Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.


Библиотека / История / Листовский Александр: " Солнце Над Бабатагом " - читать онлайн

Сохранить .
Солнце над Бабатагом Александр Петрович Листовский

        Автор написал свой роман по сохранившимся дневникам, которые он вел во время борьбы с басмачеством, будучи командиром эскадрона 61-го Речецкого кавалерийского полка 11-й кавалерийской дивизии.

        А. Листовский
        Солнце над Бабатагом

        Часть первая

1

        Все это получилось так неожиданно, что привело бы в состояние крайнего беспокойства даже не такого бывалого человека, каким был Дмитрий Романович Ипполитов.
        Он медленно ходил по ковровой дорожке и, заложив руки за спину и склонив голову, раздумывал над только что полученным сообщением.
        В большой сводчатой комнате стоял полумрак. Кабинетная лампа под зеленым абажуром освещала письменный стол с целой грудой бумаг и картонных папок. На них круглым писарским почерком было что-то написано.
        Перебирая в уме события последних дней, Ипполитов все больше приходил к убеждению, что турок Али-бей, о котором ему сообщали, приступил к враждебным действиям. Это обстоятельство чрезвычайно волновало его.
        Собственно, он уже знал, что прибывший через Баку в Ташкент турецкий офицер Али-бей, объявивший себя верным сторонником республиканской Турции и ее «гази» Кемаля Ататюрка, предложил свои услуги командованию Туркестанского фронта в деле организации мусульманских частей Красной Армии. По вполне понятным причинам ему было отказано в этом. Нельзя было доверить совершенно неизвестному человеку столь серьезное дело. В последующем стали поступать сведения о посещении Али-бея подозрительными лицами. И вот теперь еще это донесение, полученное лишь час тому назад.
        Дмитрий Романович прошел на балкон. Над Ташкентом лежала теплая тихая ночь. С балкона открывалась знакомая панорама старого города. Минареты, арки, белые порталы мечетей, залитые голубоватым светом, четко вырисовывались на фоне темно-зеленого неба.
        Ипполитов постоял на балконе, выкурил папиросу и, вернувшись в комнату, стал перечитывать донесение.
        На вырванном из полевой книжки бланке было мелко написано:

        «Начальнику Разведотдела штаба Туркфронта. Тов. Ипполитову, г. Ташкент. Из кишл. Куйлюк, № 5/сс, 4 мая, 1922 года. По агентурным данным вчера, 3 -5.22, в кишлак Кассан приезжал из г. Бухары турок Али-бей.
        В кишлаке он имел беседу с главарями басмачества Западной Бухары муллой Абдукахаром и Абду-Саттар-ханом.
        Алимов»

        Ипполитов сложил донесение, убрал его в папку и, приняв твердое решение о необходимости немедленного задержания Али-бея, взял телефонную трубку…

2

        Почти в это же время в небольшом домике на окраине города Бухары читал книгу при слабом свете сальной свечи человек в белой чалме. Лицо его властное, с плоскими, подкрученными кверху усами под прямым тонким носом.
        В дверь постучали. Человек поднял голову. Отодвинув стул, он поднялся из-за стола, привычно одернул френч с большими карманами и резко сказал:
        — Войдите!
        Дверь растворилась. В комнату вошел рыжебородый мужчина в пестром халате.
        — Али-бей, господин, лошадь готова,  — произнес он, почтительно прикладывая руки к груди.
        Али-бей холодным, насквозь пронизывающим взглядом окинул вошедшего, молча сунул в карман лежавший на столе пистолет, снял со стены плеть и, чуть поскрипывая желтыми ботинками с блестящими крагами, вышел на улицу.
        Подросток в тюбетейке держал под уздцы серую лошадь. И хотя была ночь, под неясным светом месяца можно было разглядеть могучего жеребца — карабаира, для которого пробежать сотню верст в сутки было делом обычным.
        Али-бей взял узкое, стаканчиком, медное стремя, вдел в него ногу, сел в седло и разобрал поводья. Лошадь попятилась, но, почувствовав умелого седока, покорно двинулась шагом.
        Оставив за собой Арк, бывшую резиденцию эмира бухарского, где по обе стороны ворот в смрадных ямах еще недавно сидели закованные в цепи изможденные узники, всадник подъезжал рысью к окраине города. Дорога была, видимо, хорошо знакома ему. Он уверенно вел лошадь, колеся по узким проулкам.
        Брезжил рассвет, но солнце еще не показывалось, В темном небе перебегали зарницами белесоватые полосы. В смутной полутьме зачернели зубчатые башни крепостных ворот. Это был выход из города.
        Али-бей перевел лошадь в шаг.
        — Стой!  — окликнул патрульный.  — Кто едет?
        — Свои,  — спокойно отвечал Али-бей. Он освободил ногу из стремени, подъехал к патрульному и, когда тот потянулся к нему, с силой толкнул его в грудь.
        — Стой!  — зазвучал другой голос.  — Стой! Стрелять буду!
        Раздался выстрел. Пуля просвистела во мраке.
        Али-бей взмахнул плетью и, пригнувшись к луке, пустился вскачь по пыльной дороге…
        Все больше светало. В сизом тумане возник темный силуэт минарета. Влево от дороги, где Зарафшан неслышно катил мутные воды и где еще густела в низинах синяя мгла, что-то сверкнуло, и тут же на цветных изразцах минарета разлился розоватый, трепещущий свет. Изразцы отражали, как в зеркале, отблески солнца, всходившего на той стороне долины. Там, в далекой глубине, за кривой линией гор, казалось разгоралось огромное зарево.
        В чистом, свежем воздухе послышался протяжный крик азанчи. Он стоял на минарете. Его белая борода и одежда казались розовыми.
        — Ля-иль-алла, ва Мухаммед расуль иль-ля!..
        Крик, дрожащий над долиной, подхватили на дальних минаретах. Всюду послышались поющие голоса. Полыхая, искрясь, струясь потоками малиновых, красных, золотистых лучей, брызжущих теперь уже в ясном голубом небе, свет все разгорался, тени исчезали, и перед глазами беглеца словно бы раздвигался гигантский занавес, открывая широкую панораму долины с камышами, пожелтевшей травой, с темными пятнами кишлаков, рощ и садов.
        Огненный шар солнца торжественно всплыл над долиной. В воздухе почти сразу же повеяло жаром…
        Несмотря на то, что лошадь под ним спотыкалась, Али-бей продолжал гнать ее широким галопом. Временами ему слышался конский топот. Он оглядывался, но на дороге ничего не было видно, кроме клубившейся пыли.
        Вблизи показались сады кишлака Кан-Сардабы. Али-бей перескочил арык, придержал лошадь и шагом въехал в кишлак.
        Дорога шла между двух рядов тополей с темно-серебряными от пыли листьями.
        Али-бей свернул за угол, направившись по узкому проулку, стиснутому высокими глинобитными стенами. Закутанная в черное женщина при виде всадника поспешно скрылась в калитке. У крайнего двора он остановился. На источенных червями деревянных воротах с железным кольцом виднелся поставленный мелом значок.
        Али-бей постучал. Во дворе послышались голоса. Ворота раскрылись. Седой старик в белой шелковой чалме, узнав всадника, упал ниц перед ним.
        — Встань, старик!  — резко сказал Али-бей.
        Старик поднялся, шепча слова приветствия, приблизился к всаднику, приложил руку ко лбу и груди и припал к стремени.
        — Как вы могли, господин, посланец султана, посланец аллаха, ехать одни?  — спросил он с тихим укором, выпрямляясь и глядя на него.  — А где ваши мюриды?
        — Так было нужно,  — сказал Али-бей.  — Лошадь готова?
        — Уже третий день ждет вас, господин.
        — Веди ее и дай мне воды.
        Али-бей слез с лошади, отдал ее старику и прошел вдоль двора размять затекшие ноги.
        Раздался бодрый стук конских копыт. Босой конюх с широким медно-красным лицом подвел игравшего в поводу буланого жеребца.
        Внезапно вдали послышался быстрый конский топот. Али-бей вздрогнул и схватился за грудь. Там, под нижней рубашкой, висел большой медальон с крошечным александрийским кораном.
        Топот приближался. Несомненно, это была погоня.
        — Скорей!  — крикнул Али-бей старику. Тяжелое чувство тревоги охватило его.
        Старик подвел ему другую лошадь. Али-бей вскочил в седло. Злой буланый жеребец с пышным хвостом взвился на дыбы, перебрал в воздухе сухими ногами и хватил с места в галоп.
        Над степью дрожал зной. Горячий ветер кружил на дороге раскаленную пыль. В ней то появлялись, то исчезали три черные точки. Они стремительно приближались, росли.
        Три всадника, один из них юноша в синей чалме, свернув с дороги, вихрем вынеслись на травянистый курган.
        Их почерневшие от пота лошади шумно раздували красные ноздри.
        — Вот он!  — показал один из них — юноша в синей чалме.
        Оставляя за собой длинный хвост пыли, по дороге быстро катился маленький бурый клубок.
        — А ведь уйдет, проклятый,  — сказал усатый старшина.  — Видно, успел лошадь сменить…
        — Мухтар, гони наперерез,  — приказал седой командир юноше в синей чалме.  — А мы вдоль дороги.
        Под ногами лошадей вновь замелькали арыки и канавы. Горячий ветер дул в сожженные солнцем лица всадников.
        Командир был уже шагах в двухстах от преследуемого, когда конь его рухнул на бок, придавив ему ногу.
        — А ведь ушел,  — оправдывался подъехавший старшина. Он сбил на лоб фуражку с выгоревшим красным околышем и, пошевелив густыми усами, сказал:
        — И то ведь сколько гнались. А у него, у черта, подставы со свежими конями Что будешь делать? А если…
        — Постой!  — перебил командир.  — Гляди, Мухтар!
        Но старшина уже сам видел, как тот, выскочив из лощины, мчался наперерез беглецу.
        — Догонит!  — сказал командир.
        — На таком коне да не догнать,  — подхватил старшина.  — На пайге призы брал… А ну давай, давай! Жми, Мухтар!  — закричал старшина, словно тот мог услышать его. Обе лошади, казалось, не бежали, а летели, не касаясь ногами дороги. Вытянув руку, Мухтар готовился схватить беглеца, но вдруг глаза его потемнели; он заметил, что преследуемый полез в карман, видимо, доставая оружие. Быстрым движением юноша выхватил шашку, винтовки у него не было. В эту минуту Али-бей повернулся в седле. Грянул выстрел. Степь, небо, дорога — все перевернулось в глазах Мухтара. Медленно он скатился на дорогу.

3

        Было далеко за полдень, когда Ипполитов, задремавший за столом после бессонной ночи, проснулся и позвонил в колокольчик.
        В дверях появилась сухощавая фигура штабного командира.
        — Новости есть?  — строго спросил Ипполитов.
        — Есть, Дмитрий Романович, я только собирался вам доложить,  — произнес командир.  — Сейчас получено донесение от начальника гарнизона города Карши.
        — Ну-ну?
        Дежурный командир доложил, что одним из разъездов, высланных из Каршей, на десятой версте в сторону Гузара был обнаружен Али-бей. Разъезд преследовал его, пока не стали падать лошади. Беглец ушел от погони, ранив джигита, который при преследовании чуть было не захватил его в плен. Дежурный командир доложил также и о том, что, по донесению начальника гарнизона, конная милиция Каршей, Гузара и некоторых других пунктов покинула места постоянных стоянок и, соединившись, двинулась в Восточную Бухару.
        Не было никакого сомнения, что конная милиция, состоявшая из турок — пленных мировой войны, двинулась для присоединения к Али-бею.
        — Да,  — сказал он, помолчав,  — мы упустили матерого волка. Али-бей ушел в Восточную Бухару. Это очень скверно.  — Дмитрий Романович в раздумье постучал по столу тонкими пальцами,  — Очень, очень скверно,  — повторил он, жестом предлагая дежурному присесть на свободный стул напротив.  — Вы говорили, что в разъезде есть потери?
        — Ранен джигит Мухтар… Он из добровольческого мусульманского отряда,  — пояснил дежурный Ипполитову, вопросительно смотревшему на него.
        — Мухтар? Позвольте, позвольте…  — Дмитрий Романович, припоминая что-то, провел рукой по лицу.  — Я где-то слышал это имя, но вот никак не припомню…
        — Это тот самый джигит, которого освободила Первая бригада при преследовании эмира бухарского.
        — В Денау?
        — Именно. Он сидел в зиндане за что-то.
        — А-а!  — вспомнил Ипполитов. Глаза его потеплели.  — Так это же прекрасный джигит!  — Словно подтверждая свои слова, он утвердительно кивнул головой.  — Обязательно вызовите его ко мне, когда поправится. Я хочу его видеть.
        — Слушаюсь… Разрешите пока идти?
        — Идите.
        Но едва дежурный успел прикрыть за собой дверь, тут же вернулся с сообщением, что один гражданин настоятельно просит принять его по совершенно неотложному делу.
        — Пусть войдет,  — сказал Ипполитов.
        Дежурный раскрыл дверь и, посторонившись, пропустил низенького пожилого человека в очках, с загнутыми вниз, как у моржа, колючими усами.
        — Здравствуйте, товарищ начальник! Я к вам, извините, по крайне важному делу,  — торопливо заговорил вошедший, быстро подходя и снимая с лысой головы расшитую серебром голубую тюбетейку.
        — Я вас слушаю,  — спокойно сказал Дмитрий Романович, соображая, какая причина могла привести к нему столь странного посетителя.
        — Разрешите представиться. Четыркин. Бывший военный чиновник. Ныне работник кооперации.
        — Прошу садиться.
        — Извините, разрешите курить?
        — Курите, пожалуйста.
        Четыркин достал портсигар, раскрыл его и протянул Ипполитову.
        — Благодарю вас. Не курю,  — отказался Дмитрий Романович.
        Четыркин вынул из кармана носовой платок и провел им по потному лицу.
        — Дело, извините, крайне серьезное, товарищ начальник,  — продолжал Четыркин взволнованным голосом, вытирая платком потное лицо.  — Вам известно, что в городе Бухаре живет некий турок Али-бей.
        — Да. Это я знаю,  — сказал Ипполитов с деланным спокойствием в голосе.  — А в чем, собственно, дело?
        Четыркин оглянулся на закрытую дверь и, понижая голос до шепота, произнес с таинственным видом:
        — Турок Али-бей не кто иной, как сам Энвер-паша!
        — Али-бей — Энвер-паша?!  — воскликнул Ипполитов с сомнением в голосе.  — Да вы что, в своем уме? Вы отдаете себе отчет в том, что говорите?
        — Я даю голову на отсечение, что Али-бей и Энвер-паша одно и то же лицо!  — подтвердил Четыркин, прижимая руку к груди.
        — Позвольте! Но откуда вы это взяли?
        — Так я же его прекрасно знаю. Я при царе служил в Константинополе драгоманом и часто с ним встречался.
        — А как вы его здесь узнали?
        — Третьего дня на базаре в кишлаке Ак-Джар. Я ездил туда по делам… Да… Ну хорошо. Только приезжаю, смотрю — толпа. Подхожу ближе. Боже мой — Энвер!.. Я даже очки снял и протер: может быть ошибся. Нет, верно — Энвер! И голос его, и мэнеры, и все. Понимаете? Вот. Тут я все бросил — и в Ташкент! И вот добрался.
        — Вы можете описать наружность Энвер-паши?  — спросил Ипполитов.
        — Конечно,  — сказал Четыркин с готовностью.  — На вид ему лет сорок. Да, больше не будет. Смуглый… Рост — выше среднего. Усы, как у Вильгельма. В общем, представительный человек. Одет во френч, бриджи. На голове белая чалма. Вот как будто и все. Извините, пожалуйста.
        — Та-ак…  — протянул Ипполитов.  — Ну что ж, хорошо. Прошу оставить ваш адрес.
        Четыркин дал адрес, попрощался и, надев тюбетейку, в сильном волнении вышел из штаба.
        Турецкий офицер Али-бей действительно был Энвер-пашой.
        Бывший военный министр Турецкой империи, окончивший германскую академию генерального штаба, после капитуляции Турции в первой мировой войне он был вынужден спешно покинуть страну.
        Тут, за кордоном, на территории Советской России, у него окончательно созрел план создания тюркского государства, но для претворения в жизнь задуманного нужны были вооруженные силы. Первая попытка добыть эти силы, как уже известно, сорвалась: сформировать национальные части ему не удалось.
        Теперь он спешил в Восточную Бухару, чтобы там приступить к организации мусульманской армии. По мнению Энвер-паши, это было наиболее верным решением. Вся надежда была на сплошь неграмотный, фанатичный, забитый народ, принимавший приказ как непреложный закон.
        Будучи женатым на дочери турецкого султана, который являлся зятем халифа, а в глазах верующих мусульман — наместником Магомета на земле, Энвер-паша обладал, огромной властью в мусульманском мире. На это главным образом он и рассчитывал при формировании армии.
        «Ну что ж,  — думал он,  — пусть Кемаль-паша попытается создать новую Турцию. Посмотрим, что еще выйдет из этого. А я создам великую тюркскую империю и стану султаном. Аллах мне поможет. Русских выгоним вон. Англичане помогут…»
        С этими мыслями он въехал в Гузар. Тут к нему присоединился конвой.
        Спустя два дня Энвер-паша подъезжал к Железным Воротам. За ними начиналась Восточная Бухара.

4

        По одной из улиц Ташкента быстро шел человек в Войлочной шляпе.
        Пройдя городским садом, он остановился у большого дома со стрельчатыми мавританскими окнами, украшенными сверху белой мозаикой.
        Человек оглянулся, шмыгнул в подъезд и, нащупывая в потемках ступеньки, поднялся на второй этаж. Тут он прильнул ухом к двери направо и осторожно стукнул три раза.
        Внутри зашевелились. Было слышно, как за дверью кто-то сопел. Потом глуховатый голос тревожно спросил:
        — Кто?
        — Свои,  — тихо отвечал человек.
        Щелкнул ключ, дверь растворилась.
        Держа лампу над головой, в прихожей стоял полный пожилой мужчина со свисающими по углам рта тонкими усами. Узкий кавказский ремешок с серебряным набором врезался в его большой рыхлый живот.
        — Здравствуй, Сайд!  — сказал вошедший.
        — Касымов?! А я думал, кто стучит?  — Саид-Абдулла поставил лампу на маленький столик и лихорадочной дрожью потер пухлые руки.
        — Ты что, испугался?  — спросил Касымов.
        — Валла! Испугаешься, когда такое…
        В соседней комнате двинули стулом.
        На молодом, но уже помятом лице Касымова отразилась тревога.
        — Кто это?  — спросил он с беспокойством в голосе.
        — Начальник милиции Каттакургана.
        — А зачем он здесь?
        — Он теперь наш.
        — Кто поручился?
        — Маймун.
        — Маймун? А-а. Ну, это верный человек.  — Касымов, успокоившись, снял кожаные калоши с плотно обтягивавших ноги ичигов и, шурша шелковым в полоску розовым халатом, прошел в соседнюю комнату.
        Со стула поднялся угрюмый смуглый человек огромного роста, при шашке и в шпорах, одетый в суконную гимнастерку, бриджи и высокие сапоги.
        — Улугбек?  — спросил Касымов.
        — Точно так, господин прокурор,  — отвечал Улугбек хриплым голосом, блеснув черными глазами из-под сросшихся на переносье густых нависших бровей.
        — Где вы раньше служили?
        — Я был юз-баши в войсках его высочества эмира Бухары, господин прокурор.
        — Вот как!.. Ну что ж, это хорошо,  — заметил Касымов. Он благожелательно поглядел на Улугбека, подумав, что такие люди сейчас очень нужны.
        — Мы не будем задерживать Улугбека,  — сказал Саид-Абдулла.  — Ему надо сегодня возвратиться в Каттакурган, а поезд идет через час. Ты не возражаешь, Касымов? Нет? Улугбек, вы свободны…
        Улугбек приложил руку к широкой груди, молча поклонился и, звеня шпорами, вышел из комнаты.
        — Страшный человек,  — заключил Касымов, когда за Улугбеком захлопнулась дверь.
        — Он был палачом у эмира… Это, конечно, только для нас… А для них,  — Саид-Абдулла усмехнулся,  — а для них он камбагал. Касымов, ты посиди, покури, я сейчас…  — Покачивая широкими бедрами, Саид-Абдулла прошел в соседнюю комнату.
        Касымов взял папиросу из лежавшего на столе портсигара, закурил и стал думать о только что полученной из руководящего центра иттыхадистов директиве. Директива эта требовала усилить вербовку джигитов в отряды муллы Абдукахара и проводить своих людей в органы власти.
        В те тяжелые времена среди коренного населения Туркестана было очень немного грамотных людей, поэтому приходилось с невероятным трудом выискивать и подбирать национальные кадры. Подавляющая часть грамотных принадлежала к имущим классам и к революции относилась враждебно.
        Этим, то есть отсутствием грамотного населения, и пользовались иттыхадисты. Под видом людей, преданных революции, они проникали на руководящие посты и своими преступными действиями саботировали мероприятия революционных властей, компрометируя в глазах народа республиканские учреждения.
        В последнем Касымов уже преуспел. Он осуждал честных дехкан, активно встававших на путь своего освобождения.
        Жалобы на неправильное судопроизводство попадали к Касымову, как к прокурору. Используя свое право, он Осуждал бедняков жалобщиков, а жен их тайно продавал в Восточную Бухару.
        Сейчас он обдумывал другое, более сложное дело, исполнение которого нужно было возложить на вполне надежного человека. За этим, собственно, он и пришел к Саид-Абдулле.
        Касымов притушил папиросу, откинулся на спинку стула и стал оглядывать стены. Обстановка большой, в два окна, комнаты, сочетала два стиля — азиатский и европейский.
        Рядом с окованным жестью бухарским сундуком стояла никелированная с шарами кровать; среди развешанных по стенам узорных вышивок висела картина, изображавшая пляску вакханок. По мягкому ковру были разбросаны набитые ватой подушки. В углу, левее буфета, была сложена делая стопа стеганых одеял.
        Большая сорокалинейная лампа, висевшая под потолком, отбрасывала светящийся круг на ковровую подушку и лежавший на ней коран и маузер, над которыми приносили клятву вступающие в организацию иттыхадистов.
        — Извини, я немного задержался,  — заговорил Саид-Абдулла, входя в комнату и держа в руках по бутылке вина. Он поставил бутылки на стол, достал из буфета стаканы и тарелку с ломтиками сушеной дыни.
        — Ну, что нового в городе?  — спросил он, разливая вино и присаживаясь напротив Касымова.
        — Нового?  — Касымов пристально посмотрел на приятеля.  — Ты ничего не слышал о земельной реформе?
        — Нет. А что?
        — Хотят отобрать у баев землю и поделить ее между дехканами, как это сделали русские большевики.
        Полное, широкое в скулах лицо Саид-Абдуллы покрылось багровыми пятнами. Маленькие глаза засверкаи под низким лбом.
        — Валла!  — задохнулся он от ярости. Некоторое время он не мог говорить, а только размахивал руками…  — Проклятые байгуши!.. Проклятые собаки!  — заговорил он, овладевая собой.  — Мало мы их пороли и вешали! Мало морили клопами!.. Нет, как только я подумаю, что они устроили в моем загородном доме приют для своих сопливых детей, у меня внутри все начинает дрожать! Какую бы казнь я им придумал! Сам бы эмир содрогнулся!..
        Касымов с усмешкой смотрел на него.
        — Не горюй, друг, наша победа близка.
        — Победа? Какая, к шайтану, победа! За эти два года народ узнал учение большевиков, и заставить байгушей выступить против них невозможно… А! Да что толковать!  — Саид-Абдулла с досадой махнул рукой.
        — Ты забываешь о Восточной Бухаре,  — спокойно заметил Касымов.  — Революция туда еще не дошла. Это первое. Там нет ни заводов ни фабрик. Значит, нет и рабочих, а это самое главное. Учти также, что народ в Бухаре предан шариату… Послушай, на днях я говорил с Али-беем.
        — А разве он еще здесь?
        — Нет. Он уехал в Восточную Бухару. Там он поднимет народ и вместе с армией придет сюда.
        — Ты верно говоришь?
        — Да.
        — Валла!.. А где он достанет оружие?
        — Оружие дают наши друзья.
        — Кто?
        Касымов молча развел руками, считая подобный вопрос совершенно излишним. По его мнению, и так было ясно — кто друзья, кто враги.
        Мрачное лицо Саид-Абдуллы прояснилось. Он поднял голову и с минуту, бормоча что-то, смотрел в потолок. Потом он провел ладонями по лицу и обратился к Касымову:
        — Вот уже сорок лет я живу, и только сейчас почувствовал, что такое настоящая радость. Валла! Ну, держись, байгуши! Клянусь тенью отца — я сделаю из них красную розу!
        — Али-бей требует от нас помощи,  — сказал Касымов.
        — А чем мы можем помочь?
        — Надо устрашить народ и показать, что мы сильны.
        — Да, но над этим надо еще хорошенько подумать.
        — Думать некогда. Время не ждет.
        — Гм… Валла! В таком случае надо устроить налет на Ташкент.
        — Нельзя. Большой гарнизон.
        — Ну, тогда на Каттакурган. Там много наших.
        — Это другое дело,  — согласился Касымов.  — И это сделаешь ты.
        — Не знаю, сумею ли я…  — начал было Саид-Абдулла.
        — Сумеешь!  — Касымов нахмурился.  — За этим я к тебе и пришел… Поедешь завтра же в Каттакурган и договоришься с Маймуном. У него есть список на девяносто шесть мусульман. Все они опасные люди. Они работают на хлопковом заводе. Всех их уничтожить. Понятно? Свяжетесь с Абду-Саттар-ханом. Его отряд в триста джигитов поможет вам. Налет на город организуете в базарный день. Ясно?
        — Ясно.
        Касымов некоторое время молчал.
        Сможет ли этот вялый, изнеженный человек выполнить столь важное поручение? Подумав, успокоился: основная тяжесть ляжет на Абду-Саттар-хана, а Саид-Абдулла будет лишь присутствовать при налете как представитель центра иттыхадистов.
        — Теперь второй вопрос. У главнокомандующего войсками ислама убит главный казначей. Мулла Абдукахар просил подыскать ему подходящего человека. Наша организация постановила послать казначеем тебя.
        — Меня?!  — Саид-Абдулла вскочил, опять сел, снова вскочил и махнул на Касымова обеими руками.  — Что ты? Что ты, Касымов?! У меня жена, дети… Да ты что? Смеешься?
        — Нет. Я говорю совершенно серьезно. А ты, видно, решил загребать жар чужими руками, как это делают некоторые наши друзья? Нет, друг, так дело не пойдет. Организация вынесла это решение, и ты обязан выполнить его. Ты торговый человек, считать умеешь, а в дальнейшем будешь у нас министром финансов. Все. Мне пора.
        Касымов поднялся, пожал руку ошеломленному Саид-Абдулле и вышел из комнаты.

5

        В то время как иттыхадисты развивали лихорадочную деятельность по организации басмаческих шаек в Западной Бухаре, прибывший под Байсун Энвер-паша приступил к выполнению своего плана.
        На совете собранных им беков Восточной Бухары было решено созвать народ и объявить ему свою волю.
        Глашатаи — джарчи, получившие указания беков, разъехались по дальним кочевьям, кишлакам и аулам. На базарах, в караван-сараях — всюду, где только представлялся случай, они говорили о скором возврашении эмира и призывали людей спешно идти к аулу Ташчи, где народу будет объявлена воля старейшин.
        Эти сообщения посеяли тревогу и страх. Люди тронулись с мест.
        На лошадях, ишаках, а кто победнее — пешком они ехали и шли в аул Ташчи, расположенный в широкой котловине среднего Бабатага. Они спешили послушать, что скажут им созывавшие их старейшины и сам «ученый» мирза Мумин-бек, который, как говорили, только что возвратился со свидания с Богадур-ханом, бывшим эмиром бухарским.
        Растянувшись змейками по головокружительным кручам, ехали коренастые наездники локайцы. Вслед за ними легкой походкой горцев шли люди из Дарваза, Каратегина, Бальджуана и Гарма. Преодолев снеговые вершины среди облаков и туманов, они прошли крутым берегом Вахша и на пятые сутки пути подходили к месту сборища. С гор Гази-Малик спускались таджики. Навстречу им, обливаясь потом, поднимались из Сурханской долины кунградцы, дурмены, белуджи.
        К восходу солнца в широкой котловине возле аула Ташчи, близ юрты, в которой совещались старейшины, собралось несколько тысяч людей. Расположившись пестрыми толпами, люди толковали между собой и обменивались новостями, услышанными на последних базарах. В жарком воздухе стояли гомон и гул.
        Тут же, у вбитых в землю приколов, стояли привязанные за ногу подседланные лошади.
        Внезапно из ущелья показались вооруженные всадники. Впереди на рослом сером жеребце с золотой сбруей ехал Ибрагим-бек. Его смуглое немолодое лицо с горбатым носом, подстриженной черной бородой, начинающейся от самых ушей, и чуть опущенными усами было обычным лицом локайца, и только глаза, посматривавшие с холодным презрением, выдавали в нем человека, привыкшего к власти. За ним с развернутым малиновым знаменем скакали конвойные в черных и красных чалмах. Дальше ехали вооруженные всадники в перехваченных кожаными патронташами халатах. Они били в бубны и пели боевые песни.
        Не доезжая до юрты, Ибрагим-бек остановил свой отряд и слез с лошади. Два нукера бросились к нему. Он передал им поводья, подошел к юрте, откинул шелковую занавеску, заменявшую дверь, и, пригнувшись, вошел в юрту. Напротив входа, у стены, завешенной ковром, сидел Энвер-паша. Рядом с ним поместился бывший правитель Локая Абдул-Рашид-бей. Это был сухой старик лет восьмидесяти, с впалыми щеками. Казалось, он втянул их нарочно. Его маленькая, высохшая голова, покрытая огромной белой чалмой, была насажена, как на копье, на сморщенную тонкую шею. Приложив ладонь к заросшему седыми волосами хрящеватому уху, он с видимым вниманием слушал мирзу Мумина, тучного человека с оплывшим лицом, который, изредка прихлебывая чай из стоявшей перед ним пиалы, неторопливо читал фармон — повеление эмира бухарского. Ибрагим-бек, обменявшись молчаливыми приветствиями с присутствующими, присел рядом с Абдул-Ра-шид-беем.
        Почти все находившиеся в юрте люди были знакомы ему. Здесь собрались представители родовой знати — богатейшие беки и баи, хозяева тысячных табунов, стад и плодородных полей — владыки Локая, Присурханья, Дарваза, Каратегина и Гарма. Ранее они вели интриги друг против друга, а теперь эти люди собрались на совет, чтобы договориться и найти меры борьбы с революцией.
        Чтение фармона продолжалось еще со второго намаза. Ибрагим-бек слушал, нахмурясь, и с досадой поглядывал на Энвер-пашу. Ему не хотелось делить с кем-либо военную власть, а тем более с турецким пришельцем. Но эмир писал, что властью аллаха назначает Энвер-пашу главнокомандующим войсками ислама, и повелевал всем курбаши подчиняться ему.
        Ибрагим-бек наблюдал из-под приспущенных век, стараясь определить, какое впечатление на присутствующих производит послание эмира. Его зоркие глаза внимательно останавливались на каждом из собравшихся здесь. Яркие лучи солнца пробивались сквозь крышу, освещая бородатые лица, пестрые халаты, золотые насечки на шашках. Все лица хранили спокойно-сосредоточенный вид.
        Вдруг бек насторожился. Только теперь он заметил, что в глубине юрты небрежно полулежал, облокотясь на подушку, не старый еще человек в намотанной по-афгански желтой чалме. Тонкой пилочкой он чистил длинные ногти. Его бритое бронзовое от загара лицо с мощной челюстью показалось беку знакомым. Такие лица ему приходилось встречать в Афганистане среди ференги.
        Почувствовав на себе пристальный взгляд, незнакомец поднял голову. Глаза их встретились. Ференги чуть приподнял левую бровь, отвернулся и с устало-скучающим видом принялся снова обтачивать ногти. Ибрагим-бек оглянулся на сидевшего позади него ишана и, кивнув на незнакомца, тихо спросил:
        — Кто он?
        — Ференги,  — ответил ишан.  — Шох-саиб имя ему.
        Ибрагим-бек помрачнел, стал слушать мирзу Мумина, читавшего, казалось, бесконечный фармон. Эмир писал, что собирает новые отряды и скоро перекинет их в Бухару. Слова эмира о том, что в ближайшие дни в Бухару прибудут турецкие офицеры в помощь «священным войскам», были встречены Ибрагим-беком с явным неудовольствием. Не выдержав, он шепотом выругался. Абдул-Рашид-бей взглянул на него через очки и укоризненно покачал головой.
        В конце послания эмир требовал денег, лошадей и баранов, необходимых для содержания двора и закупки оружия.
        Мирза Мумин-бек, кончив читать, с важным видом свернул фармон в трубку.
        Некоторое время все молчали.
        Потом Абдул-Рашид-бей поднял руки, вполголоса прочел короткую молитву, провел ладонями по бороде и, соединив кончики пальцев, проговорил глухим голосом:
        — Во имя аллаха милостивого и милосердного!  — Он приложил руку ко лбу и груди.  — До наших ушей донесся ветер слухов о том, что в Священной Бухаре русские кяфиры вместе с мусульманами, отвернувшимися от шариата, хотят лишить нас имущества и раздать бай-кушам нашу землю… С давних пор для нас, избранных аллахом, пашут сотни и тысячи дехканских кошей. Это было освящено обычаями, это было скреплено шариатом. Но мы чем-то прогневали аллаха, и он отвернулся от нас. Теперь перед нами два пути: или бросить наше имущество в жадную пасть голодного народа, или именем аллаха заставить мусульман взять оружие и защитить нас… Кто скажет?
        — Известно ли народу, что неверные хотят отобрать у нас землю?  — спросил старый ишан Исахан, поглаживая длинную белую бороду.
        — Нет. Об этом знают только свои люди. На днях из Ташкента приехал один человек. Он привез эту весть,  — сказал Абдул-Рашид-бей.
        — Червь сомнения точит меня,  — сказал другой ишан, медленно перебирая янтарные четки.  — Найдем ли мы силы для сопротивления? Не лучше ли покориться судьбе? Может быть, мы сумеем договориться с кяфирами и отдадим им только часть своего имущества?
        Энвер-паша смотрел то на одного, то на другого ишана. Его смуглое лицо побледнело. Он медленно встал. Солнечный луч упал на красную турецкую феску. Зеленым пламенем вспыхнули, засверкали изумруды на изогнутой шашке.
        — Что я слышу?  — заговорил он прерывистым голосом.  — Кто вы — локайцы или трусливые шакалы? Или вы хотите отдать без боя земли отцов? Стыдитесь, мусульмане! Вы что же, хотите отдать свое имущество и пасти скот у неверных?..
        Услышав это, сидевшие в юрте беки схватились за оружие. Послышались возмущенные возгласы.
        — Я слышу голоса в защиту того, что благородно и свято,  — подхватил Абдул-Рашид-бей.  — Хвала аллаху! Значит, есть еще люди, готовые вступиться за эмират против безбожных мятежников… Я знал, что иначе и быть не может. Я хотел убедиться, есть ли среди нас достойные люди, способные встать во главе войск эмира. А силы мы найдем…  — Он попытался подняться. Ишаны бросились к нему и подняли под руки. Опираясь на них, Абдул-Рашид-бей подошел к выходу и откинул занавеску. Котловина была полна народу.
        — Вот та сила, которая поможет светлейшему эмиру возвратиться в священную Бухару,  — сказал он, простирая руку вперед.
        — Поднимется ли народ?  — с сомнением в голосе шепнул один ишан другому.
        — Народ слеп,  — также тихо ответил ишан Исахан, оглаживая белую бороду.
        Некоторое время длилось молчание.
        — Мы объявим народу священную волю хазрета,  — властным голосом заговорил Абдул-Рашид-бей, стуча посохом о пол.  — А если кто-либо не выполнит его повеления и не выйдет на войну против неверных, то мы разрешим их кровь проливать, имущество предавать разграблению, жен их считать разведенными, а детей отнимать и продавать в рабство. Да! Только так можно будет заставить народ встать под знамена священной войны… Призовите ко мне дервишей,  — распорядился он, обращаясь к ишанам.  — Я объявлю им волю хазрета.
        Народ прибывал. С Присурханья появлялись все новые люди. Вместе с ними джигиты Ибрагим-бека пригнали ослов, нагруженных мешками с рисом.
        Последними подошли белуджи из города Юрчи. Большинство их — ремесленники. Вместе с ними, сидя верхом на одной лошади, приехали два брата-медника — Абдулла и Рахим. Это были здоровенные парни с загорелыми широкими лицами. Их изделия — тазы, кувшины, подносы и украшения для конской сбруи — славились на всю округу. Поэтому они были встречены пожеланиями доброго здоровья и долгих лет жизни. Братья, как и подобало обычаю, вежливо отвечали, разгружая хурджуны, в которых привезли свои изделия, надеясь воспользоваться большим стечением народа и выгодно продать что-нибудь. Они выложили на траву два подноса и большой затейливой чеканки кувшин. Но тут все обратили внимание на тощего старика, ехавшего верхом на осле. Его ишак был так худ, стар и мал, что, казалось, Назар-ака сел на него только с той целью, чтобы поддерживать хилое животное своими длинными босыми ногами, волочившимися по земле.
        Общее внимание собравшихся привлек новый тиковый в полоску халат Назара-ака. Обычно все привыкли видеть на нем лишь лохмотья. Рядом со стариком шел красивый юноша, сын его Ташмурад. За ухом у него были заткнуты веточка мяты и роза — знак того, что он стал женихом.
        Юрчинский чайханщик Гайбулла, пожилой уже человек, с большой бородавкой на толстой щеке, первым заметил Назара-ака.
        — Привет вам и вашему дому, Назар-ака,  — сказал он, делая два маленьких шага навстречу ему. (Гайбулла страдал ревматизмом, и хотя, по совету местного табиба, он дважды в день жег паклю на животе, ему почему-то не помогало).  — Привет вам, Назар-ака! Говорят: «Если увидишь бая в новом халате, поздравь его, а если увидишь бедняка в новом халате — спроси, чей это халат».
        — Поистине чудные дела стали твориться на свете, уважаемый,  — отвечал Назар-ака, слезая с осла и здороваясь с Гайбуллой.  — Благодать сошла на моего троюродного дядюшку, бая Рахманкула, у которого, как вам известно, я работаю пастухом уже более тридцати лет. Раньше он награждал меня за работу ударами палки, а вчера вдруг подозвал к себе, спросил, как мое здоровье, и подарил мне этот великолепный халат. Кроме того, он покупает жену сыну моему Ташмураду.
        — Видимо, благодать снизошла не только на вашего бая,  — заметил молчавший до сих пор Али-бобо, сморщенный старичок из Денау.  — Сегодня утром мой хозяин велел прислать на внутреннюю половину мою жену, чтобы она позавтракала вместе с его женами. Откуда такая любезность? Называет меня акой, все время шутит со мной, смеется, будто мы с ним старые друзья или товарищи.
        — А мой вчера пригласил меня в гости,  — сказал чернобородый дехканин в рваной чалме.
        Гайбулла в раздумье потрогал бородавку на щеке.
        — Однако зачем нас созвали сюда?  — спросил он, поглядывая на своих собеседников.
        — Во всяком случае, не на той,  — заметил старый дехканин. Он многозначительно кивнул на стоявших поодаль вооруженных нукеров Ибрагим-бека.
        — Да, да,  — вздохнул Гайбулла,  — кто знает, что с нами случится сегодня?
        — Не случится ничего, что не было бы предопределено судьбой,  — мрачно сказал Али-бобо. Он достал из поясного платка тыквинку для табака — наса, насыпал на ладонь добрую порцию и только было собрался смахнуть ее в рот, как из юрты послышался шум. Все упали на колени, склонившись головами до земли.
        Из юрты медленно выходила процессия. Народу еще не приходилось видеть такое пышное зрелище. Впереди всех важно выступал Абдул-Рашид-бей. Его накрученная репой белоснежная чалма с сверкавшими блестками, казалось, плыла в воздухе. Два ишана в халатах из серебристой парчи вели его под руки. Рядом с ним шел Энвер-паша. За ними в сверкавших парчовых халатах выступали беки, ишаны и прочая чиновная знать. Появившиеся невесть откуда странствующие монахи-дервиши в лохмотьях, обвешанных талисманами, с суковатыми посохами в руках и юродивые замыкали это пышное шествие.
        Абдул-Рашид-бей взошел на устланное ковром возвышение, поднял руки к небу и, медленно опустив их, обратился к народу.
        Народ понял, что Абдул-Рашид-бей хочет говорить, и стремительно хлынул к нему. Назар-ака схватил Ташмурада за руку и попробовал пробраться вперед.
        Когда Назара-ака остановила толпа и он огляделся, Ташмурада рядом не оказалось. Увидев отца, Ташмурад стал расталкивать народ и вскоре пробрался к нему. Их теснили, толкали со всех сторон и чуть не сшибли с ног.
        Когда он немного оправился и огляделся вокруг, то в нескольких шагах увидел Ташмурада. Юноша, видимо, как и он, отделался ушибами: ни розы, ни мяты у него, за ухом не было. Увидя отца, он стал расталкивать парод и вскоре пробрался к нему.
        — Вы слышали, отец, что говорил Абдул-Рашид-бей?  — спросил он взволнованно.
        — Как же я мог слышать, когда меня, как мешок с соломой, мотали по всему полю?  — сердито сказал Назар-ака.
        — Война, отец!
        — Война?  — изумился старик.  — С кем война?
        Но Ташмурад не успел пояснить: послышались громкие крики. Поднявшись на холм, кричал калека дервиш.
        — О шариат! О шариат!  — кричал он, размахивая руками.  — Люди, братья! Вы слышали, что сказал благородный Абдул-Рашид-бей? Слушайте, я все скажу вам!
        Назар-ака, схватив сына за руку, насторожился. Остатки волос зашевелились у него под чалмой: из Туркестана вместе с неверными русскими идут нечестивые мусульмане, изменившие своему государю, вере отцов, шариату. Они сыны дьявола, и поэтому у них хвосты, вместо ног копыта, а на голове рога. Они берут себе чужих жен, а потом убивают. Всех же правоверных они распиливают пополам деревянной пилой, а имущество, землю и скот отбирают.
        Назар-ака и раньше слышал, что далеко-далеко, в той стороне, где садится солнце, живут какие-то русские, которыми правит ак-падишах. Потом пронесся слух, что русские прогнали ак-падишаха, за что, как говорил бай Рахманкул, их постигла страшная кара, и злой дух Азраил, спустившись с неба, испепелил почти всю их страну.
        Раньше Назар-ака испытывал к этим неизвестным ему русским чувство страха, смешанного с любопытством. Теперь, после слов дервиша, он стал ощущать ненависть к ним. Как, у него отнимут жену, за которую он отдал единственную пару волов и стал навсегда рабом Рахманкула? Нет! Дудки! Этого он не допустит! Во всяком случае, без боя он ее не отдаст. Пусть только сунутся сюда эти неверные! Он выйдет в бой против них вместе с сыном Ташмурадом.
        Так думал Назар-ака. Но если он по своему простодушию верил каждому слову дервиша, то такие люди, как Али-бобо, смотрели на это иначе. Али-бобо думал: «До сих пор беки и баи били нас, а теперь, выходит, мы должны биться за них?» Своей мыслью он поделился с Гайбуллой. Чайханщик испуганно взглянул на него и приложил палец к губам. Тогда Али-бобо совершенно резонно заметил, что на его старую Ходичу вряд ли кто позарится, так же как и на его имущество. Ведь у него, да и у большинства присутствующих, своей земли нет.
        Теперь уже по всей котловине разносился исступленный вой дервишей.
        Братья-медники Абдулла и Рахим стояли неподалеку от юрты. Дело заваривалось не на шутку. Чего доброго, им придется сменить молот на орудие. Посоветовавшись, братья решили покинуть под шумок место сборища. Незаметно выбравшись из толпы, они направились к скалам, за которыми начиналась сбегающая к Сурхану тропинка. Но едва они, ведя лошадь в поводу, прошли еще несколько шагов, из-за ближайшей скалы с криком выскочили сидевшие в засаде джигиты Ибрагим-бека. В ту же минуту братья оказались сбитыми с ног, и нукеры, скрутив им руки назад, потащили их к юрте.
        — Ах вы, шелудивые псы!  — гневно закричал мирза Мумин, когда нукеры, притащив братьев, бросили их к ногам мирзы.  — Трусливые шакалы, сбежавшие еще до боя! Смотрите на этих изменников, пока я не приказал накроить ремней из их подлой шкуры!
        — Кто вы такие?  — сурово спросил, подойдя к ним, Ибрагим-бек.
        — Мы б-братья-медники из Юрчи,  — заикаясь и дрожа сказал толстый Абдулла.
        — Медники? Гм… Ну ладно. Будете состоять при нашей особе и делать патроны,  — милостиво сказал курбаши.  — А пока дать каждому из них по двадцати палок, чтобы больше не убегали!  — приказал он, повернувшись к джигитам, смотревшим жадными глазами на новые халаты задержанных.
        Крики юродивого заглушили вопли братьев.
        — Правоверные!  — кричал он.  — Вступайте в священное войско светлейшего эмира Бухары! Или неверные кяфиры придут в ваши дома, выволокут за волосы ваших жен и дочерей и возьмут их в свои нечистые гаремы!
        А сухой, как палка, дервиш с крашеной бородой вторил ему:
        — Властью священного хазрета: все, кто откажется вступить в битву с неверными, будут подвергнуты казни, имущество их будет предано разграблению, а дети обращены в рабство!
        «Вот действительно случай,  — думал чайханщик Гайбулла, все имущество которого составляли пятиведерный самовар, три пары пиал и фунтов шесть зеленого чая.  — Как ни поверни, а выходит, что придется на старости лет вступать в отряд бека».
        Но, к его большой радости, оказалось, что стариков не принимают, а берут только молодых — по одному человеку с пяти домов кишлака или аула.
        Среди народа большинство поверило лживым речам дервишей. Назар-ака одним из первых вписал сына своего Ташмурада в списки джигитов.
        Так юноша Ташмурад вступил в отряд своего помещика Мустафакул-бека и стал его нукером…
        В эту же ночь тысячи семей, не желавшие идти в бой за эмира, потянулись в глухие горы. Люди ехали и шли, озираясь, прислушиваясь к шорохам ночи. Но пока вокруг все было спокойно. Только в стороне Бабатага в темном небе, трепеща, разливался Красноватый отблеск огня. Это по приказу Энвер-паши жгли-кишлаки, отказавшиеся дать джигитов эмиру бухарскому.

6

        По широкому коридору, устланному ковровой дорожкой, шел легкой походкой молодой худощавый командир невысокого роста.
        Свернув под арку, он толкнул дверь с белой табличкой, вошел в комнату и спросил у сидевшего за столом адъютанта, можно ли видеть начальника.
        — А кто вы будете, товарищ?
        — Командир полка Лихарев.
        Адъютант поднялся со стула, быстро прошел в соседнюю комнату и тут же вернулся, сказав, что командира полка просят войти.
        Ипполитов встретил Лихарева у порога кабинета.
        — Очень, очень рад видеть вас, Всеволод Александрович,  — говорил он, крепко пожимая руку командира полка,  — Слышал, как вы лихо разделали Кур-Ширмата. Командующий фронтом очень вами доволен.
        Лихарев пожал плечами.
        — Я здесь совершенно не при чем, Дмитрий Романович,  — произнес он с обычным спокойствием.
        — Как то есть? Ваш же полк!
        — Мало ли что… Там, я говорю, все дело решил головной эскадрон. Дудкин отличился. Старый буденновец,  — продолжал Лихарев, по знаку Ипполитова присаживаясь напротив него. Он снял фуражку и провел рукой по зачесанным назад волосам,  — Я преследовал уже разбитого противника. Не велика победа, я говорю.
        — Не будем спорить. Нам все отлично известно…  — Ипполитов помолчал,  — Да. Так чем могу служить?  — Ипполитов с глубокой симпатией посмотрел на командира полка.
        — Я по поводу нового назначения.
        — А что, не устраивает?
        — Не понимаю, в чем дело. С Ферганой освоился. Все тропинки знаю. С комбригом Ушаковым сработался. А тут переводят к Мелькумову.
        — И с Мелькумовым сработаетесь,  — подхватил Ипполитов.  — Замечательный командир! Кавказец. Это он вместе со своими локайцами выгнал эмира из Бухары… Ваше назначение объясняется совершенно особыми обстоятельствами. Вы — боевой командир, отлично владеете местными языками, и лучшей кандидатуры, чем ваша, не сыскать.
        — А что это за обстоятельства, Дмитрий Романович,  — спросил Лихарев.
        — А вот послушайте…
        И тут Лихарев узнал, что Энвер-паша собрал армию до пятнадцати тысяч. Основное ядро — турки, бывшие военнопленные, а также прибывшие на этих днях из-за кордона; много всякого уголовного сброда, навербованного в Каршах и Гузаре. Есть и белогвардейцы. Правда, полного единодушия в этой так называемой «армии нет, потому что между Энвер-пашой и Ибрагим-беком идет борьба за верховную власть. События таят в себе серьезную опасность.
        — Поэтому,  — говорил Ипполитов,  — принято решение в самом спешном порядке разбить Энвер-пашу одним ударом. Основная задача возлагается на кавбригаду Мелькумова, которая сейчас сосредоточена в Гузаре,  — пояснил он.  — На днях в Ташкенте ожидается главком Каменев. Он возглавит операцию. Теперь, надеюсь, вам понятно новое назначение?  — спросил Ипполитов, с дружеской улыбкой взглянув на командира полка.
        — Да. Это очень интересно,  — произнес Лихарев, испытывая охватившее его волнующее чувство.  — Энвер-паша, конечно, не Кур-Ширмат, и разбить такого противника будет гораздо труднее. Ну что ж, хорошо. Только смогу ли я быстро добраться в Гузар? У меня в Самарканде остались лошади и коновод.
        — Мы дадим вам вагон… В Ташкенте вас ничего не задерживает?
        — Нет. Могу ехать немедленно.
        — Ну и прекрасно. Я попрошу прицепить ваш вагон к ближайшему поезду. Доедете до Карши. Там конечная станция. А дальше, до Гузара, сорок верст походным порядком. И вот еще что…
        Ипполитов остановился на полуслове: в комнату вошел адъютант.
        — В чем дело?  — спросил Ипполитов.
        Адъютант доложил, что прибыл джигит Мухтар.
        — А-а! Вот это кстати!  — обрадовался Дмитрий Романович,  — Прекрасный джигит… Ранен при преследовании Энвер-паши,  — пояснил он Лихареву.  — Впустите его.
        Юноша вошел, держась по-горски прямо. На нем был сильно поношенный красный чапан, крепко перехваченный в талии широким кожаным поясом, и тиковые шаровары в полоску, заправленные в желтые сапоги верблюжьей замши с острыми носками. Синяя чалма со спущенным на левое ухо концом оттеняла его совсем юпое лицо с греческим носом, подтверждавшим происхождение юноши от древних бактрийцев.
        Остановившись у двери, он с молчаливым достоинством смотрел на сидевших.
        — Каков красавец,  — понизив голос, произнес Ипполитов.  — Возьмите его в полк. Он из Восточной Бухары и будет хорошим проводником.
        — Надо узнать, хочет ли он?  — сказал Лихарев.
        — А вы спросите.
        — Мухтар, дело есть. Хотите служить в моем полку?  — предложил Лихарев.  — В полку есть много ваших товарищей. Скучно не будет.
        Мухтар внимательно посмотрел на командира. И, по-видимому, тот понравился ему. Он, немного подумав, утвердительно кивнул головой и сказал с обычной краткостью: «Хоп. Майли. С вами, катта-командир, я буду служить».

7

        Тем временем Саид-Абдулла, вопреки сомнениям Касымова, проявил невиданную ранее деятельность.
        Он не только связался с Маймуном и Абду-Саттар-ханом, но и организовал небольшую шайку, вооружив ее за свой счет. Теперь у него было все готово к налету на Каттакурган.
        В этот день солнце палило с какой-то особенной яростью. В воздухе стоял удушающий зной. Но была пятница, базарный день, и, несмотря на жару, по узким улицам города сновали толпы людей в чалмах, киргизских меховых малахаях и в белых войлочных шляпах.
        Больше всего людей было под камышовой крышей базара, где, как стойла для скота, теснились десятки полутемных лавчонок, забитых самым разнообразным товаром. Тут были керосиновые лампы, замки, грецкие орехи, скобяные изделия, дешевые конфеты с длинными бумажными хвостиками, связки плеток, подвешенные под потолок головы сахара, нитки стеклянных бус, пачки чая, кожаные калоши, медные подносы с разложенными на них шариками курта — едой бедняков, гвозди, фисташки, помада для усов и деревянные тарелки с халвой. Пакетики с кардамоном, перцем, шафраном, гвоздикой, мускатным орехом источали сладковато-пряные запахи.
        Перед лавочками в величавой неподвижности застыли поджавшие ноги купцы. Подле каждого стояли чайник и пиала.
        На противоположной стороне базара торговля происходила по строго ремесленному признаку. Там медники и ювелиры, седельщики и гончары со степенным достоинством предлагали свои изделия медленно снующему люду.
        Обилие товаров создавало обманчивое впечатление благополучия. Стоило присмотреться к покупателям, чтобы впечатление это рассеялось. Люди больше толкались у прилавков, глазея на товары. Покупателей было немного.
        Базар поражал множеством нищих. Всюду были видны жалкие фигуры в лохмотьях, сквозь которые просвечивало коричневое истощенное тело. Гнусавыми голосами они вымаливали себе подаяние, призывая на помощь Гукмата, Гуквара и Богоутдина.
        Лекарь — табиб, творя вслух молитву, водил на цепи заросшего до самых глаз сумасшедшего в длинной до пяток рубашке. Сумасшедший пускал изо рта пузыри, подвывал и кривлялся.
        Старый дервиш, сидевший в нише между лавчонками, зорко поглядывал по сторонам. Сейчас его взгляд остановился на заезжем афганском купце в черном сюртуке и круглой меховой шапке. Купец, жестикулируя, расхваливал каракулевые шкурки сухому старику с тонкой сморщенной шеей. Старик то чесал затылок под синей чалмой, то принимался высчитывать что-то, загибая тонкие черные пальцы.
        Вдруг дервиш насторожился: по улице шел Улугбек. Он подошел к дервишу и, нагнувшись, шепнул ему что-то. Потом Улугбек бросил монету в деревянную чашку и направился вниз по базару.
        Дервиш поднялся и, опираясь на посох, заковылял мимо торговых рядов.
        В саду за мечетью стояла лошадь. Дервиш бросил посох, молодо вскочил в седло и пустил лошадь вскачь по дороге к видневшимся на холме развалинам древней крепости каттакурганских беков…
        Перевалило за полдень. Среди толпы на базаре появились босоногие водоносы с бараньими бурдюками.
        В глубине улицы послышались крики:
        — Пошт! Пошт! Берегись!
        Вырастая на фоне синего неба, под базарную крышу входил караван. В тяжелом воздухе плыл медный перезвон колокольчиков.
        Верблюды шли медленной поступью, поводя по сторонам надменными мордами. Свалявшаяся шерсть, как хлопья нечесаной пакли, болталась на их худых голых ногах. Караван проплыл меж жавшихся к лавкам людей и вышел на открытый базар. Здесь, с самого края, в тени тополей звонко стучали кузнечные молоты. Красноватое пламя отбрасывало багровые отблески на обнаженные до пояса мускулистые фигуры кузнецов, работавших у наковальни. То один, то другой, оставив молот, отходил в сторону, споласкивал руки в ведре и, вытерев их о прожженный кожаный фартук, вновь принимался бить молотом по раскаленному добела металлу, брызгавшему золотистыми искрами.
        Дальше торговали овощами и фруктами. Целые груды плодов занимали пространство вплоть до стен белой мечети. Здесь были морковь, огурцы, абрикосы, алыча, маленькие скороспелые дыни — джюмджа, красный перец, кабачки, баклажаны, яблоки прошлогоднего сбора и гроздья беловатого с синим оттенком мелкого скороспелого винограда. Все это, разложенное на длинных прилавках, разогретое солнцем, испарялось на жаре, наполняя воздух терпкими запахами.
        На открытом базаре среди продавцов и покупателей преобладало русское население города.
        Седой крепкий старик с подкрученными усами, в форменной фуражке, по виду железнодорожный рабочий, сопровождаемый молодой стройной девушкой с длинными тяжелыми косами, ходил по рядам.
        К девушке подошла шустрая кудрявая девчонка с корзинкой в руке.
        — Тетя, вы не купите у меня лук? Последний,  — сказала она.
        — Почем?
        — Восемь рублей.
        «Как дешево»,  — подумала Даша.
        — Возьму… Только где свесим?
        — А сейчас. Пойдемте.
        Девчонка подошла к бородатому мужчине, торговавшему яблоками.
        — А ну, дядя, позволь!  — Она смело потянулась к весам, собираясь взвесить свой лук.
        — Ты что? Куда? Нельзя! Нельзя!  — забормотал торговец, прикрывая весы руками, словно их собирались отнять у него.
        — У, жмот!  — девчонка кинула на торговца презрительный взгляд.  — А ну его! Пойдемте к другому. Вот к этому. К старичку.
        Старый узбек только что взвесил сушеные груши, когда девочка, ни слова не говоря, положила лук на его весы.
        — А ну, ставь два фунта!  — решительно распорядилась она.
        Ошеломленный старик молча повиновался.
        — Не тянет,  — девчонка мотнула кудрявой головой.  — Ставь четверку… Нет, много. Восьмушку давай… А четверку сыми. Ах, дедушка, какой вы непонятливый!.. Так. Два фунта с походом,  — объявила она.  — Шестнадцать двадцать с вас. Давайте деньги.
        Получив требуемое, девчонка скрылась в толпе.
        — Ох и девка боевая! Такая не пропадет!  — смеялся рябой парень, наблюдавший всю эту картину.
        Старик и Даша подошли к торговке, продававшей баранину.
        — Смотри, Дашенька, не эту ли ножку нам взять?  — спросил старик, показывая на прилавок.
        — Берите, берите, хороша баранина!  — нараспев заговорила толстая торговка.  — Молодой барашек и жирный. Уж лучше моего товара на всем базаре не сыщешь!
        — Каждый свой товар хвалит,  — сказал рабочий.
        — А уж этот товар и не хваля каждый увидит,  — подхватила девушка. На ее красивом, загорелом лице мелькнула улыбка.  — Только дорого просите, а у нас и так расходы большие.
        — К свадьбе готовимся. Красавицу вот свою выдаю,  — пояснил старик.
        — Дочка?
        — Внучка моя.
        — Ну, для невесты я уступлю,  — весело заговорила торговка.  — Ишь, какая глазастая да пригожая.  — Она потянулась было к весам, но вдруг замерла, насторожившись,  — Смотрите-ка! Горит, что ли, где?
        Даша оглянулась. На окраине города поднимался высокий столб белого дыма.
        — У хлопкового завода горит,  — определил стоявший рядом человек с русой бородкой.
        — Эва хватил!  — возразил рябой парень.  — Хлопковый завод — вон он. А это…  — Он не договорил. Вдали рассыпались выстрелы и послышался быстрый конский топот.
        — Басмачи!  — пронесся чей-то панический крик.
        Народ бросился в стороны. Топот и выстрелы раздавались все ближе.
        Торговки заметались, не зная, то ли бежать, то ли оставаться на месте.
        В эту минуту на базарную площадь хлынули конные.
        — Бей! Режь!  — кричали они.
        — Даша.!! Дашенька!!  — отчаянно крикнул старик, увидев, как чернобородый всадник на скаку схватил девушку и поднял ее на седло.
        Старик бросился было за ней, но тут же упал, сбитый с ног лошадьми.
        Уже теряя сознание, Даша увидела, как кудрявая девчонка хватала яблоки с чьего-то лотка и, прицеливаясь то вправо, то влево, с криком швыряла ими в бандитов.
        Оставив опустевший базар, басмачи поскакали к хлопковому заводу, откуда доносились частые ружейные выстрелы.
        Абду-Саттар-хан сидел под порталом мечети и молча смотрел на рабочих, которых нукеры подводили к нему.
        Желтая, намотанная по-афгански чалма покрывала его бритую голову. Из-под распахнутого халата был виден английский френч с большими карманами.
        Тут же находился и новый казначей Саид-Абдулла, в пылу воинственного задора прицепивший шашку в богатых кованых ножнах.
        Седой ишан в белой чалме проверял по списку схваченных рабочих. Он то оглядывался на стоявшего рядом муллу, который то и дело шептал ему что-то, то Подносил список к подслеповатым глазам.
        — Кто тут Максум?  — спросил он, опуская список и поднимая взгляд на рабочих.
        Из толпы выступил молодой широкоплечий узбек.
        — Я Максум,  — сказал он с достоинством.
        Стараясь не выдать волнения, он перебирал пальцами край рваного халата.
        Ишан подошел к Абду-Саттар-хану и, понизив голос, сказал:
        — Таксыр, этот тот самый байкуш, который говорил, что шариат хорош только для баев и что скоро всем баям будет конец.
        Абду-Саттар-хан пристально посмотрел на молодого рабочего. Узбек нахмурился.
        — Забить палками!  — коротко приказал Абду-Саттар-хан. Два нукера бросились к молодому рабочему, схватили его под руки и поволокли из толпы…
        Покрытых кровавыми ссадинами, избитых людей подводили к Абду-Саттар-хану. Он делал знак. Помошники палача отгибали обреченному голову. Тучный палач с медно-красным лицом, держа в руках широкий, остро отточенный нож, не спеша подходил, молча смотрел на свою жертву тяжелым взглядом убийцы и сильным взмахом ножа вершил свое страшное дело…
        Вскоре расправа была закончена.
        Абду-Саттар-хан приказал поджечь хлопковый завод.
        Толпы нестройно едущих всадников, нагруженных узлами с добычей, потянулись из города. Некоторые везли в хурджунах головы казненных, чтобы выставить их в кишлаках для устрашения народа.

8

        Пройдя Джизак, пассажирский поезд быстро шел в сторону Каттакургана.
        В прицепленном к хвосту поезда товарном вагоне находились люди и лошади. Здесь были Лихарев, его ординарец Алеша, богатырского склада молодой сибиряк, и джигит Мухтар.
        Разложив скромный завтрак на кипе прессованного сена, они молча закусывали хлебом с вяленой воблой.
        Лихарев еще в Ташкенту успел поговорить с Мухтаром и уже хорошо знал историю молодого джигита.
        Мухтар был уроженцем кишлака Сины, что под Юрчами, где жил с матерью и маленьким братом. Накануне революции он был брошен навечно в яму денауским беком Нигматуллой за то, что, заступившись за старика соседа, побил сборщика податей. Помощь пришла неожиданно. Произошла революция. Эмир бухарский вместе со двором бежал в Восточную Бухару. Прибыв в Денау, знать стала хватать по кишлакам красивых девушек и подростков, чтобы увезти их за кордон. Народ восстал. Кто-то сгоряча поджег дворец бека. Узникам зиндана предстояло задохнуться в дыму. Но тут подошли мусульманские отряды дехкан-добровольцев и Первая кавалерийская бригада, преследующие эмира бухарского. Комбриг Мелькумов приказал обследовать дворец. Узники были спасены, и Мухтар тут же вступил в мусульманский отряд. Такова была несложная история молодого узбека.
        О судьбе своего отца он, как и его мать, не знал ничего. Как-то отец был вызван во дворец бека и не вернулся. Возможно, что он, как и многие дехкане, был убит и скормлен огромным сомам, которых Нигматулла развел в дворцовом пруду.
        При тех страшных нравах в этом не было ничего удивительного. Жизнь человека в Бухаре не стоила ничего. Так, несколько лет назад, еще до революции, при переправе через Амударью близ Керков затонул каюк, вмещающий до трехсот человек. Русские солдаты самоотверженно спасали погибающих. Начальник гарнизона запросил керкинского бека о количестве погибших. Вскоре пришел характерный ответ:
        «…Несчастие произошло по воле аллаха, и погибло столько людей, сколько хотел аллах, но пусть этот случай не беспокоит начальника, так как у эмира народ не считанный, и несколько людей больше или меньше в ханстве — никакого значения для него не имеет…»
        Поэтому продажа в рабство за кордон за невзнос налога или избиение до смерти палками лишь по прихоти бека были делом обычным…
        Поезд шел под уклон. Часто постукивали колеса. Вагон дрожал и покачивался.
        Хайдар, могучий локайский жеребец Мухтара, первый раз ехавший поездом, беспокойно постукивал копытами. Но его новые товарищи — крупный рыжий конь Лихарева и такая же рослая лошадь Алеши — не тревожились. Для них это было привычно.
        Мухтар подошел к жеребцу и, ласково шепча что-то, стал поглаживать крепкую шею Хайдара.
        Поезд так круто затормозил, что Алеша, сидевший на седле, опрокинулся навзничь, а Лихарев схватился за стойку. Только один Мухтар устоял на своих сильных ногах. В стороне паровоза слышались голоса. Лихарев выглянул в открытую дверь. Поезд стоял на разъезде. Пассажиры выбегали из вагонов. Среди них крутился, размахивая руками, какой-то всадник в чалме.
        «Что-то случилось»,  — подумал Лихарев. Он приказал Алеше пойти узнать, чем вызвана остановка…
        Алеша долго не возвращался. Лихарев хотел было сам направиться в голову поезда, но тут позади пронесся заливистый гудок паровоза. Потом послышались все приближающиеся глухие звуки. Лихарев прислушался. Да, несомненно, их нагонял поезд.
        Недоумевая, Лихарев приоткрыл противоположную дверь. Мимо него в облаке дыма и гари прогремел паровоз, покатились товарные вагоны. В открытых дверях мелькали смуглые вооруженные люди в чалмах, тюбетейках, суконных шлемах. Меж ними виднелись конские морды в уздечках с блестящими бляхами. Мелькнула платформа с двумя горными пушками. И снова потянулись вагоны с бойцами в малиновых бескозырках какого-то полка туркестанской конницы.
        С железным грохотом пронесся последний вагон, и поезд, все уменьшаясь, скрылся за поворотом пути.
        Придерживая шашку согнутой в локте рукой, подбежал Алеша.
        — Ну что?  — спросил Лихарев.
        — Басмачи, товарищ комбриг! На Каттакурган напали,  — отвечал ординарец с тревожным выражением на своем скуластом лице с чуть приплюснутым носом.  — Хорошо, оттуда милиционер прискакал, поезд остановил, а то бы в самую гущу влетели. Чисто беда!.. Эшелон туда прошел с войсками.
        — Я видел,  — спокойно сказал Лихарев.  — А ну, влезай!  — Он подал руку Алеше и помог ему забраться в вагон.
        Прошло много времени, пока поезд с частыми остановками, словно крадучись, подошел к Каттакургану.
        Небольшое здание станции с выбитыми окнами казалось покинутым. Всюду были видны следы разрушения. На перроне блестели груды битого стекла. Пахло гарью. Сиротливо валялся сорванный колокол. У главного входа лежал уже прибранный труп железнодорожника с обрезанными ушами. В стороне хлопкового завода стояло густое облако черного дыма…
        …На следующее утро поезд наконец прибыл в Карши. В этот же день Лихарев с Алешей и Мухтаром выехали в Гузар.
        Комбриг Мелькумов оказался коренастым человеком кавказского типа с открытым смелым лицом.
        Широкие, стрелками к вискам, черные брови и подстриженные к углам рта усы придавали ему решительный вид. Сбитая на затылок папаха, с проломом посредине, обнажала его лоб, широкий и чистый.
        Лихарев вошел к нему как раз в ту минуту, когда Мелькумов гонял лошадь на корде, а сейчас он стоял перед Лихаревым и, заложив руки за спину, смотрел на него твердым взглядом темно-карих, казалось, немигающих глаз.
        Лихарев доложил о прибытии.
        — Очен хорошо!  — сказал Мелькумов, не выговаривая мягкого знака.  — В самый раз прибыли. Собственно говоря, я уже предупрежден о вашем назначении.
        Он провел Лихарева к себе, усадил в кресло, неизвестно как попавшее сюда, и стал знакомить его с последними событиями.
        Лихарев узнал, что Энвер-паша с главными силами расположился в кишлаке Каферуне, что под Байсуном, и, видимо, готовится к наступлению. Им созданы базы огневых припасов в ряде пунктов так называемой военной дороги, идущей из Каршей в Душанбе. Армия укомплектована турецкими офицерами — эмигрантами, бежавшими из Турции после свержения султана. Ходят слухи, что Энвер-паша ждет какую-то тяжелую артиллерию на слонах, обещанную ему эмиром бухарским.
        — Собственно говоря, в эту слоновую артиллерию Я не верю,  — засмеялся Мелькумов.  — Видимо, Энвер взял курс на устрашение.
        — Как бы то ни было, товарищ комбриг, но противник серьезный,  — сказал Лихарев.  — Возьмем хотя бы соотношение сил.
        — Это конечно,  — согласился Мелькумов,  — Соотношение примерно один к десяти. Моя бригада с мусульманским отрядом — тысяча восемьсот сабел. Третья стрелковая дивизия пойдет левой колонной, полторы тысячи штыков. У Энвер-паши одиннадцать тысяч, у Ибрагима — пять. Преимущество в артиллерии. У меня две батареи.
        Он взял стул, присел напротив Лихарева и стал расспрашивать его, что происходит в Фергане.
        Лихарев отвечал со свойственной ему сдержанностью. Слушая его, Мелькумов скользил взглядом по приятному лицу нового командира полка с серыми спокойными глазами. Отдельные слова он произносил с некоторой запинкой, но это обстоятельство отнюдь не портило произношения, а, наоборот, придавало его речи какой-то особый оттенок.
        — А у меня тут случай был,  — сказал Мелькумов, когда его собеседник ответил на последний вопрос,  — Вы помните: Княз Курбский от царского гнева бежал, С ним Васка Шибанов стремянный…
        — Помню,  — отвечал Лихарев, несколько пораженчный подобным вопросом.  — Это у Алексея Толстого.
        — Так вот у меня на днях Курбский был.
        — Однофамилец?
        — Прямой потомок. Бывший ротмистр. Кавалергард.
        — Удивительно!  — Лихарев развел руками.  — Как же он сюда попал?
        — А кто его знает! Приходит вместе с женой. Оба такие высокие… А физиономии византийские, иконописные. Ничего не скажешь — красивый народ. Вот он мне записку подает. Начальник штаба фронта пишет, не смогу ли я использовать подателя товарища Курбского? А где его исползоват? Эскадрон дат? Значит, надо кого-то снимат с эскадрона. А у меня, знаете, какие комэски! Что будешь делат? И говорю ему: «Вам бы лучше в штабе устроиться». А он: «Нет, я, говорит, строевой».
        — Ну и как же вы с ним, товарищ комбриг?
        — Отправил обратно. Дал им на дорогу хлеба, консервов. Собственно говоря, я мог бы его устроит, но лучше уж как-нибуд без князей повоюю…
        В дверь постучали.
        — Войдите!  — сказал Мелькумов.
        Вошедший адъютант подал телефонограмму, которую комбриг тут же прочел. Командующий фронтом приказывал Первой кавалерийской бригаде немедленно выступать под Байсун…

9

        Энвер-паша находился в плохом расположении духа. На днях у него было столкновение с Ибрагим-беком. Локаец открыто выступал против турка и за глаза ругал его самыми скверными славами.
        — Какой он правоверный мусульманин?!  — запальчиво говорил Ибрагим-бек своим курбаши.  — Разве вы не слышите, как скрипят его сапоги? В них зашита свиная щетина! И такой человек хочет командовать священными войсками ислама!
        Слова эти были услужливо переданы Энвер-паше.
        — Хорошо,  — сказал тот,  — в таком случае пусть рассудит афганский хан, кому из нас командовать мусульманской армией. И если он отдаст предпочтение Ибрагим-беку, то я немедленно покину Восточную Бухару.
        Прошло уже несколько дней со времени посылки делегации в Афганистан. Возвращение ее ожидалось с часу на час.
        В эту минуту Энвер-паша, сидя в юрте, был занят просмотром списков только что прибывших из Турции офицеров. В большинстве они были бывшими офицерами 1-й гвардейской дивизии, оказавшими жестокое сопротивление мятежникам при свержении султана. На них можно было целиком положиться. Терять им было нечего. Удача их была тесно связана с удачей Энвер-паши.
        Тут же в юрте находился Даньяр-бек, плотный, бравого вида лезгин лет сорока, с черной бородкой. Ранее он командовал мусульманским отрядом, но изменил и, с коварной внезапностью разоружив батальон стоявшего в Душанбе стрелкового полка Красной Армии, перешел к Энвер-паше. Теперь он пользовался особенным благорасположением турка.
        Энвер-паша знал многих из прибывших к нему офицеров по мировой войне. Он взял карандаш и, делая пометки в списке, стал распределять офицеров по полкам и отрядам.
        Занятие это было прервано сообщением о возвращении мирзы Мумина, главы посланной в Афганистан делегации.
        Мирза Мумин был тот самый полный человек с пухлым лицом, который передсборищем в Бабатаге ездил на свидание с эмиром бухарским и привез его фармон.
        Он появился в юрте вместе с двумя сопровождавшими его делегатами.
        Энвер-паша послал за Ибрагим-беком. Но тот, видимо, стоял за стеной, уже ожидая этого приглашения, и тут же вошел. Войдя, он едва кивнул Энвер-паше и, скрестив руки и закинув голову, стал молча ждать оглашения послания Амануллы-хана, эмира афганского.
        Юрта наполнялась албаями и старшими чинами штаба. Пришел Селим-паша, дядя Энвера, старик-генерал с завесом орденов на груди. Следом за ним вошли албай Ахмет-бей, высокий сухой человек, исполнявший при Энвер-паше обязанности начальника штаба, и Оман-бей — квартирмейстер. Последним пришел поддерживаемый под руки, считавшийся святым старик Исахан.
        Теперь все были в сборе.
        Энвер-паша подал знак мирзе Мумину.
        Мирза не спеша надел очки, достал из полевой сумки бумагу и стал читать ее вслух.
        Без обычной на Востоке витиеватости Аманулла-хан отвечал на общее послание Энвер-паши и Ибрагим-бека.
        Он писал, что знает Энвер-пашу как образованного человека, а Ибрагим-бек вообще ему не известен.
        — Но скажите, во имя чего вы воюете?  — читал мирза Мумин.  — Разве может муха воевать со слоном? Мы дружим с русскими и не будем оказывать вам ни прямой, ни косвенной помощи…
        Мирза Мумин снял очки и обвел выжидающим взглядом собравшихся.
        — И это все?  — спросил Энвер-паша.
        — Да, господин.
        На каменном лице Энвер-паши выразилась озабоченность. Задумавшись, он опустил голову, но тут же поднял ее. Во всяком случае, в послании афганского хана предпочтение отдавалось ему. «Что-то скажет теперь Ибрагим-бек?» Долго сдерживаемое раздражение прорвалось в нем. Бледнея» от волнения, он повернулся в ту сторону, где раньше стоял Ибрагим-бек, но того уже не было в юрте.
        Снаружи послышались дробные звуки конских копыт. Потом покрывало, заменявшее дверь, приоткрылось, и вбежавший в юрту нукер упал к ногам Энвер-паши.
        — Встань!  — сказал тот.  — Говори!
        Нукер поднялся, приложил руки к груди и, не смея поднять глаз, сказал, что к Байсуну подошел Якуб-командир с большим войском.
        Это сообщение несколько озадачило Энвер-пашу. Через своих лазутчиков он знал, что еще два дня тому назад бригада Мелькумова стояла в Гузаре, проводя учебные стрельбы. Ничто не говорило о предполагающемся выступлении. И вот она уже в непосредственной близости. А еще не все отряды подошли к Каферуну. Надо было выиграть время для сосредоточения сил. Решение, как всегда, пришло неожиданно. Энвер-паша приказал собравшимся, кроме Даньяр-бека, оставить его, потому что он хочет молиться богу.
        В действительности это было не совсем так. Оставшись с Даньяр-беком, он расстегнул френч, снял с груди медальон и вынул из него крошечный, величиной о усеченную спичечную коробку, александрийский коран. Там же находилась такая же маленькая лупа. Коран можно было читать только через нее.
        Энвер-паша, изредка поднимая глаза к потолку, мельком прочел одну суру из корана и убрал все на место.
        Даньяр-бек тоже сделал вид, что помолился; он пошептал что-то и провел руками по лицу, соединяя пальцы внизу бороды.
        Когда начальник штаба албай Ахмет-бей, удивленный наступившим в юрте молчанием, заглянул в шелку, он увидел, что Энвер-паша, поджав ноги, писал что-то в блокноте. Рядом с ним сидел на ковре Даньяр-бек.

10

        В кибигке было душно. Лихарев лежал на кошме, разостланной на глинобитном полу. Мысли, теснившиеся у него в голове, не давали ему спокойно заснуть. Он принял полк на походе и еще не вполне ознакомился с ним, но то, что ему пришлось узнать и увидеть, произвело на него хорошее впечатление. Комиссар оказался общительным человеком, с которым будет приятно служить. Понравились ему и рядовые бойцы — здоровые, коренастые оренбургские казаки.
        И вот он лежал и то погружался в дремоту, то просыпался, то опять начинал дремать и ворочаться.
        «Нет, так я, пожалуй, совсем не засну,  — подумал он,  — нужно выйти на воздух».
        Он поднялся с кошмы и надел шашку.
        Мухтар и Алеша, казалось, крепко спали. Но едва Лихарев переступил через них, как юноша поднял голову.
        — Куда, товарищ командир?  — спросил он.
        Лихарев сказал, что хочет пройтись по расположению полка.
        — Можно с вами?  — попросил Мухтар.
        Лихареву хотелось идти одному, но, чувствуя, что этот скромный, неразговорчивый юноша уже привязался к нему, и не желая огорчать его, он согласился взять его к собой.
        Они вышли, на воздух.
        Вокруг лежала тяжелая влажная мгла. Обычно ярко сиявщие звезды еле светились. Стояла тишина. Только слышно было, как на коновязях жевали сено и фыркали лошади. Неподалеку, где чернел камыш, то вспыхивал, то угасал огонек. Мухтару показалось, что злой! Азраил, страшный дух ночи, подмигивает ему из темноты. Он, шепча заклинания, схватился за талисман, пришиты к чапану.
        Тьма все больше сгущалась. Над горами всходила оранжевая луна. И мертвая луна, и стоявший без движения камыш, и черневшее впереди большое пятно, и продолжавший мигать огонек — все это придавало какую-то таинственность ночи.
        Вдруг Мухтар выхватил шашку и, как кошка, прыгнул вперед. Послышался свист клинка и сдавленный возглас.
        — Ты что?  — спросил Лихарев.
        Юноша ничего не ответил. Он подошел к командиру и поднес к его глазам что-то похожее на черную плеть.
        — Змея,  — сказал он.
        Лихарев невольно вздрогнул. Это была кобра. Подивившись на острое зрение юноши, Лихарев направился по утоптанной тропинке. Во тьме мелькнула какая-то тень.
        — Человек!  — предупредил Мухтар.
        Лихарев не видел человека, не слышал шагов его и поэтому почти столкнулся с ним.
        — Кто идет?  — спросил из темноты знакомый голос Мелькумова.
        — Я, Лихарев, товарищ комбриг!
        — Что, не спится?  — заговорил Мелькумов, видимо довольный встречей с командиром полка,  — Пойдемте вместе на провод. Главком вызывает.
        То, что Мухтар принял за мигавший ему глаз Азраила, оказалось плошкой с плавающим в ней фитильком, поставленной на окно кибитки, где расположился полевой телеграф.
        Кроме телеграфиста, молодого красноармейца в летнем шлеме, в кибитке находился комиссар бригады Ратников, высокий белокурый человек лет тридцати, с чисто выбритым лицом.
        — Давай скорей, Яков Аркадьевич,  — произнес он, освобождая место у аппарата.  — Главком уже два раза тебя спрашивал. Он в Кагане.
        Мелькумов присел к аппарату.
        — А ну, постучите в Каган,  — сказал он телеграфисту.  — Скажите, что комбриг Первой кавбригады у провода.
        Положив руку на ключ, красноармеец начал тихонько постукивать. Белая узкая лента ползла из-под аппарата и, свертываясь кольцами, падала на пол.
        — У провода главком Каменев. Здравствуйте, товарищ Мелькумов,  — читал он вполголоса.  — Доложите, где Энвер-паша… что делает… подошла ли наша левая колонна… прием…
        Мелькумов доложил, что, но только что полученным сведениям, Энвер-паша укрепился в кишлаке Каферуне, видимо в ожидании подхода всех своих сил. Что же касается левой колонны, то таковая к назначенному часу не подошла и сведений о ее местонахождении нет. Передавая это, Мелькумов еще не знал, что Ибрагим-бек, стоявший восточнее Каферуна, тайком от Энвер-паши снялся с расположения и увел свои пять тысяч всадников в глубь Восточной Бухары.
        После некоторого молчания аппарат вновь застучал.
        — «Командиру Первой отдельной туркестанской кавбригады Мелькумову,  — читал телеграфист.  — Приказываю вам с рассветом атаковать Энвер-пашу. Каменев».
        — Ясно,  — сказал Мелькумов.  — Будем атаковат. А пока пройдем в штаб и подумаем, как это лучше сделат.
        Когда Мелькумов, отпустивший Лихарева, вместе с комиссаром вошел в штаб бригады, помещавшийся в просторной кибитке кишлачного аксакала, адъютант доложил, что в их отсутствие поступило письмо на имя командира бригады. Письмо это привез местный житель, и оно уже переведено на русский язык бригадными переводчиками.
        — Письмо?  — удивился Мелькумов.  — От кого?
        — От Энвер-паши,  — сказал адъютант.
        — Черт те что!  — Ратников пожал плечами.  — А ну, давайте посмотрим.
        Адъютант подал письмо.
        — Та-ак,  — протянул комиссар, начиная читать,  — Ну, вначале, как и положено, дипломатические тонкости, свидетельствующие полное уважение генералу Мелькумову.  — Он усмехнулся.  — А вот тут… Постой, постой… Ого! Да он в политику пустился! Слушай: «Вы говорите, что предоставляете самоопределение малым народностям. Так почему же вы не даете им самоопределиться? Зачем вы пришли сюда?» — прочел Ратников.  — Слышишь, куда загибает?  — Собственно говоря, это то, что можно было ждать от него,  — сказал Мелькумов.  — Он не успел собрать все свои силы и теперь хочет затеять переписку, чтобы выиграть время.
        — Верно!  — согласился Ратников.  — Энвер-паша затеял бумажную войну, Что ж, я не возражаю ответить ему,  — Он взял лист бумаги и начал писать:
        — «Энвер-паше.
        Да, мы предоставляем самоопределение всем народам и, в частности, народам Средней Азии. Но, чтобы они могли самоопределиться, помогаем им сначала избавиться от эмиратских прислужников и…» — Он поднял голову и вопросительно посмотрел на командира бригады.
        — И их английских хозяев!  — твердо добавил Мелькумов с решительным видом.
        — Не слишком ли резко?  — Ратников задержал карандаш на весу.
        — А что с ними церемониться? Ведь это же правда,  — возразил Мелькумов,  — Ну ладно, смягчим,  — продолжал он, увидев по выражению лица комиссара, что тот не вполне одобряет его.  — Напишем так; «и от их иностранных приспешников».
        — Хорошо.  — Ратников подписал письмо и передал его адъютанту для перевода.
        Мелькумов посмотрел на часы. Было половина второго.
        — Ну, а теперь давайте решим, как нам лучше разбит Энвера,  — сказал он, помолчав.
        — А ты сам ничего еще не придумал?  — спросил комиссар.
        — Нет, почему, у меля, собственно говоря, есть некоторые соображения,  — начал Мелькумов.  — Главком предоставил нам инициативу действий, не указав точного часа наступления… Когда светает?
        — В половине четвертого.
        — Правильно. А что, если мы начнем наступление не в половине четвертого, а ровно в три часа утра откроем беглый артиллерийский огонь, выгоним его из кишлака и завершим дело конной атакой?
        — Хорошее решение,  — одобрил Ратников.
        — Я тоже так думаю.  — Мелькумов позвал адъютанта, приказал ему вызвать в штаб командиров полков и начальника артиллерии…
        Лихареву так и не пришлось спать в эту ночь. Но подобное обстоятельство не имело для него большого значения. Обладая прекрасным здоровьем, он мог бодрствовать двое суток подряд и оставаться все таким же энергичным и деятельным.
        Третий час ночи был на исходе.
        Сумерки все больше сгущались. Степь, казалось, спала крепким сном, и вместе с тем все в ней находилось в движении. То тут, то там возникали какие-то глуховатые звуки. Мелькали черные тени ехавших всадников. Бесконечной вереницей они выезжали из камышей и, появившись на миг на фоне протянувшейся вдоль горизонта бледно-белой полоски, вновь исчезали во мраке. Временами слышался железный лязг батарейной запряжки, фырканье лошади, катившийся по земле конский топот, и опять все замирало.
        Не светившая больше луна медно-красным шаром опускалась за горы.
        И как раз в ту минуту, когда перед наступавшим рассветом все совершенно затихло кругом, ослепительное пламя прожгло темное небо. От громового раската дрогнули горы: батареи ударили беглым огнем. Все осветилось. Стали видны стоявшие в колоннах полки. Над ними длинной искрой сверкнули вынимаемые из ножен клинки. Прозвучала команда. Полки шевельнулись и, развертывая фронт, молча тронули рысью. Земля загудела от мощного топота…
        Придерживая рвавшего поводья коня, Лихарев выводил полк во фланг энверовцам. Справа от него скакал Мухтар, слева — Алеша.
        При вспышках рвущихся снарядов Лихарев видел, Как какие-то люди, сбиваясь толпой, бежали в кишлак. В то же время навстречу ему развертывалась большая колонна всадников. Среди них колыхалось темное знамя.
        Артиллерийский огонь прекратился.
        Начинало светать, и уже ясно вырисовывались неровные контуры гор, и тополя, стоявшие вдоль дороги, и черные силуэты людей.
        Внезапно правее Лихарева вырвался из лощины конный отряд. В рядах белели чалмы. Бешеным карьером отряд мчался параллельно полку, опережая его и расходясь в стороны большими черными крыльями. Впереди скакал командир с седой бородой.
        Лихарев настороженно придержал лошадь, не зная, что это были за люди.
        — Свои!  — сказал Мухтар.
        Действительно, это были локайцы, вступившие к Мелькумову еще при преследовании эмира бухарского. С громким криком «Ур! Бей!» они пронеслись мимо полка и, как ураган, ворвались в конную массу подходивших энверовцев. Увидев большое неравенство сил, Лихарев повел полк на помощь локайцам…
        Нельзя сказать, чтобы артиллерийский огонь нанес большие потери противнику. Скорее он имел устрашающее действие, и особенно на Энвер-пашу, который, никак не ожидая ночной атаки, был внезапно разбужен грохотом рвавшихся рядом снарядов и покинул юрту, оставив в ней сапоги, брюки и китель. В таком виде он вскочил на белого жеребца и помчался к войскам. Попавшийся навстречу ему начальник штаба албай Ахмет-бей вел большую колонну конницы. Это была та самая колонна, которую тут же атаковал мусульманский отряд.
        Теперь над всей долиной, клубилась пыль. Солнце еще не взошло, и пыль в предрассветные сумерки представляла собой сплошную завесу. В ней мелькали темные тени всадников, знамена, клинки. Все это безудержным потоком с криком и топотом неслось вниз по долине.
        Мелькумов, с серым от пыли лицом, скакал вместе со штабом под вьющимся на пике бригадным значком. Ему уже было ясно, что внезапная атака кончилась полным успехом. Энверовцы, разбиваясь на мелкие группы, шальным карьером покидали поле боя. Часть из них хлынула в горы. На преследование их Мелькумов направил полк Лихарева.
        Эскадроны втянулись в глухое ущелье. Начался подъем по узкой тропе.
        Каждый поворот грозил смертью. Но энверовцы, не оказывая сопротивления, спешили уйти от погони. С каждым шагом дорога становилась все хуже. Начались бползни. Бойцы спешивались и карабкались вверх. Наконец полк вышел на перевал. Отсюда открывался далекий вид. Глубоко внизу лежала безводная Долина Смерти.
        Лихарев посмотрел в бинокль.
        На всем пространстве долины, от ущелья Ак-Капчи-гай и до развалин кишлака Мершаде, в лучах всходившего солнца клубилась пыль.
        Услышав рядом конский топот, Лихарев опустил бинокль и оглянулся. Мухтар, сидя на своем могучем Хайдаре, сияющими глазами смотрел на командира полка.
        Потом юноша тронул жеребца и выехал на скалу, нависшую над долиной.
        Словно приветствуя всходившее солнце, Хайдар переступил с ноги на ногу,  — вытянул мускулистую шею и заржал трубным голосом.
        Разгром Энвер-паши под кишлаком Каферуном 15 июня 1922 года хотя и подрубил корни, но целиком не уничтожил басмачество. Более того, вдохновители басмаческого движения объявили кровавый террор населению, поддерживающему мусульман, боровшихся против возвращения эмира бухарского. Это привлекло в шайки неустойчивые элементы, уголовный сброд, ищущий легкой наживы, а также фанатиков, не признающих ничего нового.
        Мусульманским отрядам дехкан-добровольцев и немногочисленным полкам Красной Армии было не под силу окончательно покончить с басмачеством. В конце июня 1922 года правительство Бухарской Советской Народной Республики обратилось к Ленину с просьбой о помощи.

11

        В то время, когда происходили все эти события, Первая Конная армия со своими четвертой, шестой, четырнадцатой дивизиями и Отдельной бригадой стояла на Северном Кавказе. Одиннадцатая же дивизия, еще весной 1921 года временно вышедшая из состава армии и перекинутая походным порядком в Полесье, располагалась под Гомелем. 61-й полк этой дивизии стоял по квартирам в небольшом городке Речице.
        Перейдя на мирное положение, хотя приходилось еще вести борьбу с бандитизмом, части Конной армии деятельно помогали населению восстанавливать разрушенное. Конармейцы пахали, сеяли, плотничали, а когда в Поволжье суховей сжег хлеб на корню, единодушно отчисляли свои и без того скудный солдатский паек голодающим детям. Были и такие, кто недовольно ворчал, но их встречало столь гневное возмущение, что они тут же смолкали.
        Иван Ильич Ладыгин., сухощавый, пожилой уже человек, с короткими усами на чистом русском лице, сидел на лавочке за воротами и, покуривая самокрутку, беседовал со старшиной эскадрона Харламовым, степенным, хотя и молодым, донским казаком.
        Разговор шел о том, кому из крестьян нужно помочь. По словам Харламова, все возможное уже сделано. Навоз вывезен в поле и на огороды. Земля запахана. А самым неимущим выделено шесть лошадей из бракованных.
        — Только вот еще что, товарищ командир эскадрона,  — говорил старшина.  — Овражный просил крышу ему перекрыть. Стало быть, стропила подгнили. Избушка совсем заваливается.
        — Какой это Овражный?
        — А вон в овраге, на отлете живет,  — показал рукой старшина.  — Очень старательный мужик, но уж в годах, сил не хватает. Я так полагаю про себя, что надо помочь, товарищ комэск.
        Иван Ильич покрутил усы.
        — Ну что ж, добре, Степан Петрович, назначь двух человек. Кто у нас хорошие плотники?
        — Климов, трубач. Ну, еще Латыпов.
        — Вот их и пошли. Только имей в виду, что скоро нам самим плотники понадобятся. Комиссар полка говорил — школу будем строить.
        — Слушаюсь, товарищ комэска. Ничего, у Овражного мы, стало быть, быстро управимся.  — Харламов уверенно качнул чубатой головой.  — А вот и Латыпов идет!
        По улице медленно, шел плечистый боец. Видимо негодуя на что-то, он жестикулировал и ругался вполголоса.
        — Латыпов!  — позвал Иван Ильич.
        Боец подошел.
        — Чего ворчишь? Или чем не доволен?  — спросил командир эскадрона, пытливо всматриваясь в его рябоватое лицо с чуть косящими глазами.
        — А как же, товарищ комэск!  — заговорил Латыпов с досадой.  — Хозяин такой канительный попался, что, значит…
        — Постой, погоди,  — перебил Харламов,  — ты же сам хвалился, что у тебя хозяйка очень даже хорошая.
        — Так то хозяйка, товарищ старшина! У ней дочка тифом заболела. Лекпом Кузьмич, значит, меня с квартиры согнал. Куда податься? Квартиры все заняты. Только у мельника свободно. У него никто не становится. Потому как вредный человек. Вот я, значит, к нему. С утра дверь ему у амбара поправил. Оглоблю к бричке приладил. Гляжу — время к обеду. Я в хату — и сел за стол в переднем углу.
        — Так!  — усмехнулся Ладыгин.  — Правильную позицию занял!
        — Ну да, как полагается… Сижу, значит, жду, когда обед подадут, а он паразит, за стол не садится: ждет, покуда я смоюсь. Мучил меня часа два. Потом, видно, ему самому муторно стало: велел хозяйке подавать. Так только и пообедал.
        — Все-таки пересидел ты его,  — сказал, смеясь, Иван Ильич.
        — Только что пересидел, товарищ комэск! А что, если каждый день так пересиживать? И вовсе время не хватит! А вдруг тревога?
        — Переходи до меня на квартиру,  — предложил Харламов, глядя на Латыпова с легкой улыбкой в пышных усах.
        — А не стесню?  — спросил Латыпов.
        — Ничего. В тесноте, да не в обиде,  — сказал Харламов, поднимаясь во весь свой внушительный рост.  — Я вам покуда не нужен, товарищ комэск?  — спросил он Ладыгина.
        — Нет. Идите.
        Отпустив Харламова, Иван Ильич поднялся с решением пройтись по расположению эскадрона.
        Вихров, молодой командир, помощник Ладыгина, сидел за столом и писал письмо. Он писал, а сам то и дело поглядывал на стоявшую перед ним фотографию девушки, которой, пожалуй, нельзя было дать и восемнадцати лет. Светлые локоны сбегали на ее высокую грудь с висевшим посреди медальоном на тонкой цепочке. В глазах ее было столько ласки, что даже на фотографии они, казалось, излучали сияние. Девушка улыбалась нежной улыбкой, обнажавшей сверкающие белизной ровные зубы…
        Вихров так увлекся письмом, что не услышал шагов за спиной.
        — Все пишешь?  — весело спросил знакомый голос.
        Вихров оглянулся. Иван Ильич с улыбкой смотрел на него.
        — Постой, постой,  — продолжал он, переводя глаза на фотографию.  — Это кто такая? Знакомое лицо… Фу ты! Никак Саша?!  — узнал он, просияв.
        Иван Ильич взял стул, присел и принялся внимательно рассматривать фотокарточку. Он хорошо помнил, как Сашенька, еще в двадцатом году спасенная ими из махновского плена, выходила тяжелораненого Вихрова. «Да, пожалуй, только благодаря ей и остался живой,  — подумал Ладыгин.  — Добре. Сердечная девушка». Потом, при выходе из-под Львова, на польском фронте, она была тяжело ранена и эвакуирована в тыл. С тех пор больше никто из них не видел ее.
        — Ну, что она пишет хорошего?  — спросил Иван Ильич, бережно поставив фотографию на место и вглядываясь в красивое лицо Вихроза, обрамленное вьющимися каштановыми волосами.  — Пишет, что пока на старом месте, в Бородине, школой заведует.
        — Добре… А ведь тебе в отпуск скоро? К ней, что ли, поедешь?
        — К ней.
        — Женишься?
        Вихров пожал плечами.
        — А сколько тебе лет?  — спросил Ладыгин, ветретившись взглядом с синими глазами Вихрова.
        — Двадцать.
        Иван Ильич потрогал усы.
        — Рано! Рано обзаводиться семьей! Вам еще обоим учиться надо. Теперь все пути открыты. Ты ведь серьезный человек, Алексей.
        — Да нет, я еще ничего не решил,  — сказал Вихров.  — Вот съезжу — поговорим, посоветуемся. А там видно будет.
        Вошедший посыльный с пакетом из штаба бригады избавил его от не совсем приятного объяснения.
        Вскрыв пакет, Вихров недовольно поморщился.
        — Опять дежурить по гарнизону!.. Следовательно, мне не придется вечером участвовать в репетиции. Жаль.  — Вихров спрятал фотографию, поднялся с лавки и стал собираться.
        — Не пойму, почему тебя так часто назначают?  — удивился Иван Ильич.  — Ведь недавно дежурил. Разве народу нет?
        — Следовательно, кто-то заболел,  — решил Вихров. Он прицепил шашку и, крепко надвинув фуражку, вместе с Ладыгиным вышел на улицу.
        Здесь они расстались. Вихров пошел заступать на дежурство, а Ладыгин направился в эскадронную канцелярию. Он уже подходил к ней, когда его чуть не сшиб с ног выбежавший из-за угла маленький курносый боец.
        — Ты что, Барсуков, с цепи сорвался?!  — спросил сердито Ладыгин, невольно попятившись.  — Смотри, на тебе лица нет! Что еще такое случилось?
        — Товарищ Буденный едет!  — выпалил Барсуков срывающимся от волнения голосом.
        — Откуда ты взял?  — сказал Иван Ильич, чувствуя, что волнение бойца невольно передалось и ему.
        — Только сейчас в штабе бригады слыхал. Завтра утром приедет. Что там делается, товарищ комэск! А что баб нагнали! Все моют, скребут,  — быстро говорил Барсуков, порываясь куда-то бежать.
        — Вот это добре,  — сказал Ладыгин.  — Давненько мы Семена Михайловича не видали. Почти два года прошло. Посмотрим, теперь каков стал.  — Он отпустил беспокойно топтавшегося Барсукова и пбшел вниз по улице.

12

        Рассветало. Над Днепром дымился холодный туман. Солнце неясно просвечивалось сквозь сизое облако. На траве лежала седая, как иней, роса.
        Свежий ветерок пробежал по курносому лицу Барсукова. Он зябко поежился, поднял голову и увидел знакомый пейзаж с пробитой снарядом высокой фабричной трубой. «Никак проспал?» Но тут же, взглянув на часы, одолженные ему Харламовым как дежурному по эскадрону, он успокоился: до подъема оставалось почти пять минут.
        Барсуков вскочил с заваленки, перебежал улицу и прильнул к окну соседнего дома. На лавке под окном спал на спине старый человек с рыжими седеющими усами. Барсуков толкнул раму. Окно, звякнув, раскрылось.
        Трубач Климов приоткрыл один глаз.  — Ну чего? Ну?  — спросил он, нахмурившись и натягивая на себя наполовину сползшую шинель.
        — Вставайте, вставайте, Василий Прокопыч!  — настойчиво будил Барсуков.  — Без двух минут пять.
        Климов раскрыл оба глаза.
        — А, пес!.. Ладно, ладно, ты иди!.. Ишь, холоду напустил! Федора Кузьмича разбудишь,  — он кивнул на лежанку, где, укрывшись стеганым одеялом, спал толстый человек.  — Иди, я сейчас встану.
        Шепча что-то, Климов поднялся с лавки, взял трубу, накинул шинель и вышел на крыльцо. Тут он прокашлялся и, повернувшись в ту сторону, где за белыми стволами березок густела еще темно-синяя мгла, поднял трубу. В чистом воздухе понеслись высокие звуки сигнала. И в эту же минуту солнце показалось над облаком, золотые лучи брызнули на мокрую траву.
        Во дворах заскрипели ворота. Овцы, теснясь, выбегали на улицу. Степенно выходили коровы. Воздух наполнился мычанием и блеяньем. Стадо потянулось по пыльной дороге.
        Климов стоял на крыльце, посматривал по сторонам с таким видом, словно он сам породил своим сигналом этот яркий солнечный день. По опустевшей улице шла девушка, подгоняя хворостинкой корову.
        — Что, девка, проспала? Прогуляла?  — добродушно крикнул трубач.
        — А что же ты, дядя, поздно играл?  — смеясь, ответила девушка.
        Климов усмехнулся, поправил шинель и вошел в хату. Его встретил негодующий взгляд круглых навыкате глаз сидевшего на лежанке толстого человека.
        — Черт вас забодай, Василий Прокопыч, и вместе с трубой с вашей с архангельской! Вы всегда норовите мне в самые уши надуть,  — заговорил лекпом густым басом.  — Такой сон смотрел, а вы перебили!
        — А вы ложитесь, досматривайте.
        — Нет, теперь уже мне, факт, не заснуть. Сколько раз пробовал.
        — А я, Федор Кузьмич, ежели сон интересный, а меня разбудят, на другой бок перевалюсь и непременно досмотрю.
        — Ну это, может, у вас другое устройство в нервной системе,  — возразил лекпом, кинув пренебрежительный взгляд на приятеля.  — А я, если на меня посмотреть с точки зрения, человек интеллигентный, тонкий, нервный, и если меня разбудить,  — факт, больше не засну.
        — Да, конечно, куда мне, Федор Кузьмич, Штаны коротки,  — согласился трубач с несколько ироническим видом,  — Мое дело такое — пропел, а там хоть не рассветай… А вы людей лечите, Это ведь не раз плюнуть! Большая наука нужна… Нет, вы, верно, прилегли бы, может, заснете. Пес с ними, с нервами, А за коня не беспокойтесь: я почищу.  — Он подвинулся к лекпому, но тот, повалившись на лежанку, уже сладко похрапывал.
        Эти пожилые приятели прослужили вместе всю гражданскую войну, но обращались друг к другу только на «вы», как бы подчеркивая этим свое солидное положение в эскадроне. И хотя они часто ссорились, но жить, один без другого не могли…
        Тем временем бойцы выводили лошадей на взводные коновязи и начинали уборку.
        В наступившей тишине слышался только шелест щеток, скользивших по шерсти, шумное дыхание бойцов да изредка сухое постукивание щетки о скребницу.
        — Давай, давай, нажимай!  — весело покрикивал Харламов.  — А ну, я у твоей хвост посмотрю,  — обратился он к молодому бойцу.  — Э, брат, смотри, сколько пыли,  — заметил он, разбирая хвост лошади.  — Давай, браток, поднажми. Потом мне покажешь.
        — Стоять, стерва!.. А вот я тебе по морде!  — крикнул низенький, заросший рыжей щетиной боец, замахиваясь на гнедую кобылу. Она скалила желтые зубы, норовя укусить.
        Харламов подошел к нему.
        — Лавринкевич, опять ты на лошадь шумишь?
        Лавринкевич взглянул на него маленькими, как у ежа, злыми глазами.
        — А как на нее не шуметь, старшина, когда она, подлая, под пузом не дается?
        — С конем всегда ласка нужна,  — сказал Харламов вразумительно.  — А криком, стало быть, не поможешь… А ну, дай!  — Он взял из рук бойца щетку, подошел к лошади и ласково огладил ее,  — Но, но! Зачем же кусаться?  — заговорил он вкрадчиво, глядя в глаза лошади и поглаживая ее по упругой лоснящейся шее.  — Ну вот и ладно… Ну вот и хорошо,  — приговаривал он, видя, что кобыла успокоилась и дает себя чистить.  — Видишь, Лавринкевич, как я полагаю, во всяком деле можно без крика управиться. А кричит кто? Неразумный человек,  — заключил Харламов, подавая Лавринкевичу щетку и сердито глядя на него.
        Ему был неприятен этот маленький, худощавый боец, недавно переведенный из третьей бригады.
        — Товарищ старшина, командир эскадрона идет!  — сказал взводный Сачков.
        Харламов подал команду.
        — Ну как дела, Степан Петрович?  — обратился он к старшине.
        Харламов доложил, что во втором взводе ночью заболела лошадь, но теперь ей уже лучше.
        — Ну и добре,  — сказал Ладыгин, потрогав свои небольшие с проседью усики.  — Что, заканчиваете?
        — Так точно. Сейчас на водопой поведем.
        — Ну-ну, ведите, а я пока по-стариковски на солнышке посижу.  — Иван Ильич перешел на противоположную сторону улицы и присел на лавочке подле ворот.
        — Мимо него потянулся эскадрон. Лошади шли, покачивая головами, лениво приволакивая задние ноги,  — особенно спешить было некуда.
        Вихров стоял на высоком крыльце дома, в котором помещался штаб бригады. Только что, как он слышал, прошел гомельский поезд. Приезда Буденного можно было ждать с минуты на минуту.
        Испытывая сильное душевное волнение. Вихров уже раза три прошептал слова рапорта, когда на прямой широкой улице, выходившей на городскую площадь, показалась тачанка. Ездовой, раскинув руки, придерживал бежавших рысью серых лошадей, бойко перебиравших ногами. В тачанке сидели двое. В одном из них, в черкеске, Вихров сразу же узнал Буденного. Другой, небольшого роста, с мелкими чертами худого лица, был комбриг Деларм.
        Придерживая шашку, Вихров спустился с крыльца.
        — А я вас, товарищ командир, где-то встречал,  — сказал Буденный, когда Вихров подошел к нему и представился.
        — На Южном фронте, товарищ командующий,  — произнес молодой командир несколько взволнованным голосом.
        — Вот-вот… То-то я помню.  — Буденный пристально посмотрел на него зеленоватыми глазами.  — Ну что ж, объявите тревогу,  — сказал он спокойно.
        Вихров круто повернулся и направился в комнату, где помещался дежурный трубач.
        — Тревога!  — крикнул он.
        Трубач вскочил и, споткнувшись на ровном месте, выбежал вон.
        Тревожно-бодрые звуки разорвали тишину. Почти одновременно и на окраинах Речицы — послышалось словно бы тонкое комариное пение — эскадронные трубачи подхватили тревогу.
        Поглядывая на Буденного, который с часами в руках стоял у тачанки, Вихров очень живо представил себе происходившее в эскадронах. Бойцы хватали оружие, бежали на конюшню, сноровисто седлали, взбодренные обычными в такие минуты голосами старшин, выводили лошадей на сборное место, садились, равнялись и в ожидании команды к движению оглядывали на себе обмундирование.
        Держа в поводу двух лошадей, к крыльцу подъехал коновод комбрига Бондаренко. Это был видавший виды старый боец с белым шрамом на щеке.
        — Что, не видать еще наших, товарищ дежурный?  — тихонько спросил он Вихрова, дружелюбно поглядывая на него снизу вверх.
        — Нет еще. Сейчас подойдут,  — отвечал Вихров также тихо.
        — И к чему бы это товарищ Буденный приехал?
        Как к чему? Смотр делать.
        — Смотр? Э, нет, товарищ дежурный,  — сказал Бондаренко с хитроватой усмешкой.  — Чую, что Семен Михайлович не для смотра приехал. Не иначе, как в поход нам идти. Вы слушайте меня, потому верно я вам говорю. Смотрите, вон у коней хвосты пушатся, а уж верней нет приметы.
        — Да пока некуда идти,  — заметил Вихров, с сомнением поглядев на лошадей и увидев (или это ему показалось), что у них действительно пушились хвосты.
        Внезапно вдали послышался гул. Потом затряслась, задрожала земля. Гул все приближался, переходя в быстрый конский топот. В соседних домах дрогнули стекла. И в ту же минуту на площадь хлынула конница.
        Колонну вел командир полка Кудряшов, худощавый человек лет тридцати. За Кудряшовым ехали два сигналиста и чубатый боец, который вез полученное еще от Калинина на польском фронте красное знамя со сверкавшей на солнце звездой. Два ассистента с обнаженными шашками бок о бок сопровождали его. Блестя трубами, скакал хор трубачей. За ними в густых облаках пыли, сотрясая воздух мощным топотом, неслись эскадроны. Всадники были в летних шлемах с двумя козырьками, красных рейтузах и в гимнастерках с тремя поперечными синими клапанами на груди, или «разговорами», как их тогда называли. Над эскадроном мелькали на пиках красно-желтые язычки флюгеров. Полк замыкали тачанки, санитарные линейки и обозные фуры.
        Бондаренко подвел Буденному вороную лошадь командира бригады. Буденный проверил, хорошо ли подогнано стремя, немного прибавил и, взявшись за луку, легко сел в седло.
        С крыльца хорошо было видно, как Кудряшов, салютуя выхваченной из ножен шашкой, пустился в галоп навстречу Буденному.
        До Вихрова донеслись слова рапорта. Потом он увидел, как Буденный, отчетливым движением приложив руку к фуражке, поздоровался с полком и поехал шагом вдоль фронта.
        — Что это он хочет делать-то?  — соображал Бондаренко, увидев, что полк спешивается.  — А-а! Коней будет смотреть.
        Теперь Вихров имел возможность пройти к своему эскадрону. Он спустился с крыльца и, придерживая шашку, направился через площадь.
        Прозвучала команда. Полк перестроился.
        Буденный, сопровождаемый Кудряшовым и Делармом, пошел по рядам. Вдруг он остановился и, сдвинув широкие черные брови, стал оглядывать большую рыжую лошадь, которую держал под уздцы смугловатый боец.
        Деларм сердито взглянул на Кудряшова, тот пожал плечами, и оба с выражением тревоги и озабоченности покосились на нахмуренное лицо командующего.
        — Поднимите правую переднюю,  — сказал Буденный бойцу.
        Боец поднял ногу лошади. Буденный нагнулся посмотреть.
        — Хорошо кована,  — сказал он, выпрямляясь.
        — У нас, разрешите доложить, ковка как следует быть поставлена, товарищ командующий,  — повеселев, придерживая у козырька загорелую руку, бодро заговорил Кудряшов.  — Сам чуть не каждый день проверяю.
        Буденный ничего не сказал и направился дальше.
        — А! Харламов! Здорово!  — с радостным удивленаем сказал он, узнав старшину и останавливаясь подле него.  — Что это ты так похудел?
        — В тифу лежал, товарищ командующий. Всего две недели, как вышел.
        — Ну, как живешь?
        — Хорошо, товарищ командующий!
        — Как отец?
        — Живой. Письмо прислал. За вас спрашивает.
        — Ну, кланяйся ему. Хороший старик… Да, а что-то я того кавказца не вижу?  — Буденный оглянулся.  — Толстый такой, пожилой. Ведь вы с ним одного эскадрона?
        — Уволился он. По болезни. Стало быть, поехал домой.
        Буденный испытующе посмотрел на Харламова.
        — Та-ак… Может быть, и тебе домой хочется?  — спросил он, прищурившись.
        — Никак нет, товарищ командующий! Я еще послужу, потому как я полагаю про себя — я есть боец революции,  — сказал Харламов.
        — Молодец!
        Буденный крепко пожал руку Харламову и, кивнув головой, направился дальше.
        — И Латыпов тут?!  — сказал он, задерживаясь около молодого бойца с рябоватым лицом,  — Ну, как твой плащ тогда, так и пропал?
        — Пропал, товарищ командующий,  — блеснув косящими глазами, с виноватым видом ответил Латыпов.
        По лицу Буденного пробежала улыбка.
        — Хорошо, брат, что ты тогда мне не попался… Как он у вас, командир полка?  — спросил Буденный, оглядываясь на Кудряшова.
        — Хороший боец,  — сказал Кудряшов.
        — Хороший? Гм… Ну, значит, исправился,  — заметил Буденный и, более не задерживаясь, прошел к следующему эскадрону.
        — Латыпов, слышь, о каком плаще Семен Михайлович спрашивал? Ты что, потерял, что ли, его? А?  — заговорили бойцы.  — Скажи, Латыпов; скажи.
        Рябоватое лицо Латыпова помрачнело. Он с досадой махнул рукой.
        — Да ну вас, ребята. Пристали. Честное слово! Мало ли что когда было…
        Было уже поздно, когда Вихров сменился с дежурства, пришел в эскадрон и по срочному вызову явился к Ладыгину.
        — Нового ничего не слыхал?  — спросил тот, пытливо глядя на Вихрова.
        — Слышал. Командующий остался очень доволен… Сейчас он уехал в 62-й полк.
        — И больше ничего?
        — Нет. А что?
        Иван Ильич прикрыл дверь и, понизив голос, сказал:
        — Бригада в спешном порядке уходит в Баку.
        — В Баку?  — удивился Вихров.  — Да там никогда конница не стояла!
        — Ну уж не знаю. Таков приказ. Вечером грузимся в эшелоны…  — Иван Ильич с участием взглянул на огорченное лицо Вихрова.  — Да, дружок, твой отпуск, конечно, пропал. Ничего не попишешь. Дело наше — военное,  — сказал он с необыкновенно добрыми нотками в голосе.
        Слушая его, Вихров не мог и предполагать, что бригада уходит не в Баку, а на долгие годы в Восточную Бухару.

13

        Уже несколько суток эшелон был в пути. Давно проехали Ростов. Подъезжали к Баку.
        Военком второго эскадрона Ильвачев, переходя на остановках из вагона в вагон, всю дорогу ехал с бойцами.
        Вчера вечером было объявлено, что полк прямым сообщением идет в Бухару. Естественно, что это обстоятельство породило много вопросов, и Ильвачеву приходилось терпеливо растолковывать все то, что он сам знал об этой далекой окраине. Наконец вопросы были исчерпаны. И только лекпома Кузьмича и трубача Климова, ехавших в этом же вагоне и беседовавших между собой, занимал вопрос, правду ли говорят, что в Бухаре очень жарко, а воды напиться негде.
        Вечерело. Поезд шел пустынной степью, изредка поросшей мелким кустарником.
        Ильвачев лежал на нарах у стенки вагона и, заложив руки за голову, прислушивался к разговорам бойцов.
        — Нет, наши украинцы — спокойный народ,  — говорил Бондаренко.  — Вот послушайте. Наладил один в степи чугунок. Налил воды, положил сальца, крупы, а сам похаживает вокруг, ждет, когда будет готово. Вдруг зацепил ногой, все упало, пролилось. А он говорит: «Ой, боже ж мий, як же тисно на билом свити!» И все. А другой бы что сделал?
        — Другой?  — подхватил Латыпов.  — Ого! Другой бы такое загнул, что вся бы трава полегла.
        Бойцы рассмеялись.
        — Чтой-то нашего Лаврннкевича не видно?  — спросил Латыпов, оглядываясь.
        — А ты разве не знаешь? Вчера его кобыла убила,  — сказал Барсуков.
        — Совсем?!
        — Нет, зачем. Как даст задом! Так он под самый потолок взлетел. В лазарете лежит.
        — И поделом,  — вмешался взводный Сачков, небольшого роста пожилой человек с большими рыжими усами и кривыми ногами.  — Плохо смотрит за ней. А думаешь она не понимает? Очень даже хорошо понимает. С конем завсегда ласка нужна, ну и, конечно, твердый карахтер.
        — Правильно, товарищ взводный,  — подтвердил Барсуков.  — Вот у меня случай был в девятнадцатом году. Я тогда совсем молодой был. Лет восемнадцати… И вот, как сейчас помню, посылают нас несколько человек из Тулы — мы там формировались — в город Скопин. В кондепо. Лошадей получать. Туда поездом, а обратно походным порядком. Приезжаем, а там самые монахи.
        — Почему монахи?  — спросил Латыпов.
        — Тогда трудовая повинность была. «Кто не работает — тот не ест»,  — пояснил Барсуков.  — Вот их и приспособили к этому самому делу — за конями ходить. Ну, хорошо. Пошел я на конюшню, смотрю: жеребчик буланый. Сытый. Так и играет. Только я хотел его подседлать, а он вдыбки! Хвост распушил, зубы оскалил. Подходит тогда тот самый монах в солдатской шинели, борода рыжая, и говорит: «Отрок, если ты доедешь на нем до Тулы благополучно — то считай себя святым». «Почему?» — спрашиваю. «А потому, что он змей, а не жеребец! Иначе сказать, людоед, нечистая сила! Как ухватит зубами, как труханет! До смерти убьет! Было меня за зад ухватил, так я только успел из штанов выскочить. Сущий враг! Сатана!»
        — Ну и как же ты?
        — Да ничего. Обломал я его. Лаской взял. Так потом всю войну на нем ездил. И на Черном море побывал. А вот на махновском фронте убили его…
        В открытую дверь потянуло крепким запахом нефти. Бойцы зашевелились и подняли головы.
        — Баку!  — сказал Ильвачев. Он поднялся, надел очки и подошел к двери. Бойцы столпились позади военкома. На багровом фоне неба вырисовывался черный лес нефтяных вышек. То тут, то там, как светильники, мерцали синеватые огоньки.
        — Горит что-то,  — сказал Барсуков.
        — Это вечные огни, подземные газы,  — пояснил Ильвачев,  — Я где-то читал, что в древние времена здесь жили огнепоклонники. Вот они и поклонялись этим самым огням.
        — Делать им больше было нечего,  — заметил Кузьмич при общем молчании.
        — Товарищ военком, далеко еще нам?  — поинтересовался Латыпов.
        — Далеко. Вот погрузимся на пароходы, переплывем Каспийское море и поездом до Бухары.
        — А кони как же?
        — И лошади пароходом.
        Замедляя ход, поезд подходил к станции. Вдали, на холмах, показались утопавшие во мраке мягкие очертания города.
        Командир полка Кудряшов стоял на Каменной пристани и, наблюдая за погрузкой, посматривал на маслянистое у берега спокойное море.
        Рядом шипел паром серый борт парохода.
        На пристани шла обычная суета. Во все стороны сновали матросы и грузчики с обнаженными, блестящими от загара плечами. Жужжащая лебедка, словно огромным скрюченным пальцем, подхватывала тюки, ящики и, описав кривую, опускала их в трюм парохода.
        Тут же находился и военком полка Федин, неразговорчивый человек средних лет из донбасских шахтеров, Федин был старым буденновцем и самым старым в дивизии военкомом. Неразговорчив он стал с 1918 года, когда немцы расстреляли на его глазах мать и жену. Сам Федин каким-то чудом спасся от расстрела. Потом он вступил в Конную армию. Кудряшов очень уважал и любил своего комиссара, хотя тот довольно часто допекал его нравоучениями. Вот и сейчас комиссар недовольно гудел на Кудряшова за то, что тот разрешил двум командирам отлучиться в город, и теперь они запаздывали к погрузке.
        — Ты, короче говоря, вечно так, Михаил, делаешь,  — говорил Федин, нетерпеливо покашливая.  — Ну зачем отпустил?
        — Да, конечно, я виноват, Андрей Трофимович,  — сказал Кудряшов.
        — Вот ты всегда так — виноват, а что бы тебе раньше подумать? Ведь ты, короче говоря, полком командуешь, а не хозяйственной командой. Вот. Верно я говорю?
        Чувствуя, что комиссар прав, Кудряшов хмуро молчал. Но его волновало сейчас не отсутствие отпущенных им командиров. «Куда им деться — придут»,  — думал он. Кудряшов был озабочен сообщением капитана судна; о том, что барометр падает, и он с тревогой следил за погрузкой. Комбриг Деларм ехал со вторым эшелоном, и теперь на Кудряшова и Федина ложилась вся ответственность за переправу полка.

14

        Оставляя за собой длинную полосу дыма, пароход шел к Красноводску. Волны с тихим шипеньем бежали вдоль высоких бортов, соединяясь за кормой пенистой дорожкой. Тусклое солнце слабо просвечивало сквозь низко нависшие тучи.
        Густая черная мгла постепенно затягивала весь горизонт. Временами из мрака доносился грохочущий шум, и тогда вместе с ветром по спокойной еще поверхности моря проносилась быстрая рябь.
        Кузьмич и Климов сидели в уголке общей каюты, вели беседу о предстоящих делах. Остальные бойцы (тут был почти весь второй эскадрон), весело пересмеиваясь, обступили Латыпова, который заканчивал свой рассказ.
        — Вот так, значит, ребята, я и лишился плаща.
        — Ли, ну и ловок Латыпов — барана в плащ обрядил!  — насмешливо сказал Барсуков.
        Случилось так, что Латыпов с приятелем в ночное время угнали барана, отбившегося от трофейного стада. Чтобы их не перехватили патрули, они нарядили барана в плащ и кубанку, завязали морду веревкой, взяли под передние ноги и повели. Когда патрули спрашивали, кого они ведут, друзья отвечали, что их товарищ заболел и они ведут его в лазарет. Но тут слабо завязанная веревка развязалась, баран отчаянно заблеял, и они, испугавшись, пустили его, успев схватить только кубанку.
        — Значит, так и ушел в степь вместе с плащом, а кубанка осталась?  — смеялись бойцы.
        Латыпов махнул рукой, словно сказал: «А, да что тут толковать! Дело прошлое».
        — Покурим, Федор Кузьмич?  — предложил Климов. Он достал из кармана кисет.
        Лекпом потянулся к нему взять табаку, но тут трубач толкнул его в плечо головой.
        — Чего это вы?  — угрожающе шевельнув усами, удивился Кузьмич.
        — А что?
        — Чего толкаетесь, говорю?
        — Я не толкаюсь, Федор Кузьмич. Это пароход качнуло.
        Лекпом насторожился. За бортом булькала, переливаясь вода. Под ногами, сотрясая палубу, с глухим стоном работала машина, и казалось, где-то внизу пульсировало в два темпа мощное сердце.
        Судно вновь сильно качнуло. За иллюминатором поднялась темная масса воды.
        — Пойти посмотреть,  — сказал Кузьмич с озабоченным видом.
        Он поднялся и вышел.
        Солнце померкло. В полумгле шевелилось усеянное клочьями пены потемневшее море. Волны поднимались вдали и пухли, разрастаясь в большие черные горы. Сильный ветер порывами проносился по палубе.
        Кузьмич постоял, посмотрел и вернулся в каюту.
        — Ну, факт, попали мы с вами, Василий Прокопыч,  — проворчал он, присаживаясь.  — Ехать бы себе по сухопутью. Куда б лучше. Беда с этими пароходами, черт их забодай!
        — Ничего не поделаешь, Федор Кузьмич,  — спокойно заметил трубач.  — Слышали, товарищ Ильвачев говорил, что вторая и третья бригады едут по железной дороге, а нам водным транспортом. Шутка ли, целую дивизию перебросить? Всю бы дорогу забили, да и вагонов нехватка.
        — Это конечно… Но смотрите, погода какая!
        — Пес с ней. Как-нибудь доплывем.
        Судно приостановилось и дрогнуло, словно наткнулось на берег. Огромная волна с шумом прошла вдоль бортов.
        Друзья переглянулись.
        — Страсти какие!  — буркнул лекпом.
        — Ничего до самой смерти не будет,  — сказал Климов.  — Давайте лучше я вам из книжечки почитаю,  — предложил он, доставая из кармана маленькую книжку в коленкоровом переплете,  — Очень замечательная книжечка. Персидские войны.
        — А ну вас с вашими войнами!  — сердито отмахнулся лекпом.
        — Ну, как хотите.  — Климов раскрыл книжку и углубился в нее.
        Эта маленькая тонкая книжечка с кратким описанием персидских войн досталась Климову совершенно случайно, когда он в прошлом году ездил в отпуск к брату в Воронеж. Он нашел книжку на чердаке в куче разного хлама и тут же стал разбирать ее по складам. Первая страница так заинтересовала его, что он, не отрываясь, осилил и вторую и третью. Чуть ли не весь свой отпуск Климов просидел над книжкой и к концу месяца научился читать. Он так полюбил эту книжечку, что больше не расставался с ней никогда.
        Над морем прокатился сильный удар грома, все содрогнулось, и судно стало медленно ложиться на борт.
        Все насторожились. Стихли разговоры и смех. Климов заложил страницу указательным пальцем и поднял голову. Кузьмич с ужасом смотрел на него.
        — Тонем, Василий Прокопыч!  — прошептал он, задохнувшись.
        — Что это вы, Федор Кузьмич?  — тихо заметил трубач.  — Сами всю дорогу хвалились, что вы человек бывалый…
        — А что такое?
        — Да тонуть собрались.
        — Я?!
        — Вы!
        — Что вы мне голову морочите, Василий Прокопыч?  — сказал с досадой лекпом. Он уже овладел собой и теперь боялся, что их услышат притихшие бойцы и он потеряет славу бывалого человека.  — Перекреститесь вы Василий Прокопыч,  — продолжал он, весь багровея,  — Какие странные ваши слова! Ничего подобного я, факт, не говорил никогда!
        — Говорили!
        — Да полно вам! Это вы сказали: «Как бы нам не утонуть!»
        — Я?!  — возмутился трубач.  — Да как же вам не стыдно так врать? А еще старый человек!  — Он укоризненно покачал головой, сдерживая вертевшееся на языке ядовитое словечко.
        — Ну и ладно!  — обозлился лекпом.  — Надоели вы мне по горло… Хватит, довольно! Какой-то трубач, а так много о себе понимает!
        — Ну и пес с вами!..  — плюнул Климов.  — Вредный вы человек! Ищите себе другого товарища.
        Климов поднялся и пошел из каюты. Лекпом хотел крикнуть что-то, но судно так сильно качнуло, что ему пришлось схватиться за перегородку.
        Наверху неистово взревела сирена. Зазвучал колокол.
        По трапу застучали быстрые шаги, дверь распахнулась, и Харламов крикнул с порога:
        — А ну, второй эскадрон, вылетай все наверх!
        Быстро темнело. Качка с каждой минутой усиливалась. Ветер рвал и шумел. Волны ходили вокруг парохода.
        В небе затрепетала зеленоватая молния. На миг осветились низко нависшие рваные тучи, громадная глыба накренившегося судна и черные силуэты трех человек, стоявших на мостике. Там, кроме капитана, находились Федин и Кудряшов.
        — Ну как, товарищи?  — раздался из тьмы голос Ладыгина,  — Хорошо?. Ну и добре. Будем считать, что хорошо… Встать всем по своим лошадям! Держись ближе к перилам!.. Стой, кто это?  — при вспышке молнии Иван Ильич увидел низенького бойца, который, надев спасательный круг, притаился у стенки.  — Лавринкевич?! Фу, срам какой! Сейчас же сними! Иди к лошади. Да смотри у меня!
        — Товарищ командир, как считаете, не лучше ли поставить лошадей поплотнее?  — предложил Вихров.  — Вдруг буря начнется. Смоет, пожалуй.
        — Да разве через такой высокий борт смоет?  — усомнился Ильвачев.
        — Постой, а ведь он, пожалуй, дело придумал,  — согласился Ладыгин,  — Добре. Оставайся здесь, распорядись, а мы с Ильвачевым пройдем на корму, посмотрим, как там пулеметчики…
        Море кипело вокруг парохода, ворочая его с боку на бок. При слабом свете электрической лампочки Вихров видел суровые лица бойцов. Все молчали. Лошади чутко поводили ушами, настороженно всхрапывая.
        Прошли два матроса из пароходной команды. Они часто останавливались и, нагибаясь, закрывали люки.
        Громадная волна с шумом прошла вдоль борта. Пена хлестнула на палубу. Лошади беспокойно затопали.  — Крепче, крепче держи!  — крикнул Вихров, увидев, как испуганные лошади взвивались на дыбы и рвали поводья из рук.
        Трепеща всем корпусом, пароход медленно лез вверх на волну. Некоторое время он стоял неподвижно, потом, содрогнувшись, словно полетел в пустоту. С правого борта круто встала огромная темная масса.
        — Смотри-ка, что делается!  — сказал чей-то голос.
        На секунду застыв над головами бойцов, пенистый гребень сломился и с грохотом рухнул на палубу.
        Вихров только успел крикнуть: «Держись!», как вода заполнила ему уши, ноздри и рот. Он видел вокруг себя кипевшую пенистую массу, со страшной силой несущуюся мимо него. Стараясь удержаться и не упасть, он обеими руками схватился за поручни.
        Увидев, как верхушка волны переломилась над палубой, Кузьмич быстро присел, но вода, обрушившись, подхватила его и понесла. Потом его больно ударило обо что-то и, как ему показалось, бросило за борт. В порыве отчаяния он стал размахивать руками и вдруг почувствовал подле себя человека. Кузьмич вцепился в него, потерял и снова нашел. Они барахтались, сжимая друг друга. Вода схлынула, отбросив их к переборке. Дрожа и задыхаясь, они поднялись и при блеске молнии посмотрели в упор друг на друга.
        — Василий Прокопыч!
        — Федор Кузьмич!
        Лекпом прослезился. Но трубач не понял, что его друг, растрогавшись, плачет. По бледным лицам обоих стекала вода.
        — Можно вас обнять, Василий Прокопыч?
        — Сделайте одолжение,  — сказал старый трубач.
        Они обнялись, но тут же пошатнулись: пароход круто полез на волну…
        — Кудряшов стоял на капитанском мостике, искоса посматривая на сутуловатую фигуру капитана, немолодого уже человека с кустистыми бачками на добродушном лице.
        — Нет, шторма я не боюсь,  — хрипловато говорил капитан, отвечая на вопрос Кудряшова.  — Вот за пароход, правду сказать, я опасаюсь. Пароходишко старенький, еле ползет… Машина расхлябана. Слышите, стучит?.. А ей так не положено. Нет. За эти годы вконец добили. И англичане им пользовались, и мусаватисты… Полный! Полный вперед!  — крикнул капитан в рупор машинного отделения, увидев, что навстречу им идет большая волна,  — Да, вконец добили,  — повторил он, помолчав.  — Ну ничего, скоро все наладится. Я как-то с товарищем Кировым шел, с Сергеем Мироновичем, а он и говорит: «Дайте время, на Каспии будут такие пароходы ходить — не чета теперешним».
        — Вы так все время и плаваете?  — спросил Кудряшов.
        — Нет. В двадцатом году на фронт пошел. Конную армию снарядами снабжал…
        — Смотрите, как разбушевалось,  — заметил Кудряшов.  — А я думал, Каспийское море самое спокойное.
        Капитан усмехнулся.
        — Спокойное? Э, нет, товарищ дорогой, наше море норовистое, как и Балтийское… Правду сказать, я давно не видал такой качки… Как бы шторма не было… Ну что ж, встретимся и с ним,  — заключил он спокойно.
        Кудряшова беспокоило отсутствие Федина. Узнав, что швы судна расходятся и в трюме сильно прибывает вода, комиссар попросил капитана ничего не говорить Кудряшову, а сам собрал бойцов-коммунистов и спустился в трюм.
        Кудряшов опасался, не случилось ли чего с комиссаром. Он уже несколько раз собирался сойти вниз, но потом решил, что ему лучше остаться на палубе, чтобы в критическую минуту, если она придет, отдать распоряжения.
        Капитан подвинулся к нему и сказал что-то, но свирепый ветер заглушил голос. Наваливаясь всей своей тяжестью, ветер приостановил задрожавший по всем швам пароход. Тревожно зазвучал звонок машинного телеграфа.
        — Держитесь крепче!  — крикнул капитан.
        Навстречу судну с угрожающим грохотом шел из тьмы чудовищный вал, увенчанный пенистым гребнем.
        Кудряшов схватился за поручни, присел и увидел человека в плаще, который, борясь со встречным ветром, медленно полз, поднимаясь по трапу.
        Тяжелая волна с оглушительным шумом обрушилась на капитанский мостик. Потоки воды хлынули вниз. Оттуда донеслись дикие крики. Судно накренилось так, что Кудряшов еле устоял на ногах. Свистящий ветер оглушал, ревел, брызгал в лицо соленой водой, давил, прижимая Кудряшова к металлической стенке.
        Вдруг он почувствовал, что кто-то схватил его за руку, и оглянулся. Человек в плаще совал ему обшитую войлоком теплую флягу.
        — Что?.. Кто это?!  — закричал Кудряшов.
        — Я… сестра Марина… возьмите… чай… горячий!  — напрягая голос до крика, ответила девушка.
        — Где комиссар?..
        — Комиссар… с бойцами…
        — Как… у вас… там?
        — Ничего… свет погас… Лошадей укачивает… Страшно смотреть… Я… пойду…
        Маринка отдала флягу и, цепляясь за поручни, стала спускаться по трапу.
        Вокруг громоздились пенистые гребни. Пароход то взлетал на волну, то проваливался в черную пропасть, Море словно взрывалось под ним, сотрясая его до основания, бросая с борта на борт.
        Маринка ощупью шла вдоль боковой переборки… Впереди показалась какая-то тень. Девушка остановилась. В темноте послышалось дикое ржание, и лошадь с топотом ринулась на нее. Маринка отскочила, оглянулась и вскрикнула. При яркой вспышке молнии на корме возник черный силуэт лошади. Вот она взвилась на дыбы и, перемахнув через борт, кинулась в кипевшее море.
        Девушка закрыла лицо руками и присела на палубу. Мимо нее прошли, покачиваясь, два человека. Один из них держал зажженный фонарь.
        Она поднялась и, хватаясь за поручни, прошла под мостик. Здесь было тихо. Тусклый свет качавшегося фонаря отбрасывал неясные блики на лежавших вповалку людей. Слышались вздохи и стоны.
        С бледным, бессмысленным от ужаса лицом сидел в углу Лавринкевич. Губы его шевелились. Тут же лежал матрос. Он то хватался за горло, то со стоном мотал головой.
        — Эх, и братишку укачало!  — подумала девушка. На ее юном лице мелькнула сочувственная улыбка. Но она тут же подняла голову и насторожилась. Два бойца, в одном из них она узнала Харламова, кого-то несли.
        — Ну-ка, Мариночка, принимай раненого,  — сказал Харламов. Он бережно положил подле нее человека.
        Девушка нагнулась и увидела Федина. Кровь струилась по его лицу. На щеке была содрана кожа. Он был без сознания.
        — В первом эскадроне, стало быть, почти все бойцы полегли: укачало,  — говорил Харламов, в то время как Маринка вынимала йод и бинты,  — Кони разбежались… Один в воду махнул, а другого комиссар за уши схватил, удержал. Что значит сильный человек! Уж на что я здоровый, а он, пожалуй, поздоровее меня.
        Перевязав раненого, Маринка поглядела вниз, откуда тянуло теплом и терпким запахом машинного масла. Там все находилось в движении. Неслышно терлись один о другой блестящие диски, покачивались какие-то рычаги. Шипели паром гигантские цилиндры. Бледный свет фонаря бежал вверх и вниз по размеренно качающимся шатунам, которые как огромные кости исполинского скелета, то появлялись в отблесках света, то уплывали в глубокую полутьму, откуда доносились тяжелые вздохи одряхлевшей машины.
        А снаружи все сильнее доносилось завывание бури.
        Громадные волны с оглушительным шумом обрушивались на пароход, и он, словно ища спасения от неминуемой гибели, то поднимался на гребень волны, то проваливался в кипящую бездну…
        Когда Федин очнулся, в лицо ему ударил яркий солнечный свет. Рядом с ним сидел Кудряшов с осунувшимся, побледневшим лицом.
        На верхней палубе играл оркестр.
        — Ну как, Михаил?  — спросил Федин, с радостью отмечая, что опасность, по-видимому, миновала и командир полка живой сидит подле него.
        — Обошлось,  — сказал Кудряшов.  — А капитан, оказывается, сомневался. В трюме, говорит, швы разошлись, течь открылась, чуть машину не затопило. Тогда бы нам крышка… Пароход-то ведь старенький.
        — Потери?  — коротко спросил комиссар.
        — Три лошади. Одна утонула, две — ноги сломали…
        — Короче говоря, почти без потерь,  — заключил Федин.  — А о течи я знал.
        — Знал?
        — А как же! Я там почти всю ночь с бойцами сидел, откачивал. Я ведь механик, кое-что понимаю в этом деле.
        — Почему же ты мне не сказал, Андрей Трофимович?  — удивился Кудряшов.
        Федин поднял серые глаза на него.
        — А зачем было зря беспокоить? Твое дело командовать. Ну, а если бы очень туго пришлось, то, конечно, сказал бы,  — проговорил он, почему-то нахмурившись.
        Кудряшов ничего не ответил. В лице его что-то дрогнуло. Он взял широкую руку комиссара и молча пожал…

15

        К товарной платформе станции Каттакурган медленно подошел длинный воинский поезд.
        С грохотом отъезжали громоздкие двери товарных вагонов, бойцы, весело переговариваясь, укладывали мостки и выводили на платформу застоявшихся лошадей. Кони выбрыкивали, становились на дыбы с явным желанием походить на задних ногах.
        Кудряшов и Федин стояли в стороне на платформе и разговаривали с представителем штаба Туркфронта, молодым человеком в кубанке, который, отрекомендовавшись адъютантом командующего, рассказывал им о местных порядках.
        В разговоре выяснилось, что казармы стоявших здесь еще до революции оренбургских казаков не совсем подготовлены к приему полка, но местными властями приняты срочные меры, и в ближайшие дни казармы будут готовы.
        — Но это ничего,  — говорил адъютант.  — Сейчас тепло. Пока можно и во дворе расположиться.
        — А если дожди пойдут?  — спросил Кудряшов.
        — Дожди?  — адъютант с видом превосходства взглянул на командира полка.  — Дождей здесь с апреля и до ноября не бывает.
        — Короче говоря, нам придется, как цыганам, в этакую жарищу под открытым небом располагаться?  — сказал Федин.  — Тут у вас, говорят, малярия?
        — Это так точно — малярии хватает,  — подтвердил адъютант.
        — А как нам проехать к казармам?  — спросил Кудряшов.
        — Вот по этой улице поедете,  — показал адъютант.  — Все прямо, а после базара направо… Да!  — спохватился он.  — Чуть не забыл! Приехал ваш новый комиссар бригады Петров.
        — Петров?  — спросил Федин.  — Знаю его. А где он?
        — В казармах. Порядки наводит…
        Выгрузка продолжалась. Берясь по двое, бойцы сноровисто выносили из вагонов тюки сена, мешки, амуницию.
        Седой старик с подкрученными усами, по виду железнодорожный рабочий, держа за руку кудрявую девочку лет десяти и опираясь на суковатую палку, смотрел на бойцов.
        — Ты что, папаша, посматриваешь? Аль кого узнал?  — спросил Латыпов, подходя к старику и чуть косящими глазами подозрительно глядя на него.
        — Узнать не узнал, а радуюсь — свои, мол, приехали,  — резонно заметил рабочий.
        — Свои? А ты кто такой?
        А я тут дорожным мастером… Давно вас ожидав ли, товарищи. Банды нас одолели, басмачи. Палят, режут, уводят. Одним словом, не дают жить рабочему классу.
        — А кого увозят-то?
        — Девчат, изверги. Внучку увезли.
        — Скажи пожалуйста!  — воскликнул Латыпов. Он вопросительно посмотрел на шуструю кудрявую девочку.
        Старик подвинулся к нему и шепнул.
        — Сиротка. Беспризорница. На воспитание взял.  — И уже громко добавил: — Она у меня боевая. Умеет постоять за себя… А ну, Катюша, расскажи-ка товарищу, как ты басмачей яблоками-то…
        К ним подошел Кузьмич.
        — О чем речь?  — полюбопытствовал он.
        — А вот папаша жалуется — внучку у него басмачи увезли,  — сказал Латыпов.
        — Эка злодеи, черт их забодай!
        — То-то что злодеи,  — подхватил старик.  — Сколько народу тут положили. Станцию вот разворотили, проклятые… И Дашеньку мою… Одни мы с ней жили.  — Он говорил все тише и тише и наконец замолчал.
        — Ничего, друг! Ты не расстраивайся. Факт, найдем твою Дашу,  — успокоил Кузьмич.  — А злодеям этим всыпем как полагается.
        — Уж вы постарайтесь,  — сказал старик.  — Надо, надо здесь порядок произвести… А вы сами из каких будете?  — спросил он, помолчав.
        — Мы-то? Гм… Мы всякие-разные. Со всей России-матушки. Самые орлы собрались… И вот без отдыха в походах. Да… Так, говоришь, внучку твою Дашей зовут?
        — Дашенькой, товарищ начальник.
        — Ну-ну, хорошо. Ты друг, не горюй. Верно говорю: Дашу твою мы тебе, факт, представим. Латыпов, верно я говорю?
        — Как пить дать, представим, товарищ доктор. Только бы нам до этих самых злодеев добраться.
        — Товарищи дорогие, может, вы ко мне в гости зайдете?  — гостеприимно предложил рабочий.  — Я рядом живу.
        — Благодарствуем, папаша. Только сейчас нам нельзя,  — вежливо отказался Латыпов.
        От станции послышались звуки сигнальной трубы.
        — Вот и нас зовут,  — сказал Кузьмич.  — Прощай, друг! Пока!
        Он крепко тряхнул сухую руку старика и, придерживая шашку, грузно побежал к эскадрону…
        Спустя некоторое время полк построился и двинулся в город.
        Лошади мягко ступали по пыльной дороге. По обеим ее сторонам росли серебристые тополя. За ними тянулись высокие, местами поросшие сверху травой и кустарником глинобитные стены — дувалы.
        Солнце палило. Улица была пустынна. Лишь кое-где виднелись отдельные фигуры людей в чалмах и халатах, робко, крадучись, прижимаясь к стенке, проходила порой укутанная с ног до головы женщина.
        Стороной проехал на ишаке худой старик в рваном халате.
        Бойцы переглядывались. Все для них было здесь необычно, ново и дико.
        В рядах тихо обменивались впечатлениями.
        — Латыпов, видал?
        — Да-а, дела…
        — Ну и край…
        — А бабам здесь, видать, совсем плохо живется. Смотри, какие сетки на них надевают…
        — Ишь, как торопится. Видно, боится.
        Но тут женщина приоткрыла чадру и улыбнулась. На один лишь миг бойцы увидели прекрасное молодое лицо.
        — Гляди, гляди, ребята! Ну и красавица!  — вскрикнул Латыпов.
        Он оглянулся, чтобы еще раз посмотреть, но женщина уже скрылась в узкой калитке.
        — Стало быть, уважают нашего брата,  — решил Харламов.
        Из проулка на лошади выехал босой возчик. С огромных колес его арбы стекали тонкие струйки песка. Он свернул и поехал рядом с полком.
        — Смотри-ка,  — сказал Барсуков.  — Чего это он, чудак, лошадь в телегу запряг, а сам верхом едет.
        Арбакеш сказал что-то, улыбаясь и сделав рукой приветственный жест.
        — Здравствуй, товарищ! Здорово!  — весело заговорили бойцы.  — Чего ж ты на коне едешь? Ты бы на телегу сел! Коню так тяжело!
        — Бельмейман,  — сказал арбакеш, пожимая плечами.
        — На телегу, на телегу садись!  — показал Барсуков.
        Лицо арбакеша было напряженно. Видимо, он всем своим существом старался понять, что ему говорят.
        — Бельмейман,  — еще раз произнес он растерянно.
        — Факт, не понимает. Что попусту толковать!  — заключил Кузьмич с важным видом.
        Полк вошел под крышу базара. Здесь тоже было пустынно. Только одинокий дервиш сидел на своем старом месте и, перебирая янтарные четки, зоркими глазами пересчитывал всадников.
        Передние остановились: из боковой улицы показалось десятка два конных джигитов во главе с Улугбеком.
        Кудряшов невольно схватился за шашку.
        Улугбек остановил свой отряд. Некоторое время бойцы и джигиты, насторожившись, смотрели в упор друг на друга. На мрачном лице Улугбека появилась улыбка.
        — Яшасун Красная Армия!  — крикнул он хриплым голосом, оскалив крупные зубы и оглядываясь на милиционеров, которые выжидающе смотрели на своего начальника, не зная, то ли им хвататься за оружие, то ли приветствовать встречных.
        — Кто вы?  — спросил Кудряшов.
        — Моя есть начальник милиция!  — произнес Улугбек, поднимая руку к белой войлочной шляпе.
        — Тьфу, черт его побери!  — с сердцем сказал Кудряшов.  — А я думал — басмачи!.. Ну что ж, будем знакомы,  — Он по-приятельски кивнул Улугбеку и тронул лошадь вперед.

16

        Федин и Кудряшов сидели в тени кудрявого карагача и беседовали с комиссаром бригады Петровым, который, внимательно посматривая то на одного, то на другого, знакомил их с обстановкой на фронте. Кудряшов внимательно слушал.
        Петров говорил, что появление. Энвер-паша вызвало оживление басмачества в Туркестане и Бухаре. Банды пополнились за счет добровольцев из реакционных элементов. Участились налеты на гарнизоны и рабочие поселки. Басмачи терроризируют трудовое население, грабят и жгут кишлаки, оказывающие помощь войскам Красной Армии. Для самообороны и борьбы с басмачами формируются из наиболее сознательной части населения добровольческие национальные отряды, именуемые здесь мусотрядами. Один из них сформирован на днях в Каттакургане.
        — На нашу дивизию,  — говорил Петров,  — возложена задача ликвидировать басмачество в Западной Бухаре. В ближайшие дни ваш полк расположится гарнизонами в Каттакурганском уезде.
        — Разрешите вопрос, товарищ военкомбриг?  — попросил Кудряшов,  — Вы говорите, что нам предстоят большие трудности. Это верно. Но мне кажется, что основная трудность заключается в незнании местного языка. Как мы будем общаться с народом?
        Петров несколько раз кивнул головой.
        — Эту трудность мы предусмотрели…  — сказал он, помолчав.  — Каждый отряд будет иметь переводчика. Однако это не снимает с вас обязанности как можно скорее овладеть местным языком.
        — Иван Ефимович, мне не совсем понятно одно обстоятельство. Короче говоря, здесь советская власть?
        — Ну да. А что?  — Петров выжидающе посмотрел на Федина.
        — Так почему же баи у власти?
        Петров пожал плечами.
        — Собственно, баи стоят не у власти. Все дело в том, что земельная реформа здесь еще не проведена,  — заговорил он, как всегда, неторопливо.  — В Туркестане частично пока еще сохранились капиталистические элементы… Чем это объясняется? В первую очередь малочисленностью рабочего класса, неорганизованностью бедноты, полнейшей политической отсталостью… В общем, обстановка чрезвычайно сложная, и нам наряду с ликвидацией басмачества придется заняться организацией «союзов кошчи», то есть комитетов бедноты.
        Задача их — сплотить трудовые слои населения против буржуазных националистов… Заметьте, товарищи, что если в России гражданская война закончилась, то здесь, борьба только еще начинается. Появление Энвер-паша говорит о том, что Туркестан становится ареной больших событий.
        — А кто все же этот Энвер-паша? Почему ему придается такое большое значение?  — спросил Кудряшов.
        — Энвер-паша — это пантюркист. Это человек, одержимый манией создания великой тюркской империи во главе с Турцией. Но Энвер-паша Энвер-пашой, а англичане англичанами. Из переписки, недавно захваченной нашей разведкой, ясно видно, что англичане твердо решили завладеть Туркестаном. Следовательно, Энвер-паша сейчас работает на англичан, как в мировую войну он работал на немцев.
        — Да. С ним, видно, придется повозиться,  — сказал Кудряшов.
        — Так вот, товарищи,  — продолжал Петров,  — вы видите, какую опасность представляет Энвер. Население, как я уже сказал, темное и забитое. Слово бая для большинства закон, а бай — первый помощник Энвера.
        — А ведь действительно темнота страшная,  — подхватил Кудряшов.  — Я, когда спешились у казарм, вижу: человек стоит. Я к нему, а он как шарахнется! Почему они так боятся?
        — В представлении дехкан начальник может делать все, что ему заблагорассудится,  — пояснил Петров.  — Он имеет право бить, убивать и вообще творить любые беззакония. Много лет вбивали им это в голову беки, баи, царские приставы и уездные начальники, рапоряжавшиеся здесь до революции, как в собственной вотчине… Нам с первых шагов надо показать, что такое Красная Армия, проявить самое чуткое отношение к трудящемуся населению, развить у людей чувство собственного достоинства. Это будет лучшим ответом на ту бешеную агитацию, которую ведут против нас буржуазные националисты. Работать здесь, вообще-то говоря, нелегко.
        Вблизи послышались шаги. Подошел высокий смуглый человек с курчавой черной бородой. На нем был френч, зеленая тюбетейка и заправленные в сапоги суконные брюки.
        Это был председатель исполкома Шарипов.
        — Здравствуйте, товарищи!  — произнес он по-русски почти без акцента, подавая руку и — кланяясь.
        Кудряшов и Федин представились.
        Тонкие губы Шарипова дрогнули. Он улыбнулся.
        — Очень рад, товарищи, приветствовать в вашем лице славную буденновскую кавалерию,  — проговорил он радушно, прикладывая руку к груди.  — Надеюсь, что с вашей помощью мы быстро покончим с басмачеством.
        — Да уж надо полагать, товарищ Шарипов,  — сказал Федин.  — Со своими белогвардейцами покончили, теперь вот вам приехали помогать… Только вы-то нас не очень радушно встречаете.
        — А что такое?  — насторожился Шарипов.
        — Виданное ли дело — казармы не готовы, полк расположился биваком на казачьем кладбище! Благо, что там деревьев много. А то, короче говоря, пришлось бы в такую жарищу под открытым небом стоять.
        — Да, это, конечно, наша вина,  — согласился Шарипов.  — Но я никак не думал, что вы так быстро приедете… Товарищи, я зашел за вами. Пойдемте в исполком, пообедаем. Хочу угостить вас пловом. А плов, как известно, пища узбека. Привыкайте к местным условиям.
        — Пища узбека!  — сказал Петров, качнув головой.  — А сколько раз в году узбек ест этот плов? На пиру у бая. А так в лучшем случае сухой лепешкой пробавляется.
        — Будем надеяться, что с вашей помощью настанут лучшие времена.
        — Немного погодя, товарищ Шарипов. Мы пойдем посмотрим, как там устроились наши ребята.
        — Ну хорошо! Я буду ждать. Приходите…
        Шарипов кивнул и, твердо ступая, направился через огромный плац, по обеим сторонам которого стояли белые здания длинных одноэтажных казарм.
        — Удивительное дело, как чисто по-русски говорит,  — заметил Федин, провожая взглядом Шарипова.
        — Он окончил русское городское училище в Самарканде,  — сказал Петров.  — Таких, как он, образованных, здесь очень немного.
        Взводный Сачков сидел на бугорке чьей-то безыменной могилки и, подкладывая щепку под чайник, тихим дискантом тянул песенку, выученную им еще во время службы в драгунском полку:
        Вынимаеть, вынимаеть драгун белое пяро,
        Обмакаеть, обмакаеть во чернильницу яго…

        Огненные блики ходили по его старому, в морщинах, с подвитыми усами лицу.
        Вокруг костра колебались в прозрачном сумраке ночи угловатые тени бойцов.
        — Чай да сахар, товарищ взводный!  — сказал Латыпов бодрым голосом, появляясь из мглы с уздечкой в руке.
        — Садись. Кувырни чашечку, ежели сахар есть,  — радушно произнес взводный. Как всегда, он был в прекрасном расположении духа.
        — А вот у меня кишмиш,  — предложил Барсуков, подошедший на голоса. Он присел на корточки и развернул мешочек с кишмишом.
        — Давай, давай, с кишмишом можно и по две чашечки выпить.  — Сачков взял вскипевший чайник и налил кипятку в железную кружку.  — А ну, у кого есть — подставляй.
        — А мне можно, товарищ взводный?  — спросил молодой боец Гришин.
        — Пей! Всем хватит… А ты что, заболел?  — Сачков пытливо посмотрел на молодого бойца.  — Что тебя скрючило?
        — Что-то мне голову ломит.
        — Голову?.. А ты хину принимал?  — спросил Сачков.
        Гришин молчал.
        — Лякпом! Лякпом!  — крикнул Сачков.
        — А?  — отозвался басом Кузьмич. Он лежал на спине в канавке между могилами, выставив свой толстый живот.
        — Ты Гришину хину давал?
        — Факт. Всем давал.
        — А ты ее принял?  — Сачков недоверчиво смотрел на бойца.  — Ну, чего молчишь? Говори!
        — Горькая она, товарищ взводный…
        — Ну как вы, ей-богу, не понимаете?!  — рассердился Сачков.  — Как ребята малые. За всем надо смотреть… Иди, иди сейчас же к лякпому, возьми вторую порцию.
        А потом чаю напьешься и хорошенько укройся. Возьми мот мою шинель. Мне и так жарко… Постой,  — остановил он бойца.  — Смотри, сколько могилок. Оренбургские казачки. А почему лежат? Потому, что хину не принимали. И ты тоже хочешь туды?  — Он ткнул пальцем в землю.  — Ну, понял? Ступай!..
        Сказав это, Сачков тут же решил с завтрашнего дня сам присутствовать при раздаче хинина.
        — Слушай, Латыпов,  — сказал Барсуков,  — чтой-то в Речице на смотру товарищ Буденный какого-то кавказца поминал? Кто он такой?
        — Это он за Мишу Казачка поминал,  — вспомнил Сачков,  — Прозвище такое. А фамилия ему была Гудушаури. Вот был боец! Добрый. А в бою первой отчаянности человек. Старый. Годов пятьдесят.
        — Больше, товарищ взводный,  — сказал Латыпов.
        — А может, больше. Я не считал… Он, как война кончилась, в бессрочный уволился.
        — А потом, как Куцыбо ездил в отпуск, встретил его. Он в Пятигорске на работу устроился,  — подхватил Латыпов.  — Ему, как непьющему, поручили заведовать винным магазином.
        — Каким там магазином — духаном!  — вставил Сачков.
        — Ну не знаю, как там оно правильно называется,  — продолжал Латыпов.  — Так Миша по своей доброте воспылал к беспризорникам. Стал наставлять их на правильный путь. Кого на работу, кого на ученье, кого в детский дом. Так беспризорники за ним толпой ходили.
        — А тут несчастье случилось,  — не вытерпел Сачков.
        — Погодите, взводный, я доскажу. Да, тут действительно нехорошо получилось. Один беспризорник свистнул у Миши всю выручку. Ну Миша, конечно, в полное остервенение пришел.
        — Известно. Кавказец. Горячий человек,  — опять вставил Сачков.
        — А надо сказать, что Миша, как с фронта пришел, так все свое оружие под прилавок убрал. Ведь у него прямо склад был: винтовка, шашка, обрез, два пистолета и ручных гранат сколько-то. Вот он хватил пистолет и пустился за вором. На весь Пятигорск пальбу открыл! Ну, конечно, милиция. Куда деваться? Пришлось Мише в свой погребок отступать. Бочку к дверям подкатил, оружие на прилавок выложил. Попробуй возьми! Милиция ему кричит: «Миша, сдавайся!» А он: «Нет,  — говорит,  — только одному Буденному сдамся!» В общем, в полную отчаянность пришел. И, конечно, плохо бы кончилось, если б не один человек, бывший военком эскадрона связи Первой Конной армии. Фамилию его забыл. Он вынул белый платок, ну вроде как парламентер, подходит к духану и говорит: «Миша, ты меня знаешь?» Тот выглянул, посмотрел. «Знаю»,  — говорит. «А мне сдашься?» «Сдамся!»… Вот так и кончилось.
        — Ну и как же, судили его?  — спросил Барсуков.
        — Нет. Старый человек. Да и раньше очень хорошим себя показал. Только оружие отобрали. Ну и с Пятигорском пришлось расстаться. Уехал к себе.
        Из тьмы появилась высокая фигура Харламова.
        — Ребята, чего это вы тут полуночничаете?  — заговорил он.  — А ну, давай живо спать! Завтра выступаем в четыре часа. Стало быть, по холодку. Пока не жарко. Ложитесь!

17

        Выступив на рассвете из Каттакургана, Ладыгин вел эскадрон быстрым маршем, чтобы засветло достичь кишлака Ак-Тюбе, а главное, поскорее уйти в горы, где, как говорили, малярия была не так страшна, как в долине. За эту ночь в эскадроне заболело семь человек. Всех пришлось оставить в тыловой части полка.
        Стоял удушающий зной.
        Эскадрон двигался по залитой солнцем долине. Справа от дороги зеленели сады. За ними, в глубине, виднелись предгорья. Слева простиралось ровное поле с тянувшимися вдоль арыков длинными рядами серебристых тополей. Раскаленный воздух дрожал и струился, и казалось, что и неровная кайма дальних гор тоже струится и вот-вот поднимется в ярко-синее небо.
        Впереди показалась горбатая арка моста. Под ней быстро бежала бурая, как кофе, вода. У въезда на мост стояли три красноармейца в обмотках. Один из них, высокий, с простодушным восхищением смотрел на всадников, сидевших на рослых, упитанных лошадях. Он толкнул локтем товарища и, кивнув в сторону колонны, сказал:
        — Так вот они какие, буденновцы! Ну, эти-то басмачам духу дадут.
        Вихров, ехавший позади эскадрона рядом с Харламовым, остановил лошадь.
        — Ну, как воюете, товарищи?  — спросил он, обращаясь к бойцам и с любопытством оглядывая их дочерна загорелые лица.
        — Да разве это война, товарищ командир?!  — наперебой заговорили красноармейцы.  — Он конный, а мы пешие. А разве пешему за конным угнаться. Давно вас ожидаем. Тут третьего дня опять банда на кишлак налетела. Ужас, сколько народу побили. Мы пока успели добежать, их уже и следу нет, в горы подались.
        — Их за то побили, что они отказались собирать деньги для эмира,  — пояснил низенький красноармеец в расстегнутой гимнастерке.
        — Далеко ли едете?  — поинтересовался высокий боец.
        — Далеко,  — сказал Вихров.  — Ну, мне, товарищи, надо спешить. Прощайте пока.
        — Счастливый путь!.. Да, слушайте, впереди не сам ли товарищ Буденный поехал?  — понизив голос, спросил с таинственным видом высокий боец.
        — Нет. Это наш командир эскадрона,  — сказал Вихров, улыбаясь.
        — А-а-а,  — разочарованно протянул тот.  — А я гляжу, уж очень с виду геройский. Не иначе, думал, Буденный.
        Колонна подходила к кишлаку Митань. Здесь с полуэскадроном должен был остановиться Ладыгин. Вихрову с остальными бойцами предстояло двигаться дальше, до кишлака Ак-Тюбе.
        У развалин хлопкового завода эскадрон спешился. Завод был сожжен басмачами. На заросшем травой дворе валялись обгоревшие горы хлопка, разбитые бочки и осколки стекла.
        — Вот бандиты что делают,  — заметил Иван Ильич, оглядывая двор и передавая лошадь ординарцу Крутухе, молодцеватому бойцу из терских казаков. Потом он присел в тени на кучу хлопка и, подозвав к себе Вихрова, сказал ему, что тот может двигаться дальше.
        — Смотри, Алексей, действуй осторожно, не зарывайся,  — поучал его Ладыгин, ласково глядя на него своими мягкими карими глазами.  — Теперь ты будешь подчиняться непосредственно командиру полка, но и со мной поддерживай связь.
        — И в точности выполняй инструкции комиссара,  — добавил подошедший Ильвачев.
        Вихров пообещал, что все будет исполнено в точности, и, получив разрешение, отправился в путь. Ему предстояло пройти около двадцати верст, и он, взглянув на часы, решил, что еще засветло достигнет кишлака Ак-Тюбе.
        Дорога шла по предгорьям, то поднимаясь на гребни возвышенностей, то опускаясь в долину. Рядом с Вихровым ехал переводчик, здоровенный добродушный малый лет двадцати трех. Когда Вихров спросил, как его имя и отчество, тот сказал, что все зовут его Гришей, а отчество ему ни к чему, и просил звать его только по имени. Из разговора Вихров узнал, что до революции Гриша работал молотобойцем в Ташкенте, где он родился и вырос, гражданскую войну провел в Семиречье, а теперь, вот уже месяц, служит в мусульманском отряде по борьбе с басмачами.
        — Народ здесь замечательный, трудолюбивый и ласковый, но до того забитый, что вам сперва странно покажется,  — говорил Гриша,  — Да вот недавно случай был. Послали меня разыскивать одного командира, который выступил в горы с отрядом. Ну и что же? Приезжаю в один кишлак, спрашиваю жителей — не проезжал ли здесь такой командир. В общем, приметы даю. Правильно, говорят, такой человек проезжал. Да разве это командир? Попросил воды напиться, да и поехал. Вот прошлый год, говорят, заезжал к нам командир Сашка Черный с отрядом. Так Бабаяру полбороды оторвал, Ишанкула плеткой избил. Вот это действительно командир, говорят…
        — Ишь ты… гм…  — протянул Вихров, с сомнением глядя на Гришу.  — А кто такой. Сашка Черный?
        — Из анархистиков. Сбежал сюда из Москвы, когда их там прижали. И, понимаете, большевиком назвался. Даже документы показывал. Потом оказалось — липовые. И вот, понимаете, когда у него раз ночью басмачи трех человек зарезали, а головы с собой увезли, он кишлак спалил, почти всех порезал. Его в Самарканде трибунал расстрелял и еще несколько паразитов, махновских сынков. Теперь вот приходится нам за них отдуваться.
        — Да, здесь предстоит работа нелегкая,  — сказал Вихров, помолчав…
        Покачиваясь в седле, он посматривал по сторонам и испытывал ту волнующую радость жизни, когда все кажется чудесным вокруг. Его радовало и то, что он впервые самостоятельно выполняет сложное и ответственное поручение, и то, что вместе с ним едут бойцы, которых он любит, и то, что вообще все прекрасно кругом и жизнь — чудесная штука.
        Кровь словно кипела в нем, и, не зная, куда деть избыток энергии, он съезжал с дороги, останавливал лошадь, раза два вставал на седло и смотрел по сторонам, проверяя, нет ли где засады. Временами ему хотелось, пришпорив лошадь, помчаться к подножию черной горы, видневшейся вдали, чтобы убедиться, не скрываются ли там басмачи Ничего этого делать было не нужно, потому что впереди и по бокам шли дозоры, старательно осматривавшие каждую пядь. Его обуревала жажда деятельности. Но положение обязывало, и он старался казаться спокойным.
        Бойцы, любившие своего молодого командира, хорошо понимали его душевное состояние и сочувственно посматривали на него. А взводный Сачков тихо сказал ехавшему рядом с ним Барсукову:
        — Эх, молодость, молодость — хорошее время!
        Выехав в сторону и пропустив мимо себя полуэскадрон, Вихров поднял лошадь в галоп и вновь пристроился к Грише.
        — А вот еще случай был,  — после некоторого молчания заговорил переводчик,  — Поехали мы как-то раз…  — Он оборвал на полуслове: совсем рядом послышались какие-то странные звуки.
        Вихров и Гриша переглянулись, потом вместе посмотрели туда, откуда, как им показалось, слышался плач.
        В проломе дувала, среди ветвей миндаля, сидела девочка лет тринадцати в перетянутых у щиколоток длинных красных штанишках. Держа в руках крошечного ребенка, она причитала нараспев. Ее узенькие плечи тряслись от рыданий.
        Движением руки Вихров остановил свой отряд.
        — Спросите, почему она плачет,  — сказал он Грише.
        Переводчик подъехал и, стараясь придать как можно больше мягкости своему грубоватому голосу, спросил что-то. Девочка вскочила, но Гриша остановил ее и стал разговаривать. Бойцы подъезжали, скапливались на дороге и молча посматривали один на другого, словно спрашивали, почему остановились.
        — Ну, что она говорит?  — спросил Вихров.
        — Она говорит, что у нее нет молока.
        — Молока?  — переспросил Вихров.
        — Ну да. Она говорит, ей нечем кормить ребенка. Это ее дитя,  — пояснил Гриша.
        Вихров с выражением крайнего недоумения смотрел на переводчика. В его голове никак не укладывалось, что эта болезненного вида девочка уже мать.
        — Не удивляйтесь, товарищ командир,  — сказал Гриша.  — Если придется идти в Восточную Бухару, то и не такое увидите. Она младшая жена местного бая Шер-Мухаммеда. У него восемь жен. Старшая жена ее бьет, а бай выгнал вон.
        — Будь моя воля, я бы этого бая, собаку, в лепешку расшиб!  — сказал с сердцем Латыпов.  — Ишь, злодей, дите загубил!
        Сачков нагнулся с седла и подал кусок сахару девочке. Взяв сахар, она вновь залилась слезами.
        — Что это она?  — спросил тревожно Вихров.
        — От радости,  — пояснил Гриша.  — Хорошие, говорит, люди.
        «Плачет от радости»,  — подумал Вихров. Ему захотелось что-нибудь подарить девочке. Он растерянно шарил по карманам, но в них ничего не было, кроме табака и бумаги. Сачков, заметив смущение командира, пришел ему на помощь и подал Вихрову расшитую тюбетейку, купленную им в Каттакургане. Подивившись в душе на доброту взводного, Вихров тут же одарил девочку, которая, сунув сахар в рот, широко раскрытыми благодарными глазами смотрела на бойцов.
        Вихров молча тронул лошадь.
        Обогнув рисовое поле, дорога круто поднялась вверх и вывела отряд на вершину перевала.
        — Вот и Ак-Тюбе,  — сказал Гриша, показывая на широкую панораму лежавшего под горой кишлака.
        Селение утопало в буйной листве кудрявых разросшихся талов, приземистых карагачей и огромных развесистых тутовых деревьев. Среди зелени виднелись плоские крыши глинобитных кибиток и блистающая мозаикой голубая мечеть. В стороне стоял на холме похожий На древнюю крепость большой дом, обнесенный высоким дувалом с росшими вдоль него островерхими тополями. Поля джугары с белыми, словно вылепленными из воска овальными шапками на длинных, выше человеческого роста, тонких, хрупких стеблях, начинаясь у самой подошвы гор, подходили к стенам кишлака.
        «Как красиво вокруг. И как плохо здесь живут люди»,  — подумал Вихров.
        С мягким топотом полуэскадрон вошел в кишлак. Вихров решил расположиться биваком на площади в тени деревьев у хауза. Было приказано выставить охранение.
        Отовсюду сбегались дехкане. Кто нес ковер, кто сушеный виноград или лепешки. Двое мужчин вкапывали около пруда большой чугунный котел. Третий вел на веревке барана. Остальные — тут было почти все мужское население кишлака — расселись, поджав ноги, вдоль хауза и, оживленно переговариваясь между собой, поглядывали на красноармейцев.
        Один из дехкан обратился к Вихрову с каким-то вопросом.
        — Спрашивает, почему командир, а без бороды…  — перевел Гриша, опускаясь на ковер рядом с Вихровым.  — Борода здесь в почете. Считается признаком мудрости,  — пояснил переводчик.  — А этот вот спрашивает,  — он кивнул на старика в зеленой чалме,  — почему командир, а на кобыле… Тут так не ездят. Нужно достать вам жеребца.
        — Гриша, смотрите, сколько народу,  — сказал Вихров, оглядываясь.  — Откроем митинг. Переводите, что я буду говорить.
        — Слушайте, дехкане!  — крикнул Гриша, поднявшись с ковра.  — Будет говорить командир!
        Народ насторожился.
        — Командир приветствует вас от лица Красной Армии, которая находится здесь, в Туркестане, чтобы помочь вам избавиться от басмачей, грабящих и разоряющих ваши кишлаки и аулы,  — перевел Гриша, выслушав Вихрова.  — Красную Армию послал сюда великий человек. Зовут его Ленин. Он хочет сделать так, чтобы во всем мире людям жилось хорошо.
        Долго еще говорил Вихров; по лицам дехкан было видно, что его слова трогают их за живое, доходят до них. Они перешептывались, видимо, обмениваясь впечатлениями. До Вихрова донеслось слово «якши» — хорошо.
        Он хотел продолжать, но в это время в глубине улицы послышались крики.
        За черноволосым юношей со скуластым монгольским лицом бежал тучный бородатый старик.
        — В чем дело?  — спросил Вихров.
        — Сейчас узнаю,  — сказал Гриша, прислушиваясь.
        Дехкане горячо заговорили между собой.
        — Понятно,  — сказал Гриша.  — Это бай Шер-Мухаммед.
        — Я его купил! Я за него деньги платил! А он, шалтай-болтай, не хочет работать!  — яростно кричал Шер-Мухаммед, схватив юношу за руку.
        И хотя Вихров не понимал его речи, ему все же сразу стало понятно, что этот злой старик желает плохого юноше с монгольским лицом.
        Гриша, поднявшись во весь свой исполинский рост, сказал что-то Шер-Мухаммеду.
        — Я могу бить его, убить, утопить, как собаку! Я за него деньги платил! Этот проклятый локай не хочет работать!  — закричал Шер-Мухаммед.  — Пускай начальство рассудит.
        — Ишь, проклятый! Чуете, что говорит?  — возмутился Латыпов.  — Живого человека купил!
        Вихров почувствовал, как щеки у него загорелись от гнева:
        — Передайте старику так, чтобы слышали все. Передайте ему, что никаких рабов больше нет. Передайте всем, что мы пришли сюда не бить людей, а освободить их!
        Гриша громоподобным голосом стал объяснять дехканам, что сказал Вихров.
        В толпе послышался одобрительный говор.
        — А теперь скажите старику,  — продолжал Вихров, когда Гриша закончил свое выступление,  — скажите, что этого парня я беру к себе, в гарнизон. А если он считает, что я не прав, то может жаловаться в Каттакурган, в исполком. Там ему объяснят, кто из нас прав.
        Гриша перевел.
        Шер-Мухаммед затрясся от злобы. Его полное лицо исказилось. Он начал что-то выкрикивать.
        — Что он говорит?  — спокойно спросил Вихров.
        — Поеду, говорит, самому товарищу Шарипову жаловаться.
        — Пусть торопится. А теперь скажите, чтоб он уходил,  — сказал Вихров, с угрозой посмотрев на Шер-Му-хаммеда.
        Выслушав Гришу, старик кинул злобный взгляд на командира и, бормоча что-то, пошел вниз по улице.
        — А верно, как бы вам не было из-за него неприятностей,  — сказал Гриша, показав на молодого локайца.
        — Ничего, это не старый режим… Спросите, как его имя?
        — Его зовут Парда.
        — Постойте, а что это у него за значок?  — разглядел Вихров на лбу юноши синюю шестиугольную звездочку.
        — Он проданный в рабство… Если кого продадут, выжигают значок.
        — Какое варварство,  — ужаснулся Вихров.  — Но ведь это давно запрещено.
        — Мало ли что,  — сказал Гриша.  — Они из Восточной Бухары покупают… Ну, а женщинами и здесь тайно торгуют… Да, женщинам совсем плохо живется. Сами посудите. Ну, к примеру, бай Шер-Мухаммед старик уже, семьдесят лет, а младшей жене тринадцать…
        — С этим надо кончать,  — сказал Вихров.
        — Товарищ командир, вот и обед наш поспел.  — Гриша кивнул в сторону котла, возле которого старик повар раскладывал дымящийся плов в большие деревянные чашки.
        — Какой вежливый и гостеприимный народ,  — заметил Вихров.
        — Да. Между прочим, они, говорят, еще вчера знали, что мы приедем.
        — Знали? Кто же мог им сообщить?
        — Длинное ухо, молва,  — сказал Гриша.  — А там кто его знает…
        После обеда Вихров, договорившись с аксакалом, занял под гарнизон стоявший на холме и похожий на крепость большой зимний дом местного богача, который жил в летнем доме в саду.
        Позвав Гришу, Вихров долго разговаривал с Пардой и пришел к убеждению, что с помощью юноши, хорошо знавшего кишлак, ему удастся сплотить дехкан против пособников басмачества — баев.
        Было далеко за полночь, когда он вместе с Гришей вышел из балаханы на глинобитную плоскую крышу. В темном небе ярко сияли звезды. Вокруг стояла такая тишина, что слышно было, как внизу, под навесом, тяжело вздыхали лошади.
        Во дворе послышались шаги.
        — Кто это?  — спросил Вихров, нагибаясь и примечая силуэт человека.
        — Я, товарищ командир!  — отозвался взводный Сачков.
        — Чего не спите?
        — Посты проверял.
        Сачков постоял некоторое время, думая, что его еще о чем-нибудь спросят, и, не дождавшись, тихо пошел по двору.
        Внезапно до слуха Вихрова донеслись какие-то странные звуки. Казалось, где-то плакал и смеялся ребенок.
        Он прислушался.
        Плач, теперь уже многоголосый, вдруг перешел в заливистый хохот.
        — Что это такое?  — спросил он у Гриши.
        — Шакалы… Подлый и трусливый зверь. Все равно как эти баи,  — сказал Гриша, кивнув на кишлак.  — Я все думаю: пройдет несколько лет, и настанет здесь такая жизнь, что люди сами не поверят, как они жили когда-то. Да-а. А сейчас надо им крепко помочь.
        — Конечно,  — подхватил Вихров.  — Для этого мы сюда и пришли…

18

        Заложив руки за спину, Петров ходил крупными шагами по большой сводчатой комнате штаба бригады и, обращаясь к сидевшим за столом Шарипову и комбригу Деларму, сердито говорил:
        — Если мы отпускаем на все четыре стороны некоторых басмачей, захваченных в плен, то это объясняется тем обстоятельством, что среди них попадаются одураченные баями дехкане. Но это вовсе не значит, что мы должны церемониться с бухарской знатью, которая, прикрываясь кораном, развила яростную контрреволюционную деятельность! Я категорически настаиваю, чтобы приехавший в Каттакурган этот… как его… муфтий был немедленно арестован и передан Чрезвычайной Комиссии. Человек приезжает, агитирует против Советской власти, а мы должны смотреть на это спустя рукава?.. Ведь он же прямой пособник басмачества! И мы, члены тройки по борьбе с басмачами, должны это терпеть? Чепуха какая!
        — Я согласен, что муфтий должен быть арестован,  — сказал Деларм, потрогав серебряные газыри черной черкески.
        — Нет, товарищи. Этого ни в коем случае нельзя допустить,  — запротестовал Шарипов.  — Муфтий — очень влиятельное лицо в мусульманском мире, и его арест может только возбудить-против нас широкие массы.
        — Что же вы предлагаете?  — спросил Петров, остановившись у стола.
        — Предложить ему выехать из Каттакургана.
        — Чтобы он мог продолжать свою агитацию в другом месте?  — воскликнул Петров.
        — Товарищ военком, поймите меня, ведь я вам только добра желаю,  — мягко заговорил Шарипов.  — Смотрите, как бы вас не обвинили в превышении власти.
        — В превышении власти?
        — Да. На бригаду уже поступил материал.  — Шарипов достал из кармана блокнот и заглянул в него.  — Вот, например, начальник гарнизона Ак-Тюбе допустил явное безобразие. По-моему, его надо немедленно отозвать.
        — Кто у нас в Ак-Тюбе?  — спросил Деларм, с беспокойством взглянув на Петрова.
        — В Ак-Тюбе помощник командира эскадрона Вихров. Федин дал на него прекрасную характеристику. Гм… Странно.  — Петров пожал плечами.  — За эти два месяца он прислал нам около тридцати добровольцев в мусульманский отряд. Командир отряда Куц очень им доволен… А что такое Вихров натворил?  — спросил он Шарипова.
        — Отобрал рабочего у всеми уважаемого гражданина, старика Шер-Мухаммеда, и вдобавок ко всему избил.
        — Кого? Рабочего?  — спросил Деларм.
        — Нет. Самого Шер-Мухаммеда,  — поднимая палец, сказал Шарипов.  — Потом самовольно занял дом Шер-Мухаммеда, а все его имущество выбросил вон. Говорят, много ценных вещей присвоил себе. Теперь меняет на кишмишовую водку. Каждый день пьян.
        — Какое безобразие!  — заметил Петров.
        — Надо будет написать приказ об отстранении его от должности и предании суду военного трибунала,  — сказал Деларм, поднимаясь со стула..
        — Подожди, разберемся,  — остановил его Петров.  — Я это дело расследую, и если обвинения подтвердятся хоть наполовину, то разговор с ним будет короткий.
        — Ну, мне, пожалуй, время идти,  — сказал Шарипов.  — В четыре заседание исполкома.
        Он попрощался и вышел из комнаты. Петров молча проводил его взглядом.
        — Какого ты мнения о Шарипове?  — спросил он Деларма, когда за Шариповым закрылась дверь.
        — Трудно сказать,  — неопределенно пожал плечами Деларм.  — Работает человек хорошо.
        — Мне не нравится его позиция в отношении муфтия.
        — Иван Ефимыч, как бы нам действительно не было неприятностей. Очень уж тут тонкая политика требуется. Да. Нелегко это все охватить и понять.
        Вихров сидел в балахане и в ожидании обеда перечитывал директиву — инструкцию, недавно полученную из штаба полка. Инструкция предусматривала меры борьбы с басмачами и требовала изучения местного языка. Но с момента прихода гарнизона в Ак-Тюбе басмачи в районе исчезли, и хотя Вихров за время стоянки в кишлаке несколько раз ходил в горы, ему еще не пришлось встретиться с противником. С изучением языка дело обстояло несколько лучше, и хотя он первое время путал самые простые слова, все же за два месяца с помощью Гриши он научился немного говорить по-узбекски…
        Вихров поднял голову и прислушался. За приоткрытой дверью говорили два человека. Вихров узнал их по голосу. Разговаривали Латыпов и Парда.
        С первого же дня Латыпов взял под опеку молодого локайца, оказывая ему большое внимание и даже принялся учить его русскому языку. Парда со своей стороны платил товарищу самой искренней преданностью.
        Сейчас, как понял Вихров, проходил урок русского языка. Он поднялся и заглянул в приоткрытую дверь.
        Товарищи сидели близ стены на супе. Латыпов объяснял значение русских слов. Парда с широко раскрытыми глазами внимательно слушал его.
        — Повтори,  — говорил Латыпов.  — Уртак — товарищ.
        Юноша повторил.
        — Нон — хлеб… Су — вода…
        — Хорошо,  — сказал Латыпов.  — Мы с тобой будем теперь заучивать по десяти слов каждый день. Вот этаким манером.
        — Вутедаким…  — машинально повторил Парда.  — Вутедаким!  — Он рассмеялся, довольный, что подхватил новое слово.  — Вутедаким манером,  — произнес он медленно, стараясь запомнить.
        Постояв в дверях, Вихров вернулся к столу и стал читать директиву. Он дочитал инструкцию до половины, когда в комнату вошел Гриша, сопровождаемый немолодым худощавым узбеком с мрачным лицом.
        — Вот жаловаться пришел,  — показывая на дехканина, сказал Гриша.
        Дехканин горячо заговорил, то показывая на Вихрова, то ударяя себя в грудь кулаком.
        — Что же вы нам рассказывали, что Советская власть защищает дехкан? Зачем вы нас обманывали?  — переводил Гриша слова узбека.
        — Я никого никогда не обманывал!  — вспылил Вихров.
        — Раньше, говорит, меня бил царский пристав, а вчера избила Советская власть!  — перевел Гриша.
        — Вихров с недоумением взглянул на Гришу.
        — Пришел, говорит, жаловаться в Каттакурган, в исполком, что бай ему деньги не платит, а начальник милиции Улугбек камчой его избил!.. Видите?  — Гриша снял тюбетейку с головы узбека и показал на кровавый рубец.
        Дехканин плакал, размазывая рукавом пот по лицу.
        — Ничего не понимаю,  — сказал Вихров, пожимая плечами.  — Может быть, он сам драку затеял?
        — Нет, он говорит, пришел тихо, смирно.
        — Ну, хорошо, ашна, успокойся.  — Он положил руку ему на плечо.  — Слышишь? Плакать не надо. Стой!.. А, черт, как это говорится! Гриша, скажите ему, пусть успокоится. Я сообщу обо всем в Каттакурган… А если он не хочет возвращаться к своему баю, то пусть поступит к нам в мусотряд. Я дам записку. Будем вместе бить басмачей.
        Гриша поговорил с узбеком. Тот успокоился и повеселевшими глазами взглянул на Вихрова.
        — Он хочет поступить в мусотряд,  — сказал Гриша.
        — Ну вот и прекрасно!  — заключил Вихров.  — Сейчас я напишу.
        Он достал из кармана записную книжку, вырвал лист и стал писать записку.
        — Ну, желаю успеха!  — сказал он, свернув бумажку и подавая ее узбеку.  — Гриша, передайте, пусть разыщет в Каттакургане командира мусульманского дивизиона товарища Куца и передаст ему эту записку.
        Гриша начал объясняться с дехканином. Тот улыбнулся, взял обеими руками руку Вихрова, крепко пожал и, поклонившись, вышел из комнаты.
        — Гриша, вы понимаете что-нибудь во всем этом деле?  — спросил Вихров.
        — Вы насчет чего говорите?
        — Относительно Улугбека.
        Гриша пожал широченными плечами.
        — Очень нервный человек. Он бывший политкаторжанин. У эмира в зиндане сидел, как и товарищ Шарипов.
        — Это не значит, что он может бить людей,  — заметил Вихров.
        — Это, конечно…  — сказал Гриша, задумавшись…  — Кто знает… кто знает…
        В дверь постучали.
        — Войдите!  — сказал Вихров.
        Ступая чуть внутрь носками, в комнату вошел Барсуков с сообщением, что приехал аксакал кишлака Мирза-Каракул.
        Вихров поморщился.
        «Что ему опять нужно?  — подумал он с досадой.  — Повадился почти каждый день ездить».
        Снаружи послышались шаркающие шаги, и в просвете двери показался тучный живот Мирзы-Каракула. Желтое полное лицо аксакала с тонкими свисающими по углам рта усами имело, как всегда, непроницаемое выражение. Он умел скрывать свои мысли и чувства. Вслед за ним вошел молодой розовощекий секретарь с круглым брюшком.
        Сдержанно поздоровавшись, Вихров предложил садиться.
        Гости расселись на ковре, подоткнув под локти подушки.
        Старик с редкой белой бородкой, присланный еще ранее Мирзой-Каракулом в гарнизон в качестве повара, принес поднос с зеленым чаем.
        Гости выпили молча по одной пиале. Аксакал достал из-за пазухи большой шелковый платок, вытер усы и, повернувшись к Грише, стал быстро говорить ему что-то, изредка посматривая на Вихрова. Секретарь сидел, сложив руки на животе, и медленно крутил пальцами.  — Товарищ командир,  — сказал Гриша,  — аксакал приглашает поехать сейчас на пайгу — скачки — в кишлак Гуль-Мазар. Тут недалеко. Верст шесть. Там большой праздник. Я лично советую ехать, есть на что посмотреть… Он еще спрашивает, довольны ли вы снабжением гарнизона, хорош ли повар и не кусают ли вас блохи? У него против них есть хорошее средство.
        — Так вы считаете, что стоит поехать?  — спросил Вихров.
        — Конечно!
        — Скажите ему, что поедем, а блохи меня не кусают. Гриша что-то долго говорил аксакалу.
        Мирза-Каракул улыбнулся и, глядя на Вихрова, стал приветливо кивать головой.
        — Гриша,  — сказал Вихров,  — мне кажется, вы передаете не то, что я говорю.
        — Лишнего не скажу. Да улыбнитесь вы ему хоть раз, товарищ командир, ну его к лешему! Уж тут обычай такой: гостю и хозяину наговорить как можно больше приятного.
        Повар внес большое деревянное блюдо с пловом и чугунный кувшин с теплой водой для мытья рук. Секретарь перестал крутить пальцами и потянул воздух носом.
        Мирза-Каракул, проведя ладонями по полному лицу, первым запустил руку в блюдо. Молчаливый секретарь оживился и, прищелкивая языком, последовал его примеру. Гриша ел со степенным достоинством. Вихров пока еще с трудом обходился без ложки и, обжигая пальцы, сыпал рис на колени.
        Покончив с пловом, все вышли во двор. У ворот на супе доедали плов трое джигитов, приехавших с. Мирзой-Каракулом.
        Аксакалу подвели белого жеребца с серебряной сбруей. Мирза-Каракул грузно шлепнулся в седло, и пестрая кавалькада выехала из ворот крепости.
        Вместе с Вихровым поехали Гриша, Парда, Латыпов и Барсуков.
        Вскоре показался кишлак Гуль-Мазар.
        Узкая улица была забита народом. Аксакал крикнул что-то джигитам. Они поскакали вперед и, наезжая лошадьми на толпу, стали разгонять народ в стороны.
        — Пошт! Пошт!  — кричал выехавший вперед здоровенный джигит, рассыпая удары плетки по тюбетейкам, чалмам и халатам.
        — Ты что делаешь, мерзавец!  — не помня себя, крикнул Вихров. Он подскакал к джигиту и схватил его за плечо.
        Джигит повернул к нему побледневшее лицо и медленно опустил руку. Вокруг них столпился народ.
        — Гриша!  — позвал Вихров переводчика.  — Спросите аксакала, зачем он приказал бить этих людей?
        — Он говорит, что так полагается. Говорит, их надо бить, чтобы они поверили, что едет начальство.
        — Что за чепуху он говорит? Передайте ему, что если он позволит себе еще что-либо подобное, то я немедленно сообщу в Каттакурган.
        Гриша стал говорить с Мирзой-Каракулом. Аксакал прикладывал руку к груди, пожимал плечами и, как видно, оправдывался.
        Он больше не будет,  — сказал Гриша.
        Выехав на площадь, Мирза-Каракул остановился у чайханы. Несколько рук помогли ему слезть с лошади. Чайханщик принес целый ворох шелковых и ковровых подушек и подоткнул их под бока почетным гостям. Появились плов и прочая восточная снедь.
        Перед чайханой столпился народ. Расталкивая локтями толпу, к чайхане пробирался прокаженный кликуша-дервиш с лицом, изъеденным язвами. Став перед Мирзой-Каракулом, он голосом, похожим на лай, начал кричать.
        — Что это он?  — спросил Вихров, с любопытством наблюдавший за дервишем.
        — Сейчас кончит, и я расскажу,  — сказал Гриша.
        Страшно гримасничая, размахивая руками, дервиш продолжал исступленно кричать. Наконец он замолк и протянул руку. Мирза-Каракул бросил ему серебряную монетку-таньгу.
        — Так вот,  — начал Гриша,  — этот дервиш шел с караваном через пустыню. Вдруг налетел вихрь, поднялась песчаная буря. Верблюды сбились в кучу, а погонщики упали ниц, склонившись, как перед аллахом. Ну и что же? Теперь они засыпаны высоким барханом, и если когда-нибудь ветер развеет песок, их кости выбелит солнце, а другие путники увидят, что здесь погибли люди.
        — А почему же сам дервиш жив остался?  — удивился Вихров.
        Гриша усмехнулся.
        — Он говорит, что аллах спас его, как святого.
        Латыпов принес целую шапку сушеного винограда.
        — Угощайтесь, ребята.  — Он высыпал виноград перед Барсуковым и Пардой.
        — Я возьму в запас. Можно?
        — Бери, бери, мне не жалко,  — сказал Латыпов, очень довольный тем, что сумел услужить Барсукову.
        Барсуков принялся набивать карманы.
        В глубине улицы люди зашевелились. Там показался бородатый всадник в парчовом халате. Под ним переступал с ноги на ногу буланый жеребец с черным хвостом.
        Подъехав к чайхане, всадник слез с лошади и, приложив руку к груди, поклонился Мирзе-Каракулу.
        — На пайгу собрались,  — сказал Гриша.  — Сейчас гоедем смотреть.
        С небольшого пригорка Вихрову хорошо была видна вся долина. Около сотни всадников в чалмах, войлочных малахаях и цветных ватных халатах построились напротив Мирзы-Каракула.
        Он поднял знак к началу пайги.
        Два старика принесли тушу козла с перерезанным горлом.
        — Что это?  — спросил Вихров у стоявшего рядом с ним Гриши.
        — Улак,  — пояснил Гриша.  — Ну, в общем, козлиная туша. Они будут ее хватать, и кто, значит, сумеет проехать с тушей подряд два круга и не отдать другому, тот и выиграл. В этой игре и бить можно, и конем топтать можно. В общем, все разрешается.
        Раскачав тушу, старики бросили ее под ноги лошадям.
        Земля дрогнула от мощного топота. Громкий крик пронесся над полем. В ту же минуту в дело были пущены плети. Каждый ловчился схватить улак и поднять на седло.
        Наконец тушей завладел чернобородый джигит, приехавший с Мирзой-Каракулом. Он прижал улак ногой, пробился через толпу и во весь мах пустился по кругу. Но преследователи не отставали. Он сразу же был настигнут и, получив сильный удар камчой по затылку, выпустил тушу. Всадники, ничего не видя, кроме разгоряченных лиц соперников и оскаленных, покрытых пеной конских морд, нещадно избивали один другого плетьми, стараясь пробиться туда, где лежал желанный улак. Некоторые пускались на хитрость, поднимая лошадей на дыбы. Но и это не всегда помогало, потому что сейчас люди не чувствовали ударов и боли. То один, то другой, нагнувшись, поднимали улак на седло, всадники снова с криком сшибались, и столб пыли вставал над долиной.
        Вновь в дело пускались плети и руки. По долине катился бешеный конский топот. Но вот какой-то джигит, изловчившись, на скаку схватил тушу и поднял ее на седло. На него ударили сбоку, но он, не выпуская добычи, продолжал мчаться по кругу.
        Позади него, размахивая плетьми, с громким криком екакали джигиты.
        — Так это же Парда!  — вскрикнул Латыпов.  — Гляди, гляди! Ай да молодец! Гляди-ка, что делает! А ну давай, давай! Аллюр два креста!  — приговаривал он, приседая и хлопая себя по коленкам.
        — Жми! Жми! Нажимай!  — вне себя кричал Барсуков, сверкая глазами.
        Неистовый рев прокатился по полю.
        — Дюр, дюр! Мурат! Дюр!  — кричали зрители, толкая друг друга и выбегая вперед.
        Вихров увидел, как джигит в парчовом халате догонял Парду.
        — Байбача!  — сказал Гриша.
        — Какой байбача?
        — Мурат. Сынок Шер-Мухаммеда.
        Парда и Мурат, оставив далеко за собой всех джигитов, уже начали второй круг. Вдруг Мурат выхватил нож и всадил его в круп своего жеребца. Обезумев от боли, жеребец рванулся вперед. Оба всадника почти лежали на шеях лошадей и, казалось, не скакали, а летели по кругу.
        Мурат, привстав на стременах, потянулся к улаку, но Парда широко размахнулся и со всей силой ударил его в грудь рукояткой камчи. Мурат взмахнул руками, опрокинулся на спину и, потеряв стремя, вывалился из седла.
        Громкий крик прокатился по долине. Народ чествовал победителя.
        — Ну и молодец Парда! Настоящий джигит!  — говорил Латыпов, радуясь удаче юноши, которого успел горячо полюбить.
        Проскакав оставшееся расстояние, задыхающийся, истерзанный Парда остановил лошадь и бросил тушу на землю.
        Первый улак был разыгран. Джигиты готовились к следующей скачке.
        Ильвачев и секретарь военкомбрига Седов, крупный человек лет сорока, получившие указания Петрова произвести расследование в кишлаке Ак-Тюбе, ехали по обсаженной тополями дороге.
        По мере приближения к кишлаку Ильвачев все больше проникался раздражением к Вихрову. «Мы боремся за каждого человека, чтобы вырвать его из-под влияния баев, а этот мальчишка сорвал всю нашу работу. Кто мог предполагать, что у него окажутся такие замашки?» — думал он.
        — Что это ты все хмуришься?  — спросил Седов, искоса взглянув на товарища.
        — Да все Вихров из головы не выходит,  — сердито сказал Ильвачев.  — Никак не ожидал от него таких выходок. Должно быть, он и гарнизон разложил.
        — Да-а. Нехорошо получилось,  — заметил Седов,  — Приедем, разберемся…
        Не успели Седов и Ильвачев с ехавшими позади них ординарцами подняться на возвышенность, как были окружены разъездом, появившимся словно из-под земли.
        Начальник разъезда взводный Сачков, узнав Ильвачева, подъехал к нему и представился.
        — Ну, как у вас там?  — спросил Ильвачев.
        — Все хорошо, товарищ военком, живем помаленьку,  — бойко ответил Сачков.
        Ильвачев подозрительно посмотрел на старое, с рыжими усами лицо взводного.
        — А как вы узнали, что мы едем?  — спросил Седов.
        — А у нас на крепости наблюдатель. Вон, видите,  — Сачков показал рукой стоявший на горе байский дом.  — Верст на пять кругом видно. Наблюдатель мне и пошумел: конные, мол, едут. А кто такие, басмачи или свои, это нам неизвестно…
        — Где Вихров?  — спросил Ильвачев.
        — Уехал.
        — Куда?
        — В кишлак Гуль-Мазар. На пайгу…
        Они подъехали к воротам крепости.
        — Минуточку,  — сказал Седов.  — Смотрите, конный.
        Колотя в бока лошади голыми пятками, к ним скакал рыжебородый дехканин.
        — Ой, уртаклар!  — закричал он, еще издали увидя бойцов.  — Уртоклар!  — повторил он, подъезжая-Басмач пришел кишлак Гуль-Мазар!  — говорил он взволнованным голосов.
        — Сколько человек?  — спокойно спросил Ильвачев.
        — Сто двассать пять! Тыллятыш! Очень плохой человек… Чап, чап, скорей давай!
        — Товарищ Сачков, тревога! Поднимайте бойцов,  — приказал Ильвачев…  — Поедешь с нами?  — спросил он узбека.
        Дехканин побледнел, замахал руками и отрицательно затряс головой.
        — Нет, нет! Басмач плохой. Будет мне башка резил!
        — Ну хорошо. Оставайся,  — сказал Ильвачев, прислушиваясь к топоту красноармейцев, бежавших седлать лошадей…
        — Молодец! Настоящий джигит!  — радостно встретил Вихров подъехавшего Парду. Но когда он присмотрелся к юноше, улыбка сошла с его лица. Парда был чем-то сильно встревожен, лицо его побледнело. Нагнувшись, он шепнул Грише что-то.
        — Товарищ командир, приготовиться надо!  — сказал переводчик,  — Только не показывайте вида, пусть не знают, о чем идет речь,  — продолжал он, заметив волне-, ние командира.
        — Ну, ну?  — насторожился Вихров.
        — Нас окружают.
        — Кто?
        — Банда Тиллятыша. Говорят, около сотни джигитов.
        — Кто сказал?
        — Один свой человек. Говорит, за той горкой стоят.  — Гриша показал глазами направо.  — Что будем делать?
        — Попробуем прорваться в гарнизон,  — также тихо ответил Вихров, пощупав лежавшую в кармане гранату.  — Только уйти отсюда надо спокойно, не привлекая внимания.
        Он оглянулся, подозвал Барсукова, сказал ему о полученном сообщении и приказал, чтобы бойцы без суеты отвели лошадей за стоявший рядом дувал.
        Потом они с Гришей спустились с пригорка и не спеша прошли к лошадям.
        В сторонке тянулась глубокая узкая щель. Воспользовавшись ею, можно было скрытно покинуть кишлак. Этот путь и избрал Вихров, рассчитывая, что они смогут уйти незамеченными и, прискакав к Ак-Тюбе, поднять гарнизон. Он разобрал поводья и вскочил в седло. Бойцы сели на лошадей.
        Прижимаясь к дувалу, они спустились в лощину и поскакали галопом по каменистому руслу ручья.
        Они отъехали уже около двух верст, когда в горах прокатился выстрел.
        — Басмачи!  — сказал Гриша.
        Вихров оглянулся. Большая толпа басмачей в пестрых халатах с гиканьем скакала за ними.
        — А вон еще!  — крикнул Латыпов.
        Справа по гребню лощины во весь мах мчалось десятка два всадников. Видимо, они хотели отрезать муть красноармейцам при выходе из лощины. Не оставалось никакого сомнения, что Вихров и его товарищи не успеют проскочить.
        «Что же делать?» — подумал Вихров. Впереди послышался быстрый конский топот. Выезжая из-за поворота лощины, прямо на них скакали смуглые всадники. Вихров решил пробиваться вперед.
        — Держись ближе!  — крикнул он бойцам, выхватив шашку из ножен.  — За мной.
        Дальнейшее произошло так быстро, что он успел только заметить, как Гриша свалил кулаком чернобородого басмача и как тот кубарем вылетел из седла. Остальные шарахнулись в стороны. Бойцы проскочили вперед. Вихров рванул из кармана гранату и, повернувшись в седле, швырнул ее на дорогу.
        Они продолжали во весь мах мчаться по лощине. Из-под ног лошадей летела земля.
        Барсуков, далеко отстав от товарищей, скакал последним. Он слышал за собой топот погони, который все приближался. Сорвав из-за плеч винтовку, он хотел повернуться в седле, но в эту минуту на него обрушился тяжелый удар.
        — Товарищ командир!  — закричал Барсуков отчаянным голосом.
        Услышав крик, Вихров придержал поводья и оглянулся. Барсуков лежал на шее лошади. Два басмача, высоко взмахивая шашками, рубили его по голове и плечам.
        — Стой! Стой!  — крикнул Вихров. Он повернул лошадь и поскакал к Барсукову.
        Раздался выстрел. «Пропал!» — подумал Вихров, чувствуя, что его лошадь валится на бок. Он упал, больно ударившись затылком о камни. Потом чьи-то сильные руки подхватили его и подняли на седло. Приподняв голову, он увидел, что мимо него скачут всадники в красных штанах. Рядом мелькнуло знакомое молодое лицо. «Ильвачев! Как он попал сюда?» — подумал Вихров, теряя сознание.
        Крепко придерживая Вихрова, Парда пустил лошадь за эскадроном. Он видел, как в поднявшейся впереди густой туче пыли быстро взлетали и падали шашки…
        Смеркалось. Над горами поднималась луна.
        Вихров с закрытыми глазами лежал на спине у обочины дороги.
        — Что с ним?  — спросил Ильвачев.
        — Коня у него убили,  — сказал Гриша.  — А сам голову о камни зашиб. Видите, без сознания.
        — Немедленно везите его в гарнизон.
        — Товарищ военком, а куда трофейные винтовки определить?  — спросил Сачков.
        — Сколько их?
        — Шестнадцать штук.
        — Раздайте бойцам. Только собирайтесь быстрее, товарищи. Уже ночь скоро…
        В стороне от дороги бойцы завертывали в кошму тело Барсукова.
        — Эх, жаль! До чего хороший человек был!  — говорил Латыпов, увязывая веревкой кошму.  — И ласковый такой…  — Латыпов замолчал, прокашлялся, вспомнил, как Барсуков запасал виноград.  — Да, вот она жизнь… А ну, ребята, берись!.. Стой, не ладно, под спину поддерживай,  — говорил он товарищу, который поднимал Барсукова на пугливо храпевшую лошадь.  — Ну вот, так-то лучше. Давай веревку… Привязывай…
        Ильвачев медленно ходил по балахане и посматривая на Вихрова, говорил:
        — То, что вы здесь натворили, не к лицу красному командиру, и вам придется по всей строгости отвечать перед революционным законом… Я вас предупреждал о самом чутком отношении к местному населению. А вы что? Человека избили! Что это еще за выходки? Стыд и позор! И ежедневно пьяным напивались!.. Замечательно! Посмотрим, какой еще материал даст на вас Седов, Он приехал вместе со мной… Помолчите пока, после будете оправдываться!  — прикрикнул он, увидев, чтб Вихров собирается что-то возразить.  — А что скажут о нас дехкане? Раньше их избивали царские чиновники, а теперь, выходит, свои бьют! Безобразие! Как же я в вас ошибся…
        Вихров только недавно очнулся, у него мучительно болела голова, и он никак не мог понять, почему Ильвачев, старый товарищ, обращается к нему на «вы» и обвиняет его в пьянстве.
        Дверь скрипнула. В комнату вошел Седов.
        — Ну, все выяснил!  — бодро сказал он.
        — Ну и как?  — спросил Ильвачев.
        — Абсурд! Ерунда! Ахинея! Интересно знать, кто дал товарищу Шарипову такие нелепые сведения?
        — Значит, не подтвердилось?  — обрадовался Иль» вачев.
        — Абсолютно ничего. Я весь народ опросил. Только хорошее о нем говорят.
        — Скажи, пожалуйста… А я ему тут мораль читал,  — Ильвачев с досадой покачал головой и быстро подошел к Вихрову.  — Алеша! Друг! Чего же ты молчал, не оправдывался?
        — Вот это мне нравится!  — сказал Вихров.  — Сам, не давал мне рот раскрыть, а теперь спрашиваешь?
        — Ну извини, друг. Я погорячился немного. Знаешь, как обидно было. Ты тут работаем, ночи не спим, за каждого человека бьемся, и вдруг такая история.
        — Ладно, ничего,  — добродушно усмехнулся Вихров.  — Все хорошо, что хорошо кончается.
        — Товарищ Ильвачев, ты говорил Вихрову, что гарнизон снимается?  — спросил Седов.
        — Нет… Так вот, Вихров, слушай. Командующий приказал снять все гарнизоны. Видимо, предполагается большая операция. Завтра утром ты должен выступить в Митань и присоединиться к Ладыгину. Так что, друг, отдавай распоряжения.

19

        На следующий день к вечеру Иван Ильич Ладыгин привел эскадрон в Каттакурган. Он подивился на отремонтированные казармы и, расположив бойцов на новом месте, отправился в штаб представиться командиру полка. Но ни Кудряшова, ни Федина в штабе не оказалось. Старший писарь хозчасти Терешко, маленький, толстый человек с круглой, как шар, бритой головой, сказал ему, что командование на партийном собрании в штабе бригады.
        Тут же, в большой комнате хозяйственной части, толпились какие-то пестро одетые люди.
        — К кому это?  — шепотом спросил Ладыгин, показывая глазами на собравшихся, которые, переговариваясь между собой, нетерпеливо посматривали на дверь с надписью «Заведующий хозяйственной частью».
        — К товарищу завхозу,  — тихо ответил Терешко.  — Занят?
        — Вам можно.
        Подумав, Иван Ильич решил зайти к завхозу Афанасьеву посоветоваться по одному делу и заодно попросить у него денег авансом. Собственно, на получение денег он мало рассчитывал, потому что знал, что Афанасьев дрожит над каждой копейкой. Это был уже пожилой человек с перерубленным носом. Он имел привычку без нужды посматривать на часы, полученные им за отличную стрельбу еще в старой армии, где он служил артиллерийским фейерверкером. От увечья нос его изменил форму, и завхоз, как говорил один бригадный шутник, «изъяснялся с французским прононсом».
        Когда Иван Ильич вошел к нему, завхоз был занят просмотром каких-то бумаг.
        — А, товариц Ладыгин!  — приветливо прогнусавил он, подняв голову на звук шагов, и тут же бегло взглянул на часы.  — Зачем пожаловал?
        — По делу, Григорий Петрович. Хочу кое о чем с тобой посоветоваться,  — отвечал Ладыгин, подходя к столу и крепко пожимая руку завхоза.
        — Ну что ж, это дело хорошее,  — весело произнес Афанасьев, обрадовавшись, что Иван Ильич пришел не за деньгами.  — Только ты, брат, давай посиди, покуда я народ отпущу. Слышишь, шумят?  — кивнул он на соседнюю комнату, откуда доносился гул голосов.
        — Что за люди?  — поинтересовался Ладыгин.
        — А! Разрази их гром! Завхоз с досадой поморщился.  — Нэпачи! Мошенники!.. В городе строительной организации нет, вот и приходится с подрядчиками дело иметь,  — пояснил он, нахмурившись.  — И откуда они узнали, что я деньги получил? Прямо нюх какой-то собачий. А уж жмоты! Жмот на жмоте сидит и жмотом погоняет. Деятели, одним словом. Скоро последние штаны снимут. Честное слово. Им что… Деньги-то ведь народные. Так и норовят побольше хапнуть. Прямо беда с ними… Он встал из-за стола, подошел к двери и, приоткрыв ее, крикнул:
        — Терешко, давай пускай!.. Да пускай по одному, чтобы не толпились!
        Потом он вернулся к столу и, шумно двинув стулом, уселся на место.
        Дверь приоткрылась. Сначала просунулось помятое лицо с красным губчатым носом и вытянутыми в стрелочку тонкими жидкими усиками, потом, ступая на нос-ски, словно крадучись, в комнату пролез боком низенький человек в пиджаке. Он сделал несколько мелких шагов и остановился, держа шапку в руках.
        — Ну, чего тебе, Вечкин?  — спросил Афанасьев, быстро взглянув на часы.
        — Мы, товарищ завхоз, у вас печи клали. Так вот, как бы нам деньги получить?  — сказал с угодливой улыбкой подрядчик.
        Афанасьев сердито посмотрел на него.
        — Печи клали? Деньги получить?  — заговорил он, шевеля закрученными кверху усами,  — Только за деньгами и ходите. А где я на вас всех денег наберусь? Разве я сам их печатаю?
        — Это уж как вам будет угодно, товарищ завхоз. А только как мы у вас печи клали…
        — Печи клали!  — снова подхватил Афанасьев.  — Да ведь как клали! Начнешь топить, а они возьмут и задымят. И что же, тебе за это деньги платить?
        — Так, товарищ завхоз, комиссия ведь принимала,  — делая шаг вперед и прижимая шапку к груди, сказал Вечкин убедительным тоном.
        — Комиссия! А что она понимает — комиссия? Разрази ее гром! Подписала акт — и с рук долой… А, между прочим, сколько тебе причитается?
        — Двести девяносто восемь рублей пятьдесят копеек.
        — Ишь, жмот, какой, даже копейки подсчитал,  — проворчал завхоз.
        — Я не жмот, товарищ завхоз. Я в точности, по вашим расценкам считал. Конечно, я могу закруглиться. Пусть будет триста рублей для ровного счета.
        Афанасьев взял карандаш и начал подсчитывать…
        — Ну вот! А говоришь, что не жмот,  — сказал он, положив карандаш.  — Хотел на тридцать рублей меня обсчитать. И, между прочим, денег у меня нет: не привезли из Ташкента.
        — Э, нет, товарищ завхоз,  — возразил Вечкин.  — Я с казначеем беседовал. Пущай, говорит, товарищ завхоз резолюцию наложит. Деньги, говорит, есть. Я уплачу.
        — Терешко!  — взглянув на часы и багровея, громовым голосом крикнул завхоз.
        — Чего изволите?  — спросил писарь, появляясь в дверях всей своей маленькой полной фигурой.
        — Пошли ко мне казначея.
        Спустя некоторое время в комнату, спросив разрешения, вошел казначей, стриженный под машинку молодой еще человек.
        Угрожающе пошевелив усами, Афанасьев посмотрел на него.
        — Ты чего болтаешь, что у тебя деньги есть?  — спросил он, сердито нахмурившись.
        — Я не болтаю, товарищ завхоз,  — сказал казначей,  — Я еще вчера вам два раза докладывал. Деньги есть. Получили немного.
        — Гм… Получили! Ну ладно, выдан вот этому… деятелю… сотню рублей… Хотя нет, постой. Сотни много. Хватит с него и полсотни.  — Афанасьев повернулся к Вечкину и с ненавистью посмотрел на него.  — А за остальными через неделю зайдешь. Не бойся, не пропадут.
        — В крайности, дайте еще хоть десять — целковых,  — попросил Вечкин, перебирая шапку в руках.
        — Сказал пятьдесят — и шабаш!  — повысил голос завхоз.  — Можешь идти. На той неделе наведайся. Если деньги будут, то уплачу.
        Бормоча что-то под нос, Вечкин вслед за казначеем мелкими шажками вышел из комнаты.
        — Вот, Иван Ильич, жмоты какие. Каждый норовит побольше урвать,  — сказал Афанасьев, значительно взглянув на Ладыгина.
        — По-моему, ты все же не прав, Григорий Петрович,  — заметил Ладыгин.  — Зачем тянуть? Почему сразу не рассчитаться?
        — Как то есть сразу?
        — Позволь, у тебя деньги есть?
        — Мало ли что у меня есть,  — сердито заговорил Афанасьев.  — Разве он один у меня? А вдруг какой-нибудь экстренный случай? За фураж тоже вот надо платить. Да мало ли какие расходы. А денег в обрез… Помнишь, в Речице два месяца на бобах сидели?.. Ну вот, а ты говоришь! Я, брат, ученый. Надо уметь маневрировать. Да… А Вечкину что? Думаешь, он прибедняется, так и действительно бедный? Как бы не так! У него, у канальи, собственный дом.
        — Ну, это, конечно, дело твое. Тебе виднее,  — согласился Ладыгин.  — Но ты все же отпусти меня, Григорий Петрович. Мне время идти.
        — А что у тебя?
        Ладыгин сказал, что во время стоянки в гарнизоне бойцы с помощью местных жителей выдубили две воловьи кожи.
        — Нельзя ли теперь эти кожи обменять на подметки. Красноармейцы пообносились, надо ремонтировать обувь.
        — И только-то?  — удивился завхоз.  — Чего ж ты сразу не сказал? Я-то думал… Постой, ты новости слышал? Во второй бригаде потери есть.
        Ладыгин подвинулся на стуле. В его мягких глазах, устремленных на завхоза, мелькнула тревога.
        Афанасьев взял папиросу, закурил и рассказал о случившемся. Дело было в том, что стоявшая в Ура-Тюбе вторая бригада получила приказ разбить матчинского бека и занять Матчу. Не зная тактики горной войны, бригада опрометчиво углубилась в ущелье, где басмачи обрушили на нее поток камней и открыли огонь. Пришлось отойти, понеся потери. Басмачами захвачено в плен несколько раненых. Командира взвода Донцова басмачи зверски пытали, а затем убили. Участь остальных неизвестна.
        — Да что ты говоришь?!  — воскликнул Иван Ильич. Он сокрушенно покачал головой.  — Ай-яй-яй… А ведь Донцова я знал, хороший командир. Ну, а бригаду, по-моему, винить нельзя. Тактики горной войны мы как следует еще не знаем. Все время воевали в степях.
        — Да. Вот брат, какие дела,  — сказал Афанасьев.
        — Ну, все у тебя?  — спросил он, помолчав.
        Иван Ильич неожиданно для себя покраснел.
        — Нет, есть кое-что,  — сказал он, прокашлявшись.
        — Деньги нужны?  — догадался завхоз.
        — Нужны, Григорий Петрович. Хочу френч перешить. Обносился.
        — Эх, деньги, денежки, деньжонки,  — вздохнул Афанасьев. Он побарабанил по столу короткими толстыми пальцами.  — Сколько тебе?
        — Рублей сто.
        — Дам!  — решительно заявил Афанасьев.  — Тебе из последних дам, товарищ Ладыгин, потому что ты порядочный человек. Давай, брат, пиши заявление.
        А пока Ладыгин писал, он слазил в шкафчик, достал бутылку и, прицелившись глазом, посмотрел ее на свет. Потом он с трудом выжал из бутылки с полрюмки портвейна.
        — На, хвати! От малярии первое средство. Разрази ее гром!  — Он придержал рюмку и с сомнением посмотрел на Ладыгина.  — А ты не запьянеешь? Смотри, брат! А то еще скажут: завхоз, мол, напоил.
        Усмехнувшись про себя, Иван Ильич выпил налитый портвейн.
        — Ну, давай, твое заявление, я резолюцию наложу… Только вот какое дело: если надумал что перешивать, так перешивай скорее.
        — Почему?
        — Это пока между нами. Дня через три бригада уходит в пески.  — Афанасьев повернулся на стуле и крикнул Терешко.
        — Что прикажете?  — спросил писарь.
        — Пошли сюда казначея, пусть захватит сто рублей. А потом побрызгай пол. Дышать нечем. Эка жарища какая!..
        Покончив с делами, Ладыгин пересек наискось казарменный плац и зашел в эскадронную канцелярию.
        — Уже успел?!  — радостно удивился он, увидев, что одринарец Крутуха хлопочет у кипящего самовара.  — Добре! Где же ты его нашел?  — спросил Ладыгин, оглядываясь на находившихся в комнате Ильвачева и Вихрова.
        — У ветврача отобрал,  — мрачно сказал ординарец.  — Он его со склада взял, когда-сь мы в гарнизоне стояли. По-моему так, коли взял, так и скажи. А то отдавать не хотел. Мой, говорит. Вишь, какой хозяин нашелся? А у кого-сь, кроме нас, в полку еще есть самовары? И подивитесь: мы три года пользовались — и ничего, а он месяц у себя подержал — и бок помял… Еще смеялся — чайханщиком меня обзывал, кабан гладкий!
        — Ну добре,  — сказал Ладыгин, любовно, как старого друга, оглядывая самовар, с которым не расставался с начала гражданской войны.  — Пригласи старшину чай пить.
        Ворча что-то, Крутуха вышел из канцелярии.
        — Садитесь товарищи,  — предложил Иван Ильич. Он заварил чай и с наслаждением потянул носом крепкий душистый запах.
        Дверь стукнула. Вошел Харламов.
        — По вашему приказанию, товарищ комзск!  — сказал он, вытягиваясь.
        — Садись, Степан Петрович. Будем чай пить.
        Харламов с выражением удовольствия на загорелом лице подсел к самовару.
        — Ну, как у тебя?  — спросил Ладыгин.
        — Все в порядке. Только вот старики наши чего-то поспорили,  — сказал Харламов, подвигая себе железную кружку и откусывая белыми ровными зубами маленький кусочек сахару.
        — Не понимаю, что они за народ? То надышаться друг на друга не могут, то ругаются,  — подхватил Ильвачев.  — И всегда Кузьмич начинает.
        — Я так полагаю про себя,  — сказал Харламов,  — что у товарища доктора, стало быть, характер такой.
        Они помолчали.
        — Ну, что в штабе слышно?  — спросил Ильвачев, поднимая глаза на Ладыгина.
        — Командование на штабном партийном собрании. Только одного завхоза видел,  — И Ладыгин рассказал о неудачном рейде второй бригады.
        — Ну, Вихров, погибнуть бы и тебе, если бы не тот житель, который тогда в гарнизон прискакал,  — заметил Ильвачев.
        В дверь постучали.
        — Войдите!  — сказал Ладыгин.
        В канцелярию вошли два человека с чемоданами в руках. Вошедший первым, совсем молоденький, с темно-карими живыми глазами на тонком, как у девушки, красивом лице, спросил, кто командир эскадрона.
        — Я командир,  — сказал Ладыгин.
        Тогда тот отрекомендовался командиром взвода Кондратенко.
        Вихров с любопытством и симпатией посмотрел на молодого командира. Новое обмундирование, поскрипывавшее кожей снаряжение, некоторая застенчивость и неловкость движений — все изобличало в нем новичка, только что выпущенного с командных курсов.
        Вслед за ним представился другой командир. Это был высокий рыжеватый человек с большим белым шрамом на длинном лице.
        — Простите, не расслышал: как ваша фамилия?  — спросил Ладыгин.
        — Кастрыко,  — сильным, звучным голосом сказал командир.
        — Вы что, тоже украинец?
        — Никак нет, товарищ командир эскадрона,  — сказал Кастрыко с достоинством, отчетливо выговаривая каждое слово.  — Я — терский казак.
        — Добре. Вы что, с одних курсов?
        — Никак нет. Я из госпиталя. Мы с ним,  — Кастрыко кивнул на Кондратенко,  — встретились в Ташкенте, в штабе Туркфронта.
        — Нас много приехало, товарищ командир эскадрона,  — весело и почему-то краснея подхватил Кондратенко.  — Семнадцать человек.
        — Кто вас направил ко мне?
        — Командир полка.
        — А разве он в штабе?
        — Так точно. Только пришел.
        Иван Ильич доброжелательно оглядел командиров и предложил им попить с ним чаю. Кондратенко сначала стал отказываться, заявив, что он сыт и ничего не хочет. Зато Кастрыко, видимо бывалый человек, молча поклонившись, тут же присел к столу.
        За чаем Иван Ильич познакомил прибывших с порядками в эскадроне и, взглянув на часы, сказал, что сегодня уже поздно вступать им в командование взводами, а сделать это нужно будет завтра после утренней уборки лошадей.
        — Не знаю только, где мне вас на ночь устроить? В казарме душно. Мы ведь попросту во дворе спим,  — говорил он с озабоченным видом.
        Кастрыко улыбнулся.
        — А разве мы какие-нибудь особенные люди?  — произнес он.  — И мы во дворе ляжем. Не привыкать. Мы, так сказать, люди военные.
        — А вы какие курсы кончали?  — спросил Ильвачев, пытливо глядя на него.
        — Курсов я не кончал, товарищ военком,  — сказал Кастрыко, быстро взглянув на него.  — Я кончил учебную команду. В русско-японскую войну служил у генерала Мищенко и участвовал в его, так сказать, бесславном рейде.
        — В русско-японскую войну?  — подняв брови, спросил Ильвачев.  — Так сколько же вам лет?
        — Мне? Сорок три.
        Ильвачев и Ладыгин переглянулись.
        — Сорок три? Больше тридцати никогда бы не дал,  — заметил Ладыгин.
        — А я, товарищ командир, ничего не пью, кроме чая и воды, не курю, спортом занимаюсь.  — Кастрыко согнул руку в локте. Под гимнастеркой вспух огромный бугор.  — Пощупайте!
        Ильвачев ощутил его крепкие, как камень, мускулы.
        — Да-а,  — произнес он с уважением.
        — У нас вся порода такая,  — продолжал Кастрыко.  — Деду сто пятый год пошел, а еще мешки по пяти пудов таскает.
        — Да, спорт — дело хорошее,  — согласился Ладыгин, поднимаясь из-за стола.  — Ну ладно, товарищи. Вы идите, располагайтесь. Мой помощник, товарищ Вихров, вам место укажет, а мне нужно к командиру полка.
        — Ну, как тебе, Ильвачев, новые командиры?  — спросил Ладыгин, когда Вихров с новоприбывшими вышел из комнаты.
        — Трудно судить по первому впечатлению,  — сказал Ильвачев.  — Один очень молоденький, а Кастрыко, видимо, опытный командир. Ну там видно будет, как они еще себя покажут.
        На дворе стояла светлая, пронизанная влажными испарениями, душная ночь.
        Тут же у самой казармы на разостланных кошмах лежали бойцы. Еще не все спали, и кое-где поблескивали красноватые огоньки папирос. Слышались тихие разговоры и смех.
        Вихров показал новоприбывшим, где расположиться, а сам пошел на конюшню через залитый ярким светом месяца казарменный плац.
        Навстречу ему, махая рукой, быстро шел человек. Его тонкая стройная фигура показалась Вихрову знакомой.
        Они встретились.
        — Мариночка!  — радостно воскликнул Вихров, узнавая девушку и беря ее за руку.
        — Здравствуй, Алеша!  — окинула его Маринка строгим взглядом.  — А я к тебе шла. Давай пройдемся немного… Тебе письмо от Саши,  — говорила она, раскрывая книгу, которую перед тем держала под мышкой.  — Я хотела вчера переслать, а начштаба сказал, не надо, сам приедет…
        — Ну? Письмо? Вот это хорошо!  — обрадовался Вихров. Он взял письмо и, узнав на конверте знакомый ровный почерк, бережно спрятал его в карман.
        — Спасибо… Что это у тебя за книжка?
        — «Мартин Иден» Джека Лондона. Читал?
        — Читал.
        — Хорошая книжка. А какой сильный человек!  — И Маринка горячо заговорила о том,  — что ей понравилось в книге.
        Вихров слушал и пристально смотрел на Маринку, стараясь вспомнить, какой она была два года тому назад, когда он в первый раз ее увидел.
        Ее лицо, с темно-серыми глазами, опушенными густыми черными ресницами, было так близко ему, но теперь в нем появилось что-то новое, сильное и вместе с тем полное совсем детской прелести! «Как она изменилась»,  — думал он. Происшедшая в ней перемена вызвала в нем радостное и приятное чувство.
        — Ты, видно, много читаешь?  — спросил Вихров, когда девушка замолчала.
        — Да. Очень много. Спасибо Саше. Это она приучила меня к чтению. Хорошая книга приносит большую пользу. Да вот хотя бы «Мартин Идеи». Я поняла, что человек, если только он захочет по-настоящему, сможет достичь очень многого…
        — Да, но Мартин Идеи, достигнув больших высот, все же плохо кончил,  — заметил Вихров.
        Маринка подняла на него блеснувшие глаза.
        — Верно,  — согласилась она.  — Но не надо забывать, что я русская и живу в совершенно другую эпоху. Нет, нет, я чувствую себя гораздо сильнее его… Ну вот и пришли,  — показала она на длинное двухэтажное здание, у двери которого был приткнут флажок с красным крестом.
        — Постой, Мариночка, я хотел тебе еще что-то сказать,  — заговорил Вихров с тайной надеждой подольше удержать девушку.  — Митя не пишет?
        — Митя? Пишет… Пишет, что их курсы переформировали в нормальную школу… Теперь еще года два не увидимся,  — тяжело вздохнув, сказала она.  — Ну ладно, Алеша, мне надо идти больных навестить.
        — А много больных?
        — Много. Малярия. Это только вашему эскадрону повезло, вы в горах стояли. Врач говорит, что мы приехали в самое неудачное время. Жара. Не успели акклиматизироваться… Прощай!  — Она приветливо махнула рукой и, взойдя на крыльцо, скрылась за дверью.

20

        Петров сидел за столом и, нахмурившись, писал при свете лампы политдонесение комиссару дивизии. Карандаш быстро бегал по бумаге.
        «…Проводимая бригадой работа тормозится некоторыми явно враждебными действиями отдельных представителей местной власти. Имел место случай избиения…»
        В дверь постучали.
        — Войдите!
        В комнату вошел худощавый узбек средних лет в сдвинутой на лоб поношенной тюбетейке.
        — А, товарищ Исмаилов!  — приветливо сказал Петров, поднимаясь со стула и с удовольствием оглядывая благообразное, с прямым носом и подстриженной клинышком бородкой лицо вошедшего.  — Ну, что хорошего?
        — Хороших известий нет,  — с сильным акцентом мрачно сказал Исмаилов. Он, по восточной привычке, пожал обеими руками руку Петрова и, придвинув себе стул, сел против него.
        — Товарищ Петров,  — продолжал Исмаилов, глядя блестящими глазами в лицо комиссара.  — Товарищ Петров, я честный человек, я коммунист, я буду говорить прямо: мы ищем басмачей не там, где нужно!
        Петров с удивлением посмотрел на него.
        — А где же их надо искать?  — спросил он настороженно.
        — Мы ищем их в горах!  — повышая голос и показывая на открытое окно, сказал Исмаилов.  — А они здесь, в Каттакургане.
        — Тише, тише, товарищ Исмаилов!  — воскликнул Петров. Он подошел к окну, закрыл его и, возвратившись на место, спросил: — Кто же, по-вашему, здесь басмачи?
        — Кто?  — Исмаилов развел руками.  — Думать надо!.. Искать. Сегодня на базаре, как митинг кончал, один дехкан мне сообщил, что за час до прибытия нашего отряда в кишлак Хатырчи туда прискакал из Каттагургана один человек и предупредил басмачей… Кто посылал этого человека? А? Как по-вашему?
        Петров задумался. О посланном в кишлак отряде знали только свои, доверенные люди.
        — Людей много,  — говорил Исмаилов.  — Много хороших людей, дехкан, которые видят, что большевики так делают, чтобы им стало лучше жить. А другие боятся… Почему? Один пришел жаловаться, а его побили.
        — Я знаю об этом,  — сказал Петров.
        — Вот,  — продолжал Исмаилов.  — Я вызвал товарища Улугбека, заявил. Он говорит, что это дело расследовал. Говорит, сам дехкан виноват. Он, говорит, первый ударил.
        — Кто же, однако, мог сообщить в Хатырчи? Ума не приложу,  — сказал в глубоком раздумье.
        — Товарищ Петров, я узнаю, кто ездил в Хатырчи,  — пообещал Исмаилов.
        — Как же это вам станет известно?
        Исмаилов оглянулся на дверь и, понизив голос, спросил:
        — Розахон Назирову знаете?
        Петров уже несколько раз встречал эту совсем юную отважную девушку, выполнявшую самые опасные разведывательные поручения. И поэтому, отвечая на вопрос Исмаилова, утвердительно кивнул головой.
        — Я послал ее в Хатырчи. Скоро она должна вернуться… Вы еще долго не будете спать?
        — Да. А что?
        — Я еще зайду к вам.
        — Тогда вместе с ней и приходите.
        — Хорошо.
        Исмаилов поднялся со стула и, мягко ступая, вышел из комнаты.
        Луна еще не взошла. На улице было темно. Спустившись с крыльца, Исмаилов направился в сторону базара. От окна скользнула тень человека. Прижимаясь к дувалу и держась на некотором расстоянии от Исмаилова, человек, крадучись, пошел вслед за ним…
        — Короче говоря, Михаил, я не привык с чужих слов судить о незнакомых мне людях,  — говорил Федин, поглядывая сбоку на шагавшего рядом с ним Кудряшова.  — По-моему это самое последнее дело. Я люблю присмотреться к человеку и уже потом составить о нем свое определенное мнение.
        — Совершенно верно, Андрей Трофимович,  — согласился Кудряшов,  — У меня был случай: один про другого такое наговорил из зависти… прямо страх берет. А на поверку вышло — тот оказался прекрасным парнем… Ух ты, черт!  — вскрикнул он, споткнувшись.
        — Что ты?  — спросил Федин.
        — Чуть не упал. Осторожно, тут арык, кажется. Эка темень какая! Зги не видать,  — говорил Кудряшов, нащупывая ногой дорогу.
        — Ты ничего не слышал?  — спросил Федин тревожно.
        — Нет. А что?
        — Кто-то крикнул.
        Они прислушались.
        Но вокруг было тихо.
        — Может быть, тебе показалось?  — помолчав, спросил Кудряшов.
        — Нет, я как будто слышал крик с той стороны.  — Федин кивнул в темноту.  — А может, и верно, послышалось… Ну ладно, пойдем.
        Они перешли казарменный плац и поднялись по крыльцу в штаб полка.
        В дежурной комнате дремал писарь Терешко.
        — Что у вас за вид?  — строго спросил Кудряшов.  — Ремня нет, без сапог, в одной нижней рубашке!
        — Душно, товарищ комполка,  — сказал писарь, виновато улыбаясь всем своим жирным, в угрях лицом.
        — Это не резон! Мне тоже душно, однако же я не снимаю штаны. Оденьтесь сейчас же!
        Кудряшов открыл кабинет и, пропустив вперед Федина, плотно прикрыл за собой дверь. Потом он чиркнул спичку и зажег настольную лампу.
        — Значит, грузимся завтра ровно в шесть тридцать утра?  — спросил комиссар.
        — Да.
        — А ну, покажи маршрут.
        Кудряшов развернул карту.
        — Вот,  — сказал он, проводя пальцем по карте,  — это Каттагурган. Отсюда до Кагана нас перебросят по железной дороге. Дальше, до кишлака Варганзи, бригада пойдет походным порядком. Постой, где же Варганзи?.. Ага, вот он. Смотри, на самой границе пустыни. Так. Ну, а потом пойдем в Кызылкумы искать Абду-Сат-тар-хана… Смотри, сколько здесь колодцев: Урус-буке, Султан-биби, Ак-кудук, Такай-кудук,  — читал Кудряшов.
        За окном послышался топот, встревоженные голоса, крики.
        В дверь резко постучали.
        — Да, да!  — нетерпеливо сказал Кудряшов.
        Быстрыми шагами в комнату вошел дежурный по полку Кондратенко.
        — Товарищ комполка!  — встревоженно обратился он к Кудряшову, поднимая руку к фуражке.  — Разрешите доложить: только что убит секретарь укома товарищ Исмаилов.
        — Убит! Как убит?  — недоумевая, спросил Федин.
        — Так точно, убит. Ножом в спину. Я выслал дежурный взвод оцепить ближайшие улицы. Разрешите идти?
        — Идите… Хотя нет, постойте. Вместе пойдем.  — Федин роправил висевшую на ремне кобуру и, оглядываясь на Кудряшова, сказал: — Пошли, Михаил!
        Они вышли из штаба.
        На улице в теплой тьме мелькали желтые огоньки, Пригнувшись, перебегали какие-то люди.
        Федин и Кудряшов, сопровождаемые Кондратенко, пошли по направлению к базару.
        Из-за угла показались две фигуры.
        — Стой, кто идет?  — спросил человек, поднимая фонарь к лицу Кудряшова,  — Ой, извиняюсь, товарищ комполка, обознался,  — сказал старший патрульный.  — Я думал, кто со стороны.
        — Никого не поймали?  — спросил Федин.
        — Да разве в такой темноте поймаешь, товарищ комиссар?
        — Где Исмаилов?
        — А вот лежит,  — патрульный показал на дорогу, где мерцал слабый свет фонаря.
        Исмаилов лежал на спине, повернув голову набок. Над ним склонился полковой врач Косой.
        — Ну как, доктор? Что с ним?  — тревожно спросил Кудряшов.
        Врач с безнадежным видом пожал плечами и развел руки в стороны.
        — Все,  — сказал он.  — Пульса нет. Сердце не бьется. Конец…

21

        Ранним утром бригада выступила из кишлака Варганзи. Впереди двигался назначенный в разведку мусульманский дивизион. На буланых, серых, гнедых лошадях ехали узбеки, таджики, татары, коренастые киргизы и смуглые арабы из кишлака Араб-Ханэ.
        Вдоль колонны скакал командир дивизиона Иван Куц, совсем еще молодой человек, выросший в Самарканде. Он так хорошо владел местными языками, что мусульмане считали его своим. На нем был белый войлочный малахай, голубой халат и сшитые из верблюжьей замши, желтые остроносые сапоги. Возле Улугбека, ехавшего в общей колонне, он придержал нарядного, с белыми ногами, рыжего жеребца, сердито крикнул что-то, показывая на отставших милиционеров, и, подобрав поводья, поскакал дальше.
        — Хороший командир,  — сказал Гриша, ехавший рядом с Вихровым.  — Басмачи, как чумы, его боятся. А джигиты очень любят, хотя он строго требует службу. Вдали, за редкими тополями, показалась степь с выгоревшей желтой травой.
        Вихров оглянулся. Теперь уже вся бригада, вытянувшись из кишлака, длинной, извивающейся между холмами тонкой колонной шла по степи.
        Несколько всадников рысью обгоняли колонну. Приглядевшись, Вихров узнал в переднем всаднике Петрова. Проезжая мимо полка, он оглядывал строй. Розовые лучи всходившего солнца лежали на его резко очерченном лице.
        — Какого эскадрона?  — спросил он, поравнявшись с Харламовым и любуясь его молодецкой посадкой.
        — Второго, товарищ командующий!  — четко и весело ответил казак.
        Петров кивнул одобрительно и пустил лошадь галопом.
        — А это кто?  — спросил Вихров у Гриши, увидев позади Петрова пожилого человека с крупными чертами строгого лица.
        — Ипполитов. Начальник разведки Туркфронта,  — пояснил Гриша.  — Знаменитый человек. Следопыт, одним словом. Все пути-дороги знает в песках. Он, когда большое дело, всегда сам выезжает… Товарищ командир, а почему комбрига Деларма не видно?
        — Заболел. Малярия. Бригадой командует товарищ Петров,  — сказал Вихров, глядя вслед Ипполитову.
        Солнце вышло из мглистого марева, обдав жаром бойцов. И как раз в эту минуту над кишлаком Варганзи поднялся высокий столб белого дыма.
        — Сигналят, черти,  — сказал один из бойцов, заметивший дым.
        — А кто его знает? Может, что горит,  — подхватил другой,  — Не возвращаться же. Гляди, сколько верст отмахали…
        Кузьмич и Климов ехали, как обычно, позади эскадрона и тихо беседовали. Вернее, Кузьмич слушал, а. Климов рассказывал о персидских походах, описанных в «книжечке».
        — А вот еще был персидский полководец Тиглат Палассар. Ну, по-вашему, как я понимаю, Игнат Полосатый имя ему,  — говорил Климов, покашливая.  — Так этот Игнат Полосатый тоже раз пошел походом в пустыню и со всем войском погиб без воды.
        — Нам этого опасаться, факт, не приходится,  — сказал Кузьмич, пощупав висевшую через плечо флягу и вдруг ощутив сильную жажду.  — Говорят, здесь колодцев хватает.
        — Да нет, я не к тому говорю, а вообще,  — заметил трубач.  — А вот еще царь персидский Кир. Так тот в пустыне коня заколол и крови напился.
        — Ну, это уж вы, факт, загибаете, Василий Прокопыч. Крови напился! От крови еще больше пить захочется.
        — Зачем вы такие слова говорите, Федор Кузьмич,  — укоризненно заметил трубач.  — «Загибаете!» Так в книжке написано.
        — Значит, писал загибальщик! А вы не подумавши каркаете.
        — А подите вы, Федор Кузьмич! Вам не угодишь никогда,  — сказал трубач, сердито нахмурившись…
        Отпросившись у Ивана Ильича, Вихров после малого привала проехал к разведчикам.
        — Ты что?  — спросил Куц, доброжелательно посмотрев на него.
        Вихров сказал, что никогда еще не был в пустыне и ему хочется видеть ее своими глазами, а в колонне из-за пыли ничего не увидишь. Поэтому, если командир дивизиона ничего не имеет против, то он поедет вместе с ним до большого привала.
        Куц рассмеялся.
        — А что же я могу иметь против?  — сказал он.  — Наоборот, очень рад… Да, скажи, кого там у тебя избили в Ак-Тюбе?  — спросил он, помолчав.
        — Не в Ак-Тюбе, а в Каттакургане,  — пояснил Вихров. Он вкратце рассказал о случившемся.
        — Черт его знает, этого Улугбека,  — сказал Куц.  — Вообще странная личность… Кстати, когда мы выгружались в Кагане, я видел товарища Мамедова. Он говорил, что едет в Каттакурган.
        — А кто этот Мамедов?  — поинтересовался Вихров.
        — Мамедов? Председатель чека.
        — Возможно, он едет в связи с убийством Исмаилова?  — предположил Вихров.
        Куц пожал плечами.
        Перед ними по-прежнему расстилалась порыжелая степь, отливавшая под солнцем золотым дрожащим блеском. Местами виднелись лишенные растительности песчаные бугорки.
        Внезапно над степью пронесся горячий ветер.
        — Что это — самум?  — спросил Вихров.
        — Нет.  — Куц отрицательно покачал головой.  — Из песков дует. Обычная история.
        — А все-таки жарко сегодня,  — заметил Вихров.  — Интересно, какая температура?
        — На полную катушку. Градусов пятьдесят с лишним. Это максимальная температура воздуха, а пески накаливаются до семидесяти градусов…
        Некоторое время они ехали молча.
        — Да!  — вспомнил Вихров.  — Я все хочу спросить. Говорят, среди басмачей много каких-то измаилитов. Кто это такие?
        — Измаилиты? Ну вроде как иезуиты… Нет, хуже, пожалуй,  — Куц сделал отрицательный жест.  — Это религиозная секта убийц и душителей. Понимаешь? Во главе их стоит Пир, по его приказу они могут убить всякого. Вожаки басмачества привлекли всю эту сволочь на свою сторону… Постой, мы тут толкуем, а там остановились. Правильно. Прошли больше двадцати верст. Пора делать большой привал…
        Солнце садилось. Иван Ильич лежал на кошме и в ожидании вызванного к Федину Ильвачева курил папиросу. Вокруг него сидели и лежали бойцы. Кастрыко спал, положив локоть под рыжую голову. Вихров и Кондратенко расположились поодаль и оживленно беседовали. Харламов сидел рядом с Иваном Ильичом, слушая Латыпова, который рассказывал бойцам о том, как в 62-м полку поймали одного басмача. У этого басмача оказалась целая торба высушенных человеческих ушей. Басмач убивал жителей, помогавших Красной Армии, а уши собирал, рассчитывая, что эмир бухарский вернется на престол и тогда он получит награду.
        — Вот, ребята, какие среди них есть злодеи,  — закончил Латыпов.
        — Темный человек,  — заметил Лавринкевич.
        — Темный?  — переспросил Харламов, с усмешкой взглянув на Лавринкевича.  — Нет, браток, это не темный человек, а самый настоящий злодей, враг, одним словом… Но темные люди здесь попадаются, это верно. Зашел я раз в одну кибитку, как в Митани стояли, вижу, парень молодой в углу лежит. «Что за человек?» — спрашиваю. «Больной».  — «Где болит?» Показал он ногу. А ее, стало быть, всю разнесло, и даже черная. «Отчего болит?» — «Наколол». «Лечишься?» — «Лечусь». «Лучше стало?» — «Хорошо». «А чем лечишься?» — «Мулла приказал больше молиться и присыпать рану горелой кошмой». Ну, я пошел, командиру доложил, он Кузьмича — послал посмотреть. Тот сходил, посмотрел. Ничего, говорит, сделать нельзя, конченный человек,  — стало быть, антонов огонь. Так тот парень и умер.
        — Кстати, где он, лекпом?  — спросил Иван Ильич, приподнимаясь на локте и оглядываясь.
        — А вон в кустах спит,  — показал Латыпов.
        Кузьмич крепко спал, как обычно после обеда. Ему снилось, что Климов принес изюм и орехи. И он в предчувствии угощения сладко чмокал губами. Вдруг словно кто толкнул его в бок. Лекпом открыл глаза. Склонив набок покрытую роговой чешуей громадную голову, на него пристально смотрело чудовище.
        Думая, что ему померещилось, Кузьмич закрыл глаза и снова открыл.
        Варан, не мигая, в упор смотрел на него песочными, с желтой пленкой глазами. Потом он равнодушно зевнул, раскрыв огромную розовую пасть, и щелкнул тонкими острыми зубами.
        Отвыкший из-за своей полноты от быстрых движений, Кузьмич на этот раз вскочил с необыкновенной резкостью, шарахнулся так, словно его ветром сдуло.
        Чуть не на четвереньках, хватаясь за песок руками, он кинулся к эскадрону и подбежал к Ладыгину.
        — Това… тты-к… тты-к… тты-к!  — забормотал он, заикаясь и дрожа от страха.
        Иван Ильич тревожно взглянул на бледное лицо Кузьмича.
        — Что случилось?  — спросил он настороженно.
        — Кро… к-крокодил!
        — Где?!
        — Там!  — лекпом, не оглядываясь, ткнул большим пальцем через плечо.
        — А ну, кто со мной?.. Только не все!  — сказал Ладыгин.
        Он поднялся и направился к кустам. Гриша, Латыпов и Парда побежали за ним.
        Варан стоял на старом месте, выглядывая из-под куста саксаула.
        — Ух ты, черт!  — вскрикнул Иван Ильич, с ужасом смотря на варана. Он раскрыл кобуру и вынул револьвер.
        — Товарищ командир, не бейте! Не надо!  — быстро заговорил Гриша, подбегая к нему.  — Он мирный… Безвредный.
        — Якши, якши, эчкиэмар,  — подхватил Парда, с радостью отмечая, что Ладыгин прячет револьвер.
        — Что тут происходит?  — спросил Ильвачев, подходя к ним большими шагами.
        — Да вон! Видал зверюгу?  — показал Ладыгин. Он нагнулся, сломил сучок саксаула и бросил им в ящера.
        Варан зашипел, надувая щечные мешки и злобно ощериваясь.
        — Ну и чудовище,  — сказал Ильвачев, глядя во все глаза на варана, который, переваливаясь на кривых лапах, медленно скрылся в кустах.
        — Тебя зачем Федин вызывал?  — спросил Ладыгин.
        — Надо поговорить с бойцами о питьевой дисциплине.
        — А разве воды не хватает?
        — Много пить вредно в такую жару.
        — Добре. Соберем, поговорим. У меня тоже есть кой-какие вопросы.
        Позади них послышались шаги. Иван Ильич оглянулся и увидел Маринку.
        — Товарищ комэск,  — обратилась она,  — врач прислал вам лимонной кислоты.  — Она раскрыла сумку и подала маленький пакетик.  — Возьмите.
        — А для чего эта лимонная кислота?  — спросил Ильвачев.
        — Очень хорошо от жажды помогает.
        — Надо бы бойцам раздать,  — сказал Ладыгин.
        — А мы уже по эскадронам распределили. Кузьмич получил.
        — Ну-ну, добре. Попробуем, что за кислота такая,  — сказал Иван Ильич, пряча пакетик в карман.
        Над пустыней светила луна. Во все стороны расстилалась лишенная растительности обширная площадь такыров.
        Узнав от встречного каравана, что Абду-Саттар-хан находился вчера у колодцев Султан-биби, Петров спешил выйти к рассвету в этот район. Бригада шла рысью. По сухим мертвым такырам катился мощный конский топот. Приближался рассвет. Впереди на сероватом фоне неба мелькали разведчики Куца.
        Такыры внезапно кончились. Лошади шли теперь шагом, увязая копытами в мелком шелковистом песке.
        Вдоль горизонта скользнул яркий луч, и почти сразу же показалось пылающее красное солнце.
        Перед глазами бойцов раскинулось необъятное море холмистых песков. Холмы казались застывшими огромными волнами, взметенными неистовой бурей. Иногда холмы разбегались, уступая место песчаной зыбкой равнине, которую словно бы рябил ласковый ветер.
        Вокруг стояла торжественная тишина. Ни в небе, ни на земле не было заметно движения, и только накалившийся воздух струился и дрожал над барханами.

        — Вот они — Кызылкумы,  — сказал Ипполитов, ехавший бок о бок с Петровым.
        — Мертвая картина,  — заметил Петров.  — Однако что же наша разведка, Дмитрий Романович? Судя по времени, мы должны быть у колодцев.
        — А вон Куц едет,  — показал Ипполитов на появившегося среди барханов всадника в голубом халате, который, шпоря большую рыжую лошадь, скакал к ним тяжелым галопом.
        По несколько встревоженному лицу Куца Петров понял, что командир дивизиона приехал с плохими известиями.
        Он не ошибся. Куц доложил, что Абду-Саттар-хана у колодцев не оказалось и, судя по следам, банда ушла в северо-восточном направлении. На вопрос Петрова, хороша ли вода в колодцах, Куц сказал, что воды нет, колодцы засыпаны.
        — Что же будем делать?  — спросил Ипполитов, с беспокойством переводя глаза с Куца на Петрова.
        — Идти вперед,  — твердо сказал Петров.
        — Вперед?.. Правильно! И я такого же мнения,  — подхватил Ипполитов.

22

        Бойцы шли медленно, ведя лошадей в поводу. Горячий воздух был полон раскаленной пыли. Он обжигал потные лица, сушил губы, горло, язык.
        Назад дороги не было. Бригаду отделял от воды двухсуточный переход. Двигаться можно было только вперед. Ипполитов уверял, что к полудню они достигнут колодца Ак-Кудук.
        Жар поднимался снизу, от пышущего зноем песка; а сверху беспощадно жгло солнце, казавшееся теперь уже не безгранично далеким, а нависшим над головой необъятным пламенем.
        Изнемогая от жажды, Маринка брела по песку, ощущая жар, прожигавший подметки сапог. В ее фляге оставалось еще глотка два воды, но она берегла их. Мало ли что еще может случиться. В ушах дрожал звенящий надоедливый звук. Маринка прикрыла глаза и почувствовала, как кровь, словно удары молота, бьет в виски, хотелось дышать чаще и глубже, но воздух был накален до предела, и когда она глубоко вздохнула, то словно огонь проник в ее грудь.
        Внезапно гул голосов прошел по колонне.
        — Колодцы!.. Вода!  — донеслось до Маринки.
        Иван Ильич заглянул в колодец и тут же отпрянул назад. На него пахнуло ужасающим смрадом.
        — Ты что?  — спросил Ильвачев, увидев, что командир побледнел. Он тоже заглянул в черное жерло колодца.
        — Смотри, нога!
        — Нога?..
        — Где нога?.. А ну, ребята, позволь!..
        — Дайте посмотреть!..  — заговорили красноармейцы, обступая колодец.
        — Смотрите, верблюд!.. Вот, сволочи, верблюда бросили!..
        — А это чего?..
        — Где?..
        — А вон торчит… Рука… Рука человечья!..
        Все смолкло. Солдаты воспаленными глазами смотрели друг на друга.
        Резкий крик разорвал тишину. Лаврннкевич сорвал с плеча винтовку и бросил ее на песок.
        — Завели! Погубили!  — закричал он, ударяя себя в грудь кулаком.  — Не могу больше идти… Пить хочу!.. Грудь горит!.. О-о-о-!.. Воды!.. Дайте воды… У, сволочи…
        Он упал и забился. Пальцы его зарылись в песок.
        Кастрыко подошел к Лавринкевичу, сильной рукой схватил его за воротник и, встряхнув, поставил на ноги.
        — Встань! Кто тебя завел, негодяй?.. Возьми винтовку… Ну? Кому говорю?  — Кастрыко сделал угрожающий жест. Его длинное лицо, поросшее рыжеватой щетиной, было так грозно, что Лавринкевич молча повиновался.  — Мне таких бойцов не нужно во взводе. Еще одно замечание — и выгоню вон!.. Ишь, истерику закатил, а еще боец называется…
        Раскинув руки, Вихров лежал у подножья бархана. Его, как и всех, мучила нестерпимая жажда. В накалившейся фляге уже давно не было ни капли воды. Чувствуя тошноту, он откинулся на спину и, как всегда в трудную минуту, стал думать о Сашеньке. Она писала, что переехала к брату в Детское Село, где ей очень понравилось. Детское Село. Ему очень живо представился парк, в котором ему приходилось бывать, когда он был курсантом… А как хочется пить! Горло и грудь словно раздирают железные когти… Перед его глазами поплыл кровавый туман…
        — Пить!.. Пить!..  — запекшимися губами прошептал он, проваливаясь в черную бездну… И перед ним вдруг возник детскосельский парк. Фонтан холодной прозрачной воды бил в ярко-синее небо. Рассыпаясь в мелкую белую пыль, вода оседала в широкое блестящее озеро. Только шума воды почему-то не было слышно. Озеро набухало, выступало из берегов, все ближе и ближе подступало к ногам Вихрова. Он хотел подбежать и напиться, но кто-то крепко держал его. Он рванулся и снова увидел пески. Легко ступая маленькими, одетыми на босу ногу туфельками, видневшимися из-под легкого длинного белого платья, Сашенька спускалась с бархана. Она улыбнулась и что-то говорила ему, держа в протянутой руке большую кружку воды. Но он не слышал, что она говорила, а только видел, как шевелятся ее пухлые, совсем детские губы, видел синие лучистые глаза и покрытые золотистым пушком розовые, с ямочкой щеки. Она подошла и поставила кружку подле него. Вода, чистая, холодная, тихо колыхалась, отражая в себе солнечный луч.
        — На, пей!  — ласково сказала она.
        Вихров с трудом приподнял голову, потянулся к кружке и упал лицом в горячий песок… Сашенька нагнулась и тронула его за плечо. Почувствовав прикосновение ее руки, он поднял голову… но увидел Маринку.
        — На, на, пей! Тебе лучше будет,  — поднося флягу, ласково говорила она.
        Вихров провел рукой по лицу, словно отгоняя видение…
        — Ну пей же, пей!  — настойчиво повторила Маринка.
        — Не надо. Пей сама,  — прохрипел Вихров, отстраняя флягу рукой и глядя на почерневшее, с ввалившимися щеками лицо девушки.
        — Я только что напилась,  — тихо сказала она.  — У меня была полная фляжка. Тут два глоточка осталось.
        Вихров с благодарностью взглянул на нее.
        — Хорошо… Я только глоточек.  — Он взял флягу дрожащей рукой и, захлебнувшись от восторга, припал к ней сухими губами…
        — Ну как, товарищи, второй эскадрон?  — раздался над ним голос Федина.  — Бодрись, бодрись! Не падай духом! Устали? Пить хочется? Ничего, много терпели, потерпим еще немножко. Буденновцы никогда еще духом не падали!
        — И всегда, стало быть, победы одерживали.
        — Правильно, товарищ Харламов!
        — Скоро ли нам выступать, товарищ военком?  — тихо спросил чей-то голос.
        — А вот жару переждем и по холодку двинем дальше. А победа, вот она — за этой горой,  — показал Федин на дальний бархан.
        Он еще поговорил с бойцами и направился дальше…

23

        Над такырами лежала тихая ночь. Меж черневших у колодцев войлочных юрт спали вповалку всадники Абду-Саттар-хана. В воздухе стоял тяжелый запах давно не мытого тела. Тут же находилось множество оседланных лошадей, привязанных за ногу к вбитым в землю приколам. Поодаль чернели горбатые фигуры верблюдов подошедшего из песков каравана афганских купцов. Караван-баши вначале побоялся опасного соседства, но делать было нечего: усталые верблюды не могли двигаться дальше. Пришлось расположиться рядом с басмаческой бандой.
        Абду-Саттар-хан сидел в юрте и при свете плошки ел мясо, раздирая его руками. Тут же находились казначей Саид-Абдулла и Чары-Есаул, исполнявший должность начальника конвоя Абду-Саттар-хана. Это был дородный человек с хищным носом, нависшим над густыми черными усами.
        — Пусть покроется язвами проказы тело мое, если я не сказал истины,  — говорил Чары-Есаул, сверкая разбойничьими глазами из-под бровей.  — Я видел все сам. Все лежат — и люди, и лошади. Мы можем взять их голыми руками; господин.
        Хан громко рыгнул, отложил мясо и, запив его кумысом из деревянной чашки, вытер жирные руки о сапоги.
        — Где они?  — спросил он, быстро взглянув на Чары-Есаула.
        — Я видел их на расстоянии двух ташей отсюда.
        — Хорошо,  — сказал хан.  — Ночь дана богом для сна. Мы атакуем их утром. А сейчас я хочу отдохнуть.
        Чары-Есаул хитро прищурился.
        — Таксыр,  — заговорил он смиренно,  — не мешает великому мужу вспомнить о бренной плоти. Уже несколько дней ваше благородное тело не согревалось теплом женщины.
        Абду-Саттар-хан выжидающе посмотрел на него.
        — А что у тебя есть?
        — Не у меня, господин, а у него,  — Чары-Есаул кивнул на Саид-Абдуллу.
        — Ваша светлость, вот уже два месяца у меня живет прекрасная русская девушка,  — заговорил Саид-Абдулла.  — Она ждет вашей ласки.
        — К ней никто не прикасался?
        — Что вы, ваша светлость! Разве я смел бы предлагать ее вам?
        — Хорошо,  — сказал Абду-Саттар-хан,  — приведи ее. А ты, Чары-Есаул, помоги мне раздеться.
        Опираясь рукой, хан поднялся с ковра. Чары: Есаул стащил с него два ватных халата и, поклонившись, вышел из юрты.
        Оставшись один, хан опустился на молитвенный коврик и совершил полуночной намаз. Потом, взяв небольшое овальное зеркальце, он оглядел свое матовое лицо с подбритыми по-английски усами.
        В дверях послышался шорох. Хан оглянулся. Саид-Абдулла втолкнул в юрту девушку, прикрытую лишь распущенными до колен волосами.
        — О, ты хороша!  — вкрадчиво заговорил Абду-Саттар-хан, мягко подходя к девушке и беря ее руку.  — Ты полюбишь меня?
        — Пустите меня!  — вскрикнула Даша.  — Что вам от меня нужно? За что вы меня мучаете?! Я домой хочу!.. Пустите меня!..
        Чары-Есаул, отославший Сапд-Абдуллу, затаив дыхание, прислушивался к прерываемому восклицаниями шуму борьбы за стеной.
        В соседней юрте Зара, старшая жена Абду-Саттар-хана, тоже услышала крики. И теперь она, красавица афганка, которую хан не любил и собирался продать, приподняв сюзане, заменявшее дверь, старалась угадать, что происходит в ханской юрте. Она чувствовала ненависть к этой девушке, отнимавшей у нее любимого человека, и вместе с тем жалела ее.
        Чары-Есаул вздрогнул: за стеной послышался пронзительный крик. Думая, что нужна его помощь, он вбежал в юрту.
        Абду-Саттар-хан, с лицом, покрытым красными пятнами, бил плетью лежавшую на ковре девушку.
        — Эта змея укусила меня!  — произнес он сдавленным голосом,  — Отдай ее джигитам… Скажи, что я дарю ее им.
        Чары-Есаул нагнулся, схватил девушку за руку и молча поволок ее за собой.
        Но он не собирался отдавать ее никому. Он накинул свой халат на плечи плачущей девушки.
        — Тише! Не плачь!  — сказал Чары-Есаул.  — Я спасу тебя. Только молчи.
        — Правда?  — Даша, прижав руки к груди, широко раскрыла глаза.
        — Да! Только тише. Нас могут услышать. Пойдем.
        Чары-Есаул, озираясь по сторонам, повел Дашу мимо спавших всадников.
        Воздух свежел. Вдоль кочевья пробежал ветерок. Звезды уже не сияли так ярко и, постепенно принимая тускло-фиолетовый цвет, скатывались к бледневшему горизонту. Приближался рассвет. В полумгле зачернели юрты, купол колодца, стоявшие на приколах и опустившие головы лошади.
        Даша дрожала, зябко поджимала босые ноги. Она уже устала, когда ее спаситель сказал:
        — Стой. Подожди меня тут.
        Даша присела под барханом. Радость, было нахлынувшая на нее, уступила место тяжелым думам. Не бу» дет ли ей хуже? Уж очень сомнительный вид был у ее спасителя с разбойничьими глазами. Убежать? Нет, бежать было некуда. Вокруг на десятки верст лежали безводные пески… «Дедушка, милый»,  — позвала Даша и, опустив голову на колени, тихо заплакала…
        Послышался быстрый конский топот. Кто-то скакал. Даша подняла голову. К ней подъехал Чары-Есаул.  — Давай руку! Садись!  — сказал он. Чары-Есаул усадил девушку впереди себя, поправился в седле и погнал лошадь галопом…
        Синие предрассветные сумерки все больше бледнели. В воздухе повеяло свежестью. В кочевье начиналось движение. У колодца послышались булькающие звуки воды.
        Абду-Саттар-хан, одетый по походному, стоял у своей юрты и, недоумевая, куда мог деться Чары-Есаул, курил английскую сигарету.
        Светлевшая на горизонте полоса окрасилась в розовый цвет.
        Хан докурил сигарету и хотел было послать поторопить Чары-Есаула, но тут вдали послышался бешеный конский топот. В стороне часто защелкали выстрелы. Он повернулся на выстрелы и ясно увидел на фоне зари черные силуэты быстро скачущих всадников. В их руках сверкали клинки.
        Теперь и с другой стороны послышался конский топот.
        Абду-Саттар-хан закричал и, путаясь ногами в ножнах никелированной сабли, побежал к тому месту, где была его лошадь. Он не успел добежать. Парда пустил своего коня на него. Хан выхватил маузер, но клинок джигита со страшной силой упал ему на голову, мелькнуло что-то похожее на белое облачко, и, вытянув руки вперед, Абду-Саттар-хан повалился на твердый такыр.
        Зара тоже услышала конский топот. И хотя она была очень сердита на хана, чувство любви заговорило.  — В длинной, до пят, белой рубашке, с распущенными по плечам тонкими косичками черных волос и висевшей на груди завеской монет Зара побежала к нему. Но она опоздала. Это и было то белое облачко, которое перед своей смертью увидел Абду-Саттар-хан…
        Такыры дрожали от конского топота. Искусно нацелив полки, Петров со всех сторон обрушил их на кочевье. Застигнутые врасплох, басмачи группами и поодиночке бросились в пустыню, но всюду попадали под удары буденновцев…
        Атака перешла в короткие схватки. Там и здесь, кружась, рубились всадники в летних буденовках, чалмах, мохнатых папахах. Постукивали редкие выстрелы. Высоко задрав голову, промчался жеребец со сбитым под брюхо седлом. Два всадника на полном скаку наскочили один на другого. Лошади вздыбились и, ударившись грудью, упали на землю.
        Зара вбежала в юрту и теперь стояла у внутренней стенки, прикрыв лицо руками.
        Послышались шаги. Зара открыла глаза. Какой-то рыжеватый человек с длинным лицом, вбежав в юрту, бросился к ней и сильным движением сорвал с ее груди завеску монет.
        — Не бейте… Не убивайте меня! Я ни в чем не виновата!  — закричала она, падая перед ним на колени и делая попытку обхватить его ноги руками…  — Саиб, не губите меня… Я знаю, я видела вас!
        — Знаешь! Где ты меня видела?  — заорал человек, глядя прямо в лицо женщине.
        — В Афганистане… В Кабулег… Вы — Томас-саиб!  — прошептала она с дрожью в голосе.
        Грянул выстрел.
        Убедившись, что Зара мертва, человек стал лихорадочно шарить в сундучке, окованном медью. Под руку ему попался увесистый мешочек, туго набитый золотыми монетами. Он сунул мешочек в карман и выбежал вон, чуть не сбив с ног охваченного ужасом Саид-Абдуллу, который метался в поисках укромного места. Еще при первых выстрелах казначей забрался под кучу стеганых одеял, но тут же решив, что это убежище ненадежное, он оставил его. Увидев незнакомого ему человека с длинным лицом, Саид-Абдулла подумал, что пришел его конец, и даже закрыл глаза. Но незнакомцу, видимо, было не до него. Во всяком случае, он пробежал мимо, не тронув Саид-Абдуллу.
        Вокруг все еще стояли серые сумерки. Среди них мелькали тени скачущих всадников. Вдали постукивали редкие выстрелы.
        Саид-Абдулла чуть было не вскрикнул от радости, между юрт стоял чей-то оседланный конь. Второпях совершенно не сообразив, что лошадь, как обычно, была привязана за ногу к колу, он вскочил в седло, разобрал поводья и, взмахнув плетью, помчался.
        «Что за чудо?» — подумал Латыпов. Он увидел, как тучный всадник, низко пригнувшись к луке, скакал галопом по кругу. Но он тут же сообразил, что происходит. Несмотря на то, что кругом гремел бой, его рябоватое лицо расплылось в улыбке.
        — А ну, дядя, слезай! Приехали!  — объявил он, когда аркан крепко замотался вокруг прикола и лошадь казначея остановилась,  — Слезай! Ну?! Кому говорю!
        Саид-Абдулла смотрел на него круглыми от ужаса глазами. Мелкая дрожь била его полное тело.
        — «Друг… Я — свой…  — забормотал он срывающимся от волнения голосом.  — О, валла!.. Я не противник… Я купец… Савдогар… Билясан?.. Понимаешь?..
        Латыпов оценивающе смотрел на Саид-Абдуллу. Этот перепуганный насмерть рыхлый человек с дрожащим дряблым лицом не был похож на басмача. И уже зная, что среди кочевья находится купеческий караван, Латыпов хотел было отпустить Саид-Абдуллу. Но вдруг подскакавший джигит с винтовкой в руке закричал полным ярости голосом:
        — У, ялганчи! Улль!
        Саид-Абдулла кулем скользнул с лошади, собираясь бежать, но выстрел джигита настиг его. Он привскочил, прошел шага два, вихляя, раздирая руками халат на груди, и грузно упал на песок.
        Со всех сторон подъезжали на выстрел всадники. Прискакал Гриша, держа в руке опущенный клинок. За ним подъехал Климов, в атаке потерявший из вида приятеля (Кузьмич, как обычно, замешкался где-то в тылах). Следом прискакали два бойца из первого взвода. Но тут появившийся из-за бархана всадник с рыжими усами закричал сиплым дискантом:
        — Ребята, ну что вы делаетя? Ну как вы, ей-богу, не понимаетя? Слышитя, сбор играють? Айда все за мной!
        Действительно, у колодцев, где остановился штаб группы, трубач трубил сбор.
        Тут же, прислонясь спиной к стенке колодца и устало вытянув длинные ноги, сидел Ипполитов, допрашивающий вместе с Петровым пленного курбаши. Агентурные сведения, полученные за несколько дней до похода в пески, подтверждались: Абду-Саттар-хан имел приказ Энвер-паши объединить все шайки под своим командованием и вырезать город Каган, где размешался штаб 13-го стрелкового корпуса. Своевременный разгром банды помешал этому намерению.
        Допрашиваемый курбаши плакался, говоря, что он пошел к Абду-Саттар-хану не по своей воле, а его послал бай, пригрозивший в случае неповиновения не дать ему в аренду земли…
        Начинало смеркаться. Вблизи колодцев пылали костры. В больших чугунных котлах — казанах — варился ужин. Тут же на кошмах, коврах, а то и просто так, на песке, подложив под голову локоть, спали бойцы.
        Рядом с Вихровым лежал Кондратенко. Их отношения определились еще с первой встречи. Вихрову нравился своей простотой этот веселый молодой командир. И он, вспоминая, как ему самому было трудно в первое время по прибытии в полк, старался во всем помогать Кондратенко.
        От костра потянуло запахом жареного мяса. Вихров почувствовал, как ему хочется есть.
        Кондратенко приподнялся и взглянул на него.
        — Попьем?  — предложил с улыбкой, зачерпывая полную кружку воды из стоявшего рядом брезентового ведра.
        Вихров, хотя уже и не очень хотел пить, но все же с наслаждением выпил кружку холодной пресной воды.
        — Да, хорошо,  — сказал он.
        — Все-таки нашему эскадрону повезло,  — подхватил Кондратенко,  — потери небольшие.
        — А вот Кошевого из первого эскадрона убили,  — поднимая голову, сказал Латыпов, который, казалось, давно уже спал.  — Рядом бежали. Пуля в самый лоб стукнула… Жаль его, старый буденновец. Семен Михайлович сколько раз его отличал. Такой был рубака.
        — Рубака!  — подхватил Гриша.  — А вы видели, как наши джигиты из мусульманского отряда сегодня дрались? Дым с огнем! Как рванули в атаку — и пошли, и пошли, только перья летят!
        — Я видел, как у них один жеребец схватил, значит, за холку басмаческого, повалил, подмял под себя вместе с басмачом и давай, значит, ногами топтать,  — сказал Латыпов.
        — Это они на пайге так приучились,  — пояснил Гриша.
        — Я вот все смотрю на Гришу,  — заговорил Кондратенко,  — смотрю и вспоминаю, что в вашей дивизии должен служить один мой землячок. Такой же дядя здоровый.
        — Кто такой?  — поинтересовался Латыпов.
        — Дерпа. Не знаете, в каком он полку?
        — Дерпа?  — подхватил Вихров.  — Так он же нашего полка. Сейчас он в высшей школе… Он тоже из Донбасса.
        — А разве вы донбассовский?  — спросил Гриша.
        — А как же! Из Ровеньков. Знаете?..
        — Из Ровеньков? Я знаю. Бывал,  — сказал Кузьмич, присаживаясь.
        — Что это вас, товарищ доктор, вроде раздуло?  — спросил Гриша, с улыбкой глядя на лекпома.
        — Ведра два воды выпил. Факт. Еще пить хочется.
        — Смотрите, товарищ лекпом, чтобы у вас рыба не развелась в животе,  — сказал серьезно Кондратенко.
        — Как это рыба?  — насторожился Кузьмич.
        — Очень просто.
        — Изволите шутить, товарищ командир, а мне не до смеха.
        — Что так?
        — Есть, здорово хочется,  — кивая в сторону котлов, снисходительно ответил лекпом.  — Пейпа! Пейпа!  — крикнул он фуражира.
        — В чем дело?  — спросил тонкий голос.
        — Ты что же спишь! Ведь у тебя обед, факт, подгорает!
        — Это, может, у кого другого. Только не у меня,  — спокойно отвечал толстяк, исполнявший обязанности повара. Он поднялся, подошел к котлу и, подняв крышку, попробовал плов. На его красном, с блестящими щеками круглом лице появилось блаженное — выражение. Он облизнулся.
        — Ну как?  — спросил Кузьмич.
        — Через полчаса будет готово.
        — Смотри, чтобы все было в порядке! Надо хорошенько ребят накормить.
        Лекпом внушительно покашлял, угрожающе пошевелил усами и направился к юртам.
        Неподалеку от того места, где лежали Вихров и Кондратенко, послышался смех. Вихров прислушался. Разговор шел о том, как можно до смерти напугать человека. Сачков рассказывал молодым бойцам о своей службе в драгунском полку в начале германской войны. Драгуны, разъезд в шесть человек, встретив по дороге корчму, крепко выпили. Однако все могли ехать дальше. Только один, хватив лишнего, захрапел тут же у ног привязанной лошади. В это время с другой стороны к корчме подходил немецкий разъезд. Услышав, что свои уходят все дальше, лошадь, как это обычно бывает, начала беспокоиться и наступила на спавшего драгуна. Тот спросонья заорал, засквернословил дико-отчаянным голосом. Немцы испугались и удрали…
        Ночью, нагрузив верблюдов мехами с водой, бригада двинулась в обратный путь на кишлак Варганзи.
        Луна, светившая с темно-зеленого неба, заливала барханы призрачным, светом.
        Теплый ветер доносил от колодцев плач, визг, вой и хохот шакалов. Звуки эти то росли, то, обрываясь, замирали вдали…

24

        Спустя несколько дней полк возвратился в Каттакурган.
        Больной комбриг Деларм с осунувшимся, желтым от лихорадки лицом лежал в постели и слушал Петрова, который только что слез с лошади и, пройдя к комбригу, рассказывал ему о разгроме Абду-Саттар-хана.
        — Вот это молодцы! Лихо разделали!  — слабым голосом говорил Деларм, слушая комиссара.  — А меня тут так трясло, думал, умру. Тропическая малярия. Три дня температура на сорок одном с десятыми держалась… Врач говорил — хотел гроб заказывать. Да. Еле отошел… Спасибо товарищу Шарипову. Не забывал меня. Частенько захаживал.
        — Ну, что у вас нового?  — спросил Петров.
        — Да, что же я тебе сразу не сказал!  — спохватился Деларм.  — Из Ташкента приехал председатель ЧК.  — Он понизил голос, оглянулся на дверь.  — Ну, зашел ко мне, товарищ, Мамедов его фамилия, и просил, чтобы его приезд остался в секрете. С ним еще несколько человек.
        — Ты не знаешь по какому делу?
        — Нет. Он ничего не говорил. Только интересовался, когда ты вернешься.
        — И давно они здесь?
        — Дня четыре…
        За дверью послышались грузные шаги. Без стука вошел невысокий коренастый человек в гимнастерке. Оглядев присутствующих быстрыми зоркими глазами, словно ощупывая, он подошел к Петрову и, назвавшись Мамедовым, крепко пожал его руку. Потом он дружески кивнул Деларму и, подвинув себе стул, присел к столу.
        — А откуда вы меня знаете, товарищ Мамедов?  — удивился Петров, с любопытством рассматривая его монгольского типа лицо.
        — Я всех знаю,  — сказал Мамедов, прищурившись.  — А с вами, между прочим, встречались в штабе Туркфронта.
        — Не помню.
        — Вы с одним командиром стояли в коридоре, а я мимо прошел.
        — А-а! Возможно,  — сказал Петров.
        — Товарищ Петров, скажите, пожалуйста, какой у вас есть материал на Улугбека?  — спросил Мамедов, быстро взглянув на него.
        — На Улугбека?  — Петров в раздумье провел рукой по лицу.  — Да, собственно, все то же, о чем я сообщал военкомдиву. То есть, басмачам дважды становилось известно о наших предполагаемых действиях. Ну, а потом последний случай с избиением дехканина. Я расцениваю подобные действия как провокационные. Так я и говорил товарищу Шарипову.
        Мамедов побарабанил по столу короткими узловатыми пальцами.
        — Да,  — сказал он.  — В Ташкенте нам удалось кое-что раскрыть. Несомненно, что мы имеем дело с какой-то тайной организацией. Но мы еще не знаем, ведут ли нити в Каттакурган… Во всяком случае, ваше сообщение очень помогло нам. Пока, конечно, прошу держать наш разговор в строгом секрете, чтобы не напугать кого не нужно.
        — Ну, это само собой разумеется,  — сказал Петров.  — Об этом будем знать только мы с вами и товарищ Деларм.
        — Да. И все-таки я разберусь, кто здесь помогает басмачам!  — проговорил Мамедов с твердой уверенностью.
        В коридоре послышались торопливые шаги. Дверь широко распахнулась, и в комнату вошел Шарипов с радостным выражением на бородатом лице.
        — А, начальство! С приездом! С победой!  — быстро заговорил он. Подойдя к Петрову, он сделал движение, словно собираясь обнять комиссара.  — Сейчас праздник, пир на весь полк устроим! Все даем — вино даем, баранов даем!  — весело говорил Шарипов.  — Абду-Саттар-ха-на разбили! Ай, буденновцы! Ах, молодцы! Ай-я-яй, какая победа!.. Теперь всем басмачам будет крышка!..

25

        Если в Западной Бухаре басмаческое движение шло на убыль, то в Восточной оно только еще разгоралось. Энвер-паше удалось вновь собрать большие вооруженные силы. Но хотя со времени сборища в Бабатаге прошло уже около трех месяцев, он не смог пока даже на шаг приблизиться к осуществлению своих планов.
        «Верховный главнокомандующий всеми войсками ислама, зять халифа и наместник Магомета», как значилось на его серебряной печати величиной почти с чайное блюдце, был, как уже известно, разбит Красной Армией под Байсуном и отошел в глубь Восточной Бухары: А тут еще совсем не вовремя он окончательно поссорился с Ибрагим-беком.
        Произошло это так. После неудачи под Байсуном Энвер-паша, будучи в плохом настроении, в разговоре с приближенными назвал Ибрагим-бека локайским вором. Ибрагим-бек озлобился. И если он раньше тайно выступал против ненавистного ему турка, то теперь выступил открыто, со всей яростью обрушившись на него.
        Называя Ибрагим-бека локайским вором, Энвер-паша по сути дела был прав. Действительно Ибрагим-бек раньше был конокрадом, и в свое время локайцы с позором выгнали его из своего племени, как вредного и опасного человека. Тогда он поступил охранником к гиссарскому беку. Вскоре ему представился случай «отличиться». Батрак-дехканин в пылу гнева ударил обкрадывавшего его сборщика податей — закятчи. Бек приказал казнить нарушителя шариата. Среди населения палача не нашлось. Тогда эту роль взял на себя Ибрагим. Он собственноручно перерезал горло молодому узбеку,  — и труп висел три дня на площади, перекинутый через шест, как баранья туша. Старуха-мать ползала, причитая, у ног единственного сына. Она не имела денег, чтобы выкупить тело, и труп был выброшен на съедение шакалам.
        Ибрагим вскоре выдвинулся и стал юзбаши — сотенным. Во время бегства эмира бухарского Ибрагим сумел хорошо услужить ему, приняв самое деятельное участие в уничтожении восставших дехкан, попал в большую милость и получил титул бека.
        Теперь Ибрагим-бек ждал окончательного поражения Энвер-паши, чтобы самому возглавить басмачество, а пока писал доносы эмиру бухарскому.
        После поражения под Байсуном местные басмаческие шайки начали окончательно разлагаться, воровские элементы занялись грабежом, а насильно завербованные дехкане стали возвращаться в свои кишлаки.
        Общее разложение шаек ускорила также страшная смерть главного ишана Энвер-паши. Во время боя ишан с кораном в руках исступленно звал «правоверных» в атаку. В это время в его ватный халат попал пыж из охотничьего ружья — стрелял кто-то из добровольцев узбеков, халат вспыхнул, и ишан сгорел живьем.
        Этот случай породил множество разговоров и толков. Выходило, что сам аллах помогал «неверным кяфирам», которые, оказывается, вовсе не пилили деревянной пилой захваченных в плен «правоверных». У пленных из числа мобилизованных насильно дехкан только отбирали оружие и после соответствующих разъяснений отпускали домой.
        Отступив в глубь Восточной Бухары. Энвер-паша пополнил поредевшие ряды за счет добровольцев из реакционных элементов. Но его серьезно беспокоило неприязненное, а зачастую и открыто враждебное отношение местного населения.
        В это время части Красной Армии, ликвидируя по пути мелкие разбойничьи шайки, прошли Локай и с двух сторон выходили к Бальджуану, чтобы уничтожить Энвер-пашу.
        Получив сообщения о движении Красной Армии, Энвер-паша решил выйти навстречу и разбить противника по частям. С этой целью ранним утром четвертого августа он также двинулся на Бальджуан…
        Юноша Ташмурад, сын Назара-ака, записанный отцом в басмачи еще во время памятного сборища восточнобухарских племен в Бабатаге, ехал в одном ряду с братьямм-медниками Абдуллой и Рахимом и, придерживая повод бодро бегущей лошади, посматривал вперед из-под чалмы.
        В широкой долине между горами сплошными колоннами рысью двигалась конница.
        Зеленые, белые, желтые значки и знамена с выкрашенными в красную краску конскими хвостами, развеваясь, мелькали в густых тучах тяжело клубившейся пыли.
        Басмачи, не задерживаясь ни на секунду, шли к Бальджуану…
        Еще с вечера пронесся слух, что вскоре предстоит большой бой с «неверными», и братьев-медников, особенно толстого Абдуллу, заранее била нервная дрожь. После неудачной попытки к бегству каждому из них, как известно, досталось по двадцати палок. Они снова пытались бежать. Их схватили, дали по пятидесяти палок и объявили, что в следующий раз подвесят за ребро вниз головой.
        Абдулла, подгоняя коня, со страхом посматривал на Ташмурада, который был приставлен следить за поведением обоих братьев, и прислушивался, не раздастся ли впереди столь ненавистное для его уха щелканье выстрелов. И Абдуллу и Рахима все же несколько успокаивало то обстоятельство, что во время первой стычки с «неверными», происшедшей два месяца тому назад под Байсуном, насильно навербованная факир-бечора, как их презрительно называла байско-басмаческая верхушка, не желая воевать, сразу же разбежалась, и Энвер-паша придумал для оставшихся другое занятие. Оставаясь во время боя в тылу, факир-бечора должна была производить для устрашения противника невообразимый шум: кричать, бить в бубны, трубить в карнаи, гикать, свистеть и, поднимая страшную пыль, переезжать большими массами с места на место.
        — Ух,  — тяжело вздохнул Абдулла,  — огонь жажды грызет мою грудь.
        — Подожди, не то еще будет,  — хмуро сказал Рахим, повернув к брату свое широкое медно-красное лицо, покрытое черными потеками пота.  — Сейчас проклятые баи заставят нас глотку драть!
        — Вы что, палок захотели?  — тихо спросил Ташмурад. Он поднял голову и кивнул на ехавшего впереди курбаши Чары-Есаула, который, насторожив ухо, прислушивался к их разговору.
        — А нам не привыкать. На байских палках росли,  — понизив голос, заметил Рахим.  — Если пересчитать, сколько уже я за свою жизнь получил палок, то у всех моих дедов и прадедов не хватит пальцев на руках и ногах.
        — Шариат велит нам быть терпеливыми и подчиняться богатым,  — миролюбиво заговорил толстый Абдулла.  — За это мы на том свете будем есть сладкий плов и красивейшие девушки будут услаждать нашу райскую жизнь. Это мне читал сам ученый человек, мирза Мумин-бек. Поэтому я терпелив. Хотя…  — Он не договорил. На его полном, сразу вдруг побледневшем лице появилось выражение ужаса: впереди ясно послышался сухой треск ружейного выстрела.
        Колонна остановилась.
        Вытянув шею, Ташмурад видел, как вдали, где в солнечной дымке трепетали тополя кишлака Оби-Дара, рассыпаясь веером по плоскогорью, скакало несколько всадников в разноцветных халатах. Вот под одним из них вздыбилась лошадь, и всадник, опрокинувшись на спину, медленно вывалился из седла.
        Позади Ташмурада послышался быстрый конский топот. Юноша оглянулся.
        Обгоняя остановившуюся колонну, мчался большой отряд всадников со знаменами и значками.
        Впереди скакал Энвер-паша. На нем был френч, бриджи, высокие, шнурованные до колен желтые сапоги с блестящими шпорами и красная турецкая феска. Солнечный луч ярко отсвечивал на его никелированной сабле. Под Энвер-пашой шел ровным галопом, высоко вскидывая передние ноги, белый арабский жеребец с розовыми ноздрями.
        Позади него рыжебородый имам вез большое малиновое знамя с вытканным золотом полумесяцем и арабскими письменами. За ним длинной вереницей скакали всадники в красных чалмах. Это была личная гвардия Энвер-паши, состоявшая из восьмисот видавших виды матерых турецких бандитов. За ними, сотрясая землю, мчался на диких, лошадях отряд киргизских баев. Они подбадривали себя визгом и грозным криком: «Ур! Ур! Клыч! Клыч!» Необъезженные жеребцы ржали и рвались, но всадники сдерживали их в рядах. Киргизских баев вел Давлет-Минг-бей, владелец тысячных табунов, тучный великан с непомерно маленькой головкой и толстыми губами. Замыкал колонну принявший магометанство белогвардейский офицер Пименов, маленький невзрачный человек с худым рябоватым лицом. С ним шло несколько сот головорезов, навербованных в кабаках и на базарах Каршей и Кагана.
        Сквозь медленно оседавшую пыль Ташмурад видел, как Энвер-паша, укрыв свои отряды в низине, слез с лощади, в сопровождении Штаба поднялся на сопку и стал смотреть в бинокль. Потом Ташмурад увидел сбегавшего вниз человека в белой папахе, который, вскочив в седло, поскакал к остановившимся в отдалении толпам факир-бечоры.
        Подъехав к Чары-Есаулу, всадник в белой папахе быстро сказал ему что-то. Курбаши кивнул головой и, подкрутив черные жесткие, как щетки, усы повернулся к толпе.
        — Эй вы, вояки! Орать так, чтобы вас услышали в Самарканде!  — грозно крикнул Чары-Есаул.  — А не то…  — Он, подняв руку, выразительно помахал плеткой.  — А ну, начинай!
        Многоголосый вопль пронесся над полем. Забили бубны. Заревели карнаи.
        Чары-Есаул подал знак и повел толпы вскачь. Тучи Выли поднялись над долиной.
        Перейдя к левому флангу, факир-бечора по приказу Курбаши вновь подняла оглушительный шум.
        — Ты что ревешь, как ишак?  — сердито крикнул Рахим Абдулле.  — Совсем оглушил!
        — Попробуй не покричи! У меня до сих пор спина чешется!  — запальчиво возразил Абдулла и, поймав себе выразительный взгляд Чары-Есаула, вопил еще громче.
        — Байский прихвостень,  — тихо сказал Рахим, бросив на брата полный презрения взгляд…
        Энвер-паша, согнув в локтях руки, смотрел в бинокль. Он видел мелькавшие среди скал ненавистные ему малиновые бескозырки, так хорошо знакомые ему еще по Байсуну, и определил по ним, что имеет дело с туркестанской конницей. Он не ошибся. Это действительно была первая бригада лихой туркестанской конницы, славящаяся умением не хуже природных наездников локайцев бурей спускаться по таким кручам, где новички опасливо сводили лошадей в поводу.
        Посмотрев в бинокль, Энвер-паша насторожился: ему показалось, что он узнал стоявшего на дальнем кургане молодого человека в малиновых бриджах, который, широко расставив ноги, смотрел в сторону гор. «А ведь я знаю его,  — подумал Энвер-паша.  — Этот самый командир чуть не взял меня в плен под Байсуном. Хорошо. Теперь я сам атакую и уничтожу его».
        Человек, стоявший на кургане, был Лихарев. Он только что получил приказ командира бригады встать на пути движения Энвер-паши и атаковать его в лоб, когда остальные полки выйдут во фланг неприятелю и атакуют его главные силы.
        Подобный приказ был вызван тем обстоятельством, что полки 3-й стрелковой дивизии, принимавшие участие в операции, двигавшиеся левее по горам Гули-Зиндан, несколько задерживались, встретив большой перевал, а ждать было некогда. Поэтому Мелькумов решил первым броситься в атаку, несмотря на то, что противник располагал силами, превосходящими силы бригады в несколько раз. Лихарев стоял на кургане и смотрел на спускавшихся с гор басмачей. Он еще не знал о придуманной Энвер-пашой тактике устрашения демонстрацией конных масс, не мог понять, с какой целью противник перемещает громко кричащие толпы то к левому, то к правому флангам. Вндя, как на его малочисленный полк надвигается огромная лавина всадников, Лихарев оставался спокойным, но это было спокойствие человека, умеющего владеть собой. Он хорошо понимал, что если вся эта орда обрушится на него, то стопчет полк лошадьми, и теперь размышлял, как, сочетая решительность с осторожностью, встретить противника и разбить его.
        Приняв решение встретить атакующих огнем, Лихарев вызвал к себе пулеметчиков и расположил их на кургане.
        Но спускавшиеся о гор басмачи вдруг свернули и, постепенно скрываясь из виду, пустились вскачь по Лощине. Лихарев тут же выслал разъезд, чтобы определить дальнейшие действия неприятеля. Услышав в эту минуту частое пощелкивание выстрелов, доносившихся справа, он решил, что остальные полки начали бой. Так оно и было. Командир бригады; обнаружив пеших басмачей, сбивал их с бальджуаиских высот.
        Вблизи послышался частый стук копыт. К Лихареву скакал боец из разъезда.
        — Товарищ комполка, басмачи!  — коротко сказал он, подъезжая и поправляя сбитую на затылок малиновую бескозырку.
        — Где?  — спросил Лихарев.
        — А вон, следом за нашими,  — показал боец, повернувшись в седле.
        Но Лихарев уже сам видел отходивший галопом разъезд. Позади него, сажен за двести, показались басмачи. Они густой толпой поднимались по пологому склону, словно вырастая из-под земли.
        Впереди на белом жеребце скакал Энвер-паша.
        За ним развевалось знамя и были видны коричневые и красные чалмы кричавших всадников.
        — Сверни! Сверни!!!  — вне себя крикнул Лихарев, видя, что разъезд не дает ему возможности открыть пулеметный огонь.
        Мощный конский топот подкатывался все ближе.
        — Что ж они, черти? Вот недогадливые,  — сказал Алеша. Он оглянулся и увидел, что Мухтар, весь подавшись вперед, держал в каждой руке по гранате.
        Выхватил гранату и Лихарев. В это мгновение лежавший на кургане пулеметчик Воинов, маленький шустрый паренек, вскочил, подхватил ручной пулемет, отбежал в сторону и почти в упор хватил по басмачам длинной очередью.
        Белый жеребец взвился на дыбы, и всадник в красной феске, взмахнув руками, грохнулся наземь.
        Дикий крик пронесся над полем.
        — Убит! Убит!!!  — взревели тысячные толпы басмачей.
        Все смешалось. Несколько лошадей с маху рухнули и покатились по земле, давя своих седоков.
        — Пулеметы, огонь! Полк, по коням! Садись!  — скомандовал Лихарев.
        Сев на лошадь и обнажая шашку, он увидел, как Даньяр-бек на скаку прыгнул из седла, выхватил у трупа Энвер-паши из-за пояса маузер, отделанный золотом, но тут же зашатался и упал, скошенный пулеметным огнем.
        Басмачи повернули и, втаптывая в землю убитых и раненых, шарахнулись в горы. Все вокруг потонуло, в темном облаке пыли…
        В большой сводчатой комнате штаба Туркфронта, обставленной тяжелой кожаной мебелью, стоял полумрак. Тихо тикали стенные часы. Электрическая лампа под зеленым абажуром отбрасывала мягкий свет на заваленный бумагами письменный стол. За столом сидели Ипполитов и начальник штаба фронта, полный человек лет пятидесяти, с вечно озабоченным выражением на бритом лице.
        — Так вот,  — говорил Ипполитов,  — согласно донесению командира первой туркестанской кавбригады, Энвер-паша, преследуемый бригадой, бросился к Вахшу и попал под пулеметы подошедшей к этому времени третьей стрелковой дивизии. Получился полный разгром. Захвачен в плен какой-то иностранец. Он отказался дать о себе сведения. В общем, товарищ начальник, авантюру Энвер-паши можно считать законченной.
        Начальник штаба вынул платок и провел им по большому с залысинами лбу.
        — Да. Все это хорошо, а как там Ибрагим?  — спросил он озабоченно.
        — О нем пока нет точных данных. Командир бригады доносит, что по сведениям, полученным от местных жителей, Ибрагим-бек находится в Локае.
        — Так, так,  — начальник штаба взял лупу и нагнулся над развернутой картой.  — Ну хорошо, что же у нас еще осталось?  — спросил он в раздумье, устало взглянув на Ипполитова.
        — В Западной Бухаре остались Абдул-Кахар, сидящий в горах под Самаркандом матчинский бек Халбута и Казахбай.
        — Надо взять Матчу, Дмитрий Романович,  — сказал начштаба.  — Матчинское бекство — рассадник басмачества.
        — До вашего приезда сюда, товарищ начальник, была попытка штурмовать матчинское бекство,  — пояснил Ипполитов.
        — Ну и что же?
        — Окончилась неудачей. Банда Халбуты впустила в ущелье вторую бригаду одиннадцатой дивизии и обрушила на нее камни. Бригада понесла большие потери:
        — Когда это было?
        — В июне.
        — В июне? Так. А сейчас у нас август. Можно полагать, что вторая бригада научилась за это время драться в горах.  — Начальник штаба нагнулся над картой, посмотрел в нее и сказал: — А что если попробовать обойти Матчу через перевал Обурдон?
        — Это сопряжено с невероятными трудностями, товарищ начальник.
        — Но не невозможно?
        — Нет, не невозможно. Товарищ Ленин говорит, что для большевиков нет ничего невозможного;
        — То-то же!  — Озабоченное лицо начальника штаба расплылось в улыбке.  — Нет ничего невозможного,  — повторил он.  — А ежели так, то и составьте проект приказа командиру дивизии. Пусть опять посылает вторую бригаду, а мы для усиления придадим ей пехоту.
        — У меня есть другое предложение,  — сказал Ипполитов.
        — Именно?
        — Лучше послать бригаду Мелькумова. У Туркестанцев больше практики в горной войне.
        — Ну что ж, я не возражаю. Посылайте Мелькумова.

26

        В начале сентября комбриг Мелькумов с третьим Бальджуанским полком двинулся штурмовать матчинское бекство, которое штурмовали уже, но неудачно, части Туркфронта. Полк поднялся выше облаков и преодолел почти неприступный перевал Анзоб.
        Оставив лошадей, туркестанцы карабкались по вековечным льдам над пропастями среди туманов, срывая ногти, раня в кровь пальцы.
        Перейдя ледники, бойцы увидели в глубине раскинувшуюся в голубой дымке долину. Это и было матчинское бекство, разбойничье гнездо феодалов, на протяжении многих лет безнаказанно грабивших окрестное население.
        Там уже заметили полк. По дорогам в густых тучах пыли скакали всадники. Это были отряды матчинского бека. В нескольких местах над долиной появились отвесные столбы белого дыма.
        Полк, не задерживаясь, обрушился на басмачей. Матчинский бек решил, что сам аллах помог большевикам сделать невозможное, и сдался без боя.
        Грозная Матча, рассадник басмачества, пала. Среди шаек начался распад. Был убит курбаши Халбута. Остатки разбитых шаек бросились в горы, где и погибли под снежным обвалом. Но на территории Средней Бухары оставалась еще крупная банда Казахбая, действовавшая в Шахрисабзском районе и не дававшая дехканам обрабатывать поля.
        Для ликвидации Казахбая в конце октября была предпринята широкая операция частями Бухарской Группы. Предстоял тяжелый горный поход. В полках перековывали лошадей, ремонтировали седла, оружие.
        Иван Ильич Ладыгин, с вечера получивший приказ, почти всю ночь просидел над картой, вместе с Ильвачевым изучая маршрут, и теперь обстоятельно объяснял ввой план действий собравшимся к нему командирам.
        Командиры — здесь были Вихров, Кастрыко и Кондратенко — молча слушали Ладыгина. Ильвачев сидел рядом с ним и смотрел в карту.
        — Так вот,  — говорил Иван Ильич,  — нам придется пройти более шестидесяти верст горами и запереть дорогу Казахбаю. В общем, не дать ему уйти в Восточную Бухару. Найдите на карте кишлак Гилян… Нашли? Кишлак Гилян — конечный пункт нашего маршрута. Встанем в Гиляне — и ни шагу назад, а бригада погонит Казахбая на нас… Имейте в виду, товарищи командиры, что поход в горы — не шутка. Осмотрите лошадей, особенно ковку… Вихров, я все же думаю, тебе лучше остаться. А? Как твое мнение?
        — Почему остаться, товарищ командир? Я уже поправился.
        — А вдруг опять затрясет малярия?
        — Да ведь я уже совсем здоров.
        — Ну, добре. Смотри, чтоб хуже не вышло… А, сестричка паша идет,  — заметил Ладыгин, улыбаясь.
        — Разрешите, товарищ комэск?  — спросила Маринка, подходя и прикладывая руку к фуражке.
        — Пожалуйста,  — сказал Иван Ильич с какой-то особенной мягкостью в голосе.
        — Прибыла в ваше распоряжение,  — бойко отрапортовала она.
        — Как? Совсем?  — обрадовался Ладыгин!
        — Нет. На время похода.
        — И то добре. Идите к лекпому, он скажет, что делать.
        Маринка вышла во двор.
        — Так,  — сказал Ладыгин.  — У кого есть вопросы?
        — Я хочу кое-что сказать,  — заговорил Ильвачев.  — Товарищи, мы идем в горный район, где почти не ступала еще нога бойца Красной Армии. Поэтому обязываю вас, и особенно Кастрыко, проявлять самое внимательное отношение к местным жителям. Ничего без спросу не брать. Чуткое, вежливое отношение к населению, к быту, порядкам, обычаям поможет нам выполнить наши задачи и освободить дехкан от влияния баев.
        — Почему вы, товарищ военком, именно меня обязываете проявлять внимание?  — спросил Кастрыко.
        — Как почему? В вашем взводе боец снял чадру с женщины.
        — Так, товарищ военком, он снял чадру во время боя. Он думал — это переодетый басмач,  — сказал Кастрыко убедительным тоном.
        — Ну, знаете, это плохой аргумент,  — возразил Ильвачев.  — Такими действиями мы можем только озлобить население. И я категорически запрещаю делать это.
        — Этак вы со всех женщин начнете чадру снимать,  — сказал Кондратенко.
        — Вот именно,  — подхватил Вихров.
        — Все ясно, товарищи командиры,  — заключил Ладыгин.  — Строжайше запрещаю подобные выходки и в последний раз предупреждаю, что при первом же замечании виновный будет предан суду по всей строгости закона военного времени. А сейчас идите и проведите беседы во взводах. Вихров, передай Грише, пусть подыщет надежного проводника. Выступаем с рассветом.

27

        Выступив ранним утром из Китаба, эскадрон шел быстрым маршем в направлении гор Хазрет-Султан. Обсаженная тополями дорога тянулась вдоль выгоревшей пожелтевшей долины. По сторонам чернели пустые поля. Вдали, в сизом тумане, виднелась сверкающая снегом шапка вершины у перевала Чимбай.
        Хотя была уже вторая половина октября, солнце еще припекало, и над ближайшими предгорьями дрожало золотистое марево.
        Хорошо отдохнувшие лошади весело шли, мотали головами и бодро пофыркивали.
        — Эх, братцы, и до чего же хорошо!  — сказал Латыпов, ехавший между Пардой и Гришей.  — И не жарко и не холодно. Одним словом, жизнь — аллюр два креста.
        — Сейчас здесь самое лучшее время, так же как и ранней весной,  — заметил Гриша.  — И малярия не так берет.
        — Малярия — она холоду боится. И, по-моему, чтобы не заболеть, надо есть больше,  — сказал Латыпов, вообще любивший поесть.  — Сейчас мы, братцы, подзаправимся.  — Он достал из переметной сумы торбу, развязал ее и вынул вареный курдюк.  — Нате, угощайтесь.  — Он отрезал и подал Парде и Грише по широкому, в ладонь, куску курдюка.  — Это мне на дорогу милая собрала. Эх, ребята, ну и любушка была у меня в Каттакургане… Да ты что не ешь?  — обратился он к Грише.  — Давай, браток, нажимай… У нас в Конной армии всегда было так: сам не поешь, а товарища накорми. Ну и народ дружный. Прямо сказать — бойцы.
        — Хорошие?
        — А как же! Очень за товарищей всегда стояли. Выручали друг друга. Вот, к примеру, случай. В двадцатом году заболел я тифом. В Минске лежал. Было помер. Однако вылечился. Вышел из госпиталя чуть живой. От ветра падаю. Как через улицу переходить, ногу на тротуар поднять не мог. Обеими руками подсоблял. Ладно, иду, значит, себе помаленьку, за дома придерживаюсь. Вдруг навстречу парень: галифе красные, тужурка кожаная, шашка, шпоры. В общем, все чин по чину. Поравнялись. Он на меня так это поглядел и говорит: «Что-то, братишка, мне ваша личность вроде знакомая. Вы, случаем, не из Конной армии?» Ну, я ему объяснил. Оказалось, разных дивизий. Он из четвертой, я из одиннадцатой. Выходит, мы не знакомые. Но теперь я смекаю, что у нас, у буденновцев, выражение в лице было одинаковое. Он послушал меня и говорит: «Это неважно, что мы не знакомые — одному делу служим. Пойдем ко мне, я в отпуску». Ладно, приводит меня к себе домой — он на хуторе жил,  — вызвал мамашу и говорит: «Вот мой лучший товарищ, пострадавший на фронте. Кормите и поите его так, чтобы через две недели поправился. На фронт вместе поедем».
Вот какие в Конной армии были бойцы,  — закончил Латыпов…
        Эскадрон давно поднялся в предгорья и теперь уже несколько часов шел ущельем. Внезапно передние остановились. По колонне покатился гул голосов.
        — Гриша, тебя зовут!  — сказал Латыпов, прислушавшись.
        Оказалось, что ни Ладыгин, ни Ильвачев не могли понять проводника, бородатого старика в ватном халате, который твердил что-то им.
        — Спроси у старика, что он говорит. Я не совсем хорошо его понимаю,  — сказал Иван Ильич, когда Гриша подъехал к нему.
        Гриша поговорил со стариком.
        — От этого ущелья, говорит, на кишлак Гилян идут две дороги. Обе плохие… Одна все же получше, но ехать по ней в два раза дальше. Другая, говорит, прямая, но надо подниматься через перевал.
        — Проехать можно?  — спросил Иван Ильич.
        — Можно. Только большие обрывы.
        Посоветовавшись с Ильвачевым, Ладыгин решил идти короткой дорогой, но сначала сделать привал.
        Начинало смеркаться. Эскадрон расположился на отдых в горном ауле. Здесь оказались только пастухи с большим стадом овец. Сторожевые овчарки, услышав конский топот, подняли яростный лай, но вскоре успокоились и прилегли.
        Чувствуя приближающийся приступ малярии, Вихров присел подле дымившего костра рядом с Гришей. Над костром в большом чугунном котле грелась вода. У котла, как всегда, орудовал Пейпа. Тут же в ожидании костей лежали овчарки. Собаки то лениво позевывали, то с ожесточением принимались искать блох в своей косматой шерсти, сопя и пристукивая зубами.
        Вокруг стояла тишина, изредка прерываемая шумными вздохами лошадей.
        — Обратите внимание, товарищ командир,  — заговорил толстый Пейпа своим тонким голосом, увидев, что Вихров не спит,  — какие страшные собаки, а на нас не кидаются. Почему это так?
        Вихров посмотрел на злобные, с обрубленными ушами морды овчарок и, подумав, сказал:
        — Чуют хороших людей. А боец для них — первый друг: бить не будет, кость кинет. Знают, что…  — Он не закончил: вдали послышались глухие странные звуки, Постепенно перешедшие в густой хищный рев.
        Выронив черпак, фуражир застыл у костра.
        Овчарки вскочили и унеслись в темноту.
        Гриша приподнялся на локте.
        — Кто это?  — спросил Вихров.
        — Барс,  — сказал Гриша, прислушиваясь. В темноте блеснул огонек. Раздался выстрел. Ладыгин вскочил.
        — В ружье!  — крикнул он.  — Гаси огонь!.. Вихров, бери трех человек — выясни, кто стрелял.
        Вдали прокатились еще два выстрела.
        Сообразив, что стреляют в той стороне, где на посту стоит Латыпов, Вцхров подхватил шашку и побежал в темноту.
        — Кто идет?  — окликнул знакомый голос Латыпова.
        — Вихров! Вы стреляли?
        — Я, товарищ командир.
        — В кого?
        — И сам не пойму. Стою, слышу — шуршит. Что такое? Вдруг вижу, словно бы две зеленые свечки зажглись и мигают, мигают.  — Латыпов поднял руку, пошевелил пальцами.  — Потом оно как закричит, как завоет — и на меня. Тут я ударил… И что бы это такое?  — спросил он, пожимая плечами.
        — Барс,  — сказал Вихров.
        — Это что, вроде тигра?
        — Да.
        — Эх, жаль, не подвалил я его…
        Спустя некоторое время эскадрон двинулся в путь. Молодой месяц стоял над горами, заливая окрестности матовым светом. Вскоре начался каменистый подъем. Лошади заскользили по гладкому камню, выбивая подковами синие искры.
        С хвоста колонны донесся испуганный крик.
        — Что такое?  — с беспокойством спросил Ильвачев.
        — Кузьмич упал,  — произнес чей-то голос.
        — Разбился?
        — Нет, зашибся немного…
        С каждым шагом подъем становился все круче. Ладыгин приказал спешиться. Взявшись за хвосты лошадей, бойцы с трудом карабкались вверх.
        Вихров чувствовал, что силы изменяют. Сердце билось неистово. В груди образовался тяжелый, спирающий дыхание ком. Он неоднократно готов был выпустить хвост лошади и скатиться под гору, по каждый раз величайшим напряжением воли заставлял себя двигаться.
        — Стой?  — хрипло сказал Иван Ильич.  — Привал десять минут!
        — Фу! Вот это — да!  — произнес Кастрыко, покачав головой.
        — Этак мы и до неба доберемся. Посмотрим, как там угодники живут,  — рассмеялся ординарец Крутуха.  — У нас на Тереке таких гор нет… Товарищ командир, какая тут высота?  — спросил он Ладыгина.
        — А вот доберемся туда, на перевал,  — командир показал рукой вверх,  — и будет три с половиной версты… Ну, отдохнули? Вперед!..
        Преодолевая приступ малярии, Вихров полз к перевалу. Вскоре его окутало густым влажным туманом. «Облака»,  — понял он. Теперь он видел только хвост своей лошади, которая, кроша камень и выбивая искры, чуть не на коленях карабкалась вверх». «Ну еще, еще немножко,  — думал Вихров.  — Нет, сейчас упаду… А ну же, вперед!..»
        Наконец, совершенно измученный долгим подъемом, эскадрон преодолел перевал и остановился на плоскогорье.
        Месяца зашел за гору. Вокруг стояла сплошная тьма.
        Взводные командиры подходили, собирались подле Ладыгина. Оказалось, что в четвертом взводе стали две лошади.
        — Вечно с хвоста передают неприятности,  — сказал Ильвачев.
        — А ведь не успеть нам,  — озабоченно заметил Ладыгин.  — В приказе сказано: «Занять Гилян к рассвету», а прошли всего двадцать пять верст.
        «Ладно писано в бумаге, да забыли про овраги, а по ним ходить»,  — подумал Кондратенко со своей обычной усмешкой.
        — Может быть, попробуем ехать, пока ровное место?  — предложил Ильвачев.
        — Попробуем,  — согласился Ладыгин.
        Узкая тропинка вилась змейкой по отрогам хребта. С одной стороны подымались отвесные скалы, с другой, откуда доносился глухой шум потока, стояла непроглядная тьма. Лошади всхрапывали и, вытянув шеи, осторожно ставили ноги…
        Небо бледнело. Откуда-то снизу блеснул неяркий рассеянный свет, и в ту же минуту на снеговых вершинах вспыхнуло розовое пламя. Все осветилось, и Маринка увидела бездну. Холодок прошел у нее по спине. Она ехала над пропастью по козьей тропинке. Тропинка была так узка, что лошадь едва могла поставить копыта. А там, далеко внизу, виднелись прилепившиеся к скалам крошечные, как гнезда ласточек, аулы горных таджиков. Слезть с лошади было нельзя. Спешившись, всадник обязательно ступил бы в пустоту… Временами тропинка почти совсем пропадала, оставались лишь едва заметные выступы почвы, и лошади, пугливо храпя, выбирали место, куда ступить. Маринка похолодела, увидев, что из-под ноги идущей впереди лошади откололся кусок породы. Медленно отвалившись, глыба с глухим шумом обрушилась в пропасть. Девушка освободила стремена и зажмурилась, вся подавшись вперед. Ей показалось, что она стала легче воздуха. Она перевела дыхание; лошадь, как кошка, прошла опасное место.
        Поехал казак на чужбину далеку На верном коне, на своем боевом… беспечно пропел позади Маринки густой, низкий голос. Она осторожно оглянулась и встретилась взглядом с лихими глазами Харламова.
        — Ну как, сестричка?  — спросил он, улыбаясь.  — Воздух-то какой? Благодать!
        Маринка открыла было рот, но ничего не сказала, боясь потерять равновесие…
        Передние остановились. Это было, новое испытание, потому что стоять над пропастью было гораздо страшнее, чем двигаться. Оказывается, произошла встреча. И теперь проводник и вышедший из-за поворота тропинки старый таджик, гнавший перед собой ишака, размахивая руками, горячо говорили что-то друг другу. Таджик решительно кивнул головой, нагнулся и сильным движением столкнул ишака в пропасть.
        — Амин!  — сказал он, оглаживая бороду и заглядывая в бездну, откуда доносился все удаляющийся гул…
        Эскадрон тронулся дальше по горному карнизу. Встречный таджик шел впереди до тех пор, пока тропинка не свернула на плоскогорье. Здесь Иван Ильич объявил большой привал.
        — Ну и дорога,  — говорил он, присаживаясь на большой камень рядом с Ильвачевым,  — Как последний поворот проезжали и мой Мишка оступился, у меня в животе холодно стало. Упадешь — костей не соберешь.
        — Далеко еще нам?  — спросил Ильвачев.
        — Верст десять, но они стоят тридцати. И все-таки мы очень сократили дорогу, а то бы и до завтрашнего дня не дойти… Да, дела… Я вот думаю, друг Петя, вспомнят ли о нас когда-нибудь в этом краю. Как думаешь? А?… Все же здорово нам достается.
        — Такие дела не забываются,  — сказал Ильвачев.
        — Добре. Значит, нас не забудут?
        — Никогда.
        Они помолчали.
        — Смотри, Парда загрустил,  — заметил Иван Ильич, показывая на юношу, который, опустив голову, сидел неподалеку от них.
        — Узнал, что скоро будут увольнять старых бойцов, и по Латыпову тоскует. Не хочет расставаться,  — пояснил Ильвачев.
        — Парда!  — окликнул Ладыгин.  — Поди сюда!
        Юноша подошел.
        — Садись,  — подвинулся Ладыгин.
        — Ты что, скучаешь?  — спросил он, заглядывая в смуглое лицо юноши.
        — Латыпов жалко. Джуда якши одам,  — тихо сказал юноша.
        Иван Ильич дружески похлопал его по плечу.
        — Ничего, друг, не горюй.
        Парда грустно вздохнул.
        — Да, я слышал, твой аксакал из Ак-Тюбе Мирза-Каракул ушел к басмачам,  — сказал Ладыгин.
        — Мы тоже слышал.
        — Может, еще увидимся с ним?
        — Мы будем Мирза-Каракул своя рука башка резил,  — раздувая ноздри, сказал Парда.  — Вутедаким манером,  — Он медленно провел по шее ладонью.  — Мирза-Каракул яман одам — плохой человек. Дехкан мучил. Вода мало давал. Мы пойдем, товарищ командир? Можно? Андрюшка звал.
        — Ну иди, иди…
        Парда встал и легкой походкой горца пошел к коновязи, откуда, как теперь приметил Иван Ильич, Латыпов делал ему какие-то знаки.
        — Это кто ж такой — Андрюшка?  — спросил Ладыгин, взглянул на Ильвачева.
        — Андрюшка? Да Латыпов. Они с ним большие приятели. Латыпов его и по-русски учит.
        Иван Ильич посмотрел на подходившего к ним Крутуху, который неслышно ступая мягкими ичигами, нес сверток под мышкой.
        — Покушайте, товарищ комэск,  — предложил тот, опускаясь на камень и развертывая большой кусок вареной баранины.
        — А ты уж позаботился,  — сказал, улыбаясь, Ладыгин.
        — А как же! Когда вы сами о себе не заботитесь.
        — Ну-ну, спасибо… Ильвачев, давай закусим немного…
        После малого привала всадники вновь потянулись по козьим тропинкам.
        Впереди, где вместе с головным дозором ехал проводник, послышались крики. Ладыгин, подняв голову, увидел висящий над отвесной бездной карниз. На кольях, вбитых в расщелины скал, покоился обветшалый деревянный настил.
        Колонна медленно двинулась по воздушной дороге. Временами колья потрескивали. Из-под копыт лошадей падали в пропасть куски сгнившего дерева, шурша сыпался щебень.
        Лошади всхрапывали, вытягивали шеи и осторожно ставили ноги, дрожа всем телом, потея от ужаса…
        За поворотом тропа свернула в горы. Начался почти отвесный подъем.
        — Мана! Э-э-эй!  — указал проводник в голубую даль.  — Мана кишлак Гилян!
        Бойцы, тяжело дыша, выходили на гребень. Все молча смотрели вниз, где в скалистой котловине лежал кишлак Гилян.
        Солнце садилось. В горах протягивались длинные тени. Люди вели лошадей в поводу по отлогой дороге. На окраине кишлака толпились дехкане. Они тихо переговаривались между собой, делясь замечаниями, с любопытством поглядывая на приближающихся незнакомых людей.
        Вихров удивился, увидев, что два старика с бородами по пояс держат на медных подносах виноград и лепешки. Он еще более удивился, когда увидел женщин с открытыми лицами.
        Иван Ильич остановил эскадрой, подозвал Гришу и вместе с ним вышел вперед.
        От притихшей толпы отделился стройный старик. Он подошел к Ладыгину и заговорил, приложив руку к сердцу.
        — Это старшина кишлака — аксакал,  — переводил Гриша.  — От имени жителей он приветствует нас. Говорит, вчера тут были басмачи, увезли трех красивейших девушек, угнали две сотни баранов. Говорит, никто из жителей еще не видел русских. Они думали, что мы спускаемся с неба… Очень удивляются, как мы могли пройти с лошадьми по такой дороге… По ней давно не ездят. Дорогу, говорит, строил сам Чингисхан…
        — Поблагодари аксакала и жителей за радушный прием,  — сказал подошедший Ильвачев.  — Скажи, что мы, русские, их братья и хотим им только добра… Передал? Скажи, что мы пришли наказать разбойников — басмачей. А сейчас мы просим у них гостеприимства, так как люди и кони очень устали и нуждаются в отдыхе.
        Выслушав Гришу, аксакал сказал что-то народу.
        Дехкане, среди которых, как оказалось, было много переселенцев из Индии, обступили бойцов. Приветливо улыбаясь, они приглашали их войти в кишлак.
        По предложению аксакала Иван Ильич сам отобрал помещение для» эскадрона. Это был большой обнесенный высокими дувалами двор на окраине кишлака, выходивший к широкой долине, откуда ожидались басмачи.
        Вся постройка походила больше на крепость и надежно запирала выход из ущелья.
        — Гляди, Петя, какой обстрел хороший,  — говорил Ладыгин Ильвачеву, с довольным видом поглаживая отпущенную им пышную бороду. Он показал на долину, где в глубине за садами виднелось ущелье, ведущее отсюда к кишлаку Шут.  — По этому ущелью бригада погонит Казахбая на нас. Ну, а мы тут возьмем его в шоры. Сначала встретим огнем, а потом в шашки ударим.
        — Ты не находишь, что у нас маловато бойцов?  — спросил Ильвачев.  — Пятьдесят человек.
        Ладыгин пожал плечами.
        — Ничего не поделаешь, в полку совсем мало народу… Ну, пойдем поищем помещение для штаба,  — предложил он.
        Под штаб была занята одна из глинобитных кибиток.
        Иван Ильич пришел в изумление, увидев в кибитке камин.
        — Смотри, камин!  — говорил он, обращаясь к Ильвачеву.  — Культурно люди живут. В долине топят по-черному, а тут достижение. Крутуха, тащи дров, затапливай!
        Кищлак Гилян отличался и внешней отделкой строений. Искусно вырезанные из дерева бордюры и наугольники украшали террасы. Узкие улицы, где вторые этажи выступали над первыми, напоминали средневековый город.
        Ладыгин и Ильвачев сидели у топившегося камина, когда вошел Гриша с сообщением, что несколько жителей, в том числе и столетний старец — ученый арабист, которого здесь называют святым, хотят с ними побеседовать и просят разрешения войти.
        — Пожалуйста!  — сказал Ильвачев.  — Пусть заходят.
        Опираясь на посох, важно вошел высокий старик с благообразными чертами лица. Он поклонился, провел рукой по большой бороде и, сказав обычное приветствие, приложил руку к сердцу. Вслед за ним, оправив халаты и огладив бороды, гуськом вошли еще три старика.
        Ладыгин пригласил всех садиться.
        Некоторое время длилось молчание. Высокий старик оглядывал Ладыгина и Ильвачева, останавливая то на одном, то на другом пытливый взгляд проницательных глаз. Потом, видимо оставшись довольным произведенным на него впечатлением, он, перебирая на груди четки скрюченными, узловатыми пальцами, неторопливо заговорил глухим голосом.
        — Спрашивает, кто из вас видел Ленина?  — перевел Гриша.
        Ильвачев и Ладыгин переглянулись. В оторванном от внешнего мира глухом кишлаке, за пятьсот верст от Ташкента, столетний старик упомянул имя Ленина!
        — Скажи, что я видел Ленина,  — с большим волнением проговорил Ильвачев.
        Старики оживились. Глаза их заблестели. Они засыпали Ильвачева вопросами.
        Их интересовало: сколько лет Ленину, откуда он родом, кто его родители, давно ли он учит народ…
        Выслушав Ильвачева, высокий старик помолчал и сказал:
        — Ленин — катта одам, великий человек, да будет славно имя его. Более ста лет хожу я по земле, и ныне, на склоне жизни, довелось услышать — великий человек пришел к людям. Я шиит, и наш закон говорит, что, когда зло и насилие в мире достигнут предела, тогда придет великий человек. И вот он пришел. Этот человек — Ленин. Говори мне еще о нем.
        Подбирая самые простые слова, Ильвачев стал объяснять старикам сущность учения Ленина.
        — Я стар,  — заговорил снова высокий старик, выслушав Ильвачева,  — много видел и слышал; русские — великий народ. Много тысяч городов заселили они. Много у них друзей среди народов. И не только русские признали Ленина. Имя его знает и славит весь мир. Все признают Ленина. Только великий человек может быть всеми признан…
        Старик помолчал, вздохнул и продолжал:
        — Я стар, скоро умру, но, думаю, пройдут года, и много, много народов примут учение Ленина. И тогда в мире установится справедливость и все будут счастливы.
        Старики еще посидели немного и, вежливо отказавшись от угощения, вышли.
        Поужинав вместе с бойцами, Вихров прилег во дворе на кошму и почти сразу заснул. Его разбудили крик и ржанье: на коновязи подрались жеребцы. Дневальный разогнал жеребцов, но Вихров больше не мог заснуть. Он перевернулся на спину и стал смотреть в небо. Над его головой протянулся Млечный Путь. Низко нависшие звезды, то вспыхивая, то угасая, казалось, переливались голубыми огнями. Рядом шумел бежавший через двор ручеек. Слышно было, как у коновязи мерно жуют лошади. Вихров хотел было пойти проверить посты, но он был измучен, болела спина, ноги, и он решил еще немного полежать…
        — Да вот эта дорога, черт ее забодай,  — сказал вблизи басистый голос.  — У меня голова слабая — в одном месте, факт, чуть не свалился.
        — А вот один персидский полководец…
        — Да подите вы с вашими полководцами… Я все думаю, как ишак-то вниз загудел.
        — Ну и пес с ним! Что ишак? Известно — осел. Дурак, одним словом. Вот конь, это совсем другое дело. Некоторые говорят, что у коня разума мало. Очень эти товарищи ошибаются.
        — Почему?
        — Как то есть почему? Я вот и хотел один случай рассказать, Федор Кузьмич, а вы меня перебили.
        — Ну, ну, говорите.
        — Едет, значит, этот полководец один. В отпуск, что ли, пустили его. Не знаю. И едет он аккурат такой же дорожкой, как мы проходили. Да. А навстречу ему тоже какой-то начальник. Вот они и встретились на дорожке. Видят — дело плохо, заворотиться нельзя. Посудили, порядили, что тут делать? Как быть? И чином одинаковые. Вот они кое-как слезли с коней и присудили так, чтобы сбросить по жребию одного коня под утес. Ну, как только, значит, решили, жребий бросили, стали того коня пихать да стегать по морде, а он, как вы думаете, какое коленце тут выкинул?
        — Факт, сам сиганул.
        — То-то и есть, что нет, Федор Кузьмич. Убиться, верно, и ему не хотелось. Вот он и поступил умней другого человека.
        — Ну, ну?
        — Встал, понимаете, на дыбки да на задних-то ногах, как солдат, повернулся налево кругом.
        — Скажи, пожалуйста!
        — А говорят, у коня разума мало… Глядите. Федор Кузьмич, звезда упала. Отчего они падают, звезды?
        — Некрепко «повешены. А эту, видно, старшина шапкой задел.
        — Чего вы там старшину поминаете?  — спросил из темноты Харламов.
        — Говорим, что вы, товарищ старшина, во всем эскадроне самый высокий,  — сказал Климов.
        — А-а!.. Что же это вы не спите, друзья? Завтра, может, бой примем, а вы полуночничаете. Зараз давайте спать и, стало быть, прекратить разговоры.
        — Сейчас заснем, товарищ старшина,  — успокоил Климов.  — Что-то вроде холодно стало, Федор Кузьмич,  — сказал он, поежившись.  — Пойти, что ль отвьючить шинель?
        — А вы, Василий Прокопыч, на живот лягте, спиной прикройтесь,  — посоветовал лекпом.  — То-то жарко будет.
        Вихров поднялся и направился проверить посты.
        В воротах стоял Латыпов.
        — Ну как, в сон не клонит?  — спросил Вихров.
        — А мне хоть что. Привык, значит, когда еще на пароходе кочегаром ходил. Бывало, по двое суток не спали,  — сказал Латыпов.
        — Разве вы не станичник?
        — Станичник. Только в Ростове работал.
        — А семейство в городе?
        — Ага… живут помаленьку. Сынишке уж третий год минул. Скоро отслужусь, увижу своих… Товарищ командир, верно говорят, в России наш год уже уволили?
        — Уволили,  — подтвердил Вихров.  — Ну а здесь, в Бухаре, особое положение.
        — Так что ж, я не против! Правду сказать, и домой охота, и из полка уходить жалко. Привык… Товарищ командир, посмотрите,  — я давно уже наблюдаю,  — блестит что-то, видите?  — Латыпов поднял руку, показал в темноту.  — Костер, что ль горит?
        В глубине гор дрожал огонек.
        — Пастухи, видно,  — предположил Вихров.
        — А может, басмачи сигнал подают?
        Вихров пожал плечами.
        — Трудно сказать.
        Он постоял немного и пошел к следующему посту. Проверив все караулы, он зашел в штабную кибитку.
        Ильвачев и Ладыгин спали у горевшего камина. Вихров прилег рядом с ними и, пригревшись, вскоре заснул.

28

        — Быстрей! Быстрей копайся!  — торопил, взводный Сачков Лавринкевича.  — Чего ты там канителишься? Смотри, у тебя конь на потник наступил…
        Пряча на ходу карту, из штабной кибитки вышел Кондратенко, только что получивший приказ Ладыгина выступить в разведку. На его юношеском лице лежало озабоченное выражение.
        — Ну как?  — спросил он Сачкова.
        — Готовы, товарищ командир.
        — Давайте по коням…
        Брезжил рассвет. С мягким топотом разъезд в пятнадцать всадников вышел со двора и скрылся в тумане.
        Кондратенко ехал, обдумывая, как ему лучше выполнить задачу. Им предстояло, как он уже объяснил бойцам, подняться по ущелью до кишлака Шут и выяснить, нет ли там басмачей.
        Выслав в дозор Парду с Латыповым, Кондратенко повел разъезд по холмистой долине.
        Парда еще с вечера хорошо приметил дорогу и теперь, несмотря на туман, ехал уверенно. Вскоре дозорные достигли ущелья. Парде вдруг показалось, что вдали мелькнули всадники. Он погнал лошадь галопом.
        — Стой! Зачем гонишь?  — крикнул Латыпов, сообразив, что они слишком далеко оторвались от разъезда.  — Смотри, наших не видно. Давай постоим.
        Внезапно позади них пронесся отчаянный визг. С обеих сторон ущелья блеснули огни, гулко рассыпались выстрелы.
        Визг, крики, грохот бубен слились с конским топотом.
        Над горами сверкнул солнечный луч, и Кондратенко заметил, как в долину спускалось множество всадников. Теперь он хорошо видел значки и скакавшего впереди басмача в красном чапане. Сидя на буланом жеребце, убранном золотой сбруей, всадник крутил над головой кривой шашкой.
        Кондратенко понял, что еще минута — и басмачи сомнут разъезд. Он приказал отходить.
        Он слышал, как его бойцы поскакали назад, а сам, сдерживая лошадь, оставался на месте, стараясь разглядеть, куда делись дозорные.
        Но потом он успокоился, решив, что Латыпов и Парда отошли стороной.
        — В ружье!  — крикнул Ладыгин, услышав выстрелы. Приказав бойцам занять дувалы и думая, что это бригада гонит басмачей, он поднялся на плоскую крышу кибитки.
        — Ах, негодяй! Ах, молодец! Гляди, что творит!.. А все-таки я его под арест посажу!  — приговаривал он, наблюдая, как Кондратенко, ловко вольтижируя, перевернулся в седле, сел лицом к хвосту быстро скачущей лошади и стрелял из револьвера по преследовавшим его басмачам.
        Так и въехал он во двор задом наперед, с возбужденным, улыбающимся лицом.
        Басмачи, свертываясь в колонну, скрывались в дальних садах.
        — Товарищ Сачков, а где же. Латыпов и Парда?  — спросил Кондратенко.
        — Да я и то смотрю, вроде их нет,  — сказал взводный, оглядываясь.
        — Вон они! Вон Латыпов!  — крикнул наблюдатель, стоявший на крыше кибитки.
        Бойцы во весь рост поднялись на дувалах.
        Парда и Латыпов, пригнувшись в седлах, скакали к кишлаку. Позади них и в стороне хлопали редкие выстрелы.
        — Куда он поехал?  — с беспокойством сказал Ильвачев, увидев, как Парда, широко раскинув руки, поскакал как раз в ту сторону, откуда слышались выстрелы. Вот его лошадь махнула через арык, и Парда, перевалившись на бок, выпал из седла.
        — Убили! Парду убили!  — тревожно заговорили наблюдавшие за ним бойцы.
        Латыпов подъехал к товарищу, нагнулся, поднял его на седло и поскакал к кишлаку.
        Но навстречу ему из карагачовой рощи показалась большая толпа басмачей.
        Латыпов метнулся вправо, к узкой расщелине, но и оттуда уже выезжали всадники в пестрых халатах. Увидев, что ему не прорваться в кишлак, Латыпов повернул лошадь и поскакал в горы…
        Бойцы молча следили за ним.
        Кузьмич вздрогнул: вблизи стукнул выстрел, другой, и вслед за этим резко ударили залпы подкравшихся басмачей. Пули глухо шлепались в глинобитные стены. Выронив винтовку, повалился со стоном один из бойцов. Упала, забилась, пытаясь подняться, подстреленная лошадь.
        В сбившемся во дворе отряде произошло замешательство. Люди бросились в стороны. Лошади рвали поводья, взвивались на дыбы и шарахались.
        «Попали»,  — подумал Ладыгин. Первой его мыслью было спасти бойцов от опасности.
        — Укройся!  — крикнул он,  — Заводи лошадей за дувалы!
        В эту минуту бородатый басмач, вскочив на ворота, прицелился в него из винтовки.
        — Стой! Стой! Не смей!  — закричала Маринка. Она рванулась вперед и то ли умышленно, то ли нечаянно своим телом прикрыла Ладыгина. В суматохе никто не заметил, как девушка, ахнув, упала подле дувала. Вокруг слышались крики, стоны и выстрелы.
        «Гляди, сколь их повысыпало!» — подумал взводный Сачков.
        На плоских крышах ближних и дальних кибиток, окружавших двор с трех сторон, появились, забегали черные на фоне солнца фигуры басмачей. Они стреляли кто с колена, кто стоя, некоторые с гиком размахивали обнаженными шашками.
        Но выбежавшие к дувалам пулеметчики уже сбивали их с крыш.
        — Товарищ военком, поберегитесь!  — крикнул Харламов, увидев, как Ильвачев с ручной гранатой в руке тоже влез на дувал. За ним полезли Вихров и чернявый боец из первого взвода. Вихров не успел метнуть гранату, как что-то крепко ударило его по голове. Он пошатнулся и сполз со стены. На его лице показалась кровь.
        — Поранило?  — Харламов тревожно метнулся к нему.
        Вихров, тоже бледный, не мог понять, что с ним случилось. Размазывая кровь, он провел рукой по лицу.
        — Пустое,  — Сказал он,  — это меня камнем с рикошета ударило.  — Сказав это, он тут же невольно подумал, что смерть вот уже третий раз прошла мимо него.
        Стрельба прекратилась. Не выдержав пулеметного огня, басмачи попрятались за дувалами. Наступила звенящая тишина. И тогда с тыльной стороны двора, в котором укрепился осажденный гарнизон, послышался катившийся по земле гулкий конский топот. Видимо, в кишлак входил новый конный отряд. Всадников не было видно. Их скрывали дувалы, но по гортанным крикам Иван Ильич понял, что к Казахбаю подошло подкрепление. Он не ошибся. В Гилян вошел помощник Казах-бая Мирза-Палван. Он привел с собой две сотни всадников.
        В ожидании нового штурма Ладыгин распорядился укрепить ворота. Харламов доложил Ивану Ильичу о потерях. Среди тяжелораненых оказалась и Маринка, которая, как сказал Харламов, была без сознания…
        Увидев, что в кишлак ему не прорваться, Латыпов пустился по круто вьющейся вверх, заросшей кустами козьей тропинке. Когда он достиг половинной высоты скалы, у подошвы горы послышались выстрелы. По свисту пуль Латыпов понял, что стреляют по нему, и погнал лошадь вперед. Но тропинка была теперь так крута, что подниматься можно было лишь только. У подошвы вновь рассыпались выстрелы. Лошадь сделала несколько судорожных движений и упала, ткнувшись мордой в кусты. Тело Парды соскользнуло на землю.
        Теперь, когда в густой заросли они не были видны, Латыпов решил осмотреть рапу товарища. Он перевалил Парду на спину и вскрикнул, увидев залитое кровью лицо. Взяв свою флягу, он обмыл рану.
        — Парда! Парда!  — звал Латыпов, стараясь влить оставшуюся воду в рот юноши.
        Парда молчал.
        Тогда Латыпов вынул нож, отрезал кусок чалмы и крепко обмотал голову раненого.
        Внизу послышался шорох.
        Латыпов осторожно раздвинул кусты. Вверх по тропинке крался рыжебородый басмач.
        Латыпов прицелился в заросшее волосами лицо. Приклад толкнул в плечо. Басмач привскочил и, дернувшись, замер.
        Парда застонал.
        Латыпов быстро нагнулся к товарищу и встретил устремленный на него взгляд так хорошо знакомых ему карих с зеленоватой искоркой глаз.
        — Башка мало-мало пропал?  — спросил тихо Парда.
        — Нет… Кожу порвала. Видно, рикошетом ударило,  — радостно сказал Латыпов.  — Слушай, надо бы нам повыше подняться,  — он показал вверх, рукой.  — Можешь идти?
        — Воды!  — попросил Парда.
        Жадно напившись, он присел, но тут же повалился на спину.
        — Андрюша, давай твоя шея,  — заговорил Парда, кладя свою руку на плечо товарища.  — Вутедаким манером. Айда!..
        Часто останавливаясь, они взобрались, наконец, на вершину горы. Отсюда хорошо был виден Гилян.
        Из кишлака доносились отдаленные звуки выстрелов. Крошечные фигуры людей сновали во дворах, тащили что-то и перебегали по плоским крышам кибиток.
        — А ведь грабят, черти!  — сказал Латыпов, приглядываясь. Он взял флягу Парды и, перед тем как напиться, взболтнул ее.
        — Вода совсем мало остался,  — сказал Парда.

29

        Предположения Ладыгина о новом штурме не оправдались. Видимо, Казахбай понес большие потери и теперь решил взять осажденных измором. Басмачи не стреляли, но когда Ильвачев попробовал высунуться, из-за соседних дувалов сразу же защелкали выстрелы…
        Кузьмич сидел возле Маринки и проверял ее пульс. Тут же находились Вихров, легко раненный в голову, Климов и пришедший на перевязку чернявый боец из первого взвода. Проверив пульс девушки, Кузьмич засудил рукава, достал из сумки ножницы и ловко разрезал залитую кровью материю.
        Маринка, не приходя в себя, тяжело застонала.
        — Ну, слава богу, колено цело,  — сказал Кузьмич, ощупывая ногу девушки.  — Ребята, да отойдите вы наконец,  — сердито проговорил он.  — Мало ли что пестра! Факт. Неудобно… Держите ногу, товарищ командир. Нет, вот так — на весу…
        — Ну что?  — тревожно спросил Вихров.
        Кузьмич с опаской покачал головой.
        — В кость, в бедро, а немного повыше — и в живот бы попала,  — сказал он, нахмурившись.
        — Что же теперь делать?
        — В госпиталь надо, а то, боюсь, как бы хуже не стало. А какой тут госпиталь?..
        Ночью Маринке стало хуже. У нее начался бред. Она лежала неподвижно с открытыми, но невидящими глазами и, держа руку Вихрова горячими пальцами, тихо шептала:
        — Митя, милый, вот и приехал… А как я тебя ждала, дорогой… Голубчик… Сокол мой ясный, дружок…  — Она называла его всеми нежными именами, какие только можно было придумать.
        — О, черт!  — воскликнул Кондратенко, сидевший тут же с Ильвачевым и Кузьмичом.  — Если она только умрет, не возьму в плен ни одного басмача!  — Он сердито ударил кулаком по колену.
        — Пустяки говоришь,  — отрывисто сказал Ильвачев, оглядываясь на Кузьмича, который громко откашливался, словно прочищал горло.
        — Митя, милый…  — быстро шептала Маринка.  — Теперь мы больше никогда, никогда не расстанемся. Правда? Всегда будем вместе… Ну, поцелуй меня… Поцелуй…
        Ильвачев взглянул на Вихрова.
        — Чего же ты? Поцелуй ее. Может, ей лучше станет…
        Он встал и, сморкаясь, вышел во двор.
        Ладыгин сидел у бойницы.
        — Ну как?  — спросил он, когда Ильвачев подошел и присел подле него.
        — Бредит,  — хмуро сказал Ильвачев.  — Температура высокая. В госпиталь ее надо…
        — Где наши? Где бригада? Почему до сих пор нет никого?  — проговорил с досадой Ладыгин.
        Они не знали, да и не могли знать, из-за чего произошла задержка. Басмачи завалили ущелье на пути бригады, и теперь, встретив непроходимое препятствие, бойцы искали обходной путь, карабкались по кручам и скалам. Только мусульманский дивизион Куца, двигавшийся другой дорогой, в эту минуту вел бой с крупной бандой басмачей, настойчиво пробиваясь к Гиляну…
        Небольшой костер, горевший подле дувала, отбрасывал вокруг яркие блики, выхватывал из тьмы забинтованные смуглые лица, летние шлемы и отсвечивал на ручном пулемете.
        У бойниц чернели фигуры часовых. Изредка где-то вдали слышались выстрелы.
        К костру подошел высокий боец в накинутой на плечи шинели. Он присел на корточки и, вынув кисет, стал крутить папироску.
        — Сейчас на перевязочном был,  — заговорил он, обращаясь к собравшимся.  — Гордиенко умирает… Видел взводного с третьего взвода, этого, который на вороном коне ездит, с мундштуками.
        — Савельева?  — спросил чей-то голос.
        — Да. Ему, братцы, клинком полщеки отвалили. Лежит, голова кругом забинтована. Я сам видел, когда они в ворота ввалились, так он один против десятерых дрался. Троих из нагана свалил, а четвертый по голове его рубанул. Однако рубят они плоховато. Прямо сказать, не лихо рубят…
        — Я их с моего шоша штук пятнадцать подвалил, как они во двор кинулись,  — проговорил безусый боец.  — Если бы не я, торчать бы нашим головам на кольях.
        — Ну, ты, Арбузов, завсегда первый герой,  — насмешливо сказал взводный Сачков,  — и как это тебя еще в комбриги не произвели? Прямо упущение по службе.
        — Нет, он верно, ворота спас,  — заметил рябоватый боец.  — Я видел. Когда Гордиенку подвалили, Арбузов как вдарит, так они и рассыпались.
        Все помолчали.
        — Что же теперь будем делать, братцы?  — спросил рябоватый боец поглядывая на товарищей.  — Басмачей-то ведь раз в двадцать больше. Тяжелое положение.
        — Мы так-то вот на польском фронте под Замостьем попали,  — сказал Сачков.
        — Ну и как?
        — Вышли. Да еще панам так бока наломали, что они миру запросили.
        — Где наше не пропадало — в случае чего грянем в атаку, прорвемся,  — уверенно проговорил боец с забинтованной головой.
        — А раненые?
        — Да, верно… Не иначе как нам придется своих дожидаться.
        — Чего же они не идут?
        — Все могло случиться…
        — А вот Латыпов с Пардой, видно, в плен попали,  — сказал забинтованный боец.
        — Они в плен не сдадутся. Не такие ребята,  — возразил Сачков.
        — А что в плен? С живого шкуру долой.
        — Я все думаю, как это нашу сестрицу поранило?  — в раздумье произнес пулеметчик.  — Она же сзади была.
        — Пуля заднего скорее найдет,  — сказал Сачков.
        Бойцы помолчали. Вокруг было тихо. Только временами доносился из-за стен конский топот и негромкие голоса.
        — А командир-то наш сегодня доказал,  — заговорил один из бойцов.
        — Веселый паренек и геройский. А я было в нем сомневался.
        — Я слышал, командир эскадрона его ругал, что себя, мол, не бережет,  — подхватил рябоватый боец.  — А он говорит: «Для чего же, в таком случае, вольтижировке обучают».
        — А что? Только тот и есть кавалерист настоящий, который вольтижировку знает,  — сказал Сачков.  — Вдруг какая тревога или там паника — конь побежал, а ты сесть не успел. Сейчас его за хвост, толчок — и в седло. На скаку умей садиться…
        — Правильно,  — сказал боец с забинтованной головой.
        — Нет, наш-то хорошо сделал. В общем, командир настоящий. И в обращении человек ласковый,  — заключил пулеметчик.  — И красивый такой. Прямо портрет.
        — А вот наш Кастрыко — командир форменный: голову в бою не теряет,  — заговорил чернявый боец из первого взвода,  — и распорядиться умеет. Но уж письмо бойцу написать — это извини-подвинься. Много о себе понимает.
        — Я бы ему на свои деньги веревку купил, только бы повесился,  — тихо проговорил пулеметчик.
        — Чего ты, Арбузов, ворчишь?  — спросил Сачков.
        — Да нет, я так, про себя…
        Солдаты еще поговорили немного и один за другим задремали подле бойниц…
        Ночь прошла спокойно, и когда рассвело, басмачей нигде не было видно.
        — Неужели ушли?  — недоумевал Ладыгин, вглядываясь в сероватые гребни.  — Нет, кто-то там есть. А ну, смотри, Ильвачев, вон, под той сопочкой. Видишь, чернеется?
        С гор спускалось несколько человек в цветных халатах. Один из них махал снятой с головы белой чалмой.
        — Что за делегация?  — недоумевал Ладыгин.
        — Может быть, парламентеры?  — предположил Ильвачев.
        Люди подходили к кишлаку.
        — Гриша!  — позвал Ладыгин.  — Расспроси их, кто они, чего им надо.
        Прибывшие, перебивая один другого и размахивая руками, горячо говорили что-то. Один из них, горбоносый, с пышными усами, в исступлении бил себя в грудь кулаком.
        — Ну, что он толкует?  — спросил Иван Ильич.
        — Говорит, банда, с которой мы вчера дрались, пришла в кишлак и грабит жителей. Они просят, чтобы мы поехали и спасли их имущество.
        — Спроси, как проехать до их кишлака?
        — Говорит, что этим ущельем. Банда находится в кишлаке Шут.
        — Добре…
        — Что же им передать?
        — Скажи, что мы приедем.
        Горбоносый в белой чалме опять залился слезами. Остальные обступили Гришу и принялись настойчиво требовать что-то.
        Переводчик пожал плечами.
        — Они просят ехать сейчас, а то будет поздно.
        Ладыгин взял Ильвачева под руку и отвел его в сторону.
        — Как ты смотришь на это?  — спросил он.
        — Трудно сказать. Ведь у нас осталось только тридцать шесть человек. Конечно, можно рискнуть, но кто сможет поручиться, что в ущелье мы не попадем в ловушку?
        — Правильно,  — согласился Иван Ильич.  — Делегация мне кажется весьма подозрительной. Очень уж у них разбойничий вид.
        Харламов, не спускавший глаз с горбоносого человека и следивший за каждым его движением, заметил, как он, зло блеснув глазами из-под чалмы, зашептал что-то соседу. Тот быстро взглянул на Ладыгина, и Харламов прочел в его взгляде свирепую ненависть.
        Подойдя к Ладыгину, Харламов высказал ему свое подозрение.
        — Так что же мы? Ведь можно проверить,  — спохватился Ильвачев.  — Идем к ним!
        — Гриша, скажите, пусть они снимут халаты,  — приказал Ильвачев.
        Поняв, чего от них требуют, горбоносый человек бросил по сторонам растерянный взгляд. Его коричневое, в морщинах лицо побледнело.
        — Чего же он?  — прикрикнул Ладыгин.  — А ну, снять с них живо халаты!
        — Ну вот, смотрите,  — заговорил Ильвачев, показывая на обнаженные плечи задержанных.  — Видите, потертости от ружейных ремней? Гриша, спроси их, давно они служат у Казахбая и грабят дехкан?
        Бандиты молчали.
        — И главное, на что били, подлецы! Знали, что мы не откажем им в помощи,  — говорил Ильвачев, с ненавистью глядя на бандитов.

30

        Латыпов и Парда лежали вторую ночь на вершине горы. Они были здесь почти в безопасности. В случае нападения им пришлось бы оборонять только крутую тропинку. Позади них был отвесный обрыв; оттуда, из глубины, едва слышно доносился глухой рев потока. Шум быстро бегущей по камням воды еще больше распалял жажду, мучившую обоих бойцов.
        Они лежали, чутко прислушиваясь к ночным звукам и шорохам.
        Молодой месяц стоял над горой. При свете его была хорошо видна внизу серебристая полоска потока.
        — Ну, мы айда!  — сказал Парда с решительным видом. Он приподнялся.
        — Что ты?  — дивился Латыпов.
        — Вода набирал.
        — Да ты что, друг, спятил?
        — Спятил? Букнима — спятил?  — поднимая тонкие брови, спросил Парда.  — Мы пошел за вода,  — Он показал в сторону пропасти.
        Но Латыпов и слушать его не хотел. После того как он спас юношу, Парда стал ему еще дороже и ближе.
        Парда, как умел, доказывал Латыпову, что он горный житель и ему ничего не стоит спуститься. Однако он явно преувеличивал свои силы. Спуск по почти отвесной скале был крайне рискованным, и юноша только потому решился на это, что не видел другого выхода,  — он хотел напоить товарища.
        Латыпов не соглашался, но Парда настаивал, чувствуя, что его друг мучается от жажды еще больше, чем он. Парда так убедительно говорил, что Латыпов, наконец, согласился.
        — Ну ладно, иди,  — сказал он, дружески похлопав по плечу юношу,  — иди, но только будь осторожен.
        Парда взял обе фляги и, ловко ставя ноги на выступы скал, хватаясь за кусты, начал бесшумно спускаться.
        Латыпов долго следил за товарищем, видя, как гибкое тело Парды то появлялось, то пропадало в расселинах…
        По все нараставшему шуму воды Парда понял, что прополз большую половину пути. На одном из выступов он задержался и посмотрел вниз. Скала переходила здесь почти в отвесный обрыв, и теперь, при слабом свете заходившего месяца, юноша примеривался, куда ему лучше ступить. Несколько в стороне густо рос тамариск, и спуск там не был так крут. Пожалев, что взял винтовку, которая только мешала ему, Парда начал осторожно пробираться к кустам. Месяц зашел за гору. Вокруг нависла непроглядная тьма. Юноша шарил ногой, не встречая упора. Мелкая галька вместе с ним медленно сползала к обрыву. Ему под руку попался жесткий куст можжевельника. Вцепившись в него, Парда искал хоть небольшую выбоину, но неизменно попадал ногой, в пустоту. Он висел в воздухе… Сделав движение, юноша схватился за соседний куст в тот самый момент, когда кустарник мягко пополз у него под рукой, и, вывалившись из гнезда, бесшумно скользнул вниз. Поток ревел, казалось, вот тут, совсем рядом, Со дна ущелья поднимался сырой холодный туман. Небо начинало бледнеть. Юноша смело опустился на руках, нащупал, наконец, выступ, но вдруг, сорвавшись,
покатился под откос.
        В первую минуту после падения, ощущая острую боль в ноге, Парда подумал, что сломал ее. Но оказалось, что у него вывих. Приволакивая ногу, он подполз к потоку и погрузив лицо в воду, напился.
        Все больше светлело. Таял туман. На снеговых вершинах замерцали алые пятна.
        Парда насторожился. В глубине ущелья показались какие-то всадники. Длинной цепочкой они переезжали ущелье и скрывались за поворотом. Один из них, в красном халате, сидевший на буланой лошади, махнул рукой. Всадники поскакали галопом.
        Поняв, что это басмачи, и, опасаясь, как бы они не завернули сюда, Парда спрятался за грудой камней. Теперь, находясь в относительной безопасности, юноша стал размышлять, что ему делать. «Я поспешил и все испортил,  — думал он.  — Я шалтай-балтай. Я плохой человек…»
        Внезапно в гремящий шум потока стали вплетаться посторонние звуки. Где-то стреляли. Парда прислушался. Выстрелы раздавались в горах над самой его головой.
        — Андрюшка!  — отчаянно вскрикнул юноша, словно Латыпов мог услышать его.
        Он вскочил и тут же упал. Каждый выстрел болью отдавался в сердце Парды. Стиснув зубы, он стонал от отчаяния. Он ничем не мог помочь товарищу. Стрельба смолкла. Где-то вверху прокатился глухой грохот.
        — Андрюшка… Андрюшка,  — шептал Парда, мысленно обращаясь к Латыпову, который один дрался на вершине горы…
        Латыпова едва не захватили врасплох. Проведя почти двое суток без сна, боец задремал, но сон его был тревожен, и он успел вовремя услышать шорох кустов на тропинке и поднял голову. К нему крались три басмача. Двоих Латыпов положил из винтовки, третий уполз за груду камней. Когда же внизу опять послышался шорох, Латыпов бросил гранату.
        Он решил, что спать ему нельзя. Сон означал смерть. Поэтому время от времени Латыпов скатывал по тропинке мелкие камешки, показывая притаившимся в кустах басмачам, что он бодрствует.
        Поглядывая с вершины горы на кишлак, слыша редкие выстрелы осажденных товарищей, Латыпов не падал духом. Он был уверен в том, что помощь придет. Не раз и ему приходилось вызволять стоявшие в глухих горах гарнизоны. Ему вспомнился случай, когда он с эскадроном спешил на выручку взвода второй стрелковой дивизии, окруженного в кишлаке Ак-Дагана. Эскадрон с ходу бросился в быструю горную речку, переплыл ее и спас гарнизон.
        А ведь обычно переправы через бурные реки совершались с большими предосторожностями, при помощи опытных проводников, хорошо знавших броды…
        Он был уверен, что и теперь, преодолевая преграды, где-то спешат на помощь смелые всадники…
        Так без сна и воды прошли еще сутки…
        Когда сумерки вновь спустились на землю и глаза Латыпова стали слипаться, он, чтобы разогнать сон, подложил под голову несколько камней. Вдруг в горах, со стороны кишлака, послышался тяжелый грохот. «Обвал!» — подумал Латыпов. Он не ошибся. Пастухи из Гиляна, пасшие в горах овец местного бая, спустили на расположившихся внизу басмачей лавину камней. Латыпов привстал и прислушался. Но опять все было тихо вокруг. Только еще отчетливее доносился глухой рев потока. «Где Парда? Куда пропал Парда?» — думал Латыпов, чувствуя в сердце щемящую тоску. Ему представилось, что юноша попал в плен к басмачам и они теперь пытают его. Латыпов сжал кулаки. «Ах, зачем я его отпустил?»
        Внезапно за его спиной послышался шорох.
        — Парда!  — чуть не вскрикнул Латыпов, оглядываясь на пропасть. Но Парды не было. Это камешек скатился по водоразделу…
        Скрипя зубами, кусая в кровь губы и покачиваясь, чтобы не уснуть, Латыпов промаялся до утра.
        Он собрал ладонями немного росы, вытер лицо и взглянул на долину. Его слезящиеся глаза широко раскрылись. Вся долина, невидимая из кишлака и открывшаяся ему с высоты, была заполнена крошечными фигурками всадников в чалмах и халатах. В первую минуту Латыпову показалось, что басмачи бьются между собой. Сшибаясь и кружась, всадники яростно рубили друг друга. Но вот Латыпов ясно увидел трепетавший на пике совсем крошечный красный значок.
        «Ура! Мусульманский дивизион! Товарищи! Наши!» — хотел крикнуть он, но из его груди вырвался только протяжный стон.
        Латыпов привстал, но в ту же минуту кусты на тропинке раздвинулись и показалось желтое лицо со свисающими по углам рта усами.
        — Патрон йок? Кончал патроп?  — хрипел Мирза-Каракул, улыбаясь, подмигивая и прицеливаясь в него из револьвера.
        Латыпов быстро вскинул винтовку.
        Оба выстрела слились в один. Басмач грузно опрокинулся на тропинку.
        Но пуля врага попала в ногу Лагыпова. Он зашатался и припал на колено. Но тут же, услышав шорох внизу, собрал последние силы и, опираясь на винтовку, поднялся.
        Басмачи с радостным визгом поднимались по скату. Чернобородый джигит с кинжалом в руках шел на Латыпова.
        — Сдавайсь! Таньга много даем! В каждом кишлаке женить будем!  — говорил он, прищурившись.
        Латыпов выпрямился. В его воображении с молниеносной быстротой пронеслись образы Парды, Ильвачева, Ладыгина. В косящих глазах вспыхнули рыжие искорки… Он поднял винтовку и, широко размахнувшись, вдребезги разбил ее о скалу. Потом, прихрамывая, он подбежал к обрыву и, когда руки бандитов уже протянулись к нему, крикнул что-то и прыгнул в пропасть.

31

        За последние два дня Казахбай не предпринимал атак, но Ладыгин сам сделал ночную вылазку и нанес противнику большой урон.
        — Почему наших нет до сих пор?  — тревожно думал Вихров.  — И патронов совсем мало осталось…»
        Во дворе послышался гул возмущенных голосов. Харламов, держа руку на эфесе шашки, горячо говорил что-то стоявшему перед ним Лавринкевичу.
        Предчувствуя недоброе, Вихров вскочил и побежал через двор.
        — А что же, подыхать нам?  — нагло и умышленно громко говорил Лавринкевич, глядя на Харламова злыми глазами.
        — Что такое? В чем дело?  — спросил Вихров.
        Харламов повернул к нему искаженное гневом лицо.  — Подбивал ребят насчет сдачи,  — сказал Харламов.  — Говорит, басмачи принимают с охотой.
        — Вы это что, Лавринкевич?  — сказал Вихров, угрожающе подступая к нему.  — А ну, сдать оружие!
        — Плевать я хотел…
        — А, да что с ним толковать!  — крикнул Харламов.  — Тут товарищи головы кладут за народное дело, а он, гад, предатель… Эх!  — Харламов рванул шашку из ножен.
        Но в эту минуту кто-то крепко схватил его руку. Он оглянулся. Рядом с ним стоял Ильвачев.
        — Товарищ военком!  — вскрикнул Харламов.
        — Ну?! Я приказываю, опусти шашку,  — твердо сказал Ильвачев.
        Тяжело дыша, Харламов отошел в сторону, тщетно стараясь вложить клинок в ножны: его большие руки тряслись, и конец клинка плясал по верхнему кольцу ножен, не попадая на место.
        — Лавринкевич, дайте винтовку,  — попросил Ильвачев…
        Только теперь красноармейцы услышали, что в дувал кто-то стучит.
        — Э-э-эй! Уртоклар!.. Басмач нет… Басмач ушел!  — доносился из-за дувала глухой старческий голос.
        — Что тут происходит?  — спросил подошедший Ладыгин.
        — Кто-то передает, что басмачи ушли,  — сказал Ильвачев, пожимая плечами.
        — Может быть, провокация?  — Ладыгин пристально посмотрел на него.  — А ну, давай проверим.  — Он о решительным видом полез на дувал.
        — Осторожно, товарищ комэск!  — крикнул Харламов, подбегая к нему,  — Дайте я посмотрю.
        Но Иван Ильич уже влез на дувал.
        — Как нет басмачей? Вон они! В ружье!  — крикнул Ладыгин, увидев быстро приближающуюся к кишлаку большую колонну всадников в чалмах и халатах.
        — Это не басмачи, товарищ комэск,  — заметил дальнозоркий Харламов.  — Это наши мусульмане идут. Смотрите, во-он на рыжем коне, видите? Это ж Куц едет!
        — Мусульмане?  — недоверчиво проговорил Иван Ильич.  — А где ты Куца видишь?
        — А вон впереди.
        — Верно, он…  — Ладыгин оглянулся и крикнул: — Отставить! Наши идут! Открывай ворота!..
        Куц первым въехал во двор.
        — Привет друзьям!  — сказал он товарищам.
        Во двор спешили дехкане. Впереди выступал давешний высокий старик. Он подошел к Ивану Ильичу и заговорил что-то.
        — Очень беспокоился, говорит,  — переводил Гриша.  — Рад, говорит, видеть вас и других воинов в добром здравии. Приглашает в гости… В общем, все хорошо, говорит, но народ опасается, как бы не было неприятностей.
        Иван Ильич в недоумении перевел взгляд с Гриши на старика.
        — О каких неприятностях толкует?  — спросил он.
        — Слышали ночью обвал?  — говорит. Это пастухи сбросили с горы камни на басмачей. Так они теперь опасаются, что Казахбай вернется и расправится с ними.
        — Успокой его,  — сказал Куц, внимательно слушавший разговор.  — Скажи, что мы идем в погоню за Казахбаем и сюда его больше не пустим…
        Тяжелый приступ малярии свалил Вихрова еще в Гиляне, и в Каттакурган он был привезен в бессознательном состоянии.
        Кузьмич просиживал ночи над ним и, слушая его лихорадочный бред, только покачивал головой.
        — А температура, факт, опять сорок один,  — говорил он, вынимая термометр, и с опаской, как на готовую взорваться гранату смотрел на него.  — Факт, даже с десятыми. Ай-яй-яй! Льду бы! А где его здесь возьмешь? Хорошо, что еще сердце здоровое. Может, выдержит…
        Кузьмич вставал, обходил больных, вновь возвращался к Вихрову и проверял его пульс.
        На двенадцатый день Вихрову стало лучше. Чувствуя во всем теле необычайную слабость, он лежал на спине и думал о пережитом.
        Возле койки послышался шорох. Он посмотрел и встретился с карими глазами Кондратенко.
        — Миша! Здравствуй!  — радостно сказал Вихров. Он сделал движение, пытаясь подняться.
        — Лежи, лежи,  — ласково сказал Кондратенко. Осторожно придерживая подвязанную руку, он присел на табурет подле Вихрова.  — С праздником тебя.
        — С праздником? С каким праздником?
        — Как с каким? Сегодня восьмое ноября. Я вчера заходил, а ты бредил.
        — Уже восьмое число?  — удивился Вихров.  — Как время бежит… Миша, скажи, Парда и Латыпов нашлись?
        — Да. Обоих нашли. Парда, понимаешь, живой, только ногу повредил, а Латыпов разбился.
        — Как разбился? Почему?
        — Пленные басмачи рассказывали, что его хотели взять, а он, понимаешь… прыгнул в пропасть.
        — Что ты говоришь! Такой человек… Ах, как жаль, как жаль…  — Вихров сокрушенно покачал головой.  — Да, ужасно…
        Они помолчали.
        — Маринка просила передать привет тебе,  — сказал Кондратенко.
        — Как она?
        — Ничего. Обошлось. Врач говорит — под счастливой звездой родилась. Ведь, понимаешь, хотели ногу отнять…
        Кондратенко пошарил в полевой сумке здоровой рукой и достал сложенный вчетверо лист бумаги.
        — Вот принес тебе приказ командующего,  — сказал он, взглянув на Вихрова.  — Хочешь послушать?
        — Конечно!
        Кондратенко развернул приказ и, изредка посматривая на Вихрова, начал читать:

        ПРИКАЗ
        БУХАРСКОЙ ГРУППЕ ВОЙСК КРАСНОЙ АРМИИ г. Каган N 239 8 ноября 1922 г.
        Славные полки XI кавалерийской дивизии!
        За время борьбы в Туркестане с басмачеством вы вписали в историю Красной Армии много героических славных страниц.
        Стремительные, отчаянно храбрые атаки ваших стройных рядов разбили и уничтожили множество врагов Бухарской Народной Республики и Советского Туркестана.
        Легендарные походы XI кавалерийской дивизии по скалам и заоблачным высотам могучего Туркестанского хребта, бои на огромных высотах, куда до сего времени не ступала нога солдата, будут причислены к тем замечательным военным походам, где доблесть и самоотверженное выполнение долга соревновались друг с другом.
        Ночная атака первой бригады на отряды басмачей в песках под колодцем Такай-кудук будет служить образцом для лихих кавалеристов XI кавалерийской дивизии.
        Вы повсюду настигали врага, наносили ему удар за ударом и тем самым дали возможность измученному насилиями бандитов дехканину приступить к мирному труду.
        Доблестные товарищи красноармейцы, командиры и комиссары! За ваши сверхчеловеческие труды, за вашу героическую службу Советскому Туркестану и Бухарской Народной Республике примите сердечную благодарность от Революционного Военного Совета Бухгруппы. Привет вам, стойкие бойцы!
        Пусть слава о ваших делах разнесется далеко на радость рабочих и крестьян всего мира.
        Командующий группой Павлов Член РВС Петров

        Кондратенко помолчал, свернул приказ и взглянул на Вихрова.
        — Ну как?  — спросил он.
        — Хорошо… Хороший приказ,  — Вихров утвердительно кивнул головой,  — Постой,  — он посмотрел на забинтованную руку товарища.  — Что это у тебя?
        — Казахбай подстрелил.
        — Казахбай?
        — Ага. Мы же его преследовали… Ну тогда в Гиляне,  — пояснил Кондратенко.  — Ладыгин придал мой взвод Куцу… Жаль, ты заболел.
        — Казахбая разбили?
        — Ага. Там, понимаешь, было на что посмотреть!.. Девушка русская… Да нет, лучше я по порядку. Хочешь?
        — Спрашиваешь!  — Вихров с удивлением посмотрел на товарища,  — Ну-ну, рассказывай.
        Кондратенко поудобнее уселся, спросил, можно ли ему покурить, и, неловко свертывая одной рукой папироску, бросил быстрый взгляд на Вихрова, который выжидающе смотрел на него.
        — Так вот,  — начал он.  — Ладыгин с ранеными пошел из Гиляна на Дуабе, там хорошая дорога, а мы, понимаешь, вцепились в хвост Казахбаю и прямиком через горы. Дорога — врагу не пожелаю. В одном месте пришлось чуть не на четвереньках ползти. Ступить некуда. Лошади боятся, дрожат. А в другом месте, на повороте, две тропинки впритык. Ну, понимаешь,  — под прямым углом. Внизу пропасть сажен двести. Как мы там прошли, черт его знает. Прыгать пришлось. Как вспомнишь — мороз по коже! Только стали спускаться в долину, слышу, впереди стреляют. Наш разъезд взял двух пленных, Стали допрашивать. Так один как воды в рот набрал.
        — Фанатик?  — предположил Вихров.
        — Черт его знает. Молчит. А другой говорит: «Если вы мне оставите жизнь, то я покажу басмаческую базу». Мы, конечно, согласились. Приводит он нас в кишлак Куль — это, если помнишь, под перевалом Шахимардан, гиблое место — и говорит: «Вот в этом доме живет бай. У него склад оружия». Взяли в оборот бая. Он, конечно, говорит, что ничего, мол, нет, ничего не знает. Стали искать. А у него, понимаешь, двойной потолок. Нашли сто сорок английских винтовок, десять тысяч патронов, седла, патронташи, обмундирование.
        Потом, смотрим, во дворе свежие следы что-то копали-И что ты думаешь? Нашли в двух ямах три мешка денег. И русские царские, и афганские, и английские. Каких только хочешь. И два пуда золота тоже в каких-то иностранных монетах. Тут бай, конечно, признался и заявил, что база принадлежит Казахбаю и что в кишлаке есть шесть его жен, а среди них русская наложница, которую он украл то ли в Самарканде, то ли в Каттакургане.
        — Постой,  — вспомнил Вихров,  — это не та ли, про которую Кузьмич говорил?
        — Вот этого не знаю. Приводят жен. Все девчонки, накрашенные, насурмленные такие. А русской среди них нет. Оказывается, Казахбай взял ее с собой… Ну хорошо. Покормили лошадей и двинулись дальше. Спустились в долину. Тут пастух нам сообщил, что Казахбай всего два часа как прошел на кишлак Бахча. Мы за ним и застукали его в кишлаке. Он с остатками банды засел в сарае. С ним, как оказалось, был его помощник Мирза-Палван. Тоже известный злодей. В общем, они пошли на прорыв и были убиты. Вбегаем в сарай и видим: лежит молодая женщина, а у ней кинжал в груди.
        — Ах, мерзавцы!  — не вытерпел Вихров.  — Следовательно, это и была та самая девушка.  — Та или не та — трудно сказать, но уж красавица!
        — Не сама ли она себя убила?
        — Вряд ли. Это они ее зарезали, чтобы никому не досталась… Ну, ладно. И вот, понимаешь, как только прошел слух, что мы одержали победу, со всех окрестных кишлаков стали прибывать жители. И на лошадях, и на ишаках, и пешком. Оказывается, никто не верил, что непобедимый Казахбай убит. Жители были очень обозлены на него за разбой… Ну вот, переночевали мы там, а наутро бежит дежурный, докладывает, что жители ночью отрезали башку у Казахбая, надели ее на кол и повезли показывать по кишлакам… А аксакал нам такой обед закатил, что я до сих пор сыт,  — закончил Кондратенко, смеясь.  — Да, жаль тебя не было…

32

        Улугбек быстрыми шагами прошел по полутемному коридору исполкома, не постучавшись, толкнул крайнюю дверь и вошел в большую, устланную коврами светлую комнату.
        Шарипов работал за письменным столом. При звуке шагов он поднял голову и с неудовольствием посмотрел на вошедшего. Но, увидев перекошенное лицо Улугбека, он всем своим существом сразу же понял, что произошло что-то ужасное, быть может непоправимое. Словно готовясь отдалить от себя страшный удар, он, опираясь о стол изнеженными руками, медленно поднялся и с немым вопросом враждебно посмотрел на вошедшего.
        — Маймуна взяли!  — сказал Улугбек.
        Шарипов побледнел, схватившись за голову, прошелся по кабинету и со стоном вновь опустился за стол.
        — Когда?  — спросил он.
        — Вчера… Дай мне денег. Я должен бежать.
        — У меня нет денег.
        — Как это нет? А что тебе привез Тиллятыш? Думаешь, я не знаю? Он привез двадцать тысяч червонцев для закупки оружия! Отдай мне половину.
        — Нет, Улугбек, я не могу.
        — Не можешь?! Ну хорошо, сын собаки. Если ты не дашь мне денег, то сейчас же станет известно, что товарищ Шарипов — председатель тройки по борьбе с басмачами — главный пособник басмачества!
        — Замолчи!
        — Нет, сто чертей тебе в спину! Давай деньги, или я закричу, что товарищ Шарипов — племянник эмира бухарского!  — произнес Улугбек, сжимая кулаки и задыхаясь от ярости.
        Тяжело дыша, они смотрели в упор один на другого, готовые вцепиться в горло, задушить, предать друг друга.
        — Хорошо,  — сказал Шарипов вполголоса.  — Я дам тебе деньги, но поклянись, что ни при каких обстоятельствах ты не выдашь меня.
        — Согласен. И тебе нечего опасаться. Ты хорошо засекречен,  — уже спокойно заключил Улугбек.
        Шарипов выдвинул ящик стола и выкинул Улугбеку несколько пачек червонцев.
        Тот рассовал их по карманам, кивнул Шарипову и, звеня шпорами, вышел.
        «Выдаст или не выдаст?» — думал Шарипов, глядя вслед палачу и весь охваченный холодным ужасом смерти.  — Нет, не выдаст… Зачем ему выдавать? Тогда он и сам пострадает…»

        Часть вторая

1

        Время шло. Ранней весной 1923 года одиннадцатая кавалерийская дивизия, отведенная на зиму под Оренбург для обучения молодого пополнения, вновь вступила в состав действующих частей Туркестанского фронта.
        За это время в первой бригаде произошли перемены. На место назначенного комиссаром второй бригады Петрова приехал Бочкарев. Деларма отозвали в распоряжение штаба фронта, и, как стало известно, был назначен новый комбриг — Лихарев.
        — Это тот самый Лихарев, который разбил Энвер-пашу. Интересно посмотреть, Петр Дмитриевич, что он собой представляет? Должно быть, толковый командир,  — говорил Бочкарев своему секретарю Седову, смотревшему на него несколько растерянно и добродушно. Дело было в том, что вместе с сообщением о назначении Лихарева поступила директива, предлагающая немедленно развернуть кооперацию в войсковых частях, и только что шел разговор о назначении Седова заведующим бригадной кооперацией. Петр Дмитриевич не хотел быть хозяйственником и горячо доказывал, что он совершенно не подходит для такой работы, но Бочкарев и слышать ничего не хотел.
        — Так вот, давай заступай и хозяйничай,  — заключил он.
        — Минуточку, товарищ военкомбриг! Ну посудите сами, какой из меня кооператор? Я отроду с хозяйством дела не имел,  — возражал Седов с самым убедительным видом, прикладывая руку к груди и умоляюще вглядываясь в чуть раскосые глаза Бочкарева.  — Не справлюсь, увидите!
        — Ну вот, толкуй с ним! Это ты оставь. А кто был квартирмейстером? Я знаю.
        — А когда это было? В восемнадцатом году!.. Нет, честное слово, не справлюсь я с этой работой.
        — Ничего, ничего, и я тоже, когда меня назначали военкомом полка, сначала растерялся немного. А потом ничего, попривык… Так что считаю вопрос решенным. Если будет трудно, к Афанасьеву обращайся. Он хозяйственник опытный, поможет… В общем, заступай и поезжай в Самарканд за инструкциями.
        — Это приказ?  — спросил Седов, проводя рукой по коротким светлым усам и чувствуя всю необоснованность своих возражений.
        — Да. И чтобы через неделю все было готово.
        — Так скоро? Ведь и помещения нет.
        — Спроси у Афанасьева. Я с ним уже говорил. Как раз против казарм дом. Знаешь… Ну вот. Там живут писаря. Можно будет их потеснить. Он тебе и денег даст на ремонт… Ты сейчас сходи к нему, а то он уезжает.
        — Хорошо, схожу,  — сказал Седов, поднимаясь.  — Да, минуточку!  — спохватился он.  — Товарищ комиссар, мы-то помещение оборудуем, а вдруг нам уходить?
        — Ну и что же? Другая часть займет. Общие интересы…
        В хозяйственной части Афанасьева не оказалось. Встретившийся писарь Терешко сказал, что «товарищ завхоз ушли бриться», и Седов прошел в маленькую, похожую на чулан комнатку, носившую громкое название штабной парикмахерской. Там Петр Дмитриевич и застал Афанасьева сидевшим на стуле с салфеткой на груди. Брил его бывший столяр Ракогон, рябой угрюмый боец, оказавшийся непригодным ни к строевой, ни к хозяйственной службе и по этой причине попавший в парикмахеры.
        Когда Седов вошел, Ракогон стоял перед Афанасьевым и старательно скоблил ему подбородок.
        — Кто пришел?  — услышав шаги, спросил Афанасьев.
        — Я, Седов, Григорий Петрович.
        — Ты что, ко мне или бриться?
        — По делу.
        — Посиди,  — сказал завхоз.  — Я сейчас кончу… Давай строгай скорей,  — обратился он к Ракогону.
        — Уж куда скорей,  — мрачно заворчал Ракогон.  — Уж больно худой вы! Лазишь по лицу от морщины к морщине, как басмач по ложбинам. А ну, напуньте губу.
        Ох, брат, ты дерешь! Тебе, и верно, не брить, а доски строгать.
        — Волос у вас больно жесткий. Одеколоном?
        — Давай.
        Ракогон взял пульверизатор, мельком оглядел его и нажал баллон.
        — Ты что, ты что делаешь?!  — гневно пошевелив усами, вскрикнул Афанасьев.
        — А чего?
        — Чего! Опять полный нос одеколону налил!
        — Так, товарищ завхоз, чем же я виноватый? У вас нос, я извиняюсь, такой,  — откель ни брызгай, а все в него попадешь!
        — Ну ладно, ладно. Пустяки говоришь,  — проворчал Афанасьев. Он встал со стула, посмотрелся в зеркало и взглянул на часы.
        — Ну, что у тебя, Петр Дмитриевич?  — спросил он, поворачиваясь к Седову.
        Седов рассказал Афанасьеву о разговоре с комиссаром бригады и, напомнив, что срок ему дан очень короткий, попросил его распорядиться об освобождении помещения, предназначенного под кооператив.
        — А я уже подал команду,  — сказал Афанасьев.  — Сегодня же можешь приступать к оборудованию. Зайди в хозчасть к казначею, Петр Дмитриевич. Там тебе по кооперативной ассигновке причитается две тысячи рублей на ремонт… А прорабом возьми Вечкина. Он у меня прошлый год печи клал. Конечно, он плут и мошенник, самого черта обманет, разрази его гром! Но работает все же лучше других. У казначея его адрес записан…
        Седов так и сделал, как посоветовал ему Афанасьев. Он договорился с Вечкиным о ремонте и, попросив Маринку присмотреть за его комнатой — они жили через стенку, в одном коридоре,  — на следующее утро выехал в Самарканд для получения инструкций и товаров во фронтовом кооперативном правлении.

2

        Солнце садилось. Косые лучи скользили по рельсам железной дороги. Тихо гудели нависшие на черных столбах провода.
        Теплый ветер пронесся над степью, взвихрил густое облако пыли и, ударившись в высокий курган, внезапно затих. Тогда стало слышно, что вдали идет поезд.
        Сначала между холмами появился белый дымок, потом, все увеличиваясь, показалась черная точка. Поезд с разбегу поднимался на взгорье. Мимо сторожки, в густых клубах пара, заливаясь протяжным гудком, прогремел паровоз. За ним с лязгом катилась длинная цепь тяжелых пассажирских и товарных вагонов.
        Лихарев сидел на тюке прессованного сена у самых ног лошадей и смотрел в открытую, дверь. Его молодое смуглое лицо с резко очерченным профилем было задумчиво. Он вздохнул, улыбнулся чему-то и провел рукой по светло-каштановым, зачесанным назад густым волосам.
        Закат догорал. Все больше темнела и туманилась даль. На землю опускались быстрые сумерки.
        Мухтар, сидевший поджав ноги у внутренней стенки вагона, разбирал по складам русский букварь, подаренный ему Лухаревым еще в прошлом году. Алеша чинил недоуздок.
        Поезд, притормаживая, подходил к станции. Мимо мелькали пустые вагоны, платформы, железнодорожные будки.
        Неподалеку сверкнул огонек, потом тонко прогудел рожок стрелочника. Паровоз, откликнулся мощным заливисто-торжествующим ревом и, накатываясь на тьму всей своей громадной, шипящей и дымящейся медленно вращая большими колесами и шумно выбрасывая тугие клубки белого дыма, протащил поезд вдоль залитого электрическим светом вокзала.
        — Каган,  — сказал Лихарев.  — Часа через три будем в Каттакургане… Я пройдусь немного.
        Он вышел на перрон и направился к книжному киоску.
        Мухтар продолжал что-то бормотать нараспев.
        — Что, все грызешь?  — Алеша с добродушным выражением на скуластом лице посмотрел на товарища.  — А ну, прочти, что ты там…
        — На-ша ро-та сила на-ро-да,  — прочел Мухтар по складам.
        — Здорово! А вот…  — Алеша не договорил: раздался дикий визг лошадей. Хайдар схватил зубами за холку рыжего коня Лихарева.
        — Стоять! Стой, дьявол!!!  — вскрикнул Алеша. Он подскочил к жеребцу и шлепнул его по мягким губам.  — Мухтар, что же ты? А!..  — выругался он на юношу, который не совсем ловко схватил недоуздок Хайдара.
        Мухтар побледнел.
        — Ты что сказал? При чем тут моя мать!  — заговорил он горячо.  — Мать меня под сердцем носила! Другим плохим хоть сто раз называй. А мать трогать не смей… Понимаешь?.. А то не быть тебе моим другом!
        Алеша хорошо понял, как он оскорбил юношу.
        — Друг, прости,  — сказал он, беря руку Мухтара. Ведь я не нарочно. С языка сорвалось. Уж такая привычка проклятая. Чисто беда! Прости. Больше не буду.
        — Что это вы тут?  — спросил Лихарев, появляясь в дверях и оглядывая взволнованные лица товарищей.
        Да так, ничего, товарищ комбриг,  — сказал Алеша, отводя глаза в сторону.  — Кони вот подрались:
        — Не покалечились?
        — Нет, ничего.
        Лихарев развернул купленную им газету, и присел на тюк сена.
        — Товарищ комбриг, долго будем стоять?  — поинтересовался Алеша.
        — Минут тридцать.
        — Лошадей напоить?  — предложил Мухтар.
        — Правильно,  — согласился Лихарев.  — Алеша, берите ведра, тащите воды. Кран недалеко.
        Мухтар схватил ведро и выскочил первым. Но Алеша задержался умышленно.
        — Товарищ комбриг,  — сказал он.
        — Ну?
        — Мухтар-то на меня рассердился, чисто беда!
        — Почему?
        — Я нечаянно на него крепко выругался.
        — Э, брат, нельзя,  — Лихарев осуждающе покачал головой,  — Мусульмане не терпят такой брани. Это, конечно, очень благородно с их стороны. И ты, смотри, воздержись от этаких слов, а не то потеряешь товарища.
        — Да я уж и сам не рад, товарищ комбриг.  — Алеша взял ведра, выбрался на перрон и направился к крану.
        В эту минуту к Вагону подошел высокий, несколько сутуловатый военный лет сорока, с удивительно приятной внешностью. Он держал небольшой чемодан и целый ворох бумажных пакетов, прижимая их обеими руками к груди.
        — Минуточку, товарищ,  — начал он, оглядывая Лихарева светлыми голубыми глазами.
        — А что такое?  — спросил тот, поднимая голову от газеты.
        — Нельзя ли с вами доехать до Каттакургана?
        — А разве в поезде негде?
        — Все забито. На подножках сидят, а у меня вот пакеты. Минуточку, может быть, вы сомневаетесь? Я могу: Документы…
        — Я вам и так верю,  — сказал Лихарев.  — Проходите, садитесь,  — он показал на свободный тюк прессованного сена.
        Не спеша, с хозяйственной домовитостью Петр Дмитриевич Седов разложил свои вещи. Оглядевшись, он устроился на предложенном ему месте и, сложив руки, стал молча рассматривать Лихарева. Потом взгляд его скользнул в открытую дверь, и он увидел усатого кавалериста в небрежно накинутой на плечи шинели. Кавалерист с видом, полным достоинства, сидел на фанерном бауле как раз напротив вагона. Малиновая бескозырка, сдвинутая на самое ухо, свидетельствовала о его принадлежности к туркестанской коннице. Он с таким аппетитом ел вяленую рыбу, раздирая ее руками, что Седов почувствовал голод.
        Лихарев бросил быстрый взгляд на него. Ему с самого начала показалось, что они уже где-то встречались, но где именно, он никак не мог вспомнить…
        Мухтар и Алеша вернулись и напоили лошадей. Потом по молчаливому знаку Лихарева Алеша сбегал за кипятком.
        Поставив чайник, ординарец достал из сундучка полотенце, расстелил его на тюке, поставил две железные кружки, а из кармана вынул небольшой кусочек сахару, с которого прежде чем положить, заботливо сдул приставшие хлебные крошки.
        Мухтар, покопавшись в висевшей на боку кожаной сумке, поставил рядом с кружками фарфоровую пиалу, видимо, уже побывавшую в руках искусного мастера и скрепленную в двух местах медными скрепками.
        Все больше приглядываясь к командиру и его спутникам, Петр Дмитриевич видел и чувствовал, что между ними установились те заботливые отношения, которые складываются среди людей в боевой обстановке, когда приходится делить лишения, горе и радость.
        Держа кружку обеими руками, Алеша шумно прихлебывал чай, и Седов невольно подметил во всей его повадке что-то медвежье.
        — Чаю хотите?  — взглянув на Седова быстрыми серыми глазами, спросил Лихарев.
        — С большим удовольствием,  — проговорил Петр Дмитриевич с такой готовностью, что Лихареву даже стало неловко: его спутник, видимо, был застенчив, следовало заговорить с ним раньше.
        — Только вот прошу извинить,  — он показал на вынутый Алешей кусочек сахару.
        — Так зачем же? Нет, нет… У меня свой найдется,  — все больше смущаясь, произнес Петр Дмитриевич. Он порылся в чемодане и выложил несколько кусков сахару.
        — Вот… Берите, пожалуйста.
        — Далеко едете?  — поинтересовался Алеша.
        — В Каттакурган.
        — Ну и мы туда же.
        — Выходит, попутчики,  — весело заключил Петр Дмитриевич.  — Да вы ешьте, пожалуйста,  — продолжал он,  — вот масло, хлеб… Я, знаете, привык с собой запасы возить. У меня эта привычка еще с германского фронта, когда служил в десятом донском.
        — Так вот где мы с вами встречались!  — сказал Лихарев, улыбаясь и доброжелательно глядя на него.  — Под Лодзью в резерве стояли в шестнадцатом году?
        — Ну как же!
        — Значит, там и встречались.
        — Все может быть.
        — Так, так…  — Лихарев с любопытством смотрел на Седова.  — В каком чине были?
        — Я в штабе служил… А вы, разрешите узнать, из штабных?
        — Нет, строевой.
        Петр Дмитриевич, недоумевая, пожал плечами.
        — Смотрите-ка!  — заметил он,  — Бывают же приятные случаи. А теперь, как я понимаю, едете в нашу бригаду?
        — Да.
        Петр Дмитриевич внимательно оглядел Лихарева и сказал со значительным видом:
        — А у нас в бригаде нового комбрига ждут. Герой, говорят. В Восточной Бухаре разбил самого Энвер-пашу.
        На тонком лице Лихарева дрогнули брови.
        — Откуда у вас такие точные сведения?  — спросил он с удивлением.
        — А как же! В газетах об этом писали. Лихарев фамилия ему. Минуточку, у меня где-то газетка была…  — Петр Дмитриевич стал искать в чемодане.  — Ага, вот она. Почитайте.
        Лихарев развернул газету. На первой странице была напечатана статья о разгроме Энвер-паши под кишлаком Об-и-Дара. В статье говорилось, что бой был выигран благодаря командиру полка Лихареву, принявшему на себя атаку главных сил Энвер-паши.
        — По правде сказать, там все дело решил пулеметчик,  — сказал Лихарев, скручивая газету и возвращая ее Седову,  — А в общем, жарко было. Вот этого молодца,  — кивнул он на Алешу,  — чуть было там не оставили. Наткнулся на самого Давлет-Минг-бея, помощника Энвер-паши, когда тот прикинулся мертвым.
        — Да чего тати, товарищ комбриг, жив остался,  — добродушно заметил Алеша.  — Он, верно, хотел ударить меня в самое сердце, да, видать, обнизил прицел — в подсумок попал.
        Петр Дмитриевич с растерянным видом перевел глаза с Алеши на Лихарева. У него еще в самом начале шевельнулась мысль: уж не Лихарев ли это? Но чрезвычайная простота командира ввела его в заблуждение. Кроме того, в его представлении победитель Энвер-паши был человеком богатырского роста. Но теперь сомнений не оставалось: Алеша назвал его командиром бригады.
        — Так, значит, вы и есть товарищ Лихарев?  — спросил Седов.
        — Да.
        — Я и то вначале подумал, что вы наш новый комбриг,  — со сдержанным восторгом сказал Петр Дмитриевич,  — а потом все сомневался.
        — В чем же вы сомневались, товарищ?
        — Да так, между прочим.
        — Кстати, а вы на какой работе?
        — Я заведующий бригадной кооперацией,  — сказал, краснея, Петр Дмитриевич.
        — Это очень хорошее дело,  — похвалил Лихарев.  — Давно пора кооперировать армию. Как успехи?
        — Да я только неделю как заступил, товарищ комбриг. Я был раньше секретарем комиссара бригады.
        — Ну, рассказывайте, что у вас нового?
        Седов сказал, что бригаду смотрел командующий войсками фронта и дал еще месяц на боевую подготовку.
        — Это я слышал,  — сказал Лихарев.
        — Товарищ комбриг, вот все говорят — Восточная Бухара. В общем, всякие страхи про нее рассказывают. И воды будто там нет, и люди в одних шкурах ходят. Это что, верно?  — спросил Седов.  — Положим, не совсем так. Вода там есть, иначе не смогли бы жигь люди, а шкуры я видел только лишь у горных таджиков.
        — Ну все-таки разница есть между Западной и Восточной Бухарой?
        — Конечно. И очень большая. Если в Западной Бухаре и Туркестане есть, скажем, такие крупные культурные центры, как Ташкент, Самарканд, Каган и другие, то в Восточной Бухаре этого нет, Для того чтобы попасть в Восточную Бухару, надо ехать несколько суток верхом от последней станции железной дороги. В общем, вы попадаете в древнюю страну, которая находится почти на том же уровне развития, что и тысячу лет тому назад. Одним словом, вы попадете сразу из двадцатого в одиннадцатый век. Грамотных людей там почти нет… А почему вас так интересует Восточная Бухара?  — спросил Лихарев, пытливо взглянув на Седова.
        — Да нет, просто так, товарищ комбриг,  — пожав плечами, ответил Седов.
        Лихарев усмехнулся.
        — Видимо, поговаривают уже о переводе бригады в те места? Ну что ж, не исключена возможность, что нам придется пойти в Восточную Бухару. В Западной нечего делать.
        — А как там природа, товарищ комбриг?
        — Природа?.. Весной очень хорошо, а летом все сгорает. Зелень остается только в горах и по берегам рек. Зато уж зверя там разного пропасть. Особенно в камышах по Амударье и Кафирнигану. Тигры, барсы, камышовая рысь, утки, фазаны. А кабанов! В горах джейраны, архары, киики…  — говорил Лихарев, замечая, как у Седова все больше блестят глаза.
        — Минуточку! Значит, и тигры есть?
        — Да. Они принадлежат к типу так называемых бенгальских. Большие такие. Да вот Алеша недавно одного подвалил. Он у меня старый охотник.
        — Ну?!  — просиял Седов.  — А я ведь тоже немножко баловался по этому делу. На вальдшнепов ходил. И ружьишко есть.  — Вы что, по птице больше?  — спросил он, повернувшись к Алеше.
        Ординарец с видом превосходства посмотрел на него.
        — Нет, мы этим делом не занимаемся. Мы больше по зверю. У нас на Амуре зверя хватает.
        — И на медведя ходили?
        — Ходил.
        — С винтовкой?
        — Зачем? Обыкновенно, пистонная двустволка.
        — И в переделках приходилось бывать?
        — Да, всяко бывало. И рысь маленько попятнала, и медведь раза два поцарапал, а в семнадцатом лось сдуру чуть не запорол.

        — Алеша, расскажи, как медведь рыбу ловил,  — сказал Лихарев, с улыбкой глядя на него.
        — Можно,  — охотно согласился Алеша.  — Благодарствую, не курящий,  — отказался он от папиросы, предложенной Седовым.  — Так вот, слушайте, как это было. Пошел я раз в тайгу белок пострелять. Ну хорошо. Шел, шел, вдруг… что такое? Медведь над ручьем рыбу ловит. Изладил, понимаете, запруду, а сам стоит на задних лапах, нагнулся. Цоп рыбину — и, не оглядываясь, через плечо в запруду кидает. Я пулю сменил, в голову ему выделил, хотел подвалить. Потом думаю, нет, постой, посмотрю, что будет дальше. А он — цоп!  — и кидает. А сам, видно, думает: сколько много, мол, рыбки на обед подловил. Ну хорошо. Вот он этак ловил, ловил, да и повернулся к запруде посмотреть на улов. А вода-то запруду размыла и рыба вся как есть уплыла!.. И что же вы думаете? Как он взвоет, как заохает! Схватился обеими лапами за голову и, как человек, из стороны в сторону качается. Горе-то какое! Чисто беда!
        — Ну и что же? Убили вы его?  — спросил Седов.
        — Зачем? Разве можно? Посмотрели бы сами, как он убивался. Жалко ведь… Ладно, думаю, живи рыболов…
        — А все-таки умные эти медведи,  — заметил Седов.
        — Просто на удивление другой раз бывает,  — согласился Алеша.  — Как посмотришь — что человек все равно… Но, по-моему, нет зверя умнее собаки. Вот у меня случай был. Иду раз по лесу, вижу, мой сосед, такой сердитый мужик, собаку вешать собрался. Уж и петлю изладил. А она стоит, все понимает, и глаза, полные слез, как у зря обиженной бабы. Я говорю: «Зачем животное губишь?» А он: «Воровка,  — говорит,  — курей у меня подушила». А как потом оказалось, вовсе и не она подушила, а хорь. Ну, мне тут очень жалко стало эту собаку, я и выпросил ее себе. И так мы с ней подружились! А какая умная была, только что говорить не умела. И вот как-то вернулся с охоты, хвать по карманам, а кошелька-то и нету! Эх, думаю, потерял. Деньги-то, черт с ними. Всего и было пятнадцать копеек, кошелька жалко: новенький, кожаный, а главное — подарок от одной там девчонки. Я и скажи в шутку» «Дианочка — так ее звали,  — кошелек, мол, потерял!» А сам по карманам ищу. И, представьте, ведь поняла!..
        Как покатила по следу. Часа два не прошло, прибегает и кошелек в зубах держит.
        — Да-а,  — протянул Петр Дмитриевич, недоверчиво взглянув на Алешу.  — Гм… Бывает.
        — Вы что думаете — вру? В жизни этого со мной не бывало!  — горячо заговорил Алеша, перехватив его взгляд.  — Конечно, нельзя сказать, что все звери умные. Между ними всякие есть, как и среди людей…
        — Ну ладно, друзья,  — сказал Лихарев, взглянув на часы.  — Я все же думаю до Каттакургана немного вздремнуть.
        Он снял с крючка бурку, прилег и почти Сразу заснул.
        Седов и Алеша поговорили еще немного и тоже стали дремать. Один Мухтар сказал, что он спать не хочет и присмотрит за лошадьми.
        Приехав в Каттакурган и проводив Лихарева до штаба бригады, Петр Дмитриевич Седов направился домой.
        Несмотря на поздний час, в окне Маринки горел огонь, и это очень порадовало Седова, он не любил беспокоить зря людей, а тем более не хотелось беспокоить Маринку, которую втайне очень любил.
        Он поднялся на крыльцо, прошел по коридору и постучал в обшитую войлоком дверь.
        По ту сторону двери послышались быстрые шаги. Потом хорошо знакомый голос спросил, кто стучит.
        — Это я, Марина Васильевна!  — сказал Седов.
        Маринка отворила.
        Сначала просунулись большие руки, державшие чемодан и множество свертков, потом появился весь Петр Дмитриевич, несколько сконфуженный.
        — Наконец-то! А мы думали, куда это вы исчезли? Поехали на три дня, а пропадали неделю!  — сияя улыбкой и блестя живыми глазами, весело сказала Маринка.
        Седов продвинулся к ней и с шумом уронил один из пакетов.
        — Минуточку, Марина Васильевна,  — Он нагнулся и при этом рассыпал все свертки.
        «Экий медведь!» — весело подумала девушка, морща свой тонкий нос с легкой горбинкой, в то время как Седов, с красным лицом, покряхтывая, лазил по полу и, собирал рассыпанный урюк.
        — Скажи, пожалуйста, какая оказия… Ай-яй-яй, как неудобно,  — бормотал он с досадой,  — и вам вот насорил… Видите ли, какое дело: это я образцы получил, а в штабе оставить нельзя — ребята съедят,  — пояснил он, ползая по полу.
        Маринка быстро присела и помогла собрать пакеты.
        — Дайте ключик,  — сказал Седов.
        — Ключик?  — Девушка удивленно взглянула на него.  — А разве чай не будете пить? Кипяток на столе. У меня Белый сидит. Алгеброй занимаемся,  — пояснила она.
        Петр Дмитриевич недовольно поморщился. Ему был неприятен полковой капельмейстер, молодой самовлюбленный человек.
        — Проходите!  — сказала Маринка.
        Откинув занавеску, отделявшую сени, Седов вошел в комнату.
        — Ого! Пропащая душа!  — с резким смехом встретил его Белый. Он подкрутил черные усики.  — А мы собирались кошку в лапти обувать, за тобою посылать. Ну, здорово!
        — Здравствуйте!  — холодно поздоровался Седов.
        — Рассказывайте, Петр Дмитриевич, что у вас нового?  — попросила Маринка.
        — К нам прибыл новый комбриг — Лихарев.  — Он вдруг оживился, повеселел.  — Вот это человек! Простой, обходительный. Я только подхожу к вагону, гляжу; сидит незнакомый командир. У нас разговор завязался, я ему рассказываю о Лихареве. А он, Лихарев, как оказалось, и сидел против меня… Вот. Ну, а у вас какие новости?
        — Инспекция приехала. Полк проверяет,  — сказала Маринка.
        — Ох уж мне этот заворужием!  — Белый громко захохотал.  — Вот уморил!
        — А что такое?  — спросил Петр Дмитриевич, очень живо представляя длинную, с сутулыми плечами, худую фигуру этого человека.
        — Да понимаешь, какое дело,  — смеясь, заговорил Белый.  — Инспектирующий всыпал ему за несколько непристрелянных винтовок. Вот он идет, мрачный такой, а на лавочке Ладыгин с Вихровым сидят. Подходит он к ним и жалуется.  — Белый встал со стула, согнулся и поднял плечи, представляя заворужием.  — Да, подходит к нам и жалуется: «Вот,  — говорит,  — все нападают на заворужием. А при чем тут заворужием? Разве он плохо смотри г? Сколько раз я командирам эскадронов говорил? Нет, на месте инспектирующего я бы сделал иначе. Вызвал бы командование полка…» — Белый, подражая, стал крадучись наступать на Седова. «Товарищ комполка, почему это такое? А? Я вас спрашиваю? Разве один заворужием отвечает? Получите пять суток!»
        — А в это время Кудряшов с Фединым незаметно подошли сзади и слушают,  — подсказала Маринка.  — Вихров моргает, а заворужием так увлекся, что ничего не видит.
        — Да,  — продолжал Белый.  — Дал он, значит, пять суток командиру полка, да и говорит, обращаясь к Вихрову: «А вы, товарищ комиссар, о чем думаете? За одну политическую подготовку отвечаете? А оружие вас не касается? Нет, брат, шалишь! Вы наравне с командиром полка за все отвечаете. Получите десять суток, пожалуйста».
        — Тут уж Кудряшов подал голос,  — подхватила Маринка,  — улыбнулся и спрашивает: «Товарищ заворужием, почему мне только пять, а комиссару вдвое больше?» Заворужием повернулся, обмер, языка лишился. А потом и говорит: «Эх, товарищ комполка! Все валят на заворужиев! На бедного Макара все шишки валятся. Вот и не выдержал. Душа не стерпела…»
        — Тут Федин вмешался: «Я,  — говорит,  — знаю, за что он мне десять суток дал! За то, что я его в последний раз здорово на занятиях гонял»,  — смеясь, закончил Белый.
        — Пейте еще, Петр Дмитриевич,  — предложила Маринка, наливая Седову.  — Да, я все забываю сказать,  — спохватилась она.  — В ваше отсутствие два раза подрядчик заходил. Просил передать, что ремонт ваших помещений закончен.
        — Очень хорошо. Завтра я займусь этим делом,  — весело сказал Седов. Он допил свою чашку, попросил ключ и, извинившись, ушел в свою комнату.
        — Будем продолжать?  — спросила Маринка, взглянув на Белого.
        — Давайте. На чем мы остановились?
        — На системе уравнений с буквенными коэффициентами,  — сказала Маринка, раскрывая учебник и осторожно отодвигаясь от подвинувшегося к ней капельмейстера.
        Придя в штаб, Лихарев подписал приказ о вступлении в командование бригадой и сказал адъютанту, что завтра в восемь часов утра будет смотреть выводку лошадей в 61-м полку.
        Из разговора с адъютантом он узнал, что Бочкарев находится на квартире, и решил навестить комиссара.
        Хозяин квартиры, старичок-железнодорожник, радушно встретивший Лихарева, повел его коридором и, сказав: «Пожалуйте сюда», постучал в застекленную дверь.
        — Да, да! Войдите!  — громко произнес за дверью густой голос.
        Лихарев вошел в небольшую уютную комнату, с буфетом, диваном и обеденным столом, возле которого стоял, нарезая хлеб, коренастый человек ниже среднего роста. На нем был френч с большими нагрудными карманами и обшитые коричневыми леями красные бриджи, заправленные в сапоги на высоких, как носили тогда, каблуках. Его чисто выбритое суровое лицо с чуть косым разрезом глаз было обращено на вошедшего.
        Лихарев представился.
        — О-о! А мы-то вас ждали!  — обрадовался Бочкарев. Он подошел к Лихареву и своими большими сильными руками пожал протянутую ему руку.
        — Что же вы не предупредили, товарищ Лихарев?  — спросил Бочкарев, улыбаясь.  — Я бы послал лошадей.
        — Да тут недалеко. А с багажом остался ординарец.
        — Так нужно подводу послать?
        — Я уже распорядился.
        — Ну и прекрасно. Проходите, садитесь… Прошу прощения, товарищ комбриг, ведь я только ужинать собрался. Бочкарев замолчал и кинул на Лихарева быстрый изучающий взгляд. Глаза их встретились. И хотя молчание длилось секунду-другую, оба успели почувствовать взаимную симпатию. Но у Бочкарева, как и у Петра Дмитриевича в поезде, невольно возникла мысль, что он представлял себе Лихарева не таким. Большинству людей, кажется, что герой, победитель должен быть великаном, исполненным сверхъестественной силы. Перед ним же стоял самый обыкновенный человек, ростом несколько повыше его. Но во всей подобранной фигуре, неторопливых движениях, спокойной речи и, главное, в прямо смотревших глазах чувствовался человек большой внутренней силы.
        Бочкарев не любил судить о людях поспешно, однако на этот раз решил, что с новым командиром бригады будет легко и приятно работать.
        — Прошу садиться, товарищ Лихарев,  — предложил он, подвигая ему стул.
        — У вас удивительно радушный хозяин,  — заметил Лихарев.  — Приятный человек.
        — Знаете, за всю гражданскую войну я почти нигде, кроме Донбасса, не встречал таких приветливых людей, как здешние железнодорожники,  — заговорил Бочкарев, доставая из буфета тарелки и расставляя их на столе.  — Каттакурган — городишко мещанский, и железнодорожники являются здесь единственными представителями русского рабочего класса. Встретили они наших бойцов, как самых близких родных. Каждый старается чем-нибудь угодить… Мы тоже решили помочь городу. Сейчас ремонтируем электростанцию. Кинематограф с нашей помощью начал работать. Кооператив открываем. А потом…  — И Бочкарев принялся рассказывать о планах на ближайшее время.
        Лихарев подробно расспрашивал его о состоянии бригады и о прибывшем молодом пополнении.
        — Ребята замечательные,  — говорил Бочкарев.  — Донцы, кубанцы, терцы. Молодежь девятьсот первого года, но народ все больше обстрелянный. Кто с Деникиным успел повоевать, кто с другими бандами.
        Когда беседа случайно зашла о Седове, Бочкарев усмехнулся:
        — Прекрасный человек, в высшей степени честный и работник хороший, только очень застенчивый и оратор неважный.  — И Бочкарев рассказал, как еще на польском фронте Седов, служивший в третьей бригаде, был временно назначен на место раненого комиссара полка. Когда ему пришлось в первый раз выступить на митинге, он храбро влез на тачанку, крикнул: «Товарищи!» Постоял и слез, ничего не добавив.
        Лихарев от души посмеялся и сказал, что не каждому дано быть оратором. Его вот природа тоже не наделила этим талантом.
        Спокойно устроившись в кресле, он слушал Бочкарева, чувствуя, что комиссар умен и хороший товарищ, с которым всегда можно во всем столковаться.
        — Я слышал, тут, в Каттакургане, в прошлом году орудовал враг?  — спросил Лихарев.
        — Да. Улугбек. Он, говорили, будто бы был палачом у эмира Бухарского.
        — Улугбек?  — переспросил Лихарев.  — В Восточной Бухаре есть банда Улугбека.
        — Может быть, тот самый?
        — Весьма вероятно.
        — Военкомдив говорил, что нашу дивизию скоро направят в Восточную Бухару,  — сказал Бочкарев.
        — Да,  — подтвердил Лихарев.  — Поэтому меня сюда и назначили.  — Он помолчал, закурил папиросу и по просьбе Бочкарева начал рассказывать о разгроме Энвер-паши.
        Так, сидя за чаем, они проговорили далеко за полночь, и, только случайно взглянув на часы, Лихарев встал и начал прощаться.
        Бочкарев вышел вместе с ним на крыльцо. Тут они еще раз обменялись приветствиями, и Лихарев, пожав руку комиссару, пошел в штаб бригады, где ему была приготовлена комната.
        Бочкарев некоторое время стоял на крыльце, все еще ощущая крепкое пожатие небольшой мускулистой руки Лихарева. Глядя вслед комбригу, он вдруг почувствовал, как ему было приятно находиться в обществе этого не совсем обыкновенного, как казалось ему, человека, и с удовольствием подумал, что завтра снова встретится с ним.

3

        На следующий день Петр Дмитриевич Седов проснулся с приятным сознанием, что работа по оборудованию бригадного кооператива закончена. С этой мыслью, вызвавшей на его лице довольную улыбку, он быстро оделся и, наскоро закусив, вышел на казарменный плац. В чистом и еще нежарком утреннем воздухе раздавались протяжные звуки кавалерийской команды.
        Петр Дмитриевич увидел длинные ряды расседланных лошадей со стоящими подле них красноармейцами. Выводка уже началась, и длинная цепочка лошадей, проводимых бойцами, проходила мимо поставленного среди плаца столика. Перед столиком с лежавшей на нем толстой книгой стояло несколько человек. Среди них Седов узнал Лихарева, Кудряшова, Ладыгина и еще некоторых знакомых ему командиров. Петр Дмитриевич подошел и, остановившись неподалеку, стал смотреть на выводку.
        Лихарев придирчиво осматривал каждую лошадь. После осмотра он говорил что-то стоявшему рядом полному, с выпяченным животом ветеринарному врачу, и тот, досадливо морщась, делал пометки в толстой книге.
        Бойцы один за другим проводили лошадей, которым; как заметил Петр Дмитриевич, стоявший на пути их прохождения, старшина первого эскадрона, пожилой чубатый казак, совал в бок кулаком, отчего лошади, грозно храпя, бодро пробегали вперед.
        Петр Дмитриевич собрался было идти, как вдруг у столика произошло движение и чей-то голос испуганно вскрикнул:
        — Осторожно! Убьет!
        Седов успел только заметить, как все люди, окружавшие Лихарева, шарахнулись в стороны, а большая рыжая лошадь, зло прижав уши, высоко метнула задом. Подковы, описав сверкающую дугу, мелькнули около головы Лихарева.
        — Вернитесь!  — спокойно сказал комбриг бойцу, молодому казаку, который повиснув всем телом на поводьях, сдерживал вставшего на дыбы жеребца.
        — Звери, а не кони! Это все больше трофейные жеребцы,  — проговорил отбежавший было ветеринар, с виноватым видом подходя к Лихареву.  — Вы поосторожнее с ними, товарищ комбриг. Во втором эскадроне есть сатана еще похуже этого — и бьет, и кусается. К нему без палки не подходи — пропадешь!
        — Вы, очевидно, их и лечите палкой,  — сердиго сказал Лихарев, показывая на ноги жеребца,  — Смотрите, мокрец какой…  — Ну конечно мокрец! Смотрите, доктор! Немедленно отправьте его в лазарет. Немудрено, что при таком обращении он бросается. Проводите.
        Петр Дмитриевич смотрел на выводку, все еще ощущая холодок на спине и внутренне переживая за Лихарева. «А вот как бы я сделал — остался или убежал, когда жеребец начал бить?  — думал Седов, стараясь представить себя на месте командира бригады По жалуй бы, отбежал. Нет, если б был один, то отбежал, а если вместе с ним, то, конечно, остался бы»,  — твердо решил он.
        — Да, да, разумеется, так!  — неожиданно для себя повторил он так громко, что стоявший рядом Мухтар недоуменно посмотрел на него. Седов смутился и вдруг вспомнил, что ему пора идти: подрядчик Вечкин давно его ждет. Он бросил недокуренную папиросу и зашагал через казарменный плац.
        Вечкин встретил Седова на пороге магазина.
        — Петру Дмитричу — нижайшее!  — раскланялся он, изобразив улыбку на опухшем красном лице.
        — Здравствуйте!  — весело поздоровался Седов.  — Ну, как работа?
        — Как изволите видеть. Пожалуйте!  — Вечкин широким жестом распахнул дверь и вежливо отступил в сторону, пропуская Седова вперед.
        Петр Дмитриевич вошел в магазин. Вокруг пахло свежими стружками, краской, лаком.
        Седову понравилось просторное помещение с рядами полок по стенкам и стоявшей за стеклянной перегородкой новенькой кассой.
        — А теперь попрошу вас сюда,  — позвал его Вечкин, открывая маленькую дверку в стене.  — Вот, не угодно ли…
        Седов ходил по помещениям, заглядывал во все углы, смотрел, нюхал краску и оглаживал стены.
        — Ну как? Нравится?  — потирая руки, спрашивал Вечкин, видя по выражению лица Седова, что тот всем доволен.
        — Хорошо. Ничего сказать не могу.
        — Значит, рассчитаемся?
        — Конечно. Идемте в штаб.
        — Нет уж, увольте, Петр Дмитрич, в штаб я не пойду,  — сказал Вечкин решительно.
        — Почему?
        — Да не хотелось бы встречаться с товарищем Афанасьевым.
        — Так куда же пойдем?
        — Ко мне нельзя,  — печально сказал Вечкин,  — У меня не квартира, а, извиняюсь, содом: хозяйки нет. А без хозяйки дом — как человек без глаза.
        — Тогда ко мне.
        — Вот это дело другое. С большим удовольствием,  — согласился Вечкин, искоса бросив хитрый взгляд на Седова.  — Только, может быть, супруга ваша дома?
        — Супруга? Какая супруга?  — удивился Петр Дмитриевич.  — У меня нет жены.
        — Как нет? А Марина Васильевна?
        — Марина Васильевна? Да что вы! Мы с ней просто соседи.
        — Зря, Петр Дмитрич. Уж такая красавица! Да нет, я бы на вашем месте маху не дал. Я, как зашел, увидел. До чего хороша!.. А ведь болтают, будто вы с ней поженились.
        — Пустяки болтают,  — нахмурился Петр Дмитриевич. Он закрыл магазин на замок и в сопровождении Вечкина, который тщетно старался попасть ему в ногу, большими шагами пошел по улице.
        — А я думал, вы семейный,  — взглянув искоса на бодро семенившего Вечкина, сказал Седов.
        Подрядчик грустно вздохнул.
        — Был,  — подтвердил он,  — и жена-красавица. Только не пришлось с ней пожить.
        — Умерла?
        — Нет. Украли.
        — Кого? Жену?  — Седов усмехнулся.  — Не может быть!
        — Не верите? Ей-богу, правда. Я ведь московский житель. Там у меня ее и украли. И, главное, знаю, кто украл. Из ваших, военный.
        — Что же вы не отобрали?
        — Попробуй возьми! Она ж по доброй воле ушла… Конечно, во всем я сам виноват. Мало учил ее. Она ведь совсем еще девчонка была. Семнадцать лет. Сирота…  — Вечкин помолчал.  — Вы помните, Петр Дмитрич, какой в девятнадцатом году голод был?
        — Как не помнить?
        — Ну вот. Я ее на улице подобрал. Без сознания была. Принес домой, выходил. Потом предложил ей пожениться. Сначала — никак. Старый, говорит. Ну посудите сами, какой я старик? Мне еще и шестидесяти нет… Я ее уговаривал, учил. Но, видно, мало. Может, в этом и была моя ошибка? Кто его знает. А тут аккурат тот молоденький подвернулся. Никак не пойму, когда они сговориться успели? Я одну старую бабу приставил за ней тайно следить. Не уследила, чертова ведьма! Не понимаю, почему она к нему убежала? Все-таки человек я порядочный и при деньгах…
        Они вошли в комнату Седова.
        — Хорошо у вас, Петр Дмитрич,  — сказал Вечкин, подсев к столу и оглядывая стены.  — Чистота и порядок. Вот что значит настоящий хозяин. Вы давно по торговой части работаете?
        Седов ничего не ответил, достал из шкафчика чернила и поставил их на стол.
        — Давайте составим счет,  — предложил он, присаживаясь и надевая очки.
        Вечкин с удивлением взглянул на него.
        — Ну? Так сразу — и счет? Нет, уважаемый, между торговыми людьми так не принято,  — сказал он, отрицательно покачав головой.  — Непорядок. Надо выпить сначала.
        — Я вам плохой компаньон,  — заметил Седов.  — И вина у меня нет. Не держу.  — Он заглянул в шкафчик и поставил на стол тарелку с халвой.  — Вот, если угодно. Угощайтесь.
        — Вина, говорите, нет?  — Вечкин подмигнул Седову, достал из кармана бутылку и, каким-то особенным, присущим ему мягким движением поведя рукой, устойчиво поставил бутылку рядом с тарелкой.
        — Рекомендую. Кишмишовая водочка. Лучшее средство от малярии. Постоянно употребляю и потому не болею.
        Седов поднялся со стула.
        — Куда вы, Петр Дмитрич?  — встревожился Вечкин.
        — Минуточку. Найду, чем открыть.
        — Зачем? Мы и так обойдемся.
        Вечкин взял бутылку и, осторожно придерживая ее девой рукой, ловко хлопнул ладонью в дно.
        — Вот и готово! Пожалуйте стаканчики.
        Они выпили и закусили халвой.
        Вечкин поморщился.
        — Закусочка-то не тово. Эх, капустки бы!.. Ну, как вам нравится наш городок, Петр Дмитрич?  — прерывая наступившее молчание, спросил он.
        — Да как вам сказать! Город как город — много таких.
        — Э, нет, Петр Дмитрич! Ошибаетесь. Городок наш исторический. Сам Александр Македонский его основал. Тут бой был. Потом большой курган насыпали. Поэтому и называется Каттакурган… А часть его войска здесь осталась. Слышали, есть такой кишлак, Араб-ханэ называется? Самые арабы живут, нечистые духи… Чего ж вы не пьете?
        — Спасибо. Не хочу,  — отказался Седов.  — Давайте займемся делами.
        — Сейчас, Петр Дмитрич. Уж больно вы хороший человек. Хочется с вами поговорить по душе,  — сказал Вечкин с блуждающей самодовольной улыбкой, наливая себе полный стакан и одним духом выпивая его.  — Так вот, значит, самые арабы живут,  — повторил он.
        — Любопытно. А я и не знал…
        — А мало ли чего мы не знаем, Петр Дмитрич,  — подливая в стакан, покровительственным тоном сказал Вечкин.  — Вот, скажем, знаем ли мы, как наша жизнь дальше повернется? Не знаем. А хотелось бы знать, когда все это кончится.
        Седов, насторожившись, взглянул на него.
        — Что вы хотите этим сказать?  — спросил он пытливо.
        Вечкин не ответил, отломил кусок халвы и, пережевывая, посмотрел на Седова маленькими зелеными глазками.
        — Вы из каких будете, Петр Дмитрич?  — спросил он, прищурившись.
        — Я? Рабочий. Народный учитель,  — ответил Седов.
        — Так… Значит, жили неплохо.
        — Да как вам сказать? Ничего…
        Вечкин прыснул со смеху. Седов с удивлением взглянул на него и тут только заметил, что верхняя губа Вечкина коротка и из-под нее виднеются кривые, как расшатанный частокол, длинные желтые зубы.
        — Жили!  — захохотал Вечкин.  — А теперь — как это? Существуете?.. Эх, Петр Дмитрич, милая вы душа, я же вас вот как понимаю. Вы же свой, торговый человек,  — с пьяной откровенностью заговорил он.  — А как вы думаете, кто я такой есть?  — Он поднял указательный палец и, словно кому-то грозя, продолжал: — Да я в Москве собственное дело имел! Хозяином был!.. Вы Москву знаете?.. Ну вот. Может, помните у Никитских ворот большой магазин «Василий Семенович Вечкин»? Эх, Петр Дмитрич!  — Он долил стакан и выпил.  — Так вот я и говорю, какая у меня жизнь была: чего пожелаешь! Со всеми знаменитыми купцами знакомство имел. Сам Прасолов со мной за ручку здоровался. А бывало, сибирские купцы приедут, так я для них первый человек. Без меня ни шагу. А почему? Да потому, что я всю Москву насчет женского звания вот как знал! Все лучшие такие девицы были у меня на учете…
        Седов нетерпеливо покашлял. «Экая мерзость!» — подумал он, помрачнев.
        — Сейчас, сейчас, Петр Дмитрич, дайте докончить,  — попросил Вечкин.  — Да, сибирские купцы. А кто такой сибирский купец, понимать надо. Он едет в Москву, две тысячи в бумажник кладет да еще на всякий случай сто тысяч за пазуху!.. Так вот мы, значит, компанией на лихачах по Москве… А порядок был такой. Как купцы приедут, так первое дело к Мартьянычу завтракать. Это на Красной площади, в Теплых рядах, ресторан внизу был,  — пояснил Вечкин.  — Ну, там бутылочку на двоих, пару яичек, чайку, чтоб с утра быть трезвым. Да. Потом на биржу. Там до трех часов дня… Хорошо-с. Ну, а дальше, независимо от результатов, на Театральную площадь к Тестову обедать. Вот где кормили! Блины на горячих сковородках подавали. А закуска!  — Вечкин схватился за голову.  — Все охотнорядские купцы посылали Тестову самое лучшее. От Тестова ехали к «Яру» на Петербургское шоссе. Туда обязательно с девицами. Это уж по моей части, хе-хе… я обеспечивал, да. У «Яра» самое веселье. Цыганский хор… Кончаю, кончаю, Петр Дмитрич,  — быстро проговорил он, заметив, что Седов нахмурился и задвигался на стуле.  — Ну так вот,  — продолжал
он.  — В «Яре» гуляли всю ночь, а под утро ехали в «Мавританию» отрезвляться. Там, хочешь не хочешь, опять же блины и всякие прохладительные напитки. Из «Мавритании» домой — передохнуть, освежиться, ванну принять, и снова к Мартьянычу. Такая карусель продолжалась несколько дней, а уж потом занимались делами… Ну, а по части разных там художеств, так это больше в «Праге» — на Арбате ресторан.  — Вечкин усмехнулся.  — Вот, помню случай. Аккурат двенадцатого января, в Татьянин день. Пристал к нашей компании один присяжный поверенный. Так он напился и морского царя представлял. Нагишом в аквариум к рыбам залез. Что смеху было! Ну, конечно, протокол. Но денежки все покрывали. Сунешь приставу четвертной — и вся штука. Да, жили люди. Если кто чего пожелает, так за деньгами не постоит. А в отношении девиц со мной советовались потому, что я всю Москву вот как знал.
        — Довольно! Пакость какая! Противно слушать!  — резко сказал Седов, двинув стулом.  — Пишите счет. Мне нужно на станцию.
        — Хорошо, хорошо, уважаемый,  — суетливо заговорил Вечкин.  — Вы только не волнуйтесь, пожалуйста. Чего ж тут такого?  — Он торопливо вынул бумажник и достал из него чистые бланки счетов.  — Так на сколько будем писать, Петр Дмитрич?  — спросил он, прищурившись.
        — Как на сколько? Разве вы позабыли?  — Седов удивленно взглянул на него сквозь очки.  — Мы же договорились; на тысячу двести рублей.
        — Ну да… Конечно. Правильно говорите,  — сказал Вечкин, не глядя на него.  — Только, видите ли, Петр Дмитрич, я хотел вам один вопросик задать.  — Он заискивающе посмотрел на Седова.
        — Ну-ну, говорите.
        — Как бы это ладней выразить? Тут, так сказать, дело такое… Человек вы еще молодой. Да. И вам жить надо. Верно я говорю?
        — А что вы, собственно, хотите?
        — Я это самое и хочу… Смотрите, какой у вас френчик старенький. Вон и заплаточка.  — Вечкин замолчал, заерзал на стуле.
        — Знаете что, говорите со мной прямо,  — твердо сказал Седов.  — Я не умею ходить вокруг да около.
        — Петр Дмитрич, родной! Я прямо говорю. Я, знаете, такой человек: сказал — и концы в воду. Да. Давайте прибавим сотни три, как говорится, детишкам на Молочишко. Хе-хе! Ведь каждому насекомому жить хочется. И вы не в накладе будете. Поверьте, любя говорю!
        — Ах, вот оно что!  — Седов побагровел.  — Нет, этот фокус не пройдет.
        Лицо Вечкина приняло злое выражение.
        — Петр Дмитрич, помилуйте! С какой же стати я все эти дни, как часовой, над рабочими стоял, руководил?
        — За это вы проценты получаете.
        — На проценты не проживешь… Ну, ладно — не по-вашему и не по-моему: накиньте три сотни и пополам. Понимаете? Дело верное. Я отвечаю… Ну, решайте же, Петр Дмитрич. Чего их жалеть, деньги? У большевиков денег много, не обеднеют. Берите любую половину и точка, могила.
        У Седова захватило дыхание.
        — Позвольте,  — задрожал он от кипевшего в нем гнева.  — Вы что же это мне… мошенничество предлагаете? По себе меряете?
        Вечкин встал,  — покачиваясь, приподнялся на носки и повел пальцем перед носом Седова:
        — Но-но-но!.. Полууважаемый! Не угрожайте! Не из пугливых. Меня не такие, как вы…
        Седов, не дав подрядчику договорить, схватил его за воротник своей огромной рукой и, чувствуя, что в нем просыпается что-то звериное, потащил Вечкина к выходу.
        — Пусти!  — прохрипел Вечкин.
        Петр Дмитриевич ударил в закрытую дверь и сбросил его с крыльца. Подрядчик ворочался, пытался подняться.
        Петр Дмитриевич не сразу заметил Маринку, которая в эту минуту подошла к дому.
        — Петр Дмитриевич, что с вами? Что это он лежит?  — спрашивала она, встревоженно переводя взгляд с Седова на Вечкина.
        — Оступился!  — резко сказал Седов, не глядя на нее. Он круто повернулся и, хлопнув дверью, ушел в коридор.
        Маринка постояла, посмотрела на Вечкина, который, пошатываясь, направился через казарменный плац, и пошла в свою комнату.
        «Что случилось?» — думала она, прислушиваясь к быстрым шагам за стеной. Видно было по всему, что ее сосед чем-то очень сильно взволнован. В ее сознании никак не укладывалось, что этот неизменно спокойный и уравновешенный человек мог так вспылить. Она прислушалась. За стеной было тихо.
        — Успокоился,  — решила Маринка.  — А все-таки удивительно милый человек этот Петр Дмитриевич!
        Нагнувшись над раскрытым чемоданом, ординарец Алеша вынимал книги и подавал Лихареву, который, присев на корточки перед этажеркой, расставлял их на полках.
        Посреди комнаты стоял пустой фанерный ящик и деревянный сундучок. Разбросанные по всем углам вещи, гимнастерка, бурка, красные бриджи, буханка хлеба, лежавшая на кровати вместе с молотком и гвоздями,  — все это говорило о том, что новые хозяева только еще располагаются.
        Что, устраиваетесь?  — входя в большую светлую комнату Лихарева, спросил Бочкарев.
        Лихарев быстро повернулся на голос.
        — А, Павел Степанович!  — сказал он приветливо,  — Да, вот решили привести в порядок жилье. Сейчас закончим.
        — Ну-ну, устраивайтесь. Я мешать не буду. Посижу пока, покурю.
        Бочкарев присел на стул, закурил и стал молча оглядывать комнату. Алеша раскладывал на стуле белье. Потом он вынул из чемодана бархатный коврик, вытканный необыкновенно яркими узорами, и в нерешительности остановился посреди комнаты, не зная, куда бы его пристроить… Бочкарев взглянул на противоположную стену и насторожился: с висевшего над кроватью портрета на него смотрели знакомые серые глаза. Кто это? Он невольно перевел взгляд на Лихарева. В первую минуту ему показалось, что это было одно и то же лицо. Впрочем, нет, на портрете был изображен кто-то другой. «Кто это?» — думал он, теперь уже окончательно убедившись, что перед ним не портрет Лихарева. У человека, смотревшего из черной багетовой рамы, были более крупные черты лица, и только большие спокойные глаза чрезвычайно напоминали глаза Лихарева.
        — Прошу прощенья, товарищ комбриг, скажите, кто это такой?  — спросил Бочкарев, кивнув на портрет.
        — А что?  — Лихарев с легкой улыбкой взглянул на него.
        — Сходство с вами очень большое, и вместе с тем уверен, что это не вы.
        — Да. Это мой прадед. Декабрист. Другом Лермонтова был. Николай Первый разжаловал его в солдаты и сослал на Кавказ…
        — Вот как! Гм…  — сказал Бочкарев и доброжелательно посмотрел на комбрига.  — Ну и как же сложилась судьба вашего прадеда?  — спросил он, помолчав.
        — Убит в сражении на реке Валерике,  — сказал Лихарев.  — Между прочим, описание его смерти я случайно нашел в записках декабриста Лорера… Ну, вот и готово, основное сделано.  — Лихарев встал.  — Так чем могу служить, Павел Степанович?  — спросил он Бочкарева.
        — Да нет, я просто так, наведаться. Шел мимо, дай, думаю, зайду посмотрю, как наш комбриг устроился.
        — Устроились хорошо. Только вот надо будет попросить у врача марли окно завесить, а то, смотрите, сколько комаров налетело.
        — Малярией не болеете?  — спросил Бочкарев.
        — Нет. У нас в Восточной Бухаре была хинизацня. Хочешь не хочешь, три порошка в день прими. А потом мы на месте не стояли. Все время в походе, и больше в горах… Да что же это я вас, как соловья баснями?  — вдруг спохватился Лихарев.  — Хотите чаю?
        — Нет, прошу прощенья, мне пора,  — сказал Бочкарев, поднимаясь со стула.  — Вы скоро будете в штабе?
        — В штабе? Через полчаса.
        — Приходите. Дежурный говорил, почта пришла из Ташкента…  — Бочкарев приятельски кивнул Лихареву и вышел из комнаты.

4

        Иван Ильич Ладыгин сидел над книжкой, когда к нему вошел посыльный из штаба и сказал, что его срочно требует командир полка Кудряшов.
        Иван Ильич быстро собрался и, прицепив шашку, направился к командиру полка.
        Он догадывался, зачем его вызывали: на днях бригаду смотрел командующий войсками и, как было слышно, остался доволен. Это было хорошо, но Ладыгина беспокоило одно обстоятельство: Ильвачев уехал учиться, и теперь в эскадроне не было военкома, а в Восточной Бухаре, как думал Иван Ильич, без военкома никак не обойтись.
        Ладыгин уже говорил об этом Федину. Комиссар полка сказал, что подумает и решит, кого назначить. Но вот прошло уже несколько дней, а решения все не было, и это беспокоило Ивана Ильича.
        Войдя в штаб, он застал у Кудряшова несколько человек. Здесь были Бочкарев и Седов. Они стояли у висевшей на стене карты и говорили о предстоящем походе.
        Ладыгин доложил о прибытии.
        — Так вот, Иван Ильич,  — заговорил Кудряшов,  — Завтра уходим в Восточную Бухару. До Каршей поездом. Вы назначаетесь начальником эшелона.
        — Когда грузимся, товарищ комполка?  — спросил Ладыгин.
        — Ровно в шесть утра. Ясно?
        — Ясно.
        — Эскадрон всем обеспечен?
        — Никак нет,  — твердо сказал Иван Ильич.
        Кудряшов с удивлением посмотрел на него.
        — Чего же у вас не хватает, товарищ Ладыгин?  — спросил Бочкарев.
        — Главного. У меня нет военкома.
        — Есть военком,  — сказал Седов.
        — Есть?  — спросил Федин.  — Кто же это?
        — Я!
        — Ты?!  — удивился Бочкарев.
        — Ну да. Кооперацию я сдал и прошу назначения к товарищу Ладыгину.
        — А ведь дело говорит!  — сказал Бочкарев.  — Федин, как думаешь? А?
        — Да тут и думать нечего, Павел Степанович. Короче говоря, лучшей кандидатуры не сыщешь.
        — Ну, значит, и быть по сему,  — сказал Бочкарев.  — Товарищ Ладыгин, доволен?
        — Очень доволен. Товарищ комполка, мне разрешите идти? На станцию. Узнаю, как там вагоны.
        — Поезжайте.
        Ладыгин вышел из штаба и направился к конюшням. «Вот оно, значит, как Седов,  — думал он, улыбаясь в усы.  — Что же, Седов — хороший человек. Теперь поработаем…»
        Навстречу ему шел Вихров.
        — Ты что это?  — спросил тревожно Иван Ильич, заметив на лице помощника необычно сердитое выражение.
        — А, да все этот Федоткин!  — сказал с досадой Вихров.  — Плохо смотрит за лошадью. Спрашиваю: «Поил?» «Поил»,  — говорит. Я проверил, смотрю, Гудал так и набросился на воду:
        — Так в чем дело? Подбери себе другого ординарца,  — предложил Ладыгин.  — Слышал, комбриг говорил на совещании, что ординарец командира должен быть толковым, храбрым, грамотным. И приказ должен уметь передать, и то, и другое. В общем — лучший боец.
        — Я приглядел одного из молодых,  — сказал Вихров.
        — Кого?
        — Суржикова.
        — Коренастенький такой?
        — Да, да.
        — Ну и потолкуй с ним. Наверное, согласится.
        — Я поговорю… А вы далеко, Иван Ильич?
        — По делу. На станцию.
        — А!  — Вихров кивнул головой, зная, о чем идет речь, Он попрощался с Ладыгиным и пошел в казарму поговорить с Суржиковым.
        Вокруг сколоченного из досок стола, с лежавшей на нем разобранной винтовкой, стояли бойцы. Были видны молодые смугловатые лица, стриженые лобастые головы. Занятия проводил взводный Сачков. Тут же присутствовал и Харламов.
        Увидя Вихрова, Харламов подал команду.
        Вихров поздоровался с красноармейцами и стал слушать, как Парда, ловко собирая винтовочный затвор, давал объяснения:
        — Вутедаким манером,  — заключил» он, отложив затвор в сторону.
        — Молодец, Парда! Хорошо усвоил,  — похвалил Сачков.  — А кто мне скажет, ребята, что получается с частями затвора при запирании канала ствола?  — Он медленно оглядел настороженные лица бойцов.  — А ну, скажи ты, Чернолихов.
        Боец подумал, сказал два слова и вдруг замолчал, покраснев.
        — Как же ты этого не знаешь?  — возмутился Харламов.  — А ну, Суржиков, объясни ему,  — обратился он к коренастому бойцу с необычайно живым и быстрым взглядом.
        Выслушав, бойкий и точный ответ Суржикова, Вихров отвел его в сторону.
        — Пойдете ко мне ординарцем?  — спросил Вихров.
        — К вам?  — Суржиков остановил большие серые глаза на Вихрове.  — К вам пойду, а так бы ми к кому не пошел,  — сказал он.
        — Почему?
        — Да так,  — сказал Суржиков, улыбаясь и пожимая плечами.
        — Ну хорошо. По окончании занятий приступайте к обязанностям, а я скажу старшине.  — Вихров отпустил Суржикова и пошел в канцелярию эскадрона, где его ждал Кондратенко.

5

        На следующее утро после выезда из Каттакургана головной эшелон бригады медленно пошел к товарной платформе станции Карши.
        — А ну, второй эскадрон!  — распоряжался Харламов.  — Давай, давай, выводи!.. Эй, третий вагон, почему не выводите? Опять первый взвод? Погоди, я еще до вас доберусь!.. Давай, давай, орлы, быстро!
        Бойцы выводили из вагонов бодро вышагивавших лошадей и разбивали тут же, в тени платформы, походные коновязи. Харламов поспевал всюду. Сейчас его голос гремел уже в конце эшелона, где ездовые дружно сгружали повозки.
        Эскадроны потянулись на водопой.
        Проводив взглядом последние ряды лошадей, скрывшиеся в густых тучах пыли, Вихров прошел под навее товарной платформы и присел в тени на кипу хлопка.
        Было душно и жарко.
        Из стоявшего против Вихрова вагона выходила эскадронная «аристократия». Первым прошел Кузьмич с важным видом. Ординарца ему не полагалось, и он сам должен был убирать свою лошадь, но каждый старался угодить «товарищу доктору», и по какому-то молчаливому соглашению лошадь его убирал кто-либо из бойцов.
        За Кузьмичом вышли Климов, фуражир Пейпа и ехавший с ними последний перегон штабной писарь Терешко, причем последний, проходя мимо Вихрова, сказал: «Хуже нет, как в жару».
        Разговаривая, они прошли мимо Вихрова в конец платформы и, раскинув шинель, расположились на ней.
        Вихров занялся составлением списка боевого состава.
        По ту сторону дороги, у станционных пакгаузов, ездовые выстраивали в линию распряженные повозки. Поодаль дымили походные кухни. За ними блестели окна вокзала.
        Недалеко от Вихрова послышались шаги. Он поднял голову. К нему шел Кастрыко.
        — Как отдыхаете, товарищ командир?  — спросил он.  — А я ходил водопой смотреть. Ну и пылища! В жизни такой пыли не видел. Поверите ли, до водопоя с четверть версты, а пока лошади дошли, так из гнедых стали серыми?.. Разрешите?  — он присел на кипу хлопка.
        — Карши, говорят, этим славятся,  — сказал Вихров.  — Самый пыльный город во всей Средней Азии.
        — А я сейчас интересную штуку слышал.
        — Какую штуку?  — спросил Вихров.
        — Говорят, в Восточной Бухаре появился какой-то турецкий генерал Селим-паша и с ним чуть ли не целый корпус турецкой кавалерии. Он, говорят, находится в районе Келифа.
        — Кто это вам сказал?
        — А вот тут, за вокзалом, стоит мусульманский отряд. Так я с командиром беседовал. Говорит, в Бухаре концентрируются крупные силы. У одного Ибрагим-бека больше пяти тысяч. Говорят, среди них есть английские кавалеристы.
        — Ну что ж, повоюем.
        — Конечно… Не привыкать. Только с одной бригадой много не навоюешь… Вы не слышали, наша дивизия вся пойдет в Восточную Бухару или часть останется здесь?  — спросил Кастрыко, бросив быстрый взгляд на Вихрова.
        «Какой странный,  — подумал Вихров.  — Боится?.. Так ведь он же не трус».
        Вдали послышался заливистый гудок, паровоза. Наши, второй эшелон,  — сказал Кастрыко, поднимаясь и глядя в сторону семафора, откуда доносился приближающийся шум идущего поезда.
        — Я вам не нужен, товарищ командир?  — спросил Кастрыко.
        — Нет,  — сказал Вихров. Он тоже встал и пошел к коновязям посмотреть лошадей.
        Кудряшов и Федин, прибывшие со вторым эшелоном, подошли к Лихареву как раз в ту минуту, когда он и Бочкарев уже собрались ехать со станции в город Карши к начальнику гарнизона — узнать, нет ли распоряжений бригаде.
        Выслушав Кудряшова, доложившего о благополучном прибытии, Лихарев поручил ему связаться по линии и выяснить, где находятся эшелоны 62-го полка. Потом они с Бочкаревым сели на поданных лошадей и направились в Карши.
        Перед ними лежала лишенная растительности, унылая, сухая, равнина. Вдали, у стен города, виднелись чахлые рощицы. Солнце палило нещадно. Горячая пыль, клубясь под ногами лошадей, медленно поднималась и, как туманом, закрывала окрестности.
        Навстречу тянулись скрипучие арбы, проезжали молчаливые люди в чалмах и ватных халатах. Часто переступая тонкими ножками, проходили вислоухие ишаки…
        Наконец всадники, покрытые густым слоем пыли, въехали в город. По обеим сторонам узкой улицы потянулись жалкие глинобитные домики-кибитки с плоскими крышами. Подле них, несмотря на жару, играли черные, как галчата, ребятишки в лохмотьях. Бочкарев посматривал по сторонам, приглядывался к встречным, поражаясь нищете и убожеству. «Плохо, плохо люди живут,  — думал он.  — Совсем нищий край…»
        Его размышления прервал голос Лихарева.
        — Павел Степанович, смотри: вот бывший дворец, каршинского бека,  — сказал он, показывая на огромное глинобитное здание.
        Дворец, окруженный широким рвом и высокой зубчатой стеной, напоминал древнюю крепость.
        Они переехали мост через ров и остановились у громадных, источенных червями деревянных ворот. Навстречу им поднялся сидевший в глубокой нише джигит в красной чалме.
        Джигит подошел к Лихареву и с таинственным видом шепотом спросил у него, знает ли он пропуск «Мушка». Лихарев отвечал, что пропуск этот ему хорошо известен, но тут же разъяснил джигиту, что так секретное слово не спрашивается. Тот пожал плечами и с усилием приоткрыл плечом одну половину ворот, за которыми виднелась широкая арка. По ту сторону арки оказался второй ров с мостом. Дворец окружали толстые стены — дувалы — с бойницами и зубчатыми башнями.
        Проехав под следующей аркой, Лихарев и его спутники внезапно очутились в густом тенистом саду.
        Бочкарев некоторое время молча смотрел по сторонам как зачарованный.
        Журчащие ручьи и блестевший под нависшими ветвями деревьев большой пруд с плавающими черными лебедями казались волшебным сном. Густая аллея вела к покрытому голубой мозаикой величественному порталу дворца. В свежем воздухе, напоенном пряным запахом цветов, раздавалось щебетание птиц.
        — Ну как?  — тихо спросил Лихарев, искоса наблюдавший за Бочкаревым.
        — Знаешь, Всеволод Александрович, прямо глазам не верю. Это чудо какое-то,  — также тихо отвечал Бочкарев.
        Они спешились. Алеша повел лошадей на конюшню. Подковы застучали по гладким каменным плитам, покрывавшим двор между аркой и садом.
        — А теперь, Павел Степанович, я тебе покажу кое-что,  — сказал Лихарев, беря Бочкарева под руку и увлекая его к воротам.
        Под аркой виднелась темная ниша, закрытая толстой, в руку человека, ржавой решеткой.
        — Что это?  — спросил Бочкарев.
        — Зиндан. Тюрьма бека.
        — Ничего не вижу,  — проговорил Бочкарев, тщетно стараясь рассмотреть что-либо в темноте.
        — Постой, сейчас я подниму решетку. Осторожно, не стукнись головой.
        Они, пригнувшись, спустились в низкое, как щель, подземелье.
        На них пахнуло сыростью.
        При неясном свете спички они увидели замшелую стену с вмурованными в нее цепями.
        В глубине чернела узкая горловина колодца.
        — А колодец зачем?  — спросил Бочкарев.
        — Это и есть зиндан. В нем сидели осужденные навечно.
        Заглядывая в глубокий колодец, Бочкарев чиркал спичку за спичкой.
        Со дна зиндана скалил зубы человеческий череп.
        — Смотри,  — сказал Бочкарев,  — Там что-то белеет.
        — Кости… Мы взяли штурмом этот дворец еще в двадцатом году, когда фронтом командовал Михаил Васильевич Фрунзе,  — рассказывал Лихарев.  — Тут было несколько узников. Один из них так оброс волосами, что с головы они спускались до пояса, а борода закрывала грудь. Этот человек весь высох и мог ползать только на четвереньках. Представь себе, он даже не помнил, когда и за что был закован в цепи и брошен в колодец. А другой просидел несколько лет в железной клетке. Она была так мала, что он не мог даже вытянуть ноги. Представляешь, ужас какой?.. Говорят, в степах дворца заживо замурован народный певец.
        Бочкарев вышел на воздух.
        — Да, не зря вы тут воевали,  — проговорил он, покачав головой.
        Они молча прошли через сад и по двойной лестнице поднялись во дворец.
        В большой комнате с покрытыми мозаикой стенными нишами два командира сидели на ковре и играли в шашки. Один из них, сидевший спиной к дверям, оглянулся, увидел Лихарева, и на его морщинистом, с черными усами, полном лице изобразилось крайнее удивление, вдруг сменившееся такой бурной радостью, что, казалось, все в комнате сияло и улыбалось.
        — Всеволод!  — вскрикнул он, поднимаясь.  — Вернулся? Какими судьбами, дорогой?  — Широко расставив руки и постукивая деревянной ногой, он направился к Лихареву.
        — Медведев!.. Здорово, старина!  — обрадовался Лихарев.
        Они крепко обнялись и расцеловались.
        Молодой командир, игравший с Медведевым, собрал шашки и скромно удалился.
        — Всеволод Александрович, дорогой, а ведь я только о тебе вспоминал,  — говорил Медведев, с любовью глядя на Лихарева. Он перехватил недоумевающий взгляд товарища, устремленный на его ногу.
        И не говори!  — с досадой сказал Медведев.  — Ибрагим, собака, отстрелил. Ведь ты только уехал, а мы пошли в Локай. Там она и осталась. Обещают протез прислать. А пока шкандыбаю на липовой ноге, на березовой клюке. Ездить верхом не могу, и вот назначен начальником гарнизона.
        Он ступил шаг назад и сказал:
        — Так ты, значит, вернулся?
        Улыбка прошла по худощавому лицу Лихарева.
        — Выходит, что так.
        — И кем же ты теперь?
        — Комбригом в одиннадцатой дивизии.
        — От души поздравляю.
        — Вот позволь тебе представить нашего военкомбрига,  — сказал Лихарев, показывая на Бочкарева.
        — Очень рад! Очень,  — приговаривал Медведев, то пожимая руку Бочкарева, то вновь принимаясь обнимать Лихарева.  — Вот радость-то!.. Ну, пошли скорей мыться!
        Он прохромал в соседнюю комнату, принес мыло и полотенце, и они, весело разговаривая, прошли в сад.
        Лихарев и Бочкарев разделись до пояса, вытрясли пропыленные гимнастерки и, покряхтывая от удовольствия, принялись умываться холодной водой.
        — Ну, гости дорогие, не знаю, право, где вас посадить,  — заговорил Медведев с озабоченным видом.  — Стульев у меня нет,  — Бек обходился без них. Хотя вам, бухарцам, не привыкать. Идем ко мне.
        Они прошли в богато убранную коврами комнату.
        Медведев собрал по углам целую охапку шелковых подушек и бросил их на ковер.
        — Садитесь, товарищи,  — предложил он радушно.
        — Ну, теперь поговорим о деле,  — сказал Лихарев, опускаясь на ковер рядом с Бочкаревым. Он взглянул на Медведева.  — Ты не получал каких-либо распоряжений бригаде?
        — Пока нет,  — ответил Медведев,  — Вчера вечером комкор Павлов вызывал меня по прямому проводу и дал указания в отношении Блиновской кавалерийской бригады.
        — Блиновской? Что это за бригада?  — спросил Лихарев.
        — С Кавказа прибыла. Имени Блинова, а командует Тархов какой-то. Ночью разгружались. Комбрига я еще не видел. Должен скоро приехать,  — пояснил Медведев, присаживаясь, напротив товарища.
        — Так… Ну, а вообще какая обстановка в Восточной Бухаре?  — спросил Бочкарев.
        — Обстановка напряженная. На Амударье появился Селим-паша. Турецкий генерал. Дядя Энвера. С ним около тысячи всадников. Против Селим-паши будет действовать Блиновская бригада. Ну а вам, я думаю, придется драться с основным врагом — Ибрагим-беком.
        Лихарев усмехнулся.
        — Старые «знакомые. А где сейчас Ибрагим?
        — В Локае.
        — И большая группировка?
        — Тысячи три.
        В дверях послышался шорох. Вошел старик с большим медным подносом в руках. Он молча поклонился и поставил на ковер поднос с большим фарфоровым чайником, пиалами и изюмом. Расстелив перед сидевшими небольшую скатерть и расставив на ней все принесенное, старик удалился.
        — Ну, рассказывай, какие еще новости?  — спросил Лихарев, наливая чаю себе и Бочкареву.
        — Новостей много. Всего сразу не упомнишь… Стоп! Ты Гроссмана знаешь? У меня был помощником. Из немцев, рыжеватый такой?
        — Ну как не знать! Знаю, конечно,  — сказал Лихарев.
        — В штаб корпуса начальником отдела назначен.
        — Очень рад за него.
        — Погоди радоваться.
        — А что?
        — Пришлось мне быть у него по делу. Так, понимаешь, еле руку подал. Говорит — сквозь зубы цедит, Загордился — не подходи.
        — Ну что ж! Могу напомнить старую истину: чванство и высокомерное зазнайство присуще людям ничтожным, а на таких и обижаться не стоит.
        — Так я не кончил о Гроссмане,  — сказал Медведев.  — Ведь прогнал его Павлов.
        — Да? За что?  — удивился Лихарев.
        — За угодничество. Павлов, как известно, терпеть не может подхалимства. В первый раз он ему очень осторожно заметил, что угодничество не к лицу командиру. А тот, видно, не понял. И вот, понимаешь, как получилось. В Кагане при штабе корпуса есть садик. Как-то вечером Павлов вышел погулять. А Гроссман за дверь стал — стул в руках держит. Хорошо. Ходил, ходил Павлов, к дереву прислонился. А Гроссман со стулом к нему: «Не угодно ли присесть, товарищ командующий?» Павлов нахмурился и говорит: «Вы, что, батенька мой, командир или лакей?» И, натурально, в тот же день ему предписание: принять ишачий транспорт. Теперь он где-то в здешних местах провиант перевозит на ишаках.
        — Павлов — это такой…  — сказал Лихарев, усмехнувшись.
        В соседней комнате послышались твердые шаги, звон шпор и чей-то внушительный голос громко спросил, где можно видеть начальника гарнизона.
        В ту же минуту, внося с собой густой запах йодоформа, в комнату вошел высокий средних лет человек бравого вида с лихо закрученными большими усами.
        Придерживая шашку, он подошел к Лихареву.
        «Очевидно, комбриг Блиновский»,  — подумал Лихарев, невольно поднимаясь навстречу ему.
        Честь имею, товарищ начальник,  — шевеля усами и выкатывая и без того выпученные глаза, громко проговорил вошедший, прикладывая руку к ухарски сдвинутой набок цветной кавалерийской фуражке с желтым околышем.
        С кем имею честь?  — спросил Лихарев.
        Дроздов. Командующий ишачьим транспортом.
        — Простите, недослышал, каким транспортом?  — спросил Лихарев, не веря ушам.
        — Ишачьим!  — отчетливо повторил Дроздов, звякая шпорами.  — Только что прибыли. Где прикажете расположиться?
        «Легок на помине»,  — подумал Бочкарев, посмеиваясь про себя и с любопытством глядя на воинственную фигуру вошедшего.
        Вы не по адресу обратились, товарищ командующий,  — вежливо сказал Лихарев, сдерживая улыбку,  — Вот начальник гарнизона.  — Он кивнул на Медведева.
        — Стоп!  — Медведев поднял руку.  — Насколько мне известно, ишачьим транспортом командует товарищ Гроссман?
        — Так точно,  — подхватил Дроздов.  — Но товарищ Гроссман больной, малярия. Я временно за него.
        — А кто вы по должности?
        — Ветеринарный фельдшер.
        — Вот как!.. Сколько уже у вас этих… гм… ишаков?
        — Полторы тысячи штук.
        — Ого! Солидная цифра… Ну так вот…  — И Медведев дал указания, где расположить транспорт. Дроздов лихо откозырял и, звеня шпорами, вышел.
        Едва утихли его шаги, как Медведев дал себе волю и закатился оглушительным хохотом.
        — Командующий!.. А я ведь вначале подумал, что это командир Блиновской бригады!.. И вдруг — ишаки!.. Ой, не могу!  — говорил он, вытирая обильно проступившие слезы.
        — Действительно, как можно ошибиться,  — сказал, смеясь, Лихарев.  — Я ведь тоже подумал, что это Комбриг…
        Они еще поговорили немного, йотом Лихарев и Бочкарев распрощались с Медведевым и, пообещав еще навестить его перед походом, поехали в бригаду.
        Возвратившись на станцию уже в сумерках, они решили посетить партсобрание в 61-м полку.
        Собрание проходило в небольшой роще, в стороне от вокзала. Бойцы расположились на раскинутых бурках. Некоторые примостились на пеньках, на низких ветвях деревьев. Федин говорил тихим голосом, стоя за столом и обращаясь к собравшимся. По бокам военкома сидели на скамье Кудряшов, Ладыгин и боец в летнем шлеме.
        Керосиновая лампа отбрасывала мягкий рассеянный свет на сосредоточенное лицо Седова, который устроился с края стола и, чуть сутулясь, писал что-то на листе желтой шероховатой бумаги.
        — Короче говоря, товарищи, мы идем в очень тяжелый поход,  — говорил Федин.  — Большинство наших молодых бойцов не имеет никакого опыта в горной войне. Надо разъяснить им, что бригаде предстоит путь на огромной высоте, по горным тропинкам, возможны обвалы, засады в ущельях. Короче говоря, необходима большая выдержка, громадное физическое и Моральное напряжение, высокая бдительность. Особое внимание надо обратить на сбережение коней в этих условиях. Долг коммуниста — быть все время примером для молодых бойцов, Если устал, не показывай виду. Больше бодрости! Воодушевляй бойцов! На привале проведи беседу о выдержке, упорстве. Помните Замостье? Казалось, было безвыходное положение, но уныния не было, духом не падали. Конная армия пробилась. И не только пробилась, а нанесла противнику поражение.
        Федин помолчал. Из темноты протянулась к столу рука с бумажкой. Комиссар взял записку, развернул ее и, нагнувшись к лампе, прочел.
        — Товарищи,  — заговорил он, выпрямляясь,  — поступило предложение ввести дополнительно в состав президиума командира бригады товарища Лихарева и комиссара товарища Бочкарева. Кто за это предложение?.. Так. Единогласно. Прошу занять места.
        — Товарищи!  — продолжал Федин после того, как Бочкарев и Лихарев протиснулись на свободные места. Через несколько дней мы вступим в пределы Восточной Бухары. Мы идем не в рейд, мы идем надолго. Может быть, пробудем там несколько лет. Страна отсталая, народ темный, забитый баями, князьями, царскими чиновниками. Агитация против нас велась и будет вестись. Короче говоря, какая наша первоочередная задача? Надо показать населению, что наша Красная Армия, наша Советская власть — это детище народа и несем мы ему освобождение от векового гнета. Короче говоря, ведите себя с трудящимися, как братья. Бережно относитесь к обычаям населения. Всем военкомам эскадронов провести на походе беседы, предупредить, что случаи нарушения дисциплины и бытового разложения будут пресекаться самым суровым образом. Ясно? Теперь еще несколько слов о бдительности. Надо иметь в виду, что империалисты хотят захватить Туркестан. Хорошо известно, что Средняя Азия кишит шпионами. Так что, товарищи, хорошенько присматривайтесь к окружающим. Всем вам известно, что в третьей бригаде пойман засланный из-за рубежа разведчик, служивший
под фамилией Витенберга, а оказавшийся этим, как его…
        — Джемсом Диксоном,  — подсказал Кудряшов.
        — Да, капитаном Джемсом Диксоном,  — повторил Федин.  — А кто мог подумать, что он разведчик? Неплохо командовал взводом. Имел поощрения. Чуть было в партию не пролез. И попался совершенно случайно. Кто может поручиться, что в дивизии нет больше таких разведчиков? Заканчивая свое выступление, выражаю уверенность, что буденновцы с честью выполнят задание командования и пронесут по Восточной Бухаре наше Красное Знамя незапятнанным. Я кончил, товарищи. Кто желает высказаться?
        В темноте кто-то задвигался. К столу вышел Харламов.
        — Позвольте мне, товарищ комиссар?
        — Говорите, товарищ Харламов.
        Харламов обеими руками поправил ремень и прокашлялся.
        — Я так полагаю про себя,  — начал он спокойным, деловым тоном.  — Тут у нас, Стало быть, есть молодые командиры, прибывшие в полк, которые не были в Бухаре прошлый год. Так я желаю пример привести, остеречь, чтобы больше так не повторялось. А дело такое. Прошлый год разговорился я с одним батраком. «Сколько,  — спрашиваю,  — лет у бая работаешь, браток?» «Десять». «Сколько заработал?» «Ничего». «Чего же ты нам не помогаешь?» «А вы,  — говорит,  — те же баи, все берете от нас». «Как это,  — говорю,  — берем? Мы же за все деньги платим». «А кому платите? Баю же, а он, вражина, у нас последний сноп берет, а ваши деньги себе в карман «кладет, а потом басмачам передает». Видите, какая через это карусель получалась? Ну, думаю, непорядки, и зараз командиру эскадрона доложил. Он приказал расплачиваться прямо с дехканами. И весь полк стал так делать, а потом и бригада. Вот я и хочу предостеречь, товарищи, чтоб это не повторилось…
        — Правильно,  — подхватил Федин.
        — Теперь еще вопрос — насчет местных жителей. Помните, прошлый год они смотрели на нас вначале с опаской. А потом, как узнали поближе, так все трудящиеся встали на нашу сторону. И вот, стало быть, как мы приехали, я был в разведке. Гляжу — мальчик. «Басмач бар»,  — спрашиваю.  — Есть, мол, басмачи? А он отвечает: «Курганимиз йок, эшитганимиз йок!» То есть — и не видели и не слышали. А я сам вижу: вон они поехали, и пыль вьется.
        — Чего ж он не сказал?  — спросил один из бойцов.
        Скажи попробуй! Мы-то уедем, а он останется, басмачи-то потом ему голову сшибут. Небось каждому человеку жить хочется. Тогда я было ужас как осерчал. А потом одумался. Вот я и желаю предупредить прибывших товарищей, что надо входить в положение жителей И зря не гневаться. Ничего, я так полагаю про себя, что все они, жители, как нас поближе узнают, все с нами будут, которые трудящиеся. Помогать тоже нужно. Хорошо обращаться. Обычаи уважать. Я вот в газете читал, какие установки дает наша партия по этому вопросу. Об этом уже товарищ комиссар сказал, я повторять не буду.
        Харламов поправил ремень и, осторожно ступая через ноги товарищей, направился к месту.

6

        Предположение Медведева оправдалось. На следующий день Лихарев получил приказ двигаться в Восточную Бухару и приступить к ликвидации Ибрагим-бека.
        Выступив из Каршей на рассвете шестнадцатого мая, бригада направилась в далекий поход.
        Вокруг лежала мертвая степь с уже выгоревшей, пожелтевшей травой. Временами в стороне от дороги виднелись развалины кишлаков — следы прошлогоднего террора Энвер-паши. Было пустынно, безлюдно и глухо…
        Синяя кайма гор, едва вырисовывавшаяся на горизонте в начале похода, к концу второго дня настолько придвинулась, что уже простым глазом стали видны водоразделы и трещины.
        Пройдя город Гузар с его мрачными серыми мечетями, видавшими Чингисхана, бригада вошла в горы и к вечеру двадцатого мая подходила к так называемым Железным Воротам.
        Местность резко изменилась. На вершинах огромных гор лежали дымные громады облаков.
        Колонна втягивалась в глубокое ущелье. Бойцы молча поглядывали по сторонам, разговаривали необычно тихими голосами. Все казалось им унылым и диким.
        В бригаде служили только три человека, уже побывавшие здесь. Этими людьми были Лихарев, Мухтар и Алеша.
        Лихарев ехал на своем обычном месте рядом с Бочкаревым и рассказывал ему о Восточной Бухаре.
        — В древние времена Восточная Бухара называлась Бактрианой,  — говорил Лихарев.  — Главным городом был Балх. Он стоял на месте нынешнего Термеза. По преданию, существующему среди афганцев, Балх был построен Адамом после неудачного опыта с яблоком.
        — Шутишь!  — сказал Бочкарев.
        Лихарев усмехнулся.
        — Так я же и говорю — по преданию, Павел Степанович. В этой же местности, говорят, жил сам Авраам до переселения в землю Ханаанскую… Да знаем ли мы истинную историю древних веков?  — помолчав, продолжал Лихарев,  — Легенды со временем стали восприниматься как действительность: На протяжении веков многое неузнаваемо изменилось. Что, например, говорит тебе имя Шамурамет? Ничего! А, между прочим, это настоящее имя Семирамиды. Ашур-Бани-Хабал превратился в Сарданапала. И так, очень многое. А история Чингисхана?
        — Он тоже здесь воевал?  — спросил Кудряшов, ехавший позади Лихарева.
        — Чингисхан? Да. Отсюда в ста верстах на юг находится Термез. Чингисхан осадил его и разрушил. Это было семьсот лет тому назад. Между прочим, сохранились, подробности падения Термеза. Все население, кроме ремесленников, было перебито. Рассказывают, что Одна девушка просила сохранить ей жизнь и предложила за это жемчужину, которую проглотила. Ну, а Чингисхан приказал разрезать ей живот и вынуть жемчужину. Затем, предполагая, что и другие могли так поступить, он приказал вскрывать всех — и живых и мертвых.
        — Какая жестокость!  — сказал Кудряшов.
        — Да. Среди местного населения до сих пор живет память о зверствах Чингисхана. Он разрушил и завоевал Бухару…
        — Мы будем проезжать Сурханскую долину,  — продолжал Лихарев.  — Она была когда-то сплошным цветущим садом. Но Чингисхан разрушил ирригационную систему и превратил местность в пустыню. Теперь там Долина Смерти.
        — Разрешите вопрос, товарищ комбриг?  — спросил Кудряшов.
        — Пожалуйста.
        — Я слышал, будто бы часть монголов, шедших с Чингисханом, отошла от него и осела на этих местах. Так ли это?
        — Видите ли, товарищ Кудряшов, это трудно утверждать. Однако в Восточной Бухаре есть целая область — Локай. Жители, населяющие эту область, называют себя локайцами и говорят, что ведут свое начало от воинов одного из тысячных начальников Чингисхана — Локая.
        — Вот-вот, Всеволод Александрович, о локайцах и расскажи,  — подхватил Бочкарев.  — Меня, признаться больше интересуют современные локайцы, чем их историческое прошлое.
        — Я это имел в виду,  — сказал Лихарев.  — Ну, начнем с того, что локайцы унаследовали от своих предков некоторые характерные черты. Они самые лучшие всадники в Восточной Бухаре. На крутизне, где мы спускаемся, ведя лошадь в поводу, локаец скачет галопом.
        — У них, видимо, пайга в большом почете?  — спросил Бочкарев.
        — Еще бы! Это самый любимый вид конного спорта. В козлодранье состязаются молодежь и старики, племя с племенем, род с родом. Ни один праздник, ни одна свадьба Не обходятся без козлодранъя… Для локайца хороший конь и оружие дороже всего на свете. По обычаю, локаец во время женитьбы дарит своему тестю, помимо калыма, шашку или ружье. Любовь к оружию и хорошей лошади составляют главные черты их характера.
        — А как у них жизнь, быт?  — поинтересовался, Кудряшов.
        — Прежде всего надо отметить, что среди многих племен Восточной Бухары крайне сильны религиозные предрассудки. На халате, рубашке, тюбетейке некоторых жителей вы увидите пришитые талисманы. Они вплетают их даже в гривы и хвосты лошадей…  — Лихарев достал папиросу, закурил и продолжал: — Все это вместе взятое — религиозный фанатизм, неграмотность, феодально-патриархальные, отношения, деспотизм беков» вечная экономическая зависимость от баев — выработало, к несчастью, у наиболее отсталых племен некоторую пассивность, покорность «судьбе».
        — Вот мы и начнем с того, что постараемся пробудить их активность,  — сказал Бочкарев.  — Покажем, что они такие же люди, как и мы. Всеволод Александрович, а как там у дехкан — большие наделы земли?
        — У дехкан? В Восточной Бухаре почти вся земля принадлежит баям. Дехкане являются мелкими арендаторами. Живут они плохо. Да так всего не расскажешь. Вот приедем — сам увидишь.
        — А какой они вообще народ?
        — Ну! Это же замечательные люди!  — Лихарев оживился.  — Я, признаться, их горячо полюбил. Ведь у меня была возможность уехать в академию. Остался, хочу довести до конца начатое дело… Они, ну как бы тебе сказать, взрослые дети, что ли. Им умышленно не давали развиваться. О, у этого народа большое будущее… А гостеприимны, а вежливы! Правда, они крайне разборчивы в выборе друзей, особенно локайцы, но в дружбе чрезвычайно откровенны и преданны. Вместе с тем любят твердость слова. Обещал что сделать — сделай, иначе ты потеряешь в глазах локайца всякое доверие. В своих же обещаниях локаец на редкость исполнителен.
        — Благородный народ,  — заметил Кудряшов.
        — А что это Федина не видно?  — спросил Бочкарев, оглядываясь на командира полка.
        — Поехал обоз посмотреть…
        Солнце садилось. В ущелье постепенно темнело. Вдали, на снеговой вершине, сверкнул последний солнечный луч и сразу угас. Тени все больше густели. Отроги гор сливались в неясно черневшую массу. Заблестели звезды. Млечный Путь серебристой полосой протянулся по темно-зеленому, небу.
        Лихарев полез в карман за портсигаром, но в эту минуту впереди, где шла головная застава, блеснул огонек и сухой звук выстрела прокатился в горах.
        Тревожное оживление прошло по колонне. Этот выстрел напомнил, что каждый шаг бригады видит и сторожит невидимый враг, а горы таят не ясную еще опасность.
        Напряжение, овладевшее людьми, передалось лошадям. Без понуждения всадников они пошпли быстрее, тем мягким пружинистым шагом, с которого так легко перейти сразу в галоп.
        По ущелью часто рассыпались выстрелы. Торопливо застучал пулемет.
        На похудевшее в походе лицо Лихарева легло озабоченное выражение. Вытянув шею, он пристально смотрел в ту сторону, оттуда слышались выстрелы; стараясь разглядеть что-либо в темноте, но впереди ничего не было видно. Тогда он подозвал Кудряшова; приказал ему вести колонну, а сам с Бочкаревым поскакал к заставе.
        Еще при первом выстреле Вихров, ехавший и рядом с Седовым, весь как-то внутренне подобрался. «Ага; началось,  — подумал он.  — Вот и проверка молодым бойцам. Посмотрим, как они себя покажут». Его охватило желание пришпорить Гудала и умчаться вперед, туда, где щелкали выстрелы, но, хорошо зная, Что ничего того делать не надо было, он только проверил, хорошо ли выходит шашка из: ножен, и расстегнул кобуру. Перестрелка затихла. От головы колонны, все приближаясь, слышался отчетливый, в три такта, стук копыт скачущей лошади. Подъехал начальник штаба с приказом командира полка не растягиваться, а идти в хвосте первого эскадрона. Ладыгин спросил, кто стрелял. Начальник штаба сказал, что стреляли в разъезде, который попал на засаду, И один боец ранен. Предупредив еще раз, чтобы бойцы не растягивались, начальник штаба поскакал навстречу идущему в глубине третьему эскадрону.
        У поворота ущелья неясно чернели фигуры бойцов: Подъехав ближе. Вихров увидел, что они склонились над лежащим человеком. До его слуха донеслись слабые стоны и голос Лихарева: «Ничего, ничего: Потерпи, дружок, теперь лучше будет…»
        — Иван Ильич, от какого эскадрона разъезд?  — спросил Седой.
        — От первого. А что?
        — Значит, кто-то из моих бойцов ранен,  — сказал Петр Дмитриевич с озабоченными нотками в голосе. Он придержал лошадь, повернул в сторону и исчез, словно растаяв во мраке.
        Ладыгин знал, что Седов во время зимней стоянки занимался с молодыми бойцами первого эскадрона, и его нисколько не удивило, что Петр Дмитриевич до сих пор считает этот эскадрон своим.
        Колонна продолжала движение.
        Позади Ладыгина послышались тихие голоса. Он прислушался.
        — А по мне, Федор Кузьмич, лучше наповал, чем в живот,  — сипло сказал один из бойцов.
        — Факт!  — авторитетно подхватил другой.  — В живот — гиблое дело. Куда ему теперь деваться? Надо бы ему сейчас в госпиталь, да эту, как ее там, тампонацию наложить. А здесь что? Эвон глушь какая. Одни горы, черт их забодай. Какая же здесь может быть тампонация?  — авторитетно повторил он последнее слово.
        Голоса смолкли.
        Месяц зашел за гору. Совсем потемнело. Ночные шумы постепенно смолкали. Затих стрекот кузнечиков. Умолкли птицы. И только глухой конский топот, изредка перебиваемый фырканьем лошадей, мерно катился по ущелью.
        Чем дальше шла бригада, тем выше поднималась она в горы. Дорога шла зигзагами, поднимаясь вверх к перевалу.
        Короткая ночь кончалась. Небо начинало светлеть. Проступали не ясные еще контуры гор.
        Вихров с, волнующем нетерпением посматривал вперед. Ему, как и многим, казалось, что там, за черневшим в высоте перевалом, откроется, наконец, та таинственная страна, Восточная Бухара, о которой он столько слышал во время стоянки в Каттакургане… Но едва колонна выходила на перевал, как впереди появлялись новые горы, все более крутые и неприступные.
        На одном из привалов Седов догнал эскадрон.
        — Ну как?  — спросил Ладыгин.
        — Врач говорит, жив останется,  — весело сказал Петр Дмитриевич,  — А в общем; говорит, редкий случай. Кишки не задеты.
        — Куда вы его поместили?
        — В обозе. И ведь экий, отчаянный! Сам виноват. Без команды вперед бросился… Минуточку, Иван Ильич. Вихров, у кого вода есть? Дайте глоточек.
        — А вон у Крутухи возьми. У него запасная фляжка,  — сказал Ладыгин.
        Седов взял флягу у ординарца, напился и вытер усы.
        — Как там обоз? Не видал?  — спросил Ладыгин.
        — Еле ползет. Гляди, круча какая. Да, пришлось сестру Марину посадить к нам на повозку. Она верхом ехать не может.
        — А что с ней случилось?  — тревожно спросил Вихров.
        — Ногу раненую зашибла. И главное, еду, вижу кто-то идет, прихрамывает. Пригляделся — Марина Васильевна! Еле уговорил сесть. Говорит, лошадям и так тяжело.
        — Чудная девушка,  — тихо заметил Ладыгин.
        — Да. А у нас трофей,  — сказал Петр Дмитриевич.
        — Какой трофей, товарищ военком?  — поинтересовался Крутуха.
        — Жеребца взяли у басмачей. Ну, прямо лев! Загляденье!
        — А у меня беда с конем,  — сказал Иван Ильич.
        — Что такое?
        — Да не годится он для гор. Англичанин. Ему бы только на скачки… Смотри, как дрожит. Весь согнулся… А в прошлом году, как в Гилян шли, чуть было в пропасть не сорвался…
        У перевала послышалась команда. Колонна тронулась.
        Пройдя еще несколько верст, бригада вышла на плоскогорье и остановилась на большой привал.
        Рассветало. Впереди, в широкой расщелине, горели лучи не видимого еще солнца.
        На горизонте, где розоватые облака, словно дымясь, клубились в голубом небе, внезапно брызнули снопы багровых лучей и, заливая золотисто-алым сиянием вершины ближайших гор, показался пламенеющий шар солнца.
        Над ним, в глубине, на фоне густой еще синевы, постепенно возникали вверху белые шапки снеговых гор.
        В закрытой скалами долине, где расположились на отдых бригада, пока еще лежала глубокая тень.
        Солнце поднималось все выше, туман таял, открывая перед глазами Вихрова величавую панораму гор, словно бы награможденных величайшим землетрясением.
        Бесшумно падавшие водопады, похожие на кусочки ваты, сверкали где-то вверху, а под ними раскинулись зеленые просторы альпийских лугов.
        Эта картина захватила и ошеломила Вихрова. Он впервые видел первобытную, дикую, но могучую природу. Над горами стояла торжественная тишина, и ему казалось, что все вокруг объято заколдованным сном.
        Нигде не было заметно движения, и только одинокая желтая бабочка тихо порхала с цветка на цветок в высокой, по пояс, траве. Цветов было много. Тут были синие, голубые и лиловые колокольчики, серебристые эдельвейсы, герань, алые маки и похожие На хризантемы альпийские гвоздики.
        А дальше, в конце долины, где горы подступали к дороге, высились два исполинских острых утеса. Как гигантские часовые, стояли они близ отвесной скалы, словно сторожа вход в раскинувшуюся за горами страну.
        Когда-то по этим местам, сверкая блестящими латами, прошли грозные отряды Александра Македонского, спустя века на маленьких косматых лошадях пронеслась конница Чингисхана, а вслед за ней прохромал, стуча железной пяткой, жестокий Тамерлан.
        Все это уже давным-давно кануло в прошлое, вечным напоминанием о котором были только два утеса — древний памятник Железных Ворот.
        Вихров посмотрел по сторонам. Всюду, куда бы он ни смотрел, громоздились горы. Серебристо-серые и лиловые, меловые и известковые — все только горы и горы, без, конца и без края. Глядя на них, он почти физически ощутил глубокую оторванность от привычного ему мира. Это тяжелое и тоскливое чувство в первую минуту так подавило Вихрова, что у него невольно зашевелились мрачные мысли. Но когда он вновь посмотрел перед собой и увидел ярко светившее солнце и, главное, бойцов, спавших неподалеку от пасущихся лошадей, мысли эти тотчас оставили его, и он даже рассердился на себя за минутную душевную слабость.
        — Какая красота, товарищ командир!  — тихо сказал Суржиков.
        Вихров оглянулся. Взобравшись, на скалу, Суржиков смотрел на горную панораму.
        — Почему не спите?  — удивился Вихров.
        — Да разве заснешь, когда картина такая?  — Суржиков показал вдаль.  — У нас, на Тереке, тоже есть красивые места, но таких я еще не видал.
        — Вы стихи случайно не пишете?  — спросил Вихров.
        — Стихи?  — на сухощавом лице Суржикова появилось удивление.  — Нет, не приходилось. А что?
        — Да так. Ну, пойдем спать…
        Вихров спустился с камня и направился в эскадрон.
        На повозке, вытянув больную ногу и чуть приоткрыв рот, крепко спала Маринка. Тут же у колес лежал черный, как цыган, ездовой Грищук. Это был прижившийся в полку пожилой человек, славившийся неизменным спокойствием. Он лежал на спине, выставив начинающую седеть курчавую бороду.
        Вихров прошел дальше и, найдя Кондратенко, расположился подле него.
        Солнце перевалило за полдень. Кашевары давно раздали обед. Бойцы копошились у седел. Кто разминал подсохший потник, кто осматривал ковку.
        Около повозок хозяйственной части горячился, размахивал руками маленький безусый квартирмейстер Осташов. На его левом плече, как гусарский ментик, висел коротенький полушубок, который он носил и лето и зиму. Наступая на окружавших его фуражиров, Осташов обычной скороговоркой сердито выкрикивал:
        — Да-с! Да-с! Я же сказал вам, что ни одного фунта больше не дам. Будьте уверены, да-с!.. Да вы что? Учить меня собрались? Я на польском фронте десять суток полком командовал, да-с! За это десять суток под арестом сидел, да-с! Я, братцы, ученый… Нет, нет, и не приставайте, ничего больше не дам!
        — Ты — что расшумелся?  — спокойно спросил Федин, подходя и пытливо глядя на квартирмейстера.
        — Да как же, товарищ комиссар,  — быстро заговорил Осташов,  — Я вчера им по десять фунтов ячменя выдал на лошадь, а они еще просят. Вот приедем в Дербент — пожалуйста.
        — В Дербент? А ты смотрел на карте, по какой круче к Дербенту спускаться?
        — Нет, не смотрел,  — нерешительно сказал Осташов.
        — То-то же! Так ты посмотри,  — посоветовал Федин,  — Самому будет лучше, если брички пойдут налегке. А? Как ты полагаешь?
        Осташов быстрым движением сбил фуражку на лоб.
        — А ведь верно, товарищ комиссар,  — произнес он с виноватой улыбкой.  — Как же это я не догадался?
        — Вот вы всегда так, молодые люди… Зерно выдай. Я и то хотел поговорить с командиром полка, чтобы весь фураж раздать во вьюки… А вы, товарищи, предупредите бойцов,  — продолжал Федин, оглядев фуражиров.  — Скажите, чтобы кормили по норме. Смотрите, я проверю. В общем — под вашу ответственность.
        — Будьте спокойны, товарищ комиссар,  — сказал тонким голосом фуражир Пейпа.  — Все будет в порядке.
        Федин доверительно взял Осташова под руку и отвел его в сторону.
        — Я хочу сказать тебе несколько слов,  — заговорил комиссар, внимательно глядя в лицо Осташова своими светлыми глазами.  — Короче говоря, ответь мне на вопрос: почему ты постоянно кричишь? Разве ты не умеешь спокойно говорить?
        — Так, товарищ комиссар, вторую ночь не сплю. Ну, погорячился немного.
        — Это не оправдание,  — сказал Федин, нахмурившись.  — Так вот запомни,  — продолжал он, машинально застегивая пуговицу на воротнике Осташова.  — Крик в отношениях с подчиненными — это прежде всего невыдержанность. Да. А командир не может быть невыдержанным, Кричит тот, кто не уверен в себе. Ясно?
        — Ясно, товарищ комиссар.
        — А на переутомление сваливать не надо. Возьми в пример нашего командира бригады. Он работает гораздо больше тебя, а ты слышал, чтобы он хоть раз на кого-нибудь крикнул?.. Нет? Ну смотри, брат. В общем, возьми себя в руки. Иначе поссоримся. Вот.
        Федин достал портсигар.
        — Закуривай,  — предложил он Осташову.
        Квартирмейстер взял папиросу.
        Федин тоже закурил, кивнул Осташову и пошел к костру, возле которого сидели бойцы.
        Лихарев, склонившись над развернутой картой, промерял спичкой дальнейший маршрут, До Юрчей и Регара, где должны были расположиться полки, оставалось около двухсот верст, но по трудности пути, как думал Лихарев, они стоили всех пятисот. На этом переходе бригаде предстоял крутой спуск в глубокую котловину. Но наиболее тяжелым участком дороги была Долина Смерти. Там предстояло пройти за один переход в сильную жару почти шестьдесят верст без воды.
        «Так вот как мы поступим,  — решил Лихарев.  — Сделаем дневку в Байсуне и со свежими силами проскочим долину»,  — Он бросил спичку и, услышав шаги, поднял голову.
        — Товарищ комбриг, чай будете пить?  — спросил Алеша.
        Он нагнулся и поставил жестяной чайничек около бурки.
        — Да. Только сначала приведи лошадь, что ночью взяли. Хочу посмотреть.
        — Ты что?  — спросил проснувшийся Бочкарев. Он приподнялся на локте и, вынув платок, вытер мокрое от пота лицо.  — Смотри, как припекает,  — проговорил он, убирая платок.  — Ну, это еще пустяки. А вот спустимся с гор, так совсем жарко будет.
        — Гляди, ведет,  — показал Бочкарев.  — Эх, ну и красавец конь!
        Алеша подводил крупного золотистого жеребца, крепко держа его под уздцы. Рядом с ним шел Мухтар.
        Жеребец высоко нес голову, гордо ступая тонкими упругими ногами. На его широкой груди катались клубки крепких мускулов.
        Алеша подвел его и сильной рукой разом поставил перед Лихаревым. Жеребец с храпом раздувал розовые ноздри, косился на незнакомых людей, принюхивался и тревожно перебирал ногами.
        — Еще не привык. Дух от нас другой,  — заметил Алеша.  — Ну и варнак! Уже один недоуздок порвал. Чисто беда!
        — А ну, попробуй его рысью,  — сказал Лихарев.
        Алеша освободил повод, но жеребец с силой рванулся, взвился на дыбы и, хищно оскалив зубы и распушив хвост, заходил на задних ногах.
        — Буцефал!  — с восторгом сказал Бочкарев.
        — Хорош, хорош,  — приговаривал Лихарев.  — Обрати внимание, какие копыта.
        — А ноги? А щея?
        — Зверь, а не конь,  — подтвердил Лихарев.  — Бойцы обычно зовут таких змеем. Посмотри, какая могучая грудь… Видимо, на нем ездил какой-нибудь курбаши… Ишь, что разделывает!
        — Хорошая лошадь,  — сказал Мухтар.
        Лихарев обошел вокруг жеребца, который, высоко вскидывая переднюю ногу, рыл землю копытом.
        — Попробуем определить его породу,  — сказал Лихарев,  — Это не карабаир, не иомуд и не ахалтекинец… По-моему, это чистокровный персидский аргамак. И по формам и по масти подходит. Да, несомненно, это персидская лошадь,  — повторил Лихарев с твердой уверенностью.  — Древние историки и поэты писали о ней так: «Быстрая, как олень, смелая и сильная, как лев, пылкая и выносливая лошадь солнечно-золотистой масти или цвета утренней зари…» Положим, я читал» в каком-то романе о вороных аргамаках,  — заметил Лихарев, усмехнувшись,  — ну ладно, пусть сие лежит на совести автора. Аргамаки бывают только золотистые…  — Лихарев приблизился к жеребцу, нагнулся, поднял его переднюю ногу и осмотрел ковку.
        — Ты себе его возьмешь?  — спросил Бочкарев.
        — Нет. Я своего рыжего ни на кого не променяю. У меня есть предложение.
        — Ну?
        — Давай отдадим его самому старому в бригаде буденовцу. Кто у нас самый старый по службе?
        Бочкарев, поморщив лоб, прикинул что-то в уме.
        — Самый старый?  — повторил он,  — У нас есть ветеран, служивший еще в партизанском отряде Буденного.
        — Кто?
        — Командир второго эскадрона 61-го полка товарищ Ладыгин, Иван Ильич,  — сказал Бочкарев.
        — Вот и великолепно,  — подхватил Лихарев.  — У Ладыгина, кстати, английская лошадь, на которой ездить здесь все равно не придется.
        Лихарев позвал адъютанта и приказал ему вызвать Ладыгина. Тем временем вокруг жеребца собралась пестрая группа джигитов. Обступив его, они щупали ноги, трогали спину, обнимали, приплясывали перед ним и, размахивая руками, шумно переговаривались, обсуждая достоинства лошади. Один из джигитов, совсем еще молодой и показавшийся Лихареву знакомым, бесцеремонно полез в рот жеребцу посмотреть его зубы.
        — Ну как? Хороша лошадь?  — спросил по-узбекски Лихарев молодого джигита.
        — Оченн карош,  — ответил джигит.
        Лихарев с любопытством посмотрел на него.
        — Откуда ты знаешь русский язык?  — спросил он с удивлением.
        — Так это же Парда,  — пояснил Бочкарев.  — Он второй год в полку.
        — Парда?  — Лихарев внимательно посмотрел на молодого локайца, стараясь запомнить его.  — А-а, так вот он какой! Молодец! Слышал о вашем геройстве.
        Подошедший Ладыгин отчетливо доложил о прибытии.
        — Так вот, Иван Ильич,  — обратился к нему Лихарев.  — Комиссар бригады и я решили сделать вам подарок, как отличному командиру. Примите от нас эту лошадь,  — он показал на волновавшегося жеребца, которого крепко держал Алеша.
        — Товарищ комбриг! Мне?!  — спросил Ладыгин, не веря своим ушам и краснея. Еще подходя, он опытным глазом знатока определил и оценил достоинства лошади.  — Да нет, товарищ комбриг… Такой конь!.. Да нет, что вы! Вы себе его возьмите…
        — Вопрос решен, товарищ Ладыгин,  — твердо сказал Лихарев.  — Алеша, передай лошадь командиру зскадрона.
        — Ну спасибо.!. Ну прямо даже не знаю, как вас благодарить. Такого коня!  — говорил Иван Ильич, принимая поводья. Лицо его выражало неудержимую радость, от волнения он даже чуть пошатнулся, крепко взяв жеребца под уздцы.
        — Рекомендую назвать его Тур-Айгыром,  — сказал Лихарев.
        — Тур-Айгыром? А что это значит, товарищ комбриг?  — поинтересовался Ладыгин.
        — Был такой жеребец. Он славился выносливостью, быстротой хода, а главное — преданностью хозяину.
        — А ведь и верно — ласковый,  — заметил Алеша.
        Иван Ильич, не зная, что и ответить, повел жеребца в эскадрон.
        Лихарев и Бочкарев проводили долгим взглядом Ладыгина и, улыбаясь, посмотрели один на другого.
        — Смотри, Кто идет,  — сказал Бочкарев.
        Неслышно ступая Худыми босыми ногами, к ним подходил высокий старик. Его почти нагая, словно высушенная солнцем фигура, прикрытая накинутой на голое тело овчиной, ветхая чалма и длинный, выше головы, загнутый посох в руке были так колоритны, что казалось, он только что сошел с пожелтевших страниц старинной книги.
        Рядом с ним спокойно шла белая овчарка с обрубленным хвостом и ушами.
        — А я знаю его,  — сказал Лихарев.  — Это местный пастух. В прошлом году он провел мой полк по таким местам, где, кроме него, не ступала нога человека.
        Старик не спеша подошел, величавым движением провел по начинавшей желтеть бороде и молча, с достоинством поклонился, приложив руку к груди.
        Лихарев сказал пастуху что-то. Лицо старика оживилось. Строгими глазами он пристально посмотрел в лицо Лихареву, несколько раз подряд кивнул головой и, придерживая посох обеими руками, медленно опустился на корточки.
        Лихарев присел против него.
        Они начали разговаривать.
        Бочкарев заметил, что лицо Лихарева стало озабоченным. Когда же пастух понизил голос до шепота, Лихарев с досадой покачал головой.
        Потом старик поднялся, позвал собаку и медленно удалился.
        — Насколько я понял, он сказал мало хорошего,  — заметил Бочкарев.
        — Да,  — сказал Лихарев.  — Ибрагим-бек беспощадно расправляется со всеми, кто как-либо помогал нам в прошлом году. Множество людей казнено. Головы их возят по кишлакам для устрашения народа. Главари басмачей насильно заставляют население клясться, на коране не помогать нам… Очень плохо, что нашим частям пришлось уйти из Восточной Бухары после разгрома Энвер-паши.
        — А почему вы ушли?
        — Год был неурожайный. Кормить бойцов было нечем. А доставлять сюда продовольствие и фураж по торным дорогам невозможно. Бот и пришлось выбирать; или обречь народ на голод, или уйти.  — Лихарев взглянул на часы.  — Ну, скоро пора двигаться,  — сказал он.  — Давай, Павел Степанович, попьем чайку на дорогу…
        Повозки тарахтели по каменистой дороге. Ездовые понукали, покрикивали на уставших лошадей.
        — Я, хорошая моя, медицину очень даже уважаю,  — говорил ездовой Грищук, обращая свое бородатое, с большим носом лицо к сидевшей рядом Маринке.  — Если б не медицина, то я бы давным-давно пропал. Да. Меня бешеный пес покусал. Полканом звали… Ах, чтоб ты сдох, дармоед!  — вдруг вскрикнул Грищук, опуская кнут на левую в паре лошадь.  — Обратите внимание, сестрица, до чего несознательный этот конь! Ну никак не тянет, притворяется. И потеет для виду. Уж такой хитрющий.
        — А как же вас все-таки, собака-то покусала?  — спросила Маринка, желая продолжить начатый ездовым рассказ.
        — Как покусала? Да очень просто. В восемнадцатом году получил я отпуск по ранению. Я сам тульский житель, деревни Дедилово. Может, слыхали? Ну, приезжаю. А хозяйства у меня всего одна хата и этот самый Полкан… Жену-то я еще в ту войну схоронил. Пошел до брата. Давай, говорю, моего Полкана, все не так скучно мне будет. Ну, пожил с неделю. Только смотрю, пес корму не жрет. Что такое? А тут брат ко мне зашел. Я и говорю, «Полкан, мол, заболел. А он насмешничает. «Эх,  — говорит,  — беда какая! Корму собачка не ест. Облопалась, вот и не жрет, доктора пригласи, он лекарство ей даст». Пошутил он так и ушел, а дело-то, хорощая моя, и впрямь-таки плохо вышло. Смотрю, мой Полкан совсем странный стал. То визжать начинает, то бродит по хате всю ночь, углы обнюхивает, то лежит целые сутки… И вот раз ночью как взвоет он не своим голосом. Я аж привскочил! А ночь такая лунная… Гляжу, что такое? Стоит посередь хаты какая-то чужая собака. И до чего страшная: шерсть дыбом, голова вниз, с языка слюна, а в глазах пламя горит… Не сразу я и признал в ней Полкана, «Полканушка,  — говорю,  — что с тобой?» А он как
кинется на меня, да — за ноги. И давай их грызть, и давай!.. Ну, тут я догадался, и со всей силы его кулаком по голове! Перевернулся он и пал мертвый. Но уже поздно: ноги-то у меня как есть все покусанные, и кровь бежит. Я схватился — и до брата. А он говорит: «Плохо дело: пес-то ведь бешеный». Ну, тут одну бабку позвали. Теперь-то я соображаю, что это одна морока, но тогда я недопонял:. Да… Приходит та самая бабка и давай меня лечить. Чего лучше: и про море-окиян, и про остров про Буян, и про змею лютую толковала над-ковшиком. И давала мне ту воду пить. А потом с уголька брызгала. Сделала она все это с полным усердием и говорит: «Теперь беспременно будешь здоровый». Взяла сто рублей и пошла.
        — Какая же это медицина?  — сказала, смеясь, Маринка.
        — А вот погодите.  — Грищук обещающе посмотрел на нее и продолжал: — Встал я наутро, и тут мне в голову ударило, что все это морока одна. Взял палку и в больницу пошел. От нас двадцать верст больница та. И, понимаете, хорошая моя, в аккурат угадал. Только прихожу, а доктор куда-то собрался. Уж в телеге сидит. Я ему тут все как есть выложил. А он говорит: «Молодец, Грищук, что дурману не поддался. Значит, ты есть сознательный человек». Тут меня, раба божьего, разом в Москву в больницу, где укушенных лечат. Там и вылечили… А ну, сестрица, я слезу, гляди, как круто,  — сказал Грищук. Он привстал и ловко выскочил из повозки.
        — Я тоже сойду,  — сказала Маринка. Она двинула Ногой, но вдруг болезненно вскрикнула, схватившись за стенки повозки.
        — Куда? Сиди!  — прикрикнул Грищук, строго взглянув на нее.
        У перевала стоял сплошной гул. Лошади выбивались из сил: низко опустив головы, с налитыми кровью глазами, они скользили подковами, часто останавливались и шумно водили потными, запавшими боками.
        — А ну, берись веселей.!  — бодро распоряжался Харламов.  — Дуй до горы, а в гору наймем,!.. Ну, орлы, взяли! Поше-е-ел!
        Бойцы подхватывали, кто за колесо, кто под кузов, и с дружным криком выкатывали повозки на перевал.
        — Немедленно слазь! А ну, слазь к чертовой матери!  — зло крикнул Харламов, приметив в одной из повозок голову схоронившегося под брезентом человека. Голова зашевелилась, и показался заспанный писарь Терещко.
        — Чего шумишь, старшина?  — спросил он сердито.
        — Вылазь, говорю!  — багровея, крикнул Харламов.
        — А может, я больной?
        — Вылазь! Знаем мы вас, симулянтов! А ну!
        — В чем дело?  — спросил Седов, подходя к ним и оглядывая повозку.
        Да как же, товарищ военком,  — запальчиво заговорил старшина.  — Кони падают, а этот вот в бричке барином едет. Я ему шумлю — вылезай, а он, стало быть, еще отговаривается — больной, мол!
        — Слезайте,  — коротко сказал Седов.
        — Ну что ж, и слезу,  — согласился Терешко. Он легко выскочил из повозки, постоял, посмотрел, сказал: — Хуже нет, как в гору,  — и полез на перевал.
        Солнце садилось. С перевала открывался широкий вид на лежавшую под ногами горную панораму.
        Обгоняя повозки, прошел рысью 2-й эскадрон, ранее оставленный Кудряшовым в помощь обозу.
        — Ладней крепи тормоза!  — крикнул, проезжая мимо, Харламов.
        Ездовые подвязывали цепи к задним колесам, в последний раз проверяли упряжку.
        Впереди прозвучала команда. Обоз Тронулся, оставляя большую дистанцию между повозками.
        — Ну, сестрица, поехали,  — спокойно сказал Грищук.  — Господи благослови…
        Он тронул вожжи. Бричка покатилась, подпрыгивая на каменистых неровностях. Быстро темнело. Но еще были видны бесконечные петли спускавшейся в глубокую котловину узкой дороги.
        Засмотревшись на закат, Маринка не сразу заметила под ногами бездну. Она похолодела, увидев, что колеса катились почти по самому краю обрыва. «Ну вот,  — подумала девушка.  — Того и гляди, разобьемся, а я не ответила на последнее Митино письмо». Но ей вдруг стало стыдно. «Едут же другие,  — подумала она,  — и, конечно, Никто не боится. А разве я трусиха? Нет. Значит, и я не должна бояться…»
        Солнце померкло. Из глубины ущелья повеяло холодом. С каждым поворотом горы сходились теснее, дорога становилась круче, и Маринке временами казалось, что передняя повозка проваливается в глубокую узкую штольню…
        Месяц вышел над перевалом, залив окрестности призрачным светом. Всюду чернели пропасти, поднимались хребты и острые пики.
        Клочья тумана цеплялись за выступы скал, принимая очертания скорченных окаменевших людей и чудовищ. Маринка старалась не смотреть на сбегавшую к Дербенту каменистыми кручами бездну.
        Спуск продолжался уже более часа. Внезапно за поворотом, где глубоко внизу слышался глухой рев потока, замигали огни. Они то вспыхивали, то угасали.
        — А хорошо, сестрица, что ночью спускаемся,  — заметил все время молчавший Грищук,  — днем было бы куда страшнее. Как вы считаете?
        — Конечно,  — согласилась Маринка.  — Ой, что это?  — тревожно спросила она, чувствуя, как повозка вдруг быстро покатилась под гору.
        — Тпру! Тпру!  — вскрикнул Грищук. Он уперся ногами в подножку, откинулся назад и натянул вожжи, стараясь, остановить лошадей.
        При свете месяца Маринка увидела, как передняя повозка переехала висящий над пропастью мостик.
        — Тпру! Тиру!  — кричал Грищук.  — Тпру, окаянные!
        Повозка влетела на шатавшийся из стороны в сторону бревенчатый мостик и, скользнув по самому краю, выкатилась на плоскогорье. Дорога сразу расширилась…
        — Ой,  — переведя дух, проговорила Маринка,  — а я думала, упадем!
        Грищук взглянул на побледневшее лицо девушки.
        — Что вы, хорошая моя? Разве можно? Тут убьешься,  — сказал он спокойно, кивнув в сторону пропасти.  — Нате, подержите вожжи. Я посмотрю, что такое случилось.  — Он слез с повозки и стал возиться где-то у задних колес.  — Ну да,  — сказал: он,  — цепь лопнула. И, скажи, как она лопнула?
        — Это кто? Грищук?  — спросил из тьмы голос Харламова.
        — Он самый.
        — Ну, как у тебя?
        — Порядок.
        — Снимай цепь. Здесь ровное место.
        Грищук снял цепь и прыгнул в повозку. Лошади тронулись. Вскоре показались глинобитные стены и черневшие купы деревьев. Обоз въехал в Дербент.

7

        Две смуглые девушки в цветных рубашках до пят сидели на террасе, устланной темно-красным ковром, и вышивали пестрое сюзане. Третья, молодая женщина с поблекшим лицом, присев на корточки и позванивая висевшей на груди завеской монет, быстро вертела ручку поставленной на пол швейной машины.
        Несмотря на сильный зной, в небольшом уютном дворике, обнесенном высокими глинобитными стенами, было прохладно. Столетний развесистый тут, абрикосовые деревья и разросшиеся кусты чайных роз отбрасывали густую тень на террасу. Едва слышно журчал проложенный через двор арычек.
        — Какая ты счастливая, Лолахон!  — нарушая молчание, сказала красивая девушка в голубой тюбетейке.
        Лола подняла на подругу черные с желтоватыми белками большие глаза. На ее тонком лице с небольшим правильным носом и мягко очерченным круглым, чуть раздвоенным подбородком появилось удивление.
        — Почему ты считаешь, Олям-биби, что я счастливая?  — спросила Она.
        — Не только я, Сайромхон тоже так думает,  — сказала Олям-биби, показывая на молодую женщину, которая шила на швейной машинке..
        — В чем же мое счастье, Сайромхон?  — спросила Лола.
        — В твоем отце, джанечка,  — с легкой Грустью сказала Сайромхон.  — Я знаю, он-не продаст тебя старику, как сделали со мной… Ох, девушки, не знаю, как и жить дальше,  — помолчав, продолжала она.  — Всем известно, что лучшей вышивальщицы, чем я, нет во всем Присурханье, а мой Рахманкул — ленишься, говорит. Я ли ленюсь? Дотемна сижу за работой. За месяц вышила три сюзане, а ему все мало… Старой клячей называет. А мне всего двадцать лет. Разве я виновата, что он загубил мою красоту? Разве я виновата, что так рано состарилась? Теперь вот из Ходжа-Малика девочку купил, на меня и остальных жен даже не смотрит, а только ругается и палкой грозится. Разве это жизнь, девушки?  — Сайромхон замолчала. На ее глаза навернулись крупные слезы.
        — Хорошо жить богатому человеку,  — заметила Олям-биби.
        — Не надо мне богатого и старого, дай мне хоть бедного, да молодого!  — со слезами воскликнула Сайромхон.
        — Я слышала, в Регаре одна девушка зарезалась.
        — Из-за чего?  — спросила Олям-биби.
        — Тоже за старика выдали… А у нее, говорят, молодой жених был…
        — Отец рассказывал, что в России совсем по-другому Живут,  — заговорила. Лола, подбирая под себя босые ноги с розовыми пятками.  — Там женщин не покупают и не продают, а если кто друг другу понравился, то и поженятся.
        — Счастливые русские женщины,  — вздохнула Сайромхон.
        Они замолчали;
        «Да, меня отец не продаст старику»,  — подумала Лола. При воспоминании об отце в ее больших лучистых глазах промелькнула любовь и грусть. Последнее время старый Абду-Фатто начал прихварывать, и Лола тревожилась за отца. Абду-Фатто с утра ушел на базар. Сейчас, судя по солнцу, было далеко за полдень: а его все не было, и это очень беспокоило девушку.
        Абду-Фатто был любим не только дочерью, но и дехканами. После Октябрьской революции он возвратился из России, где находился на тыловых работах. После этого он переехал в Бухару и вскоре был назначен судьей Юрчинского района, так как был грамотный. На этой должности он и заслужил общее уважение дехкан, потому что, не в пример другим судьям, никогда не брал приношений и судил беспристрастно, не считаясь с тем, бай это был или простой чайрикер. За это Абду-Фатто попал в немилость и был смещен денауским беком Нигматуллой. После того он стал жить, небольшим доходом с возделанного им фруктового сада. Потеряв в прошлом году залеченную знахарем жену, Абду-Фатто больше не женился, а занялся образованием единственной дочери, которую очень любил, и мало-помалу передавал ей весь свой небольшой запас знаний.
        «Должно быть, отец зашел к Гайбулле,  — думала Лола, стараясь успокоить себя.  — Ну да, он, кажется, дружит с чайханщиком…»
        Ее размышления были прерваны донесшимся через улицу отчаянным женским воплем.
        — Опять Муалим-биби плачет,  — тихо сказала Сайромхон, поднимая голову и прислушиваясь.  — Вчера последнего ребенка похоронила. В доме ни зерна… И как кричала, бедняжка, просила, чтобы и ее вместе в землю зарыли.
        — Ну, и поделом ей,  — сказала Олям-биби.  — Ты знаешь, за что ее мужа убили?
        — За что?
        — Он помогал неверным, которые хотели всех нас перебить, и Ибрагим-бек приказал лишить его головы.
        — Все это неправда,  — горячо заговорила Лола. Ее изогнутые брови сердито сдвинулись, тонкие ноздри затрепетали.  — Никто не хотел нас убивать. Это раньше, когда у русских был падишах, он приказывал своим солдатам истреблять наш народ, а теперь русские прогнали своего падишаха. Это все правда. Отец так говорил, а он знает. Он говорил, что у русских есть великий человек. Такой великий, какого никогда еще не было! И этот человек хочет сделать так, чтобы на всей земле установилась справедливость и все люди были бы счастливы.
        — Значит, по-твоему, бек-бобо плохо сделал?  — тихо спросила Олям-биби.  — Он же святой человек.
        — Вот что, джанечка,  — сказала Лола,  — Если ты не хочешь, чтобы тебя продали слюнявому старику, не верь тому, о чем шипит твой отец. Слышишь? Только не болтай никому, что я тебе говорила.
        — Зачем же я буду болтать?  — сказала Олям-биби, пожимая плечами.
        — Ладно, девушки, не будем говорить о несчастье,  — сказала Сайромхон,  — и так печально живется… Лолахон, почитай нам из «Фархад и Ширин»,  — попросила она.
        — Почитаю,  — охотно согласилась Лола.  — А на чем мы в прошлый раз остановились? Кто скажет?
        — Фархад смотрит в зеркало и обращается к своей далекой возлюбленной,  — сказала Олям-биби.
        — Ага!  — вспомнила Лола.  — Ну так слушайте.
        И она принялась читать наизусть:
        О любимая, где ты, с глазами огня?
        Показавшись, ты скрылась. Забыла меня?
        Моя нежная лань, о явись снова мне,
        Ты заставила сердце гореть на огне.
        Бог премудрый, где радость найду я свою?
        О судьба, погубила ты душу мою!
        Разлучившись с любимой, я стал, как больной,
        И рассудок и разум утеряны мной.
        Где же счастье мое? Как вода, утекло!..
        Раздробись, обольстившее душу стекло!

        В ворота сильно постучали.
        — Отец!  — радостно вскрикнула Лола. Она оправила розовую рубашку и, мелькая черными косами, побежала к воротам.
        Олям-биби быстро накрылась чадрой и пошла со двора:
        — Постой,  — сказала Сайромхон,  — вместе пойдем.
        Вежливо пропустив в ворота закутанных женщин, во двор вошел Абду-Фатто. Это был худощавый старик с орлиным носом и подстриженной белой бородкой.
        — Отец, вы печальны? Что с вами?  — спросила Лола, уловив выражение скорби на его красивом лице,  — Хотите, я Вам почитаю из «Фархад и Ширин»?  — предложила она.
        Абду-Фатто отрицательно покачал головой.
        Тогда Лола вприпрыжку вбежала в дом, схватила со стены бубен и, возвратившись, начала петь и плясать вокруг старика.
        Ласковая улыбка засветилась на лице Абду-Фатто. Но скорбное настроение не покидало его. Он был под впечатлением того, что видел и слышал на базаре. А видел он выставленные для устрашения народа головы казненных и слышал глашатая, который объявил, что Ибрагим-бек поднял Локай на священную войну против неверных.
        — Ну, ата, скажите, почему вы такой грустный?  — говорила Лола, ласкаясь к отцу.  — Ну, скажите же! Ведь вы всегда мне все говорите.
        Абду-Фатто вздохнул.
        — Ах, доченька,  — сказал он, положив руку на голову Лолы.  — Много крови прольется на Сурхане. Ибрагим-бек обманул Локай…
        Лола недоумевающе посмотрела на отца, как вдруг до ее слуха донеслись какие-то странные и вместе с тем волнующие звуки. Она почувствовала, что у нее вспыхнули щеки и часто забилось сердце.
        А чудесные, задушевные звуки все лились и лились, наполняя окрестности.
        — Что это?  — спросила она, разгоревшимися блестящими глазами глядя на отца.
        — Это кизиласкеры,  — сказал Абду-Фатто взволнованным голосом.
        Лола забила в ладоши, подбежала к дувалу, с легкостью козы взобралась на него и, придерживаясь рукой за ствол дерева, посмотрела на дорогу.
        Между тополями мелькали всадники. Они казались совсем маленькими отсюда. Но все же Лола хорошо видела их. Впереди за красно-синим значком ехали всадники на серых лошадях. За их плечами сверкало Что-то. Оттуда и доносились звуки, так поразившие девушку. Потом показались кизиласкеры на рыжих лошадях, потом на гнедых, вороных и снова на серых. К спинам лошадей были привьючены какие-то длинные предметы с колесиками.
        Дойдя до крытого камышом базара, колонна свернула вправо и направилась вдоль горы, на которой в древние времена стояла крепость юрчинских беков.
        Звуки оркестра все удалялись и наконец смолкли. В синем небе высоко вился серый столб пыли…
        Солнце палило. Тяжелый зной стоял над раскаленной землей. Но, несмотря на жару, вдоль узкой улицы, где в глубине была видна крытая камышом галерея базара, шумно двигался пестро одетый народ. В толпе мелькали чалмы, цветные халаты, войлочные малахаи и обшитые мехом островерхие тельпаки.
        По обе стороны улицы тянулись чайханы и лавчонки. Тррговцы сидели в ряд, поджав ноги. Люди двигались навстречу друг другу, продавали и покупали, торгуясь до ожесточения. В толпе сновали полуобнаженные водоносы в лохмотьях. Проезжали арбы со снопами люцерны и клевера.
        По мнению чайханщика Гайбуллы, базар был на редкость удачным, и он, расторговав весь свой кишмиш, который продавал к чаю, уже два раза бегал возобновлять запас в соседнюю лавчонку.
        «Хвала аллаху!  — думал Гайбулла, в волнении трогая бородавку на щеке.  — Если каждую пятницу будет такая удача, то я смогу прикупить второй самовар». Думая так, он настолько расщедрился, что бесплатно угостил чаем старого Назар-ака, отца юноши Ташмурада, того самого Назар-Ака, который, поверив дервишам и побоявшись, что неверные — кяфиры — отнимут у него жену, добровольно записал сына в отряд помещика Мустафакул-бека.
        Напившись чаю, Назар-ака стал смотреть на базар. Мимо него непрерывным потоком шли люди. Слышались узбекская и таджикская речь.
        — Ой, Ташмурад! Ташмурад!  — крикнул Назар-ака, приметив в толпе сына.
        Юноша поднял руку и сделал приветственный жест. Но тут вдали внезапно грянули странные, незнакомые звуки. Это были те самые звуки, которые ранее услышала Лола.
        Все вокруг замерло и насторожилось.
        В глубине улицы народ хлынул в стороны. Там ехали несколько всадников на гнедых лошадях.
        Разъезд прошел рысью до базара, свернул вправо и остановился у мостика через арык.
        Вдали на мершадинской дороге появилась большая колонна конницы. Высокие камыши скрывали всадников… Были видны лишь знамя в чехле и острые, уже выгоревшие летние шлемы с нашитыми на них большими синими звездами.
        61-й полк на восьмой день похода входил в город Юрчи.
        Петр Дмитриевич Седов ехал рядом с Ладыгиным, посматривая по сторонам. Он видел загорелые лица стоявших молча дехкан, которые с любопытством и ужасом глядели на бойцов. «Почему они так смотрят?  — думал Седов.  — Видимо, запуганы здорово». Повернув голову, он встретился со злобным взглядом Назар-ака, блеснувшим из-под чалмы… Еще при первых звуках оркестра Назар-ака хотел бежать, но потом любопытство победило страх. Ему очень хотелось посмотреть на хвостатых и рогатых людей. Все-таки интересно, и жене можно будет рассказать, пока ее не отобрали. В это время полк спешился. Присмотревшись, Назар-ака убедился, что у красноармейцев нет ни копыт, ни хвостов. Рогов тоже вроде не было видно. «Постой, да как же так?» — подумал Назар-ака. Он протер глаза и опять посмотрел. Нет, это были самые обыкновенные люди — молодые рослые парни и, видимо, очень веселые, потому что не успели они слезть с лошадей, как к Назар-ака подошел белокурый красивый казак и, хлопнув его по плечу, сказал весело: «Здорово, бабай!» Назар-ака в ужасе привскочил, думая, что его сейчас поволокут пилить деревянной пилой, но казак,
улыбаясь, отошел и заговорил о чем-то с товарищами. Аскеры повели лошадей в поводу. Одна часть колонны свернула вправо, другая прошла под крышей базара, направляясь к видневшемуся вдали большому двору караван-сарая.
        Но обоз задержался при переправе через сломанный мостик. Пара рослых рыжих лошадей ввалилась в арык и билась запутавшись в постромках.
        Невыспавшийся писарь Терешко стоял на берегу в тени камыша, не принимая участия в спасении лошадей, и, покачивая бритой головой, повторял с осуждающим видом:
        — Хуже нет, как в арыке!
        Наконец дружными усилиями ездовых лошади, были вытянуты, и обоз двинулся к месту стоянки…
        — Всеволод Александрович, я думаю, надо воспользоваться базарным днем и провести митинг,  — предложил Бочкарев.  — Видел, как здесь люди запуганы?
        — Проведем. Обязательно проведем,  — подхватил Лихарев.  — Только знаешь что? Давай сначала помоемся. Смотри, какие мы пыльные.
        Они присели на корточки над арыком, умылись и уже было собрались пойти со двора, когда к ним подошел негодующий Федин.
        — Ты что, Андрей Трофимович?  — тревожно спросил Бочкарев.
        — Муж жену убил,  — сказал Федин.
        — Убил?! За что?  — в один голос воскликнули Лихарев и Бочкарев.
        — Да ни за что!  — И Федин рассказал, как жены бая Рахманкула вылезли на дувал послушать музыку. В это время мальчик-бача предупредил их, что идет хозяин. Жены кинулись кто куда, а одна задержалась, зацепившись шарфом за ветку. Бай тут же убил ее, ударив ножом прямо в сердце.  — Прямо на глазах у меня это все произошло. Подбегаю, а она уже и не дышит. Павел Степанович, товарищ комбриг, разрешите арестовать этого бая?  — с трудом сдерживая волнение, спросил Федин.
        — Нельзя,  — твердо сказал Бочкарев.
        — Так он же убийца!
        — Да, ты прав: он убийца,  — подтвердил Бочкарев.  — Но надо учитывать обстановку. Ведь их закон — шариат — дает право убивать жен. Наш долг — положить конец всем этим проявлениям бесправия и дикой жестокости. Вот подожди, организуем ревком, укрепим Советскую власть… У ревкома широкие полномочия.
        Федин с удивлением посмотрел на него.
        — Ревком?  — спросил он,  — Так ведь вы же и будете его возглавлять.
        — Нет. По утвержденному положению, я вхожу в ревком как военпред, а председатель избирается местным населением.
        — Ну, Павел Степанович, нам нужно идти,  — сказал Лихарев, взглянув на часы.
        — Разрешите вопрос, товарищ комбриг?  — спросил Федин.
        — Пожалуйста.
        — Когда нам выступать?
        — Я говорил сейчас Кудряшову: два дня стоим на месте — отдыхаем, высылаем разведку, а там будет видно,  — сказал Лихарев.
        Глашатай ездил по базару, бил в медные тарелки и громко кричал:
        — Одамлар! Дехканлар! Масджитка келинглар! Катта командир гапыраджак!
        Народ валил к мечети. Даже Гайбулла закрыл на замок свою чайхану и вместе с Назар-ака поспешил к месту сборища.
        У портала мечети, где уже находились Лихарев и Бочкарев, распоряжался аксакал, тучный бородатый старик с блестящим красным лицом.
        — Пожалуйте, проходите, садитесь,  — говорил он, обращаясь к дехканам.
        Наиболее почетных, по его мнению, стариков аксакал брал под руку и, приговаривая что-то, вежливо провожал к разостланному у портала цветному паласу.
        Люди попроще усаживались на земле, поджав ноги. Среди них оказались Гайбулла с Назар-ака.
        — Как вы думаете, уважаемый, не является ли грехом, что мы будем слушать неверного?  — шепнул Назар-ака Гайбулле.
        Чайханщик подумал и, потрогав бородавку на щеке, сказал, что в шариате нет никаких указаний на, этот счет, а послушать нового человека всегда интересно.
        Вскоре вся площадь перед мечетью заполнилась народом. Люди сидели на земле, на арбах; многие, чтобы лучше видеть, забрались на деревья.
        — Начнем,  — сказал Бочкарев.
        Он взошел по высоким ступеням портала, остановился и поднял руку.
        — Уртаклар! Товарищи!  — начал он.  — Я приветствую вас, дехкан-тружеников, от имени вождя всех трудящихся товарища Ленина и от лица Красной Армии, которая находится здесь для того, чтобы помочь вам избавиться от беков, баев и их слуг басмачей…
        Бочкарев заговорил о том, как дехкане жили при эмире. Он напомнил о многих тысячах безвинно замученных в зинданах и казненных людей. Он говорил об угнетении трудового народа эмиром и баями, о темной, безрадостной жизни.
        Лихарев, присматриваясь, скользил взглядом по лицам собравшихся. Он заметил, как сидевший у портала старик в шелковой белой чалме с ненавистью взглянул на Бочкарева и, нагнувшись к соседу, зашептал ему что-то.
        — Эмир, беки и баи обманывают вас,  — говорил Бочкарев.  — Дехкане, поймите, мы, большевики, хотим вам только добра. Мы хотим, чтобы вы трудились на себя, а не на баев и беков. Вспомните, как вы с кетменем и омачом работали с утра до поздней ночи. Работали по колено в воде на рисовых полях, а комары пили вашу кровь, как пил ее эмир. Вы собирали урожай, а его отбирали у вас в счет уплаты долгов и налогов за землю, за воду, и у вас ничего не оставалось.
        Бочкарев помолчал, уловил устремленный на него полный сочувствия взгляд красивого старика с орлиным носом и, кашлянув, продолжал:
        — А как жил эмир, беки? Много они работали? На рисовых и хлопковых полях они работали? В воде, в грязи они ползали? Комары пили их кровь? Нет! Они ходили в шелковых халатах, имели по десяти и больше жен, табуны лошадей, сады, дворцы, много земли. И вот басмачи хотят вернуть вам эмира!..
        Люди сидели молча, насупившись. Лишь кое-где поднималась голова с глазами, выражавшими полное одобрение услышанному, но тут же человек опасливо озирался и прикрывал веками глаза, чтобы никто не смог прочесть его мыслей.
        — Дехкане!  — продолжал Бочкарев.  — Русский народ, рабочие протягивают вам руку помощи! Мы пришли сюда, чтобы вместе с вами покончить с басмачеством и дать вам возможность заняться мирным трудом на освобожденной земле!
        Он помолчал, выжидая. Среди собравшихся пронесся сдержанный шепот.
        — А здорово говорит по-ихнему наш комиссар,  — заметил стоявший в группе бойцов взводный Сачков.
        — Я слышал, он несколько лет жил в Средней Азии,  — сказал Вихров.
        Митинг закончился. Бочкарев обратился к дехканам с вопросом, кого из горожан они хотели бы видеть во главе местной власти. Дехкане почти единодушно назвали имя Абду-Фатто, отца Лолы.
        Абду-Фатто по просьбе Бочкарева поднялся, и комиссар бригады, к своему удивлению и большой радости, узнал, что так зовут того самого красивого старика, который во время митинга сочувственно кивал и улыбался ему.
        Народ расходился.
        Когда Лихарев и Бочкарев возвращались к себе и свернули в узкий проулок, навстречу им вышел из-за угла чернобородый дехканин. Он приблизился к Бочкареву и, опасливо оглянувшись, тихо сказал:
        — Якши! Джуда якши, катта командир!
        Он улыбнулся, приложил руку к груди и скрылся в проломе дувала.
        — Заметь,  — сказал Лихарев, оглядываясь на Бочкарева,  — у нас даже сейчас, несмотря на свирепый террор басмачей, много друзей. Но они так запуганы и забиты, что боятся слово сказать открыто.
        — Да,  — согласился Бочкарев,  — я в этом убедился на митинге.
        Они вошли под крытую галерею базара. Несмотря на то, что солнце начинало садиться, на базаре было еще много народу. Лихарев и Бочкарев направились вдоль ряда, торговавшего сладостями. Здесь можно было купить фисташки, орехи и приготовленную на сале халву.
        Навстречу им медленно выступал старик в белой чалме. За ним шли два дюжих загорелых молодца в тюбетейках. У одного из них были засунуты за пояс тонкие палки.
        Старик изредка останавливался, нагибался к сидевшим на земле торговцам и проверял у них гири.
        — Кто это такой?  — недоумевая, спросил Бочкарев.
        — Ишан-раис. Смотрит за порядком на базаре,  — пояснил Лихарев.
        В это время ишан-раис, проверив одного из торговцев, молча указал на него своим молодцам. Те быстро подхватили обманщика, положили его на землю вниз лицом и стали бить палками по спине. Отсчитав положенное количество ударов, они все так же молча посадили наказанного на место и направились дальше. Торговец, молчавший во время экзекуции, сидел теперь как ни в чем не бывало и с непринужденным видом поглядывал по сторонам.
        — Действительно патриархальные нравы,  — сказал Бочкарев, усмехнувшись.
        Давай купим грецких орехов,  — предложил Лихарев,  — Я их очень люблю. А ты?
        Он нагнулся к старику, перед которым лежала кучка орехов.
        Почем?  — спросил Лихарев.
        — Бир кодак — бир таньга,  — важно ответил старик.
        — Я все возьму.
        Старик отрицательно покачал головой.
        — Все нельзя,  — сказал он.
        — Почему?
        — А чем я остальной день торговать буду?
        — Да, резонно,  — сказал Лихарев, подавляя улыбку.  — Ну, тогда половину.
        Старик взял весы, состоявшие из веревочек и дощечек, вместо гири положил вывешенный камень, а на другую дощечку насыпал орехи.
        — Видишь, какое дело,  — заговорил Лихарев, когда они пошли вдоль рядов,  — базар здесь вроде клуба: и новостями обменяться можно с знакомыми, и о том о сем посудачить. Ну а так сидеть ведь неудобно. Вот он и берет с собой фунтов пять сушеного винограда или орехов и торгует весь день. А всей торговли на тридцать копеек. В общем, лишь бы время провести.
        — Да-а..-протянул Бочкарев, покачав головой.  — Пить хочу,  — сказал он.  — Жарища какая!
        Лихарев предложил зайти в чайхану. Бочкарев согласился и заметил при этом, что готов выпить целый самовар.
        Они вошли под плетеный навес чайханы.
        При виде их Гайбулла засуетился, не зная, где и посадить почетных гостей.
        — Привет вам и вашему дому,  — говорил чайханщик, кланяясь и прижимая руки к груди.
        Он поставил на коврик чайник, сбегал куда-то и принес блюдо урюка.
        — Якши, якши чай,  — радушно угощал он.
        Не зная, чем еще угодить, Гайбулла взял дутар и начал тренькать на нем, но петь на первый раз не осмелился.
        — Посмотри, Павел Степанович, вон наш Парда.  — Лихарев показал через улицу на соседнюю чайхану.
        Бочкарев оглянулся. Парда сидел в чайхане и, прихлебывая из пиалы, поглядывал на проходивших мимо людей. Там были и другие посетители. Среди них находился Ташмурад. Юноша поместился за самоваром с другой стороны чайханы и с любопытством посматривал на Парду. Его интересовало, кто этот человек: «неверный» или мусульманин. По одежде он был кяфир. Но его лицо и манера держаться выдавали в нем мусульманина… «Мусульманин!  — твердо решил Ташмурад.  — Вон и пиалу держит по-нашему. Но почему он связался с неверными? Надо узнать».
        Дело в том, что Ташмурад приехал в Юрчи, где был его дом, по приказу курбаши Мустафакула. Ему было приказано произвести разведку. За это вместо старинной берданки ему была обещана новая английская винтовка с патронами.
        Решив, что заинтересовавший его человек мусульманин, Ташмурад захотел познакомиться с ним.
        Он встал со своего места и, подойдя, присел подле него.
        — Ака, скажите, вы мусульманин?  — вежливо спросил Ташмурад, поднимая на Парду свои большие глаза.
        — Да, локай,  — сказал Парда гордо,  — Только какой я ака? Если не ошибаюсь, то мы одних лет с тобой.
        — Зачем же вы связались с неверными?  — спросил Ташмурад, пропуская замечание мимо ушей.
        — С какими неверными?
        — А вот,  — Ташмурад кивнул на проходивших по базару красноармейцев,  — Разве вы не знаете, что они хотят угнать в неволю всех наших женщин, а нас самих распилить деревянной пилой?
        Парда с насмешкой взглянул на него.
        — Кизиласкеры? Да ты что, с неба упал? Они наши братья. Они бьются за нас с басмачами.
        — С басмачами?  — Ташмурад гневно взглянул на Парду.  — Нехорошо слышать от мусульманина такие слова. Зачем вы клеймите святое имя воинов ислама грязной кличкой басмачей? Они не басмачи, они гази — святые бойцы за ислам!
        — Кто это тебе сказал?
        — Бай Рахманкул. Он все знает. Мустафакул-бек тоже так говорил.
        Парда рассмеялся.
        — Слова их, как глина в арыке, замазывает правду! Те, кто им верит, не гази, а вислоухие ишаки!  — сказал он сердито.
        Ташмурад насупился.
        — Как? Ишаки? Разве можно так говорить? Аллах накажет вас за такие слова. Грех слушать,  — сказал он, отвернувшись.
        — Аллах накажет? Я уже второй год так говорю, но он почему-то меня не наказывает… Постой, ты что — байбача?  — с внезапной догадкой спросил Парда.
        — Нет. Я чайрикер.
        — Странно слышать от чайрикера такие дурные речи. Гм… ты, может быть, и бая своего уважаешь?
        — А как его не уважать? Если б не бай, я давно бы умер от голода. Бай дает отцу землю в аренду, а мы с отцом ее обрабатываем.
        — Правильно. А потом бай забирает у вас урожай. А ты не думал о том, почему у бая есть земля, а у тебя ее нет?
        — Думал. Баю дал землю аллах.
        — А почему тебе не дал?
        — Я недостоин.
        — Ох, братец, ну и темный ты человек! Недостоин! Не ты недостоин, а тебя обманули баи. Понимаешь? Обманули… Имей в виду, что скоро никаких баев не будет. Земля, вода, быки, плуги — все будет поделено между теми, кто работает. Так говорит Ленин.
        — Ленин? А кто такой Ленин?
        — Великий человек. Он день и ночь думает о том, чтобы каждый бедняк получил свое счастье.
        Ташмурад подумал и, пожав плечами, сказал:
        — Но как я возьму чужую землю? Шариат этого не разрешает.
        — Шариат? А ты знаешь, кто писал шариат? Ты? Или я? Или он?  — Парда ткнул пальцем на сидевшего поодаль нищего.  — Как бы не так! Шариат составили баи.
        Они сначала забрали себе всю землю, а потом написали закон — шариат, чтобы у них не отобрали назад все уворованное. Неужели ты настолько глуп, что не понимаешь, как тебя одурачили?.. И ты сам, и я, и наши отцы и деды своим трудом растили байские богатства. Баи жирели, а мы вылизывали байские блюда… Смотри!  — Парда быстрым движением сдвинул летний шлем на затылок, открыв синюю звездочку.  — Смотри, я бывший раб, и тоже раньше думал, что сам аллах предрек мне такую судьбу. Но те, которых ты называешь неверными, открыли мне глаза. И не только мне. Там, за горами, все люди уже поняли, что такое справедливость. Они не хотят и не будут больше работать на баев… Вместо того, чтобы говорить глупые речи, иди к нам служить, будем вместе бить басмачей…
        — Грех вас слушать,  — сказал Ташмурад.
        Он быстро поднялся и, кивнув Парде, направился домой.
        Парда с горестным сожалением смотрел ему вслед.
        Ташмурад застал отца во дворе. Назар-ака старательно чистил пучком соломы старого ишака. Тут же у прикола понуро стояла подседланная вислозадая рыжая лошадь Ташмурада, полученная им в отряде Мустафакул-бека вместе со старой берданкой.
        Увидя Ташмурада, ишак чуть скосил на него светлый глаз и ударил в землю ровным, как стаканчик, копытцем.
        Ташмурад подошел, достал из поясного платка лепешку и, отломив кусок, отдал ишаку.
        — Ну как, сынок?  — спросил Назар-ака, продолжая проводить пучком соломы по мягкой шерсти осла.
        Юноша помолчал.
        Старик взглянул на него.
        — Ты что, заболел?  — спросил он, с тревогой оглядывая хмурое лицо сына.
        — Нет, отец я здоров,  — сказал Ташмурад — но до моих ушей донесся ветер слухов…
        — Каких слухов, сынок?
        — Говорят, за горами народ больше не работает на баев и все люди равны.  — Ташмурад взглянул отцу прямо в глаза.
        — Глупости говоришь!  — сказал сердито старик.  — Разве можно не работать на баев? Так предрек сам аллах!  — При упоминании имени аллаха старик бросил солому, прочел короткую молитву и провел ладонями по лицу и бороде, соединив кончики пальцев.
        — Я вижу, зараза коснулась тебя,  — заговорил он горячо.  — Ты что, новой жизни захотел? А ты знаешь, сколько голов полетело? Это были головы тех, кто говорил о новой жизни. Живи, как жили твои отцы и деды, и молчи! Иначе аллах накажет тебя, и ты попадешь в яму!
        Ташмурад ничего не ответил. Он взял свою лошадь и, простившись с отцом, направился в Бабатаг, где в ауле Ташчи ждал его курбаши Мустафакул, только что получивший приказ Ибрагим-бека идти на соединение с ним в кишлак Джан-Чека…
        Путь Ташмурада лежал через базар. Проезжая мимо чайханы, он вновь увидел Парду, беседовавшего с братьями-медниками Абдуллой и Рахимом. «А ведь он правильно говорил: слезами не зальешь пламя байской жадности»,  — подумал юноша, оглядываясь на Парду, который, заметив его, приветливо кивал головой. Но тут же сомнения охватили молодого таджика, и он, чтобы не совершить греха, схватился за пришитый к халату талисман, решив больше не думать о слышанном. Однако не проехал Ташмурад и двух шагов, как снова подумал о том же.
        Им овладело никогда еще не испытанное чувство радостного сознания, что он может стать таким же человеком, как и этот локаец.
        Тем временем Парда беседовал с Абдуллой и Рахимом.
        — Когда придет конец вашему терпению?  — спрашивал он.  — Разве у вас хорошая жизнь?
        — Какая наша жизнь? Самая плохая наша жизнь,  — тихо сказал Рахим, беспокойно взглянув на сидевшего у самовара тучного человека в чалме.  — Но что делать? Кругом байские уши. Чуть не так скажешь — смерть. Плохо дехканину. Между двух огней стоит. В прошлом году через кишлак Пайзаву проходили кизиласкеры. А как только они отдохнули и дальше пошли, басмачи спрашивают: «Зачем кормили неверных?» И опять побои, поборы и смерть. Одного старика палками забили. Одежду сорвали. Били так, как каракулевую овцу, чтобы она сбросила ягненка.
        — Почему же вы терпите? Рахим пожал плечами и ничего не ответил.
        — Так предрешено,  — важно сказал Абдулла.  — Богатых и бедных сам бог творил. Одни едят мясо, другие, догрызают брошенные им кости. Так было с начала начал.
        — Нет, он неверно говорит. Я не хочу с этим мириться,  — заметил Рахим, бросив на брата негодующий взгляд.
        В чайхану вошел Кастрыко.
        — А, черт, и здесь полно!  — сказал он с досадой, оглядывая людей, сидевших вокруг самовара.  — А ну, подвинься!  — он грубо толкнул Абдуллу.
        — Зачем вы так, товарищ командир?  — вспыхнул. Парда.
        — Что?  — Кастрыко презрительно посмотрел на него.  — Всякая пешка мне будет указывать?
        Парда побледнел.
        — Я не пешка. Я — человек,  — сказал он с достоинством.
        Кастрыко шагнул к нему с угрожающим видом.
        — Учить меня? А ну, марш отсюда!  — крикнул он.
        Парда молча поднялся и, расплатившись с чайханщиком, вышел.
        Юношу душила обида. Раньше, когда он был наемником бая, который всячески ругал его, бил и издевался над ним, он принимал это как должное. Но, попав в эскадрон, Парда вскоре почувствовал себя равным среди людей. Сердечное отношение новых товарищей пробудило в нем сознание человеческого достоинства.
        «Почему командир обозвал меня так?  — думал он,  — Зачем он унизил меня?». Мучительное чувство оскорбленной гордости поднялось в нем с новой силой. Лицо его стало гневным. Он, стиснув зубы, направился к Седову.
        Петр Дмитриевич брился, сидя перед зеркалом.
        — Товарищ военком, командир Кастрыко меня оскорбил,  — сказал Парда прерывистым от волнения голосом.
        Седов отложил бритву и настороженно посмотрел на молодого локайца.
        — Что? Оскорбил?.. Минуточку! Как же он тебя оскорбил?
        Юноша стал подробно рассказывать о случившемся.
        Постой,  — сказал Петр Дмитриевич,  — ты, следовательно, так ему и ответил, что я, мол, не пешка, а человек?
        — Да.
        — Ловко!.. Хорошо, я разберусь в этом деле,  — сказал Седов, помрачнев.  — Ты не волнуйся, ты — человек. Да еще какой человек! А сейчас поди пошли ко мне Кондратенко.
        Парда ушел.
        «Скажи пожалуйста, какие, люди растут!  — думал Седов, намыливая щеку.  — Всего год тому назад каждый бай им помыкал, а теперь не дает себя в обиду. Хороший малый. А Кастрыко я задам».
        — А, черт!  — он схватился за щеку.
        — Порезались, товарищ военком?  — участливо спросил подошедший Кондратенко.
        — Порежешься с таким народом!  — воскликнул с досадой Петр Дмитриевич. Он оторвал кусочек бумаги и, залепив ранку, рассказал Кондратенко о случае с Пардой.
        — Его и красноармейцы не любят,  — сказал молодой командир.  — Слова доброго от него не услышишь. А уж самомнение!..
        — Минуточку! У тебя кто прикреплен к Парде?
        — Я сам ему помогаю.
        — Ты сам? Вот это хорошо. Ну и как он?
        — Товарищ военком, вы «же сами знаете: Парда замечательный парень. Честный, правдивый. А способности! За три месяца научился читать и писать.
        — Как он на политзанятиях?
        — Очень активен…
        — Надо его в партию готовить,  — сказал Седов, помолчав.
        — Конечно!  — подхватил Кондратенко.  — Я имею это в виду.
        — Ну вот и действуй. А когда придет время, я первый дам рекомендацию… Минуточку! Ты сейчас что думаешь делать?
        — Во взвод пойду. Мы там помещение оборудуем.
        — Вот и великолепно. Вместе и пойдем, я посмотрю.
        Петр Дмитриевич убрал бритву и, умывшись, вместе с Кондратенко вышел из комнаты.

8

        Насупив густые брови, Ибрагим-бек молча слушал мирзу Мумина, читавшего послание эмира бухарского.
        Тут же в юрте находились курбаши, улемы, ишаны и муллы.
        Тусклый свет мерцавшей плошки освещал хмурые борода, тые лица, парчовые, как ризы, цветные халаты и белые чалмы.
        — «…А затем радую вас следующим,  — читал мир за Мумин,  — молитвы наши услышаны: тяжелая артиллерия на слонах, двадцать полков английской кавалерии двинуты к берегам Амударьи. За ними тронемся и мы с главными силами.
        Всех славных борцов за ислам награждаем высокими чинами и шлем нашп грамоты и подарки. Его превосходительство, светлейшего мужа, благороднейшего Ибрагим-бека, главнокомандующего Нашими войсками в священной Бухаре, награждаем особо рукописным кораном с нашей надписью и печатью, маузером с ручкой из драгоценных камней, чалмой индусского шелка и штанами английского сукна».
        Мирза Мумин помолчал, бросил быстрый взгляд на Ибрагим-бека и, отпив глоток чаю из стоявшей перед ним пиалы, продолжал:
        — «До наших ушей донесся ветер слухов, что многие мусульмане покачнулись и перешли на сторону неверных. Беспощадно уничтожайте их, и аллах вас наградит.
        Ваше сообщение о помощи Мирзы-Саида, работающего сейчас для нас у красных, принесло нам большую радость. Передайте Мирзе-Саиду грамоту — мы производим его в генералы.
        Шлите как можно больше скота и денег.
        Амин.
        И больще ничего — аллах больше нас знает.
        Эмир Саид-Алим».
        Мирза Мумин кончил читать и, густо покашляв, свернул фирман в трубку.
        Ибрагим-бек собрался было сказать что-то, но в эту минуту снаружи донесся быстрый конский топот. Слышно было, как лошадь скакала, четко отбивая три такта.
        Стук копыт, рассыпавшись мелкой дробью, замер около юрты. Потом раздались голоса и, откинув сюзане, в юрту вошел Мирза-Саид. Это был маленький вертлявый человечек с собранным в морщины голым, как у кастрата, обезьяньим лицом, за что и получил кличку Маймун. Арестованный в 1922 году по подозрению в принадлежности к группе иттыхадистов, Маймун был освобожден прокурором Касымовым и бежал в Восточную Бухару. Здесь, прикинувшись преданным революции, он проник в Особый отдел по борьбе с басмачами, или «Осбоби-одиль», как называли это учреждение местные жители.
        — Насилу приехал,  — сказал он после взаимных приветствий.  — Начальник гарнизона все сведения требовал, где басмачи. Налаял я ему, как сто кишлачных собак. Сказал, жена, мол, умирает, ну и сюда прискакал.
        Маймун поправил чалму и присел на ковер.
        — С какими вестями вы прибыли?  — спросил Ибрагим-бек, поднимая глаза на него.
        — Плохие вести, бек-бобо. Шатаются дехкане. Многие смотрят в сторону красных и дают сведения о наших отрядах.
        — Кто эти отступники?
        — Их имена мне известны,  — сказал Маймун. Он порылся в поясном платке, достал сложенную вчетверо бумагу и, развернув ее, положил перед беком.  — Главный из этих отступников — председатель ревкома Юрчи Абду-Фатто,  — продолжал Маймун.  — Он выступал на прошлом базаре, призывал народ не оказывать помощи нашим отрядам и клеймил нас кличкой «басмачи».
        — Это мы слышали,  — оказал Ибрагим-бек, помрачнев.  — Что еще скажете?
        — Абду-Фатто дружит с командиром неверных. Его зовут Лихарев. Он часто ходит в ревком к Абду-Фатто и получает от него сведения о наших отрядах, Абду-Фатто очень опасный для нас человек.
        — Надо его уничтожить. Я вырву живым его змеиное сердце!
        — Это очень трудно, бек-бобо,  — возразил Маймун.  — Абду-Фатто живет вблизи гарнизона.
        — Ничего, у нас найдутся для этого подходящие люди. Позовите Улугбека.
        Сидевший у входа, курбаши Чары-Есаул поднялся и вышел из юрты.
        — Ну, что еще скажете?  — спросил Ибрагим.
        — Жители кишлаков Джар-Тепе и Карлюк отказались дать проводольствие для наших отрядов и прогнали джигитов.
        — Вот как!  — сказал бек, багровея. Вся кровь хлынула ему в лицо. Он сжал кулаки, словно кого-то душил.  — Проклятые собаки! Они за это заплатят! Против эмира, богом поставленного?! Ну хорошо, я залью кровью Сурхан, но заставлю их подчиниться?
        — Бек, разрешите мне высказать свое мнение?  — спросил человек в желтой чалме. Он подвинулся к огню, и тогда стало видно его почти бронзовое от загара лицо с мощной челюстью.
        — Говорите, Шоу-саиб — сказал Ибрагим-бек.
        — Мое мнение таково,  — заговорил Шоу-саиб.  — Многие ваши друзья, работающие в органах местной власти, не принимают должных мер для ограждения населения от влияния большевиков. Надо дать указания, чтобы ваши друзья не допускали общения с русскими путем митингов или как они там называются. Поверьте, если широкие массы узнают, чего хотят большевики, вам будет очень трудно бороться.
        По юрте пробежал одобрительный шепот.
        — Все слышали?  — грозно спросил Ибрагим-бек, оглядывая властными глазами собравшихся.  — Примите это как мое повеление, А теперь можете разойтись. Мы будем беседовать с нашим другом Шоу-саибрм… Да, а где Улугбек?  — спросил он, оглядываясь на выходивших из юрты.
        — Он здесь, бек-бобо,  — сказал Чары-Есаул.
        — Я жду его.
        В юрту вошел Улугбек.
        — Улугбек,  — сказал Ибрагим, взглянув на вошедшего,  — его высочество эмир Бухары жалует вас чином полковника за ваши заслуги.
        Палач медленно поклонился, приложив руки к груди.
        — А теперь вам предстоит еще постараться во имя ислама, и аллах и я вас не оставим. Кишлаки Джар-Тепе и Карлюк отвернули лицо от светлого лика эмира. Надо их наказать… Нужно также беспощадно расправиться с проклятыми отступниками. Главный из них — юрчинский председатель ревкома Абду-Фатто. Вы это сможете сделать?
        Улугбек сверкнул темными глазами из-под нависших бровей.
        — Я все могу, бек-бобо,  — сказал он глухим, хриплым голосом.
        — Хорошо. Будьте готовы. Я скажу, когда придет время. Ступайте.
        Улугбек поклонился и вышел из юрты.
        Лихарев был очень доволен, что в лице Абду-Фатто нашел не только искренне преданного, но и очень умного человека. За короткое время старик подобрал себе надежных помощников и так поставил агентурную разведку, что Лихарев постоянно имел достоверные сведения о всем происходившем в окрестностях.
        Лихарев только что возвратился из объезда гарнизонов, поставленных в горных кишлаках, и, как это делал обычно, решил зайти в ревком. Он надеялся, что Абду-Фатто удалось выяснить, где находится Ибрагим-бек, который после прихода бригады в Юрчи скрылся в горах.
        Абду-Фатто оказался дома. В знак особого уважения к Лихареву он усадил его на свое любимое место подле сандала и засыпал гостя вопросами.
        Лихарев рассказал, как 2-я бригада, прошедшая несколько дней тому назад через Юрчи в сторону Душанбе, вела бой с Улугбеком и разгромила его. Сам Улугбек с несколькими нукерами бежал в Бабатаг.
        Старик молча слушал и одобрительно покачивал головой, по привычке поглаживая и зажимая в кулак подстриженную белую бороду. Время от времени он бросал на Лихарева теплый дружеский взгляд.
        Когда комбриг умолк, Абду-Фатто сказал, что Ибрагим-бек прислал ему письмо.
        — Письмо?  — удивился Лихарев.  — Что же он пишет?
        Старик поднялся и, шаркая, пошел в соседнюю комнату, где в окованном сундучке хранились документы ревкома.
        Оставшись один, Лихарев задумался, вспомнив о предложении Бочкарева построить в Юрчах бригадный театр. «Да,  — думал он,  — мысль очень хорошая. Это крепко свяжет нас с населением, да и бойцы смогут отдохнуть после походов, развлечься… Надо будет как можно скорей построить театр…» Он не подозревал, что за ним наблюдают. Притаившись за стенкой, Лола смотрела в щелку на Лихарева.
        Это был уже не тот любопытно-настороженный взгляд, каким она в первый раз смотрела на этого красивого русского. Да, собственно, он и не был очень красив. Он напоминал ей Фархада. И вот теперь, глядя на него, Лола шептала слова любимой поэмы:
        …О привет, шахзадэ! В вечном счастье вам жить!
        Преклонясь перед вами, готова служить.
        Осмотрите все прелести в доме моем.
        Будет день, и хаканом мы вас назовем.
        Вся сокровищница будет для вас отдана.
        И оружье, и шелк, и фарфор, и казна…

        Да, у сандала сиде живой, новый Фархад, о котором она слышала от отца так много хорошего. Но как он скромно одет! Выгоревшая добела гимнастерка возбудила в ней чисто женскую жалость и нежность, и она тут же мысленно подарила ему все богатства Ширин.
        Лола вздрогнула. Ей показалось, что Лихарев смотрит в упор на нее. Она в страхе зажмурилась, но когда снова открыла глаза, комбриг сидел отвернувшись. «Да разве он мог увидеть меня через стенку?» — улыбаясь, подумала девушка. В комнату вошел отец с какой-то бумагой в руках.
        Лихарев хорошо говорил по-узбекски, но читать не умел, и Абду-Фатто, зная это, надел очки и, присев против комбрига, сам начал читать.
        Ибрагим-бек писал, что хазисы, то есть законы священной войны, предусматривают наказание смертью каждого правоверного, перешедшего на сторону врагов. Поэтому он приговаривает Абду-Фатто к отсечению головы. В заключение Ибрагим-бек обещает простить и даже наградить ослушника, если он отойдет от неверных и будет помогать ему.
        — Вот что пишет мой старый локайский вор,  — сказал Абду-Фатто, кончив читать и свертывая письмо.
        — Вы ему ничего не ответили?
        — Нет. И не собираюсь.
        — Знаете, что я вам предложу,  — после некоторого молчания сказал Лихарев,  — переходите поближе к гарнизону. Напротив штаба есть дом. Там вы сможете устроиться.
        На это Абду-Фатто сказал, что подумает над предложением командира, но вряд ли ему стоит опасаться, потому что басмачи побоятся проникнуть в город, где стоит большой гарнизон.
        Потом он стал рассказывать о случившемся в отсутствие Лихарева. Ибрагим-бек распустил слух, что Красная Армия пришла в Бухару с целью увезти в Россию всех молодых женщин.
        — А где сейчас Ибрагим?  — спросил Лихарев.
        — К ночи я жду своих людей из Бабатага. Думаю, что они привезут добрые вести.
        — Хорошо бы… Да, кстати, Абду-Фатто, я все хочу вас спросить, почему Бабатаг — горы Деда — носят такое название?  — спросил Лихарев.
        — Эти горы стали так называться несколько сот дет назад. У нас существует легенда об одном праведнике.
        — Расскажите,  — попросил Лихарев.
        — Пожалуйста,  — согласился старик.
        И вот что он рассказал.
        … В седые времена, когда по Бухаре не проходил еще Чингисхан, над горами тяготело проклятие. Весь приплод в стадах погибал до последнего ягненка. И народ бежал от этих гор, как от места, пораженного проказой.
        Но вот поселился на высоком перевале старец Бобо. За его подвижническую жизнь ему была дана сила совершать чудеса. И совершил старец чудо: уничтожил болезнь, поражавшую ягнят.
        Умер праведник, и его погребли под тяжелым камнем на вершине перевала. С тех пор перевал этот стал называться Хазрет-Бобо, а горы — горами праведника Деда — Бабатаг.
        Свято чтит народ старца Хазрет-Бобо. И ранней весной, когда проходят тысячные стада через перевал, на могиле подвижника обильно льется кровь жертвенных баранов..
        — Вот почему мы эти горы зовем Бабатаг,  — закончил рассказ Абду-Фатто.  — Ну, а так ли оно было на самом деле, это мне неизвестно.
        — Да-а,  — протянул Лихарев,  — интересная история.  — Он оглянулся на стук шагов и увидел Бочкарева, входившего вместе с пожилым рыжебородым мужчиной, в котором он узнал члена ревкома Джураева.
        — Здравствуйте, Абду-Фатто!  — приветливо заговорил Бочкарев, подходя и здороваясь за руку со стариком.  — Прошу прощенья, немного запоздал. Шли вот с акой Джураевым, встретили Мирзу-Саида и поговорили немного. Оказывается, Ибрагим-бек ушел на левобережье Вахша.
        Действительно, Маймун, он же Мирза-Саид вернувшийся из Бабатага, дал такие сведения военкому бригады, тогда как Ибрагим-бек продолжал оставаться на месте, готовясь к нападению на большой транспорт, двигавшийся «оказией» по Военной дороге. Для отвлечения внимания командования бригады от Военной дороги Ибрагим-бек решил одновременно организовать налет на кишлак Джар-Тепе, поручив это Улугбеку.
        — Ничего, товарищ военком, время у нас есть,  — отвечал Абду-Фатто, жестом приглашая вошедших сесть.  — Будем ревком начинать.  — Он надел очки и подвинул к себе сундучок.
        Секретарь ревкома был болен, и поэтому Абду-Фатто еще с утра разобрался со всеми полученными из области бумагами.
        На заседании обсуждались обычные по тому времени вопросы. Надо было разъяснять дехканам задачи и сущность новой власти и разоблачать реакционную роль басмачества, причем основное значение придавалось привлечению самих жителей к борьбе с басмачами.
        Взявший слово Абду-Фатто начал говорить о том, что население кишлаков, вначале малоактивное, постепенно втягивается в работу ревкома и нередко вносит ценные предложения, которые ревком проводит в жизнь. Так, например, дехкан Али-Ризо из кишлака Карлюк внес предложение о помощи дехканам, пострадавшим от басмачей. Предложение это принято на прошлом заседании и уже проводится в жизнь. По заявлению группы дехкан производится и выявление беспризорных детей. Но есть и недостатки: некоторая отсталая часть дехкан видит в председателе ревкома того же бая.
        Поэтому Абду-Фатто предлагал приглашать на заседания ревкома представителей местного населения, а в базарные дни устраивать заседания под открытым небом, приглашая представителей кишлаков.
        Бочкарев, выслушав умную речь старика, выступил с поддержкой этого предложения. Пользуясь случаем, он тут же внес предложение об отмене телесных наказаний на базарах, как несовместимых с достоинством человека, и замене их общественным порицанием, что и было принято.
        О хозяйственном положении рассказал Джураев. Он говорил о бедственном положении многих дехкан, не имеющих ни лошадей, ни скота для обработки земли.
        На это ответил Бочкарев. Он заявил, что в ближайшее время в бригаде будет производиться выбраковка лошадей, которые и будут розданы. А пока он предложил составить списки всех остро нуждающихся, независимо от того, есть ли среди их семей басмачи.
        На этом заседание закончилось. Тут Бочкарев вспомнил, что в двенадцать часов у него телефонный разговор с комиссаром дивизии и, попрощавшись с Абду-Фатто, вышел вместе с Джураевым, которому еще утром обещал показать трофейную лошадь.
        — Так вот, Абду-Фатто, я еще раз предлагаю вам перейти поближе к штабу бригады,  — сказал Лихарев.  — Здесь вам оставаться опасно.  — Комбриг хорошо знал, как много честных работников из местного населения за это время поплатилось головой.
        — Ничего не будет, кроме того, что предопределено судьбой,  — отвечал Абду-Фатто со скрытой усмешкой.  — Не беспокойтесь обо мне, командир. Спите спокойно.
        Увидев, что ему не уговорить старика, Лихарев встал и попрощался с ним.
        — Аллах сакласин!  — сказал Абду-Фатто. Он направился проводить Лихарева до ворот.
        Лола змейкой выскользнула из своей засады, перебежала дворик и забралась на дувал.
        Она видела, как Лихарев, выйдя за ворота, пошел по тенистой стороне улицы, густо обсаженной столетними талами, и с сильно бьющимся сердцем смотрела ему вслед, пока он не скрылся за выступавшим из зелени белым порталом мечети.
        Так она долго стояла, взволнованная, сама не зная почему.
        — Что это ты, доченька?  — спросил снизу Абду-Фатто,  — Я тебя ищу, а ты вон куда забралась.
        Лола спустилась с дувала и молча прильнула к отцу.
        Абду-Фатто осторожно отвел назад голову дочери и заглянул в ее большие черные глаза.
        — Не прячь свое лицо, доченька. Я достаточно стар для того, чтобы все понимать,  — сказал он с мягкой улыбкой.
        Свернув за мечеть, Лихарев направился к базару.
        Солнце уже перевалило за полдень. Зной постепенно спадал. Придорожные талы отбрасывали на землю густую тень.
        Навстречу Лихареву верхом на ишаке, поднимавшем за собой бурую тучу сухой, как порох, пыли, ехал чайханщик Гайбулла. Вместо обычной рубахи на нем был надет тиковый в полоску старый халат.
        Еще издали, узнав Лихарева, чайханщик заулыбался, прижимая обе руки к груди.
        — Салам алейкум, ака!  — весело поздоровался Гайбулла, поравнявшись с комбригом.
        — Салам!  — Лихарев сделал приветственный жест, торопясь выйти из густого облака пыли.
        — Подождите, ака!  — задержал Гайбулла. Он проворно слез с осла и, набрав из хурджунов полные горсти фисташек, сказал,  — Возьмите, фисташки. Сам в горы ездил, собирал. Кушайте. Лихарев порылся в кармане я достал две таньги.
        Гайбулла обиделся.
        — Нет, нет, денег мне не надо,  — отказался он.  — Это подарок.
        Лихарев взял фисташки и поблагодарил Гайбуллу, который, видимо, был очень доволен встречей с комбригом и все старался растолковать ему, что и он сам и весь кишлак Тахтамыш, откуда он родом, уже хорошо знают катта командира и очень любят его за сердечное отношение.
        Лихарев еще раз поблагодарил Гайбуллу и, перейдя улицу, вошел под тенистую крышу базара. Здесь, в расположенном на возвышении пустовавшем левом крыле, где раньше заезжие афганские купцы торговали мануфактурой, разместились библиотека и санитарная часть.
        — Товарищ комбриг!  — окликнул его знакомый женский голос.
        — Лихарев оглянулся. Маринка протирала полотенцем кипящий самовар.
        — Самовар?  — удивился он.  — Где вы его взяли, сестра?
        — Это командира второго эскадрона Ладыгина, Он дал мне его на хранение. Ну а когда они приезжают о гор, то пьют чай у меня,  — улыбаясь, пояснила Маринка.  — Заходите, товарищ комбриг,  — приветливо предложила она.  — Право, заходите. Я вас малиновым вареньем угощу.
        — Малиновым? Да где вы его здесь взяли?
        — А это еще старый запас.
        — Ну, знаете, от такого предложения грех отказатья,  — сказал Лихарев.  — В Восточной Бухаре — и малиновое варенье! Гм… Да это прямо чудо какое-то!
        Он поднялся по отлогим ступенькам и подошел к девушке.
        — Так это ваша комната?  — спросил он, показывая на открытую дверь.
        — Да, приемная. В базарные дни врач принимает здесь больных дехкан. Проходите, пожалуйста, товарищ комбриг.
        — Любопытно, как вы устроились,  — сказал Лихарев. Он переступил порог и вошел в небольшую чистую комнату с поставленным посередине столом. Тут же находились топчан, две табуретки и висевший На стене аптечный ящик.
        — А это куда?  — Лихарев показал на дверь в противоположной стене.
        — Здесь я живу. Посмотрите, пожалуйста, как я устроилась.
        Лихарев приоткрыл дверь и заглянул в соседнюю комнату.
        — Э, да вы, сестра, лучше меня живете! Что значит женская рука. Уют, чистота и порядок,  — говорил он, улыбаясь и оглядывая аккуратно прибранную постель, настольную лампу под искусно сделанным бумажным абажуром и приколотые к стене вырезанные из «Нивы» картинки.  — А не опасно ли вам здесь жить одной на главной улице? Смотрите, чтобы вас не похитили ночью.
        — Не похитят, товарищ комбриг. Вон запоры какие,  — смеясь говорила Маринка.
        — Нет, нет, я пошутил,  — сказал Лихарев.  — Ведь вы же старый боец. С какого года в армии служите?
        — С восемнадцатого.
        — С восемнадцатого? Так сколько же вам лет?
        — Много, товарищ комбриг. Скоро будет уже двадцать один.
        Лихарев усмехнулся.
        — Да, действительно дело к старости идет,  — заметил он, бросив быстрый взгляд на Маринку.  — Я слышал, вы были ранены?
        — Да. В прошлом году.
        — При каких обстоятельствах?
        — В осаде. Ну, там и ранило,  — вся вспыхнув, сказала Маринка.  — Садитесь за стол, товарищ комбриг, а то самовар выкипит, право.
        Она быстро раскинула марлевую скатерть, извинившись, что нет стаканов, поставила на стол железные кружки, варенье и внесла самовар.
        — Эх, хорошо! Люблю чайку попить,  — благодушествуя и потирая руки, сказал Лихарев.  — Мне покрепче, пожалуйста…
        Он выпил кружку чаю и, вставая, сказал:
        — Ну, теперь буду вашим постоянным гостем, сестра.
        — Очень хорошо, А то вы, я видела, в чайхану заходите, а там разный народ можно всякую болезнь захватить.
        — Так я вместе с комиссаром завтра приду.
        — Заходите, пожалуйста,  — приветливо сказала Маринка.
        Лихарев вышел на улицу, свернул на мостик через арык и, пройдя мимо чайханы Гайбуллы, остановился у большого холма, спускавшегося здесь почти отвесным обрывом. «Вот прекрасное место для постройки театра,  — подумал он, оглядывая ровную площадку между холмом и базаром.  — Да, лучшего места не-сыщешь. Сроем часть холма — и сцена готова. Надо будет поговорить с Бочкаревым. Лихарев уже собрался идти, когда за его спиной послышались шаги. Он оглянулся. Кузьмич важно вел на веревке страшную на вид собаку с обрубленным хвостом и ушами.
        — Куда это вы ее?  — спросил Лихарев.
        — А вот приручил, товарищ комбриг,  — сказал Кузьмич с достоинством.  — Ну и злющий кобель. Мишкой зовут.
        Лихарев потянулся погладить собаку.
        Пес зарычал и, вздыбив шерсть, лязгнул зубами.
        — Ничего. Вы не бойтесь, товарищ комбриг. Он такой, он привыкнет. Раз за ногу цапнет, а потом, факт, привыкнет.
        — И вас цапал?
        — А как же! Это у них, факт, обычай такой… Товарищ комбриг, я вот видел, в 1-м туркестанском полку таких собак используют для связи. Говорят, хорошо работают. Вот мне и пришла мысль: что, если и нам таких связных завести?
        — Где же вы их наберете?
        — А вы только прикажите. Я за один день целую дюжину наловлю. Они очень даже хорошо идут на бараний курдюк. Покажешь собаке кусок, так она хоть на кибитку полезет.
        — И все же за ногу хватает?
        — Не без этого. Но я, факт, готов пострадать.
        — Что же, товарищ лекпом, мысль ваша очень хорошая. Давайте займитесь. Много нам, конечно, не надо. А так штук пять приручите. Дело полезное.
        — Слушаюсь, товарищ комбриг! Разрешите идти?
        — Идите, товарищ лекпом.
        — Пошли, Михаил!  — сказал Кузьмич, дернув веревку.
        Пес, виляя обрубком хвоста, покорно побежал за лекпомом.
        Лихарев посмотрел ему вслед и пошел в штаб бригады, улыбаясь чему-то…

9

        Вихров и Суржиков сидели посреди двора у черневшего в темноте широкого карагача и тихо беседовали. Разговор шел о небесных светилах.
        Вокруг лежала насыщенная влажными испарениями душная ночь. Эскадрон только что возвратился из похода, и слышно было, как на коновязи тяжело вздыхали уставшие лошади.
        — Значит, на луне жизни нет?  — спрашивал Суржиков, поглядывая на небо.
        — Нет. Жизнь на луне невозможна,  — ответил Вихров,  — Очень низкая температура… «Постой, сколько же там градусов?  — подумал он.  — Вот, черт, не помню. Забыл».
        Если б он знал, что ему придется вести беседу по астрономии, то он, конечно, постарался бы подыскать в библиотеке подходящую книгу. Вихрову очень нравилось беседовать с этим любознательным молодым казаком, в котором он угадывал большие способности, и он уже намеревался просить Ладыгина направить Суржикова, так же как когда-то Митьку Лопатина, в военную школу. «Из этого бойца будет толк»,  — думал он.
        — А все-таки я считаю, что когда-нибудь придумают летательные машины для сообщения между планетами,  — сказал Суржиков.
        — Да, конечно,  — согласился Вихров,  — не исключена возможность, что и при нашей жизни мы их захватим.
        — Товарищ командир, а как вы думаете…  — Суржиков не закончил.
        На мершадинской дороге послышался все приближающийся быстрый конский топот.
        Они выбежали к воротам.
        Несколько всадников, как быстрые тени, карьером пронеслись мимо них.
        — К штабу поехали,  — сказал Суржиков.  — Кто такие?..
        Внезапно тишину ночи прорезал резкий звук сигнальной трубы.
        — Тревога!  — крикнул Вихров. Он подхватил шашку и побежал будить Ладыгина и Седова.
        С лихорадочной быстротой бойцы разбирали оружие, бежали к коновязям, накидывали седла и вели пугливо всхрапывающих лошадей на сборное место.
        Первый и второй эскадроны строились на той самой площадке, которую облюбовал Лихарев для постройки театра.
        В темноте зазвучал голос Ладыгина.
        — Ну, все в сборе?  — спрашивал он.  — Оставить в каждом взводе по пять человек. Харламов! Где он?
        — Я, товарищ командир!  — бойко отозвался старшина.
        — Останьтесь здесь за меня.
        — Слушаюсь,  — сказал Харламов с явным неудовольствием в голосе.
        — Что случилось, товарищ командир?  — тихо спросил Вихров.
        — Басмачи грабят кишлак Джар-Тепе,  — громко ответил Иван Ильич.  — Едем на выручку…
        Со стороны подъехал всадник на крупной лошади. По мелькнувшей во тьме белой гимнастерке Вихров угадал в нем командира бригады.
        Воинственно потрясая обнаженным клинком, примчался Маймун. Он тут же доложил Лихареву, что сам уполномоченный по борьбе с басмачами выехать в операцию не может по причине болезни и направляет его. Посылая проклятия басмачам, напавшим на мирных дехкан, Маймун пристроился к левому флангу отряда.
        Лихарев подал команду. Строй сломался. Постукивая копытами, эскадроны вытягивались в колонну по три. Впереди взяли в галоп. Густые тучи пыли поднялись вслед скачущим всадникам.
        Над кишлаком стоял многоголосый крик, В темноте плакали дети, бегали женщины.
        — Боже, боже! Пощадите! Не губите несчавтных мы ни в чем не виноваты!  — отчаянным голосом взывала седая старуха, хватаясь руками за окровавленную грудь.
        Но Ибрагим-бек хорошо знал, кого посылать на расправу. В Джар-Тепе ворвалась шайка во главе с Улугбеком, навербованная еще Энвер-пашой из матерых бандитов, и Улугбек приказал никого не щадить, только баев не трогать.
        Во дворах шел грабеж. Смуглые бородатые люди с перекинутыми через плечо карабинами вбегали в кибитки, хватали окованные жестью сундучки и, высоко подняв их, разбивали о пол. Трясущимися от жадности руками бандиты шарили в нищенском скарбе, искали золото, украшения, свертки шелка, материю.
        Другие выносили кошмы, одеяла, ковры и вьючили их на лошадей. Третьи тащили куда-то кричавших, упиравшихся девушек.
        — Бейте! Режьте проклятых собак! Нет пощады изменившим эмиру!  — со звериной яростью кричал Улугбек.
        Он уже собственноручно отрубил голову аксакалу, сводя с ним старые счеты, и теперь, весь забрызганный кровью, бегал по дворам, чиркал спички и поджигал сваленную кучами рухлядь.
        Вскоре лохматые языки пламени с угрожающим треском взвились в темное небо.
        Все осветилось. Стали видны лежавшие тут и там обезглавленные тела, руки с судорожно скрюченными, посиневшими пальцами. На площади у мечети два бородатых бандита душили друг друга, не поделив добычу.
        Отовсюду неслись рыдания, стоны и крики.
        За кишлаком прокатился винтовочный выстрел.
        В ту же минуту в глубине улицы показались всадники. Почти лежа на шеях лошадей они, как буря, влетели в кишлак.
        Басмачи бросились толпой к противоположной окраине, но тут на них обрушился второй эскадрон, высланный Лихаревым в обхват селения.
        Впереди всех, кружа над головой шашкой, скакал Ладыгин на своем Тур-Айгыре.
        Послышались пронзительно-хриплые крики раздавленных. Опрокидывая басмачей, топча их лошадьми, буденновцы молча рубили сплеча. Бандиты кинулись к дувалам, ища спасения в садах, но всюду попадали под шашки буденновцев.
        Перед Пардой мелькнуло искаженное злобой лицо.
        — Улугбек!  — закричал юноша.  — Товарищ командир, вот он — Улугбек!  — Парда показывал шашкой на великана, который, став спиной к дувалу, яростно отбивался клинком от наседавшего на него бойца.
        — Не бей! Живым бери!  — крикнул Ладыгин.
        Мухтар быстро отвязал от седла аркан, сделал петлю и, широко размахнувшись, легко бросил его. Петля захлестнулась вокруг шеи бандита.
        — Молодец!  — похвалил Ладыгин.
        Улугбек зашатался и выронил шашку. Несколько бойцов, спешившись и на ходу вкладывая клинки в ножны, подбежали к нему, чтобы связать, но он, тяжело дыша, еще боролся.
        — Держи, держи его ребята!  — сказал чей-то голос.
        — Голову гни!
        — Кусается, сволочь!
        Не торопясь подошел Алеша. Он молча снял с Улугбека чалму и стал вязать ему руки за спину…
        Бочкарев и Лихарев слезли с лошадей около обезглавленных тел.
        — Смотри-ка, что делают, злодеи!  — сказал Бочкарев.
        Вблизи послышались громкие голоса, топот, Мухтар и Парда вели под руки Улугбека. За ними шли Алеша, Маймун и почти весь второй эскадрон.
        — Товарищ комбриг,  — сказал Алеша.  — Самого главного злодея поймали.
        — Кто он?
        — Улугбек.
        — Улугбек?
        — Так точно.
        — Повесить его!  — приказал Лихарев, многозначительно взглянув на Бочкарева.
        — Ну, что же вы стоите?  — спросил комбриг, оглядывая недоумевающие лица бойцов.  — Разденьте его!
        Мухтар молча сорвал с Улугбека красный чапай.
        — Пощадите!  — прохрипел Улугбек.
        — Пощадить?  — спросил Лихарев,  — А ты их пощадил?  — Он показал на лежавшие трупы.  — Товарищи, исполняйте приказ!
        Улугбек побледнел.
        — Пощады! Прошу пощады!  — проговорил он, упираясь.
        — Хорошо. Я пощажу тебя, если ты скажешь, где Ибрагим. Ну? Говори. Комбриг посмотрел в лицо палача.
        Улугбек молчал, опустив голову.
        — Ведите его!..
        — Хорошо, я скажу. Я скажу… Я все скажу, командир. Только не убивайте, пощадите меня.
        — Где Ибрагим?  — спросил Лихарев, подступая к нему.
        Палач, глухо забормотал, озираясь.
        — Что? Что он говорит?  — спросил Бочкарев.
        — Говорит, Ибрагим-бек в Бабатаге, у перевала Хазрет-Бобо. С ним пятьсот джигитов,  — сказал Лихарев.  — Он говорит, что Ибрагим собирается напасть на обоз в Байсунском ущелье. Ну хорошо,  — продолжал он, обращаясь к бандиту,  — Ты пойдешь с нами, но если ты соврал, я повешу тебя.
        Лихарев подозвал Ладыгина и приказал Ивану Ильичу взять Улугбека под караул.
        — Лошади ему не давайте. Пусть пешком идет,  — говорил он.  — Басмачи гоняют пленных с арканом на шее. Пускай теперь сам попробует.
        Потом он позвал полкового врача и отдал распоряжение оказать медицинскую помощь пострадавшим дехканам, пояснив, что отряд будет стоять три часа на отдыхе и уже потом двинется в Бабатаг.
        — Всеволод Александрович, а я вначале подумал, что ты действительно хотел повесить его,  — сказал Бочкарев, когда они остались одни.
        — Ну что ты!  — воскликнул Лихарев.  — Я просто хотел его попугать. Давай сядем, Павел Степанович, у меня что-то ногу свело.
        Они присели подле дувала.
        — Теперь вот что,  — продолжал Бочкарев.  — Я считаю совершенно необходимым оказать кишлаку серьезную помощь.
        — Конечно! И в самом срочном порядке. Лучше всего сделать так: Федин и Кудряшов должны прибыть в Юрчи с отрядом завтра. Если, конечно, никто не задержит в горах. Прикажем им идти сюда и помочь населению.
        — Хорошо. Так и сделаем,  — согласился Бочкарев.  — А теперь пройдем по дворам. Посмотрим, что там творится.
        Они поднялись и пошли в конец улицы, где бойцы тушили пожары.
        Получив приказ Лихарева после привала двигаться к ущелью Ак-Капчигай, Иван Ильич позаботился достать проводника. Он поручил это Парде.
        Вскоре Парда появился в сопровождении старика, приехавшего на бодро переступавшем молодом ишаке.
        На вопрос Ладыгина, хорошо ли бабай знает дорогу, тот отвечал, что родился в этих местах и с радостью поможет начальнику.
        — Ну и добре,  — сказал Иван Ильич.  — Передайте ему, пусть подождет немного. Скоро поедем.
        Пожары были потушены. Бойцы умывались у арыка, вспоминая только что пережитую схватку.
        — Вот злодеи, черт их забодай,  — говорил Кузьмич, выбивая насквозь пропыленную гимнастерку.  — И детишек не пощадили. Всех порезали.
        — Я, Федор Кузьмич, таких проклятых людей еще не встречал,  — подхватил Климов.  — Вы только подумайте…
        Он не договорил: вблизи послышались крики.
        — Лекпома! Лекпома сюда!
        — Где он, Кузьмич? Зовите его!
        Оказалось, что Вихрова укусил скорпион. Он стоял бледный, потирая укушенное плечо и вспоминая, как в прошлом году скорпион укусил в палец одного из бойцов его эскадрона. Тот тут же выхватил шашку и не долго думая отрубил себе палец. Но тут было плечо, и Вихров, почувствовав при укусе двойной резкий удар — в сердце и в спину, считал, что минуты его сочтены.
        — Огня! Шомпол давай!  — крикнул подбежавший Кузьмич. Суржиков принес бегом охапку соломы. Кто-то из бойцов подал шомпол лекпому. Старик-проводник, молча наблюдавший всю эту картину, убежал куда-то и возвратился с банкой в руке.
        — Ишак-голова!  — сердито закричал он на лекпома, который приложил раскаленный шомпол к плечу командира. Старик оттолкнул Кузьмича и принялся втирать в ранку зеленую мазь.
        — Хейли-хуб… Хейли-хуб… Гюрьза хейли-хуб,  — приговаривал он, втирая в плечо Вихрова какую-то мазь.
        Вихров почти сразу же почувствовал облегчение. Тошнота исчезла. Он понял, что спасен. Собственно, не всегда укусы скорпиона были смертельны, но в весеннее время они были чрезвычайно опасны. Вихров понял, как многим он обязан старику. Он взял его руки и крепко пожал. Ему очень хотелось чем-нибудь одарить старика. Но тот никак не хотел брать предложенную ему расшитую серебром тюбетейку, и только восточный обычай вынудил старика принять ее как подарок.
        — Где Нури? Куда пропал мой Нури?!  — произнес он, оглядываясь.
        — Вы что говорите, ака?  — спросил Вихров.
        — Ишак пропал,  — ответил старик.
        — Да вон он, в камыше,  — показал Суржиков.  — Только зашел.
        — Нури!.. Нури!..  — крикнул старик.  — Нури, иди сюда! Лепешка Даем!  — В камыше зашуршало, и Нури задрав хвост, выскочил на дорогу.
        Старик достал из поясного платка кусок сухой лепешки и сунул ее ишаку, который умными глазами смотрел на него…
        При первых же звуках трубы Маринка побежала на конюшню седлать свою лошадь. Но полковой врач Косой приказал ей остаться, потому что он сам вместе с помощником выезжал по тревоге.
        Маринка постояла, проводила взглядом отряд, потом вернулась к себе, зажгла лампу и села за книгу. Она дочитывала главу, когда где-то, ей показалось, в стороне штаба, один за другим прокатились два выстрела.
        Она потушила лампу и вышла на улицу. Все вокруг было залито ослепительным светом луны. По улице, размахивая руками, бежал человек. Приглядевшись, девушка узнала в нем Грищука.
        — Скорей, скорей, хорошая моя!  — торопливо сказал он, подбегая.
        — Что случилось?  — тревожно спросила Маринка.
        — Дежурный послал. В ревкоме человека, что ли, зарезали,  — проговорил Грищук задыхающимся от волнения голосом.
        Когда Маринка вбежала в маленький дворик Абду-Фатто, там было полно красноармейцев, толпившихся подле супы.
        Харламов слушал патрульного, высокого молодого бойца, который, держа винтовку у ноги, докладывал о происшествии.
        — Вот как получилось, товарищ старшина,  — говорил он.  — Стоим мы, значит, с Мишуткой у ворот, охраняем ревком. Вдруг кто-то за углом как заплачет, как заохает.
        — Кто же это был?
        — Похоже, что дитя. Мы — туда, а оно в кусты — и айда… Так мы шагов сто за ним пробежали, а может, и больше. Постояли, посмотрели — нет никого. Пошли обратно, глядим: человек лезет через дувал. Я ему кричу: стой! А он прыг на коня — и пошел. Тут я по нему и ударил. И вроде он крикнул что-то.
        — Подранил он его,  — сказал Мишута, небольшой толстый боец с подвязанной щекой.
        — Да. Видим, дело неладно,  — продолжал высокий.  — Вошли во двор. И вот это самое.  — Он показал на супу.
        Все снова посмотрели туда же.
        Там среди раскинутых подушек и одеял лежало обезглавленное тело Абду-Фатто.
        — Дом осмотрели?  — спросил Харламов.
        — Нет еще.
        — Осмотрите. Может, еще кого убили.
        Бойцы принялись тщательно обыскивать двор.
        — В воротах послышались шаги. С выражением беспокойства на старом лице вошел завхоз Афанасьев.
        Он остановился, мельком взглянул на часы и огляделся.
        — Что случилось, старшина?  — спросил он, приметив Харламова.
        — Председателя ревкома убили, товарищ завхоз,  — сказал тот.
        — Председателя ревкома?! Да что ты говоришь! Где же он?
        Харламов показал на супу.
        Афанасьев подошел и нагнулся посмотреть.
        — Ах, разрази их гром! Негодяи! Что сделали!.. Такого человека!  — воскликнул он сокрушенно.  — Позволь, а где голова?
        — Увезли.
        — Как увезли?!
        — Это у них, у басмачей, стало быть, обычай такой. Быстрыми шагами подошел Мишута.
        — Товарищ завхоз, разрешите доложить,  — сказал он, поднимая руку к завязанной голове,  — в саманнике нашли девушку.
        — Что, дочка его?  — встревожился Афанасьев.
        Лола рыдала в объятиях Маринки. Она то прижималась к ней, то вырывалась, словно хотела куда-то бежать.
        — Отец! Где мой отец? Скажите, что они сделали с ним?  — спрашивала она, задыхаясь, глотая слезы и прижимая руки к груди.
        — Сестра, не говорите ей. Нельзя,  — глухо сказал Афанасьев.  — Спросите, где ее мать?
        — Я спрашивала, товарищ завхоз. Она говорит, что, кроме отца, у нее никого нет.
        — Гм… Надо ее увести отсюда. Помести ее пока у себя.
        Маринка участливо посмотрела на Лолу.
        — Твой отец ранен, девушка. Его унесли в лазарет. Туда, где лечат людей. Понимаешь?  — нежно говорила она, поглаживая Лолу по голове и плечам.  — Не плачь, деточка, успокойся. Пойдем отсюда, милая. Тебе нельзя здесь оставаться.
        Лола почти не слушала, что ей говорили. Ее охватила мучительная тревога: правда ли, что отец только ранен.
        Но Маринка говорила так убедительно, что девушка наконец поверила и пошла вместе с ней.
        Афанасьев, оставшийся в Юрчах за начальника гарнизона, тут же составил комиссию, чтобы переписать имущество Абду-Фатто, и приказал выставить у ворот караул.
        — Ну, а начальство вернется, тогда даст команду, как поступить,  — заключил он, поглядывая на часы и глухо покашливая…
        Еще до выступления Лихарев тщательно ознакомился с картой и, прикинув в уме, пришел к убеждению, что Ибрагим-бек будет отступать, попав под удар, только в южном направлении. Поэтому он тут же разделил свой отряд и приказал Ладыгину перерезать, дорогу, идущую от ущелья Ак-Капчигай к Амударье.
        Иван Ильич приказал напоить лошадей, сдал Улугбекка под охрану первого эскадрона и двинулся Сурханской долиной.
        Эскадрон шагом тянулся по дороге. Пофыркивали лошади, постукивали копыта. Со стороны джунглей доносился вой, плач и хохот шакалов, на рисовом поле квакали лягушки.
        Бойцы, измотанные почти непрерывными ночными походами, засыпали в седлах.
        Вихров увидел, как мимо него проехал нахохлившийся, дремлющий всадник. Лошадь его, не чувствуя повода, прибавила шагу, и всадник, покачиваясь в такт движениям лошади, опередил уже и голову колонны, и ехавшего рядом с Седовым Ладыгина. Затем от рядов отделились еще два спящих бойца. Вихров хотел приказать, чтобы их разбудили, и оглянулся на эскадрон, но весь первый ряд тоже спал, опустив на грудь головы.
        — Эй, что за разъезд?  — сказал Иван Ильич.  — А ну, проснитесь!..
        Среди деревьев показались залитые лунным светом развалины с остатками зубцов и башен. Внезапно послышался протяжный стонущий звук. Потом словно кто громко захлопал в ладоши, и в развалинах раскатился скрипучий, прерывистый хохот.
        — Что это?  — спросил Кузьмич, приподняв голову. Климов прислушался.
        — Похоже, леший кричит,  — сказал трубач. Он помолчал и сплюнул через плечо.
        — Леший?  — по голосу лекпома трубач понял, что Кузьмич усмехнулся.  — А вы когда-нибудь лешего видели, Василий Прокопыч?
        — Я не видал, а мой дед сказывал, что его брат видал,  — ответил старик.
        — Будет врать,  — сказал ехавший впереди взводный Сачков.  — Это филин кричит.
        — Филин? А стонал кто?
        — Сова.
        Мрачные, заросшие бурьяном развалины — это было все, что осталось от дворца денауского бек Нигматуллы. Теперь здесь жили только совы, филины, скорпионы и летучие мыши. Осенью 1920 года, когда в Бухаре произошла революция, бежавший эмир останавливался в Денау, в этом самом дворце.
        Вместе с эмиром бежал и Нигматулла. Гнев народа обрушился на логово феодала. Дворец был сожжен и разрушен. Так и стоял он с тех пор мрачным памятником навсегда ушедших времен…
        Эскадрон продолжал идти по долине. Звезды угасали. Вдоль широкой полосы придорожных камышей пробегал легкий ветер. Все говорило о близости рассвета.
        Иван Ильич решил сделать малый привал. Вернее, эту мысль подал Седов, очень беспокоившийся о сохранении сил эскадрона. «Кто знает,  — думал Петр Дмитриевич,  — кто знает, что ждет нас в Бабатаге».
        Рассветало. Был тот ранний час, когда так приятно освежает лицо не успевший еще накалиться утренний воздух. Вокруг лежала мягкая прохладная тень. Солнце чуть золотило снеговые вершины.
        Эскадрон уже вышел на прямую дорогу к ущелью Ак-Капчигай. Надобность в проводнике отпала, и Иван Ильич распорядился отпустить старика, который очень обрадовался и немедленно затрусил на своем Нури в обратный путь.
        Впереди показались зеленые кроны густо разросшихся деревьев. Среди них виднелись кибитки. Тут же, журча, бежал широкий прозрачный ручей.
        — Иван Ильич, смотри, какое чудное место. В первый раз вижу такое,  — сказал Седов, показывая на кишлак.
        — Да,  — согласился Ладыгин.  — Добре. Устроим тут привал, а потом двинем дальше.
        Запыленные за ночь, усталые кавалеристы повели лошадей в тень деревьев. Фуражир Пейпа, взяв с собой двух бойцов, направился искать аксакала. Некоторые пошли мыться к ручью, другие тут же повалились и заснули крепким сном.
        Ладыгин сам выставил охранение. Потом он раскинул бурку и прилег рядом с Седовым…
        — Да-а,  — протянул трубач Климов, потягиваясь.  — Всем бы житуха здесь хороша, да выпить негде.
        — Кто о чем, а вы, Василий Прокопыч, всегда об одном,  — заметил Кузьмич.
        А что? Я старый человек. Она, водочка, мне в привычку вошла,  — заговорил Климов, словно оправдываясь.  — Нам, бывало, в лейб-гвардии гусарском полку всегда по чарке давали. Вот она и вошла в потребность души, чарочка-то. Куда я теперь без нее? Кровь у меня густая, холодная. Бывает, к пояснице прильется — криком кричу. А она, чарочка, очень даже хорошо кровь разгоняет.
        — А я видел, дядя Климов, жители сами ее готовят,  — сказал подоспевший к нему молодой боец.
        — Ну?
        — Ага. Берут такой кувшин, узкое горло. Насыпают в него кишмишу. Потом воды подольют, закупорят и на солнце поставят.
        — Ну и что же?
        — Вот оно газует, газует…  — говорил боец, разводя руки все шире.
        — Ну?
        — Ну и готово.
        — Скажи, пожалуйста,  — сказал трубач, проводя языком по губам.  — И долго оно газует?
        — Не знаю. Это мне ни к чему. Не интересуюсь.
        — Вам бы, Василий Прокопыч, пора тово, в отставку, раз у вас поясница болит,  — насмешливо заметил Кузьмич.
        — На печь горох лущить? Да вы что, Федор Кузьмич, умом рехнулись?  — рассердился старик на приятеля.  — Я еще всех молодых за пояс заткну. Кто против меня устоит сигналы играть?  — приходя в азарт, заговорил он запальчиво.  — Хотите, вот сейчас трубу на траву положу и, не держась, одними губами все ноты возьму? А вы — в отставку! Да я… а, пес с ним, что пустое толковать!  — Он с досадой махнул рукой.  — Да я по гроб жизни буду служить! А в гроб лягу — сам себе отбой на прощанье сыграю!..  — Климов закашлялся и схватился за грудь.  — Тьфу, вот привязалась, проклятая,  — сказал он, переводя дух и отплевываясь.  — Это все с прошлого года, как Казахбай, будь он неладен, меня подстрелил…
        — Вы успокойтесь, Василий Прокопыч.  — добродушно сказал Кузьмич, помолчав,  — Я ведь пошутил, а вы уж и рассердились. Оба мы старики и помрем, видно, вместе.  — Он невольно вздохнул, видимо припоминая минувшие годы.
        Трубач посмотрел на приятеля и ничего не сказал.
        Вблизи послышался встревоженный крик.
        К Ладыгину подходила высокая красивая девушка с наполовину закрытым лицом.
        — Кет! Прочь! Уходите отсюда!  — кричала она, махая руками.
        — Что? Что такое?  — спросил Ладыгин, нахмурившись.  — Экий несознательный народ! Почему ты нас гонишь?
        — Прочь! Прочь отсюда!  — продолжала девушка.  — Здесь плохо! Махау! Махау!  — с убеждением говорила она.
        Ладыгин и Седов переглянулись.
        — Не пойму, что за «махау»?  — сказал Иван Ильич, пожав плечами.
        Девушка совсем откинула паранджу, и Ладыгин увидел на ее прекрасном нежном лице страшные багровые струпья, покрывшие подбородок.
        — Тут что-то неладно,  — проговорил Иван Ильич, с опаской покачав головой. Он приказал позвать Парду.
        Юноша поднялся и быстро подбежал к командиру.
        — Спроси. Я не пойму, о чем она толкует?  — сказал Ладыгин, показывая на девушку, которая с напряженным вниманием смотрела на Парду.
        В эту минуту из рощи вышли две седые старухи. Гнойные язвы сплошь покрывали их вздутые ярко-багровые лица. Следом за ними шел чернобородый человек с провалившимся носом.
        — Махау! Махау!  — гнусаво причитали они.
        Парда побледнел.
        — Товарищ командир, беда случился! Это страшное место… Зараза…
        На добродушном лице Седова появилось выражение ужаса.
        — Постой, так мы же попали в кишлак прокаженных!
        — Прокаженных?.. Трубач — тревогу!  — крикнул Ладыгин.
        По кишлаку понеслись звуки трубы.
        Бойцы вскакивали и бежали к лошадям, гадая, что случилось и почему им оставлять это прекрасное, тенистое место.  — Ну и попали же мы, Петр Дмитриевич! Я, признаться, даже струхнул,  — говорил Ладыгин Седову после того, как эскадрон покинул кишлак.  — Хорошо еще, что нас предупредили. Да… Зря я на девушку накричал. Жаль ее, молодая, красивая — и такая болезнь пристала.
        — Надо узнать, не соприкасался ли кто с прокаженными,  — сказал Седов.
        Иван Ильич остановил эскадрон и обратился к бойцам. Оказалось, что фуражира Пейпу угостили в кишлаке чашкой кислого молока. Теперь он, с побледневшим толстым лицом, стоял перед Кузьмичом, который лил ему на руки розовую жидкость из плоской бутылки.
        — Глаза-то у тебя где были? Неужели не видел, кто тебя угощает?  — ворчал лекпом, сердито поглядывая на него через очки.  — До чего жадность доводит!
        Пейпа пожал плечами.
        — А кто его знал, товарищ доктор? Вроде здоровый человек,  — заговорил он, оправдываясь.
        — Здоровый! Вот объявлю тебе карантин, и будешь ты, факт, месяц в кибитке сидеть.
        — Может, мне, товарищ доктор, и внутрь принять?  — спросил Пейпа, чувствуя, как его пробирает нервная дрожь.
        — Внутрь?  — Лекпом поднял лохматые брови.  — Да ты что, ошалел? Это же сулема. Яд, одним словом. Сразу ноги протянешь. Гляди,  — он показал этикетку с черепом и костями.  — Ладно, хотя у меня и в обрез, но все же дам тебе другое лекарство.
        Он достал из сумки склянку и, откупорив ее, налил половину мензурки.
        — На. Хвати одним духом.
        — Что это, товарищ доктор?  — спросил Пейпа.
        — Спиртус вини ректификата.
        Пейпа выпил, крякнул и закрутил головой.
        — Ну как?  — поинтересовался Кузьмич.
        — Хорошо! Еще бы немного.
        — Хватит. Ну ладно, езжай,  — сказал лекпом, поглядев вслед ушедшему эскадрону.
        — А вы, товарищ доктор?.
        — Сумку соберу. Езжай, езжай, нечего тут.
        Вскочив на лошадь, Пейпа пустился вскачь по дороге. Кузьмич прикрикнул на своего рыжего мерина, который беспокойно рвался вперед, и присел на траву у высокой стены камыша.
        Он не видел, как сквозь раздвинутые тонкие стебли на него злобно смотрел бородатый человек в перехваченном патронной лентой алом чапане.
        Пошарив в сумке, Кузьмич достал кусок засохшей лепешки, вновь налил мензурку и прицелился на нее.
        — Ай-яй-яй! И как это вы без меня?  — услышал он знакомый голос.
        Лекпом поднял голову. Климов насмешливо смотрел на приятеля.
        — Вы что, вернулись?  — спросил Кузьмич.
        — А как же! Товарища нет, а я поеду? Здесь ведь опасно, Федор Кузьмич. Слышали, в шестьдесят втором полку один боец тоже так вот отстал от своих, и с тех пор не видали его… А это что — профилактика ваша?  — трубач кивнул на мензурку.
        — Да, да.
        — Я тоже сомневаюсь, как бы мне не заболеть.
        — Ну, нате.
        — А вы?
        — Я и так обойдусь.
        — Будьте здоровы, Федор Кузьмич. Хороший вы человек,  — сказал Климов, улыбаясь в густые усы. Он взял мензурку вдруг задрожавшими пальцами и, прошептав что-то, опрокинул ее в рот.
        Кузьмич сел в седло.
        Друзья пришпорили лошадей и пустились догонять эскадрон.
        Уже давно рассвело. Воздух накаливался. Становилось знойно и душно.
        С дороги открывался широкий вид на пересеченную арыками долину с синевшими тут и там рощами тополей, темными пятнами кишлаков, зелеными полями люцерны и клевера и уже выгоревшей, пожелтевшей травой. Справа громоздились черные горы. Там, на огромной высоте, сиял в голубом небе снеговой пик возле перевала Газа. Слева раскинулась Сурханская долина, в глубине которой, едва видные в туманной дымке, тянулись отроги Бабатага.
        Впереди, где, как казалось отсюда, долина замыкалась вставшей поперек длинной грядой желтых холмов, внезапно возник высокий столб пыли.
        Ладыгин посмотрел в бинокль. Из округа Ак-Капчигай, куда держал путь эскадрон, рассыпаясь веером, скакали какие-то всадники. Были видны цветные халаты и сверкавшее в лучах солнца оружие. Впереди везли пестрый с конскими хвостами значок.
        — Басмачи,  — сказал Иван Ильич, опуская бинокль.
        — Где?  — спросил Седов.
        — А вон, левее садов. Навстречу идут.
        — Много?
        — Человек двести… Постой, постой… Да они же на обоз напали?.. Слышишь?
        Теперь уже и Седов слышал частые ружейные выстрелы.
        Ладыгин крикнул команду и пустил во весь мах Тур-Айгыра. Эскадрон грохочущей лавой хлынул за ним. Густая пыль окутала всадников. Вихров услышал дикий визг басмачей. Он привстал на стременах. Басмачи придерживали лошадей и рывком через голову снимали винтовки.
        — Товарищ командир, вас зовут!  — крикнул Суржиков.
        Ладыгин, крича что-то, показывал шашкой в сторону садов. Там, среди тонких стволов абрикосовых деревьев, мелькали всадники в красных чалмах. «Во фланг хотят ударить»,  — подумал Вихров. Он оглянулся, увидел юное, с разгоревшимися глазами лицо Кондратенко и, сделав ему знак, пустился в сторону садов. Чувствуя, как у Гудала напряглись мускулы, он пустил его во весь мах.
        Позади что-то кричали. Вихров оглянулся. В двух шагах от него, держа у стремени широкий кавказский клинок, мчался Суржиков. В стороне пришпоривали лошадей Кондратенко и Парда. За ним высокой стеной вихрилась пыль.
        Перескочив через широкий арык, Вихров очутился между дувалами, образовавшими здесь узкий проход. Как сквозь туманную дымку, он увидел бородатые злобные лица под красными чалмами. Навстречу ему, держа винтовку наперевес, скакал смуглый всадник. Вихров хотел рвануться вперед, но не мог, сжатый с боков лошадьми Кондратенко и Парды. Басмач прицелился. К нему подскакал сбоку Суржиков. Клинок, блеснув, упал на винтовку: грянул выстрел, пуля прозвенела где-то в стороне. Противники съехались вплотную. Жеребцы с визгом взвились на дыбы. В пыли замелькали руки, кривые шашки, потные лица с кричащими ртами, оскаленные конские морды.
        Но вот пыль начала рассеиваться: только тогда Вихров заметил, что басмачей больше нет. Слышался все удаляющийся конский топот.
        — Ух, уморился,  — сказал Суржиков. Он вытер шашку и бросил ее в ножны.  — А где же наши ребята?  — спросил он, оглядываясь.
        Вихров посмотрел по сторонам. Они были одни.
        — Когда мы скакали сюда, я видел, кто-то вместе с лошадью свалился в канаву,  — сказал Кондратенко.  — Должно быть, взвод не смог перескочить через широкий арык. Помните, нам что-то кричали?
        — Ну, наше счастье, что мы такую пылищу подняли. Они видно, думали, что весь эскадрон бросился на них, заметил Суржиков.  — Ох и дали бы нам, если б знали, что нас всего четверо.
        Парда молча слез с лошади, привязал ее и стал по-хозяйски сносить трофеи в общую кучу. Он собрал шесть винтовок, две берданки и несколько шашек.
        — Товарищ командир, что это у вас?  — тревожно спросил Суржиков, показывая на залитую кровью руку Вихрова.
        — А, пустяки!  — сказал Вихров.  — Меня этот черный хотел по голове рубануть, а я шашкой закрылся. Так он меня по суставу зацепил.  — Только теперь Вихров почувствовал сильную боль.
        — Я перевяжу,  — предложил Суржиков.
        — А бинт есть?
        — Найдется.
        Суржиков слез с лошади, вынул из кармана индивидуальный пакет, вскрыл его и ловко перевязал руку Вихрова.
        Разобрав трофеи, они поехали мимо садов. Над долиной вилась пыль. Там, видно было, группами и поодиночке скакали всадники на гнедых лошадях.
        — Смотрите,  — сказал Кондратенко.  — Сачков наш едет, Парда, позови его.
        Услышав резкий свист, Сачков оглянулся, повернул лошадь и направился к ним.
        При виде его Вихров ужаснулся. Поперек смуглого лица взводного шли наискось две глубокие царапины.
        Разорванная гимнастерка обнажала исцарапанную в кровь шею и грудь. Он был так грязен, словно кто-то нарочно окунул его в арык и вывалял в дорожной ныли.
        — Что это с вами, товарищ Сачков?  — спросил Вихров, с недоумением глядя на него.
        — И сам не верю, товарищ командир, что жив остался,  — ответил Сачков, покачав головой.
        — А что случилось?
        — Да чуть не утопили, товарищ командир. Как вы перемахнули арык, я со взводом взял вправо. А там еще шире, нашим лошадям не перескочить. Тогда мы, значица, пошли по-над арыком. Видим, первый взвод басмачей гонит, ну и мы тут подоспели. Да. Потом гляжу: здоровенный такой басмач, борода рыжая, в золоченом халате, соскочил с коня и во двор забежал. Ну, думаю, дело серьезное. Не иначе как курбаши. Я тоже слез с коня да за ним. Только вбегаю во двор, а он меня подмял под себя, и пошла у нас рукопашная. У него, значит, патроны расстреляны, так он задушить меня хотел. Видать, не получается. В арык тогда столкнул. Сам-то пудов на восемь весу, крепче меня. С головой затопил! Я уж пузыри начал пускать, да спасибо хозяину, хороший дехканин: кетменем его вдоль спины потянул, а то бы погибнуть мне. Ишь, здоровенный, руку прокусил, рыжий черт!
        — Слушайте! Сигнал играют!  — сказал Кондратенко.
        Они поскакали к холмам, откуда доносились настойчивые звуки трубы.
        По привычному для глаза Вихрова движению, по тому, как пулеметчики, пригнувшись, сноровисто занимали огневые позиции, а рядовые бойцы, на ходу снимая винтовки, разбегались в стороны, он понял, что эскадрон переходит к обороне. «Зачем это? Почему оборона?» — подумал он. Его недоумение рассеялось, как только Иван Ильич показал ему в направлении Бабатага. Оттуда в густой пыли быстро приближалась большая колонна конницы. Теперь уже простым глазом был виден скачущий всадник в синем чапане и белой чалме. Солнечные лучи вспыхивали яркими бликами на золотой сбруе его большой серой лошади. Всадник в синем чапане был Ибрагим-бек…
        Лихарев со своим отрядом уже начал переправу через Сурхан, когда до его слуха донеслись далекие пулеметные очереди. Он прислушался: в долине шел бой. Зная Ладыгина как опытного храброго командира, Лихарев решил, что Иван Ильич встретился с крупной бандой басмачей, иначе он не перешел бы к обороне и не применил пулеметов.
        Поговорив с Бочкаревым и высказав ему свое мнение, комбриг решил идти на выстрелы.
        Отряд круто свернул на запад и двинулся рысью вдоль Сурханской долины…
        Улугбек, хрипло дыша, бежал с веревкой на шее позади эскадрона. Конвоировали его два бойца: Литвиненко, молодой веселый малый, слывший во взводе затейником, и Меркулов, сверхсрочный командир отделения, донской казак лет тридцати. Оба они были очень недовольны тем обстоятельством, что им выпало конвоировать пленного и теперь не придется принять участия в схватке с басмачами.
        Они ехали, мрачно переговариваясь между собой, и поглядывали на спотыкавшегося Улугбека.
        Аркан, привязанный к седлу Литвиненко, натянулся и дернулся. Молодой боец оглянулся. Улугбек лежал без движения.
        — Меркулов!  — сказал Литвиненко.  — Гляди, никак помер.
        Казак подъехал, вынул шашку и слегка кольнул бандита в плечо.
        Улугбек тяжело застонал.
        — Живой. А может помирает,  — сказал Меркулов. Он щелкнул затвором винтовки.  — А ну, вставай, застрелю!
        Палач не двигался, но в то же время зорко следил за бойцами из-за приспущенных век.
        — Пристрелить его. Что с ним канителиться,  — предложил Литвиненко.
        Меркулов с удивлением посмотрел на него.
        — Что ты?!  — возразил он.  — Разве можно! Мы же за него отвечаем.
        — Значит, нам теперь из-за него оставаться?
        — Зачем оставаться? Ты постереги, а я зараз проскочу доложу.
        Меркулов погнал лошадь за ушедшим отрядом.
        Литвиненко, нагнувшись с седла, смотрел на бандита.
        «Видно, петля затянулась,  — подумал он.  — Дай-ка и его посмотрю».
        Он слез с лошади, перекинув поводья на руку, и присел над Улугбеком. Но не успел Литвиненко коснуться шеи бандита, как тот со страшной силой хватил его кулаком в висок, вскочил, прыгнул в седло и умчался…
        Возвратившийся Меркулов нашел лежавшего без сознания Литвиненко и выстрелом в воздух поднял тревогу. Но вблизи уже слышался шум перестрелки, каждый боец был дорог, и Лихарев не разрешил отправлять погоню, тем более, что Улугбек уже успел далеко ускакать. Оставив отряд в укрытии, комбриг с Бочкаревым и адъютантом поднялся на возвышенность. Всюду по холмам скакали пестро одетые всадники. Но большая часть их группировалась в стороне оврага Ак-Капчигай, где, как определил Лихарев, был центр боя.
        — Будем бить по ним с тыла, Павел Степанович,  — сказал комбриг, опуская бинокль.  — Только сначала надо предупредить Ладыгина. Он поддержит нас огнем.
        — Ну что же, пошлем человека,  — сказал Бочкарев.
        — Разрешите мне съездить, товарищ комбриг?  — предложил адъютант Житов, молодой стройный командир, недавно прибывший с командных курсов.
        Лихарев быстро взглянул на него.
        — Похвально, Алексей Семенович,  — сказал он.  — Только, смотрите, осторожно, чтобы вас не убили.
        — А что моя жизнь, товарищ комбриг! Ведь это для пользы революции,  — сказал Житов, краснея.
        — Ну, хорошо, хорошо.  — Лихарев ласково похлопал его по плечу и объяснил, куда он предполагает нанести удар и что требуется от Ладыгина.
        Житов быстро спустился с холма, сел на лошадь и поскакал по каменистому руслу пересохшего ручья. Отъехав версты две, он поднялся на возвышенность и убедился, что выбрал правильное направление. Теперь ему оставалось проскочить с полверсты по открытому месту. Недолго думая, он толкнул лошадь в карьер. Но его сразу увидели. Наперерез ему пустились несколько басмачей.
        — Стой! Стой!  — кричали они, стреляя навскидку.
        Житов, работая поводом, летел как на крыльях. Он уже видел летние шлемы залегших за камнями бойцов, которые махали руками и что-то кричали ему. Он был, казалось, в нескольких шагах от своих, когда словно железный палец толкнул его в спину. Лошадь оступилась и с маху покатилась по земле. Басмачи, выехав из оврага, с радостным визгом скакали к нему.
        — Товарищи! На помощь! Ко мне!  — закричал Житов, пытаясь освободиться из-под бьющейся лошади. Но бойцы уже бежали к нему. С вершины холма застрочил пулемет. Басмачи повернули и пустились вскачь по ущелью.
        — Житов? Ты как сюда попал? Что случилось?  — спрашивал Иван Ильич, помогая ему подняться.
        Житов встал.
        Тихим прерывистым голосом он стал передавать приказ Лихарева. С каждым словом лицо его все больше бледнело. Он пошатнулся, схватившись за Ивана Ильича.
        — Что с тобой? Ты ранен?  — спросил Ладыгин, увидев, как на груди Житова расплывалось широкое пятно крови.
        Житов ничего не ответил. Он сполз к ногам командира и, откинувшись, вытянулся.
        — Посмотри, куда его ранило,  — сказал Ладыгин подбежавшему Кузьмичу.
        Лекпом присел подле Житова.
        — В грудь навылет,  — заключил он, закончив осмотр.
        — Тяжело?
        — Нет. Должен поправиться.
        — Ну, смотри, лечи его хорошенько,  — сказал Иван Ильич. Он подхватил шашку и стал подниматься на холм, откуда Седов кричал ему что-то.
        Сбив Ибрагим-бека, Лихарев, несмотря на то, что в эскадронах начали останавливаться уставшие лошади, уже несколько часов гнал банду на юг по Сурханской долине.
        — Гони его, товарищи! Гони Ибрагима!  — как всегда весело кричал он бойцам.  — Гони, а то какие же мы будем буденновцы, я говорю! Гони и не давай ему передышки!..
        Лошади из последних сил скакали тяжелым галопом, хрипло дыша, часто поводя запавшими боками.
        — Прошу прощенья, Всеволод Александрович, я думаю, пора бы прекратить преследование, а то всех бойцов растеряем,  — предложил Бочкарев. Он оглянулся и показал на далеко растянувшихся всадников.
        — Ну, еще немного,  — проговорил Лихарев с такиу выражением на запыленном лице, словно просил с большом одолжении.  — Вон там передохнем.  — Он показал обнаженной шашкой вперед, где среди камышей виднелся кишлак Так-Тугай.  — Эх, жаль, кони становятся! Хотелось бы мне его в Амударье искупать!.. Гляди, гляди, какой прыткий!  — кивнул он на чернобородого басмача, который сидя на такой же, как его чалма, белой лошади, поспевал всюду и, стреляя из маузера, прикрывал бегущих.
        — Мухтар!  — крикнул Лихарев,  — Давай возьмем этого молодца!
        Он сильно ударил шпорами и выпустил в полный мах свою сильную рыжую лошадь. Расстояние между ним и всадником с черной бородой (это был Мустафа-кул-бек) сразу сократилось. Впереди, совсем рядом, показался кишлак.
        По свистящему дыханию лошади Лихарев чувствовал, что она отдает последние силы, но белый жеребец курбаши тоже начал сдавать.
        Лихарев скакал, не сводя глаз с широкой спины Мустафакула. Он видел толстую, дочерна загорелую шею с жирной складкой посредине и примеривался к удару. Он уже поднял шашку, клонясь на правое стремя, и, конечно, Мустафакулу не красоваться бы больше на белом коне, если б в эту минуту хрипевшая лошадь комбрига не споткнулась и не шарахнулась в сторону. Мустафакул оглянулся, быстро поднял маузер и, прищурившись, выпустил очередь.
        — Убили! Комбрига убили!  — закричали бойцы, увидев, как Лихарев медленно валится на бок…
        Лихарев лежал на спине, широко раскинув руки. Полковой врач Косой, Бочкарев и Алеша сидели подле него. Мухтар с выражением отчаянья на побледневшем лице молча держал лошадей.
        К кишлаку шагом подъезжали бойцы, спешивались, разминали затекшие ноги. Некоторые тянули лошадей в поводу. Около юрт разбивали взводные коновязи. Там уже бойко распоряжался Сачков, принявший обязанности старшины эскадрона.
        — Но как все же ваше мнение, доктор? Выживет он?  — тревожно спрашивал Бочкарев, переводя глаза с Косого на Лихарева.
        Врач пожал плечами. На его молодом усатом лице появилось нерешительное выражение.
        — Что я могу сказать, товарищ комиссар?  — заговорил он.  — Такие ранения в нашей обстановке смертельны. Сколько ему лет?
        — Двадцать семь.
        — Это, конечно, несколько меняет дело — молодой организм. Но ручаться не могу. Очень тяжелые ранения. Ну, нога, положим, срастется. А голова? Надо его в Ташкент направлять, а разве по такой дороге довезешь? В общем, сделаем все возможное, но за исход не ручаюсь.
        Вблизи послышались быстрые шаги. К Бочкареву подошел Ладыгин с сообщением, что со стороны Шерабада подходит большая колонна конницы.
        — Кто такие?  — спросил Косой, с беспокойством взглянув на Иван Ильича.
        — Возможно, Рахман-Датхо,  — предположил Бочкарев.  — У нас были сведения, что он должен соединиться с Ибрагим-беком. Далеко они?
        — Нет. Версты полторы. Я занял оборону и выслал разъезд но, по-моему, это не басмачи. Пойдемте посмотрим, товарищ военком, вот с этой горки хорошо видно.  — Ладыгин показал на курган, где на длинных, шестах у могилы понуро висели белые лоскутки.
        Бочкарев в сопровождении Ладыгина поднялся на курган. Со степи в строгом порядке надвигалась большая колонна. Теперь уже простым глазом были видны загорелые лица бойцов, белые околыши, синие тульи фуражек и короткие хвосты бодро бегущих лошадей.
        Бочкарев видел, как высланный с разъездом Вихров подскакал к командиру, ведущему колонну, и, переговорив с ним, послал бойца с донесением.
        Боец — Ладыгин узнал в нем Суржикова — подскакал к Бочкареву.
        — Разрешите доложить, товарищ военкомбриг,  — сказал он, прикладывая руку к козырьку летнего шлема.  — Наши идут!
        — Кто именно?
        — Командующий Восточно-Бухарской группой войск И с ним 10-й усманский полк.
        Колонна шагом входила в кишлак. Впереди ехал плотный кряжистый человек средних лет с коротко подстриженными усами на полном красном лице.
        Подъехав к расположению отряда буденновцев, он грузно слез с лошади, и тогда стало заметно, что он невелик ростом, но широк в плечах и, видимо, очень силен.
        Бочкарев, узнав от Вихрова, что это командующий, подошел к нему и представился.
        — Окулич,  — густым громким голосом сказал командующий группой, подавая Бочкареву пухлую руку.
        — Что у вас здесь происходит?  — спросил он, взглянув на комиссара мягкими серыми глазами.
        Бочкарев коротко доложил обстановку.
        Окулич снял фуражку и вытер платком потный лоб.
        — Как же это у вас Лихарева убили?  — спросил он.
        — Прошу прощения, товарищ командующий, комбриг не убит, а тяжело ранен.
        — Позвольте, ваш командир докладывал, что Лихарев убит.
        — Мы сначала так думали. Он без сознания.
        — А-а! Ну, это хорошо. Замечательный командир. Я знаю его с двадцатого года… У вас есть потери?
        — Есть, товарищ командующий.
        — А у басмачей?
        — Мы их почти сорок верст гнали и рубили. Не считали, товарищ командующий. Не до подсчетов было.
        — Гм…  — Окулич усмехнулся.  — Выходит так: чего их, дьяволов, считать,  — пиши больше! Обращаю ваше внимание, товарищ комиссар: нам необходимы достоверные сведения. А то у нас еще есть хвастуны,  — проведет небольшой бой, а потом пишет: сто убил, двести ранил.
        Гм! Гм!
        — У нас этого не будет.
        — Это, конечно, буденовцам не к лицу… Ну что ж, товарищи, возвращайтесь в Юрчи, отдыхайте, а мы со свежими силами будем преследовать. Постараемся перехватить Ибрагима, не дадим ему уйти,  — сказал Окулич, оглядываясь на подошедшего командира полка, высокого сухощавого человека с тонкими усиками.  — Да, ведь вам еще неизвестно,  — продолжал он.  — Блиновская бригада разбила Селим-пашу. Это, конечно, не Энвер, но все же дрался отчаянно.
        — Его в Амударью столкнули,  — заметил командир полка, улыбаясь.
        — Вот, вот, холодный душ принял. Это ему мозги вправит на место. Надеюсь, больше к нам не полезет,  — сказал, смеясь, Окулич.  — Ну что ж, по коням!  — приказал он, взглянув на командира полка.  — Будем преследовать.
        Окулич крепко пожал руку Бочкареву и, пожелав выздоровления Лихареву, направился к лошади.
        Вскоре полк потянулся шагом вдоль Сурхана. Потом в рядах взяли рысью, и поднявшаяся пыль скрыла колонну…

10

        Легучий отряд Кудряшова после тяжелого похода в горы возвращался в Юрчи.
        Ведя лошадей в поводу, бойцы спускались с перевала Елантуш. Внизу, в широкой котловине, виднелись сады кишлака Санг-Гардак.
        Еще вчера вечером местный житель привез Кудряшову бумагу из штаба полка с сообщением о тяжелом ранении Лихарева. Начальник штаба писал, что командир дивизии приказал Кудряшову прибыть с отрядом в Юрчи.
        Возвращение в тыловую часть полка, или тылчасть, как ее называли, всегда воспринималось бойцами с большой радостью.
        Наконец-то можно было вымыться в бане, выспаться, сняв с себя все до белья, а не в обнимку с винтовкой, как люди спали в походах, вдоволь напиться воды, посидеть в чайхане. Возвращения в тылчасть ждали, как земли обетованной, но часто бывало, что вместо отдыха отряды, только успев покормить лошадей, тут же выступали в новый поход…
        А пока люди, подавленные духотой и усталостью, двигались, опустив сожженные солнцем лица и шеи.
        Лошади, сплошь покрытые потеками ссохшегося с пылью серого пота, шли, устало волоча задние ноги.
        Кастрыко после случая с Пардой был переведен в 3-й эскадрон и находился в голове своего взвода.
        «Санг-Гордак,  — думал он, посматривая с высвты на кишлак.  — Определенно, это название имеет в своем корне что-то французское. И Регар тоже… и Дюшамбе. Должно быть, тут до переселения народов жили в древности галлы… У кого бы спросить?» Но спросить было не у кого: комиссар полка Федин лежал в Юрчах больной малярией, а Кудряшов вряд ли бы ответил на этот вопрос.
        Отряд вошел в кишлак. Был объявлен малый привал. Кастрыко взял с собой взводного переводчика Темир-Булата, похожего на девушку молодого красноармейца, и вошел вместе с ним в ближайший двор.
        У глинобитной кибитки посреди двора мальчик лет пятнадцати строгал оглоблю для омача.
        — Катык бар?  — спросил Кастрыко по-узбекски.
        Мальчик сказал что-то в ответ.
        — Что он говорит?  — спросил Кастрыко Темир-Булата.
        — Говорит, бедные люди. Ничего у них нет.
        — Старая песня! Пусть даст что-нибудь. Скажи, я есть хочу.
        Переводчик стал что-то объяснять мальчику.
        Тот пожал плечами, плеснул в деревянную чашку воды из кувшина и, достав из поясного платка сухой шарик овечьего сыра, растер его в чашке рукой.
        — Вот, пожалуйста, все, что у меня есть,  — произнес он по-узбекски, протягивая чашку Кастрыко.
        — Это ты кому? Мне?!  — проговорил тот, задыхаясь.  — Грязной лапой?! Ты что, ошалел?! Ах ты, негодяй!
        Кастрыко схватил чашку и со словами «Ешь сам, сукип сын!» плотно надел чашку на голову мальчика. Белая жижа потекла по испуганному лицу.
        — Ну, наелся? Сыт?  — спрашивал он.  — Я тебя, подлец, научу, как угощать! Экий сволочь народ!..
        Кастрыко направился в глубь двора, где бежал кишлачный арык, и увидел трепетавший в воде привязанный к берегу бараний бурдюк.
        — Темир!  — позвал он.
        Переводчик подошел, неодобрительно глядя на него.
        — Что это?  — спросил Кастрыко.
        — Бурдюк с катыком,  — ответил переводчик.
        — Что ж он, сволочь, обманывал!
        Кастрыко выволок бурдюк на траву, выхватил шашку и разрубил бурдюк пополам. Наружу хлынул густой душистый катык.
        Но не успел Кастрыко вложить клинок в ножны, как выбежавшая из кибитки немолодая, но еще красивая женщина обрушилась на него с яростным криком.
        — Падарсаг! Чи кор мекунди? Хаммаша мегири?!  — кричала она, размахивая руками и приседая, совсем как русская баба.  — Шумо дуст не! Кудаккохоям чи мехиранд?
        — Что она говорит?  — спросил Кастрыко.
        — Нехорошо говорит. Собака твой отец, говорит,  — переводил Темир-Булат со скрытым злорадством,  — Последнее забрали! Вы, говорит, не друзья, а враги! Чем я теперь детей буду кормить? Подлый ты человек, говорит.
        — Замолчи!  — крикнул Кастрыко на женщину,  — Не надо мне твоего катыка! Подавись им сама!
        Услышав на дороге конский топот, он вложил клинок в ножны и пошел со двора, провожаемый проклятьями женщины…
        К двенадцати часам следующего дня отряд Кудряшова с песнями вошел в Юрчи. В эскадронах готовились к отдыху. В рядах слышались шутки, смех, веселые разговоры. Но не успели люди спешиться и развести лошадей по конюшням, как подошедший к Кудряшову начальник штаба, вечно озабоченный молодой еще человек, вручил ему приказ командира дивизии. Надлежало немедленно выставить сильные гарнизоны в Бабатаге. Поэтому Кудряшов распорядился лошадей не расседлывать и через три часа быть готовыми к выступлению в горы.
        — На тебе!  — говорили бойцы.  — Вот и помылись!
        Отдав распоряжения, Кудряшов решил в первую очередь навестить Лихарева. Но находившийся в лазарете полковой врач Косой сказал ему, что командир бригады все еще находится без сознания. Тогда Кудряшов направился к Федину.
        Он застал комиссара лежащим на койке под двумя ватными одеялами. Федин за это время так осунулся и почернел, что командиру полка стоило большого труда удержаться от восклицания и спокойно сказать:
        — Ну, ты совсем молодцом стал, Андрей Трофимович! Поправляешься?
        — Да ничего… Как будто лучше немного,  — заговорил Федин тихим прерывистым голосом.  — Ну, рассказывай, как там у тебя.
        Кудряшов сказал, что прошел с летучим отрядом почти все Байсунские горы, но встретиться с басмачами ему не пришлось. По полученным сведениям, все мелкие шайки ушли на левобережье Вахша под начало Ибрагим-бека. Конечно, поход зря не прошел. В кишлаках на месте стоянок проведены митинги, а также оказана помощь дехканам медицинским обслуживанием, починкой мостов и дорог.
        Федин рассказал, как во время отсутствия Кудряшова его одолели дехкане просьбами помочь им избавиться от кабанов, расплодившихся в неимоверном количестве и уничтожающих сады и посевы. Он посылал несколько человек из хозяйственной команды, но помощь эта не принесла никаких результатов, потому что среди них не оказалось охотников.
        — Попробуем создать охотничью команду,  — предложил Кудряшов.  — Отберем хороших стрелков… Это будет трудно, конечно,  — тут же оговорился он.  — Больше половины полка больны малярией. Каждый здоровый боец на учете.
        В дверь постучали. Вошел начальник штаба и вместе с ним два старика.
        — Опять насчет кабанов,  — сказал Федин вполголоса.
        Он не ошибся. Старики назвались жителями кишлака Люкки, что в пятнадцати верстах от Юрчей. Один из них, с пышной белой бородой, стал рассказывать, что уже в продолжении многих лет возделывает фруктовый сад, считающийся лучшим в округе. Он вырастил даже финиковые пальмы. Но кабаны совсем обнаглели. Вчера, когда он работал в винограднике, в сад проник огромный секач-одинец. Увидев старика, кабан бросился на него.
        Старик не растерялся и, схватив кол, нанес удар по рылу хищника. Все же кабан сильно ранил его в ногу.
        Рассказывая это, старик, приподняв полу халата, показал глубокую рану, присыпанную жженой кошмой.
        Ему пришлось спасаться по лесенке в летний шалаш, сооруженный на дереве. Но секач оказался только разведчиком. Вскоре в сад проникло целое стадо диких свиней с поросятами. Они принялись пожирать виноград, уничтожая плоды долгих трудов.
        У другого старика кабаны съели весь посев джугары, и теперь он с семьей был обречен на голодное существование.
        Федин, очень сильный по натуре человек, не мог переносить чужих слез, и теперь, видя плачущих старых людей, помочь которым он ничем не мог, только сильно сжал зубы и перевел взгляд на Кудряшова, словно прося у него поддержки.
        Кудряшов обещал старикам, что полк сделает все возможное, чтобы уничтожить диких животных, и распорядился отвести пострадавшего в лазарет для оказания ему медицинской помощи.
        — Прямо сам готов взять винтовку и пойти бить этих проклятых свиней,  — сказал Федин, когда они остались одни,  — Короче говоря, надо принимать какие-то решительные меры.
        — И откуда их столько расплодилось?  — подумал вслух Кудряшов.
        — Басмачи. Только одни басмачи виноваты,  — сказал комиссар,  — Басмачи выкачали все оружие, ранее находившееся в кишлаках, и дехкане лишились возможности защищать свои посевы…
        Кастрыко сидел в чайхане у Андрюшки. Андрюшка был молодой глуховатый таджик из кишлака Люкки, он не говорил, а кричал. Собственно, имя его было Али-джан, но кто-то из штабных командиров окрестил его Андрюшкой. Это имя так хорошо привилось к нему, что иначе его и не звали. Андрюшка проявил большие способности в изучении русского языка. Первой фразой, которой научили его штабные, была: «Поесть, попить, покурить — дело хорошее». Он отлично варил русский борщ. Это обстоятельство привело к тому, что почти все командиры, ранее посещавшие чайханщика Гайбуллу, постепенно перекочевали к нему.
        — Налей еще чашку,  — сказал Кастрыко.
        — Чего ты шепчешь?  — крикнул Андрюшка так, словно Кастрыко был шагов за сто от него.  — Или ты говорить не умеешь? Громче, громче давай! Что я — глухой?!
        Он принял пустую посудину из рук Кастрыко, налил ее до краев и, поставив перед командиром, с обычной улыбкой на красном скуластом лице произнес:
        — Поесть, попить, покурить — дело хорошее?
        Кастрыко, собственно, было не до Андрюшки. Он наблюдал за дервишем в рваном халате, который с упорной назойливостью вымаливал подаяние у сидевшего поодаль начальника клуба, человека средних лет, с чисто выбритым, актерским лицом.
        Каждый раз при посещении чайханы Кастрыко видел этого дервиша, и его поражало, что глаза юродивого иногда принимали совершенно осмысленное выражение, останавливаясь на нем настороженно-испытующим взглядом.
        Получив мелкую монетку от начальника клуба, дервиш, закатывая белые глаза и бормоча что-то, подошел вплотную к Кастрыко.
        — Что тебе нужно?  — сказал тот сердито.  — Не мешай! Поди прочь отсюда! Ну, кому говорю?
        На страшном лице юродивого мелькнула улыбка. Понижая голос до шепота, он сказал по-английски:
        — Наконец-то я вас узнал, Доктенек!.. Осторожно. Не подавайте вида… Я буду ждать вас за мечетью… На нас смотрят. Дайте монету.
        Преодолевая охватившую его нервную дрожь, ирландец бросил дервишу серебряный полтинник.
        Юродивый схватил монету и, зажав ее в кулаке, направился вниз по пустынному в это время базару.
        — Что, разбогатели, товарищ командир?  — спросил начальник клуба, наблюдавший всю эту картину.  — Смотрите, так пробросаетесь!
        — А ну его!..  — сказал Кастрыко.  — Отвратительная физиономия. Видеть не могу. И должно быть, прокаженный. Весь аппетит перебил.
        Он отставил чашку, расплатился с Андрюшкой и вышел из чайханы. Дервиш ждал на условленном месте.
        — Послушайте, вы плохой разведчик, Томас!  — обрушился он на него.  — Какого черта, сэр, вы отпустили себе эту бородку! Она меня с ума свела! Я все приглядывался и думал, вы это или не вы!
        — Позвольте,  — перебил Доктенек.  — Я не знаю, с кем говорю.
        — Не знаете?.. Впрочем, я, конечно, тоже оброс. Вспомните в Кабуле в прошлом году. От кого вы получили документы на имя Кастрыко?
        — А-а!
        — Ну то-то… Шоу-саиб давно ждет вас.
        — Где он?
        — У Ибрагим-бека. Когда вы сможете выехать?
        — Сегодня мы уходим в Бабатаг, и, пожалуй, это удобный случай.
        — Конечно! По дороге вы отстанете. На переправа в Джиликуле вас будет ждать наш человек. Он сопроводит вас к Шоу-саибу. Ну, прощайте, Томас. Нам надо спешить. Желаю вам счастливо добраться…
        Дервиш согнулся и, тяжело опираясь на посох, направился по пыльной дороге.

11

        Известие о трагической гибели Абду-Фатто быстро пронеслось по всему Присурханью. И если Ибрагим-бек хотел его смертью устрашить население, то достиг совершенно обратного. В кишлаках поднялся глухой ропот. Дехкане жалели этого честного, справедливого человека, и хотя с опаской, но выражали сомнение в правильности действий Ибрагим-бека.
        Разгром кишлаков Джар-Тепе и Карлюка, где осталась нетронутым только имущество баев, помощь населению со стороны Красной Армии и, наконец, неудачи Ибрагим-бека в борьбе с новой властью заставили задуматься многих людей, которых басмачи долгой время обманывали.
        Даже в басмаческих отрядах некоторые нукеры шептались по ночам между собой и затихали при появлении курбаши.
        Среди женщин тоже шли разговоры.
        — Хорошие люди эти русские солдаты,  — говорил Сайромхон.  — Пошел мой сынок гулять, вечером приходит. Я спрашиваю: «Где был?» — «У кизиласкеров,  — отвечает,  — в гостях. Чай с сахаром пил». Вот они какие люди. А если встретишься с солдатом, так он тут же на другую сторону переходит и даже не смотрит…
        На рассвете августовского дня пять молодых джигитов, сидевших на рослых, покрытых потом и пылью лошадях, были остановлены патрулями при въезде в Юрчи.
        — Кто такие?  — спросил старший патрульный, подозрительно оглядывая всадников.
        — Мы приехали к большому командиру,  — сказал Ташмурад, сын Назар-ака.
        — Зачем?
        — Проведите нас к нему, и мы скажем, зачем мы приехали,  — твердо сказал Ташмурад.
        Бочкарев уже привык ничему не удивляться в Бухаре, и когда Ташмурад, сняв с седла хурджуны, вытряхнул из них голову, он спокойно спросил:
        — Кто это?
        — Мустафакул-бек,  — сказал гоноша.
        С этого дня Ташмурад и его четыре товарища, отказавшись разойтись по домам, остались служить в 61-м полку.
        Месяц находился Лихарев между жизнью и смертью. В редкие минуты прояснения сознания он неизменно видел Маринку. Она сидела у его койки, опустив глаза в книжку. Но однажды он не увидел Маринки. На ее месте сидела чужая незнакомая девушка с черными косами, падавшими на грудь. Она, так же как и Маринка, опустив голову, что-то читала. Лихарев видел ее пухлые, чуть шевелившиеся розовые губы. «Кто это?  — подумал он.  — Какая чудная девушка! Откуда она?»
        Послышались шаги. Девушка подмяла голову и встретилась глазами с восторженным взглядом Лихарева. Растерявшись, она на минуту закрыла лицо рукой, но тут же переборола смущение и с благоговейной преданностью и любовью посмотрела на раненого. На ее нежном лице засветилась улыбка.
        В комнату вошла Маринка. Она остановилась и с радостным изумлением переводила глаза с Лолы на Лихарева. Ее поразила происшедшая без нее перемена.
        — Ну, как вы себя чувствуете; товарищ комбриг?  — спросила она, приближаясь к нему.
        — Хорошо… Хорошо,  — твердо повторил Лихарев,  — А Житов как? Где он?
        — Житов? Давно в строю… Ой, как я рада! Как я рада за вас, товарищ комбриг!  — воскликнула Маринка. Она нагнулась над ним, прижав руки к груди.  — Нет, нет, не шевелитесь, пожалуйста,  — продолжала она, заметив, что Лихарев сделал движение.  — Вам нельзя шевелиться.
        Лихарев поморщился, вдруг ощутив в бедре острую боль.
        — Что, в кость?  — опросил он с досадой.
        — Да, но врач говорил, что срастается правильно.
        — Сестра, скажите, у нас в том бою большие потери?
        — Нет, несколько раненых. Вы один — тяжело.
        — Ах, сестра! Если бы вы знали, как мне надоело лежать!  — сказал Лихарев, провожая глазами черноволосую девушку, которая тихо выходила из комнаты.
        — Потерпите, товарищ комбриг, теперь уж немного осталось,  — ласково проговорила Маринка. Она подвинула себе табуретку и присела около Лихарева.
        — Кто эта девушка?  — спросил он.
        — Лола.
        — Лола? Какая Лола?
        — Дочь Абду-Фатто. А что, правда, хорошая девушка, товарищ комбриг?
        На похудевшем лице Лихарева появилось выражение крайнего удивления. Он поднял руку к забинтованной голове, видимо обдумывая вопрос, поразивший его.
        — Но как же она попала сюда?
        — Мы с ней познакомились.
        — Хорошо. Но как отец мог отпустить ее к нам?.. Ничего не понимаю. И без чадры. И в русском платье.
        — Это я ей подарила.
        — Странно все-таки… А как поживает Фатто?
        — Он болен, товарищ комбриг,  — ответила Маринка, вся вспыхнув.
        — Болен? Чем?
        — Папатач…
        — Так ее зовут Лолой?  — спросил Лихарев.
        — Да.
        «Лола — горный тюльпан,  — мысленно перевел он.  — Да, действительно эта девушка нежна, как цветок».
        В комнату вошел доктор Косой.
        — Ну вот! Ну вот мы и поправляемся!  — заговорил он с улыбкой. Он подошел к Лихареву, измерил пульс,  — Очень хорошо,  — продолжал Косой, опустив руку.  — Ну, товарищ комбриг, от души поздравляю, У вас великолепное сердце. Откровенно говорю, вряд ли кто другой выжил бы на вашем месте.
        — Сердечно благодарю вас доктор.
        — Меня не за что, товарищ комбриг, Вот кого благодарите,  — указал Косой на Маринку.  — Целый месяц около вас просидела почти без сна. Молодец девушка!
        — Теперь все обстоит благополучно,  — подтвердил Косой.  — На днях снимем повязку с головы. А с ногой придется подождать… Вы меня извините, товарищ комбриг. У меня сейчас операция.
        — Пожалуйста, доктор, я вас не держу,  — сказал Лихарев.
        Косой поспешно вышел из комнаты.
        Взяв руку Маринки, Лихарев крепко пожал ее.
        — Благодарю вас, сестричка,  — ласково сказал он, привлекая ее к себе и целуя.
        Они не слышали, как в дверях кто-то ахнул.
        Лола стояла у порога, опустив руки, с побледневшим лицом. У ног ее лежали, рассыпавшись, чайные розы…
        Лола постояла, тихо прикрыла дверь и пошла вдоль дувала. «Ну да, конечно, он любит ее,  — с горечью думала девушка.  — Она русская и такая красивая, а что я для него?!»
        Лола почувствовала, как спазм сжал ей горло; к ее глазам прихлынули слезы, но она из гордости сдерживала их, и они камнем ложились на сердце.
        Она вошла в свою комнату, где жила вместе с Маринкой, бросилась на кровать и зарыдала…
        Теперь, когда Лихарев пришел в полное сознание, он хотел поскорее узнать обо всем случившемся за это время в бригаде. Маринка рассказывала, ловя на себе ревнивые взгляды Мухтара и Алеши, которые пришли навестить комбрига, узнав, что ему лучше.
        Лихарев спросил, как обстоит дело с постройкой театра, и очень обрадовался, узнав, что театр уже строится, а руководит работой трубач Климов, оказавшийся прекрасным плотником.
        Увлекшись разговором, Маринка, не замечала, что Климов, стоявший в дверях, делает ей какие-то знаки. Лихарев первый увидел это.
        — Сестра, вас зовут,  — сказал он.
        Маринка поднялась и подошла к двери.
        — Слышь, дочка,  — зашептал Климов,  — верно, нашему комбригу лучше?
        — Да. А что вы хотели, Василий. Прокопыч?
        — А вот,  — трубач подал ей костыли, которые до этого держал за спиной,  — для товарища комбрига. Сам делал.
        — Хорошо, спасибо… А кто это здесь цветы набросал?
        — Не знаю, не видел. Дочка, там ребята интересуются, скоро ли наш комбриг встанет?
        — Теперь скоро. Недели через две.
        — Вот хорошо. Так ты это передай и скажи: Климов, мол, делал.
        — Обязательно. Можете быть спокойны, Василий Прокопыч.
        — Ну, то-то же.
        Трубач кивнул Маринке и пошел по улице. Ему хотелось поделиться с товарищами радостной вестью. Он решил первым долгом зайти к Кузьмичу и, кстати, попросить у него мази.
        Но лекпома в кибитке не оказалось. На дверях висел замок. Зная, где находится ключ, Климов открыл дверь и вошел в комнату. Посредине стоял сколоченный из жердей стол с двумя табуретками. Койка, застланная ватным одеялом, и небольшой шкафчик завершали убранство комнаты. На стене висело схотничье ружье. «А на что ему ружье?  — подумал трубач.  — Может, на охоту собрался?..»
        Не зная, чем заняться до прихода приятеля, Климов стал искать в шкафчике мазь. Тут были всевозможные склянки, бутылки и баночки с такими затейливыми названиями на сигнатурках, что трубач только сердито сопел и отмахивался. Он уже хотел было закрыть дверцу, как вдруг его внимание привлекла стоявшая в глубине большая бутылка.
        Он взял бутылку, повертел ее в руках и уставился на этикетку.
        — «Туркспирт»,  — прочел Климов, не веря глазам.  — Ух ты, пес!  — воскликнул трубач.  — Ай да Федор Кузьмич! Ну погоди, пусть только придет! Заставлю его угостить. Выпьем за здоровье нашего комбрига.
        Он осторожно поставил бутылку на место.
        За стеной послышался тихий жалобный визг.
        Климов сразу же сообразил, что скулят запертые в соседней кибитке собаки. Он вышел из комнаты, раздумывая, постоял на пороге и решил посмотреть на собак.
        Сквозь щелку были видны в темноте только три пары мерцающих глаз.
        Сняв деревянный засов, трубач распахнул двери.
        — А ну, братцы, выходи на прогулку!  — крикнул он весело.
        Собаки выскочили из кибитки, набросились на трубача и, облизав ему руки, губы и усы, принялись носиться по кругу. Здесь были серый, с могучей грудью, лобастый Мишка, рыжий Бек и белый Снежок.
        — Ну ладно! Хватит! Довольно!  — покрикивал Климов.  — Слышите? Кому говорю? Залезай обратно! А то хозяин вернется, попадет мне за вас.
        Но собаки не проявляли ни малейшего желания возвращаться в заточение. В приливе восторга они с громким лаем носились как угорелые.
        — Ну и пес с вами,  — решил трубач.  — Гуляйте на здоровье. «Но что же это Федор Кузьмич не идет?» — подумал он с досадой. Он вошел в комнату и, покашливая, остановился у шкафчика. Искушение было так велико, что трубач уже протянул руку к дверце, но тут же отдернул ее.
        Известно, что человек, когда захочет, всегда найдет себе оправдание. Так и Климов, немного подумав, он решительно достал бутылку, налил мензурку и коротким движением смахнул содержимое в рот.
        — О-о! Вот это да!  — с довольным видом воскликнул он, шумно выпуская воздух через усы.  — А ведь верно говорится: рюмочку выпьешь — другим человеком станешь. А другой человек тоже не без греха — сам выпить хочет,  — сказал он, повторяя прием.
        Он сел за стол, поставив бутылку перед собой.
        — А, Михаил! Почет и уважение,  — сказал трубач, посмотрев на пса, который вошел в комнату и присел у койки напротив него.  — Ты что же один? А твои товарищи где?
        Мишка улыбнулся и, как показалось трубачу, с осуждающим видом вильнул хвостом.
        — Что, осуждаешь?  — заговорил Климов, хмелея.  — Напрасно, песик, старика грех осуждать. Это которого молодого — пожалуйста. А мне скоро и тово — помирать… И, между прочим, она, водочка, вошла мне в потребность души,  — сказал он, подливая в мензурку.
        Подходя к своей кибитке, Кузьмич услышал, как чей-то хриплый голос пел разудалую песню:
        …Справа повзводно сидеть молодцами, Не горячить понапрасну коней…
        «Кто это?» — с тревогой подумал лекпом, теперь уже ясно слыша, что поют в его кибитке. Он открыл дверь и вошел в комнату.
        Климов сидел за столом, расположившись как дома. Перед ним стояла наполовину пустая бутылка.
        Кузьмич глянул на этикетку и ахнул.
        — Василий Прокопыч! Что же это такое? А? Я вас спрашиваю?  — крикнул он трагическим голосом.
        Климов отмахнулся, стукнул по столу кулаком и грянул в ответ Преображенский марш:
        Знают турки нас и шведы…

        — Василий Прокопыч, я вам говорю!  — весь побагровев, крикнул лекпом, ударяя кулаком по столу.  — Что это вы безобразничаете? Совести у вас нет! Почти весь запас выпили! А я к Новому году берег!  — Он взял бутылку, убрал ее в шкафик, и тут на голову Климова посыпался целый град нравоучений. Кузьмич пообещал ему белую горячку, разрыв сердца и паралич.
        Высказав все это, лекпом несколько успокоился, но Климов сам подлил масла в огонь. Он расправил усы и сказал, что такой замечательной штуки в жизни не пил.
        — Анахорет!  — выругался Кузьмич, использовав подслушанное где-то слово и не понимая смысла его.
        При этом слове весь хмель вылетел из головы трубача.
        — Как?! Чего?! Как вы сказали?!  — зловещим шепотом спросил старик, поднимаясь из-за стола.
        — Анахорет вы… собачий! Вот вы кто!  — крикнул лекпом, быстро оглянувшись на дверь.
        — Анахорет? Собачий? Да я вас за такие ваши слова в лепешку расшибу!
        В просвете дверей появился Ладыгин.
        — Что тут за шум?  — опросил он, оглядывая обоих приятелей.
        — Да как же, товарищ командир!  — сказал Климов с обидой. Он показал на лекпома.  — Такие слова выражает. Анахорет, говорит, извиняюсь, собачий!
        — Вы что, пьяны?
        — Никак нет. Ни в одном глазе.
        — Так что же у вас тут произошло, товарищ лекпом?  — снова обратился Иван Ильич к Кузьмичу.
        — Да вроде ничего особенного, товарищ командир. Так, поспорили малость.
        — Нехорошо. Старые люди, а на весь кишлак крик подняли. Смотрите, чтоб больше не слышал.
        — Слушаемся, товарищ командир,  — сказал Климов покорно.  — Он был поражен великодушием друга, и его терзали угрызения совести.
        — Чье это ружье?  — спросил Ладыгин.
        — Товарища военкома Седова,  — ответил Кузьмич.  — Выпросил у него уток пострелять.
        — Вы что, один собираетесь?
        — Нет.
        — Ну добре. Только, как пойдете, дежурного предупредите, чтобы не получилось напрасной тревоги… Ну, смотрите, друзья, больше не шуметь и не ссориться.
        Ладыгин вышел из комнаты.
        — Федор Кузьмич, а комбриг-то наш поправляется,  — начал Климов, пытаясь завязать разговор.
        — Мне это известно,  — сказал хмуро Кузьмич. Он стал молча перебирать свои склянки и банки.
        «Свинья, как есть свинья,  — думал Климов, испытывая жгучее чувство раскаяния.  — И как это меня угораздило, старого черта? Такой душевности человек, а я жаловался на него командиру».
        — Федор Кузьмич,  — заговорил он, теребя усы.  — Федор Кузьмич, вы сердитесь? Простите, голубчик. Я, как получку получу, отдам вам за эту бутылочку.
        — Да не надо мне ваших денег, Василий Прокопыч! Дело не в деньгах, а в совести человека. Факт. Нельзя своевольничать… А если вы думаете, мне для вас спирта жалко, так это, факт, неверно. Мне не спирта жалко, а за сердце ваше опасаюсь. Оно у вас, как овечий хвост, дрожит, перебои дает. Вам пить много нельзя, ведь вы…  — Лекпом оборвал на полуслове и повернулся к окну.
        Снаружи послышался приближающийся неистовый лай. Потом в окно влетел взъерошенный рыжий клубок и с размаху шлепнулся на глиняный пол. Собаки, заливаясь лаем, прыгали под окном.
        — Федор Кузьмич, глядите, кот ваш подох,  — сказал Климов. Он показал на лежавшего без движения рыжего кота.
        — Зачем подох? Он не подох,  — заметил Кузьмич, поднимая кота и приникая ухом к его пушистому брюху.  — Обморок у него. Собаки напугали.
        — Обморок? Да разве у котов может быть обморок?
        — Факт. Сколько хотите. Сейчас ему валерьяночки дам, и все будет в порядке.
        Кузьмич накапал в рюмку валерьяновых капель, добавил воды и влил коту в рот.
        — А кто же это моих собак выпустил?  — спросил он, выпрямляясь и подозрительно косясь на товарища.
        — Я выпустил, Федор Кузьмич,  — сознался Климов, не глядя на него.  — Жалко ведь. Они у вас, как каторжные, в потемках сидят.
        — Иначе нельзя. Дисциплина. Я же их дрессирую. У меня все по часам,  — сказал лекпом с важным видом.
        Он вышел, загнал собак на место и, возвратившись, предложил Климову пойти вместе с ним на охоту.
        На это трубач ответил, что был бы очень рад поохотиться, но ему надо идти строить театр.
        — Вы же сами знаете, Федор Кузьмич,  — говорил он,  — мы работаем с раннего утра до жары, а как жар спадет, снова трудимся до вечера. Как же я пойду с вами? Я военкому, товарищу Бочкареву, слово дал окончить работу к пятнадцатому сентября. Всего две недели осталось.
        Тогда лекпом пригласил трубача зайти вечером поужинать, потому что он старый охотник и, конечно, собьет пару уток или гусей.
        Хотя Климов имел основания сомневаться в том, что Кузьмич когда-либо охотился прежде, однако он не без удовольствия принял приглашение и, ласково взглянув на шкафик, удалился…
        Кузьмич взял с собой на охоту чайханщика Гайбуллу. Он договорился с ним заранее. Гайбулла попросил Кузьмича показать ему ружье, которое почему-то называл берданкой. Осматривая ружье, он причмокивал языком и приговаривал:
        — Ай-яй-яй! Якши бирдянка! Коп якши! Много ли давал?
        Стоимость ружья ввергла старика в величайшее изумление.
        — Сту двасать пьять рубля! Ай-яй-яй! А сажень трисать бьет?
        — Дальше. Куда там тридцать!  — сказал Кузьмич уверенно, хотя сам не знал, на какое расстояние оно бьет, потому что первый раз в жизни выходил на охоту.
        Они вышли за кишлак и направились по тропинке, протоптанной среди камышей. Впереди, подняв обрубок хвоста, бежал Мишка. Он надменно посматривал по сторонам, словно сознавал всю важность исполняемых им обязанностей.
        Перед ними постепенно расступались могучие дебри камышей. На далеких открытых плесах темнели шевелившиеся под солнцем стан диких уток и гусей. То и дело из-под их ног тяжело взлетали фазаны. Но едва Кузьмич успевал вскинуть ружье, как они скрывались среди камышей.
        — Мана, мана!  — зашептал Гайбулла, схватив лекпома за руку. Он показывал вперед, где на острове среди болота, громко курлыкая, отплясывали друг перед другом два журавля. Они всхлопывали крыльями и неловко подпрыгивали на узловатых и длинных, как жерди, ногах, вертя большими носами.
        — Айда, пажаласта, из бирдянка стреляй,  — задыхающимся от волнения голосом шептал Гайбулла.
        — Зачем я их буду стрелять?  — возразил Кузьмич.  — Мы их не едим. А зря бить жалко.
        Вдруг он вздрогнул и чуть было не выронил ружье. Рядом с ним с визгом выскочил из кустов молодой кабан.
        — Мана чушка! Стреляй!!!  — не своим голосом заорал Гайбулла.
        Лекпом быстро прицелился, выпалил и промахнулся. Гайбулла с осуждающим видом покачал головой.
        — Ай-яй-яй,  — сказал он,  — твой бирдянка мало-мало плохо стреляй…
        Вблизи поднялась большая стая гусей. Кузьмич снова прицелился и выстрелил из второго ствола. Ему показалось, что один гусь начал падать, но потом выправился и полетел, заметно отставая от стан.
        — Падай! Падай!  — яростно кричал Кузьмич, грозя кулаком.  — Я же тебя убил! Падай, черт тебя забодай!  — Лекпом бросился за гусем и тут же увяз по пояс в трясине.
        — Мало-мало ходит нету,  — говорил Гайбулла, помогая ему выкарабкаться на твердое место.  — Надо дорогу знайт хорошо, тогда можно ходит.
        Но гусь действительно падал. Мишка, словно одержимый, понесся за ним, не слушая воплей не поспевавшего за ним Гайбуллы, который, подобрав полы халата, побежал по тропинке. Кузьмич тоже направился было за ними, но сапоги от налипшей на них грязи стали пудовыми, и он, тяжело дыша, остановился.
        В эту минуту тонкие стебли раздвинулись, и сильная рука, схватив Кузьмича за воротник гимнастерки, увлекла его в камыши. Потом послышался сдавленный крик, шум борьбы, и все смолкло…
        Поздним вечером Лихарев, отпустив сидевшего у него доктора, сказал Маринке, что чувствует себя совсем хорошо, и она тоже может идти отдыхать. Возможно, что он говорил это с тайной надеждой снова увидеть Лолу, которая, может быть, придет на смену Маринке, хотя он и не был в этом твердо уверен, так как уже знал, что Лола только два-три раза случайно подменяла сестру.
        Пожелав ему спокойной ночи и напомнив дежурному санитару, чтобы он почаще наведывался к командиру бригады, Маринка ушла.
        Лихарев остался один. Он лежал, закинув руки, и старался спокойно обдумать услышанное сегодня. Доктор Косой рассказал ему об исчезновении командира взвода Кастрыко, о работе, проведенной в разграбленных и сожженных басмачами кишлаках. Кудряшов и Федин с отрядом не только помогли дехканам полностью восстановить селение, но, кроме того, выделили им лошадей из числа забракованных.
        Эти мероприятия разоблачили всю лживость агитации Ибрагим-бека и усилили симпатию к Красной Армии.
        Лихарев также узнал, что Бочкарев с отрядом из двух эскадронов вел бой с сильной бандой Рахмана-Датхо и сбросил ее в Вахш. Возвращение Бочкарева в Юрчи ожидалось на днях, и Лихарев с удовольствием подумал о том, что вскоре встретится с комиссаром и подробно поговорит с ним обо всем. С этой мыслью он в первый раз со дня ранения тихо заснул.
        Расставшись с Лихаревым, Маринка не сразу пошла домой. Теперь, когда в его выздоровлении уже никто не сомневался, она почувствовала страшную усталость. Она стояла за дверью, придерживаясь рукой за косяк, и думала. Весь этот месяц ее поддерживало величайшее напряжение, желание во что бы то ни стало спасти жизнь этому человеку. Она знала — врач не надеялся, что Лихарев выживет. И вот теперь он был спасен. Но, она ли сделала это? Да, может быть. Несколько раз, когда его сердце уже почти переставало биться, она успевала вспрыснуть ему камфору, и он оживал… А как приятно помочь человеку. Да еще такому, как Лихарев. За что все его любят? «За золотую душу, за чистое сердце, за заботу о людях»,  — не задумываясь, ответила сама себе девушка… Она еще постояла немного и, вздохнув, пошла к себе.
        В полумгле мелькнула тень человека.
        Маринка приостановилась. Она узнала капельмейстера Белого. Уроки алгебры у них кончились тем, что она однажды попросила Белого больше не заходить к ней никогда.
        Маринка хотела свернуть, но Белый уже преградил ей дорогу.
        — Что, все гуляете?  — спросил ом с самодовольным видом, подкручивая тоненькие черные усики под тупым маленьким носом.
        — А вы, видно, по себе судите?  — в тон ему сказала Маринка.
        — Почему по себе? Я работаю.
        — И я тоже работаю… Дайте пройти!
        — Послушайте, сестра! Что случилось?  — быстро заговорил Белый.  — Почему такая немилость? Я, кажется, не позволял себе ничего…
        — То-то, что кажется… Пустите руки!
        — Нет, позвольте.
        — Ничего не позволю.
        — Послушайте.
        — И слушать не хочу.
        Они говорили быстрым шепотом, как два заговорщика, не замечая, что кто-то подошел к ним в темноте и прислушивался к их разговору.
        — Сестра, я прошу меня выслушать.
        — Ну что? Говорите, только скорей.
        — Жениха ждете? А он, я знаю, сюда не приедет.
        — Почему?
        — Охота ему ехать в эту дыру!
        — Кому что нравится.
        — Правильно. Вам, конечно, здесь нравится. Знаю, куда комбриг ходит чаи распивать!  — заключил Белый пошло-игривым тоном.
        — Послушайте, как вам не стыдно так говорить?!  — вскрикнула Маринка.  — Вы что, пользуетесь случаем, что за меня некому заступиться?
        — Да бросьте, сестра. Зачем разыгрывать из себя невинную девочку?  — Белый с развязным видом попытался обнять ее.
        Сильный удар сбил его с ног.
        — За что?!  — вскрикнул он, почувствовав, что девушка не могла так сильно ударить.
        — За старое, за новое и за три года вперед,  — спокойно сказал в темноте человек.  — А попробуешь еще к к ней приставать — голову оторву.
        Маринка оглянулась на голос, но человек, уже исчез за дувалом.
        — Нет, нет, этого я так не оставлю,  — дрожащим голосом заговорил Белый.  — Сестра, вы не заметили, кто это был?
        — Хороший человек.
        — Так вы его знаете?
        — Нет. Но считаю, что он хорошо сделал. Таких, как вы, надо учить только так,  — сказала Маринка. Она поправила гимнастерку и пошла вдоль улицы.
        Подходя к дому, она насторожилась: в окне ее комнаты было темно. Обычно Лола сидела до поздней ночи над заданным ей уроком. Когда же Маринка нашла дверь открытой, то уже не настороженность, а тревога охватила ее. Она быстро прошла в комнату и зажгла лампу.
        Лола лежала вниз лицом на подушке.
        Маринка подошла к девушке.
        — Что ты, джанечка?  — ласково спросила она, тронув ее за плечо.
        Лола молчала, но плечи ее задрожали от внутренних рыданий, которые она тщетно пыталась сдержать.
        — Что с тобой? Что случилось, детка?  — тревожно заговорила Маринка.
        И раньше, после того как Лола узнала о смерти отца, Маринка часто заставала девушку в состоянии безутешного горя, но со временем Лола успокоилась, а занятия русским языком, которыми ее загрузила Маринка, и сердечное отношение новой подруги постепенно отвлекли ее от тяжелых воспоминаний.
        — Ну, милая моя, ну, успокойся,  — говорила она.  — Да что же такое случилось?
        Лола порывисто привстала, отстранив подругу рукой. Маринка даже отшатнулась: никогда она еще не видела ее такой гневной.
        Тяжело дыша и глотая подступившие к горлу рыдания, Лола в упор посмотрела на Маринку и горячо заговорила, забавно картавя русские слова.
        Маринка, недоумевая, с широко раскрытыми глазами слушала девушку. Она не все понимала, но смысл того, что говорила Лола, все же доходил до нее.
        Лола упрекала Маринку за то, что та обманула ее. Разве можно, имея любимого человека, целоваться с другим? Ведь Маринка сама говорила, что это нехорошо, зачем же она так делает?
        — Ой, господи! Так вот в чем дело!  — Маринка, плача и смеясь, бросилась обнимать и целовать Лолу. Но девушка вырывалась и все продолжала говорить что-то, заливаясь слезами и дыша открытым ртом, как ребенок.
        Тогда Маринка принялась терпеливо объяснять подруге, что она не права. Маринка сказала, что Лихарев поцеловал ее как брат и в этом не было ничего плохого.
        — Тебя целовал отец, джанечка?  — вдруг спросила она.
        Лола кивнула.
        — За что?
        — Если я прилежно работала.
        — Ну, вот. И меня поцеловали за это.
        — Значит, за прилежную работу всегда целуют?
        Маринка пожала плечами, не зная, как ответить на такой сложный вопрос.
        Ее выручил громкий стук в дверь. Лекпом первого эскадрона просил взаимообразно пару бинтов для уходившего в разведку разъезда. Маринка исполнила его просьбу и возвратилась к Лоле. Девушка лежала в постели.
        Маринка быстро разделась и, потушив лампу, спросила!
        — Джанечка, можно к тебе?
        — Идите, Маринахон,  — ответила Лола.
        Маринка юркнула под одеяло. После короткого молчания она спросила:
        — Розы ты приносила?
        — Да.
        — Ты любишь его?
        Лола вздохнула.
        — Люблю.
        Они еще поговорили немного и, обнявшись, крепко заснули…

12

        Кузьмич лежал связанный. Лицо его было мертвенно бледным, глаза закрыты. Все тело ныло и болело, особенно ломило в суставах. Он хорошо помнил, как, задыхаясь, бежал босиком за лошадью. Потом с ним случился, очевидно, удар, и он очнулся только теперь. Ему нестерпимо хотелось пить. Кузьмич провел сухим языком по шершавым губам и открыл глаза. Над ним низко нависло темно-зеленое небо со слабо мерцавшими звездами. Чувствуя холод, Кузьмич сообразил, что находится высоко в горах. Он повернул голову и посмотрел. Вблизи, казалось совсем рядом, под светом месяца сверкали сверху снеговые вершины. Ниже, на белом фоне, чернели юрты, виднелись силуэты стоявших лошадей. Откуда-то тянуло дымом и горьковатым запахом горелой баранины. Лекпом прислушался: неподалеку говорили два человека. Кузьмич сразу понял, что речь шла о нем. Его принимали за большого начальника и ждали наутро приезда курбаши Махмуд-Али, который хотел посмотреть на него и говорить с ним. Голоса смолкли. Потом к нему подошел высокий человек. Узнав в нем Улугбека, Кузьмич закрыл глаза. Палач нагнулся над ним, сказал что-то злобно, приглушенно и,
постояв немного, направился к юртам.
        «Да, плохи дела,  — думал Кузьмич.  — Факт, крепко попал. Отсюда не выберешься.  — Он напряг силы. Веревки не поддавались.  — Ишь, сволочи, черт их забодай, как туго связали. А как там мой Василий Прокопыч? Поди, спит и не чувствует, что мне пришел карачун. Эх, зря я старика изругал, у каждого человека слабости есть…» Потом Кузьмич стал думать о том, что его ожидает, и решил принять все муки, но не поддаться, если его будут о чем-нибудь спрашивать.
        Небо начинало бледнеть. Все затихло кругом, и лишь откуда-то из глубины ущелий чуть слышно доносился шум бегущей воды.
        Кузьмич вздрогнул. Кто-то тронул его за плечо. Он оглянулся и увидел склонившуюся над ним черную закутанную фигуру.
        — Кто это?  — спросил он.
        — Тише, тише, товарищ,  — прошептал женский голос.  — Я пленная.
        — Пленная?
        — Ага. Каттакурганская. Меня сюда продали.
        — А что ты здесь делаешь?
        — Я жена курбаши.
        — Махмуда-Али?
        — Нет. Мой муж курбаши Чары-Есаул.
        — И дети есть?
        — Нет.
        — Тебя как зовут?
        — Дарьей.
        — Даша, давай развяжи меня. Убежим.
        — Отсюда не убежишь. Одна дорога, а на ней караул. А тут,  — Даша показала рукой в темноту,  — пропасть, разобьешься… Слушай, басмачи хотят убить тебя.
        — Один раз помирать.
        — Это верно. Ты командир?
        — Да. То есть нет, я доктор.
        — Ну? Я слышала, они не убивают врачей.
        — Почему?
        — Заставляют лечить.
        — Черта с два я их буду лечить!
        — А ты только пообещай, а потом, может, и убежишь. Ты слушай меня, я верно говорю. Объявись доктором, по-ихнему — табиб. А потом и меня выручишь. Я раз бежала, да меня поймали, побили. Тшш!  — Даша приложила палец к губам.  — Слышишь? Кто-то вдет. Ну, прощай, товарищ! Держись, не падай духом…
        Она быстро исчезла во мраке.
        Снова подошел Улугбек. Он присел на корточки подле лекпома и, размахнувшись, ударил его по лицу кулаком.
        — Попался, проклятый!  — прохрипел он, обдавая Кузьмича смрадным дыханием.  — Молчишь? Посмотрю, как ты будешь молчать, когда я посажу тебя на кол!
        — Лежачего, гадина, бьешь!  — сказал лекпом, облизывая разбитые губы.  — Показал бы я тебе кузькину мать, если б не был связан!
        — Поговори мне еще!  — крикнул палач. Он поднялся, пиул Кузьмича сапогом и скрылся во тьме.
        Оставшись один, Кузьмич стал думать о своем положении. Его мысли вернулись к Даше, и он вдруг привскочил, словно хотел куда-то бежать, но веревки не пустили его.
        — Постой, постой,  — забормотал он,  — так это же, факт, она. Как же я сразу не догадался? Ну, конечно, она! Дашей зовут, из Каттакургана. Эх, как это я не спросил! Про деда бы рассказал. А теперь и не узнает…
        Утром два басмача со свирепыми лицами, сопровождая каждое свое движение ужасными проклятиями, приволокли Кузьмича К юрте приехавшего Махмуда-Али, развязали ему ноги и поставили перед курбаши. Это был высоченный, не старый еще человек с отвислыми усами и выпученными глазами на полном желтом лице. На нем была белая чалма, короткая афганская куртка и широкие штаны из бязи, заправленные в желтые, верблюжьей замши, остроносые сапоги. Широкий шелковый шарф туго перехватывал его тучный живот. Около юрты собрались еще какие-то бородатые люди в шелковых и парчовых халатах.
        — Кто ты?  — спросил Махмуд-Али, глядя на лекпома.
        Кузьмич молчал.
        — Позовите толмача,  — приказал курбаши.
        Прибежал переводчик-евнух, маленький человек с лишенным растительности костлявым лицом.
        — Скажи ему,  — заговорил Махмуд-Али.  — Если он расскажет о планах своих начальников, то я пощажу его и приму к себе на службу. А если будет молчать, то казню.
        Переводчик перевел.
        — Передай своему курбаши, что планы начальников мне неизвестны,  — сказал Кузьмич.  — Мое дело лечить людей. Я — доктор. Табиб. Понимаешь?
        Выслушав переводчика, Махмуд-Али благожелательно взглянул в лицо Кузьмича. Дело было в том, что Махмуд-Али второй месяц страдал дурной болезнью, которая мешала ему ездить верхом. Местный табиб лечил его заговорами, по ему почему-то не помогало. И теперь он очень обрадовался, что к нему нежданно-негаданно попал русский доктор. Он тут же приказал развязать руки Кузьмичу.
        — Твоя будет лечить курбаши,  — говорил переводчик.  — Твоя мало-мало плохо лечит — твоя так сажай,  — толмач помог себе жестом, насадив кулак правой руки на большой палец левой.  — Твоя лечит хорошо — таньга даем.
        Кузьмич хмуро молчал.
        В эту минуту к Махмуду-Али подошел Улугбек. Он зашептал ему что-то, временами бросая на Кузьмича злобные взгляды.
        Махмуд-Али отрицательно покачал головой. Он так намучился со своей болезнью, что шел на все, и в первый раз решил пощадить пленного, чтобы уже после выздоровления расправиться с ним.
        С этого же дня Кузьмич принялся лечить курбаши какими-то травами, заявив ему через переводчика, что выздоровления можно ожидать не ранее как через два месяца. Махмуд-Али на все был согласен, только бы вылечиться.
        Кузьмичу выдали чалму, ватный халат и ичиги, а также вернули отобранные очки.
        Он напустил на себя важности, целыми днями бродил по базе, собирал разные травы и корешки, лечебных свойств которых он, конечно, не знал, сушил их на солнце, а потом толок в порошок.
        Но с Дашей ему не приходилось больше встречаться: привезенный на базу раненый Чары-Есаул не отпускал от себя своих жен…
        Считая, что делает правильно, Маринка на следующее утро рассказала Лихареву о своем объяснении с Лолой. Она не забыла упомянуть и о розах.
        — Все же я не совсем понимаю, сестра, за что Лола рассердилась на вас,  — сказал Лихарев.
        — Как за что?  — Маринка понизила голос.  — Она же любит вас, товарищ комбриг. Ну и приревновала меня.
        Лихарев рассмеялся.
        — Любит? Меня? Не понимаю, за что она могла меня полюбить. И когда? Вздор какой! Нет, вы шутите, сестра. Не может этого быть.
        — Товарищ комбриг, мы, женщины, очень хорошо понимаем друг друга.
        — Что вы хотите этим сказать?
        — То, что я вам уже говорила.
        Лихарев пожал плечами.
        — И вы, сестричка, твердо уверены?
        — Да.
        Лихарев долго молчал.
        Спрашивая Маринку, он хотел верить и не верил тому, что она говорила. Он успел горячо полюбить Бухару, а Лола в его воображении как бы олицетворяла этот чудесный солнечный край. «Нет, это ошибка. Такая прелестная девушка, нежная, светлая, как солнце, не может ко мне привязаться. Кто я? Огрубевший в походах солдат революции… Но вдруг это верно?  — рассуждал он сам с собой.  — Вдруг я нашел свое счастье?» От этой мысли замирало сердце. Ему захотелось вскочить на коня и, сражаясь с врагами, завоевать свое счастье.
        — Товарищ комбриг, что с вами? Вы побледнели!  — участливо заговорила Маринка, взяв его пульс.  — Успокойтесь, вам нельзя волноваться.
        Лихарев с грустью взглянул на нее.
        — Ах, сестра, вы не можете себе представить, какая мука для меня лежать без движения…
        Шли дни. Лихарев стал ежедневно заниматься с Лолой русским языком. Все в ней радовало его. Лола сама стремилась умножить эту радость. Если он просил ее почитать из «Фархад и Ширин», она тут же читала. Если ему хотелось послушать пение девушки, ее голосок тотчас же начинал звенеть в его комнате. Полные неуловимой грации движения девушки, острый ум, бьющая через край живость очаровали и волновали его, и он испытывал наслаждение, когда она находилась рядом. Наблюдая за ней, он представлял, что может выйти из этой девушки, если ей помочь. Поэтому он решил серьезно заняться ее образованием и даже при случае отправить Лолу в Ташкент, где жила его мать.
        Как-то в разговоре он спросил ее о здоровье отца Девушка не смогла сдержать слез и расплакалась. Так Лихарев узнал о смерти Фатто. Это известно, старательно скрываемое от него окружающими, потрясло Лихарева и доставило ему много горьких минут…

13

        Вихров, принявший второй эскадрон от Ладыгина, назначенного помощником командира полка, добился направления Суржикова в дивизионную школу.
        Они сидели в чайхане Гайбуллы и строили планы.
        — Ну, Михаил Иосифович,  — говорил Вихров, поглядывая на своего собеседника,  — кончишь хорошо дивизионную, немного послужишь, а там и в нормальную школу направим. Был у меня во взводе еще на польском фронте один донбасский парнишка Дмитрий Лопатин, сейчас тоже школу кончает. Скоро ждем его командиром.
        — Вы рассказывали об этом Лопатине,  — напомнил Суржиков, благодарно посмотрев на Вихрова.  — Говорили, хороший боец.
        Вихров допил пиалу и попросил Гайбуллу дать еще чайничек чаю.
        — Товарищ командир, поглядите, Климов идет,  — сказал Суржиков.  — Совсем нос повесил, затосковал.
        Трубач шел мрачный, как-то сразу постаревший.
        Обычно лихо закрученные усы его уныло висели вдоль давно не бритого подбородка.
        — Василий Прокопыч!  — окликнул Вихров.  — Идите к нам!
        Трубач подошел.
        — Что это вы, дядя Климов, такой скучный?  — спросил Суржиков.
        Трубач тяжко вздохнул.
        — Скучный! Да я, сынок, такого товарища потерял… Душевный был человек… Эх, а я еще с ним ругался. Досаждал ему всячески,  — заговорил Климов, видимо испытывая жгучую потребность поделиться своим горем с товарищами.
        — Что имеем — не храним, потерявши — плачем,  — сказал Суржиков.
        — Он тогда еще звал меня на охоту, мой Федор Кузьмич, а я не пошел, старый дурак. Может, он тогда бы и не утопился. Добро бы от пули или шашки геройской смертью погиб, как надлежит старому солдату, а то ведь в грязи утопился мой Федор Кузьмич.
        Климов, вздохнув, отвернулся, и Вихров увидел, или ему показалось, что трубач быстрым движением смахнул слезу со щеки.
        — Что это — базар, а народа не видно,  — заметил Климов, видимо желая переменить разговор.
        — А сегодня не базарный день. Одни чайханы торгуют,  — сказал Суржиков.  — Смотрите-ка, товарищ командир,  — продолжал он, приглядываясь.
        На мершадинской дороге показалось десятка два запыленных всадников на разномастных лошадях. Они молча проехали мимо чайханы. За ними со скрипом потянулся груженый обоз. На повозках были видны мешки, ящики, бидоны с керосином, обвязанное веревкой пианино, плотные кипы газет. Лошади шли, устало опустив головы, лениво помахизая хвостами. На одной из повозок сидел на мешке молодой командир в синих бриджах. Желтые ремни поверх новенькой гимнастерки блестели на солнце. На загорелом лице Вихрова удивленно поднялись брови. Он вскочил и, вытянув шею, пристально посмотрел на молодого командира.
        — Лопатин!!!  — крикнул Вихров таким неистовым голосом, что Гайбулла выронил чайник из рук.
        Боевые товарищи бросились друг другу в объятия. Они говорили что-то, перебивая один другого, и снова обнимались.
        — А ну, дай я на тебя посмотрю. Ого, гляди какой стал! Как переменился!. Совсем другой человек! А вырос! Почти на целую голову выше меня. Хорош! Хорош!  — весело повторял Вихров, оглядывая волевое, несколько широковатое в скулах, бритое лицо старого друга.  — Да нет, постой, скажи — ты это или не ты?
        — Да как будто я самый,  — смеясь, отвечал Дмитрий Лопатин,  — А что, не похож? Думаете, подменили меня?
        — Да нет, физиономия вроде такая же, только гораздо серьезнее стал. А вот язык-то тебе подменили. Помнишь «конево дело» и «шибко» все говорил?
        — Ну, это давно отошло в область преданий. Во-первых, мне за подобные словечки доставалось. У нас литературу преподавал бывший полковник Бырдин.
        — Знаю. Черная борода.
        — Вот-вот. Он и нашим взводом командовал. А во-вторых, чуть не так ступишь — замечание. Он, бывало, и в столовую придет, смотрит, кто как ест, как нож с вилкой держит. Тонкий человек.
        Они не заметили, как исчез Климов. Трубач любил делать людям приятное, поэтому побежал за Маринкой.
        — А вы-то, товарищ командир, как живете?  — спросил Лопатин, глядя на Вихрова.
        — Заступил на второй эскадрон.
        — А Ладыгин?
        — Назначен помощником командира полка. А Ильвачев еще весной уехал учиться.
        — Знаю. Маринка писала… Где она?
        Вихров понял — задерживать товарища было бы жестоко. Однако, ответив ему, что Маринка находится в полковом лазарете, он все же спросил, нет ли у него папирос.
        — Сколько угодно,  — Лопатин нагнулся и открыл чемодан. Сверху лежал какой-то металлический предмет странной формы.
        — Что это?  — поинтересовался Вихров.
        — Снайперский прибор.
        — Прости, в первый раз вижу.
        — Ну, прибор такой, для меткой стрельбы. Я снайпер.
        — Ну?! Вот это здорово! Вот это удача!  — говорил Вихров, весь просияв.  — Ты знаешь, как командир полка будет доволен! А ты не охотник?
        — Был в окружной команде.
        — Следовательно, охотился?
        — Конечно. Мы под Псковом сколько раз выезжали.
        — На кабанов?
        Лопатин засмеялся.
        — Ну какие там кабаны. Волки… А кабанов бил, когда жил у дяди на Кубани… Ну, берите папиросы. Каких вам? Тут разные есть.
        — Ого, какой ты богатый,  — удивился Вихров.  — Гляди, сколько папирос!
        — А у вас что, с табаком плохо?
        — У нас?  — Вихров усмехнулся,  — Одно время карманы курили.
        — Как это?  — не понял Лопатин.
        — Карманы-то пропитались махоркой. Табаку не было. Вот мы их и курили. Ну, ладно, потом все расскажу. Бери чемодан. Провожу до лазарета. А потом пойдем вместе к командиру полка. Буду просить назначить, тебя моим помощником?
        — А разве старше меня нет?
        — Нет. Молодежь. Но хорошие ребята. Кстати, в эскадроне есть наш, донбассовский, Кондратенко… Он вчера уехал в Каттакурган. Ну, бери чемодан.
        — Да, я все собираюсь спросить, как поживает мой старый товарищ?  — спросил Лопатин.
        — Харламов? А что ему сделается — солдату революции. Он старшина нашего эскадрона… Ну, ладно, идем!
        Вихров расплатился с Гайбуллой, и они, разговаривая, пошли по дороге…
        — Товарищ командир, у меня есть к вам частный, но очень серьезный вопрос. Разрешите?  — спросил Лопатин.
        — Конечно… Ну, говори, говори,  — ободрил Вихров, еидя, что старый товарищ мнется, не решаясь спросить. «Как вырос человек!  — думал он.  — А выправка какая! Ну молодец!»
        — Скажите мне, только прямо, как тут Маринка жила?
        — А разве у тебя есть основания сомневаться в ней?
        — Во-первых, сомнений у меня нет,  — твердо сказал Лопатин, сдвинув светлые брови.  — А во-вторых, сами понимаете, почти три года не виделись…
        — Вот что я тебе скажу… Да, постой. Ты мне веришь?.. Ну вот. Маринка чудная, редкая девушка. Я за нее ручаюсь. Понятно? Верно, за ней пробовал приволочиться Белый.
        — А, смазливый! Его у Врангеля взяли вместе с оркестром.
        — Он утверждает, что сам перешел.
        — Когда другого выхода не было. Ну и что же?
        — Его основательно проучили. Да, хорошо проучили. В общем, он теперь за версту обходит Маринку. Неделю обвязанный ходил.
        — Побили, значит? А кто?
        — Право, не знаю… Так ты что же, всю дорогу с обозом ехал?  — спросил Вихров.
        — С обозом только один переход. А до самого Мершадэ с дивизионом Туркестанского полка. Малиновые бескозырки, серые кони. Командир у них хороший. Товарищ Куц.
        — Куц? Знаю. Он в прошлом году командовал мусульманским отрядом в Западной Бухаре.
        — Вот я с ними и доехал. Они проводили обоз через Байсунское ущелье, а потом свернули в горы. Говорили, какие-то базы ищут басмаческие.
        — Митя, смотри,  — сказал Вихров.
        Навстречу им, широко раскинув руки, казалось, не бежала, а летела Маринка.
        — Так ты приходи в штаб. Я буду ждать!  — крикнул Вихров вслед заспешившему другу.
        У мостика через арык он оглянулся.
        Маринка и Лопатин, обнявшись, замерли посредине дороги.
        Вихров грустно улыбнулся, вздохнул — ему вспомнилась Сашенька — и пошел к штабу полка…
        Оказалось, что вместе с обозом прибыло пополнение из пяти человек. Еще в начале лета на полк, как и на другие части, расположенные в Восточной Бухаре, несмотря на усиленную хинизацию, обрушился страшный враг — тропическая малярия. В эскадронах осталось меньше половины здоровых людей. Почти все пулеметчики были больны, и поэтому приходилось часть рядовых бойцов спешно обучать пулеметному делу.
        Командир полка Кудряшов был как раз занят вопросом организации пулеметных курсов, когда распаренный от жары дежурный писарь Терешко доложил ему о прибытии пополнения.
        — Ну?  — обрадовался Кудряшов.  — Может быть, пулеметчики? Что ж вы толком не узнали? Позовите их сюда.
        Первым вошел худощавый, молодой еще, сутулый человек. На нем был старый, явно не по росту синий пиджак и ярко-зеленые брюки, заправленные в высокие, с загнутыми кверху носками, сбитые сапоги. Пышные огненно-рыжые волосы торчали из-под крепко надвинутой на затылок фуражки какого-то бывшего ведомства. За ним, топоча сапогами, вошли еще четыре человека в полувоенной одежде. Все они молча выстроились шеренгой напротив командира полка.
        — Откуда прибыли, товарищи?  — спросил Кудряшов.
        — Так что разрешите доложить, товарищ комполка, мобилизованные цирковые артисты с Ташкента — бойко доложил стоявший на левом фланге небольшой усатый человек, по виду бывалый солдат.
        «Вот тебе и пулеметчики»,  — подумал Кудряшов. Он встал из-за стола и подошел к прибывшим.
        — Вы кто по специальности?  — спросил он левофлангового.
        — Так что при ковре состоял.
        — Как это — при ковре?
        — Ну, когда выкатывают его на арену, так я там за главного был.
        — Старый солдат?
        — Так точно.
        — Пулеметчик?  — с тайной надеждой спросил Кудряшов.
        — Никак нет, рядовой.
        — А вы?  — спросил Кудряшов следующего.
        — Фокусник.
        — Гм… Вот повезло… А вы кто же будете?
        — Акробат.
        — Вы?
        — Жонглер.
        Кудряшов остановился против обладателя рыжей шевелюры, который с унылым видом смотрел на него.
        — А ведь мы с вами где-то встречались. Как ваша фамилия?  — спросил Кудряшов.
        — Фирсов.
        — Фирсов… При штабе Конной служили?
        — Нет. Я гражданский.
        — Значит, ошибся. Ваша специальность?
        — Чревовещатель и звукоподражатель.
        — Чему же вы подражаете?
        — По-собачьи лаю, петухом пою, курицей кудахчу… Жеребцом еще могу. Да мало ли чего…
        — Скажите пожалуйста!  — с притворным изумлением произнес Кудряшов.  — Бывают же такие таланты. А пулемету подражать можете?  — вежливо обратился он к Фирсову.
        — Пулемету не выучился,  — ответил Фирсов, тряхнув рыжим вихром.
        — Та-ак,  — протянул Кудряшов со скрытой усмешкой.  — А ну, покажите, как это вы по-куриному?
        Фирсов мгновенно преобразился, нахохлился и закудахтал, быстро взмахивая сложенными в локтях руками.
        Кудряшов закатился оглушительным хохотом.
        — Ух ты, черт! Ну и здорово это у вас получается! Прямо в курятник попал! Честное слово,  — говорил он, вытирая платком проступившие слезы.  — Да, конечно, цирк дело хорошее. Но здесь, товарищи, фронт, а не гастрольное представление. А? Правильно я говорю?
        — Так точно,  — сказал бывалый солдат.
        — И дармоедов мне не надо,  — продолжал Кудряшов.  — Придется вам, друзья, идти на конюшню лошадей чистить. Старшийа научит.
        В кабинет вошел Федин, который до этого стоял за дверью и слышал весь разговор.
        — Тебе больше не нужны эти товарищи?  — спросил он Кудряшова.
        — Нет. Только я еще не распределил их по эскадронам.
        — Может быть, после распределим?  — предложил Федин, значительно посмотрев на командира полка.
        — Хорошо,  — согласился Кудряшов.  — Идите, товарищи, побудьте пока у дежурного. Я распоряжусь.
        — Михаил, я хочу поговорить с тобой серьезно,  — сказал Федин, когда они остались одни.
        Кудряшов настороженно посмотрел на него.
        — Ну, ну, говори, Андрей Трофимович,  — сказал он, присаживаясь.
        — Зачем ты смеешься над людьми?
        — Как это смеюсь?
        — Ну вот, заставлял курой кудахтать.
        — Так это же его специальность.
        — Здесь это неуместно. Нехорошо! Ой, нехорошо, Михаил! Похоже на издевательство.
        — Ну, Андрей Трофимович, помилуй! Какое же тут издевательство?
        — Не спорь, Михаил. Ты виноват. Потом сам поймешь. А этих людей мы используем. Короче говоря, направим их в полковой клуб.
        — А лошадей кто будет чистить?
        — Они нужнее в клубе… Выслушай меня спокойно.
        Федин взял стул и сел, как бы готовясь к долгому разговору.
        — Ты знаешь, у нас не все благополучно с питанием. Второй год люди едят однообразную пищу. Овощей здесь нет почти никаких. Так? Вода часто горькая. Жарища. Малярия. Газеты получаем на второй,  — третий месяц. Короче говоря, положение очень тяжелое.
        — К чему ты это все говоришь?
        — Как к чему? Надо облегчить положение людей… Проявить заботливость. Я бы не остановился перед тем, чтобы привезти из Каттакургана несколько мешков картошки на семена.
        — Да вот Кондратенко туда поехал.
        — Ну и дай ему телефонограмму. Дальше Байсуна он еще не уехал.
        — Правильно. Так и сделаем.
        — Далее. Тебе свалилось на голову золото, а ты хочешь его разбазарить.
        — Не пойму, о чем ты говоришь?
        — Как о чем? Прислали тебе клубных работников, а ты говоришь: «На конюшню. Лошадей чистить». Да я сам, если людей нет, пойду коней чистить, а этих артистов к делу приставлю. Пусть развлекают, забавляют бойцов…
        — Правильно,  — сказал Кудряшов.
        Федин укоризненно посмотрел на него.
        — Ну, вот видишь — согласился. А зачем же «на конюшню» кричал? Ты, Михаил, человек в общем хороший и командир боевой, но иной раз не подумавши делаешь.
        В дверь постучали.
        — Войдите,  — сказал Кудряшов.
        Вошел писарь Терешко с сообщением о получении срочного пакета из штаба дивизии.
        Федин вскрыл пакет и, отпустив писаря, начал молча читать директиву.
        Ссылаясь на указания правительства, комиссар дивизии требовал взять на учет всех дехкан, не имеющих земельных участков, после чего приступить через ревкомы к немедленному разделу байской земли и бывших угодий эмира бухарского. Кроме того, он указывал на необходимость помочь дехканам с посевом, а у кого из них нет лошадей, тем выделить по возможности из бракованных полковых.
        — Ну, что там пишут, Андрей Трофимович?  — спросил Кудряшов.
        Федин рассказал ему содержание директивы.
        — Хорошо,  — сказал Кудряшов,  — Это крепкий удар по басмачеству. Ты когда этим займешься? Или будешь ждать Бочкарева?
        — Зачем же ждать? Мы же не знаем, когда он вернется. Сейчас пойду в ревком, договорюсь о работе. Да, я хотел показать тебе письмо моего коновода Грицко. Он просил меня переписать. Письмо до некоторой степени передает настроения отдельных бойцов.
        Федин вынул из полевой сумки сложенный вчетверо лист бумаги, развернул его и подал Кудряшову.
        — Вот прочти это место.  — Он показал на строки, подчеркнутые красным карандашом.
        «…А хаты здесь таки, як у нас у самого плохого хозяина конюшня. Злиплены з глины аршина два высоты да камышом сверху притушены.
        А куры здесь дюже злые. Одна меня клюнула пониже спины, дак я два дня пеший ходил, не мог на коня взлисть.
        Жарища невыносимая, снег по пояс, а воды напиться негде…» — прочел Кудряшов.
        — Видишь, в какое отчаяние пришел человек,  — заметил Федин.  — Все вместе смешал: и снеговые горы, и жару, и воду. А ты говоришь!..
        В дверь постучали.
        — Войдите!
        Первым вошел молодцеватый Лопатин, тут же представившийся командиру полка, а за ним Вихров с таким обещающим выражением на лице, что Федин сразу насторожился.
        Спросив разрешения, Вихров доложил Кудряшову, что знает Лопатина с двадцатого года, но дело, конечно, не в этом, а в том, что его старый товарищ является снайпером, состоял в окружной охотничьей команде и, следовательно, сможет возглавить полковую охоту.
        — Вот это хорошо! Вот это здорово!  — обрадовался Кудряшов.  — Немедленно и приступайте, товарищ Лопатин… Знаете, какая это будет помощь дехканам. Проклятые кабаны все посевы пожрали.
        — Короче говоря, товарищ Вихров введет вас в обстановку,  — подхватил Федин.  — Возьмите сколько нужно бойцов во втором эскадроне и действуйте… Я думаю, Михаил,  — обратился он к Кудряшову,  — я думаю, что общую ответственность по организации охоты мы возложим на Вихрова. Так? Товарищ Лопатин все же человек новый и с местными условиями еще не знаком.
        — Да, да, конечно,  — согласился Кудряшов.  — За общую организацию ты отвечаешь, Вихров. А вы уж, товарищ Лопатин, как исполнитель. Вот… Ну, приступайте и ставьте меня в известность о всех ваших мероприятиях. Желаю успеха…
        Выйдя на улицу, Вихров и Лопатин направились в эскадрон.
        Навстречу им показались из-за поворота несколько всадников. Белые околыши фуражек под синим верхом оттеняли их дочерна загорелые лица. Один из них вел в поводу нарядную серую лошадь.
        — Какого полка, товарищи?  — спросил Вихров, поравнявшись с бойцами.
        — Десятого Усманского,  — бойко отвечал усатый командир отделения.  — По приказу командующего товарища Окулича привели жеребца вашему командиру бригады.
        — Хорош!  — сказал Лопатин, оглядывая арабского скакуна с розовыми ноздрями.
        — Самого Ибрагим-бека. Звать его Давлят-Кок — Голубое Богатство,  — пояснил командир отделения.  — Всем коням конь, товарищ командир. В Бабатаге пропасть знаете? Так он ее перескочил. А так за десять верст объезжают. А копыта, глядите, какие. Он на задних на «пятачке» повертывается. Одно слово — Давлят-Кок.
        — Где вы его взяли?  — спросил Вихров.
        — А в табуне. Ибрагим, как от нас спасался, в табуне его оставил на отдых, а сам на другого сел. Ну а жители и доказали: вон, мол, Давлят-Кок ходит.
        — Да, красавица лошадь,  — сказал Вихров.
        Он показал командиру отделения, как проехать в штаб бригады, и повел Лопатина в эскадрон, чтобы на месте выработать план охоты на кабанов.

14

        Солнце уже поднималось за снеговыми вершинами, когда небольшой отряд Вихрова въезжал в кишлак Люкку.
        Кишлак — несколько десятков покрытых камышом глинобитных кибиток — был расположен среди отрогов скалистых гор Чульбаир. И в самом кишлаке и вокруг него зеленели сады. Кое-где виднелись темные полосы — следы сжатого хлеба.
        Под самыми горами еще лежала глубокая тень. Там все сливалось в густо-синий непроницаемый мрак. В воздухе было свежо. Подбадриваемые прохладой, лошади шли ходким шагом. Поскрипывали седла, позванивало железо удил. На запыленных лицах всадников лежали красноватые отблески всходившего солнца.
        Кроме коноводов, с Вихровым ехали Лопатин, Харламов, Сачков и Алеша. Надо сказать, что Вихрову стоило большого труда взять Алешу с собой. Лихарев еще почти не вставал, и ординарец дрожал над ним, как заботливая мать над больным ребенком. В общем, Лихареву пришлось отправить ординарца в приказном порядке с пожеланием без удачи не возвращаться. Это обстоятельство вначале несколько удручало Алешу. Вспомнив Сибирь, он загорелся желанием показать местным жителям, что представляет собой таежный охотник. Однако из скромности он ничем не выдавал своего превосходства над остальными охотниками и в разговорах помалкивал.
        Вихров приглашал и Седова принять участие в истреблении диких свиней, но Петр Дмитриевич сказал, что по поручению Федина ему надо проводить семинар с работниками санитарной части полка. По этой причине ему пришлось остаться в Юрчах.
        Въехав в кишлак, отряд расположился подле мечети.
        Мечеть, как и все подобные постройки Восточной Бухары, имела весьма скромный вид. Это было обыкновенное глинобитное здание, несколько больше и выше кибитки, с плоской, без мозаики крышей и двумя тонкими деревянными колоннами у главного входа.
        Весть о приезде охотников быстро разнеслась по поселку. Не успели всадники оправить седловку, как к ним сбежалось почти все население кишлака. Последним пришел аксакал Хасан-ака — высокий сухой человек с седеющей бородой. Вначале он несколько иронически посматривал на охотников из-под прищуренных век, хорошо помня свою недавнюю встречу с обозниками, не убившими ни одного кабана, но когда он повнимательнее вгляделся в прибывших, недоверчивое выражение сошло с его лица и он проникся к ним уважением.
        Пришел и Гафур-ака. Это был тот самый благообразный старик, который навещал Федина во время болезни и просил защиты от хищников.
        Внезапно среди толпы послышался плач.
        Вихров огляделся. К нему протискивалась старая женщина, повязанная пестрым платком. Проливая слезы и размахивая руками, она говорила так быстро, что он не мог понять ее.
        — Почему плачет? Кто она?  — спросил он аксакала.
        — Это тетушка Гульнара. Одна живет. Ее сына барс убил,  — пояснил Хасан-ака.  — Большой кабан ест ее джугару. Говорит, ей придется умереть с голоду.
        Слушая аксакала, Вихров переводил его слова стоявшему рядом Лопатину, который с участием смотрел на старую женщину.
        Оказывается, огромный кабан-одинец до того обнаглел, что третий день, как хозяин, ходит в огород Гульнары и пожирает собранный урожай.
        — Я пойду убью этого кабана,  — сказал Лопатин.
        — Подожди, Митя, сначала решим, кому куда идти,  — предложил Вихров. Он подозвал отошедшего к бойцам аксакала.
        Посоветовавшись с Хасан-ака, Вихров решил взять с собой Алешу и осмотреть сад Гафура. Лопатину с остальными поручалось уничтожить секача, после чего произвести разведку горной тропы, по которой, как заявил аксакал, дикие свиньи ходят на водопой. Решив это, все разошлись по местам.
        Маленький дворик тетушки Гульнары стоял на отшибе. Обнесенный вместо дувала сухими кустами, он со всех сторон был открыт для диких животных. В прошлом году барс чуть не до смерти перепугал одинокую женщину. Посредине огорода лежала развороченная секачом небольшая копна джугары — все то, что Гульнара смогла собрать на зиму со своего огорода. Тут же лежал железный серп с отломанной ручкой.
        — Глядите, товарищ командир, какие копыта,  — показывал Харламов, нагибаясь и разглядывая следы на земле.  — Как бугай натоптал. Должно, здоровенный, вражина! Не иначе как одинец. Стало быть, с ним держи ухо востро. Зараз покалечит.
        Охотники двинулись по следам зверя. Следы шли по косогору, спускаясь в сплошную чащу кустарника. Воздух, пронизанный солнечной пылью, постепенно накаливался. В низине, насыщенной испарениями, становилось трудно дышать. Гудели комары, облеплявшие лица и руки охотников. Сквозь просвечивающую зелень впереди показалась небольшая гора.
        Пройдя шагов двести, они подошли к подножию горы.
        — Еще!  — сказал Сачков. Он шел впереди и, отгоняя комаров сорванной веткой, разглядывал следы кабана.
        След раздвоился и шел теперь по обе стороны возвышенности. Лопатин послал Харламова с Сачковым в обход горы справа, а сам направился тропинкой по противоположному склону.
        Не прошел он и трехсот шагов, как неподалеку один за другим прозвучали два выстрела.
        Лопатин прислушался. Вокруг было тихо. Вдруг в кулиге на вершине горы грозно затрещало большое животное. Потом послышалось сердитое фырканье секача-великана.
        Лопатин вскинул винтовку.
        В эту минуту секач, щелкая клыками, выскочил на тропу выше охотника. Он стоял несколько боком к Лопатину, и тому была хорошо видна его мощная голова со свирепыми, налитыми кровью глазами.
        Грянул выстрел.
        Кабан резко метнулся, взвихрив под собой целое облако пыли, и, перевертываясь с боку на бок, покатился под гору.
        «Убил!» — радостно подумал Лопатин. Не перезарядив винтовку, он побежал вниз по тропинке. Но тут произошло неожиданное. Не докатившись несколько шагов до тропы, зверь вскочил, ухнул и, раскрыв вспененную пасть, бросился на Лопатина. Перезаряжать было некогда. Он присел за куст и тут же откатился в сторону. Едва он сделал это движение, как куст вместе с корнем вылетел из земли, поддетый бивнями разъяренного зверя. Потом мимо пронеслась косматая бурая масса, оставляя за собой кровавый след.
        Борьба становилась смертельно опасной. Лопатин вскочил, перезарядил винтовку и кинулся через гребень возвышенности, предполагая, что кабан продолжит свой бег по противоположному склону.
        При том волнении, которое охватило его, он не надеялся попасть в голову зверя. Следовало стрелять в бок. Возможно, что это ему и удалось бы, если б он не споткнулся и не упал на спину. Увидев противника, кабан ринулся на него. Опущенные клыки уже были готовы вспороть живот командира. Но Лопатин поднял винтовку и выстрелил в упор, не целясь, почти наугад. Пуля попала в лоб кабана. Выкинув передние ноги, он прополз еще два-три шага и всей своей тушей навалился на грудь командира, заливая кровью его гимнастерку…
        — Ах боже мой, Митьку запорол!  — ахнул Харламов. Он бежал на выстрел, еще издали увидел, как кабан бросился, и теперь, будучи уверен, что его старый товарищ убит, трясущимися руками водил винтовкой по вставшему дыбом гребню кабана.
        — Гад! Вражина!  — Он прицелился, собираясь стрелять.
        — Не стреляй!  — крикнул Лопатин.
        — Митька, живой?! Ох, а я напугался! Думал, он вас запорол… Надо б сразу стрелять, товарищ командир.
        — Я и стрелял сразу, а он затаился, прикинулся,  — рассказывал Лопатин, в то время как Харламов и подбежавший Сачков стаскивали с него мертвую тушу.
        — Ну и здоров! Пудов двенадцать будет,  — сказал Сачков.  — Наш раза в два меньше.
        — А вы что, убили?  — спросил Лопатин. Он поднялся и оглядывал испачканную гимнастерку.
        — Убили. Я — бац!  — и мимо. Слышу, зачавкал, зубами защелкал,  — заговорил Сачков взволнованным голосом.  — Харламов кричит: «Падай! Ложись!» Я думаю: нет, брат, шалишь! Еще приложился. А он на меня. Я — навзничь. Так он через меня, как вихрь, пронесся. Ей-богу! Я и одуматься не успел. Ну спасибо, не задел клыком, только копытом на плечо наступил. А тут Харламов его в зад подвалил…
        Выпотрошив кабанов и позавтракав поджаренным на шомполе свежим мясом — а у Сачкова оказалась и сухая лепешка, которую он разделил на равные части,  — охотники подходили к домику тетушки Гульнары.
        При виде окровавленной гимнастерки Лопатина она побледнела и залилась слезами.
        — Не надо плакать, мать,  — сказал Лопатин, опуская руку на плечо старой женщины.  — Теперь все будет хорошо. Ваш враг приказал долго жить. Она проговорила что-то в ответ.
        — Что она?  — спросил Лопатин.
        — Говорит, вы за нее чуть жизни не лишились. Не знает, как благодарить.
        — Скажи: для меня самая большая благодарность, что я смог помочь ей. Больше мне ничего не нужно.
        Гульнара опять заговорила что-то; в ее дрожащем голосе было столько материнской ласки.
        — Спрашивает, есть ли у вас мать и отец и как их имена.
        Лопатин ответил.
        — Говорит, счастливы те родители, у которых такой сын,  — продолжал переводить Харламов.  — Храни вас аллах, говорит.
        При этих словах Лопатина охватило точно такое чувство, как в тот памятный девятнадцатый год, когда он встретился с земляками-шахтерами, освобождая Донбасс. Что-то словно бы оборвалось в его сердце. Он подвинулся к старушке, обнял ее и, не сказав больше ни слова, быстро пошел со двора…
        Аксакал Хасан ждал Лопатина в условленном месте на окраине кишлака. Он уже откуда-то знал, что аскеры убили двух кабанов, и поздравил их с удачной охотой. Потом он повел Лопатима показать тропу, служившую диким свиньям сообщением с водопоем. Тропа эта, идущая по косогору, оказалась вблизи кишлака и была хорошо видна со скалы, на которую поднялись Хасан-ака и охотники. Вправо от них простиралось урочище, поросшее высокой густой травой. Там-то, по словам аксакала, и отлеживались днем дикие свиньи.
        Лопатин тут же подумал, что именно с этого места, где он стоял, можно без всяких помех бить кабанов.
        — Я так полагаю про себя — засаду бы тут сделать. Караулить на тропе. А оттуда, стало быть, подхватить,  — показал Харламов в сторону урочища.
        — Я так и хочу,  — произнес Лопатин в раздумье. Он сиял винтовку, прилег и прицелился в большой черный камень, лежавший посредине тропы. Потом он зарядил винтовку, навел в цель и дал пристрелочный выстрел. В прибор было хорошо видно, как ниже камня взметнулось облачко пыли. Лопатин прибавил два деления. Расстояние до цели равнялось одному километру. С такого расстояния можно было не бояться напугать кабанов звуками выстрелов.
        Дело было за загонщиками, Аксакал вызвался послать несколько человек. Вместе с ними Лопатин направил Сачкова, предупредив его действовать больше шумом и ни в коем случае зря не стрелять…
        Было около трех часов полудня. Солнце нестерпимо палило. Раскаленный воздух словно замер и тяжелым, душным пологом навис над иссохшей землей.
        Изнемогая от зноя, Лопатин, лежавший у сделанного им упора для стрельбы, приглядывал тень, но вокруг громоздились лишь дикие камни с сухой сорной порослью между расщелинами.
        — Эх, искупаться бы да чаю напиться,  — помечтал вслух Харламов.
        Подошедший аксакал принес кувшин кислого молока.
        — Что это такое?  — спросил Лопатин, попробовав молоко.
        — Айран. Овечье молоко. Очень даже хорошо от Жажды помогает,  — пояснил Харламов.  — Пейте больше, товарищ командир. Я не хочу, Только воды напился.
        Заметив, что Лопатин то и дело вытирает пот на покрасневшем лице, он поднялся с камня и встал так, чтобы его тень падала на голову командира.
        В это время со стороны урочища донеслись какие-то странные звуки. Казалось, где-то мелко били в большой барабан.
        — Чушка! Чушка!  — сказал Хасан-ака настороженно.
        — Что он говорит?  — спросил Лопатин Харламова.
        — Говорит, свиньи идут. Да вон они, товарищ командир!
        На тропе показалось несколько черных точек.
        Припав к оптическому прицелу, Лопатин хорошо видел свиней. Они шли гуськом почти на хвосту одна от другой. Тут же бежали их поросята.
        Хасан-ака заговорил что-то взволнованным голосом.
        — Товарищ командир, аксакал говорит, почему не стреляете?  — Харламов тоже поражался бездействию друга и вполне разделял волнение аксакала.
        — Скажи, еще не время.  — Лопатин, затаив дыхание, следил за движением хищников. И как только голова первого поравнялась с черным камнем, в горах тупо стукнул выстрел. Кабан резко метнулся и упал, задрыгав ногами. Вторая пуля сразила идущего следом. Третий кабан кружился на месте, вздымая серое облако пыли.
        — Вай!!! Вай, мерген!!!  — не своим голосом закричал аксакал. Как одержимый, он бросился к Лопатину, схватил его, прижал, поцеловал ложе винтовки и с криком: «Калани мерген чушка ульдым!!!» — побежал к кишлаку.
        Тем временем свиньи продолжали бежать по тропе. Теперь Лопатин был хозяином положения и бил кабанов с методической точностью. Они валились, наскакивали один на другого, падали, в предсмертных судорогах пытались подняться и снова валились, чтобы уже больше не вставать…
        Наконец тропа опустела.
        Звуки барабана наплывали все ближе. На тропе появились крошечные фигурки людей. В руках у них были медные подносы и бубны, которые и производили звуки, напоминающие отдельный бой барабана. Это были загонщики.
        — Пойдем посмотрим,  — предложил Лопатин.
        Спустившись со скалы, они быстрыми шагами направились прямиком через сжатое поле.
        Жар спадал. Небо из мглистого приобретало синеватый оттенок. Со снеговых гор подул легкий ветер. Лопатин снял фуражку, отер рукавом пот на лице и глубоко вздохнул.
        Когда они подходили к месту, что-то заметалось, загудело, запыхало в высокой траве на одной густой, низкой ноте.
        — Нас учуяли,  — сказал Харламов, снимая с плеча винтовку.  — Слышите, запыхали? Должно, не все побиты… Вот он!
        Кабан сидел на заду и, упираясь передними копытами в землю, водил головой Со злобно сверкавшими глазками. Видимо, у него были перебиты задние ноги…
        — Осторожно!  — крикнул Лопатин.
        Харламов выстрелил.
        Страшным ударом рыла кабан высоко выбросил землю, проехался на заду и повалися на бок.
        Убедившись, что зверь мертв, они направились дальше. Вдоль тропы лежали косматые туши. При виде людей от них брызнуло несколько поросят.
        В это время позади послышались крики.
        Харламов оглянулся.
        От кишлака большой пестрой толпой бежали дехкане.
        — Товарищ командир!  — окликнул он Лопатина, добивавшего большую свинью.  — Что народу бежит! Должно, что-то случилось.
        Люди быстро приближались. Тут были старики, дети, старухи, подростки, молодые женщины со смуглыми лицами, обвязанные платками, иные с грудными детьми на руках, молодые и пожилые мужчины.
        Впереди всех бежал аксакал.
        Не успел Лопатин понять, что происходит, как люди окружили его с громкими криками:
        — Вай, мерген! Вай, батыр! Яшасун мерген! Джан! Дост аскер!..
        Его обнимали, целовали, тормошили, целовали винтовку, вмиг оборвали все пуговицы на гимнастерке и, пожалуй, разорвали бы в клочья и саму гимнастерку, если б он не догадался, что эти люди, взрослые дети, берут у него что-то на память… Он тут же раздал записную книжку по листикам, отдал зажигалку, папиросы, звездочку с фуражки и металлические трафареты с петлиц. Больше у него ничего не было… Но руки все еще тянулись к нему уже только затем, чтобы хотя бы дотронуться до его одежды.
        Харламов, испытавший на себе взрыв бурного восторга дехкан, незаметно смахнул набежавшую слезу и сказал, густо прокашлявшись:
        — Эх, товарищ командир! За этакое дело год жизни не жаль!..
        Придя немного в себя, Лопатин решил использовать удачное положение.
        — Харламов,  — сказал он,  — скажи жителям так: в Красной Армии появилось много мергенов. Они перебьют всех басмачей, если они не сдадутся. Да. Вот так и скажи. Пусть они передадут кому нужно…
        Солнце уже село, когда Лопатин с Харламовым и Сачковым возвратились в кишлак.
        Вихрова тут не было. Он прислал с коноводом записку, что останется до утра в саду Гафур-ака, и просил не беспокоиться за него.
        Да, собственно, причин для беспокойства и не было. Басмаческие шайки уже давно не посещали этот район, опасаясь близкого соседства Юрчей, где, как известно, стоял большой гарнизон.
        Несмотря на свою богатырскую силу, Лопатин чувствовал усталость. Кроме большого нервного напряжения, ему пришлось потратить много энергии для отправки в Юрчи шестнадцати убитых свиней. Полковой обоз ушел с оказией в Карши за каким-то имуществом. Свободных подвод не оказалось. Пришлось обратиться за помощью к кишлачному аксакалу. Тот собрал стариков на совет. Вся беда была в том, что свинья считалась для них нечистым животным, и по корану мусульманину прикасаться к ней запрещалось. Однако старики, посовещавшись, нашли выход. Они обмотали руки тряпьем, погрузили свиней на ишаков, сделав предварительно для них камышовые седла-подстилки, чтобы не оскверниться потом, и сам аксакал Хасан-ака поехал с караваном в Юрчи.
        Лопатин еще не знал скаредности Афанасьева и не мог даже представить себе, как обрадуется завхоз, получив даром почти сто пудов мяса.
        Почувствовав сильную усталость, Лопатин прилег и сразу крепко заснул. Но долго спать ему не пришлось. Какое-то смутное чувство тревоги разбудило его. Он открыл глаза, ощущая всем своим существом, что ему угрожает опасносгь.
        Над горами лежала тихая прозрачная ночь, вся пронизанная голубоватым светом полной луны. Все было спокойно вокруг, но ему почему-то казалось, что именно в этом спокойствии и таилась угроза.
        Вблизи мелькнула тень. Лопатин, не шевелясь, пригляделся. Ему почудилось, что над черным силуэтом куста приподнялась голова человека… Да, несомненно, это был человек. Он держал в зубах нож.
        — Эй, кто там?!  — окликнул Лопатин.
        Маймун присел и, кляня чуткость стрелка, пополз в противоположную сторону.
        Маймун был хорошо осведомлен о выезде охотничьей команды в Люкку и не терял ее из своего наблюдения. Весь день он находился у верного человека, чтобы не выдать своего появления, и получал от него точные сведения. Появившийся сверхметкий стрелок мог принести большие неприятности, и в первую очередь политической стороне дела. Маймун решил уничтожить его. Но затея эта не удалась. Теперь, проклиная собственную неосторожность, он утешал себя мыслью, что стрелок все же не уйдет от него.
        Лопатин продолжал наблюдать, но головы человека больше не было видно. Решив, что все же это ему померещилось, он поднялся и пришел к лошадям.
        Дневальным у лошадей стоял красноармеец Темир. Лопатин спросил, не видел ли он чужого человека. Нет. Молодой татарин уже второй час стоит на посту, по ничего не заметил.
        Внезапно вдали прокатился выстрел. Вслед ему раздался второй, третий, и, сливаясь в почти непрерывную дробь, часто загремела стрельба. Потом в той же стороне показались красные отблески пламени.
        — В ружье!  — крикнул Лопатин.
        Спавшие бойцы зашевелились, вскакивая и разбирая оружие. Лошади тревожно затопали.
        — В чем дело, товарищ командир?  — спросил спросонья Харламов.
        Лопатин молча показал рукой в направлении выстрелов.
        — Не на нашего ли командира напали?  — предположил Сачков, слыша, что выстрелы доносились со стороны сада Гафур-ака. Он вызвался выяснить причину Стрельбы.
        Получив разрешение, Сачков вскочил на лошадь и помчался по пыльной дороге.
        Лопатин прислушивался к звукам несмолкающих выстрелов и решал, что ему предпринять, если это действительно басмачи. Послышался топот скачущей лошади.
        — Сачков едет,  — объявил Харламов.
        Взводный с ходу сдержал присевшую на задние ноги разгоряченную лошадь.
        — Что там?  — спросил Лопатин.
        — Ну и бой идет, товарищ командир!  — отвечал Сачков.
        — Басмачи?!
        — Какие там басмачи! Алеша свиней бьет! Они с командиром эскадрона в дыру, в сад, целое стадо впустили. Потом дыру завалили. Костры зажгли. Вот Алеша и лупит их прямо с дувала. А дувал высокий — свиньям не перескочить.
        — Ловко!.. Много набили?
        — Кто его знает? Я не считал…
        Теперь спать никому не хотелось. На востоке белело.
        Сачков попробовал считать убитых свиней по количеству выстрелов, но сбился со счета.
        С гор повеяло холодом. На сухую траву пала роса. Зябко поеживаясь, Харламов отвьючил шинель, накинув ее на свои широкие плечи. Примеру его последовали остальные. Выстрелов уже давно не было слышно.
        Должно быть, там дело закончилось.
        На дороге появились два всадника. В одном из них Лопатин узнал Вихрова. Другой был коновод.
        — Ну, как с полем, товарищ командир?  — спросил Лопатин, когда Вихров подъехал и слез с лошади.
        — С полем,  — отвечал Вихров, улыбаясь.  — Алеша двадцать семь свиней положил.
        — Сколько?!  — чуть ли не в один голос вскрикнули все.
        — Не верится? Я сам не верил, пока не пересчитал. Двадцать семь да еще три больших поросенка. Ну этих-то он штыком заколол. Следовательно, постарался.
        — Этак у товарища Афанасьева, я полагаю, и соли не хватит!  — подхватил Харламов, смеясь.  — Ну и хват Алеша! Стало быть, настоящий охотник.
        — А там, собственно, никакой охоты и не было,  — сказал Вихров.  — Так, побоище, избиение. Алеша и сам так говорит…

15

        Прошло почти два месяца, как Кузьмич находился в плену. Курбаши Махмуд-Али не поправлялся и посматривал на лекпома злыми глазами.
        За это время Кузьмич, хорошо изучив расположение басмаческой базы, пришел к убеждению, что бежать отсюда нельзя. К горной вершине, где у родника пресной воды находился стан Махмуда-Али, вела единственная, прикрытая сильным караулом дорога. Позади вершины был совершенно отвесный обрыв глубиной больше ста сажен. Оттуда, со дна пропасти, как огромные окаменелые пальцы, поднимались острые скалистые пики.
        Улугбек со злобной усмешкой посматривал на лекпома. Как-то утром Кузьмич увидел около своей юрты будто нечаянно оброненный свежеоструганный кол.
        «Да, плохи дела,  — думал лепком,  — факт, пытать будут злодеи». И он решил, по примеру Латыпова, не даваться в руки мучителей, а броситься в пропасть. Но было уже поздно: вечером у его юрты был выставлен караул.
        Кузьмич долго не мог заснуть в эту ночь. Он лежал с открытыми глазами и думал о прошлом. Перед ним проходила вся его жизнь. Он видел себя то мальчишкой в компании таких же, как он, сорванцов, крадущим огурцы в чужом огороде, то подростком, скачущим в ночное, то солдатом на полях русско-японской войны. Но наиболее яркие картины вызывали воспоминания о дружбе с Климовым. «Эх, Василий Прокопыч,  — с горечью думал лекпом,  — так вы и не узнаете, какой геройской смертью погиб ваш боевой друг Федор Кузьмич!»
        Да, Кузьмич был уверен в том, что не посрамит свое звание и погибнет геройски. «Пускай злодеи сажают на кол,  — думал он.  — Назло им, факт, возьму и не пикну!..» Он храбрился, но все же волосы шевелились у него под чалмой. Потом он опять начал думать о жизни и переживать минувшее. Под утро он все же заснул. Ему приснилось родное село. Он сидел на завалинке хаты. Через открытое окно слышно было, как мать шила на швейной машине. Он сидел и ждал, когда она уйдет в лавочку и можно будет самому покрутить ручку. Это было его любимым занятием в детстве, хотя ему не один раз попадало за самовольство. Наконец мать ушла. Он бросился к машине и поставив колесо на холостой ход, с упоением стал крутить ручку. Сильнее! Сильнее! И ему уже кажется, что это совсем не машина, а поезд, и он сам не Федька, а машинист. Тра-та-тра-та-тра-та-та!  — гремел паровоз. Но вдруг машина застучала так громко, что он испугался и от страха проснулся. Слышался топот, крики, ружейные выстрелы. Совсем рядом стрелял пулемет. Кузьмич в чалме и халате, выбежал вон. В рассветном тумане тут и там скакали всадники в малиновых
бескозырках. Они взмахивали шашками и рубили басмачей. Один из них, увидев Кузьмича, погнал на него свою большую серую лошадь.
        — Стой, товарищ! Не бей! Не руби!  — не своим голосом крикнул Кузьмич.  — Я табиб! Табиб! Тьфу, доктор, черт его забодай!
        — Ты как сюда попал!  — спросил боец, нерешительно опуская клинок.
        — Пленный я, товарищ. Факт. В плен меня взяли.
        — Чего он тут врет, белогвардейская морда?  — сказал другой боец, наезжая на Кузьмича.  — По роже видно — генерал.
        — Ладно. Отведем его к командиру. Там разберутся…
        Покончив с басмачами, бойцы столпились у юрт.
        — Хлопцы, слышали? Белогвардейского генерала поймали,  — сказал чей-то голос.
        — Где он?
        — А вон под ручки ведут.
        Двое бойцов вели Кузьмича в сбитой набок чалме.
        — Кто такой?  — грозно спросил молодой командир, когда задыхающегося от волнения Кузьмича поставили перед ним.
        — Товарищ командир… Я это… как бы сказать… Ну, факт, одним словом…
        — Толком говори!  — оборвал его командир.
        — Доктор я, товарищ командир, факт, в плен попавший.
        — Знаем мы вас! Соври кому-нибудь другому!
        — Товарищ командир, а ведь я вас знаю!  — сказал Кузьмич, вдруг весь просияв.
        Командир удивленно посмотрел на него.
        — Знаешь?  — спросил он, оглядываясь на столпившихся бойцов.  — Гм, интересно! А ну, скажи как моя фамилия, если ты меня знаешь?
        — Товарищ Куц ваша фамилия. Вы нас прошлый год в Гиляне очень выручили. Потом, может, помните, в пески вместе ходили.
        — Какого полка?
        — Шестьдесят первого. Второго эскадрона.
        — Да вы кто по должности?
        — Доктор. То есть лекпом.
        — Фамилия командира эскадрона?
        — Товарищ Ладыгин.
        — Имя и отчество?
        — Иван Ильич.
        — Отпустите его.
        Кузьмич расправил затекшие руки.
        Со стороны юрт быстро шла, почти бежала высокая молодая и статная женщина с круглым красивым лицом.
        Она, запыхавшись, остановилась подле бойцов.
        — Наконец-то… Наконец,  — прерывисто, едва сдерживая радостные слезы, заговорила она.  — Милые вы мои… дорогие… Ой, не верю даже… Спасибо вам, дорогие… Голубчики мои!
        — Что это за женщина?  — спросил Куц, с удивлением глядя на нее.
        — Пленная. Каттакурганская,  — сказал Кузьмич, узнав Дашу по голосу.  — Железнодорожника внучка. Я знаю.
        Послышались шаги. В сопровождении бойцов подходил чернобородый пастух в накинутой на голое тело овчине. В руках у него был загнутый посох.
        Кузьмич сразу же узнал в пастухе Улугбека.
        — Товарищ командир, разрешите доложить — человека вот задержали,  — сказал высокий боец с подкрученными кверху усами.
        — Пастух, говорит, а от нас бежал — еле догнали!  — подхватил низенький.
        — Это не пастух, это главный злодей — Улугбек!  — крикнул Кузьмич.
        — Подождите, лекпом! Я знаю его лучше вас,  — сказал Куц.
        Он подошел к Улугбеку и в упор посмотрел на него.
        — Вот, товарищи,  — заговорил Куц, обращаясь к бойцам,  — Вот перед вами волк в овечьей шкуре, палач эмира бухарского! Убийца и вешатель! Трудно перечислить все его преступления. Это он расстрелял в Катта-кургане пытавшихся бежать активистов-дехкан! Это он убил секретаря укома товарища Исмаилова! Это он жег, грабил и громил кишлаки, восставшие против эмира!
        Улугбек быстро выскочил из круга бойцов и, бросив посох, кинулся к юртам. Там, за поворотом, был выход в долину.
        — Держи! Лови!  — закричали бойцы.
        Хрипло дыша, слыша за собой грохот сапог, Улугбек бежал по тропинке. Но навстречу ему уже скакали всадники в малиновых бескозырках. Палач шарахнулся в сторону и вдруг оказался на краю пропасти. Весь съежившись, он повернулся и бросился на догонявшего его Кузьмича.
        — Куда?! Стой!!!  — не своим голосом крикнул лекпом. Он широко размахнулся и со страшной силой ударил Улугбека в висок кулаком.
        Палач ступил шаг назад и, покачнувшись, сорвался с края скалы. На секунду мелькнуло грузное тело, и Улугбек, хватаясь руками за воздух, с отчаянным криком полетел в глубину…
        Спустя несколько дней Кузьмич и Даша въезжали с обозом в Юрчи.
        Лекпом посматривал по сторонам, поражаясь происшедшим без него переменам. «Гляди, гляди, что соорудили наши ребята,  — думал он.  — Вот это, факт, Молодцы!» Своими мыслями он поделися с Дашей, показав ей на высокое здание летнего театра со сценой и длинными рядами скамеек.
        — Еще и не такое здесь будет, Федор Кузьмич,  — сказала Даша,  — железную дорогу проведут, домов, магазинов понастроят.
        Они въехали под крышу базара. Вдоль пустовавших раньше лавочек висела громадная вывеска. На ней арабскими и русскими буквами было написано «Госторг» и изображен караван, поезд и пароход. Несмотря на будничный день, множество дехкан толпилось у прилавков.
        — Ну вот! А что я говорила?  — воскликнула Даша, взглянуз на Кузьмича смеющимися голубыми глазами.
        — Да, факт, здорово оборудовали,  — сказал лекпом.  — Ну-ка, товарищ, придержи лошадей. Нам здесь сходить,  — сказал он ездовому.
        Они направились к кибитке лекпома, где Кузьмич хотел устроить Дашу до попутной оказии.
        Навстречу им часто попадались дехкане. Кузьмич обратил внимание, что почти у всех был какой-то праздничный вид.
        — Разве сегодня праздник?  — спросил он у Даши.
        — Обычный день,  — сказала она.  — Вот через три дня будет праздник — годовщина Октябрьской революции.
        Они свернули за дувал и вышли к кибитке лекпома.
        Климов с лопатой в руках трудился над грядкой. Увидев Кузьмича, он выронил лопату и остолбенел. Потом трубач сделал движение, словно хотел перекреститься. В следующую минуту друзья душили друг друга в объятиях.
        Они говорили что-то, вскрикивали и, размахивая руками, хлопали себя по бокам.
        — Видел, видел я ваш театр, Василий Прокопыч! Знатно построили!  — говорил Кузьмич после того, как успел в кратких словах рассказать о себе.
        — Товарищ Бочкарев очень даже доволен,  — просиял Климов.
        — Факт… Что это народ сегодня веселый?  — поинтересовался лекпом.
        — А как ему не быть веселому? Землю получили, оттого и веселые. Тут две недели землю делили, а у кого коней нет, так тем наши бойцы сами запахали.
        — А что это вы копаете?
        — Под картошку. Товарищ Кондратенко прислал.
        — Чо же, вы думаете на зиму сеять?
        — Нет почву готовлю.
        Кузьмич ступил шаг назад и оглядел товарища критическим взглядом.
        — Василий Прокопыч!
        — Что такое?
        — Вроде вы потолще стали?
        Трубач усмехнулся и похлопал себя по округлившемуся животу.
        — А как не стать толще? Самое дело.  — Он еще усмехнулся.  — Товарищ Лопатин с охотничьей командой уже сколько кабанав перебил… Ну и мясо, Федор Кузьмич! Сплошной аромат! Они ж джугару жрут, виноградом закусывают. Вот мы их и тово, потребляем.
        — Та-ак,  — протянул лекпом,  — Значит, кабаны… А как мои собаки?
        — Ничего… Живут. Федор Кузьмич, чтой-то я не пойму: вы что женились?  — тихо спросил трубач, показывая глазами на стоявшую поодаль Дашу, которая скромно молчала, чтобы не помешать встрече товарищей.
        — Что вы, Василий Прокопыч!  — смутился лекпом.  — Куда мне на старости лет! Это пленная. Я ж ее у басмачей отбил. Меня как под караул посадили, я ночью, факт, часового снял, потом так остервенился, самого главного злодея Махмуд-Качая убил. Потом ее освободил. А тут и Туркестанский полк ко мне на помощь подоспел.
        — Ох, и боевой же вы человек, Федор Кузьмич! Сразу видно — бывалый солдат,  — сказал восторженно Климов.
        — Это для нас ничего не стоит,  — подхватил лекпом с солидным достоинством.  — Помните, Василий Прокопыч, на польском фронте я один всю жандармскую охранку с землей смешал?
        — Да уж вы у нас герой, Федор Кузьмич.
        — Ну какой там герой,  — скромно заметил лекпом,  — ко как старый солдат, факт, могу соответствовать.
        Потом он подозвал Дашу, познакомил ее с трубачом и сказал ей, что она может располагаться в его кибитке, как у себя дома.
        После этого Кузьмич направился в штаб полка, чтобы доложить о себе начальству и заодно испросить у Федина разрешения собрать для Даши денег на дорогу.
        К вечеру Кузьмич возвратился в кибитку и выложил перед Дашей тридцать червонцев.
        — Ой, да зачем это вы, Федор Кузьмич!  — краснея, заговорила она.  — Мне, право, и брать неловко.
        — Ничего, ничего, Дарья Степановна,  — сказал лекпом с важным видом,  — как вы есть, факт, пострадавшая. А у нас у буденновцев, закон: пострадавших поддерживать. Да. Берите — и никаких. В Каршах купите себе платье, ну и еще там чего нужно по вашему женскому делу и приедете домой, как следует быть человеку…
        Дня через два случилась оказия. Кузьмич, узнав об этом у дежурного телефониста, заранее вышел с Дашей на базарную улицу.
        — У меня к вам большая просьба, Дарья Степановна,  — сказал он, когда они в ожидании обоза присели в чайхане Гайбуллы.
        — Слушаю вас, Федор Кузьмич,  — проговорила она, внимательно посмотрев на взволнованное лицо Кузьмича.
        — Видите ли, какое дело,  — начал лекпом.  — Я, как вам известно уже из моих рассказов, обещал вашему дедушке отбить вас у басмачей, но сам попал в плен. Факт, нехорошо получилось. Так я вас прошу, не выдавайте меня, а то выходит, что не оправдал я себя перед рабочим классом.
        — Хорошо, хорошо, Федор Кузьмич, я знаю, как ему рассказать,  — мягко улыбаясь, проговорила она.
        Обоз подошел. Лекпом договорился с ездовым и посадил Дашу в повозку.
        — Ну, прощайте, дорогой мой Федор Кузьмич,  — сказала она, целуя его.
        Повозки тронулись по мершадинской дороге. Проехали рысью задержавшиеся у чайханы всадники.
        Обоз уходил, а Кузьмич все стоял и махал вслед ему, видя, как на одной из повозок трепетал в ответ белый платочек. «Вот и все,  — думал он с грустью,  — и больше, факт, никогда, никогда не увидимся… Да, плохо холостому человеку. Под старость некому и пожалеть… Эх, был бы я лет на двадцать моложе…»
        Он вздохнул.
        — Карош марджон. Очень карош,  — сочувственно сказал Гайбулла, который все время с участием смотрел на лекпома.
        А обоз уходил все дальше и дальше. Вот и последняя повозка скрылась среди камышей за поворотом дороги.
        Кузьма повернулся и, опустив голову, пошел вниз по улице.

16

        Незаметно пришел 1924 год. В первых числах января Лихарев возвратился в Юрчи с гор Бель-Ауты, где сначала на перевале Газа, а потом под кишлаком Санг-Гардак произошла схватка с бандой Ишана. Преследуя банду, отряд Лихарева поднялся выше облаков в глухие горы. Комбриг, не потеряв ни одного человека, умело провел отряд по таким кручам, где басмачи вместе с лошадьми срывались в пропасть. Неотступно преследуя банду Ишана, Лихарев вытеснил ее в Сурханскую долину. Там, попав под удар отдельного эскадрона третьей стрелковой дивизии, банда сдалась.
        Сейчас Лихарев сидел за столом в своей кибитке и при свете плошки с плавающим в ней фитильком знакомился с материалами только что состоявшегося всеплеменного бухарского курултая.
        К этим материалам была приложена копия письма, адресованного курултаем Ибрагим-беку. Лихарев прочел:
        «Мы, население Локая, сообщаем, что вы разорили всю Бухару. Сколько детей осталось без отцов, сколько женщин овдовело. Во всем виноваты вы, только вы, вы убивали всех! Согласно заповеди корана, «друг мира — друг народа». Вы же являетесь грешником и за все ответите перед богом на том свете».

        Тут же был приложен ответ Ибрагим-бека.
        «Сообщаю изменникам веры и ислама, что получил ваше письмо, из которого понял, что вы подчинились неверующим кяфирам. Теперь мы видим, что вы заодно с ними. Мы рвем с вами родственные связи и с настоящего времени будем вас грабить и убивать; ученые улемисты доказывают, что, кто помогает кяфирам, тот также считается кяфиром».
        Читая это письмо, Лихарев видел, что Ибрагим-бек в своих злодейских действиях решил прикрыться кораном, но если он хотел этим устрашить народ то не достиг своей дели, потому что выступавшие на курултае призывали привлечь само население к решительной борьбе с басмачами. Этот призыв, как уже знал Лихарев, нашел немедленный отклик в народе. Многие племена создали свои отряды. Читая это, Лихарев подумал, что именно теперь, на полях жестокой схватки старого с новым, укрепилась, как никогда, великая дружба узбекского и таджикского народов с русским народом.
        Курултай обратился к Ибрагим-беку с предложением сдаться, но бек ответил, что будет воевать до тех пор, пока не вернется эмир. Тогда в Локае, под кишлаком Нарын, частями третьей бригады совместно с добровольческим отрядом таджиков ему был нанесен сильнейший удар. Пятитысячная банда рассеялась. Триста басмачей, прижатые к крутому обрыву, были опрокинуты в пропасть, где вместе с лошадьми разбились насмерть.
        После поражения в Локае Ибрагим-бек ушел в Бабатаг.
        «Ну и хорошо,  — думал Лихарев,  — теперь мы постараемся добить его там».
        Коротко постучавшись, в кибитку вошел Бочкарев.
        — Прошу прощенья, не помешал?  — спросил он, пытливо поглядывая на командира бригады своими голубыми, с монгольским разрезом глазами.
        Лихареву, как и всегда, была приятна встреча с Павлом Степановичем. В ответ он только отрицательно качнул головой.
        — Представь себе, Всеволод Александрович,  — начал Бочкарев, беря себе стул и присаживаясь.  — Представь себе: сейчас, благодаря женщине, я изъял восемь винтовок, одиннадцать лошадей, легкий пулемет и четыре мешка серебра.  — И он начал рассказывать, что в самих семьях баев происходит разлад. Только что в лазарет к сестре Марине прибежала жена местного бая с сообщением, что у них в доме сосредоточен транспорт имущества, отправляемого Ибрагим-беку. Бочкарев взял с собой уполномоченного по борьбе с басмачеством, дежурный взвод и произвел арест этого имущества.
        — Видишь как,  — говорил он,  — сами жены за баев берутся.
        — Конечно, еще несознательно, но и они уже начинают понимать, что их освобождение связано с ломкой старого,  — сказал Лихарев.  — Мне хорошо помнится случай. Это было еще в двадцать втором году, в Фергане. Нам пришлось долгое время стоять в одном большом кишлаке. А когда мы уходили, женщины, плача, хватали наши стремена, просили остаться, не уходить… Мне кажется, что во всей этой борьбе, немалую роль должны сыграть женщины.
        — Да! Я все хочу спросить, как твоя подопечная?  — спросил Бочкарев.
        Лихарев улыбнулся, и было видно, как приятна ему мысль о Лоле.
        — Удивительно даровитая девушка. Такой свежий ум. Прямо поражаюсь! Хватает все буквально на лету.
        — Значит, учитель доволен?  — спросил Бочкарев, лукаво глядя на комбрига.
        — Я не учитель. Ее учит сестра Марина, а я вроде инспектора, что ли.
        — Ну, прошу прощенья!  — Бочкарев решительно встал.  — Надо идти. Бывай, Всеволод Александрович…  — Он кивнул Лихареву и вышел на улицу.

17

        — Ты слышал, Кондратенко вернулся,  — сказал Седов Вихрову, встретившись с ним у штаба полка.
        — Вернулся?! Где он?  — спросил тот, оглядываясь.
        — А вон у театра,  — показал Петр Дмитриевич.
        Вихров увидел, как к Кондратенко, стоявшему с чемоданом в руках, со всех сторон подбегали и подходили командиры. Сам он, смеясь, отвечал на вопросы товарищей.
        — И у Исак Палыча был?  — спрашивал высокий командир в летнем шлеме.
        — А как же! И, понимаешь, стол скатертью был накрыт.
        — Что ж тебе подавали?
        Все, что положено. На первое суп. На второе котлеты.
        — С картошкой?
        — А как же. Конечно с картошкой. А на третье кисель.
        Переглядываясь, командиры с завистью посматривали на счастливчика.
        Побывать у Исака Павловича, открывшего в Кагане при штабе корпуса столовую, где играл «оркестр», состоявший из гармони, скрипки и бубна, считал в те времена своим долгом каждый, приехавший в командировку.
        — И оркестр играл?  — спрашивал у Кондратенко другой командир.
        — Я же говорю — было все, что полагается,  — отвечал Кондратенко.  — А на ужин подавал рыбу и еще что-то такое — сам не пойму.
        — Вкусное?
        — Очень.
        — А в кино был?
        — Был.
        — Что смотрел?
        — «Медвежью свадьбу».
        — Черт, и везет же людям!  — с завистью сказал кто-то.
        Увидев Вихрова, Кондратенко подошел к нему и доложил о прибытии.
        — Пойдем,  — предложил Вихров,  — а то тебя тут затормошили совсем.
        Они направились в эскадрон.
        — У меня есть для тебя кое-что,  — сказал Кондратенко, вынимая из полевой сумки и подавая Вихрову несколько писем.
        — Ого! Сразу шесть штук!  — обрадовался Вихров. Он просмотрел конверты и, узнав на них круглый почерк Сашеньки, бережно убрал в карман.
        Они уже подходили к казармам, когда догнавший их посыльный из штаба доложил Вихрову, что его срочно вызывает командир полка.
        Явившись к Кудряшову, Вихров получил приказ немедленно выступить с эскадроном в кишлак Караягач-ачик и, присоединившись к стоявшему там третьему эскадрону, ждать дальнейших распоряжений.
        И Вихров, и многие другие командиры часто задумывались над вопросом, что заставило людей основать этот кишлак, расположенный в северной части Бабатага. Название кишлака Караягач-ачик — черное горькое дерево — говорило само за себя. Действительно, высоко в горах, на ровном, лишенном растительности месте, окруженном небольшими холмами, росло единственное черное дерево. Из-под корней его бежал родник горьковатой воды. Вокруг родника прилепилось десятка три глинобитных кибиток.
        Часа два спустя эскадрон уже двигался вверх по Сурханской долине. Вправо, за рекой, на фоне синего неба сиял под солнцем заснеженный Бабатаг. В прозрачном воздухе простым глазом были видны ущелья и трещины.
        Лошади бодро шлепали копытами по лужам растаявшего к полудню снега.
        Переночевав в Регаре, эскадрон переправился через Каратаг-Дарью и к пяти часам дня начал подниматься по крутому снежному склону к Караягач-ачику. Навстречу дул свирепый, ледяной ветер.
        — Ах ты, черт его забодай,  — ворчал Кузьмич, пряча побагровевшее лицо в воротник шинели,  — насквозь продувает, проклятый.
        — Федор Кузьмич, нате, оденьтесь,  — сказал Климов, подавая ему теплый вязанный шарф.
        — А вы?
        — Мне ничего.
        — Ну спасибо, Василий Прокопыч, а то у меня голова слабая, полные уши надуло.  — Лекпом взял шарф и обвязался так, что остались видны только глаза, кончик вздернутого красного носа и торчащие кверху усы.
        Поднявшись на хребет, отряд вышел на плоскогорье. Здесь стояло затишье.
        На ослепительно снежном покрове колонна извивалась, как длинная черпая лента. Между охранением и головой эскадрона бежали собаки. Мишка, которого Кузьмич назначил командиром звена, словно знал, что он начальник, и бежал впереди всех, не позволяя себя обгонять. Остальные собаки уже испробовали его страшные клыки и поэтому беспрекословно подчинялись ему, держась на почтительном расстоянии.
        Узкая тропинка вывела колонну к вершине холмя. Перед глазами бойцов открылась небольшая котловина. В ней лежал засыпанной снегом кишлак.
        — Вот я Караягач-ачик, Петр Дмитриевич,  — сказал Вихров едущему рядом Седову.
        — Он словно бы другим стал,  — заметил Петр Дмитриевич.
        — А как же! Конечно! Ведь мы были здесь летом.
        — Гиблое место, товарищ командир,  — сказал Лопатин, подъезжая к Вихрову.
        — Да. Пожалуй, хуже нет места по всей Бухаре.
        В кишлаке давно заметили подходивший отряд. Красноармейцы гарнизона высыпали на окраину и вглядывались в приближающихся всадников. Вихров видел, как Парда и Ташмурад, ехавшие в головном дозоре, говорили что-то стоявшему на плоской крыше сухощавому человеку, в котором он узнал военкома третьего эскадрона Белецкого. Вихров подъехал к нему.
        — Здорово, Дмитрий Васильевич!  — весело сказал он, приподнимаясь на стременах и пожимая руку Белецкого.
        — Что? Смена, дружище?  — радостно спросил военком.
        — Нет. Прибыли до особого распоряжения.
        — А я думал смена,  — разочарованно сказал Белецкий погладив свои короткие рыжеватые усики.
        — Говорят, вас должны скоро сменить,  — сказал Вихров, чтобы успокоить товарища.
        — Хорошо бы. А то бойцы совсем пообносились. И с продовольствием плохо.
        — Плохо?
        — Одна козлятина. Да и той маловато.
        — А что командира эскадрона не видно?  — спросил Вихров.
        — Вторую неделю лежит. Малярия… Ну что ж, слезай. Я пэкажу, где расположиться… А! Здравствуй, Петр Дмитриевич,  — сказал Белецкий подъехавшему Седову.  — Здравствуй, дружище! Очень рад тебя видеть…
        Показав, где разместить эскадрон, Белецкий привел Вихрова и Седова в небольшую кибитку без окон, с пушистым ог копоти потолком. В ней помещался командный состав.
        — Имейте в виду, товарищи,  — сказал он,  — у нас ежедневно проводятся вечера самодеятельности, и вам тоже придется принимать в них активное участие.
        — Вечера самодеятельности?  — спросил Седов.  — Минуточку. А что вы, собственно, делаете?
        — Порядок у нас такой: я или один из командиров занимаемся с бойцами, а остальной командный состав собирается здесь. Проводим лекции, доклады. Например сегодня у нас вечер воспоминаний.
        Каждый должен рассказать что-нибудь интересное из своей жизни.
        — А ведь ты хорошо придумал, Дмитрий Васильевич. А то бы здесь можно было сдохнуть со скуки.
        — И дехкане, дружище, принимают участие,  — сказал Белецкий,  — У нас есть актив. Вот, например, аксакал Палван-ата — исключительно преданный человек. И еще несколько. Сами увидите, когда соберутся…
        Белецкий оказался прав. Когда вечером вокруг мерцающего огонька зажженной плошки собрались командиры, в комнату вошел высокий человек средних лет в чалме и ватном халате. Своей внешностью он несколько напоминал Абду-Фатто. Так, по крайней мере, показалось Вихрову, когда он взглянул на его орлиный нос и подстриженную клинышком седоватую бороду.
        — Рекомендую, товарищи, наш аксакал Палван-ата,  — сказал Белецкий.  — А это тоже наш друг, Пулат Бабакалон,  — показал он на широкоплечего человека с чуть раскосыми глазами.
        Обменявшись приветствиями, вошедшие присели у стенки.
        — Холодновато что-то сегодня. Надо бы затопить,  — сказал Белецкий.
        — А где вы топите?  — спросил Седов.
        — Да вот тут, на полу,  — Белецкий показал на небольшую яму посредине комнаты.
        — Так и угореть можно,  — заметил Лопатин.
        — Зачем? У нас дыра в потолке. Ничего, привыкли. Мы и спим здесь на полу.
        Он приказал ординарцу принести дров и продолжал, обращаясь к собравшимся:
        — Начнем, товарищи. Каждый из нас должен рассказать интересный случай из жизни. Слово представляется Палвану-ата.
        — Дайте мне подумать,  — сказал аксакал.  — А пока пусть он расскажет.  — Палван-ата кивнул на Бабакалона.
        — В моей жизни не было интересных историй,  — проговорил Бабакалон, проводя рукой по рыжей бороде.  — Я могу рассказать, как баи били меня палками, а это не интересно.
        — А вы расскажите сказку,  — посоветовал Палван-ата.
        — Сказку? Нет, тогда уж лучше про Афанди.
        — Кто это Афанди?  — спросил Белецкий.
        — Ну, вроде Насреддина. Только. Насреддин был умный, а Афанди дурак.
        И Бабакалон начал рассказывать.
        …Однажды Афанди отправился в гости к своему другу, который жил в другом кишлаке, верст за двенадцать.
        Афанди засиделся у друга до позднего вечера. Начался ливень. Афанди встал, чтобы идти домой, но друг его сказал:
        — О Афанди, куда вы пойдете в такую погоду? На дворе страшная тьма, льет ужасный дождь. Дорога скверная. На пути много арыков. Вы промокнете и измучаетесь. Оставайтесь ночевать у меня.
        — Не могу,  — ответил Афанди,  — жена будет беспокоиться. Я ведь не предупредил ее, что останусь ночевать.
        Но друг Долго уговаривал Афанди остаться, и тот согласился.
        Среди ночи Афанди встал и вышел из комнаты. Друг видел это, но подумал, что Афанди вышел по надобности, и, успокоившись, вскоре заснул. На рассвете его разбудил стук. Он открыл дверь, увидел Афанди — мокрого, грязного, и, пораженный, воскликнул:
        — О Афанди, что случилось? Где это вы так вымокли?
        — О друг мой,  — отвечал Афанди,  — я ходил предупредить жену, что останусь ночевать у вас,  — под общий смех закончил рассказчик.
        — Ну, а вы дружище Палван-ата, что нам расскажете?  — спросил Белецкий.
        Палван-ата провел ладонями по лицу, бороде и соединил кончики пальцев. Потом он спросил, все ли командиры видели развалины дворца денауского бека Нигматуллы. Получив утвердительный ответ, Палван-ата заявил, что хочет рассказать о злодеяниях бека, творимых им до тех пор, пока великий человек по имени Ленин не прислал своих воинов, которые вместе с дехканами выгнали беков.
        Он рассказал, как живых людей жгли огнем, вырезали у них ремни из спин, сдирали кожу, сажали на кол.
        Запершись в своих покоях и сидя на драгоценных коврах, бек приказывал привести раба или ослушника. На горячий мангал ставилась железная сковорода и накаливалась добела. Тогда кто-либо из приближенных быстрым ударом шашки отрубал голову обреченному и ставил ее на раскаленную сковороду.
        И плясала тогда голова пляску смерти, страшно вращая глазами, а бек наслаждался.
        Злодею и этого казалось мало. Он развел в хаузе огромных сомов и кормил их живыми людьми.
        Осыпались стены дворца, разрушились высокие башни, зарос илом хауз, издохли злые рыбы, все вокруг поросло бурьяном и одичало, но души казненных, не имея покоя, носятся в лунные ночи над развалинами…
        Беседа затянулась. Рассказ Палван-ата вызвал множество вопросов о жизни в старой Бухаре. Лопатин только покачивал головой, жалея, что ему не пришлось с самого начала воевать с басмачами.
        — Да,  — сказал он, обращаять к Вихрову,  — очень жаль, конечно, Латыпова и других — хорошие бойцы, но гибель их — оправданная жертва: от такого ужаса освободили народ. Это во-первых. А во-вторых, не посрамили наши боевые традиции…
        Спустя несколько дней Вихров получил приказ объединить под своей командой оба эскадрона и выступить в кишлак Биш-Копу, куда, по предположениям Лихарева, должен был отойти Ибрагим-бек, спасаясь от ударов бригады.
        Оставив в Караягач-ачике небольшой гарнизон под командой Сачкова, Вихров прибыл с дивизионом в Биш-Копу в точно указанный срок, но обнаружил там не Ибрагим-бека, а подошедшие части бригады. Басмаческий главарь, не приняв боя, исчез в неизвестном направлении. Видимо, кто-то успел предупредить его.
        Вихров простоял сутки в Биш-Копе и на следующий день вместе с Белецким выступил в обратный путь. На рассвете 24 января они подходили к Караягач-ачику.
        Набежавший ветер донес до них крики, вопли и причитания женщин.
        — Что это? Убили, что ли, кого?  — сказал Белецкий.
        — Минуточку… Верно… Плачут, как по умершему,  — подхватил Петр Дмитриевич, прислушиваясь.
        Он подумал, не умер ли в их отсутствие больной командир эскадрона, но не выразил вслух своего опасения.
        У ворот в большой двор, где помещался гарнизон, их встретил Сачков.
        — Что такое случилось, товарищ Сачков?  — спросил Вихров, ответив на приветствие взводного.
        Сачков пожал плечами.
        — Сам не пойму, товарищ командир эскадрона. Неспокойно в кишлаке. Жители плачут, бегают по дворам, шепчутся, а что случилось — не говорят.
        — Послушай, дружище, в кишлак никто не приезжал?  — спросил Белецкий.
        — Нет… Патрули, говорят, ночью с гор что-то кричали. А что кричали, они не поняли. Слух может какой?
        На худощавом лице Белецкого появилась тревога.
        — У кого бы узнать?  — сказал он, оглядываясь. Но узнать было не у кого, повара — пять дехкан из местного населения — почему-то еще не пришли.
        — А где повара?  — спросил Белецкий.
        Сачков развел руками.
        — Давно бы пора, да вот нету,  — сказал он, нахмурившись.
        Прихрамывая, вошел Бабакалон с заплаканным, распухшим лицом.
        — Бабакалон, дружище, почему в кишлаке крики? Почему плачут женщины?  — спросил Белецкий.
        Дехканин недоверчиво посмотрел на встревоженное лицо военкома. «А разве вы сами не знаете?» — говорил его взгляд.
        — Почему плачет народ?  — повторил он.  — Народ плачет потому, что люди сказали: умер очень большой, большой и хороший человек. Он любил бедных людей.
        Какой человек?. Где он умер?
        — Есть такой большой, большой кишлак — Москва называется. Далеко, очень далеко от Караягач-ачика. Там умер большой человек.
        — Кто он? Как его зовут?
        Бабакалон, пожав плечами, с беспокойством взглянул на Белецкого.
        — Как его зовут, я не знаю. Но он очень, очень большой и хороший, этот человек.
        — Он знает, кто умер, но почему-то боится сказать,  — заметил Вихров.
        — Ну хорошо,  — заговорил Белецкий,  — почему вы, весь кишлак, знаете что в Москве кто-то умер, а мы не знаем? Ведь в кишлак, как известно, никто не приезжал! Кто же мог вам это сказать?
        — Узун сказал.
        — Надо за аксакалом послать,  — предложил Седов.
        — Товарищ военком!  — крикнул с крыши наблюдатель.  — Едет кто-то! Поднимается к кишлаку. Галопом гонит!
        Вихров полез на крышу посмотреть. Всадник — было видно, что это дехканин в чалме и халате,  — весь подавшись вперед, нахлестывал плетью крупную буланую лошадь.
        — Раньше чем через полчаса не доедет,  — сказал наблюдатель.  — Здесь в гору четыре версты. А вон там,  — он показал,  — совсем круто, галопом нельзя.
        Вихров продолжал смотреть на поднимавшегося к кишлаку всадника, в то время как во дворе скапливалось все больше бойцов.
        Они переглядывались, тревожно спрашивали друг друга, что случилось, кто умер в Москве.
        Во двор вошел Палван-ата.
        При первом же взгляде на его лицо Белецкий понял, что случилось что-то страшное.
        — Почему в кишлаке плач, шум? Кто умер?  — спросил он аксакала.
        Лицо Палван-ата дрогнуло, глаза налились слезами.
        — Весь народ уже знает. Ленин… Ленин умер в Москве.
        — Что?!! Что вы говорите?!  — вскрикнул Белецкий, меняясь в лице.
        — Да, да,  — подтвердил аксакал.  — Ленин умер в Москве. Все бедные люди, весь наш народ плачет. Никогда еще такой человек не жил на свете. И вот умер, умер,  — говорил старик, утирая рукавом крупные слезы, скатывающиеся по его морщинистым темным щекам. Ощущения непоправимой беды, боли, отчаяния, ужаса разом охватили Седова при этом известии. «Как же теперь?  — думал он,  — Как мы будем без Ленина?.. Ленин умер… Нет!.. Не может этого быть! Откуда он знает?»
        — Это неправда! Неправда!  — крикнул он горячо, гневно глядя в заплаканные глаза аксакала.  — Это баи, басмачи распустили ложь среди вас!
        — Нет,  — сказал Палван-ата уверенным голосом.  — Нет, командир, это правда! Умер Ленин. Народ так говорит, а народ всегда говорит правду. Нам передал так узун, и мы уже другим передали… Уже все горы знают, что Ленин умер, и все люди на земле плачут, и мы плачем… Зачем умирал Ленин? Скажи, начальник,  — спросил он Белецкого.  — Разве нет в Москве такого человека, чтобы хорошо лечил Ленина? Если нет, то надо было спросить нас, жителей, гор, мы бы сказали. У нас в горах есть такой человек. Он Ленина лечил бы, и не умер бы Ленин, а жил долго-долго. Ах, Ленин, Ленин! Тебе жить надо много, а теперь люди, весь народ плачет.
        Снаружи послышался конский топот. Слышно было, как всадник грузно слез с лошади. Потом раздались быстрые шаги, и в дверях появился бородатый дехканин с потным красным лицом.
        — Кагас бар,  — объявил он встревоженно.
        Дехканин присел у порога, снял сапог и, отодрав подклейку, достал из-под нее серый пакет.  — Мана!  — Он подал Белецкому пакет, содержание которого, видимо, знал.
        Седов следил за Белецким с такой надеждой, что сейчас все должно выясниться и сообщение аксакала окажется вымыслом. Заглядывая через плечо товарища, он начал читать мелко напечатанный текст. То была страшная правда.
        Бойцы молча слушали военкома, и редкие тяжелые солдатские слезы скатывались по их огрубевшим в походах загорелым щекам…

18

        Наступила весна. С каждым днем над Бабатагом все ярче светило солнце. С угрожающим ревом мчались в ущельях потоки. Горы оделись густой ярко-зеленой травой.
        Но стада овец не потянулись, как обычно, через перевал Хазрет-Бобо. Старый локайский вор Ибрагим-бек перехватывал овец и отправлял их за кордон эмиру бухарскому. Комдив, высокий статный человек с русой бородой, прошелся по комнате и остановился у карты.
        — Ибрагим-бек после разгрома Первой туркестанской кавбригадой ушел на левобережье Вахша,  — ска» зал он, проводя по карте рукой.  — Почему же вы считаете, что он в Бабатаге?  — спросил он Лихарева.
        — У меня есть точные сведения, товарищ комдив, что он на днях находился в районе аула Ташчи.
        — Хорошо. Выступайте в Бабатаг.
        — Благодарю!.. Товарищ комдив, разрешите, в случае, если в том будет необходимость, выйти за границы моего боевого участка?  — спросил Лихарев.  — А то зимой ему удалось улизнуть.
        — Разрешаю. Только не зарывайтесь и берегите себя, товарищ Лихарев. Вы нам дороги.
        Комбриг покраснел.
        — Я никогда не зарываюсь, товарищ комдив,  — сказал он, нахмурившись.
        — А с Мустафакулом?
        — Это было необходимо.
        Комдив и сам хорошо знал, что поступок Лихарева был тогда необходим. Преследование велось из последних сил, люди устали, и для воодушевления бойцов нужен был личный пример командира. Но он любил и верил в Лихарева и поэтому старался сберечь его жизнь. Решив с Лихаревым еще несколько вопросов и пожелав ему полной удачи, комдив отпустил его.
        До Регара Лихарев ехал с попутным эскадроном Усманского полка. Последние двадцать верст он проскакал вдвоем с Алешей.
        Вечером они подъезжали к Юрчам.
        Лихарева радовали, два обстоятельства. Первое, что ему разрешено выйти за пределы его боевого участка и теперь он сможет гнать Ибрагима, пока не утопит его в Амударье. При мысли же о втором обстоятельстве легкая краска проступила на его смуглых щеках. Дело в том, что Лола все же уговорила его пока не посылать ее в Ташкент. Решено было, что он, получив осенью отпуск, поедет туда вместе с ней и возьмет с собой Мухтара и Парду, которых тоже устроит учиться. И теперь Лихарев думал о предполагаемой поездке.
        От этих мыслей его отвлек голос Алеши. Ординарец спрашивал, через сколько дней им выступать.
        — Ничего еще не знаю, Алеша,  — сказал Лихарев, оглядываясь на ординарца,  — вышлем разведку. А ты что хотел?
        — Да вот с подковами чисто беда, товарищ комбриг. Ему наши подковы не годятся,  — кивнул он на бодро шагавшего Давлят-Кока,  — смотрите, копыта какие маленькие, а крепкие до чего!
        — Ну и что же ты хочешь?
        — Тут говорят, хороший мастер есть, кузнец, одним словом. Так я хотел у него заказать. Успею?
        — Вполне.
        Они подъехали к штабу. Лихарев слез с Давлят-Кока и, передав поводья Алеше, взошел на крыльцо. Его встретил адъютант Житов.
        — Товарищ комбриг, у нас происшествие,  — сказал он взволнованно, после того как Лихарев крепко пожал ему руку.
        — Происшествие?
        — Только что совершено покушение на товарища Бочкарева. Он ранен.
        — Тяжело?
        — Врач говорит, не очень. Стрелявший задержан.
        — Кто он?
        — Дервиш какой-то. Задержали его старшина Харламов и командир эскадрона Вихров. Дервиш прокусил ему руку.
        — Где Павел Степанович?
        — В лазарете. Я вас провожу, товарищ комбриг.
        Вихров сидел в приемном покое, положив окровавленную руку на столик.
        — Немножко надо терпеть. Один маленький минуточка,  — говорила Лола, ловко обтирая кровь ватой.  — Здесь больно немножко?
        — Нет, ничего,  — ответил Вихров, испытывая не боль, а удовольствие от прикосновения нежных рук девушки.
        — А здесь?
        — Нет…
        — А Сашенька пишет вам?
        Вихров с удивлением посмотрел в смеющиеся глаза девушки.
        — Сашенька?  — спросил он, краснея.  — А откуда вы ее знаете, ападжан?
        — Знаю. Мне Мариночка рассказывала.
        Послышались шаги. Лола вся встрепенулась и подняла голову. Под окном прошел Лихарев. Она бросилась к окну, но он уже вошел к Бочкареву…
        — Ну как, Павел Степанович?  — участливо спросил Лихарев и с удивлением перевел глаза с забинтованной головы военкома на молодую, не знакомую ему красивую женщину восточного типа, сидевшую возле койки Бочкарева.
        — Здравствуй, Всеволод Александрович,  — сказал Бочкаров слабым голосом.  — Вот, рекомедую — моя боевая подруга,  — На его побледневшем лице появилась улыбка. Он движением руки показал на молодую женщину.
        — Не успела приехать, а мужа моего ранили,  — заговорила она после того, как Лихарев представился.  — И что за злодеи такие эти басмачи! Неужели с ними так трудно управиться?
        — Ладно, Аня, потом об этом поговорим,  — сказал Бочкарев.  — Что нового в дивизии, Всеволод Александрович?
        — Новостей много. Только ты скажи, пожалуйста, как это с тобой получилось?
        — Да как. Очень просто: после заседания ревкома вышел на улицу, прошел шагов сто, и вдруг — бац из-за дувала. Я упал. Ну и ничего не помню. Только потом узнал, что второй эскадрон организовал облаву и поймал этого самого дервиша. Понимаешь, только на сантиметр дальше, и был бы я готов. Врач говорит, придется полежать, а тут дел столько… Ну, что нового слышно?
        Лихарев рассказал о том, что проводятся широкие мероприятия по снабжению населения семенным материалом. Он также сказал, что, по проверенным сведениям, имеющимся в политотделе дивизии, в басмаческих тайках начался полный разброд и в них остались лишь непримиримые реакционные элементы и закоренелые уголовники.
        — На днях,  — продолжал Лихарев,  — частями шестой алтайской кавалерийской бригады перехвачено несколько турецких офицеров, пробиравшихся к Ибрагим-беку.
        — В общем, дело идет к концу,  — заметил Бочкарев.
        — Да. Только надо еще Ибрагима добить,  — сказал Лихарев.
        Он посидел еще немного и, пожелав Бочкареву скорейшего выздоровления, направился в штаб.
        Ему предстояло разрешить один очень неприятный вопрос. Дело было в том, что помощник начальника штаба, распечатывая дивизионную почту, узнал из приказа, что начальник штаба убывает к новому месту службы, а он назначается на его место. Узнав это, он не только тут же сменил ранее угоднический тон на высокомерный и перестал первый здороваться со своим уже бывшим начальником, но в грубой форме отказал ему в лошади, на которой тот хотел доехать до штаба дивизии, и, завладев лошадью, приказал коноводу спрятать седло.
        Об этом было доложено Лихареву. Всегда спокойный, комбриг на этот раз пришел в состояние крайнего раздражения и, переговорив с Кудряшовым, вызвал к себе помощника начальника штаба.
        Конечно, этот возмутительный случай не был характерен не только для дивизии, но и для всей Конной армии, в которой на всем протяжении ее существования отношения строились на взаимном уважении.
        Но как бы то ни было, а это случилось, и теперь Лихарев, все более негодуя, ходил по штабу бригады в ожидании вызванного.
        В дверь постучали. Вошел помначштаба…
        — Вы, конечно, догадываетесь, зачем я вас вызвал?  — начал Лихарев, оглядывая низенькую фигуру и лицо вошедшего с маленьким носом, глазами навыкате и с густой сеткой морщин на висках.  — Нет, нет, молчите,  — продолжал он, увидев, что помначштаба сделал движение.  — Я вас вызвал для того, чтобы объявить вам, что ваш поступок — живой пример душевной низости! Это гадко и подло! Больше того — отвратительно! Я не могу терпеть такого командира в бригаде. Немедленно подайте рапорт об откомандировании из дивизии.
        — Товарищ комбриг!
        — Не возражать!.. Пишите рапорт. Идите…
        Пока Лихарев подтягивал с гор отряды, прошло три дня. Этого времени хватило Алеше для того, чтобы подготовиться к походу. Он достал подковы для Давлят-Кока, привел в порядок порвавшееся обмундирование и, так как был хорошо знаком с портняжным мастерством, нашил кожаные леи на красные бриджи комбрига, который основательно пообносился за время походов. «Ну вот и хорошо,  — работая иглой, думал Алеша,  — а то было чисто беда».
        В полках тоже готовились: перековывали лошадей, чинили седла, оружие.
        Дмитрий Лопатин с раннего утра уходил в эскадрон, но сегодня он несколько задержался на квартире, потому что Вихров, относившийся крайне внимательно к сбережению сил подчиненных, в приказном порядке велел ему хорошо отдохнуть перед походом.
        Сейчас он крепко спал, разбросав большие сильные руки. Маринка, опираясь на локоть, с любовью смотрела на его бронзовое от загара молодое лицо. Было в этом лице что-то и от прежнего Митьки Лопатина, донбассовского паренька,  — ребячье, насмешливое и совершенно новое, залегшее в упрямой морщинке между бровями.
        — Милый мой! Умник! Богатырь мой; — шептала Маринка. Она ласково провела рукой по его широкому лбу.
        Веки его дрогнули. Он приоткрыл глаза.
        — Ты что? А? Пора вставать?  — спросил он, потягиваясь.
        — Нет, ты понимаешь, какой сон мне: приснился,  — живо заговорила Маринка,  — Вдруг так: аптека, а будто там устроили школу для взрослых. Да. А рядом будто проходит железная дорога. И мчится, мчится поезд.
        И ребенок с женщиной навстречу идут. Я кричу, кричу, а горло сжалось, и сама не слышу своего голоса за шумом этим.
        — Ну и что же?
        — Да ничего. Проснулась и все. Так жаль мне этого ребенка…
        — А-а!  — Лопатин ласково улыбнулся.  — И я тожо что-то интересное видел… Нет, позабыл… Это во-первых. А во-вторых, я, как ходили в горы, видел в одном кишлаке расшитые полотенца с петухами. Вышивка, как у нас на Украине. Как, думаю, они сюда попали? Стал Допытываться. Парда и говорит: «Это здесь, в горах, так вышивают». Постой, думаю, надо узнать, почему таакое совпадение. Стал наводить справки.
        — Еще бы, ты ведь любознательный, до всего хочешь докопаться.  — Маринка погладила его по плечу.
        — Да. Ну и что же ты думаешь? Оказывается, здесь когда-то жили скифы. Потом часть из них ушла, перевалила Уральский хребет и осела в Северной Таврии.
        — Откуда ты все это узнал?
        — Комбриг рассказывал… Здесь кругом памятники для будущих поколений. Я, будь моя воля, любую здешнюю хибарку без окон под стеклянный колпак поставил бы, чтоб потом все видели, как раньше жили люди… Однако который час?
        — Девятый.
        — Ого! Ну и заспался! Надо вставать…
        Маринка накинула шелковый халатик, подаренный ей Лолой, и принялась готовить завтрак. Но едва она, помыв руки, потянулась за хлебом, лежавшим на полочке, как вскрикнула и даже попятилась.
        — Ты что?  — спросил Лопатин.
        — Дыру провертели… В стенке.
        Лопатин подошел.
        — Скажи, пожалуйста!  — он, нахмурившись, покачал головой.  — А кто там живет?
        — За стенкой? Бай. Старик. У него шесть жен молодых. Я их знаю.
        — А ты знаешь, в третьей бригаде Петрову-Тюрину, командиру полка, в дыру змею запустили. Хорошо, он вовремя заметил, убил,  — сообщил Лопатин, замазывая отверстие хлебным мякишем.  — Ладно, я сам поговорю с этим баем. Как его зовут?
        — Рахманкул.
        Лопатин отошел к рукомойнику.
        Пока он умывался, Маринка собирала его в дорогу.
        — Митя, смотри,  — заботливо говорила она,  — я кладу тебе в сумку хлорные лепешки. Это для дезинфекции воды. Смотри не забудь.
        — Не забуду, Мариночка.
        — Нет, ты не улыбайся. Я серьезно говорю. Знаешь, в Бабатаге нет проточной воды. Там ямы-водохранилища. Значит, всякие микробы есть. Ты смотри. А то ведь ты такой…
        В дверь постучали.
        — Кто?  — спросил Лопатин.
        — Товарищ командир, в эскадрон требуют. Через час выступать,  — сказал в ответ голос.
        Но оказалось, что на Дмитрия Лопатина возлагалась совершенно иная задача. Ему не надо было идти в Бабатаг. Только что поступил приказ командира дивизии выставить гарнизон в далеком от Юрчей кишлаке Санг-Гардаке, и выбор пал на Лопатина, уже показавшего себя толковым и знающим командиром.
        На вторые сутки похода Дмитрий с небольшим отрядом из тридцати всадников, поднявшись в горы, подходил к Санг-Гардаку. Все было хорошо, но его беспокоило одно обстоятельство. В начале движения, когда отряд шел еще Сурханскон долиной, два бойца заболели малярией. Возвращаться было нельзя, и теперь он мог утешать себя только тем, что в горах, с переменой климата, больные сами поправятся. Фельдшера небольшому отряду не полагалось. Приходилось рассчитывать на собственные силы. Конечно, за трехгодичное пребывание в военной школе Лопатин получил основательные знания и по санитарному делу, и оказать первую помощь раненому или больному для него не представляло большого труда. Однако, думая о заболевших бойцах, он мысленно перелистывал страницы медицинского справочника, лежавшего в тороках вьючной лошади вместе с полевой походной аптекой.
        Солнце только начинало всходить за горами. Каменистая тропа тянулась зигзагами вдоль поросшего кустами темного еще ущелья. Она то взвивалась на самые кручи и петляла над чернеющей бездной, то круто сбегала к гремевшему потоку, и тогда всадники ехали, как в тумане, обдаваемые мелкой водяной пылью. Временами тропа вдруг исчезала среди стремительно бегущей воды. Лошади жались к скале, осторожно ставя копыта на скользкие камни.
        На последнем повороте к кишлаку, когда дорога, поднявшись на страшную высоту, стала почти незаметной для глаза, перед отрядом открылась далекая панорама еще не тронутой человеком дикой природы. За хаотическим нагромождением гор, выше альпийских лугов и девственного леса, где и по сей час снежный барс вступал в бой с древним бактрийским оленем, чуть виднелся перевал Елантуш. В стороне весь в сиянии розовых лучей всходившего солнца, казалось, парил в голубеющем небе снеговой пик Хазрет-Султан…
        Лопатин ехал, удивлялся и посматривал по сторонам. Его взгляд останавливался то на темно-зеленых зарослях можжевельника, носившего тут название арчи, то на покрытых мхом гигантских камнях, кое-где преграждавших поток, то на кустах боярышника и дикого барбариса, покрывавших склоны ущелья, то на гремящем потоке, носившем на карте название Тупаланг-Дарьи, или Бешеной речки.
        Большая часть бойцов, а среди них и похожий на девушку молоденький переводчик Темир-Булат, ехавший позади командира, уже побывали в этих местах. Все они знали, что за ближайшей возвышенностью откроется кишлак Санг-Гардак. Так оно и было. Преодолев крутой подъем, отряд вышел в широкую лощину. Вокруг стояла мертвая тишина, чуть потревоженная глухим конским топотом. Впереди и несколько под уклон показались острые верхушки тополей, приземистые кроны абрикосовых деревьев и стоящие среди них глинобитные домики. Близ дороги смуглая женщина, взмахивая кетменем, искала что-то в земле. Лопатин поздоровался. Женщина положила кетмень, выпрямилась, вытерла рукавом пот на лице и с враждебным выражением на не лишенном приятности моложавом лице посмотрела на командира.
        — Спроси ее, что она делает?  — сказал Лопатин Темир-Булату, знаком останавливая свой отряд.
        — Говорит, целебные корни ищет. Сын ее Абиль-джан, говорит, ногу покалечил. Болезнь очень опасная,  — начал переводить молодой татарин.
        — Спроси, как ее зовут. И где она живет. Скажи, что мы хотим помочь ее сыну,  — сказал Лопатин.
        Но, выслушав женщину, переводчик только покачал головой.
        — Нехорошо говорит. Знаем мы вашу помощь, говорит. Уже были тут ваши и один падарсак последний бурдюк с катыком распорол саблей…
        Лопатин нахмурился, но ничего не сказал. Сделав знак рукой, он двинул свой отряд вперед по дороге.
        Кишлачный аксакал Базамат Ходжа, строгий на вид бородатый человек лет пятидесяти, как и все остальное население Санг-Гардака, оказался неграмотным. Он повертел в руках бумагу с печатью, присланную юрчинским ревкомом и обязывавшую его отвести помещения для гарнизона, и, узнав от Темир-Булата о ее содержании, заявил, что свободных хороших дворов в кишлаке нет. Можно расположиться в доме сбежавшего к басмачам бывшего эмирского чиновника Чола-бая, но дом разрушен, и сначала нужно его восстановить. Глины для этой цели вокруг сколько угодно. Такое неприветливое отношение красноармейцы встретили впервые. Однако Дмитрий Лопатин не стал возмущаться, а попросил аксакала показать разрушенный дом. Оставив лошадей коноводам, он прихватил с собой Темир-Булата и направился за аксакалом. Но не прошли они и нескольких шагов, как чуть было, не были сбиты с ног целой ватагой ребятишек, которые с криком «Бури! Бури!» бежали по улице.
        Вдоль подошвы большой серой горы быстро двигались три бурые точки. Посмотрев в бинокль, Лопатин понял, что видит волчицу с двумя крупными уже волчатами. Волчица что-то несла на спине. Несомненно, это была овца. Лопатин взял у подошедшего ординарца свою снайперскую винтовку и прицелился, использовав под упор развалины дувала. Прибор показал расстояние в тысячу двести шагов. Прогремел выстрел. Тут же передняя крупная точка словно раскололась на две. Одна из них осталась на месте, а другая стала медленно удаляться. Не обращая внимания на то, что подле него толпились подбегавшие жители, среди которых было немало и женщин, Дмитрий продолжал бить по цели. После следующего выстрела второй волк закружился на месте, а третий, круто остановившись и, видимо, не понимая, что происходит, поднял жалобный вой. Лопатин выстрелил.
        — Ура! Мерген! Молодец!  — послышались за ним голоса, когда последний волк повалился, и не успел он оглянуться, как взлетел в воздух, подброшенный десятками рук.
        Видя вокруг радостные лица бойцов и жителей кишлака, Лопатин радовался и вместе с тем жалел, что с ним нет Харламова, разделившего с ним бурный восторг народа в памятный день уничтожения диких кабанов под Юрчами.
        Наконец его бережно поставили на ноги.
        Аксакал Базамат Ходжа теперь уже не с той строгой миной, с какой встречал его раньше, а приветливо обратился к нему.
        — Что он говорит?  — спросил Лопатин, чувствуя, что разговор шел о чем-то приятном.
        — Говорит, такому хорошему командиру, великому стрелку и его товарищам нельзя жить в плохом доме. Он приглашает всех жить у себя,  — сказал Темир-Булат с нескрываемой радостью.  — Говорит, барана резать будет для угощения русских солдат. Хорошие люди, говорит,  — продолжал он, улыбаясь и показывая ровные, ослепительно белые зубы.
        Лопатин подал команду, и бойцы, перестроившись по два, повели лошадей за аксакалом, который направился вверх по улице.
        Навстречу им вышла из-за угла женщина с кетменем на плече. В другой руке она несла целый пук каких-то кореньев. Лопатин сразу узнал свою давнишнюю знакомую, не пожелавшую разговаривать с ним. Аксакал остановился и вступил с ней в разговор, то и дело показывая на Лопатина. Явственно ощущая на себе дружелюбные взгляды глубоких черных глаз женщины, изредка бросаемые на него, Дмитрий искренне жалел, что до сего времени не сумел овладеть местным языком.
        — Товарищ командир, вас зовут,  — произнес Темир-Булат, когда аксакал сказал ему что-то.
        Лопатин подошел.
        Теперь говорила уже женщина, показывая то на себя, то на него.
        — Извините, говорит, что так грубо ответила на ваше предложение лечить ее сына. Говорит, будет очень рада видеть в своем доме такого гостя, как вы. Ее зовут Фульгара… Товарищ командир, а ведь я ее знаю!  — продолжал переводчик.  — Это у нее в прошлом году Кастрыко разрубил бурдюк с катыком.
        — Какой это Кастрыко?  — спросил Лопатин.
        — Еще до вас. Командир взвода в третьем эскадроне. Пропал без вести. Или басмачи утащили. Или сам перешел. Кто его знает.
        — Та-ак,  — протянул Лопатин.  — Ну теперь мне все понятно. Мы расплачиваемся за чужие грехи.  — Он посмотрел на Фульгару. Глаза ее светились ласковой улыбкой.  — Передай, что я очень рад познакомиться с ней, Это во-первых. А во-вторых, скажи, что как только я поставлю гарнизон, то приду посмотреть ее сына.
        Двор аксакала оказался настолько обширным, что в нем поместились все лошади. Для людей аксакал отвел мужскую половину дома, а сам с четырьмя сыновьями перешел в войлочную юрту, собранную тут же в абрикосовом саду. Собирали юрту пять совсем молодых девушек.
        Тем временем во дворе началась обычная суета. Бойцы устраивались, протирали орудие, ставили в козлы винтовки. В стороне вкапывали в землю большой котел для варки пищи.
        Проверив состояние своего небольшого отряда, Лопатин позвал Темир-Булата и вместе с ним направился в дом Фульгары.
        На кошме в полутемной комнате лежал на спине мальчик лет пятнадцати, покрытый до шеи стеганым ватным одеялом. Встретив страдальческий взгляд больших, черных, блестящих глаз, Лопатин понял, что видит сына Фульгары Абильджана, так он был похож на свою мать, которая, войдя вместе с аскерами присела у изголовья раненого и принялась ему что-то нашептывать.
        — Спроси, как это с ним случилось?  — сказал Лопатин, тоже присаживаясь на кошму подле мальчика.
        Оказалось, что третьего дня Абильджаи пахал на волах. Испугавшись волков, волы резко повернули, и острый конец омача глубоко вошел в ногу мальчика, который сгоряча добежал до кишлака, но тут от сильной боли потерял сознание. Местный табиб наложил ему тугую повязку выше колена, а рану присыпал золой целебного корня.
        Выслушав переводчика, Дмитрий откинул одеяло. На него пахнуло тяжелым смрадом. Левая, зияющая рапой оголенная нога мальчика покоилась на двух чурбаках.
        «Плохо,  — подумал Лопатин.  — Надо резать. И резать немедленно. Скоро начнется гангрена, и мальчик умрет. Надо попытаться спасти ему жизнь».
        — Иди принеси медицинскую сумку,  — сказал он Темир-Булату, приняв твердое решение произвести операцию.  — И скажи Фульгаре, пусть вскипятит воду.
        Оставшись наедине с Абильджаном, Лопатин еще раз пожалел, что не знает местный язык. К большому несчастью, он был лишен лингвистических спбсобностей и языки ему давались с трудом.
        Он молча осматривал рану и ясно видел, что срастание икры невозможно. Необходимо ее удалить. Сухожилия же остались нетронутыми, и можно было рассчитывать на наращивание новых мышц.
        Так он сидел и раздумывал, пока Фульгара остуживала вскипяченную воду, а Темир-Булат разбирал медицинскую сумку.
        Лопатин распечатал санитарный пакет.
        — Ну, брат, крепись,  — говорил он Абильджану, промывая рану раствором борной кислоты и еще раз замечая, что сухожилия были целы.  — Джигитам плакать нельзя. Еще немного — и все. И будешь опять бегать, как миленький. Переведи ему, Темир-Булат.
        Лопатин проделал операцию, наложил марлю и начал бинтовать ногу раненого, с радостью отмечая, что несмотря на страшную боль, мальчик, хотя и скрипел зубами, но ни разу даже не вскрикнул. Только крупные слезы изредка скатывались по его загорелым щекам.
        — Ай, джигит! Ай, молодец!  — приговаривал Лопатин, конечно не помышляя о том, что спустя много лет, во время ужасной войны случай вновь сведет его с этим мальчиком, тогда уже ведущим хирургом полевого госпиталя…
        — Здорово у вас получилось, товарищ командир,  — сказал с восторгом Темир-Булат, когда Лопатин закончил бинтовать и бережно опустил ногу мальчика.
        — Уж не знаю как, но я сделал все, что мог. Это, милый мой, долг каждого человека, а тем более коммуниста. Разве можно оставить человека в беде?..
        За время стоянки в Санг-Гардаке при самом тесном общении с населением Лопатин все более убеждался в благородстве и главным образом честности окружавшего его народа. Здесь нельзя было зря бросаться словами и вообще совершить какой-либо неблаговидный поступок. Собственно, таких случаев и не было в гарнизоне. Из разговоров с местными жителями, конечно при помощи Темир-Булата, Лопатин убедился, что любое проявление непорядочности рассматривается здесь как самое тяжкое преступление.
        Все это вселяло в молодого командира желание как можно лучше помочь населению кишлака. Одним из первых мероприятий была организация медицинского пункта. К этому времени — а прошло уже почти двадцать суток, как гарнизон стоял в Санг-Гардаке,  — Абильджан, которому старики предсказали неминуемую смерть, начал потихоньку становиться на раненую ногу. А через неделю мальчик и вовсе забросил палку. Слух о великом стрелке и таком же великом враче молниеносно пронесся в горах. В Санг-Гардак потянулись больные. Лопатин даже немного растерялся, когда дежурный доложил, что приема ожидают более сотни больных. На следующий день пришло сто двадцать семь человек. Среди них более половины страдало мокрой экземой. Лекарств не хватало. Пришлось срочно обращаться в полковой лазарет. Оттуда отказа не было. Пять-шесть бойцов рискуя жизнью, карабкались по головокружительным кручам, преодолевали потоки и оползни, но вовремя доставляли медикаменты.
        Лопатина радовало, что жители стали с большим доверием относиться к гарнизону, видя в бойцах своих подлинных друзей и защитников.
        Однажды утром к нему пришла Фульгара вместе с Темир-Булатом.
        — Говорит, у нее есть важное сообщение,  — сказал переводчик.
        Лопатин предложил всем садиться.
        Речь зашла о басмаческом главаре Вали-командире, который с шайкой из сорока человек сидел в Байсунских горах. Лопатин насторожился при этом сообщении, потому что ликвидация шайки входила в задачу гарнизона. Он уже не один раз выступал в горы, но кто-то предупреждал Вали-командира, и походы против него заканчивались неудачей.
        — Говорит, русские наши друзья. Они хотят нам добра,  — продолжал переводчик.  — Говорит, среди басмачей есть люди обманутые. В отряде Вали-командира, говорит, служит ее двоюродный брат. Его зовут Шир-Мамед.
        Из дальнейшего Лопатин узнал, что Фульгара попросила своего человека съездить к ее двоюродному брату и поговорить с ним о его возвращении в кишлак. Она интересовалась, будет ли прошен ее брат.
        Лопатин пояснил, что все добровольно сдавшиеся басмачи подлежат полной амнистии. Кроме того, им выделяется земля и скот, чтобы они могли заниматься мирным трудом…
        Спустя несколько дней Шир-Мамед, брат Фульгары, приехал в Санг-Гардак. Под ним выплясывал красавец рыжий карабаир Вали-командира. К седлу были приторочены четыре английских одиннадцатизарядных винтовки.
        На вопрос Лопатина, где сам Вали-командир, Шир-Мамед — широкоплечий мужчина лет сорока с конусообразной бородкой — сделал выразительный жест, проведя ребром ладони по горлу. Он же сообщил, что остальные джигиты разошлись по своим кишлакам. Лопатин знал, что в этом не было ничего удивительного. В басмаческих отрядах шло разложение. Говорили, что сам Ибрагим-бек намерен бежать за границу…

19

        Отряд в двести всадников, спешивший перехватить Ибрагим-бека, быстро шел по Сурханской долине. Лихарев хотел засветло переправиться через Сурхан. Река, как он слышал, сильно разлилась, о переправе вплавь при стремительном течении нечего было и думать, и он расчитывал только на бурдюки, надеясь достать их у местных жителей в кишлаке Пайзаве, стоявшем у самой реки.
        Пройдя около пятнадцати верст цветущей долиной, отряд круто свернул в камыши. Всюду, куда хватал глаз, виднелись тонкие зеленые стебли с желтыми кисточками, и только вдали синели предгорья.
        В воздухе дрожал, все приближаясь рокочущий гул.
        — Как по-вашему, Василий Прокопыч, что это гудит?  — спросил Кузьмич трубача.
        — Что гудит? Сурхан гудит,  — отвечал Климов спокойно.
        — А прошлый год, когда мы здесь были, он вроде не гудел?
        — Так то было зимой, Федор Кузьмич. А сейчас лето. Снег-то в горах тает, вот он, значит, и тово… гудит.
        Конечно, Кузьмич прекрасно понимал, отчего ревет Сурхан, но, испытывая чувство сильнейшей тревоги, хотел разрядить его в беседе с приятелем, отличавшимся отменным спокойствием.
        Камыши расступились. Впереди блеснула река.
        «Ну, факт, придется тонуть»,  — с ужасом подумал Кузьмич, увидев, как набухший Сурхан быстро нес бурные воды.
        Колонна выходила к реке. Парда и Ташмурад, ехавшие с головным разъездом, сложив ладони, кричали на противоположный берег. Там на зеленом фоне камышей видны были полуобнаженные загорелые люди в чалмах. Это были «сучи» — водные люди. Они сноровисто вязали плотики из бурдюков. Вот двое, подхватив плотик, спустились с ним в воду. Их головы замелькали под солнцем, то появляясь, то пропадая в волнах.
        Вызвав к себе командиров, Лихарев объявил план переправы. Затем приказал всем раздеться. Хорошим пловцам плыть с лошадьми. Остальным вместе с оружием и одеждой переправляться на бурдюках. Пулеметчиков разделить на две части для прикрытия переправы на обоих берегах.
        Лихарев немного тревожился, зная, что на днях потонуло при переправе несколько бойцов из Алтайской бригады.
        Он сам показал, как надо привязывать лошадей на длинный аркан. Потом, подготовив первую партию, разделся, вскочил на Давлят-Кока и первым въехал в бурную реку, бешеное течение которой несло деревья, бревна, сорвавшиеся с гор огромные камни.
        Мишка и остальные собаки сунулись было за ним, но тут же вернулись, решив видимо, что для них найдется место на плотиках.
        Оставшиеся на берегу с тревогой следили за переправой.
        Общий вздох облегчения вырвался у бойцов, когда они увидели, что Лихарев выезжает на берег.
        — Однако и брюхо у вас, Федор Кузьмич,  — заметил Климов, кидая критический взгляд на внушительную фигуру лекпома, который, прикрывшись рукой, стоял подле него.  — Не зря вас там, в горах, за генерала признали.
        — Первая группа, садись!  — приказал Вихров.
        Кузьмич чуть живой взобрался на плотик.
        — Василий Прокопыч,  — обратился он к трубачу,  — вы, дорогой, пожалуйста, держите меня. У меня голова слабая, факт. Как бы мне не свалиться.
        — Ничего, Федор Кузьмич. Вы только на воду не смотрите. А конь у вас, как паровоз. Мигом допрет… Поехали!
        Их сразу же окатило холодной пеной. Плот заколыхался, запрыгал на волнах.
        — Куда ты? Прямо, прямо держи!  — крикнул Климов бойцу, плывшему с лошадью, но тот уже выправился и, придерживаясь рукой за гриву сильного, как лев, жеребца, уверенно направил его к противоположному берегу.
        Навстречу им неслись тучи брызг. Все вокруг клокотало. Они были оглушены бешеным ревом стремительно бегущей воды.
        Солнце садилось.
        Вихров и Пахомов — молоденький командир, только что прибывший из военной школы,  — стояли на берегу в ожидании конца переправы.
        — Мне эти места хорошо знакомы по прошлому году,  — говорил Вихров.  — Тут в августе шли большие бои.
        — С кем?
        — С Ибрагим-беком. И понимаете, какое дело. В долине мы всегда его били в конном строю, ну а в горах и нам попадало. Бывало, впустят в ущелье,  — и давай с обеих сторон палить по нас из винтовок. Ну, потом мы научились ходить по горам без дорог.
        — Борьба за высоту,  — сказал Пахомов.
        — Именно! Кто выше, тот и бьет… Да, в прошлом году не знаю, как и жив остался. Спасибо, один дехканин выручил.
        — Как же он выручил?
        — У нас тут был сильный бой. Вот на этом плоскогорье, над самой Пайзавой.  — Вихров показал в сторону кишлака, где за большой рощей островерхих тополей поднимались отроги Бабатага.  — Дрались целый день. Ну, а соотношение сил обычное — один к десяти; их две тысячи, нас чуть побольше двухсот человек. Потом выяснилось, что к ним подошла еще очень сильная банда.
        — Товарищ командир, коней разрешите седлать?  — спросил подошедший Харламов.
        — Просохли?
        — Так точно.
        — Седлайте,  — разрешил Вихров.  — Ну так вот,  — продолжал он, обращаясь к Пахомову.  — К ночи Ибрагим-бек ушел в горы, а мы спустились в Пайзаву. Расположились в Пайзаве, переправили через Сурхан раненых с приказом Афанасьеву прислать сюда из Юрчей всех, кто только может ездить, вплоть до каптеров и писарей. Потом комбриг послал донесение по начальству, что у нас вышли патроны. Собственно, не то чтобы все вышли, осталось штук по десять на винтовку и по диску на ручной пулемет. Послали местного жителя. Короче говоря, басмачи перехватили этого жителя, избили, донесение отобрали, и Ибрагим-бек решил, что мы остались совсем без патронов. Переночевали, а утром комбриг послал меня с полуэскадроном в разведку и кишлак Вакаты. Вон он. Отсюда видно,  — показал Вихров вниз по Сурхану.  — Верст пять, не больше. Приезжаем в Вакаты. Аксакал, как потом оказалось пособник басмачей, клянется и божится, что не знает, куда ушел Ибрагим. Натащил нам арбузов, угощает, улыбается: «Якши урус, якши». Жители подошли, расселись вокруг, смотрят. Только съели арбузы, собрались возвращаться, а аксакал: «Подождите,  —
говорит,  — сейчас дыни принесут». Вот ту-то тот самый дехканин и спас нас. Делает мне, понимаешь, знаки: «Не ешьте, уезжайте скорей». Ну, мы по коням — и айда. Взяли рысью. Едем. А наблюдателю из Пайзавы видно: он на дереве сидел. Вот он и докладывает оттуда комбригу: «Вижу разъезд, а за ним басмачи тучей!» А нам не видно и не слышно. Рысью идем. Хотя нас и было всего двадцать пять человек, но все же топот большой. На счастье, Сачков оглянулся и кричит: «Басмачи с тыла! Я посмотрел, ну, понимаешь, вся долина закрыта: пыль, знамена, значки, оружие сверкает! А впереди сам Ибрагим-бек на сером жеребце. Ну, на этом, на Давлят-Коке, что комбриг теперь ездит. Мы как рванули в карьер! Только влетели в кишлак, и они чуть не по пятам за нами. Тут пулеметы как ударят! Шесть штук! Комбриг их заранее выставил. И пошли чесать! Как сейчас помню, кони шарахаются в стороны, поднимаются на дыбы, падают. Крики! Пылища столбом! А тут еще Бочкарев: «За мной!» — и ударил в контратаку! Вот тогда-то и погнали мы басмачей вниз по Сурхану. А навстречу от Юхары-Кокайты как раз шла Туркестанская бригада Мелькумова. Только что
пополнилась. Оренбургские казаки. Хорошие, очень боевые ребята. Так Ибрагим прямо на них налетел. Ну, сам понимаешь, что там получилось. И Ибрагим бы там остался, если б не Давлят-Кок. Он тогда у Хазрет-Бобо через пропасть перескочил… Вот какие дела. Если б не тот дехканин, все бы мы там полегли. Весь разъезд.
        — Значит, в прошлом году были большие бои?
        — Да, почти каждый день. Видите, снеговая гора?  — Вихров показал в сторону Денау.  — Это перевал Газа. Как раз первого августа мы туда поднялись. Смотрим — снег! Давай в снежки играть! Что вы смеетесь? Дело молодое. Все-таки интересно: внизу жарища — в тени пятьдесят градусов, а тут снег. Только вижу, мои дозорные шашками машут — противник! Мы тут лошадей за хвосты — и айда на перевал. Оказалось, что с другой стороны поднимается банда Ишана. Все же мы первые успели подняться и с ходу сбили Ишана. Потом несколько дней гнались за ним. В такие места зашли — люди в шкурах, хлеб колючий. Дороги опасные. То над пропастью карабкаешься, то в небо ползешь, а облака, как вата, внизу, под ногами…
        — По коням!  — скомандовал Лихарев.
        Бойцы разбирали лошадей, подтягивали подпруги, оправляли оружие.
        Вскоре отряд тронулся и, подойдя к Бабатагу, вошел в широкий овраг Арганчи. Походная застава умчалась вперед. Собаки побежали следом за ней.
        До урочища Чагам, где находился Ибрагим-бек, было около тридцати верст, и Лихарев не спешил, потому что туда с другой стороны двигался, отряд 62-го полка… Одновременный удар по Ибрагим-беку был назначен на три часа ночи.
        — Кто это едет с нами?  — спросил Пахомов Внхрова, показывая на рыжего всадника, рысившего вдоль колонны.
        — А вы разве не знаете?
        — В первый раз вижу.
        — Это Фирсов. Клубный работник.
        — Чудак какой-то.
        — Нет, он хороший парень. Шутник большой.
        К ним подъехал Седов.
        — На инструктаже был,  — отвечал он на вопрос Вихрова, не видевшего Петра Дмитриевича после переправы.  — Надо предупредить бойцов, чтобы ночью не курили. Федин говорил, что каждую минуту можно встретиться с Ибрагим-беком.
        Быстро темнело. Повеяло холодом. Вдали, в глубине гор, заплакали, застонали шакалы.
        — Ишь, проклятые, как заливаются, будто из них жилы тянут,  — заметил Алеша. Он ехал позади Лихарева, видел во тьме серый круп Давлят-Кока, и ему, как и всем ехавшим в колонне, начинало казаться, что впереди идет человек с конскими ногами.
        Месяц вышел из-за перевала. Под голубоватым светом выступали горы, покрытые фисташковыми зарослями.
        Отряд прошел уже около десяти верст, когда Лихарев обратил внимание на странное поведение собак. Они сидели на дороге и тихо скулили.
        — Ну, марш! Вперед!  — сказал он, подъезжая.
        Но собаки не двигались с места..
        Колонна остановилась.
        — А правильно ли мы идем, товарищ комбриг?  — спросил Федин.
        Лихарев решил проверить и послал Алешу к заставе. Ординарец вскоре вернулся с сообщением, что впереди никого нет.
        — Вот так фунт,  — сказал Кудряшов.  — Значит, мы сбились с пути. Тут только что вправо была дорога.
        Высланный разъезд установил, что застава, которую вел Ташмурад, знавший в Бабатаге все входы и выходы, свернула в узкую щель, а два крайних бойца из цепочки, связывающей заставу с колонной, не догадались остаться на месте до подхода колонны.
        — Молодцы собаки,  — сказал Лихарев.  — Выдать им после боя бараний курдюк на всю братию.
        — Это лекпом второго эскадрона их так выдрессировал,  — подхватил Кудряшов.  — Он приучил их бежать между охранением и главными силами.
        Отряд тронулся по новой дороге. Во тьме катился по земле конский топот, изредка пофыркивали лошади, в густом влажном воздухе трещали кузнечики.
        Впереди мелькнула неясная тень: волк или барс неслышно пробежал через дорогу. Уши Давлят-Кока зашевелились, он тревожно всхрапнул.
        Приближался холодный рассвет. На горизонте пролегли белесоватые полосы. Потом сверкнул солнечный луч и почти сразу же все вокруг осветилось. Впереди в широкой котловине, окруженной неровными скалами, стояло несколько юрт. Около них разъезжали всадники из головной заставы. Вокруг было пустынно, глухо и тихо.
        «Урочище Чагам,  — подумал Лихарев.  — А где же Ибрагим?»
        — Какой это кишлак, товарищ комбриг?  — спросил Кудряшов.
        — Это не кишлак, а кочевье,  — Лихарев пожал плечами. Он не мог понять, куда ушли басмачи. Но навстречу уже скакал всадник из разъезда. Приглядевшись, Лихарев узнал в нем Парду.
        Парда подъехал и доложил, что банда Ибрагим-бека в составе двух тысяч всадников вчера вечером двинулась через Хазрет-Бобо в сторону Сурханской долины. Выступая, Ибрагим-бек распустил слух, что он идет в долину с целью разгромить наголову красных.
        — Ну что ж, посмотрим, кто кого,  — сказал спокойно Лихарев. Он объявил большой привал.
        Бойцы разбивали походные коновязи и располагались у юрт. Вскоре под врытыми в землю котлами весело затрещали костры.
        — Вот чертовы колючки!  — сказал с досадой Пахомов.  — Только сел и штаны порвал.
        — Обмундирование здесь прямо горит. В прошлом году некоторые в батманах ходили,  — напомнил Петр Дмитриевич.
        — А что такое батман?  — поинтересовался Пахомов.
        — Да мешок такой из-под зерна. Проделаешь в нем дыру для головы, для рук и носишь,  — сказал Вихров.  — Особенно было плохо, когда сапоги порвались. У всех ступни потрескались от раскаленных песков и стремян.
        — А в третьей бригаде, помнишь, что было?  — спросил Седов.  — У них один гарнизон стоял где-то там, в Каратегине или Дарвазе. Точно не помню. В общем, в самых глухих горах. Так до того пообносились, что дежурный всех свободных от наряда бойцов закапывал на ночь в саман. Все-таки теплее.
        — Да. Тяжело было,  — сказал Вихров.  — Ну что ж товарищи, не вредно будет часик поспать. Как ваше мнение?
        — Присоединяюсь,  — согласился Седов.  — Только сначала пойду посмотрю, как там наши ребята…
        Лихарев сидел на большом камне близ юрты, держа на коленях смуглого мальчика в голубой тюбетейке. Мальчик этот сосал кусок сахара, полученный им от Лихарева, и посматривал наивными, полными блеска глазами на бойцов, которые снимали и вьючили к седлам шинели. Кто мог предположить, что на коленях Лихарева сидит в эту минуту будущий ученый, будущий ректор Таджикского университета? Он был неграмотен, как и весь его народ.
        Как тебя зовут?  — спрашивал Лихарев.
        — Закир,  — ответил мальчик, болтая ногами.
        — Учиться хочешь?
        — А что это такое — учиться?
        — Читать и писать. Вот так-. — Лихарев вынул из сумки карандаш и бумагу.  — Смотри. Вот я написал твое имя. Так хочешь учиться?
        — Хочу…
        — Товарищ комбриг, басмачи… Вон с гор спускаются,  — показал подбежавший Алеша.
        Спустив мальчика, Лихарев встал.
        Из ущелья, с противоположной стороны котловины, бесконечной вереницей выезжали всадники в чалмах и халатах. Они казались совсем крошечными отсюда, но Лихарев, обладавший прекрасным зрением, хорошо видел переднего всадника с большой черной бородой.
        «Как они могли появиться отсюда?  — недоумевал Лихарев,  — По этой дороге должен подойти шестьдесят второй полк».
        Всадник с черной бородой вихрем взлетел на курган, сложил ладони и крикнул:
        — Э-э-эй! Уртаклар! Локайлар ярдамга киляпти!
        — Так это же локайцы. Добровольческий отряд,  — догадался Лихарев.  — А вот и 62-й полк за ними,  — добавил он, увидев появившуюся колонну кавалеристов в защитных фуражках.
        Чернобородый командир подъехал к Лихареву, спешился, и, назвавшись Саттаром, обеими руками пожал руку комбрига.
        Мимо них потянулась колонна. Это ехали лучшие всадники Восточной Бухары. Их загорелые лица с чуть скошенными глазами были полны горделивого достоинства и суровой решимости. Бойцы, столпившись, во все глаза смотрели на них.
        — Хороши ребята,  — выразил Сачков общую мысль.  — Ну, теперь басмачам крышка, весь народ против них…
        Подождав подхода 62-го полка, Лихарев приказал дать ему полный отдых. Через три часа бригаде предстояло выступить на Хазрет-Бобо по следам Ибрагим-бека.
        Маринка и Лола сидели на ковре под тутом в гостях у Сайромхон. Тут же находилась Олям-биби и еще две девушки в цветных рубашках до пят.
        — Значит, ты смело к нему подошла? И он не заругался!  — допытывалась Олям-биби у Сайромхон.
        — А зачем его бояться? Он хороший человек.
        — А ты что ему сказала?
        — Что сказала? Что мне нужно, то и сказала. Братик, говорю, не могу жить со стариком. Найдите мне мужа, хоть бедного, но молодого.
        — Ну а он?
        — Подумаю, говорит. А о чем он хочет думать, не знаю. Тут и думать нечего. Вон какие у него есть хорошие ребята из наших… Я бы еще с ним поспорила. Но уж очень хорош. Как поглядел, так у меня сердце оборвалось. Глаза светлые, а смотрит, будто насквозь видит.
        — Сайромхон, вы уверены, что он может вам помочь?  — спросила Лола с грустной улыбкой.
        — Он обещал подумать. Только нужно, чтоб он скорее думал. Мне ждать нельзя. Рахманкул меня до смерти забьет. Вы знаете, девушки,  — Сайромхон понизила голос,  — Рахманкул басмач. Вчера ночью два человека привезли ему полные хурджуны серебра. Я подслушала, Все пойдет басмачам. И четыре лошади на конюшне тоже пойдут басмачам. Жаль, что уехал большой командир. Я бы ему сказала.
        — А ты скажи военкому Башкату.
        — Башкату больной. Его чуть не убили.
        — Я ему скажу,  — предложила Лола.
        — Скажи, джанечка,  — попросила Сайромхон.  — Да не только про Рахманхула скажи. Тут все баи помогают басмачам. Я слышала. И Назымджан, и Пирмат, и Абдукарим. Все они басмачи.
        — Девушки, как это называется, что аскеры построили?  — спросила молодая женщина в желтой рубашке.
        — Это театр,  — сказала Маринка.
        — Театр? А что такое театр?
        — Ну, там представляют, поют, показывают разные забавные истории. Музыка играет.
        — Это интересно?
        — Очень.
        — Рахманкул говорит,  — шайтанская затея,  — сказала Сайромхон,  — Говорит, кто будет смотреть, тех аллах накажет.
        — Он чувствует, что в театре будут про него рассказывать.
        — Про него?
        — Да. И про других баев, как они бьют своих жен и обижают дехкан. Скоро в театре будет представление.
        — Вот бы пойти посмотреть!
        — Нас не пустят,  — сказала Олям-биби.
        Маринка посмотрела на нее своим серьезно-задумчивым взглядом.
        — Кто не пустит? Красноармейцы?  — спросила она.
        — Нет, что вы! Наши отцы нас не пустят.
        — А по-моему, так, девушки!  — воскликнула Сайромхон.  — Надо сговориться и пойти всем вместе. Что они нам сделают, если мы все вместе пойдем? Вот Марин-хон и Лолахон говорят, что мы, женщины, такие же люди. Они верно говорят. А что мы видим, кроме работы? Ничего! Мы тоже хотим жить!
        — Я пойду с вами,  — сказала Олям-биби.
        — И я тоже,  — подхватила девушка в желтой рубашке.
        — Ну вот и хорошо, девушки,  — сказала Сайромхон.  — Теперь надо подготовить остальных наших подруг,  — и шайтан возьми всех этих баев! Что мы — хуже?  — Лола встала.
        — Ты куда, дорогая?  — спросила Маринка.
        — Пойду домой. У меня здесь болит,  — девушка показала на сердце.
        — Вместе пойдем.
        Они попрощались с подругами и вышли на, улицу.
        За снеговыми горами пылал ярко-багровый закат. Снег искрился, сверкая мириадами блесток. Срлнце быстро садилось, и на смену потокам плывущих лучей опускались густые синие тени.
        Внезапно с гор налетел резкий ветер. Зашумели деревья. Повеяло холодом… Вдали загремел гром. Затягивая небо, из-за гор потянулась большая черная туча.
        На ее рваных краях еще некоторое время отражались огненные блики лучей. Потом они, в последний раз вспухныв, погасли, и мгла опустилась на землю. Упали первые капли дождя.
        «Странно»,  — подумала Лола,  — как поздно гроза». Сердце ее сильно забилось, и девушку охватило тяжелое чувство тоски…
        Выступив из урочища Чагам, Лихарев двинулся на юг, к перевалу Хазрет-Бобо. Вокруг поднимались зеленевшие горные кряжи, местами словно вспоротые огромным плугом, обнажившим буро-красные пласты суглинка. Среди этих пластов, как по ущельям, бежали ручьи горько-соленой воды.
        Хотя было только начало апреля, но солнце сильно палило, и трава на высоких местах начинала желтеть. Лихарев знал, что пройдет еще несколько дней — трава поблекнет, сгорит, и на ее месте вырастут жесткие, с острыми шипами колючки. Но пока жизнь еще кипела вокруг: жужжали мухи, звенели комары, блестя прозрачными, как слюда, крылышками летали стрекозы, трещали кузнечики, стрелой проносились жуки, в фисташковых рощах слышалось щебетанье птиц.
        В безоблачном небе парил беркут. Он описывал широкие круги над горами, опускался, взлетал и вдруг, сложив крылья, камнем ринулся вниз.
        — Глядите, Федор Кузьмич, кого-то поймал,  — заметил Климов, показывая на орла, который, держа в когтях какой-то бурый комочек, летел над горами.
        Лекпом не ответил. Его морил сон, и он кивал головой, вздрагивал, просыпался, выпрямлялся в седле и вновь засыпал, словно проваливаясь в теплый туман.
        Над лежавшим глубоко внизу кишлаком Ак-Мечеть дорога раздвоилась. Лихарев направился по левой дороге, идущей над долиной реки. Это решение было вызвано тем обстоятельством, что Ибрагим-бек, двигавшийся правее, мог загрязнить воду во встречавшихся на пути ямах-водохранилищах.
        Дорога шла на большой высоте, местами превращаясь в узкую тропинку, вьющуюся над самой рекой. Отсюда была хорошо видна долина реки, берущей начало в масивах Гиссарского горного кряжа. Кафирниган, то есть явольское чудовище»,  — так называлась река.
        Это название как нельзя более подходило к ней. Стоило пройти в горах сильным дождям, как Кафирниган разливался и, превратившись в могучий поток, с оглушительным ревом нес в Амударью свои бурные воды…
        Кузьмич выспался и теперь с замиранием сердца посматривал вниз. Там, в глубине, среди густкх зарослей зеленых камышей, извивалась голубая лента реки. Вокруг утесов виднелись пенистые гребни.
        Отряд осторожно продвигался по горной тропе. Петр Дмитриевич Седов поглядывал вниз и думал: «Сколько рек, и все разные: Сурхан бурный, Кафирниган голубой, а Пяндж — так тот изумрудный». Услышав позади себя крик, Седов оглянулся. На повороте, над отвесным обрывом, где дожди почти смыли тропу, оступившаяся лошадь царапала копытами землю, стараясь удержаться. Всадник — Петр Дмитриевич узнал в нем фуражира Пейпу — вынул ноги из стремян, примериваясь, куда ему соскочить.
        — Пейпа, кажи адрес! Адрес кажи!  — испуганно кричал ему ехавший позади молодой казачок.
        Пейпа вскочил на седло и через голову лошади прыгнул на тропинку.
        Лошадь рванулась, но тут у нее сорвалась вторая нога. Перевернувшись раза два в воздухе и ударившись о выступ скалы, она с огромной высоты рухнула в реку.
        Пейпа лежал вниз лицом, прижавшись к тропе.
        Всадники остановились. Все с тревогой смотрели на страшное место.
        — Буденовцы, вперед! На вас смотрят локайцы!  — крикнул бодро Седов.
        Пейпа вскочил. Колонна тронулась дальше. Бойцы осторожно проезжали опасный поворот.
        Пройдя несколько верст вдоль реки, тропа свернула в горы. Теперь, когда путь расширился, Вихров распорядился посадить Пейпу на вьючную лошадь.
        Хотя солнце уже начинало садиться, в воздухе стоял удушающий зной. Бойцов мучила жажда, но кругом были безводные горы, и только верстах в десяти, у перевала Хазрет-Бобо, поджидал их родник пресной воды.
        Миновав ущелье, дорога опять превратилась в тропу и пошла круто вверх. Лошади карабкались гуськом, одна за другой. Тропинка то вилась в узких проходах между большими камнями, то шла по самому краю обрыва, то круто спускалась, то столь же круто поднималась к лишенным растительности каменистым вершинам.
        Начинало смеркаться. В воздухе повеяло свежестью. Ведя лошадей в поводу, бойцы выходили к перевалу.
        — Могила Хазрет-Бобо,  — сообщил Лихарев Кудряшову и Федину, показывая на большой камень, окруженный множеством шестов с навешенными на них лоскутками и рогатыми черепами диких козлов. Вокруг могилы валялись обглоданные шакалами кости жертвенных баранов.
        Быстро темнело. Синие тени наполняли густым мраком ущелье. Вскоре ночное небо, усыпанное ярко мерцавшими звездами, совсем почернело.
        Огней не зажигали. В эскадронах поужинали взятыми с места запасами.
        Седов проводил беседу с бойцами о предстоящем бое с Ибрагим-беком. Всем было понятно, что главарь басмачей неспроста выходит в долину. Он, видимо, надеялся собрать воедино все свои банды. Это подтверждал и командир локайцев Саттар-ака, который заявил, что, по имеющимся у него сведениям, шайки Хуррам-бека, Рахман-Датхо и Асадуллы получили приказ Ибрагим-бека срочно прибыть в кишлак Юхары-Кокайты.
        — Поэтому, товарищи,  — говорил Петр Дмитриевич,  — можно полагать, что завтра мы встретимся с объединенными бандами… Но, как известно, нас буденновцев, всегда интересовало не количество врагов, а то, где они находятся.
        — Нам это еще удобней, товарищ военком, уничтожать басмачей всех сразу,  — сказал Сачков.
        — Правильно,  — подтвердил Седов,  — Мы — так-то вот Мамонтова и Шкуро под Воронежем разбили. А было их раза в два больше.
        — Мы их правдой-бьем,  — заговорил Кондратенко.  — В этом все дело.
        — Минуточку! Как это правдой?
        — Да ведь они обманывают темный народ, всякую там ложь про нас распускают,  — продолжал Кондратенко.  — Например, говорили, что мы хотим разорить дехкан. А в действительности дехкане видят, что мы боремся за то, чтобы им хорошо жилось. И вот с нами идут локайцы. Да еще таджики организовали отряды. А о чем это говорит? Это говорит о том, что в Бухаре идет сейчас борьба правды с ложью. Ну, а правда, как известно, всегда разбивает ложь.
        — Верно! Правильно!  — подхватил Пейпа.  — Ибрарагим сам против себя агитирует. Заврался он совсем. Ему уже никто не верит даже из его сподвижников.
        Седов рассмеялся.
        — Ну, а разве, я другого мнения?  — заговорил он, улыбаясьч; — Мне просто хотелось узнать вашу точку зрения… Так вот, товарищи,  — продолжал он,  — в предстоящем завтра бою нас будет поддерживать крупный отряд местных жителей. Надо проявить себя с хорошей стороны. Показать локайцам, кто такие буденновцы. Туркестанскую бригаду они уже видели в бою и, как известно, очень уважают ее. Так что смотрите, друзья, не посрамите знамени. А теперь спать, спать, уже первый час…
        Вихров покурил, прилег подле Седова и почти сразу крепко заснул…
        Его разбудил крик петуха. Светало. Вокруг, поеживаясь от холода, поднимались бойцы. «Петух?  — подумал Вихров.  — Откуда он взялся?»
        Петушиный крик повторился. Потом отчаянно закудахтала курица.
        На сонных лицах бойцов появились улыбки. Стоявший на скале человек с торчащими из-под фуражки рыжими волосами с самым серьезным видом пел петухом и кудахтал, как бы приветствуя восход.
        И вот уже хохотал весь бивак. Заливались смехом, хлопая себя по коленкам, и джигиты-локайцы.
        — Ай да Фирсов! Вот весельчак!  — смеялся Кудряшов.  — Нет, верно, молодец! Ишь, как насмешил!..
        Вскоре отряд снялся с бивака и направился к Сурханской долине.
        С вершины Хазрет-Бобо открывалась широкая горная панорама. Всюду виднелись пропасти, щели, овраги и оползни. Все это, постепенно понижаясь, уходило вдаль к горизонту, теряясь в солнечной дымке.
        Спустившись с перевала, отряд двинулся широким оврагом.
        Лихарев ехал задумавшись. Он старался разгадать, что заставило Ибрагим-бека спуститься в долину, где красноармейцы, привыкшие к конным атакам, неизменно били его. Лихарев не знал, что бек получил сильные подкрепления от эмира бухарского, и теперь, имея большое превосходство в силах, по совету своего советника Шоу-саиба, решил разбить красных в конном бою. Лихарев не знал также и того, что как раз в эту минуту две пары глаз зорко следили за ним с вершины дальней горы.
        — Это комбриг Лихарев,  — сказал Доктенек.
        — Вы в этом твердо уверены, Томас? Не ошиблись ли вы?  — насмешливо спросил Шоу-саиб.
        — Как же я могу ошибиться, когда я прекрасно знаю его!  — вспылил Доктенек.
        — Да, да, вы все прекрасно знаете, сэр. Однако ничего путного так и не узнали,  — ворчливо заметил Шоу-саиб.  — Вторично свидетельствую, что шеф очень недоволен вашей работой, так же как и я. Вы плохой разведчик, Томас!
        Доктенек мрачно взглянул на Шоу-саиба.
        — Интересно знать, сэр, что бы вы сделали, находясь на моем месте?  — заговорил он, багровея.  — В продолжение года я был скован в своих действиях по рукам и ногам.
        — Надо уметь работать,  — произнес с досадой Шоу-саиб.  — А вы, судя по вашим рассказам, сами все напортили. Ну, отложим этот разговор. Смотрите, Томас, кто это с ними?
        — Кого вы имеете в виду?
        — А вон, в конце колонны.
        — Это местное население,  — посмотрев в бинокль, сказал Доктенек.
        На сухом с крупной челюстью лице Шоу-саиба появилось недоверчивое выражение.
        — Вы шутите, Томас?
        — Я вообще не умею шутить.
        Шоу-саиб, поджав губы, смотрел на колонну. Его взгляд задержался на всаднике с черной бородой.
        — Ну, если это действительно так, то нам здесь вообще больше нечего делать,  — заговорил он, помолчав.  — Ибрагим-бек слишком дорого обходится нам. Да, нам здесь больше нечего делать.
        — Я уже давно думал об этом,  — сказал Доктенек.
        — Хотя постойте, Томас. Сегодняшний бой решит все. Если Ибрагим-бек одержит победу — а он может и должен ее одержать,  — тогда его положение резко изменится. Едемте к нему. Надо воодушевить его перед боем.
        Они спустились с возвышенности, сели на лошадей и в сопровождении конвоя поскакали к кишлаку Юхары-Кокайты.
        Было около двенадцати часов дня, когда отряд Лихарева вышел из предгорий Бабатага и стал приближаться к Сурхану. Впереди на несколько верст раскинулась горячая степь. Тяжелый зной дрожал над холмами. Раскаленное солнце беспощадно палило с синего без облачка неба. Все вокруг, подавленное тяжкой духотой, словно замерло и притаилось: ветер утих, смолкли кузнечики, только конский топот катился по иссохшей земле.
        — Жарко,  — сказал Кузьмич, утирая усы.  — Василий Прокопыч,  — обратился он к Климову,  — глядите, кто это там поскакал? У меня глаза слабые, факт.
        Трубач посмотрел. Два всадника — один на серой, другой на рыжей лошади — поднимались галопом на холм. Передний, в котором Климов сразу же узнал Лихарева, остановил Давлят-Кока, слез с него и, согнув, локти, стал смотреть в бинокль в сторону кишлака Юхары-Кокайты. Там шла колонна, окутанная пылью и казавшаяся бесконечной. Воздух дрожал от нестройного гула.
        — Федор Кузьмич, слышите, барабанят?  — спросил Климов вполголоса.
        — Слышу. Чтоб так черти по ним барабанили,  — мрачно ответил лекпом.
        Отряд остановился. По рядам на разные голоса что-то передавали.
        Седов прислушался.
        — Тебя к командиру полка,  — сказал он Вихрову. Но Вихров уже сам понял, что его вызывают. Он подобрал поводья и, толкнув лошадь в галоп, поскакал к Кудряшову.
        Вскоре он возвратился с сообщением, что эскадрон назначен в резерв.
        С опушки тополевой рощи, где, спешившись, расположился в резерве второй эскадрон, была видна почти вся долина.
        Басмачи двигались беспорядочными толпами.
        Кузьмич сдвинул на глаза козырек, прикрывшись от солнца.
        — Смотрите, Василий Прокопыч,  — сказал он.  — Смотрите, сколько их. Тысячи. Никогда такого, факт, еще не бывало… А наши что же? И не видать никого! Странно все-таки. Или мы первые их атакуем?
        Климов с недоумением посмотрел на товарища.
        — Первые? Старый вояка, а не знаете, что резерв атакует последним,  — укоризненно покачал головой трубач.
        Кузьмич нахмурился, засопел, хотел сказать что-то, но раздумал и только вполголоса выругался.
        Басмачи приближались. Теперь уже на всем протяжении поля между рекой и горами показались наступающие массы. Все слышнее становился конский топот. А из кишлака Юхары-Кокайты выезжали все новые и новые толпы. Сгати видны отдельные бородатые всадники в пестрой одежде, сидевшие на рыжих, серых, буланых, гнедых лошадях, покрытых золочеными и цветными попонами. В задних рядах сотни рук били в бубны.
        — Да, братцы, здорово они сегодня воюют,  — донесся знакомый голос Харламова.
        — Вот и я говорю, старшина, что такого, факт, еще не бывало,  — подхватил Кузьмич, оглядываясь на Харламова, который так же, как и лекпом, недоумевал, почему наши, укрывшись в балках, стоят молча, без движения.
        Об этом же думали Вихров и Седов и находившиеся тут же Пахомов и Кондратенко. Им казалось, что уже пора бросаться в атаку.
        — А все же Ибрагим-бек повторяет ошибку Вейротера под Аустерлицем,  — сказал Пахомов.
        Вихров с удивлением посмотел на него.
        — Вейротера?  — спросил он.  — А кто это — Вейроер? Полководец?
        — Начальник австрийского генерального штаба. Он атаковал Наполеона, не прикрыв свои фланги, чем и воспользовался Наполеон… Смотрите, смотрите, товарищ командир!  — воскликнул Пахомов.  — Вот это здорово!
        Вихров повернулся и увидел навсегда-оставшуюся в памяти картину. Из балки, как из-под земли, поднялись тучей всадники. Почти лежа на шеях лошадей, размахивая блестящими шашками, они бурей понеслись по ровному полю, ударили во фланг басмачей, сбили их и погнали назад. С другой стороны над гребнем холмов показались джигиты в чалмах и халатах. Лошади их, растянувшись в карьере, казалось, летели над землей.
        — Локайцы!  — восторженно сообщил Кондратенко.
        Вихров быстро взглянул на него, почему-то тут только заметив, как возмужал молодой командир за последнее время. Юношеская мягкость его лица сменилась суровым вырыжением, присущим бывалому-воину. Он, как и все остальные, продолжал смотреть на долину, где в густых облаках пыли часто взлетали и падали шашки.
        Бой постепенно отодвинулся в горы. Резерв получил приказ перейти на новое место.
        — Противник с тыла!  — сказал наблюдатель.
        Вихров оглянулся. По широкой щели ехали какие-то всадники. Вихров смотрел на них, жалея, что у него нет бинокля. Но вот уже всадников — их было около сотни — можно было разглядеть простым глазом.
        — Помкомполка Ладыгин с отрядом,  — заметил дальнозоркий Пахомов.  — Вон, с бородой.
        — Правильно, он. Вот это здорово!  — обрадовался Седов.
        — В самый раз подоспел!
        Увидев стоявших, Иван Ильич погнал к ним в галоп Тур-Айгыра.
        — Здравствуйте, товарищи!  — весело поздоровался он, подъезжая.  — Ну, что тут происходит?
        Вихров кратко доложил обстановку.
        — Добре,  — сказал Ладыгин. Он провел рукой по подстриженной русой бородке.  — А я боялся, как бы не опоздать. Добре, значит, еще повоюем… Отряд, за мной!  — скомандовал он.
        Мимо Вихрова замелькали молодые загорелые лица бойцов.
        — Пошел наш командир,  — сказал трубаи Климов, с любовью глядя вслед Ладыгину.
        — И-их, братцы мои, ну и силища прет!  — показал Харламов на ту сторону широкой котловины, куда из ущелья выезжали басмачи. Впереди на белой лошади ехал тучный человек в горевшем на солнце парчовом халате. За ним везли белое знамя с хвостами.
        Басмачи вытягивались из ущелья, казалось, бесконечным потоком. Задние галопом нагоняли передних.
        Голова колонны густела, расходилась по фронту двумя широкими крыльями.
        Вблизи послышался быстрый конский топот.
        — Резерв, вперед!  — кричал связной, махая рукой.  — Быстро! Комбриг требует!..
        По нахмуренному лицу Лихарева, по тому, как он, садясь на лошадь, неотрывно смотрел на скачущих вдали басмачей, Вихров сразу понял, что положение очень серьезное.
        Лихарев приказал построить эскадрон развернутым фронтом.
        — Товарищи!  — Его худое лицо осветила обычная улыбка.  — Товарищи, смотрите, какие хорошие басмачи: сами на нас лезут, я говорю! Это Хуррам-бек… Ну что ж, дадим ему хорошего перцу! Покажем, кто такие буденновцы!.. Кубанцам и терцам построиться в первой шеренге. Донцам — во второй.
        И когда эскадрон перестроился, он добавил:
        — Донцы! Я уже не один раз видел вас в бою и хорошо знаю, какие вы лихие рубаки. А теперь я хочу посмотреть, как лихо рубят кубанцы и терцы! И вы тоже смотрите, друзья. Да не забудьте вовремя прийти на помощь товарищам… Бейте по левому крылу басмачей, а с правым Ладыгин управится. Шашки к бою! В атаку! Ура!
        Лихарев выхватил шашку, пустив в галоп Давлят-Кока.
        Сближение произошло столь неожиданно, что Вихров не успел опомниться, как увидел перед собой бородатые побледневшие лица.
        — Ура! Бей!!!  — крикнул Пахомов таким неистовым голосом, что лошадь Вихрова, прижав уши, шарахнулась в сторону.
        Бойцы ударили, как ураган. Проскочили сквозь левое крыло басмачей, повернули, во фланг, снова ударили и погнали Хуррам-бека через котловину к горам, откуда с грозным криком «ур! ур!» уже скакали локайцы и бешеным карьером мчался Ладыгин с отрядом. Все закружилось в сабельной рубке. Завизжали, поднимаясь на дыбы, жеребцы. Они сталкивались грудью и, как на пайге, хватали один другого зубами. Крики, выстрелы, лязг клинков, стопы, звуки тяжелого падения тел слились в один общий гул…
        Кондратенко рубил, колол, с молодой удалью сыпал ловкие удары вокруг. Здоровенный басмач, кружа шашкой, бросился на него, но Кондратенко тут же опрокинул его и погнал свою лошадь в толпу басмачей. Увлекшись, он не слышал, как Сачков, рубя встречных, кричал ему вслед: «Товарищ командир, оглянись!» Но не оглянулся Кондратенко и рухнул на землю, опрокинутый копытами поднятого на дыбы жеребца. Тут бы ему и конец, если б не пулеметчик Мисюра, молодой казак из станицы Беломечетенской и его дружок, такой же молодой казак Чернолихов. Несмотря на то, что вокруг кипел бой и каждый шаг грозил смертью, они решили спасти командира. Первый дал по басмачам длинную очередь, а второй забросал их гранатами.
        Оглушенный Кондратенко пришел в себя, чувствуя, что кто-то сильно трясет его за плечо.
        — Здараст ваша, товарищ командир!  — говорил Ташмурат, склонившись над ним.  — Ваш лошад мало-мало убит. Моя ваша на свой лошад тащу,  — С этими словами таджик взял Кондратенко на руки, взвалил на седло, вскочил на лошадь и галопом понес командира на перевязочный пункт.
        Бой продолжался.
        Но несмотря на то, что сводный отряд Лихарева дрался отчаянно, огромное превосходство сил противника начало сказываться. Отряд нес большие потери. Уже был убит командир эскадрона Молчанов, врубившийся в скопище басмачей. Один за другим пали комэск и военком второго полка. «Крючники», уволокли в плен командира взвода Пахомова. Выбыл тяжелораненый Крюченкин — помощник командира полка из третьей бригады, приведший свой отряд в помощь Лихареву, сам изрубивший одиннадцать басмачей. И много, много бойцов смертью храбрых уже пали в этом бою.
        Теперь Ибрагим-бек вел наступление обоими флангами, приняв древнее арабское построение «Утро псового лая». Басмачи яростно атаковали фланги отряда, видимо, намереваясь сбросить Лихарева в бурный Сурхан. Развязка близилась…
        Но тут в стороне Ходжа-Малика показалось высокое облако пыли. В нем что-то сверкало.
        Лихарев посмотрел в бинокль. К месту боя стремительно приближалась большая колонна. С трудом превозмогая волнение, комбриг смотрел на бесконечные ряды всадников в белых, драсных и синих чалмах.
        — Что такое, товарищ Лихарев?  — спокойно спросил Федин, исполнявший обязанности комиссара отряда.
        — Очевидно, Рахман-Датхо,  — отвечал Лихарев, не отрывая глаз от бинокля.  — Хотя нет… постойте, постойте, Андрей Трофимович…  — Комбригу показалось, что фигура командира с седой бородой знакома ему. Не его ли он обнимал тогда, в памятный день, под кишлаком Пайзавой?.. Да, несомненно, командир с седой бородой был Шариф-аксакал.
        Лихарев облегченно вздохнул, опустив бинокль и сияющими глазами посмотрел на комиссара отряда.
        — Наши,  — сказал он,  — таджики. Шариф-аксакал.
        В рядах басмачей произошло замешательство. Прекратив атаки, часть их выстраивалась в том направлении, откуда все слышнее доносился грохочущий конский топот.
        Таджики приближались, развертываясь из колонны в стороны большими черными крыльями.
        Послышался не крик, а могучий вопль.
        — Чарярью!!! Чарярью!!!
        Таджики пустили лошадей во весь мах. В лучах солнца ослепительно засверкали клинки.
        Отряд с ходу обрушился на басмачей. Тучи пыли закрыли окрестности…
        Солнце садилось. В горах ложились длинные тени. С долины доносился шум боя.
        Держа в поводу захромавшую лошадь, Доктенек подошел к Шоу-саибу.
        — С вашего разрешения, сэр,  — сказал он, тщетно пытаясь сдержать дрожание челюсти.  — Я должен передать вам неприятную новость. Со стороны Сурхана подходит большая колонна. Она движется прямо сюда. Это красные.
        Шоу-саиб недоверчиво посмотрел на него.
        — Красные?  — спросил он.  — А вы в этом твердо уверены?
        — Ставлю сто против одного, сэр. Посмотрите в бинокль. Вот они,  — сказал Доктенек, показывая в сторону долины.
        В окулярах бинокля отчетливо обозначились всадники. Они скакали галопом по три в ряд. По подстриженным хвостам лошадей, по тому, как колонна шла в строгом порядке, Шоу-саиб убедился, что Доктенек не ошибся. Это был сводный отряд второй бригады. Вел его командир бригады Петров.
        Шоу-саиб быстро убрал бинокль в чехол и подошел к своей лошади.
        — Сэр, вы уезжаете?!  — отчаянным голосом спросил Доктенек.
        — Да,  — сказал Шоу-саиб.  — Здесь мне больше нечего делать. Большевики оказались сильнее, чем я предполагал. Игра кончена.  — Он разобрал поводья и опустился в седло.
        — Позвольте, сэр, а как же я?  — закричал Доктенек, прислушиваясь к доносящемуся до него мощному топоту,  — Что мне делать? У меня лошадь хромает! Пусть сойдет с лошади ваш ординарец.
        — А где ваш ординарец?
        — Я послал его за водой.
        — Ну, когда он вернется, вы сможете взять его лошадь. До свиданья, Томас. Догоняйте меня!  — Пригнувшись к луке, Шоу-саиб пустил лошадь в галоп.
        — О, будьте вы прокляты!  — закричал Доктенек, грозя вслед ему кулаком…

20

        Маринка радостно вскрикнула. В дверях стоял Дмитрий Лопатин и, улыбаясь, смотрел на нее.
        — Митя! Митенька!  — Она бросилась к нему и, чувствуя себя рядом с ним совсем слабой и маленькой, потянулась и обхватила руками его крепкую загорелую шею.
        — Ты что, совсем? Теперь скоро никуда не поедешь?  — спрашивала она.  — Да садись же, рассказывай. Или, может быть, есть хочешь? Я разогрею?
        — Нет, есть я не хочу. По дороге курдюком закусил,  — отказался Лопатин, опускаясь на стул,  — А вот рассказывать — даже не знаю, с какого конца начинать, столько было событий…
        — А ты по порядку.
        — Прямо не знаю, с чего бы начать?..  — Лопатин задумался,  — Во-первых, мы там баню построили. Приучили людей мыгься в бане. Во-вторых, медпункт организовали. Я там был за главного врача.
        — Надо же!
        — Там одна женщина была, Фульгара. У нее в прошлом году какой-то бандит бурдюк с катыком порубил. Ну, а мы у нее сына спасли. Раненый. Так она у нас первым агитатором была против антисанитарии. А сын ее Абильджан поехал по разнарядке учиться на фельдшерские курсы. Он у меня на медпункте лучшим помощником был. Очень смышленый.
        — Нет, ты совершенно невозможен, Дмитрий! Неужели ты не можешь рассказывать по порядку?!  — возмутилась Маринка.
        — Могу. Только ты мне не поверишь, Мариночка, что я тебе скажу.
        — Что такое?
        — Я у одной роженицы ребенка принимал.
        — Да ты что, смеешься?!
        — Очень даже просто. И ничего смешного нет.
        — Нет, серьезно, Митя. Как ты это мог?
        — А вот послушай.  — Лопатин взял папиросу, закурил и, посматривая на жену, начал рассказывать.
        После излечения Абильджана слава о нем,  — как о знаменитом враче, разнеслась в горах. Однажды ночью к нему прискакал молодой дехканин. Заливаясь слезами, он стал умолять спасти его жену, которая никак не может разродиться.
        — Нет, ты понимаешь мое положение?  — пожал широченными плечами Лопатин.  — Человек верит в меня. Мог ли я ему отказать?
        — Но какое ты имеешь отношение к повивальному делу?
        — Сам не знаю. Но я все же поехал. Конечно, сначала заглянул в медицинский справочник. Приезжаем. А она и вправду кончается. И глаза под лоб уже закатились.
        — А бабки где были?
        — Какие бабки?
        — Повивальные. Которые детей принимают.
        — Были там какие-то суматошные бабки. Только друг другу мешали. Одним словом, полная паника. Я дал ей понюхать нашатырного спирта. Она глаза открыла, посмотрела на меня и, видно, здорово испугалась. Все же я дядя здоровый. Стою — рукава засучил. Совсем как разбойник. Только что ножа за поясом не было. Вот она испугалась и родила. Гляжу — мальчишка. Петух. И такой, знаешь, хорошенький. Только на старичка немножко похожий.
        — Ну, знаешь, это тебе просто случай помог.
        — Какой там случай… Нет, случай у меня действительно был. Один боец на словесных занятиях зевнул, да так с открытым ртом и остался. Вот было волынки! Кричит, мычит что-то. Хорошо там нашелся один костоправ и вправил ему челюсть на место. Ну, а в остальном все в порядке. И если ты ничего не имеешь, то я немного засну. Всю-ночь ехали. А дороги-то, сама знаешь, какие…
        В этот же день, возвратившись из очередной боевой операции, эскадрон Вихрова получил неожиданный отдых при тыловой части полка.
        Бойцы наконец-то вымылись в бане, пообчистились, подлатали обмундирование и теперь отдыхали в ожидании концерта, подготовленного полковым клубом.
        Несколько человек, в том числе Харламов, Сачков и Кузьмич, сидели под тутом и покуривая тихо беседовали.
        Разговор шел об отставшем в походе красноармейце Козлове. Собственно, тот был сам виноват, потому что нарушил приказ не выезжать из рядов. Все же бойцы были уверены, что высланные по дорогам разъезды наймут потерявшегося.
        — А я вот что скажу,  — заговорил хмуро Кузьмич.  — Поделом вору и мука. Факт, сам виноват. Не надо было своевольничать: Пусть теперь походит, поищет. Из-за одного человека сколько всем беспокойства!  — он скомкал старые портянки и, размахнувшись, бросил их в сточную яму.
        — Зачем это вы, товарищ лекпом?  — изумился Сачков.
        — Чего?
        — Портянки бросили.
        — Да ну их! Рваные.
        — Зашить можно.
        Кузьмич покосился на Сачкова, которого знал как доброго, но чрезвычайно прижимистого человека, берегшего на случай каждую тряпочку.
        — Ну и скупой же вы, взводный! Я еще таких, факт, не встречал!
        — Скупость — не глупость! А вы, как я полагаю, так-то вот пробросаетесь. Останетесь без ничего,  — сказал Харламов.
        — Правильно,  — подтвердил Сачков.  — Не беречь плохого — не будет и хорошего.
        Они помолчали.
        — А что это, братцы, нашего комэска не видно?  — вспомнил Сачков.
        — В саду спит. Болеет,  — сказал Харламов.  — Тут из штаба полка Кондратенко требовали. Так я, стало быть, комэска не побудил. Сам послал. Нехай отдыхает.
        Вихров, переболевший в походе афганским тифом, действительно отсыпался в кустах терновника. Но ему было уже значительно лучше. И, как это обычно бывает при выздоровлении, ему снилось что-то приятное…
        Легкое притопывание разбудило его. Почти рядом раздавались какие-то странные и вместе с тем бесконечно нежные звуки. Казалось, кто-то приглушенно смеялся, и не так, как обычно смеются люди, а каким-то утробным, внутренним смехом.
        Он поднял голову, раздвинул кусты и посмотрел.
        На залитой солнечным светом полянке играли две лошади. В одной он узнал старого строевого коня из первого взвода, другой был совсем маленький-жеребенок.
        Большой рыжий конь то ласково прихватывал шеей стремившегося бежать жеребенка, то отпускал его. И когда жеребенок делал два-три шага, конь, вытянув шею, вновь схватывал его и осторожно прижимал к могучей груди, издавая те самые звуки, которые еще вначале услышал Вихров.
        «Смеется… Играет!» — подумал он, ощущая, как невыразимо теплое чувство охватило его.
        Но тут конь заметил наблюдавшего за ним человека, равнодушно отпустил жеребенка и, опустив шею и помахивая коротким хвостом, стал щипать траву, словно бы показывая всем своим видом, что он и не думал играть…
        Вихров поднялся и направился в эскадрон. Он прошел вдоль дувала, пролез в дыру и очутился в большом дворе, обнесенном со всех сторон длинными глинобитными мазанками. В одной из них помещалось командирское общежитие. Вихров вошел в него, оглядел нары, перевел взгляд на стол и увидел книжку. Он взял ее и стал перелистывать. Это был зачитанный, без начала и конца, «Мартин Идеи». Напав на интересное место, Вихров начал было читать, но тут вбежавший в комнату Кондратенко упал на нары и закатился хохотом.
        — Ты что, ошалел? Чего ржешь-то?  — спросил он, подходя и трогая его за плечо.
        Кондратенко поднял мокрое от слез лицо с подушки.
        — Ой, не могу!.. Ой, как я его напугал!.. Как он от меня!..
        — Постой! Кто такой? Да ты по порядку!
        — Нет, ты понимаешь, позвонили из Мершаде, что едет снабженец какой-то,  — заговорил Кондратенко, смеясь.  — Едет, папиросы везет, шоколад. Кудряшов вообразил, что это начальник снабжения корпуса. Вызывает меня со взводом и говорит: «Встреть его, говорит, как полагается. Рапорт отдай. Представься. Конечно, по уставу такие почести ему не положены, но ничего. Может, раздобрится и обмундирование даст. Мы ж голые ходим…» Я поехал. Вижу — верно, конные навстречу. Немного. Шесть человек. А впереди один с моржовыми усами. Ну, думаю, это и есть начальник. Подал команду, взводу: «Шашки вон!» Сам выхватил шашку и к нему с рапортом. А он…  — Кондратенко опять закатился.  — А он повернул, да как дунет от меня со всех ног! Пыль столбом!.. Я за ним, он от меня! Я за ним, он от меня! Плети с коня не снимает, ухлестывает. Я кричу: «Товарищ начальник!» Он оглянулся, посмотрел. Я черный, как жук, и еще ходу прибавил. А конишка у него маленький, лохматый, не то мул, не то черт, но несется как угорелый, ногами работает, задними до самых ушей достает… С ходу пронеслись мимо тех пятерых, Ну тут я поднажал и догнал его.
Разобрались. Оказывается, он со страху принял меня за басмача. Сразу подобрел, папирос дал. Гляди, «Осман». Высший сорт.  — Кондратенко вытащил из кармана синюю коробку с золотой арабской вязью. А вот шоколад. Хочешь?
        — А все-таки, знаешь, мягко стелет — твердо спать,  — заметил с опаской Вихров.  — Я слышал, он очень строгий начальник.
        Кондратенко засмеялся.
        — Да никакой он не начальник! Агент снабжения. Четыркин какой-то!.. Вот смеху было…
        — Что ты говоришь?!  — рассмеялся Вихров.  — Вот штука! А как же начальник снабжения? Ведь его ждут?
        — Он, говорят, еще ночью проехал. Никто и не видел.
        — Да-а,  — протянул Вихров.  — А все-таки жаль, Миша, что ты на мою долю не взял папирос.
        — А что я — дурной? Гляди!  — Кондратенко снова полез в карманы и, вынимая папиросные коробки, стал приговаривать: — Вот «Зефир», вот «Сафо». Мало? Вот «Штандарт». Самые лучшие. Это тебе.
        — За что же он тебе столько дал?
        — Спрашивает, опасный ли этот переход. Я говорю — самый опасный. Кругом банды. И как какого поймают, так тут же на кол, а шкуру долой. Так он ужас как напугался. Просил проводить его до Юрчей. Китель новый с себя снимал, мне давал. Я не взял.
        Теперь они уже оба сидели на койке и хохотали.
        Так и застал их появившийся в дверях Кудряшов.
        — Чего это вас разбирает?  — спросил он, с некоторым подозрением оглядывая сидевших.
        — Да так, товарищ комполка, анекдот интересный,  — сказал Вихров, поднимаясь.
        — Все анекдоты… Вы комбрига случайно не видели?
        — Я видел,  — сказал Кондратенко,  — Он только сейчас пошел в штаб.
        Когда Кудряшов вошел в штаб бригады, Лихарев, надсаживаясь, кричал в телефонную трубку:
        — Каратаг!.. Каратаг! Это Каратаг?.. Какой черт там мешает?.. Ах, это вы? Извините. Вот я и спрашиваю: неужели в снабжении не понимают, что мы воюем? Какие могут быть сроки носки обмундирования, я говорю!.. Один раз прокатишься в горах по этим чертовым колючкам — и от гимнастерки остается один воротник, а от штанов пояс!.. Ну хорошо, а что мне прикажете делать?! У меня же люди голые ходят. Коленки наружу! Перед жителями совестно… Вы бы посмотрели, в какой шинели я, командир, бригады, хожу. Совсем обносились… Что? Вопрос подрабатывается. А когда же он подработается?.. Ждете начальника снабжения?.. Ну хорошо, тогда и мы подождем. До свиданья!
        Лихарев положил телефонную трубку, вытер носовым платком вспотевшее лицо, вопросительно посмотрел на Кудряшова.
        Командир полка доложил, что прибывший нарочный из Сары-Ассии привез приглашение Диккомиссии на парадный обед.
        — А кого приглашают?  — спросил Лихарев.
        — Вас с комиссаром.
        Лихарев снял кубанку и провел рукой по зачесанным назад волосам.
        — А обед-то, видно, будет хороший,  — протянул он.  — Знаете что, возьмем с собой всех командиров,  — заявил он решительно,  — Пусть хоть поедят как полагается… Сколько у нас тут?
        — Человек восемь найдется,  — прикинув в уме, отвечал Кудряшов.
        — Ну и прекрасно! Афанасьева оставим за начальника гарнизона, а всем остальным прикажите через полчаса собраться к штабу бригады.
        — В конном строю?
        — Зачем? Тут недалеко, пешими дойдем. Да и товарищ Бочкарев из-за ранения еще ездить не может… Только вот в чем мне пойти?  — Лихарев критически оглядел свою залохматнвшуюся, ветхую, выгоревшую добела гимнастерку.  — В таком виде вроде неудобно, я творю. А? Как вы думаете?
        — Да, конечно,  — согласился Кудряшов.  — Охотно помог бы вам, товарищ комбриг, но моя не намного лучше нашей. И в складе ничего нет, кроме белья.
        Штаны-то еще хорошие,  — говорил Лихарев, осматривая красные бриджи.  — Алеша, друг, кожей обшил. А гимнастерка — дервишу впору носить… Постойте, попробуем!  — произнес он с внезапной догадкой и, подойдя к окну, позвал Алешу…
        Разъезды, высланные на поиски Козлова, вернулись ни с чем. Боец пропал бесследно. И хотя он был сам виноват, красноармейцы очень жалели молодого веселого чуваша, высказывая предположения, то ли он заблудился в горах, то ли был взят в плен басмачами. Каждый чувствовал себя виновным в том, что недосмотрел за товарищем. Один вспомнил, будто бы видел, как Козлов выезжал из рядов, но дело было ночью, и, возможно, он мог обознаться. Другой сказал, что Козлов еще днем был «не в себе» и жаловался на недомогание. Третий заявил, что Козлов потерял подкову, которая, он хорошо помнит, в последний переход у него хлябала… В общем, как это бывает, каждый искал причину случившегося.
        — Ну да что там толковать,  — подытожил Кузьмич,  — не велено было выезжать из рядов. Факт, сам виноват. Жаль, хороший был боец, но теперь ничего не поделаешь.
        Во время этого разговора во двор вошел Алеша. Оглядевшись, он увидел Харламова, который сидел под тутом рядом с Кузьмичом и Сачковым.
        — Товарищ старшина, выручайте!  — попросил ординарец, подходя к Харламову и глядя на него с надеждой.
        — Что, Алеша?
        — Чисто беда! Гимнастерка совсем изорвалась. Нет ли у вашего каптера хоть бы стираной какой?
        — А что у него когда было… Зачем тебе гимнастерка-то?
        — Да, не мне, комбригу. Ехать к начальству нужно, а у него один воротник.
        — А ты у портных был?
        — Был. Нету. Кругом обошел. Нигде ничего подходящего.
        — Гм… Мою разве?
        — Что вы! Вы же в два раза шире его,  — сказал Алеша, кинув взгляд на заскорузлую от пота гимнастерку Харламова.
        Сачков внимательно слушал разговор.
        — Постой,  — произнес он, увидев, что Алеша собрался идти.  — Пойду посмотрю. Может, у меня что найдется.
        Он поднялся, прошел в казарму и тут же вернулся с фанерным сундучком.
        При виде новой, щеголевато перешитой гимнастерки с тремя широкими синими клапанами на груди у Алеши загорелись глаза.
        — На,  — глухо сказал Сачков.  — Отдай ему. Нехай носит.
        — Вот спасибо так уж спасибо!  — благодарил Алеша, сам себе не веря, что держит в руках такое богатство.  — Выручил, товарищ взводный! Вовек не забуду. А то Еедь чисто беда. Вы не сомневайтесь, я вечером принесу.
        — Нет, я насовсем,  — сказал твердо Сачков.  — Нехай пользуется. Для такого человека не жалко…
        Алеша, счастливый, пошел со двора.
        Спустя некоторое время группа командиров подходила к глинобитной крепости — курганче, бывшей резиденции сары-ассийского бека. Теперь тут размещался этапный батальон и находилась проездом диктаторская комиссия.
        Впереди шел Лихарев. Рядом с ним, опираясь на палку, шагал Бочкарев, которого Кудряшов поддерживал под руку. Остальные командиры, несколько поотстав, шли следом за ними.
        По обе стороны стрельчатых ворот курганчи, терявшихся вверху в зелени талов, стояли два караульных красноармейца в обмотках.
        — Смотри как на парад,  — сказал Кондратенко, обращаясь к Вихрову и кивком головы показывая на караульных стрелков.
        Действительно, их новое обмундирование с малиновыми клапанами на гимнастерках и такими же суконными звездами, нашитыми на летние шлемы, придавало им нарядный вид.
        — Ну, а что ты хочешь?  — отвечал Вихров, пожимая плечами,  — В горы не ходят. На месте стоят.
        Не успели Лихарев и Бочкарев с Кудряшовым пройти арку ворот, как перед остальными командирами скрестились штыки.
        — В чем дело, товарищи?  — спросил Вихров.
        — Вам сюда хода нет,  — отвечал высокий караульный.  — Тут только для командиров.
        — А мы кто? Мы и есть командиры!  — возмутился Кондратенко.
        Караульный усмехнулся.
        — Что я — слепой! Видали мы таких!  — Он с ироническим видом оглядел обтрепанное обмундирование столпившихся.  — А ну, идите отсюда. Я ж по-хорошему говорю.
        Услышав гул возмущенных голосов, Лихарев вернулся.
        — Что тут происходит?  — спросил он.
        — Да, вот, товарищ начальник,  — отвечал высокий боец, беря винтовку к ноге.  — Эти вот товарищи хочут пройти. А нам приказано пропускать одних командиров.
        — Н-ну, и что же?  — протянул Лихарев, запинаясь, как всегда при волнении,  — Они и есть мои командиры. П-пропустите.
        Сопровождаемые недоумевающими взглядами караульных Вихров и остальные прошли в ворота.
        В большой длинной комнате с обрамленными голубой мозаикой нишами находилось несколько человек в полувоенной одежде. Двое были в золоченых халатах. Кудряшов даже ступил шаг назад, увидев Шарипова, который, сидя на ковровых подушках, беседовал о чем-то с Маймуном.
        При звуке шагов Шарипов поднял голову и, перехватив взгляд командира полка, быстро поднялся с подушек.
        — У-у! Кого я вижу! Товарищ Кудряшов!  — заговорил он, подходя к нему и разводя руки в стороны, словно бы хотел обнять командира.  — Сколько лет, сколько зим, как говорится!.. Ну, как живете? Как дела, успехи?..  — Он огляделся.  — А где товарищ Федин? Как он?
        Пожимая протянутую ему руку, Кудряшов отвечал, что живет он ничего, а что касается товарища Федина, то он с отрядом в боевой операции, но, по всей вероятности, скоро вернется в Юрчи.
        — Жаль, что мы с ним не увидимся,  — сказал Шарипов с искренним огорчением в голосе и злыми огоньками в глазах.  — Завтра мы уезжаем. Ведь я теперь в Чрезвычайной комиссии по борьбе с басмачами,  — пояснил он.  — Столько работы, столько работы… Ну, что же мы? Давайте присаживайтесь, товарищ Кудряшов, будем обедать.
        Но Кудряшов решил сначала представить Шарипова Бочкареву и Лихареву, которые не знали его, так как во время вторичного прихода бригады в Каттакурган Шарипова там уже не было.
        Перезнакомившись, все присели вокруг ковра с расставленным на нем угощением. Завязался разговор о последних событиях.
        Председатель комиссии, спокойный пожилой человек с благообразным лицом, сразу же понравившийся Бочкареву, заявил, что в борьбе с басмачеством он возлагает большие надежды на само население. Летучие отряды, организованные почти всеми племенами Восточной Бухары, уже показали себя в деле. Но самое главное в том, что на последнем курултае представители племен единодушно заявили, что Советская власть единственно справедливая власть.
        Конечно, искренности баев, приветствовавших земельную реформу, доверять особенно не приходится. Тем не менее их заявления показательны в том смысле, что баи осознали свое полное бессилие…
        Кондратенко ел и, поглядывая на подаваемые блюда, подталкивал локтем Вихрова.
        Когда разговор зашел о героическом подвиге восьми связистов, тянувших провод из Душанбе в Каратаг, атакованных крупной бандой и дравшихся до последнего патрона, вошедший ординарец штаба бригады вручил Лихареву пакет.
        — Что там, Всеволод Александрович?  — спросил Бочкарев, увидев, что лицо комбрига, читавшего полевой бланк, приняло озабоченное выражение.
        — Прочти,  — Лихарев подал бланк комиссару.
        Это был приказ командира дивизии. Лихареву надлежало в ночь выступить в Бабатаг, объединить под своим командованием действовавшие там отряды обоих полков и разгромить вновь появившегося в среднем Бабатаге Ибрагим-бека.
        — Тебе надо взять с собой хорошую охрану,  — сказал Бочкарев, возвращая бумагу.
        — Я вот и думаю,  — взгляд Лихарева скользнул по сидевшим.  — Возьму взвод Кондратенко,  — решил он.  — Кондратенко — командир боевой. Один пятерых стоит.
        Он извинился перед председателем комиссии, взял с собой Кондратенко и покинул курганчу.
        Вечерело. Лихарев сидел за столом в своей кибитке и набрасывал план окружения Ибрагим-бека. Он решил выступить сначала в предгорья Бабатага, в кишлак Ходжа-Малик. Аксакалом там был преданный человек, от которого Лихарев неоднократно получал точные сведения о нахождении басмаческих банд.
        Чьи-то пальцы осторожно легли ему на глаза.
        — Лола?  — спросил он.
        Девушка нежно прижалась щекой к его голове.
        — Ну что?  — ласково спросил он, отводя ее руки.
        — Мне стало так скучно.
        — Лола, дорогая, сколько раз я уже тебе говорил, чтобы ты вечером не ходила одна,  — с укором произнес Лихарев.  — Знаешь, как это опасно?
        Диковатый огонек блеснул в больших глазах девушки.
        — Я не боюсь,  — сказала она.
        — Пойми. Нельзя этого делать!
        — Я ничего не боюсь,  — упрямо повторила она.
        Лихарев пристально посмотрел на нее.
        — Сядь. Мне нужно поговорить с тобой серьезно,  — сказал он, нахмурившись.
        Девушка опустилась на стул и вопросительно посмотрела на Лихарева.
        — Вот что мы сделаем,  — заговорил он.  — Мы не будем ждать осени. Ты поедешь в Ташкент и будешь учиться.
        Некоторое время Лола молча смотрела на Лихарева. Сильная бледность разлилась по ее лицу.
        — Нет, нет!  — со слезами в голосе вскрикнула девушка.  — Я не хочу! Я никуда не поеду!
        — Значит, ты не хочешь учиться?
        — Я не хочу расставаться с вами!
        Лихарев почувствовал, как словно теплая волна прошла по его сердцу. Но надо было выдержать характер, и он твердо сказал:
        — Ты поедешь в Ташкент. Пойми, это необходимо.
        — Вы требуете этого?
        — Да. И это уже решено.
        Лола обиженно молчала. Но постепенно ее лицо принимало кроткое выражение.
        — Я знаю, что вы хотите мне только добра; — тихо заговорила она,  — и спорить было бы неблагоразумно с моей стороны. Хорошо. Я поеду.  — Она соглашалась, подчиняясь воле любимого человека, но вместе с тем все ее существо протестовало.
        — Так вот,  — сказал Лихарев,  — сейчас я ухожу в горы, вернусь, и мы решим, когда тебе ехать.
        — Как, вы опять уходите в горы?!  — встревожилась Лола.  — Но ведь вы только вернулись!
        — Лола, я солдат, и мое место в бою,  — сказал он.  — Ты сама хорошо это знаешь.
        — Да, да, это верно,  — поспешно согласилась она.  — Но я прошу — возьмите меня с собой.  — Голос ее задрожал.  — Возьмите, пожалуйста!
        Лихарев отрицательно покачал головой. За это время он хорошо изучил девушку, и ему иногда приходилось проявлять непреклонную волю в обращении с ней.
        — Ну, пожалуйста! Я прошу, я прошу вас!  — с мольбой повторяла она.
        — Нет,  — сказал Лихарев.  — Ты не поедешь. Нельзя. И потом, что подумают… Ступай к себе, милая. Мне надо работать.
        Лола поднялась со стула, нагнулась, мягким движением рук взяла в ладони щеки Лихарева и поцеловала его.
        Он совсем не ожидал этого и даже покачнулся на стуле.
        «Нет, а ведь я, кажется, действительно нашел свое счастье»,  — подумал он, покачав головой…
        Лола быстро шла по проулку. Вдруг она вздрогнула. Ей показалось, что стоявший у дувала Мирза-Саид, он же Маймун, злобно посмотрел на нее. «Какие нехорошие глаза»,  — подумала девушка. Она отвернулась и вошла в лазарет, где теперь была ее комната.
        «Милая, чудная девушка… Прелесть!  — подумал Лихарев, когда Лола скрылась за дверью.  — Нет, действительно, как у нее все это просто и мило».
        При мысли, что он может ее потерять, Лихарев даже весь содрогнулся. Ведь столько хорошего уже было связано с Лолой, с ее заботами, нежностью… Теперь он не мог даже представить себе, что будет с ним, если он ее потеряет… «Она любит меня,  — думал Лихарев,  — А я? Очень люблю».
        Некоторое время он просидел неподвижно, потом взял полевую книжку, развернул ее и положил перед собой.
        Красноватый луч заходившего солнца скользнул сквозь запыленное окно и упал на руку Лихарева. Карандаш быстро побежал по бумаге.
        «Продолжаю свое письмо, которое не успел отправить с последней оказией,  — писал Лихарев.  — Ты не сердись, мама, пожалуйста. Дело не в забывчивости, а в том, что мне пришлось неожиданно выехать. Ты все пишешь, что боишься остаться одна со своей старостью? Почему одна? А твои школьники? Я ведь знаю, как они любят тебя. А обо мне не беспокойся. Здесь тихо, спокойно, и мне не угрожает никакая опасность. Буквально погибаю от скуки. Днями сижу в штабе или пропадаю на охоте. Дикого зверя тут хватает. Вот и сегодня еду на несколько дней в Бабатаг. Там появилась целая стая гиен, и я решил устроить облаву. Не беспокойся: зверь этот хотя и кровожадный, но очень трусливый…
        Дорогая мама, в своем последнем письме ты спрашиваешь — кто такая Лола? В твоем вопросе я чувствую скрытую тревогу. Напрасно. Лола скромная, умная девушка. Нет, она не красавица, но в ней есть что-то особенное, поэтическое, безгранично прекрасное. Ты улыбаешься, мама? Поверь, это не простое увлечение. Ты знаешь, я никого еще так не любил, не считая тебя. И вот оно настоящее сильное чувство. Да разве можно не любить эту чудесную девушку? Это настоящая дочь своего народа. А ты знаешь, какие тут люди?! Пока это, конечно, только взрослые дети. Надо самой видеть этот народ, чтобы полюбить его так, как полюбил я. Больше всего мне нравится в нем безупречная честность, трудолюбие, глубокое уважение к старости, гостеприимство, вежливость. А, да что говорить! И так во всем. А ведь пока они сплошь неграмотны и делают, если можно так сказать, первые шаги в новую жизнь. Представляю, что будет здесь лет через десять-пятнадцать!
        Прости, мама, я тороплюсь, и у меня скачут мысли. Так вот, возвращаюсь к Лоле. В скором времени она приедет в Ташкент. Уж ты приюти ее, помоги устроиться учиться. Ты добрая, ты не сможешь не полюбить эту прекрасную девушку.
        А обо мне не беспокойся. Конечно, здесь тяжело. Особенно жаль бойцов. Ведь они едят грубую, однообразную пищу. Многие совершенно не приспособлены к местному климату. А тут тропическая малярия. И с обмундированием было плохо: жара, все горит. Но теперь ничего, как порвется, даем новое. И вот еще что…»
        За окном послышался конский топот. Лихарев поднял голову. Слышно было, как кто-то слез с лошади, звякнув шашкой о стремя. Потом дверь растворилась, и в кибитку вошел Алеша.
        — Что ты?  — спросил Лихарев.
        — Отряд построен. Вас ожидают,  — отвечал ординарец.
        — Хорошо. Я сейчас…

21

        В первом часу ночи небольшой отряд Лихарева прибыл в кишлак Ходжа-Малик.
        Ехавший при отряде Маймун как всегда развил деятельность, разыскал кишлачного аксакала и привел его к Лихареву.
        Аксакал Хусейн-заде был высокий мужчина лет сорока, славившийся как лучший копкарист в Присурханье. Он сказал, что по имеющимся у него сведениям, Ибрагим-бек с тремястами всадников при одном пулемете третьего дня находился в урочище Чагам.
        Маймун подтвердил эти сведения, хотя хорошо знал что Ибрагим-бек еще вчера перешел из урочища Чагам к колодцу Башчервак, находившемуся всего лишь в двадцати пяти верстах отсюда.
        Хусейн-заде рассказал также, что басмачами был захвачен в плен какой-то отставший от отряда красноармеец. Басмачи устроили копкари и во время игрища растерзали пленного вместо животного.
        Получив эти сведения, Лихарев направил двух надежных дехкан с приказом обоим отрядам спешно двигаться к указанному им сборному месту и объявил, что выступает не медля.
        Это было неожиданностью для Маймуна, выславшего своего человека предупредить Ибрагим-бека о задержке Лихарева.
        Ссылаясь на недавно происшедшее землетрясение, он стал уверять, что большинство горных дорог в Бабатаге разрушено и движение ночью будет крайне опасно. Но Лихарев был непреклонен. Да, собственно, другого выхода и не было. Ожидая рассвета на месте, он рисковал опоздать к сборному пункту. Тогда Маймун заявил, что сам поедет с головным дозором и постарается обезопасить движение.
        Мухтар тоже выразил желание находиться впереди, но Лихарев хотел поговорить с юношей и оставил его при себе…
        Маленький отряд двигался знакомой тропой. Луна давно уплыла за горы. Вокруг лежал почти непроницаемый мрак, но лошади, чувствуя дорогу, шли бодрым шагом.
        — Ну вот, Мухтар,  — начал Лихарев.  — Скоро кончим с басмачами. Что дальше думаешь делать?
        — Учиться,  — коротко, как всегда, отвечал юноша.  — Народ неграмотен. Нужны ученые люди.
        Ответ понравился Лихареву. Он уже давно думал об этом, заметив способности своего любимца.
        — Хорошо,  — сказал он,  — Вернемся из операции, и поедешь в Ташкент вместе с Лолой.
        Лихарев не заметил, как при этих словах вспыхнуло лицо юноши. Подождав немного и не получив ответа, он спросил:
        — Ну как, хочешь ехать?
        — Да,  — ответил Мухтар.
        В черном небе сверкнуло. Повеяло свежестью. Лихарев зябко поежился. Он хотел было распорядиться отвьючить шинели, но раздумал: близилось утро, и каждая минута была дорога. Отряд входил в предгорья. По обе стороны дороги на сером уже фоне неба зачернели гребни возвышенностей.
        «Дикие места,  — думал Лихарев,  — но этому скоро конец, на Вахше электростанцию построим, осветим всю Бухару… Останусь здесь навсегда, никуда не поеду… Будем с Лолой. Что она сейчас делает? Спит…»
        …Нет, Лола не спала. Она стояла у открытого окна, смотрела на дорогу и, сжав руки, думала о нем. Ее мучило недоброе предчувствие. «Нет, нет, что бы он ни говорил, а в следующий раз я поеду с отрядом,  — думала девушка.  — Оденусь мальчиком и поеду… А где он сейчас? Что с ним?» И ей живо представилось, как в горах, покачиваясь в седлах, едут всадники, а впереди всех он… Потом чьи-то злобные глаза заслонили эту картину, и Лола отошла от окна. Ей стало страшно…
        А отряд уже начал подъем к перевалу Хазрет-Бобо, Брезжил рассвет.
        С каждой минутой воздух становился прозрачнее Сначала в редеющей мгле стали видны головы лошадей, потом всадники, потом вся небольшая колонна.
        В головном дозоре ехали два бойца. Один — Сычев из станицы Беломечетинской, хорошо певший старинные запорожские песни. Другой — Рябов, старослужащий, любивший опекать молодежь. Он дослуживал последние дни. Третий всадник — Маймун — ехал несколько позади красноармейцев.
        «Проклятые собаки,  — думал Маймун,  — сейчас всем вам будет конец». Он был уверен, что его посланный уже успел доскакать и Ибрагим-бек сделал засаду.
        Но Маймун вдруг понял, что ошибался. Видимо, посланный сбился с дороги.
        Едва дозор поднялся к вершине возвышенности, как все трое увидели внизу, в котловине, крепко спавшую банду. Тут же стояли на приколах лошади. В стороне дымился врытый в землю котел. Подле него, раскинув руки, спал повар.
        У Лихарева было два пулемета. Из них он мог скосить басмачей. Это понял Маймун. Быстрым движением он снял из-за плеча карабин и выстрелил в спину Сычева. Рябов, повернув лошадь, бросился на Маймуна, но не успел вскинуть винтовку, как второй выстрел вышиб и его из седла. Стреляя в воздух, бандит поскакал в котловину. Там уже все находилось в движении. Басмачи вскакивали и садились на лошадей. Их было более трехсот человек.
        Еще при первом выстреле Лихарев с Алешей и Мухтаром помчались вперед.
        При свете всходившего солнца Лихарев сразу понял всю опасность положения. Будь у него одни старые бойцы, он, возможно, рискнул бы пойти на прорыв, но во взводе была почти половина молодых, из недавно прибывшего пополнения, и он решил перейти к обороне.
        Окинув взглядом местность, он приказал Кондратенко отойти вправо, где расположение сопок давало возможность организовать круговую оборону. Там можно было и лошадей укрыть от огня.
        Тем временем басмачи все теснее окружали отряд.
        С обеих сторон началась перестрелка.
        Кондратенко уже распределил взвод и выставил пулеметы на флангах, когда ему передали, что его вызывает комбриг.
        Лихарев находился на левом фланге. Он стоял во весь рост на возвышенности с плетью в руке.
        Он не ложился умышленно. Надо было показать молодым бойцам, что опасность не так велика.
        Мухтар и Алеша просили его сойти в отрытый ими окопчик, но он только отрицательно покачивал головой.
        Таким невозмутимо спокойным и запомнился он Кондратенко, который подошел к нему, доложив о прибытии.
        — Обратите внимание на этот овраг,  — Лихарев показал на идущую позади них широкую щель.  — Дальше овраг переходит в лощину. Видите? Это опасное направление. Басмачи будут атаковать нас только отсюда. Вот что мы сделаем: перенесите сюда и второй пулемет.
        — Товарищ комбриг, смотрите! Они уже группируй ются!  — сказал Кондратенко.
        Действительно в глубине оврага накапливались всадники в пестрой одежде.
        — Давайте скорее второй пулемет!  — приказал Лихарев.
        Подхватив шашку рукой, Кондратенко направился на огневую позицию. Но не отбежал он и двадцати шагов, как позади прогремел выстрел. Стреляли, видимо, из старинного ружья. Он оглянулся и увидел, как Лихарев повернулся кругом на одной ноге, присел, но тут же вскочил.
        Кондратенко передал по цепи прислать на левый фланг пулемет и вернулся к комбригу. Тот был бледен. Капли пота выступили у него на лице.
        — Ни слова бойцам, что я ранен,  — сказал Лихарев.  — Передайте Алеше, пусть принесет мою шинель. Помогите мне лечь.
        Опираясь на плечо Кондратенко, Лихарев опустился на колено и прилег на бок. От сильной боли лицо его исказилось.
        В это время в лощине послышались громкие крики. Басмачи шли в атаку.
        — Бегите на свой фланг,  — приказал Лихарев.  — Здесь я сам буду командовать.
        Комбриг знал в лицо всех пулеметчиков, и когда к нему подбежал Воинов, присланный Кондратенко с правого фланга, он был доволен. Этот белокурый паренек был исключительной храбрости.
        — Подпустите их ближе и всыпьте им хорошенько. Ишь, какие молодцы! Нас атакуют! Дайте, дайте им хорошего перцу!  — Лихарев попытался улыбнуться, но улыбка не получилась, и только страдание вновь прошло волной по его лицу с уже заострившимся носом.
        Воинов прилег за пулемет. Басмачи приближались. «Пора!» — подумал он и, нажав гашетку, увидел, как на мушке его пулемета дыбились и падали лошади.
        Рядом открыл огонь другой пулемет.
        Первая атака была отбита…
        Когда Кондратенко подошел к Лихареву, тот лежал на шинели и писал что-то на бланке полевой книжки. Рядом с ним сидели Мухтар и Алеша.
        — Нет, не могу,  — комбриг слабеющей рукой вырвал бланк, скомкал его и сунул за обшлаг шинели.  — Пишите, Кондратенко. Я продиктую… Пишите: «Комдиву 11-й кавалерийской Качалову… город Каратаг… Из Бабатага… Высота 1988… 3 июня 1924 года…»
        Кондратенко записал.
        Не слыша более голоса Лихарева, он поднял голову Комбриг лежал, ткнувшись лицом в выжженную солнцем траву. Он был без сознания.
        Когда его перенесли на шинели вниз, находившийся при отряде ветеринарный фельдшер приступил к перевязке. Приподняв гимнастерку, он только покачал головой. Пуля пробила поясницу и осталась в желудке. Выходного отверстия не было. Нужна была срочная хирургическая помощь.
        Тем временем наверху шел сильный бой. Басмачи предприняли уже третью атаку. Однако и на этот раз пулеметчики сумели отбиться.
        Кондратенко давно написал донесение и теперь решал, как и с кем отправить его. Конечно, риск был большой. Люди посылались почти на верную смерть. Надо было прорваться и суметь уйти от погони. Время не ждало. Шел второй час дня. Лихареву становилось все хуже. Патроны кончались.
        — Я поскачу,  — предложил Алеша.
        — Нет я,  — сказал Мухтар,  — Хайдар — лошадь хорошая.
        — Моя не хуже,  — возразил ординарец.
        — Вы поедете оба,  — решил Кондратенко.
        Теперь надо было произвести вылазку, прорвать кольцо и прикрыть огнем посылаемых. Оставив на месте половину бойцов, Кондратенко собрал остальных и в конном строю ударил в атаку между двух сопок, где, как он давно заметил, лежала редкая цепь басмачей. Расходуя последние диски, пулеметчики прикрыли огнем атакующих. Прорыв удался. Мухтар и Алеша, пригнувшись в седлах, помчались к Сурхану. Под ногами лошадей с бешеной скоростью замелькала земля. Позади послышались топот и выстрелы. Это была погоня. Но ни Хайдару, ни рослой кобылице Алеши погоня была не страшна. Они летели как вихрь.
        Всадники уже приближались к Сурхану, когда Алешу что-то крепко ударило в спину. Он выпал из седла. Мухтар, скакавший впереди, оглянулся. Его товарищ, раскинув руки, лежал на земле. Вокруг него бегала лошадь. Стреляя навскидку, басмачи приближались. Мухтар придержал Хайдара и вернулся к товарищу, намереваясь поднять его на седло. Вряд ли бы это ему удалось. Алеша был слишком тяжел.
        Ординарец приподнялся и стал шарить в нагрудном кармане.
        — На… донесение,  — сказал он прерывистым голосом.  — Прощай… друг… Умираю… Скачи!
        Но Мухтар никак не решался покинуть товарища.
        Пуля прозвенела около его головы. Хайдар шарахнулся в сторону. Мухтар повернул и помчался к Сурхану…
        Раскаленное солнце жгло землю. От палящих лучей негде было укрыться. Вокруг громоздились лишь мертвые голые скалы.
        Сморенные зноем басмачи давно прекратили атаки. Противники, притаившись, зорко наблюдали один за другим.
        Ибрагим-бек ждал, когда спадет жара, чтобы тогда повести наступление и окончательно уничтожить отряд. Его помощник Чары-Есаул, посланный в погоню за пытавшимися прорваться аскерами, сообщил беку, что один из них был тяжело ранен и он собственноручно прирезал его. В подтверждение своих слов Чары-Есаул вынул из хурджуна и бросил к ногам бека голову в запекшейся крови… Что же касается другого аскера, то Чары-Есаул, боясь наказания, сказал, что тот утонул в Сурхане.
        Сейчас наступило затишье. Правда, у басмачей было вдоволь воды, а красноармейцев уже очень мучила жажда…
        — Ты понимаешь, какая история, нашего-то комбрига мусульмане считают своим,  — говорил помкомвзвода Клочко, молодой кубанский казак, лежавшему рядом с ним Воинову.
        — Как это?  — спросил пулеметчик.
        — Да очень просто. Тут, как бы сказать, такая история. У них, по закону, надо после неверных чистить помещения. А вот после комбрига никогда так не делают. Я давно заметил. И Алеша говорил.
        — Так он же не мусульманин.
        — Мало ли что… Я так думаю: это потому, что он всегда с ними, и говорит, и советы дает…
        — Кто его знает,  — сказал Воинов, пожимая плечами, А жар-то спадает.
        — Да уж время.
        — Эх, воды бы напиться.
        — Вон Сурхан бежит.
        — Близок локоть, да не укусить… Гляди, гляди, никак сматываются?
        По горной тропе, идущей в направлении перевала, вытягивалось множество всадников. Они казались совсем крошечными отсюда, но все же Клочко, прикинув на глаз, определил, что их было не менее двухсот человек.
        — Товарищ Клочко!  — позвал Кондратенко.
        — Я вас слушаю, товарищ командир!  — бойко откликнулся тот. Он вскочил и, пригнувшись, подбежал к Кондратенко.
        Молодой командир лежал за скалой, наблюдая в бинокль.
        — Посмотрите,  — он подал бинокль помощнику.
        Теперь Клочко отчетливо видел все удаляющихся всадников. Но он видел не только это.
        — Ну как?  — спросил Кондратенко.
        — А тут такая история, товарищ командир взвода. Они хотят нас обмануть. Глядите-ка, во-он за скалами наблюдатели сидят… Один… Другой… А вон еще третий… Они думают так: мы снимемся с позиции, отойдем на ровное место, а они нас атакуют.
        — Правильно! Я тоже так думал,  — подтвердил Кондратенко.
        — Нет, нам подаваться отсюда никак нельзя,  — сказал Клочко, опуская бинокль и поглядывая на командира быстрыми черными глазами.  — Наши-то, Алеша с Мухтаром, верно, уже в Юрчах. Скоро помощь придет.
        Так они и решили: не сходя с места, ждать помощи.
        Солнце постепенно заходило за горы. Жар спал. Начинало быстро смеркаться. В это время в глубине гор послышались стрекочущие звуки. Где-то, словно захлебываясь, длинными очередями стрелял пулемет, Потом и с другого направления донеслись такие же звуки.
        — Наши Ибрагиму духу дают!  — определил Клочко. Он привстал и огляделся. Над Сурханской долиной высоко клубилась пыль.
        — Глядите-ка, товарищ командир. Не наши ли это?  — произнес он, приглядываясь.
        Кондратенко посмотрел в бинокль. В окулярах обозначились ровные ряды скачущих всадников.
        — Наши!  — обрадовался он.  — Вон Кудряшов на буланом. И Федин с ним. Значит, вернулся… А вон Мухтар. А вот Парда.
        Колонна галопом приближалась к Сурхану. Передние всадники с ходу кинулись в реку…
        — Товарищ Клочко, давайте быстро две шинели, винтовки. Сделаем для комбрига носилки,  — распорядился Кондратенко.  — Давайте скорей, уж темнеет…
        Наступило утро. Лихарев лежал в Мершаде. Лицо его побледнело и вытянулось. Тонкий с горбинкой нос совсем заострился. Он лежал на жесткой койке телефониста и, преодолевая страшную боль, думал о том, что еще должен был сделать. Он знал, что умирает, но это не пугало его. Он думал о Мухтаре, о Лоле. Судьба их волновала его, и он с нетерпением ждал Бочкарева, который сообщил по телефону, что выехал из Юрчей в Мершаде. Полковой врач Косой, сделавший первую перевязку комбригу еще в Бабатаге, безотлучно находился при нем.
        Мухтар, кормивший во дворе лошадей, время от времени подходил к двери и смотрел в щелку. Лихарев лежал на боку. Мухтар вздыхал и возвращался на место.
        Между бойцами шли разговоры.
        — Вот так история,  — говорил Клочко.  — Как же мы это, братцы, забыли в Бабатаге комбригову шинель? Надо было захватить!
        — А что толку в той шинели,  — сказал Воинов,  — Насквозь окровавленная. Все равно ее не носить.
        — А вдруг спросит? На сдачу потребует?..
        На юрчинской дороге показалось несколько всадников. В переднем, с обвязанной головой, Клочко признал Бочкарева.
        Комиссар бригады рысью въехал во двор, отдал лошадь коноводу и, прежде чем войти к Лихареву, вызвал врача. Бывает, что глаза говорят лучше слов. Так и на этот раз Бочкарев понял врача с первого взгляда.
        — Поражаюсь. Железный человек. Даже не стонет. Как он может терпеть такие страшные муки,  — сказал Косой, пожимая плечами.
        — Вы ему что-нибудь дали?
        — Да… Морфий давал, атропин…
        — Значит, безнадежен?  — спросил Бочкарев, понижая голос до шепота.
        — Очевидно, пробита печень… Необходима сложнейшая операция… Ну, а в наших условиях…  — врач развел руками и покачал головой.
        Бочкарев прошел к Лихареву. Он все так же лежал на боку.
        Комиссар взял табурет и присел подле комбрига.
        — Ну как?  — спросил он участливо.
        — Плохо, брат… плохо…  — Лихарев хотел еще сказать что-то, но вдруг голос его упал.
        Бочкарев нагнулся к нему и стал слушать шепот комбрига. Потом сказал:
        — Обещаю тебе, что Лола, Мухтар и Парда завтра же выедут. Не беспокойся, друг, все будет сделано… Ты бы постонал, дорогой, все легче будет… Что, что ты сказал? Позвать Мухтара?.. Позовите, доктор,  — сказал он Косому.
        Лихарев молчал, словно прислушивался, как жизнь вместе с редкими толчками сердца покидала его наболевшее тело.
        «Скорей бы»,  — думал он, испытывая мучительную боль, и сдерживал готовый вырваться крик.
        Вошел Мухтар.
        Рука Лихарева искала что-то.
        — Дай ему руку,  — шепнул Бочкарев.
        Лихарев пристально смотрел на молодого узбека, не выпуская его руки из своей.
        — Ну… я пошел…  — вдруг сказал он отчетливо.
        — Куда пошел? Что ты говоришь? Может, тебе что-нибудь нужно? Хочешь воды?  — спрашивал Бочкарев, со слезами глядя на боевого товарища.
        Лихарев молчал. Лицо его приняло землистый оттенок.
        По всему его телу прошла мелкая дрожь.
        Косой нагнулся и, взяв руку Лихарева, стал нащупыпать пульс.
        Пульса не было…

22

        Время шло. Все было уже не таким, как прежде. Все то, что страшило вчера, сделалось сегодня простым и понятным, и люди удивлялись, как они могли раньше терпеть на своей земле эмира, беков и баев.
        Люди удивлялись, не признаваясь в этом вслух, но вот даже и Назар-ака, отец Ташмурада, который так боялся жить не по шариату, заговорил другим языком.
        — Земля!  — говорил он.  — Моя земля! Все это — и земля, и быки, и плуги — моя собственность! Вот теперь возьмемся за работу! Теперь распрямим свою спину!.. Ой, Ташмурад, ты был прав, сынок,  — большевики очень хорошие люди. Смотри, какую они школу построили…
        Толстый Абдулла тоже вступил в организованную Рахимом артель медников.
        Все старое рушилось, и Ибрагим-бек, вновь пробравшийся в Бабагаг и Локай, встретил резкое, неприязненное отношение даже со стороны тех людей, которые были с