По дороге Та-та сделал крюк, завернул в ближайшую рощицу и наломал там длинных крепких палок.
        — Хо та!  — сказал он своей спутнице. Нам понадобится много оружия.
        Вернувшись к огню, Та-та и Ма-ма были встречены голодными взглядами и недовольным ворчанием.
        — Но ма…  — разочарованно протянул У-та.
        — Та-та но да ма,  — заявила большегрудая Ва-ма.
        — Хо ма!  — плакали дети.
        — Хо!  — Ма-ма властным жестом призвала всех замолчать.  — Хо!
        И она принялась медленно и внятно объяснять им, что ей пришло в голову, сопровождая свою речь выразительными жестами.
        Та-та тем временем уселся у огня и принялся колдовать. Он положил принесенные палки одним концом в огонь, чтобы тот передал им свою силу.
        — Ом-аа,  — бормотал он.  — Да та! Да та!
        Потом размял в руках шарик из лошадиного навоза, который предусмотрительно принес с собой, засунув за щеку. Он разделил шарик на две половинки, одну бросил в огонь, а другую проглотил.
        — Аа,  — произносил он при этом.  — Да ма, да ма.
        Затем Та-та вытащил из огня копья и соскреб рубилом угли с их обгоревших концов.
        — Аа ва!  — с благодарностью сказал он огню, щедро кормя его ветками. Концы копий стали крепкими и острыми.
        Тем временем все мужчины, женщины и подростки Семьи, выслушав Ма-ма, столпились у выхода и с нетерпением ждали, когда Тата закончит свои приготовления. Все горели желанием принять участие в охоте. В этом было что-то запретное, а потому волнительное и приятное, совсем как поедании Отца или соединении тел. Каждому страстно хотелось хоть раз почувствовать себя медведем. Та-та раздал людям копья, и они двинулись в путь.
        Не подходя к табуну слишком близко, чтобы преждевременно не спугнуть лошадей, охотники разделились и, повинуясь указаниям Ма-ма, принялись окружать стадо. У Ма-ма не было четкого плана, она просто пыталась воссоздать мелькнувшую у нее в голове картинку. Люди растянулись редкой цепочкой; постепенно кольцо сомкнулось вокруг ничего не подозревающих лошадей. Та-та стоял у одинокого дерева; слева и справа он видел крадущиеся фигуры троих сородичей, остальных он уже давно потерял из виду. Внезапно с противоположной стороны табуна донесся резкий пронзительный крик:
        — Но! Но! Но!
        Кричали одновременно несколько человек; среди них, судя по голосу, была и Ма-ма. Та-та понял, что охота началась. Он побежал к лошадям, издавая воинственные крики и потрясая оружием. Краем глаза он видел, как трое охотников по обе стороны от него тоже бросились в атаку.
        Но лошади уже не обращали на них никакого внимания. Вспугнутые Ма-ма и теми, кто был с ней по ту сторону табуна, они теперь неслись бешеным галопом прямо на Та-та.
        Чтобы не быть растоптанным обезумевшими животными, Та-та со всех ног бросился назад, к одинокому дереву, и едва успел спрятаться за его широким стволом.
        Кони проносились мимо, стремительные как ветер. Прижимаясь к стволу, Та-та всем телом чувствовал, как дрожит земля под из копытами. В их неудержимом беге было что-то завораживающее, совсем как в огненной пляске Аа над углями очага.
        Убедившись, что, прячась за деревом, он в безопасности, Та-та наконец вспомнил и об охоте. С великой осторожностью он выглянул из-за ствола. Молодая кобыла, почти жеребенок, скакала прямо на него, через мгновение она промчится в трех шагах от дерева. Та-та снова спрятался, и когда лошадь поравнялась с ним, внезапно выступил из своего укрытия и вонзил копье в лоснящийся лошадиный бок. С громким ржанием кобыла взбрыкнула ногами, проскакала по инерции еще несколько шагов, споткнулась и, перекувырнувшись, упала на землю.
        Та-та стоял, прижимаясь к шершавой коре, и ждал, пока пробегут мимо последние кони и земля перестанет дрожать от страха под ударами острых копыт. Наконец табун умчался, а вскоре подоспели и остальные охотники.
        Та-та добил лежащую лошадь ударом палицы.
        — Ва!  — крикнул он победно.
        — Та-та да ма!  — воскликнул У-та, радостно взмахивая копьем.
        — Аа да ма,  — пробормотала низкорослая У-ма, протягивая к солнцу кривые волосатые руки.

* * *

        Много дней подряд Семья пировала, объедаясь жареной кониной. Люди набирались сил и крепли с каждым днем. Первая совместная охота вселила в них небывалую уверенность и гордость; всем казалось, что никакой голод им теперь не страшен. Люди были чрезвычайно довольны своей новой ролью; ведь отныне никто не сомневался в том, что они сами себе медведи. Мужчины и женщины поделили между собой обрывки медвежьей шкуры. Спать снова пришлось на сухой траве, зато у каждого на плечах болтался кусочек черного меха с дыркой для головы.
        По-прежнему каждый день кто-то должен был ходить в лес за хворостом. Им приходилось забираться все глубже в чащу, потому что у опушки все подходящие ветки уже были обломаны. Однажды Та-та и его спутники — в тот раз их было шестеро, и Ма-ма среди них — наткнулись в лесу на огромную пещерную медведицу с двумя медвежатами. Звери, к счастью, не заметили людей — те умели передвигаться бесшумно, а ветки ломать начинали только после того, как убеждались, что поблизости нет ничего опасного. Медведи мирно брели по лесу, время от времени останавливаясь поковыряться в земле и выкопать какой-нибудь корешок.
        Люди замерли при виде хищника. Пещерный медведь был редок в этих краях, и никто из собирателей хвороста никогда не видел других медведей, кроме того единственного, с кем была связана их жизнь в течение долгих лет. Поэтому неожиданная встреча потрясла их до глубины души. Та-та, не побоявшийся вступить в бой с Дарующим Жизнь, сейчас не мог и подумать о нападении. Не потому, что это было опасно и неразумно при обилии другой, более легкой добычи. После всего, что произошло, Та-та считал этого зверя гораздо более близким к себе существом, чем даже Ма-ма: он считал его самим собой. Он представил себе всю Семью с медвежьими головами, и его мысль передалась остальным. Когда медведица скрылась за деревьями, длиннорукий У-та выразил общее мнение, сказав изумленно:
        — Ом! Ведь это мы!
        Они знали наверняка: если что-нибудь случится с пещерным медведем, то же самое немедленно произойдет и сними — и наоборот. Мысль об охоте на этого зверя была так же невозможна, как мысль о самоубийстве.
        Весь обратный путь они проделали в глубоком молчании. Только у самой пещеры Ма-ма задумчиво произнесла:
        — Да ма да…  — и как-то рассеянно погладила себя по животу.  — Ом да, ма да…  — Медведей стало больше, и нас теперь много, а скоро прибавится еще…

* * *

        Прошло много дней. Давно наступило жаркое лето. Солнце палило нещадно, в небе не было ни облачка, даже ночью воздух оставался горячим и душным. В пещере было немного прохладнее, правда, не во внутреннем помещении, где пылал костер. Но люди по-прежнему старательно поддерживали огонь и спали рядом с ним — душевный комфорт, который давала близость очага, был для них куда важнее мелких физических неудобств.
        Они несколько раз ходили на охоту: обычно им сопутствовала удача, хотя порой приходилось возвращаться и с пустыми руками, а однажды огромный буйвол насмерть затоптал молодую девушку, оказавшуюся у него на пути. Они освоили некоторые приемы совместной охоты и научились загонять добычу в ловушки.
        Казалось, их жизнь, войдя в новое русло, перестала наконец кипеть и бурлить, и как и прежде спокойно потекла все вперед и вперед, не собираясь больше меняться. Беда подкрадывалась медленно и незаметно — с той стороны, откуда ее никто не ждал.
        Однажды Та-та, войдя в жилище огня, застал там женщин за странным занятием. Они сидели на корточках, вертелись, принимали призывные позы и что-то бормотали. Прислушавшись, Та-та разобрал слова:
        — Хо та. Хо ом. Аа ва та. Хо ом.
        Та-та поймал мысль одной из женщин — или это была их общая мысль? Из огня выходит сияющее, похожее на медведя существо с огромным торчащим ТА в виде пылающей головни. Чудовище бросается на женщину и соединяется с ней.
        Та-та опешил. Матери, истосковавшиеся по мужчине, просили своего огненного Отца утешить их. Вот что их так беспокоит в последнее время, вот почему они все стали такими злобными и раздражительными и практически перестали подчиняться ему. Если все мужчины, включая и самого Та-та, привыкли к долгому воздержанию, то матерям обуздать себя было гораздо труднее.
        Та-та тихонько вышел из пещеры, спустился к реке и сел на камень. Ему было страшно. Подсмотренная им мысль напугала его не столько чудовищностью самого образа огненного человеко-медведя, сколько яркостью чувства, выраженного этой мыслью, и безудержной силой желания, скрытого в ней.
        Кто-то осторожно тронул Та-та за плечо. Та-та обернулся. Рядом, понурив голову, стояла Ма-ма. В ее взгляде было столько тоски, что Та-та почувствовал острую жалость к своей подруге. Он потянул ее за руку, приглашая сесть. Ма-ма покорно опустилась на разогретые камешки. Та-та с удивлением смотрел на девушку. Всегда жизнерадостная и деятельная, Ма-ма никогда не грустила и редко чего-то боялась. Та-та не мог понять, что произошло. Его собственное волнение мешало ему увидеть мысли Ма-ма, поэтому он попытался прежде успокоиться. Взгляд его медленно скользил по поверхности воды, по яркому голубому небу с летящими белыми облаками. И тут он почувствовал, как постепенно накатывается и захлестывает его целиком волна тоски и отчаяния. Та-та попытался стряхнуть наваждение, но потом понял, что ощущение исходит от Ма-ма.

        Ма-ма сидит посреди бескрайней равнины у костра. Она повернулась так, что видно только ее спину.

        — Ма хо ом,  — тихо, как бы отвечая на немой вопрос, произнесла Ма-ма,  — Та-та, Ма-ма но ом. Ма-ма, да ма ом.
        Та-та увидел, как желтый леопард играет среди изумрудной травы с самой Ма-ма… или с большегрудой Ва-ма, или с другими матерями Семьи. И он понял, что Ма-ма собирается уйти обратно в свое родное племя, где она выросла. Мало того, Ма-ма задумала увести с собой своих новых соплеменниц, чтобы они, как и прежде, находились под властью живого человека — Отца. И тогда весь ужас и тоска предстоящей разлуки обрушились на Та-та.
        — Но!  — закричал он, прижимаясь к сильному гибкому телу Ма-ма. Но его пронзительный крик остался безответным. Ма-ма молчала. По ее лицу катились слезы. Потом она вздохнула и прошептала чуть слышно:
        — Да. Ма хо ом.
        Она осторожно высвободилась из объятий Та-та и скрылась в пещере. А Та-та даже не нашел в себе сил посмотреть ей вслед.
        Он понимал, что уже не сможет остановить женщин, скорее они сами, осмелевшие и влекомые бушующим желанием, попытаются убить его, если он встанет у них на пути. Та-та так и остался неподвижно сидеть у воды. В памяти его мелькали видения счастливых дней, проведенных с Ма-ма в медвежьей пещере.
        Ближе к вечеру, когда четверо мужчин ушли за дровами, а двое где-то бродили, Та-та увидел, как из пещеры вышла Ма-у, она вела за руку свою трехлетнюю дочку. Вслед за ней выскочили Ва-ма и Та-ма, и через минуту все матери и девочки до самых маленьких столпились у входа. Вперед вышла Ма-ма. Она махнула рукой в сторону брода и далекой полоски леса за рекой. Женщины спустились к воде, переправились на другой берег и зашагали к лесу.
        Тата не пытался задержать их. Впереди шла Ма-ма, ветер развевал ее длинные волосы.
        С наступлением темноты мужчины собрались у огня. Братья и мальчишки всполошились, не найдя своих матерей и сестер. Без них жилище оказалось непривычно просторным и тихим.
        — Ма но!  — испуганно бормотал У-та.
        — Хо ма!  — вторил ему У-та-у, низкорослый мальчишка. Раздавалось недовольное фырканье, обращенное к Та-та, и возгласы нескрываемой злобы.
        — Та-та но ма!
        Но Та-та и не думал отвечать на вопросы и успокаивать своих сородичей. Он, единственный из всей Семьи, знал, куда ушли женщины, но не хотел, чтобы об этом узнали остальные. Ведь братья могли, не задумываясь о последствиях, вернуть своих женщин, и тогда… Мысли Сероглазого рисовали то ужасные сцены кровавой резни между мужчинами и женщинами, то лавину пламени, уничтожающую всю Семью, то мучительную медленную смерть от голода. Когда он пробовал прогнать этот кошмар, на смену ему появлялся горестный образ уходящей, растворяющейся в туманной дымке Ма-ма.
        Но другие мужчины не должны были увидеть его мысли, и Та-та усилием воли заставил себя смотреть на пламя. Постепенно огонь сжег все образы, оставив только светящуюся пустоту. Наконец, зачарованный пляской огненных языков, Та-та крепко заснул.

        Та-та идет рядом с Лохматым братом вдоль кромки фруктовой рощи. В этих местах Та-та ни разу не был. Он подходит к одному из деревьев — это яблоня, и ветви ее гнутся под тяжестью спелых плодов. Лохматый срывает яблоко и отдает его Сероглазому. Зубы вонзаются в сочную мякоть плода.

        Утром Та-та никак не мог вспомнить свой сон, яркий солнечный день полностью вытеснил из памяти туманное видение. У него осталось только ощущение, что он знает, как поступить. Нужно лишь вспомнить сон.
        — Хо аа, ма аа,  — бормотал Та-та, пытаясь отыскать нужную мысль. А мужчины хмуро поглядывали на своего предводителя, терпеливо дожидаясь его решения.

        Глава 10. Люди леопарда

        Блестящая лента реки давно уже исчезла за горизонтом, вокруг расстилалась многотравная равнина, ограниченная слева низкорослым лесом, где дубы и вязы перемешались с редкими ельниками.
        Матери устали, и менее выносливые девочки начали хныкать и цепляться за руки старших. Ма-ма то и дело прикрикивала на своих спутниц и подгоняла их. Вскоре совсем стемнело, на равнину опустилась ночь. Женщины старались не отставать друг от друга, им было страшно — ведь ночью царствуют мертвые. Одна Ма-ма, казалось, сохраняла присутствие духа.
        Прямо перед ними тяжело нависла огромная багровая луна. У ночного светила был такой зловещий вид, что У-ма, указывая на него рукой, в страхе прошептала:
        — У аа, ма но! Вот злой дух, он погубит нас!
        Но Ма-ма сердито одернула ее.
        — Ом-аа та. Ом-аа да ма. Наш Единый Дух сильнее всех, он сохранит нам жизнь.
        Голос Ма-ма, живой, громкий и уверенный, немного успокоил женщин. Да и луна постепенно преобразилась и засияла ярким бело-голубым светом. Наконец Ма-ма, радостно вскрикнув, указала на большую кучу веток и листьев. Она была почти незаметна постороннему глазу — темнота и первые ряды деревьев хорошо маскировали незатейливое жилище людей.
        Каркас строения составляли крепкие палки и сучья, сверху покрытые листьями и травой. Именно сюда и вела Ма-ма своих спутниц — в родное племя, где солнечно-желтый леопард дарил людям жизнь. Всего несколько месяцев прошло с тех пор, как Та-та увел отсюда молодую мать, и здесь все осталось по-прежнему.
        — Хо!  — чуть слышно произнесла Ма-ма. Она отодвинула в сторону ветки, прикрывавшие вход в шалаш, и бесшумно нырнула внутрь. Женщины немного потоптались в нерешительности, но потом все же последовали за своей предводительницей.
        В шалаше было достаточно просторно, чтобы там без труда поместилась вся Семья — пятеро мужчин, девять женщин и дети. Матери столпились у входа. Один из спящих зашевелился и поднял голову. Пронзительный крик вырвался из его груди, мгновенно разбудив всех остальных. Поднялся ужасный шум — мужчины и женщины вопили и визжали, натыкались друг на друга и на стены. С потолка сыпалась грязь и сухая трава. Ма-ма и ее спутницы молча стояли посреди этого ночного кошмара. Большегрудая Ва-ма, обернувшись к Длинноволосой, негромко спросила:
        — Хо аа?  — она не понимала, отчего переполошились люди.
        — Ом аа но. Они принимают нас за духов мертвых,  — ответила Ма-ма.
        Наконец поднялся высокий волосатый мужчина и, прикрикнув на остальных, приблизился к непрошеным гостям. В руках у него была толстая сучковатая палица. Он угрожающе рычал, скаля зубы.
        Вдуг У-ма вскрикнула, вне себя от изумления:
        — Ом-та! Наш брат.
        Она узнала его — это был Лохматый. Тут все женщины, поняв в чем дело, радостно затараторили:
        — Ом-та! Ом-та!
        Лохматый стоял в нерешительности, совершенно сбитый с толку непонятными звуками, издаваемыми женщинами его родной Семьи.
        Он, конечно, тоже всех вспомнил. Только одна — сильная и стройная девушка — была ему незнакома. Она же в свою очередь удивленно и настороженно смотрела на него.
        Глаза Ма-ма уже привыкли к темноте и она вглядывалась в лица людей родного племени. Но самого главного человека — Отца — она не замечала среди них. Отца не было, а его место, как догадалась Ма-ма, занял этот волосатый незнакомец.
        Как только матери убедились, что никакая опасность им не угрожает, они улеглись на землю и быстро заснули. Вскоре угомонились и перепуганные внезапным вторжением люди Семьи леопарда.
        Во сне Ма-ма увидела Сероглазого. Он шел вдоль тенистой фруктовой рощи вдвоем с Лохматым. Лохматый срывал с веток самые сочные плоды и отдавал их Та-та. Ма-ма проснулась в радостном бодром настроении — она знала, что Та-та скоро придет сюда, во владения леопарда, и она сможет еще раз увидеть своего Та-та-да-ма.

        Женщины проснулись поздно. Их разбудила шумная возня и короткие недовольные крики. Это Отец, съев свою долю пищи, раздавал братьям и матерям остатки звериной добычи. Недовольство было вызвано, по-видимому, несправедливой дележкой. Та-ма, которая встала раньше других, подползла к Ма-ма и показала ей маленький кусочек скользкого мяса — все, что ей досталось.
        — У ма,  — жалобно сказала она. Женщинам, успевшим привыкнуть к жареной пище, такая еда казалась почти несъедобной. Некоторые из пришедших совсем отказались есть, к радости остальных членов Семьи.
        После трапезы Ма-ма, наконец, решилась обратиться к Лохматому, в котором еще ночью угадала Отца.
        — Ма хо ом!  — и каждая из беглянок попыталась отдать свою мысль Лохматому. Но тот только испуганно таращился на них, ничего не понимая. Тогда Ма-ма, обернувшись, сказала своим спутницам:
        — Та но аа!
        Она подошла к Лохматому, улыбнулась и ласково погладила его. Только теперь он догадался, чего хотела от него эта женщина с клочком звериного меха на шее.
        Другие матери, следуя примеру Ма-ма, принялись ласкать братьев и подростков. Братья испуганно косились на Отца, но не находили в себе сил отогнать непрошеных соблазнительниц. Лохматый же, увлеченный Ма-ма, перестал следить за остальными. И в этот момент один из братьев, рослый и сильный юноша, не в силах больше противиться своим желаниям, прижался к толстому заду Вама. Его руки, скользившие по теплой мягкой коже женщины, судорожно сжимались. Непроизвольно вырвавшийся короткий хриплый крик выдал преступника. Отец мгновенно обернулся и поймал виноватый взгляд брата. Злобно взревев, Лохматый оттолкнул Ма-ма и нагнулся, чтобы подобрать валявшееся на земле острое рубило.
        Было ясно, что разъяренный Отец не пощадит виновного. Тот даже не пытался защитить себя и обреченно ждал неминуемой кары. Отец с бешеным рычанием вцепился в обвисшего зверя и занес руку с камнем.
        — Но!  — раздался вдруг гневный окрик.
        От неожиданности Отец выпустил своего врага. Юноша бессильно свалился на землю. Позади стояла Ма-ма с отцовской дубиной в руках. Чуть поодаль неустрашимая Та-ма подняла над головой толстый сук, выдернутый из стены шалаша.
        Лохматый заметался, злоба его мгновенно исчезла, уступив место нерешительности и сомнениям. Лохматый не представлял, как поведут себя воинственные женщины. Но Ма-ма и не собиралась вступать в этот бессмысленный бой. Она только хотела защитить несчастного юношу.

        Ма-ма идет рядом с Дарующим Жизнь — леопардом. Зверь останавливается и ест траву.

        Даже если бы она вместе с подругами победила Лохматого, кто бы тогда стал Отцом? Ма-ма бросила дубину на землю, и вслед за ней Та-ма нехотя сделала то же самое.

        Женщины из Семьи медведя стоят с горящими ветками в руках. Огонь высвечивает из темноты лица людей — Лохматого, матерей и братьев.

        Ма-ма и Та-ма переглянулись, и Ма-ма, вздохнув, горестно произнесла:
        — Но аа, у ма, у та. Здесь нет великого Духа, эти люди ничего не понимают, они слабы и едят плохую пищу.
        На душе у всех было тягостно. Женщины расселись на земле под деревом и уныло поглядывали на Ма-ма, словно упрекая ее в том, что все их надежды оказались напрасными.
        Ма-ма думала, прикрыв глаза. Десятки мыслей пробежали перед ее взором, прежде чем она выбрала одну, показавшуюся ей единственно верной.
        — Хо да Ом-аа!  — Ма-ма поджигает факелом жилище из сухих веток, и оно тут же вспыхивает.
        Ва-ма нерешительно повторила:
        — Хо да Ом-аа, пусть вырастет Единый Дух.
        До женщин постепенно доходил смысл сказанного. Нужно было только внушить людям их новой Семьи эту мысль и подсказать путь ее осуществления.
        Но как этого достичь? Члены Семьи леопарда не понимали слов и не видели мыслей. Единственное, что можно было сделать — это показать все события наяву. Женщины посовещались и начали готовится к небывалому представлению.
        Через несколько часов они собрались у семейного навеса. У-ма с ног до головы была вымазана глиной, а в руках она держала два обглоданных собачьих черепа. Ма-ма вывалялась в песке, отчего ее кожа приобрела желтоватый оттенок. Каждая женщина несла длинную палку.
        Ма-ма громко и протяжно крикнула «Хо-о!», призывая всех собраться около шалаша. Люди леопарда начали подходить, с любопытством разглядывая женщин.
        — Ом-аа!  — провозгласила Ма-ма.  — Ом-аа ва! Ом-аа та!
        Ма-ма вышла вперед и начала медленно, притопывая, ходить по кругу. Вот к ней присоединилась Ва-ма.
        — Ом!  — воскликнули они хором и, взявшись за руки, продолжили свой ритмичный круговой путь. Затем в их танец включились Та-ма и У-та-ма. Каждый их шаг сопровождался негромким восклицанием:
        — Ом! Ом!
        Когда все женщины и девочки присоединились к танцующим, круг замкнулся, и их руки образовали кольцо. Внезапно из-за куста выскочила У-ма. Она начала носиться и прыгать вокруг приплясывающих женщин, ударяя черепами друг об друга. Комья засохшей глины отваливались от нее и летели на зрителей и танцующих.
        Вдруг Ма-ма воскликнула:
        — Ом-аа но у-аа!
        У-ма прыгнула в середину кольца, забилась в притворных судорогах, уронила черепа и свалилась на землю.
        — У!  — прохрипела она.
        — Аа ва!  — отвечал нестройный хор голосов.
        Притихшие зрители зачарованно смотрели на этот спектакль.
        То, что происходило сейчас перед их глазами, было им понятно: соединение мужчин — не зря же женщины держали в руках палки — оказывается очень сильным. Настолько, что может даже победить духов мертвых — самых коварных и страшных врагов человека. Но люди леопарда не понимали, что это за объединение и как его достичь. Все ждали продолжения действия.
        — Да-ма но! Ом-аа да!  — воскликнула Ма-ма, и движение возобновилось. Ма-ма встала на четвереньки и зарычала, подражая голосу леопарда. Она изогнула спину и перекатилась по траве, изображая повадки зверя. Потом Ма-ма улеглась на бок, вытянув по-звериному руки и ноги и затихла. Мгновенно рядом появились женщины.
        — Хо но да-ма!  — произнесла первая и бросила в Ма-ма камнем.
        — Хо но да-ма!  — повторила другая и тоже швырнула рубило в сторону женщины-леопарда.
        На лицах смотревших застыло выражение неподдельного ужаса. Эти женщины хотели убить Дарующего Жизнь, покушались на самое дорогое, что у них было.
        Ва-ма, продолжая действие, подняла рубило, но не успела его бросить. Лохматый налетел на нее и сбил с ног. Одним рывком он поставил Ма-ма на ноги, резким движением стряхнул с нее песок и вырвал из рук палку. Мало того, что эта женщина угрожала ему дубиной, она была зачинщицей этого чудовищного видения, от которого пришли в ужас все его люди. Вне себя от ненависти, Лохматый обхватил Ма-ма поперек туловища. Она вертелась и визжала, но не могла разорвать железной хватки Отца. Тогда Ма-ма изогнулась и вонзила свои острые зубы в запястье Лохматого. Он взвыл и выпустил свою жертву. Но девушка не успела вскочить на ноги, как тяжелая дубина рассекла воздух и со страшной силой обрушилась на ее левое плечо. Кость хрустнула, и Ма-ма свалилась на землю.
        — Та-та аа. Та-та да,  — прошептала она, надеясь, что У-ма, стоявшая рядом, услышит ее, потом глаза ее закрылись.
        Женщины растерянно молчали. Продолжать дальше спектакль было бессмысленно. Уйти обратно в свою Семью они не могли, но и жить с Семьей леопарда было не лучше. Та-ма вздохнула и наклонилась к Длинноволосой. Та еще не пришла в себя, плечо ее посинело и начало распухать. Женщины заботливо перенесли ее в тень. Лохматый и остальные члены его Семьи потеряли к ним интерес и разбрелись кто куда, оставив их в одиночестве. Та-ма горестно завыла над своей бесчувственной подругой, девочки плакали. Ва-ма задумчиво качала головой, приговаривая:
        — Ва аа! Хо аа!
        Тут У-ма тихонько сказала:
        — Та-та аа. Та-та да. Та-та все знает. Он придет.
        — Хо?  — удивленно спросила Та-ма.
        — Ма-ма аа,  — У-ма указала на Длинноволосую. И на лицах женщин засветилась надежда.

* * *

        Та-та сидел, прислонившись спиной к стене и отрешенно глядел на огонь. Сегодня охота была удачной — братьям удалось загнать антилопу. Теперь, когда Семья уменьшилась вдвое, такой богатой добычи должно хватить надолго. Но это не радовало Та-та. Его одолевали тоска и беспокойство. Он должен был кормить женщин и детей. Та-та вдруг вспомнил, как он подарил Ма-ма змейку, когда вел ее в свою пещеру. Видение стояло перед глазами, заставляя его вновь переживать те счастливые минуты. Потом картина чуть изменилась…

        Длинноволосая и Сероглазый устроились около большого дерева. Сероглазый поймал светло-серую змейку. Она извивается, обворачивется вокруг его руки, но он и не думает убивать ее. Он отдает добычу Длинноволосой. Змейка замирает, вытянувшись упругой струной. Девушка радостно принимает подарок и глотает змейку живьем.

        И тут же в памяти возник забытый сон. Плоды, сорванные во владениях леопарда, уведенная Ма-ма и живая змея, которую он сможет подарить женщине — вот оно, то главное и наиважнейшее решение. И Та-та вскрикнул так громко, что даже камни вздрогнули, а задремавшие люди вскочили на ноги.
        — Ва аа! Ва аа! Отличная мысль!
        Та-та подпрыгивал, носился вокруг костра, натыкался на сонных людей, размахивал руками:
        — Ма да! Женщины будут с нами! Ма но Ом-аа! Другие женщины, не принадлежащие Единому Духу.
        Мужчины с трудом понимали его. Та-та не мог сосредоточить свои мысли на какой-то одной картине, образы перемешивались, накладывались один на другой. Но Тата уже не мог успокоиться.
        — Ва аа! Великая мысль, подарившая жизнь и радость Семье,  — в подтверждение своих слов Та-та бросил в костер охапку хвороста, и столб огня взвился до самого потолка. Понемногу из обрывков видений начало складываться целое, и мужчины поняли его.
        Действительно, то что придумал Та-та, было удивительно просто и мудро — привести в Семью женщин, не принадлежащих Отцу — женщин чужого племени.
        Та-та хотел было немедленно отправиться в путь, но солнце уже висело низко над горизонтом, и он решил отложить поход до утра.
        На следующий день Та-та нарядился в шкуру медведя, взял зубастую палицу в одну руку и тлеющую головню в другую, и вот все братья и подростки — шесть человек — двинулись в путь. За старших в пещере остались семилетние братья-близнецы Ом-та. Они должны были присмотреть за малышами и, главное, следить, чтобы не погас огонь. Та-та вполне мог рассчитывать на их самостоятельность.
        К середине дня мужчины добрались до того камня, где прятались Лохматый и Сероглазый, наблюдая охоту леопарда. Путники остановились там ненадолго передохнуть и оглядеться. На этот раз равнина казалась пустынной, и Та-та решил повести людей вдоль кромки леса туда, где он встретил Длинноволосую.
        Та-та все время прислушивался. Ему постоянно мерещились какие-то шорохи где-то совсем рядом, но как он ни вглядывался в сумрачную глубину леса, так ничего и не увидел. Другие мужчины тоже растерянно оглядывались по сторонам, продолжая тем не менее продвигаться вперед. Вдруг они услышали гневный крик. Та-та вздрогнул от неожиданности: прямо перед его носом невесть откуда возник Лохматый. Оба застыли, пораженные внезапной встречей: Та-та в необычном, устрашающем наряде, и Лохматый, которого Та-та считал мертвым.
        Только сейчас Та-та заметил поблизости сооружение из ветвей и листьев. Оттуда высыпали мужчины и женщины, взбудораженные громким криком.
        Внушительная дубина в руках Лохматого свидетельствовала, что тот стал Отцом этой Семьи.
        Сероглазый негромко зарычал, подражая голосу медведя. Лохматый оторопел, не в состоянии понять, кто перед ним — Дарующий Жизнь или его младший брат. Пока вожди стояли друг напротив друга и не знали, как им поступить, У-та не стал терять времени. Он подкрался к одной из матерей, которая неосторожно пододвинулась слишком близко к группе незнакомых мужчин. У-та схватил ее поперек пояса, вскинул на плечо и побежал. Женщина пронзительно завизжала. Лохматый мгновенно сориентировался и бросился за вором. Он в три прыжка настиг У-та и вцепился в украденную мать. Каждый мужчина что было сил тянул ее к себе, и несчастная отчаянно вопила от боли и страха. Но молодой воин не смог долго противиться Лохматому и выпустил пленницу.
        Лохматый с яростным ревом взмахнул дубиной. Но оружие вдруг вылетело из его рук, он всхлипнул и грохнулся на землю. Палица Та-та пробила его череп.
        Та-та опустил голову, и все мужчины его Семьи внезапно почувствовали безотчетную жалость к убитому. Наконец Та-та вздохнул и отступил на шаг.
        — Та-та-да-ма та,  — произнес он, и это была правда — он был сильнее всех и мог одолеть любого врага.
        Мальчики и подростки из племени леопарда обступили Та-та, смиренно склонив головы в знак покорности. Этот человек, покрытый медвежьим мехом, должен был стать их новым Отцом.
        — Но, Но,  — бормотал Та-та, проталкиваясь через толпу к женщинам, стоявшим поодаль. Ма-ма была среди них; ее напряженное лицо выдавало сдерживаемую боль. Перебитая рука безжизненно висела, другой она опиралась на крепкое плечо Та-ма.
        — Та-та!  — воскликнула Ма-ма.  — Ма аа Та-та да! Мы ждали тебя, мы знали, что ты придешь.
        — Аа!  — вскричала Та-ма, радостно подпрыгнув при виде дымящейся головни в руках У-та-у.  — Та да аа! Брат принес огонь!
        — Аа, аа,  — возбужденно повторяли женщины. Великий Свет, который столько раз выручал их, конечно, поможет и сейчас.
        Та-та не успел оглянуться, как матери навалили у его ног целую кучу сухих веток. Сероглазый опустился на колени и принялся раздувать тлеющие угли. Молчаливые люди из Семьи леопарда, затаив дыхание, наблюдали за его действиями, смысл которых был им непонятен. Но вот показались первые светящиеся змейки, и тонкие сучья весело затрещали, охваченные пламенем. Матери-беглянки с радостными возгласами теснились к костру; они протягивали к нему руки, спешили снова ощутить ладонями его тепло.
        Постепенно и юноши из Семьи Лохматого, справившись с первым испугом при виде вспыхнувшего огня, подходили все ближе к этому чуду, и вот наконец обе Семьи расселись вокруг костра.
        Люди, никогда раньше не видевшие огня — ведь недавний пожар бушевал по другую сторону реки вдалеке от из становища — не отрываясь, глядели на языки пламени, и их лица постепенно разглаживались, мысли успокаивались, и какой-то странный безмятежный покой начинал проникать в их души. Мужчины и женщины Семьи Ом-аа тоже расслабились, пригрелись и начали неторопливо перебрасываться словами.
        — Но аа,  — сказала Ма-ма, кивая на молчаливых иноплеменников. Они не понимают, у них нет Духа.  — Но ом.
        — Ма хо ом,  — сказала Та-ма.  — Хо ом.
        — Та,  — произнес Та-та удивленно, указывая на притихших у костра подростков. Вот сколько мужчин, кто же вам мешает.
        — Но аа,  — повторила Ва-ма, качая головой. Затем, чтобы убедить Сероглазого, она осторожно погладила одного из мальчуганов.
        Тот испуганно отстранился и сжался в комок, исподлобья бросая на Сероглазого виноватые взгляды, словно хотел сказать ему, что он тут не причем и ничего такого даже в мыслях не имеет.
        — Аа Та-та та ва,  — сказала Ма-ма. Они считают тебя Отцом.
        — Но, но,  — пробормотал Та-та растерянно. Все замолчали, глядя на огонь.
        Время шло, солнце уже начинало клониться к закату, а они по-прежнему сидели у костра и наслаждались теплом.
        — Аа но, у,  — решился наконец нарушить тишину У-та. Плохо, что они не понимают нас и у них нет Духа.
        Та-ма при этих словах подняла голову, в глазах ее появилось оживление. Она вспомнила о неудавшемся замысле женщин.
        — Хо… да аа,  — вымолвила она неуверенно, словно сомневаясь в своих словах. Нужно дать им АА — огонь, Дух и понимание.
        — Хо но-аа ом!  — подхватила большегрудая Ва-ма. Пусть Непонимающие станут такими же, как мы, и тогда мы сможем соединиться с ними!
        — Ом-аа хо да!  — вдохновенно выкрикнула Ма-ма, забыв про ноющую руку. Такова воля Единого Духа — он хочет стать еще больше!
        Та-ма вскочила и уверенно направилась к лежащему телу Лохматого. Теперь, когда решение было принято, за женщинами Ом-аа дело не станет.
        Но Та-та казалось, не разделял радости матерей. Тревожное выражение не сходило с его лица. Неправильно! Все это было неправильно…

        В пещере вокруг огня сидят вперемешку люди обеих Семей. Над очагом неподвижно стоит вертикальный столб пламени, его округлая вершина полна могучей силы. Зато все мужчины в пещере подобны Калеке.
        Если их Семьи соединятся в одну, и души людей леопарда сольются с Великим Светом, то Ом-аа будет Отцом для всех, и весь их хитрый план пойдет прахом: мужчины и женщины по-прежнему не смогут прикасаться друг к другу.
        Сияющий круг в черной пустоте. Одинокий свет в море тьмы, в мертвой тишине, которую не в силах потревожить неслышный шелест пролетающих духов. Но вот во мраке вспыхивает новое ослепительное сияние — еще один светлый круг, потом еще и еще… В черном ночном небе одна за другой зажигаются звезды. Они связаны между собой тонкими невидимыми нитями, и по этим нитям от одной звезды к другой перетекают мысли и знание. Но все они — разные, и каждая горит сама по себе.

        Та-та отвел взгляд от огня и улыбнулся. Снова великий Дух пришел ему на помощь и подсказал правильный путь. Осталось только передать свое знание остальным. Та-та встал и призвал всех к тишине.
        — Хо!
        Та-ма и Ва-ма, уже начавшие потрошить труп Лохматого, оставили свое занятие и повернули головы к Та-та. Люди леопарда, которые все это время просидели неподвижно и были настолько околдованы огнем, что даже не замечали кощунственных действий чужих женщин, с трудом оторвались от завораживающего зрелища.
        Кто-то испуганно закричал, увидев в стороне тело мертвого Отца со вспоротым животом и склонившихся над ним матерей с окровавленными острыми камнями, но Та-та властным жестом приказал всем молчать и слушать.
        — Ма хо ом, та хо ом,  — Сероглазый начал издалека, напомнив слушателям о цели всего их предприятия,  — Ом-аа ва та, но ом. Ом-аа да, но ом. Единый дух — наш Отец, он запрещает на соединять наши тела. Если он вырастет, все останется по-прежнему. Хо Ом-аа но да.
        Та-ма, Ва-ма и остальные женщины приуныли, и руки их опустились. Та-та был прав. Но как же все-таки заставить соседей понять их? Ведь такие, какие они есть, эти люди никуда не годятся.
        — Хо ва-аа,  — продолжал Та-та.  — Ва-аа, но Ом-аа. Ва-аа, омта Ом-аа! Нужен великий Дух, но не наш Ом-аа. Другой великий Дух, брат нашего!
        И Та-та принялся расшвыривать длинной палкой горящие головни. Взметнулись искры, повалил дым… и вот на месте единого костра уже горят два.
        Глаза матерей восторженно заблестели.
        — Та-та аа ом!  — улыбнулась Ма-ма. Та-та все знает, он самый мудрый!
        И женщины снова принялись потрошить труп Лохматого. Люди леопарда разразились отчаянными криками, и многие из них попытались убежать, когда первые куски отцовского мяса с шипением упали в горячие угли. Но Та-та и остальные мужчины заставили их остаться на месте.
        Та-та наколол поджарившийся кусок на конец копья, помахал им в воздухе, чтобы остудить, и сунул еду под нос одному из Непонимающих, который показался ему самым старшим. Тот в ужасе отшатнулся.
        — Ма!  — приказал Та-та. Ешь!
        — Ма!  — закричали в один голос мужчины и женщины Ом-аа.
        Несчастный отодвигался все дальше от страшной пищи, но она неумолимо приближалась. Сначала юноша сидел на корточках, потом, опираясь на руки, стал отползать назад, споткнулся, упал на спину и дико завизжал. Та-та впихнул ему мясо прямо в открытый рот. Юноша несколько раз дернулся, словно в предсмертных судорогах, и замер. Он был уверен, что дух мертвого Отца немедленно убьет его, и приготовился к смерти. Но время шло, а смерть все не приходила.
        Отцовское мясо имело необычный, но очень приятный вкус…
        Старший брат постепенно успокаивался. Он не чувствовал присутствия злых духов. К тому же он был голоден. И вот его челюсти пришли в движение. Он ухватился руками за горячий кусок — раньше он не делал этого, боясь прикоснуться к мертвецу — и принялся жадно есть. Та-та со смехом выдернул из мяса копье.
        — Ма! Ма ва! Ешьте, ешьте, это хорошая еда!
        Люди Ом-аа выгребли из костра магическую пищу. Старший брат, насытившись, окончательно пришел в себя и начал раздавать куски своим соплеменникам.
        Увидев, что дело идет на лад, Та-та и его Семья отошли в сторонку; к еде они не притронулись. Ва-ма, ловко орудуя длинной палкой, подгребла к ним один из двух костров; все уселись вокруг огня, оживленно болтая и то и дело поглядывая на происходящее рядом с ними таинство.
        Люди леопарда, забыв все страхи, сгрудились у своего костра и с жадностью пожирали останки Лохматого.
        Наконец трапеза была закончена. Та-та оставил своих и тихо подошел костру Семьи леопарда. Люди сидели молча, сытые и усталые. Некоторые уже начинали дремать, другие продолжали обгладывать кости. Та-та долго стоял рядом с ними, вглядываясь в их лица. Потом произнес вопросительно:
        — Ом?
        Несколько пар взволнованных глаз уставились на него. Казалось, они вот-вот поймут… Внезапно один из братьев, словно осененный какой-то догадкой, резко вскочил на ноги и выкрикнул нараспев срывающимся голосом:
        — О-ом!  — и во мраке зажегся новый сияющий круг.
        Та-та даже не заметил, как вся его Семья, оставив свой костер, окружила тесным кольцом людей леопарда.
        — Ом!  — крикнул У-та, и остальные вслед за ним начали громко выкрикивать это слово, сопровождая его выразительными жестами, которые должны были вдохновить Семью Лохматого на дальнейшее выполнение положенного ритуала.
        Новообращенные, похоже, уже начали кое-что понимать. Их матери потянулись к братьям, могучие ТА показали свою силу…
        Люди Ом-аа не могли вынести этого зрелища. Та-та приказал своим людям вернуться к оставленному костру. С большим трудом ему удалось заставить их подчиниться. Та-ма ревела во весь голос и била себя в грудь, мужчины выли, стонали и утешали сами себя, раненая Ма-ма тихо всхлипывала и прижималась к Сероглазому. Та-та и сам мучился невыносимо. Так тяжело ему никогда еще не было. Ощущая тепло своей подруги, ее нежную кожу, он терзал себя сладостными воспоминаниями о далеких счастливых днях, когда они жили вдвоем в пещере медведя.
        — Ом-аа ва-та, но ом,  — бормотал он, чувствуя как слезы катятся по его лицу.
        Один только Калека сохранял спокойствие и даже улыбался — никто не знал, чему он радуется, ведь его мысли так и остались закрытыми для всех. Но-та отыскал где-то рубило и теперь задумчиво вертел его в руках, пока остальные страдали.
        Но вот все стихло у костра людей леопарда. Утолив свои запретные желания, они теперь снова сидели на корточках вокруг огня, плавно раскачивались и бормотали себе под нос окончательно понятое ими теперь Первое Слово.
        Калека встал и указал рубилом на новообращенных.
        — Хо но та,  — сказал он.
        Та-та кивнул.
        — Да. Аа хо та.
        Мужчины Семьи медведя воспряли духом. Все, хватит! Пусть теперь эти люди тоже отдадут силу своему Аа, пусть он станет им Отцом! Посмеиваясь, направились они все вместе к соседнему костру.

* * *

        На следующий день к вечеру, когда люди леопарда, постоянно теребившие свои опухшие обрезанные ТА, уже научились сносно разговаривать, Та-та обратился к старшему из них, коренастому Ва-та. Тот сидел у костра рядом с шалашом и обжигал в огне концы длинных прямых палок. Аа-та, Могучий Дух, Брат Солнца (так назвали люди Семьи Лохматого свой сияющий круг) передавал палкам силу, чтобы они помогли братьям в их великом деле. Ва-та и другие мужчины племени Аа-та хотели стать Дарующими Жизнь, а для этого они должны были убить леопарда.
        — Ом хо но,  — сказал Сероглазый, указывая на юг, в сторону реки. Нам пора уходить.  — Ом хо ма. Мы хотим взять с собой женщин.
        — Ва-та да ма,  — сказал Ва-та. Берите.
        Сероглазый усмехнулся. Мысли людей леопарда он видел плохо, смутно, словно сквозь густой туман в сумерках, а слова были порой туманнее мыслей.
        — Ва-та да ма-Аа-та,  — сказал Та-та. Ва-та отдаст женщин Могучего Духа.  — Та-та да ма-Ом-аа. Я же отдаю вам женщин Единого Духа. Аа но у. Духи не будут разгневаны.
        — Да,  — согласился Ва-та.
        Договор был заключен.
        Вскоре мужчины Ом-аа и женщины Аа-та отправились в путь. Тата шел медленно, опустив голову. Отойдя на сотню шагов, он оглянулся — всего один раз, и встретился взглядом с Ма-ма. Та-та сжал зубы и прибавил шагу: великий Свет предначертал им расстаться навсегда, и Сероглазый не смел преступными мыслями прогневить огненного Ом-аа. Резкий крик козодоя разорвал тишину.
        Лопнула нить, из которой было соткано счастье двоих.

        Глава 11. Обряд смерти

        Та-та, верховный шаман и вождь Семьи медведя, всю ночь не сомкнул глаз, беседуя с Духом. Он кормил огонь сухими ветками и свежим кабаньим жиром, бормотал невнятные слова, чертил в золе магические линии и ямки, брызгал водой, плевался и взмахивал волшебным жезлом — палицей с черепом медведя. Наконец, уже перед самым рассветом, вождь уверился, что Ом-аа услышал его и благословляет предстоящее таинство. Великий Свет готов был принять в свое лоно нового охотника.
        Та-та скинул медвежью шкуру и взял в руки старую дубину с гладкой и блестящей от долгого употребления рукоятью. Дубина когда-то принадлежала Отцу — в те далекие времена, когда Отцом Семьи медведя был человек. Сегодня Та-та предстояло на время перевоплотиться в это древнее, злобное существо.
        Вождь-Отец вышел из жилища огня во внешнюю пещеру. Здесь на каменном полу его ждал юноша, не имевший имени. Ему было не больше двенадцати лет от роду. Его лицо, еще безволосое и детское, выражало бесконечный ужас, но в глазах светилась решимость. Юноша не спал всю ночь, как и вождь, и душа его трепетала перед предстоящим испытанием. Но время его пришло, и он должен был пройти через страх и смерть, чтобы стать мужчиной и охотником, подобным великому Та-та.
        Юноша родился в жилище Семьи леопарда, но мать его принадлежала Единому Духу, и сам он поэтому был сыном Ом-аа. Сегодня ему предстояло соединить свой дух с Великим Светом. Для этого он и пришел несколько дней назад в пещеру медведя, и за дни, проведенные без пищи вдали от огня, он успел узнать от вождя все, что ему надлежало знать о таинстве.
        Та-та потратил немало времени на беседы с юношей. Ему было приятно общество этого сильного, ловкого и сообразительного мальчугана. Но почему-то при взгляде на него где-то глубоко в душе вождя вспыхивали тоска и чувство невосполнимой утраты. Черты лица юноши складывались в знакомый образ, и безошибочное внутреннее чутье подсказывало Та-та, что перед ним — сын Ма-ма.
        Та-та-Отец, еще вчера такой беззлобный и совсем не страшный, сегодня был грозен, и юноша знал, отчего это: Отец разгневан на него за попытку посягнуть на его права, за преступное желание овладеть одной из матерей. Безымянный мальчик никогда не делал ничего подобного, разве что в мыслях. Но сейчас начавшаяся священная игра была для него единственной подлинной реальностью, и то, что происходило на самом деле, не имело значения. Юноше было достаточно того, что он знал свою роль в этой игре, а роль его была ролью преступника, бунтаря и изгнанника.
        Вождь грозно зарычал — ведь сегодня Та-та был Отцом-человеком и не умел говорить — и замахнулся дубиной. Мальчик помчался к выходу, и Отец кинулся следом.
        Они добежали до реки, повернули и понеслись вдоль берега, потом взобрались на сыпучий склон и оказались на узкой площадке у основания высокой отвесной скалы. Здесь были входы в пещеры.
        Одна из них — самая большая — когда-то служила жилищем Семье медведя. Другая — маленькая и тесная, с узким входом, в который человек мог пролезть только ползком, была местом, избранным для проведения таинства.
        Юноша на секунду замешкался. Из глины у входа торчали медвежьи зубы, едкий голубоватый дым струился из черного отверстия. Это была пасть зверя, и не в маленькую уютную пещерку вела она, а в чрево чудовища. Оглянувшись, юноша увидел приближающегося разъяренного Отца. С коротким отчаянным криком мальчик лег на живот и вполз в оскалившуюся пасть, выворачивая вкопанные в землю клыки.
        Внутри было дымно и темно. На полу тлели пучки сухой ароматной травы. У юноши помутилось в глазах. В клубах дыма плясали духи мертвых. Он знал, что сейчас умрет. И вот тьма поглотила его. Мальчик перестал ощущать свое тело. С внезапной легкостью он взлетел высоко в черное небо, где шипя кружились духи мрака и зла.
        Когда струйка пахучего дыма, поднимавшаяся из каменной пасти, постепенно уменьшаясь, наконец исчезла вовсе — травы внутри догорели — юная девушка, не имевшая имени, дочь Ом-аа, вторая участница таинства — вползла в чрево чудовища и нащупала в темноте неподвижное тело брата.
        Она должна была повторить то, что когда-то совершила Ма-ма — оживить брата и вернуть ему силу, соединившись с ним.
        И она сделала это.
        Мальчик открыл глаза. Он был счастлив. Великий Свет принял его. Вспыхнув голубой звездой, он разогнал мрачные тени и высветил обратный путь.
        Погладив на прощанье сестру, юноша вылез из пещеры. В глаза ударил яркий солнечный свет. Мальчик беспомощно щурился, не замечая, как подошел Та-та и вместе с ним — братья-охотники.
        Все ждали, пока из темной дыры вылезет дочь Ом-аа. Наконец, появилась и она. Мужчины взялись за руки, в центре круга оказались мальчик и девочка и сам Та-та.
        Вождь успел накинуть на плечи медвежью шкуру. Он глухо заворчал и, подражая походке медведя, двинулся к мальчику.
        — О-ом!  — протяжно завыли братья.
        — О-ом!  — вторили им юноша и девушка.
        Когда Та-та приблизился к детям, мальчик трижды ударил его копьем по плечу. С каждым ударом Та-та склонялся все ниже и, наконец, встав на колени, протянул юноше кусок жареного мяса.
        Большой зверь был убит. Мальчик и девочка проглотили священную пищу, как некогда поступили Та-та и его верная Ма-ма. Отныне они были настоящими медведями.
        Та-та поднялся на ноги и простер руки к посвященным, торжественно провозгласив:
        — Да-та! Аа-ма!  — таковы были имена новых членов Семьи медведя.
        И вот вся процессия, возглавляемая Да-та, двинулась к пещере, где горел огонь.
        Да-та должен был показать Отцу — не тому, тупому и злобному, которого давно уже не было на свете, а истинному, небесному Отцу, огненному Ом-аа — что он всегда будет верен ему и не направит подаренную ему чудесную силу против своего повелителя.
        Та-та усадил нового брата-охотника на золу перед огнем, так что жар обжигал колени Да-та.
        — Но у, Ом-аа!  — воскликнул вождь и резким ударом острого камня отсек край ТА посвященного. Да-та вскрикнул от боли и без чувств повалился на землю.

* * *

        Та-та вышел из пещеры. Его роль в этой игре была окончена, и он снова стал самим собой.
        Угрюмые серые тучи тяжело нависли над степью. Только на западе — там, где огромный красный шар уже коснулся вершин дальних холмов, небо еще оставалось чистым, и рваные края облаков окрасились кровью, словно рана на теле гигантского зверя.
        Та-та присел на камень у реки. Он был один; все мужчины и женщины остались около брата — Да-та. Он был не первым, кто подвергался священному ритуалу, но люди, любопытные от природы, не могли сразу забыть такое интересное событие. Да никто из них и не осмелился бы потревожить сейчас покой вождя: все знали, что в последние годы одинокие размышления на берегу реки стали его привычкой, и мешать ему в эти часы означало навлечь на себя гнев Духа.
        Мысли Та-та текли плавно, совсем как ленивые струи воды у его ног. С усмешкой думал он о своем могуществе. Поистине Та-та был теперь великим вождем; сам Аа чутко слушал его слова, и ни в чем ему не было отказа. Та-та давно уже не ходил с другими мужчинами на охоту, но люди знали, что никто не сможет лучше чем он могучими чарами направить копья охотников в цель, замедлить бег гонимого зверя, затуманить его взор и отвести смертельный удар рога или лапы в последней решающей схватке. Та-та изгонял злых духов, заживлял раны братьев и облегчал женщинам роды. Он мог даже заставить тучи принести и пролить живительный дождь на высушенную степь, но делал это редко и лишь при крайней нужде, ведь такое колдовство требовало крови и надолго обессиливало вождя.
        Могущество Та-та несло благоденствие его племени. Семья уже была совсем не та, что раньше: с каждым годом все больше детей рождалось в пещере медведя, и дети были не чета прежним. Здоровые, сильные, они росли на глазах, и недалек уже был тот день, когда на смену старым охотникам придет новое, рослое поколение, юные воины, чьи молодые сердца горят отвагой и жаждой великих побед; огненный Дух обрел новую жизнь в душах растущих детей Аа-та. Ведь все эти будущие охотники и юные девушки были рождены женщинами Семьи леопарда, и Отцом их был Брат Солнца, которому принадлежали матери: Аа-та, пылающий по ту сторону реки у жилища из веток и сучьев. Там, под присмотром мудрого Ва-та, росли такие же крепкие и отважные дети Ом-аа, юные медведи.
        Впрочем, в последние годы в обоих становищах появились и новые матери, и новые дети из других племен. Охотники, которым в зимнее время приходилось в поисках добычи забираться далеко в неведомые земли, порой встречали там в пещерах и шалашах Семьи молчаливых людей, живущих без огня и Духа; тех, кого они называли Но-аа — Непонимающие, или Но-ом — Одинокие. Люди Ом-аа, как и люди Аа-та, никогда не бросали на произвол судьбы этих жалких, запуганных существ: им дарили огонь, учили словам и объединяли их души, зажигая новые звезды в черном небе. Должно быть, и эти новообращенные племена, расправившись со своими Отцами, принимались за то же благородное дело, и, кто знает, возможно, в мире уже и вовсе не стало безмолвных падальщиков Но-аа, а если они и сохранились где-то, то время их было сочтено.
        Та-та смотрел на прозрачные струи невидящим взором. Прежние люди и прежние времена уплывали с ними в неведомую страну, откуда нет возврата… И мысли эти, величественные и торжественные, всякому другому человеку принесли бы радость, но не Та-та.
        Глубокая тоска, с которой он так и не смог совладать, тоска, против которой бессильно все его колдовство, окрашивала мысли в черный и серый. Та-та был несчастен, и даже славные победы Великого Духа, всё радостное бурление обновленного мира не в силах были развеять его печаль.
        Он вспоминал Ма-ма. Он снова и снова, от начала до конца переживал все их короткие дни в пещере Дарующего Жизнь, когда кроме них никого не было в мире. Память жгла его сильнее, чем красные угли Аа, если схватить их руками и прижать к лицу.
        Видения приобретали ясность, и он снова видел глаза Ма-ма, ее тонкое, гибкое тело, ее длинные блестящие волосы, ощущал тепло ее дивной, нежной, как у ребенка, кожи. Разве сравнится с ней хоть кто-нибудь из множества женщин, которыми он владел после?
        Она принадлежала ему, но он отдал ее огненному Духу. Он поступил так, потому что иначе не мог. Такова была воля великого Света.
        Ом-аа! Будешь ли ты так же жесток, как наш прежний Отец?
        Та-та слился со своими грезами. В эти минуты он готов был убить всякого, кто неосторожным звуком развеет зыбкую реальность его видений, прогонит прекрасный призрак.
        Вдруг громкий плеск воды вырвал Та-та из мира грез. Он вскочил, вспыхнув гневом. Наказать виновного, кто бы он ни был, человек или зверь! Но что это? Видение ожило. Ма-ма переходила реку. Она была уже на середине брода, по пояс в воде. Ноги ее ступали осторожно, нащупывая опору среди скользких камней.
        Та-та бросился к берегу. Сердце его бешено колотилось. Он должен был сказать ей что-то очень важное, но мысли путались, набегая волнами одна на другую.
        Ма-ма вышла из воды и робко прикоснулась к нему. Ее мокрая прохладная рука была настоящей, он видел, как вздрагивает ее тело, то ли от холода, то ли от слез.
        Годы, прошедшие со времени их последней встречи, изменили обоих. Та-та раздался в плечах, и спина его сгибалась теперь сильнее, а волосы на затылке стали гуще. Ма-ма немного отяжелела, ее движения были уже не такими ловкими и быстрыми. Грудь и живот отвисли, а вечные тревоги оставили морщины на ее некогда юном и гладком лице. Только глаза остались прежними — глубокими, загадочными и блестящими, как два озера, как две пещеры, темные и влажные — Ма и Ма.
        Та-та охватила дрожь. В горле застрял комок, он судорожно попытался проглотить его, но не смог, только издал хриплый нечленораздельный звук.
        А Ма-ма улыбалась. Улыбалась, одновременно страшась и радуясь тому, что неминуемо должно произойти. Она знала это, иначе не пришла бы сюда.
        Наконец Та-та заставил себя произнести:
        — Ом-аа у. Ом но. Мы прогневим бога и умрем.
        Ма-ма молчала. Грудь ее тяжело вздымалась, а в глазах появился необычный блеск, подобный искрам костра, разворошенного палкой. Потом она сказала чуть слышно:
        — Да. Хо но.
        Их мысли слились, и слова стали не нужны. Взявшись за руки, Та-та и Ма-ма медленно пошли вдоль берега, вниз по течению реки, и вскоре оказались у входа в давно покинутую пещеру. Здесь родился Та-та, и здесь он хотел умереть.
        В пещере было темно, но Та-та помнил здесь каждый выступ. Он остановился, наступив ногой на полуистлевшую травяную подстилку.
        Ом-аа пылал в сердцах двух людей, и сила их была столь велика, что даже сам Единый Дух, когда-то ими рожденный, не мог остановить их.
        Та-та одним движением сгреб Ма-ма и прижал ее к себе, всем телом ощутив тепло ее кожи. Это блаженное тепло разлилось по всем его членам, заполнило мысли и чувства. Та-та зарыдал, не в силах больше сдерживать слезы. Да и не нужно это было, когда Ма-ма была рядом, и рядом была смерть.
        Та-та поднял женщину и, опустившись на колени, бережно положил ее на подстилку.
        Ма-ма чувствовала его силу и покорялась каждому его движению. Руки Та-та повелевали ее телом, направляя к невидимому концу мучительно-сладкого ожидания. Ма-ма застонала, ее подхватила волна счастья, и, качая, понесла в глубину бесконечного океана.
        Огромная пещерная медведица неторопливо поднималась по сыпучему склону. Лучи заходящего солнца кроваво блестели на ее черной лоснящейся шкуре, камни скатывались из-под когтей. У входа в пещеру зверь остановился, принюхиваясь. Ноздри медведицы раздулись, мохнатые уши напряженно вздрогнули. Глухо заворчав, она прыгнула в темноту.
        Та-та и Ма-ма летели в сером тумане, а впереди их ждала незнакомая прекрасная страна. Оттуда, с востока, поднималось им навстречу искрящееся белое сияние. Все яснее становилось оно, и вот уже земля осталась далеко внизу. Они пронеслись сквозь страну мрака, подобные ветру, и перед ними величественной черной воронкой, водоворотом тьмы предстал вход в туннель Аа.
        Они долго мчались по узкой пещере, возносясь все выше, и грозное сияние в конце туннеля, радуясь их приближению, протянуло им навстречу огненные лучи, полные силы, нежности и любви.
        Одним ударом широкой лапы медведица разбила голову Та-та.
        Второй удар оборвал жизнь Ма-ма, лежащей рядом.
        Но они так и не увидели зверя — ту смерть, которую приготовил им Ом-аа. Их прозрачные тени слились, ослепительно вспыхнув, и великий Свет принял их в свои объятия — теперь уже навсегда. Та-та был Ма-ма, и Ма-ма была Та-та, и они были Светом, и Свет был ими, и все они вместе, заполняя вселенную своим бесконечным, смеющимся счастьем были — ОМ.
        Медведица, шумно вздыхая, склонилась над своей добычей. Люди лежали неподвижно, в их телах больше не было жизни. Лапы медведицы намокли от крови. Мертвые улыбались ей из темноты.

 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к