Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.


Библиотека / История / Кротков Антон: " Проект Клон Гитлера " - читать онлайн

Сохранить .
Проект: Клон Гитлера Антон Кротков

        История исчезновения Гитлера. Что это — правда или миф? Действительно ли Адольф Гитлер застрелился в своём бункере в мае 1945 года или самый жестокий тиран прошлого был в последний момент спасён верными соратниками? Почему кому-то и в наши дни нужно, чтобы вся правда о Гитлере так и осталась под грифом «совершенно секретно»? Есть ли в мире страны, готовые клонировать кровавого диктатора? И самое главное — где сейчас находится гробница «коричневого фараона»?

        Проект: Клон Гитлера
        Возвращение коричневого фараона
        Антон Кротков

        
        

        Глава 1
        Груз без маркировки

        Стояла чудесная весенняя ночь. Со всех сторон находящегося на ходовом мостике субмарины капитана-лейтенанта Эриха Кемпке обступали исполинские скалы фьорда, создавая ложную иллюзию, что крошечной скорлупке корабля ничто не угрожает в их успокоительной тени. Но главное, что небо было плотно затянуто низкими слоистыми облаками и потому подводной лодке не надо было сразу воровато нырять, едва выйдя за портовый мол. В такую погоду вездесущим британским воздушным охотникам их было не достать даже с помощью бортового радара. Этот чёртов радар был дьявольским оружием или скорее карой господней на их грешные головы. С его помощью англичане на значительном удалении могли видеть немецкие субмарины. В хорошую погоду местные воды превращались в охотничьи угодья, где многочисленным вражеским самолётам и эсминцам всегда не хватает дичи.
        Всего раз Эриху довелось побывать в роли убегающего зайца, но и этого хватило, чтобы на его висках появилась ранняя седина. С тех пор в ночных кошмарах его часто преследовал похожий на визг бормашины, звук прощупывающего океанскую толщу асдика (радара).
        Впрочем, пока ему везло. Большинство же его товарищей уже лежали в своих стальных гробах на морском дне. Кстати, где-то в этих местах. Только два дня тому назад на подходе к базе «U-387» была разорвана на куски глубинными бомбами, сброшенными с британского «Сандерленда». Изуродованные тела двух членов её команды взрывной волной были вынесены на поверхность. Патрульные катера подобрали их и доставили в порт. Эрих хорошо знал этих парней. С одним из них — помощником командира «U-387» они даже вместе учились в морской школе. На похоронах Эрих увидел, что вскоре ожидает их всех. На какое-то время он был просто раздавлен видом того, что осталось от его добродушного весельчака-приятеля. Обычно подводники редко видят трупы убитых, смерть, как правило, приходит к ним один раз, чтобы сразу забрать с собой весь экипаж. А тут ещё адмирал Денниц зачем-то приказал хоронить погибших моряков в открытых гробах. Почему он так поступил? Наверное, чтобы остальные не питали иллюзий…
        Полчаса тому назад подводная лодка «U-975» вышла из под бетонного свода бункера-укрытия и взяла курс в открытое море. Впрочем, до открытого моря им предстояло много часов петлять по узкому фарватеру, проходить в притирку к острым, как зубы дракона, рифам, и в любую секунду ожидать внезапной атаки врага…
        Для Кемпке начавшийся поход с большой вероятностью должен был стать последним в карьере и в жизни. Одним росчерком пера их обожаемый «Папаша Карл» — адмирал Денниц приговорил немногих, пока ещё живых везунчиков к неминуемой смерти. Согласно приказу Гросс-адмирала последние 15 субмарин атлантической флотилии должны были идти к побережью Англии и воевать там до последней торпеды и последнего сухаря. Так их обожаемый адмирал и фюрер понимали тотальную войну.
        Что ж, таков был приказ и ослушаться его Эрих не мог. Теперь даже их новейший быстрый двигатель системы Вальтера и «шноркель», позволяющий лодке значительное время не всплывать для подзарядки аккумуляторных батарей, отвода отработанных газов и пополнения запасов кислорода, оказывались как бы и не к чему. Всё одно они шли к эшафоту, так какая по большому счёту разница: разбомбят ли их здесь — в окружении мрачных скал, или торпедируют в виду зелёных ирландских берегов.
        Впрочем, пока кроме Эриха никто из команды об их печальной участи не догадывался.
        Из открытого рубочного люка тихо лилась граммофонная мелодия, слышался аппетитный запах жаренных сосисок и картофеля. Только что отремонтированный корабль легко давал 19 узлов, так что норвежский берег с его уютным офицерским казино и привлекательными блондиночками уже остался где-то далеко за кормой.
        Неожиданно из двенадцатиметровой шахты рубочного люка донёсся грохот кованых сапог по железу — кто-то медлительный и грузный неторопливо с частыми остановками поднимался к нему на мостик. Это был радист. Молча со скорбным выражением на широком бородатом лице этот неловкий толстяк протянул командиру две только что расшифрованные им радиограммы. Первая была получена в 21. 34 по судовому времени. В ней говорилось о самоубийстве фюрера и падении Берлина. Во второй содержался приказ командира 3-флотилии немедленно возвратиться в базу.

* * *

        Как следует всё обдумав, Эрих решил идти в базу в подводном положении. После смерти Гитлера и падения Берлина он опасался измены. Для потомственного морского офицера не было худшего греха, чем позволить пленить свой корабль.
        К родной стоянке они подкрались вскоре после рассвета. В центре фьорда неподвижно стоял тральщик береговой охраны, не подозревая о прибытии субмарины. Флаг на этом корабле был, как и положено, поднят. Это обстоятельство немного успокоило Кемпке. Значит, здесь всё ещё действуют законы германского военного флота. Эрих смог достаточно ясно различить через окуляры перископа спокойные лица моряков на тральщике, потом перевёл свой взгляд на причал, где стояли какие-то грузовики и бронемашины с солдатами. Там явно кого-то ждали. Не его ли?
        С глухим стоном лодка вынырнула на дневной свет, наделав немало паники на тральщике. Эрих с игривым удовольствием наблюдал, как там под надрывный вой сирены забегала матросня и нервно закрутились орудийные башни. Между тем его лодка уверенно направилась к причалу. Они ещё не успели полностью пришвартоваться, как на борт к ним с пирса перепрыгнул эсесовский офицер в длиннополом чёрном плаще и низко надвинутой на глаза фуражке с высокой тульей и черепом на околыше. Не смотря на солидную комплекцию профессионального штангиста, в движениях он был быстр и ловок. На его квадратном бульдожьем лице читалась привычка приказывать и выполнять любые приказы. Даже не поприветствовав командира корабля, он тут же начал по-хозяйски отдавать ему распоряжения:
        — Прикажите своим людям участвовать в погрузке. Мы не можем рисковать, так как в любую минуту могут появиться вражеские самолёты.
        Эрих обиженно поджал губы, но приказание эсесовца выполнил. Между тем к Кемпке подошёл штабной чиновник и предъявил письменный приказ командира флотилии беспрекословно выполнять все распоряжения гауптштурмфюрера СС Макса Хиппеля.
        По шатким сходням на подводный корабль уже вовсю перетаскивали тяжелые ящики, многие из которых были без маркировки. Особо бережно грузили длинные пеналообразные контейнеры. Эрих обратил внимание, что к этому грузу его матросов и рядовых солдат не подпускают. На каждый такой ящик приходилось по двенадцать рослых блондинов с нашивками офицеров полка личных телохранителей покойного фюрера «Лейбштандарт СС Адольф Гитлер». Об этом придворном формировании вождя ходило много разных легенд. Например, поговаривали, что отбирали туда по особому арийскому «экстерьеру» (обязательная нордическая внешность — голубые глаза, белокурые волосы, правильные черты лица), безукоризненному здоровью (не допускалось даже наличие пломб во рту), и, конечно же, идеальному арийскому происхождению. А ещё Эрих слышал, что будто бы при поступлении в это элитное подразделение каждый новобранец давал клятву умереть за жизнь своего вождя. Тем не менее эти парни находились здесь — живые и невредимы, а не лежали под руинами Рейхканцелярии.
        Ящиков было так много, что вскоре Эрих с досадой подумал о том, что вскоре на его корабле не останется свободного места и ему, чего доброго, прикажут избавиться от вооружения и части продовольственных запасов. Предчувствия не обманули командира. Вскоре к нему снова подошёл эсэсовский майор и тоном, не терпящим возражений, приказал выгружать торпеды:
        — Вам также придётся оставить на берегу часть команды. Рекомендую взять в плавание только самых надёжных и незаменимых. Желательно, чтобы это были холостые, преданные нам мужчины.
        — У меня на борту лишних людей нет, и каждый, смею вас заверить, верен присяге.
        — Не тратьте время на пустую болтовню, капитан-лейтенант. Война в Европе закончена и вам выпала великая миссия спасти знамя нашей борьбы. Нам предстоит долгое плавание и нужно избавиться от лишних потребителей воздуха и продуктов.
        Из 48 членов команды Кемпке необходимо было отобрать 25. В другое время он обратился бы к оставляемым на берегу товарищам с проникновенной речью, но теперь у него оставалось времени лишь на то, чтобы обнять каждого и сказать несколько скупых прощальных слов.

* * *

        Пассажиров набралось почти двадцать человек. Каждый из них получил два пуловера, два комплекта тёплого нижнего белья и пять пар носков, а также войлочные тапочки. Эта была специальная обувь, позволяющая человеку ступать бесшумно, не давая зацепки вражеским акустикам во время многодневных пряток-догонялок с неприятельскими эсминцами. Но по тому, как равнодушно эти господа принимали качественное казённое обмундирование, было не сложно догадаться, что они привыкли к особому снабжению. Двум женщинам Кемпке галантно уступил единственное более менее комфортабельное помещение на своём корабле (конечно не считая кают-компании)  — свою командирскую каюту, отдалённо напоминающую пассажирское железнодорожное купе второго класса.
        Стараясь поскорее убраться из опасной бухты в закоулки фьордов, Кемпке приказал поскорее отваливать от причала.
        Он находился на мостике, когда услышал нарастающий гул приближающегося самолёта. Нужно было скорее нырять, а швартовочная команда всё ещё возилась у кормовых кнехтов, страшно медленно стаскивая с них тяжёлые причальные канаты.
        Оглушительный вой авиамоторов возвестил о начале воздушной атаки. «Сандерленд» с британскими опознавательными знаками на фюзеляже зашёл на лодку с правого борта, поливая её раскалённым свинцом из пушек и пулемётов. Проносясь над мостиком, он сбросил кассету бомб.
        — Рубите канаты!  — заорал матросам Кемпке.
        Последовавшие через несколько секунд взрывы отшвырнули лодку от причальной стенки чуть ли не на середину бухты. Три водяных столба поднялись у её бортов, залив всех ледяной водой. Расчёт спаренного зенитного пулемёта запоздало открыл огонь по уносящемуся прочь самолёту. Ходовой мостик напоминал решето, на палубе стонали раненые. Эрих утёр тыльной стороной ладони воду со своего лица. На руке осталась кровь. Сняв фуражку, обнаружил, что она продырявлена в нескольких местах. И тут раздался крик механика из шахты люка.
        — Герр командир, мы набираем воду через пробоину в носовой части со стороны правого борта. Так что лучше зайти в ремонтное депо, пока мы ещё в базе.
        — Не выйдет, Вилли, мы уходим немедленно,! Поэтому тебе и твоими парнями придётся штопать нашу прохудившуюся рыбку уже на ходу.
        — Это не лучший вариант, командир, но если вы приказываете…
        — Давай, давай, старина, не время ворчать. Англичане в любую минуту могут вернуться, чтобы поджарить нашу сардину на хорошем огне.
        Эрих распорядился заносить раненых внутрь лодки и готовиться к погружению. Сам он спустился на скользкую палубу, чтобы ещё раз оценить повреждения. Палуба была расколота в нескольких местах. Доски настила вспучились и напоминали лесной завал. На правой кормовой цистерне балласта появилась внушительных размеров вмятина, но к счастью добротная крупповская сталь выдержала попадание осколка.
        — Срочное погружение!
        Приказ был отдан, хотя Эрих ещё находился на верхней палубе. Это было грубым нарушением инструкций, но сейчас каждая секунда была на счету, ибо снова послышался гул приближающихся самолётов. Их не сопровождал дружный лай зениток, а это означало, что береговые части уже капитулировали перед врагом.
        Вода с гулом устремилась в затопляемые баки, когда командир только закрывал за собой крышку верхнего рабочего люка. Эрих видел, как нос его лодки скрылся под водой. Сам он уже находился по плечи в шахте, и тут неожиданно возникла проблема с задраиванием крышки люка. Вероятно её механизм повредило недавним взрывом. Кемпке с ужасом взглянул вниз — на второй люк, ведущий в центральный пост и далее, в жилые помещения субмарины. Если прямо сейчас не приказать задраить его изнутри, то через какие-то секунды вода мощным потоком хлынет туда, стремительно занимая отсек за отсеком. Долг требовал погибать самому, но спасать экипаж. Однако как бессмысленно утонуть сейчас, когда война уже закончилась. И как это глупо и нелепо утонуть в ходовом мостике собственной лодки. И потом, как же Труди?! Ведь они договорились, что обязательно поженятся, когда закончится весь этот кошмар. Да нет, смерть придумана для кого угодно, только не для него! В голове молнией пронеслась мысль, что может он ещё успеет выбраться из этого чёртового люка. А там внизу уже никто не сможет рассказать о его малодушии. Начальству же он
доложит, что его просто выбросило за борт взрывной волной.
        Но одновременно с этими предательскими мыслями в его горле уже сам собой завибрировал самоубийственный приказ, но тут крышка люка неожиданно поддалась и встала на положенное ей место. Исправно щёлкнул механизм запирания, возвращая ему надежду на продолжение жизни.

        Внутри корпус выглядел так, словно по нему пронёсся ураган. В зеленоватом мерцающем полумраке аварийного освещения бледные лица людей напоминали покойников. Командир шёл по отсекам, переступая через опрокинутые ящиками с консервами, сорванные с креплений механизмы, и подбадривал своих парней солёными шутками. Родной корабль представлялся ему райским пределом, в который его чудом впустили в самый последний момент.
        В носовом отсеке по пояс в воде работали механик и его люди. Пока они безуспешно пытались задраить пробоину величиной с футбольный мяч. Заплатку постоянно срывало мощным напором забортной воды, но парни не сдавались.
        — Ну как, старина, будем жить?
        — Да поживём ещё, герр командир, если вы не будете давать нашей расклеившейся старушке глубину погружения больше 20 метров. Но предупреждаю: в любой момент нам может потребоваться срочное всплытие для ремонта в надводном положении.
        — Ничего не обещаю, вокруг слишком много хищников…

* * *

        После произведённого осмотра командир заглянул в каюту к судовому доктору. Теперь, когда лодка шла своим курсом, можно было заняться обработкой небольшой ссадины на лбу. Видимо, её оставил отколовшийся от корабельной обшивки кусочек металла.
        Док выглядел сильно озабоченным. Истолковав это по-своему, Эрих выразил ему своё сочувствие:
        — За последние полгода у вас впервые столько пациентов, но я верю в вас, господин Флиг, вы обязательно справитесь.
        — Уж поверьте мне, мой дорогой Эрих, наши раненые могут чувствовать себя, как у вашего Христа за пазухой,  — странным загадочным шепотом отвечал док,  — ведь у нас на борту собрался весь цвет берлинской медицины, включая личного врача фюрера и профессора Финдзейена — главного специалиста по восточной медицине, владельца собственной клиники на Линден-Алее[1 - Одна из главных улиц Берлина].
        — Вы в это уверены?  — озадаченно спросил Кемпке.
        — Ну конечно! Мир медицины также тесен, как мир военного флота. Все друг друга знают, если не лично, то по научным публикациям. Вот только я ещё не решил, удобно ли при сложившихся обстоятельствах обнаружить перед коллегами своё знание их персон. Как вы считаете, мой дорогой Эрих?
        — Что вы имеете в виду?
        — Ну их появление на причале было обставлено такой секретностью, и потом эти двухметровые гренадёры в чёрных мундирах… Возможно, наши пассажиры желают сохранить своё инкогнито?
        — Откровенно говоря, док, я и сам мало что понимаю в происходящем. Меня сразу поставили в роль извозчика. Но, пожалуй, не стоит показывать своё любопытство и излишнюю информированность. На всякий случай.
        — Да, да, вы совершенно правы, Эрих. Лучше иметь меньше знания, но больше здоровья…
        Уже выходя из каюты доктора, Кемпке не приказал, а попросил:
        — И ещё, господин Флиг, пожалуйста, хотя бы пока эти люди у нас на борту, называйте меня в соответствии с уставом: господином командиром, либо капитан-лейтенантом. Всё-таки здесь военный корабль. А то эти господа ещё чего доброго решат, что у нас тут царит анархия.
        — Хорошо, дорогой Эрих… то есть, я хотел сказать господин командир — виновато поправился доктор. Своим нахождением на флоте, а не в концлагере Флиг был обязан заступничеству командующего германским флотом адмирала Эриха Редера, который каким-то чудом выторговал у фюрера разрешение держать у себя на службе офицеров-евреев

* * *

        За ужином в кают-компании Эрих представил эсэсовского майора своим офицером, а тот в свою очередь скупо отрекомендовал подводникам своих спутников. По словам гауптштурмфюрера эти люди были секретными военными конструкторами, которых необходимо было любой ценой спасти от большевиков и западных плутократов. Услышав подобную ложь, Кемпке невольно взглянул на своего доктора, а тот слегка пожал плечами и смущённо уткнулся взглядом в тарелку. Но в конце концов, какая Эриху разница, кого принимать на борт: гебельсовских болтунов, ящики с запчастями для несостоявшегося «оружия возмездия» или этих зашифрованных эскулапов. Гораздо больше его интересовал маршрут их следования.
        Всё время, пока они провели за столом, Эрих напряжённо ждал от Хиппеля хотя бы намёка, куда пойдёт его лодка. Но эсэсовец не спешил раскрывать свои карты. Только на следующий день он сообщил Кемпке маршрут. Было это так. Сломался шноркель и волны стали захлёстывать поднятую на поверхность вентиляционную трубу. В отсеках начали скапливаться отработанные газы. Кемпке пришлось отдать приказ о немедленном всплытии. Приходилось идти на серьёзный риск, ибо время было дневное, солнце почти а зените, а на небе ни облачка. Кроме того, лодка уже прошла большую часть скалистого фарватера и приближалась к выходу в открытое море. Обычно в этих местах немецких подводников частенько подкарауливали английские и американские коллеги. Но выхода у них не было.

        Кроме ремонтников наверху разрешалось находиться только командиру, вахтенному офицеру и расчёту зенитного пулемёта. Правила предписывали, что помимо этих лиц, подниматься на мостик без особого на то указания командира больше никто не может. В подводном флоте каждая статья устава оплачена чьей-то кровью. Это правило — в том числе. Ведь появись внезапно на горизонте вражеский самолёт и суматоха большого числа посторонних людей возле единственного люка не позволит кораблю быстро уйти под воду. Но для эсэсовского майора не существовало никаких ограничений. Не обращая внимания на увещевания старшего офицера, он поднялся на мостик, долго с видимым наслаждением вдыхал полной грудью чистый воздух. Потом закурил. Поднявшегося вслед за ним старшего офицера, гауптштурмфюрер, не стесняясь присутствующих, обложил самой площадной бранью и пригрозил собственноручно сломать челюсть, если «рыжая корабельная крыса» ещё раз посмеет ему указывать на то, что можно делать, а что нет.
        — …В 32-м я начинал простым штурмовиком — у Рема в СА[2 - Гитлеровские штурмовые отряды — «коричневорубашечники»], а до этого работал забойщиком на скотобойне, так что рука у меня тяжёлая… А ну все вон с мостика, мне надо наедине поговорить с командиром!
        От такого наглого самоуправства на его лодке Эрих даже растерялся. Между тем его люди ждали что он решит.
        — Что у вас — пробки в ушах что ли? Я же сказал — вон отсюда!  — теряя терпение, вновь рявкнул эсэсовец.
        — По какому праву вы так себя ведёте на моём корабле, герр гауптштурмфюрер — наконец возмущённо воскликнул Кемпке.
        — Оставьте своё «герр» для армейских чистоплюев и аристократов-предателей!  — презрительно ответил ему эсэсовец.  — У нас в СС господ нет, а есть только товарищи по оружию. В наших казармах даже защёлки на тумбочках иметь не положено — всё на полном доверии друг к другу… Поэтому называйте меня просто по званию. А веду я себя так, потому что выполняю особый приказ руководителей партии и государства. И если вы выполните моё распоряжение убрать отсюда посторонних, то я вам немедленно предъявлю все предписания.
        — Хорошо.
        Как только все покинули мостик и спустились на палубу, эсэсовец развернул и подал Кемпке крупномасштабную карту Южной Америки:
        — Скажите, командир, как вам нравиться идея совершить вояж в тропики?
        — Куда конкретно?
        — Аргентина.
        — Это невозможно, у нас не хватит солярки.
        — А вы плохо обо мне думаете, командир. Разве я похож на пустозвона, на способного просчитывать свои действия на нужное количество ходов вперёд. В указанном на карте районе нас будет ждать «дойная корова» (специальная подводная лодка-танкер). А на подходах к Аргентинскому побережью в нейтральных водах «U-975» встретит аргентинский сторожевой корабль и проводит к пустынному пляжу, где мы сможем спокойно выгрузиться, не привлекая внимания. Потом вы затопите лодку и мир никогда не узнает о нашей миссии.
        — Неужели эти конструкторы имеют такую ценность, что ради них разработана столь сложная операция?
        — А вы задаетё слишком много опасных вопросов. Не забывайтесь, капитан-лейтенант! Ваш долг исполнять приказы и вести свою лодку. Кстати, что это за пузыри приближаются к нам вон оттуда?
        Эрих не успел ещё взглянуть в указанную эсэсовцем сторону, как за его спиной истошно завопил вахтенный:
        — Торпеда с правого борта!
        Только теперь Кемпке увидел пузырчатый след торпеды, несущейся прямо в борт его кораблю. До неё было метров сто не больше. Как он и боялся, на выходе с фарватера их караулила вражеская стальная акула.
        — Оба самый полный! К погружению!
        Лодка помчалась наперегонки со смертью. Буквально впихиваясь вслед за эсэсовцем в горловину люка, Эрих напряжённо ожидал взрыва и мгновенного конца в огненном аду. Но прошли отпущенные им десять секунд, потом ещё бесконечно протянулись пятнадцать и только потом гулко рвануло совсем близко в стороне. Корабль содрогнулся всем своим стальным телом, но уцелел. Эрих догадался, что торпеда, пройдя мимо, врезалась в основание высокой скалы, мимо которой они только что прошли. Появилась возможность сымитировать собственную гибель. Командир вражеской субмарины наверняка решит, что его секундомеры дали небольшую погрешность и торпеда попала в цель.
        — Оба стоп! Всем затаиться! Кормовым аппаратом выстрелить имитационный патрон.
        Теперь надо было выждать. Возможно неприятельский командир захочет полюбоваться на плоды своей победы, и тут может представиться возможность нанести ответный удар. Хотя лично он бы на месте этого парня перестраховался и удовлетворился созерцанием поля выигранной им битвы через перископ, не всплывая. На войне любопытство может стоить головы!
        Акустик постоянно докладывал, что слышит шум винтов, описывающей вокруг них широкие круги вражеской лодки. И впрямь у противника все повадки были акульи. И всё-таки он оказался не таким уж сверхосторожным — стало ясно, что противник решил всплыть.
        Припав к окуляру перископа, Эрих возбуждённо наблюдал за всплывающей американской субмариной. Вот показался чёрный гребень ходового мостика, а ещё через три секунды она появилась целиком… Неприятельская лодка победно сверкала в лучах полуденного солнца. Это был корабль одной из последних серий типа «Спайкфиш» водоизмещением не менее 500 тонн. Потопить такую красавицу было бы редким везением.
        Появившиеся на мостике субмарины люди радостно размахивали руками, указывая друг другу на масляные пятна на воде и плавающие личные вещи германских подводников. Кемпке с удивлением разглядывал сквозь мощную цейсовскую оптику эффектную рыжеволосую девицу в распахнутой «настежь» куртке «пилот». Она была буквально увешана громоздкими фотоаппаратами. Скорее всего вражеский командир решился всплыть только для того, чтобы позволить хорошенькой корреспондентке запечатлеть его подвиг для какого-нибудь «Нью-Йорк таймс». Всё-таки права старая морская традиция, запрещающая женщинам находиться на корабле!
        Между тем, подойдя на малом ходу к месту «гибели» немецкого корабля, американцы стали спускать на воду резиновую лодку, видимо, для сбора плавающих в волнах трофеев и проведения «фотосессии». Первой в шлюпку пригласили корреспондентку. Теперь Эрих держал перископ максимально низко над водой, чтобы его не заметили с находящейся совсем близко вражеской лодки. Волны постоянно перекатывались через перископное стекло, вода свинцовыми ручьями стекала по его объективу и ослепительно вспенивалась, как только лодка опускалась ниже перископной глубины. По-хорошему, так надо было бы совсем убрать перископ и целиться только по показаниям акустика, но уж больно Кемпке хотелось увидеть, как вздыбиться и переломиться пополам вражеская подлодка после того как в неё угодит торпеда. Сейчас до неприятельского корабля было не более полутра кабельтов. Промахнуться с такой дистанции по застопорившей ход подлодке было просто невозможно. Фактически ему предстояло сделать пистолетный выстрел в упор. Впившись взглядом в мишень, командир торопливо давал последние поправки рулевому, диктовал данные для закладывания в автомат
стрельбы. В последний момент он выждал, пока лодка с дамочкой отойдёт подальше от обречённого корабля. Всё же, он был джентльмен.
        Наконец, даже не включив секундомеры, Кемпке резко выдохнул:
        — Оба носовых пли!
        И… не почувствовал характерного толчка выходящих из носовых аппаратов торпед. Только сейчас Эрих вспомнил, что в торпедных аппаратах и на резервных стеллажах пусто. В охватившем его азарта он просто забыл, что ударное вооружение выгрузили на базе, чтобы принять пассажиров и контейнеры, а подчинённые не привыкли оспаривать распоряжения своего командира…
        Надо было как-то выходить из создавшегося глупого положения, и он устало произнёс:
        — Отбой учебной тревоги…
        У выхода из центрального поста Кемпке задержал эсэсовец и уважительно сказал, понизив голос:
        — Вы отличный солдат. И мне жаль, что по нашей вине вы лишились ценного трофея. Но поверьте мне, наша цель гораздо почётнее, чем потопить одну американскую подлодку. И дело не в этих пассажиров, с которыми я вас вчера познакомил. Это так — мелкая шваль. Главных ваших пассажиров, я к сожалению, не могу вам пока представить, но придёт время… Впрочем, об этом тс-с-с,  — эсэсовец, сделав заговорщицкие глаза, приложил палец к губам.  — И ещё: только что ваша лодка была официально потоплена и погибла вместе со всем своим героическим экипажем.

        Глава 2
        Незапланированная командировка

        Несколько часов назад Максу позвонила знакомая редакторша с одного из телеканалов и предупредила о намечающемся выгодном заказе. Прыгунов как обычно был на мели. Поэтому, не смотря на лёгкий похмельный синдром после вчерашних посиделок, быстро принял душ, побрился, и, одолжив денег на бензин у симпатизирующей ему соседки, помчался на халтуру. Как никак ему светили аж триста долларов за полтора часа съёмок! Встреча с Борей рушила всего планы.
        — А, мсье Прыгунов собственной персоной!  — обрадовано распахнул ему свои широкие объятия низкорослый пузатый крепыш с крепким лысым черепом на бычьей шее.  — А я уж грешным делом начал опасаться, что не смогу засвидетельствовать вам своё почтение. И кстати, куда вы прошлый раз так внезапно исчезли вместе с новеньким цифровым «Никоном» за полторы штуки баксов?
        Прошлым летом Боря предложил Максу подработать, ему срочно понадобился высококлассный фотограф.
        Прыгунов десять часов не вылезал из арендованной студии, к пяти часам он рассчитывал поставить финальную точку. И тут заехал Боря, чтобы оценить качество снимков. Отсмотрев готовый материал, заказчик пришёл в восторг, и допустил грубую ошибку: вместо того, чтобы произвести расчёт с мастером после сдачи проекта, он тут же выдал ему обещанный гонорар. Расплатившись, заказчик уехал в полной уверенности, что вечером получит свои фотографии. А ведь он знал, с кем имеет дело!
        Кончилось всё, как это уже бывало с Максом не раз: выйдя из студии на часик — выпить кофе с коньяком в пресс-баре телецентра, он очнулся через несколько дней — в чужих тренировочных штанах и дырявой майке — где-то на окраине подмосковной Ивантеевки. Как он туда попал и кому раздарил свою новую одежду, фотограф объяснить себе не мог. Но зато прекрасно зафиксировал в памяти, что в минуты озарения запер чужую дорогостоящую аппаратуру в своей «шестёрке» — «от греха подальше». Но вот где он припарковал автомобиль, хоть убей, вспомнить не мог. Несколько дней парень кормил работодателя обещаниями, параллельно энергично разыскивая по Москве и её окрестностям свою машину. Но так и не найдя её, просто залёг на дно: сменил сим-карту на мобильном телефоне, перестал появляться в местах, где мог пересечься с Борисом… Однако прошло время и страх неминуемой расплаты основательно притупился. Максим даже стал забывать об очередном своём жизненном косяке, но как теперь выяснилось,  — совершенно напрасно.
        Если о Максе Прыгунове все знали, что он талантливый парень, но «со сломанной башней», то Боря был человеком тёмным. Таких типов принято уважительно называть «бандитами». При этом совсем не обязательно, что их жизнь состоит из «стрелок» и разборок. Просто эти крепкие ребята с конкретной манерой говорить и действовать умеют решать любые вопросы, когда нужно бывая мягкими и пушистыми, но при необходимости включая «блатные педали» угроз и прямого насилия.
        — Ну что, брателло, ты попал под бронепоезд!  — лучась дружелюбной улыбкой, поздравил фотографа Борис.  — И не пытайся переводить стрелки на обстоятельства,  — не поможет.
        — А я и не отрицаю, что виноват. Просто я потерял телефон со всей записной книжкой. И не мог тебя найти, чтобы расплатиться. Давай ты мне свой номер оставишь, а я в конце недели отдам тебе должок.
        Боря улыбнулся Прыгунову ещё шире.
        — Не выйдет. Платить будешь сейчас. И скажи спасибо, что ты не попался мне тогда, а то бы отбитыми почками бы не отделался.
        — Ты прости, но меня уже пятнадцать минут как ждут в АСК-2[3 - Одна из студий Телецентра «Останкино»]  — Максим попытался в своём фирменном стиле просто улизнуть от неприятного собеседника. Но Боря сделал молниеносное движение рукой и железной хваткой сжал его тонкое запястье, так что на глаза Прыгунова навернулись слёзы.
        Их разговор происходил в коридоре телецентра на глазах у десятков снующих мимо людей. Поэтому Боря затащил Макса в туалет. Улыбка сразу сползла с его лица, теперь он жёстко цедил слова:
        — Если не выложишь бабки, я перебью тебе коленки и раздавлю каблуками пальцы, так что с карьерой фотографа будет покончено навсегда… Ты что ещё не понял, что на этот раз попал капитально?
        — Теперь уже понял,  — кривясь от боли, согласился Прыгунов. Боря нехотя разжал свою медвежью лапу и даже похлопал фотографа по плечу.
        — Всё-таки, Припрыжкин, ты редкий везунчик: ещё недавно я бы тебя удавил, а теперь даже выгодную работёнку подброшу, так что и с долгом рассчитаешься и ещё с наваром останешься.
        — Моя фамилия Прыгунов.
        — А я сказал Припрыжкин. И останешься Припрыжкиным, пока должок не отдашь. Ты меня понял?
        — Ну ладно, я тебя понял. Что делать то надо.
        — Вот это уже другой разговор! Понимаешь, мне снова понадобился суперклассный фотограф. И не какой-нибудь там штатный пижон из глянцевого журнала, а настоящий художник. Но чтоб не свихнутый был на искусстве, а понимал, что такое крепкое профессиональное коммерческое фото.
        — Сделаем. Бюджет какой?
        — Трёшка. Но с командировкой в тёплую страну за мой счёт.
        — Уже согласен. А что снимать будем?
        — Понимаешь, тут такое дело подвернулось… А пойдём-ка мы где-нибудь сядём, а то стоим на проходе, людям мешаемся.

        На парковке телецентра Бориса ожидал наглухо затонированный немецкий джип с транзитными номерами.
        — Прошу!  — широким жестом хозяин внедорожника пригласил Прыгунова в свою машину.
        — Помниться, в прошлую нашу встречу у тебя была семилетняя японка.
        — Так работаем! Повышаем, так сказать, благосостояние. Не то что вы — алкоголики-тунеядцы.
        В салоне Борис включил музыку, разлил по пластиковым стаканчикам только что купленный в буфете коньяк. Выпили. Наконец, Боря заговорил о деле:
        — Тут у меня появилась информация… только давай сразу условимся — никаких имён. Так вот, разговорились мы с одним парнем и он мне рассказал, что занесло его аж в Аргентину. Строили они там комбинат, а попутно хватались за любую халтуру. А так как парень этот классный инженер-электрик, то вышли на него какие-то ребятки, и попросили что-то там наладить по электрической части в местном госпитале. Бабки пообещали солидные. Ну и чувак обрадовался. В общем, привезли его в какой-то посёлок и завели в особый бункер. И вот он утверждает, что будто бы видел в этом бункере самого Гитлера. По его словам, он в виде мумии, а с ним и ещё какие-то высокопоставленные фашисты. Лежат они там в особых стальных гробах, и специальная аппаратура поддерживает внутри определенный режим. Тела, мол, в старинных мундирах при орденах. Одним словом, всё чин чинарём. Только приходи и фоткай весь этот беспредел. Чуешь, куда я клоню?
        Макс озвучил первую версию, которая пришла ему на ум:
        — То, что разговор у вас был по пьяному делу, я уже понял. Много выпили то?
        Боря виновато поскрёб пятернёй бритый затылок:
        — Да и я вот засомневался и на следующий день снова с ним на эту тему переговорил, но он клянётся и божится, что всё действительно видел своими глазами. И вот что я подумал: если каким-то образом снять весь этот холодильник на фото и видео, то это ведь можно отлично продать. Как думаешь?
        — Не знаю-не знаю… Но по-моему, всё это лажа какая-то. А сколько он денег хочет?
        — Понимаешь, он сам ехать боится. Говорит, на обратном пути всю их бригаду вместе с автобусом под откос пустили — в пропасть сбросили. Будто бы специально всё подстроили под случайную аварию на горном серпантине. Он, мол, только один чудом и уцелел, да и то лишь потому, что в самом заду автобуса между тюками с барахлом сидел, они заместо подушек безопасности сработали. Карту нарисовать он обещает за шесть тысяч долларов, но сам ехать отказывается. Но думаю, я его смогу уговорить. Теперь фотограф у меня есть, остаётся только нанять крутого спеца по безопасности, и можно выруливать на взлёт.
        — Да, но у меня есть одно условие. Я хочу взять с собой девочку-журналистку — эта смелая мысль только что пришла в голову Прыгунову. На прошлой неделе он случайно познакомился в одной редакции с симпатичной провинциалкой, безуспешно обивающей пороги московских телеканалов и радиостанций. Какой-то выдающейся красотой она не блистала. Таких девичьих лиц на улицах Москвы — миллионы, а в телевизионных коридорах их вообще тьма. Но чем-то неуловимым она его зацепила. Возможно, Прыгунов был просто в тот момент в таком сентиментальном настроении, что ему захотелось взять шефство над растерявшемся перед враждебным городом воробушком. А может, она чем-то неуловимым напомнила ему первую школьную любовь… Кто знает? Душа человеческая — потёмки. Часто мы не осознаём истинные глубинные причины своей горячей симпатии или ненависти к новому человеку.
        Откуда она приехала в Москву, Максим уже успел забыть, но вот её немного грустные глаза умного доверчивого ребёнка никак не шли у него из головы. Никакого блата в столице у этой Саши не имелось. И при этом девчонка мечтала об успешной карьере, хотя совершенно не была готова платить за неё стандартную в подобных случаях цену. Ведь не секрет, что маститые мэтры эфира часто берут под своё крыло симпатичных провинциалок на вполне определённых условиях ответной благодарности. А эта была просто пришелицей из позапрошлого века. Таких девочек с высокими нравственными принципами в нынешней России давно не выпускают. И если он ей не поможет, то её гарантированно ждёт полнейшее разочарование в этой жизни.
        — Ну ты и наглец, Припрыжкин!  — усмехнулся Борис в ответ на его просьбу.  — Кругом мне должен, а уже условия ставишь! Хотя ладно, бери свою боевую подругу, но при условии, что она хорошо смотрится в купальнике.

* * *

        Только в аэропорту выяснилось, что Макс и его юная протеже полетят по самым дешёвым билетам, в то время как Боря и нанятый им громила из бывших спецназовцев намерены с комфортом путешествовать в бизнес-классе. Ещё с ними должен был лететь мужичок лет сорока, судя по его говору он был с Украины. Его Борис тоже не посчитал нужным брать в салон для избранных. Такая дискриминация, да ещё на глазах у смотрящей на него снизу вверх девочки чрезвычайно оскорбила Максима. Он тут же полез в бутылку: демонстративно поставил на пол возле стойки регистрации сумки с аппаратурой и потребовал немедленно обменять их билеты.
        — Мы что тебе, чёрные рабы, чтобы смотреть из третьего класса, как вы будете весь полёт жрать икру и запивать её марочным коньяком?!
        Хотя Прыгунова многие и считали простаком, на самом деле трезвый он был очень расчётливым и жёстким парнем со своими отчётливыми понятиями о справедливости. Вот и теперь, устраивая скандал всего за полчаса до вылета, Макс знал наверняка, что продюсеру их экспедиции придётся уступить перед шантажом. Как Максим и рассчитывал, на этот раз Боре пришлось уступить, тем более, что рядом были пограничники и полицейские. Боря изобразил на лице добродушное удивление:
        — Ты что, обиделся? Сказал бы сразу, что для тебя это так важно, я бы себе взял третий класс, а тебя устроил в кожаное кресло в носу салона. Но, откровенно говоря, ничего стоящего там нет: коньяк в три раза дороже, чем на земле, а еда как в заводской столовке. И кстати, в случае авиакатастрофы выживают обычно те, что сидят в заднице самолёта… Но если ты так хочешь, то пожалуйста! Только доплату за билеты я вычту из твоего гонорара.
        — Самоуважение того стоит — гордо взглянув на свою спутницу, согласился Макс.

* * *

        Весь полёт Боря почти без перерыва жрал и пил. Причём с полагающимся бизнес-классу бесплатным меню он расправился очень быстро, а далее постоянно держал в напряжении стюардесс, заказывая ему всё новые и новые напитки и деликатесы.
        Макс и сидящая рядом с ним девушка позволить себе такого не могли. Впрочем, о еде они думали меньше всего, так как были увлечены разговором. Молодой человек был в ударе: ему было легко и приятно живописать все тонкости великосветской жизни Москвы и видеть перед собой эти изумлённо распахнутые глаза, с напряжённым вниманием ловящие каждое его слово.
        Потом, Саша рассказала о себе: она из маленького городка, что стоит на берегу Азовского моря, родители её — школьные учителя. Несколько месяцев назад она приехала поступать на журфак университета, о котором она мечтала с пятого класса. Но провалилась. Возвращаться домой побитой собакой она не хочет. Кто-то посоветовал ей попробовать найти работу в столице, чтобы получить необходимый профессиональный опыт, и на следующий год попробовать поступать снова.
        В свою очередь Макс напустил вокруг своей персоны побольше тумана романтической загадочности, скупо сообщив, что всегда востребован, как профессионал и страшно устал от командировок, вроде этой.

* * *

        Буэнос-Айрес встретил московский рейс холодной пасмурной погодой. Оказалось, что в этом климатическом поясе всё было в точности наоборот, чем в России. Январь здесь был самым жарким месяцем, а июль самым холодным и ненастным. Борис со спецназовцем быстро достали из своих рюкзаков тёплые куртки и свитера. Украинец-проводник тоже знал, что их ждёт. Зато Макс и его спутница ёжились на холодном ветру и не могли поверить, что действительно попали в Южную Америку. Оба были одеты по-летнему.
        Макс отвёл в сторону босса и выразительно скосил глаза на уже посиневшее от холода юное создание.
        — Послушай, девчонку надо хорошенько одеть, если мы не хотим потом лечить её от гриппа и малярии одновременно.
        — Вообще-то это была твоя дурацкая идея — тащить с собой эту молодую и необученную, так что расхлёбывай сам. А я, извини не Рокфеллер, чтобы спонсировать неизвестно кого.
        — Хорошо, запиши эти деньги на мой счёт.
        — Это можно. Но только учти, что если и дальше будешь шиковать, то в результате ничего не заработаешь.
        — А я уже решил, что эти полторы недели я в отпуске, так что деньги для меня теперь не самое главное.
        — Ну-ну, эн-н-т-тузазиаст — с сарказмом издевательски прожевал Боря.

        Для маскировки истинной цели их прилёта, скорей всего, по наущению своего консультанта-спецназовца, Боря объявил чиновнику миграционного управления МВД Аргентины, что они являются съёмочной группой российского национального географического телеканала. А их цель — съёмка редкого вида гигантского кондора в его естественных местах обитания на склонах Анд.
        На задворках международного аэропорта русских клиентов ожидал допотопный двухмоторный «Дуглас» эпохи Второй мировой войны. Но в отличие от многих заботливо отреставрированных раритетных самолётов, этот выглядел на свои годы: родная зелёная краска во многих местах облупилась, из правого мотора на бетонные плиты капала какая-то жидкость. Но сонного вида механик абсолютно равнодушно прохаживался мимо образовавшейся у него под ногами лужи. Не лучше были и пилоты. Это была чрезвычайно живописная парочка истинных латиноамериканцев. Будучи, судя по всему мужем и женой, они бесконечно выясняли отношения, громко крича друг на друга и при этом очень активно жестикулируя. Командиром воздушного судна была женщина лет сорока в ладно обтягивающем её красивое тело лётном комбинезоне. Когда она сверху вниз орала на своего плешивого коротышке-муженька, то казалась страшенной мигерой. Но стоило ей обратиться к подошедшим клиентам, как её внешность чудесным образом преобразилось: тонкие черты обрели спокойную гармонию, глаза мягко засветились приветливостью, а белоснежная улыбка просто слепила на фоне смуглой нежной
кожи её лица. На безукоризненном английском лётчица поприветствовала пассажиров:
        — Рада вас поздравить от лица нашей авиакомпании с прибытием в Аргентину! Машина заправлена и готова к взлёту.
        Максим хотел было высказать ей свои опасения насчёт протекающего мотора, но передумал. Он принадлежал к тому типу молодых авантюристов, которые привыкли полагать, что серьёзные неприятности подстерегают кого угодно, только не их. Возможно, и даже скорей всего, что эта старая летающая лоханка и расшибётся, но только произойдёт это когда-нибудь в будущем, но только не сейчас и не с ним.
        — Очень рад нашей встрече!  — галантно ответил Прыгунов за всю их компанию, и потянулся поцеловать даме руку. Но тут между ним и сексапильной авиаторшей возник второй пилот с горящими ревностью бешеными глазами. Максим мгновенно перестал улыбаться лётчице.
        — Грацияс, амиго!  — употребил он единственно известное ему испанское выражение, адресуя его ревнивому мужу, чтобы как-то снизить градус ненависти в его глазах.

        Перед посадкой в самолёт спецназовец провёл со всей группой короткий инструктаж, как им надлежит вести себя в этой стране:
        — Местная валюта во многом обесценена в результате жёсткой её привязки к доллару, поэтому тот, у кого с собой есть «зелень», вскоре почувствует себя миллионерами. Однако, советую помнить, что скромность не только украшает человека, но и помогает не быть ограбленным. Отсюда совет: рассуйте по карманам то, чем будете расплачиваться за сувениры и прочую мелочёвку, а остальное спрячьте понадёжней. Воду пейте только бутылированную. В джунглях никаких шортов, рукава и штаны должны защищать кожу от паразитов и гадов. В этих местах человек — лакомая дичь для всего прыгающего, ползающего и бегающего. Каждому я выдам препараты от местных болезней. Не забывайте их пить, если не хотите подцепить малярию или жёлтую лихорадку. И максимально осторожно с местной кухней, вашему желудку нужно время на адаптацию. Всё, теперь на посадку.
        Внутри самолёт был оборудован по-спартански: вместо кресел две скамьи вдоль бортов, свободное пространство между ними предназначалось для багажа. Кроме того, здесь жутко воняло керосином. Макс подумал, что, похоже, им предстоит непростое испытание. Окончательно же он в этом убедился, едва самолёт, надрывно завывая моторами, нехотя оторвался от полосы. При этом «Дуглас» дрожал и раскачивался, как больной пенсионер, которого по-садистки выгнали на утреннюю пробежку. Над горами самолёт попал в сильную болтанку и пассажирам досталось по полной программе…

        На маленьком горном аэродромчике, представляющем собой просто площадку скошенной травы, прилетевших никто не встречал. Самолёт тут же улетел, помахав на прощание крыльями, и московские гости остались одни посреди незнакомой безлюдной природы. Мобильная связь здесь не действовала. Злой как чёрт, Боря мрачно сыпал заочными угрозами в адрес местных туроператоров, которые обещали ему, что с транспортом проблем не возникнет. В это время украинец трупом лежал на траве, на лице его было написано блаженство от ощущения себя снова на земле.
        Спезназовец уже оклемался и был погружён в изучение карт района «боевых действий». И только Саша с Максимом с дружелюбным любопытством глазели на заросшие пышной тропической растительностью окрестные горы. В отличие от Буэнос-Айреса погода здесь была гораздо более гостеприимной — ярко светило солнце и в глазах рябило от сочности окружающих красок. Для европейца здесь всего было чересчур много: запахов, сочных цветов, которыми были раскрашены растения и животные, причудливых и разнообразных по тональности трелей, доносящихся из-под кроны близлежащего леса.
        — Давай запишем с тобой стенд-ап[4 - Прямое обращение тележурналиста на видеокамеру] на фоне этого рая — предложил девушке Макс. Сейчас я распакую видеокамеру, достану микрофон, а ты пока подготовь короткий вступительный текст.
        — Да, но о чём я буду говорить, ведь мы ещё ничего не отсняли. И вообще я пока не слишком понимаю, какова цель нашей командировки.
        — Я собираюсь делать из тебя телезвезду — без обиняков объявил Макс.  — Ты когда-нибудь слышала версию, будто бы Гитлер и его ближайшие соратники не погибли под обломками Рейхсканцелярии, а сбежали в Южную Америку?
        Саша неуверенно ответила:
        — Что-то такое слышала… Но по-моему, это чистый бред. Есть же заключение специальной комиссии. Тело Гитлера, Евы Браун и ещё нескольких десятков главных наци и членов их семей были сожжены во дворе Рейхсканцелярии или кремированы после казни в соответствии с решением Нюрнбергского трибунала.
        — Ого! У тебя в школе по истории какая была оценка?
        — У меня отец школьный историк. И потом я всегда больше любила читать, чем убивать время во дворе или на дискотеках.
        — Молодец, умненькая девочка, далеко пойдёшь.
        — Вы это серьёзно говорите или просто издеваетесь надо мной?
        — Конечно, серьёзно. Извини, если я тебя обидел. Просто мне казалось, что мы друзья, а между друзьями допустима лёгкая фамильярность. А то уж слишком занудно получается: всё «вы», да «вы». Может перейдём наконец на «ты»?
        Её трогательная готовность ни на миллиметр не отступать в защите чувства собственного достоинства вызывала уважение. Макс убедился, что не ошибся с выбором партнёра для этого дела.
        — Хоть ты в это и не веришь, но наш Борюсик твёрдо уверен, что впереди нас ждёт сенсация мирового уровня. Впрочем, пока он будет перебирать покупателей на бесценные кассеты, которые я ему отсниму, мы успеем выдать в мировой эфир твой спецрепортаж из гробницы, набитой мумиями фашистких вождей. Вот, смотри — Макс украдкой продемонстрировал ей пару специально припасённых им кассет, о существовании которых Боря даже не догадывался. Именно на эти исходники Прыгунов собирался снимать самые вкусные кадры, чтобы потом употребить их по собственному усмотрению.

        Обещанный транспорт появился только через два с половиной часа от назначенного времени. При чём это был не японский джип и даже не «Лендровер», а доисторический ГАЗ-69 советского производства, сошедший с конвейера не позже 1970 года. На его капоте ещё чётко читалось гордое название модели на родной кириллице «Труженик».
        — Да что это за сраная страна, где условия контракта ни черта не стоят!  — возмущался по дороге Боря. После разборок с ним водитель «газона» сидел на своём месте пришибленной мышью и беспрекословно выполнял указания иностранного дона. Они проехали сто тридцать километров по грунтовой дороге до небольшого посёлка. Боря со спецназовцем собрались отобедать в местном ресторанчике. При этом босс пригласил с собой Сашу. Девушка стала отказываться, вопросительно поглядывая на Максима.
        — Раз приглашают, иди — посоветовал ей молодой человек.  — Там где питается Борюсик — еда качественная. А тебе лучше не рисковать, иначе не сможешь ехать дальше.
        Сам Максим получил убогий сухпаёк в виде пачки галет, банки шпрот и поллитровой бутылки минеральной воды. Это была его суточная норма. При этом Борис обманул его, хотя обещал выдать деньги в местной валюте на командировочные расходы. Якобы, он забыл разменять валюту в аэропорту.
        — Подожди пару дней, пока я найду, где разменять доллары по хорошему курсу — туманно пообещал босс.
        Это тоже было ложью, ибо проводник их экспедиции отправился на обед в закусочную при заправочной станции, где за небольшую сумму в песо можно было славно набить себе живот. Просто Борюсик продолжал мстить ему, либо смирял его гонор, ожидая, что Макс, словно дикий волк, пожив впроголодь, начнёт преданно лизать хозяйские руки, слизывая с пальцев сладкие куски.

        К машине Макс вернулся последним. На него никто не обратил внимания, так как все слушали перепуганного проводника. Тот торопливо рассказывал, как на заправочной станции его увидела женщина из посёлка, где он побывал. И она его явно узнала.
        …  — Теперь нам треба срочно делать ноги, а то нам всех пошинкуют в мелкую капусту!  — дрожащим голосом заключил он свой рассказ.
        — Что делать то будем?  — озадаченно почёсывая затылок, обратился к своему консультанту по безопасности Боря.  — Может, и вправду, валить отсюда надо, пока нас в решето не уделали. Судя по всему, ребята здесь обитают серьёзные.
        — А зачем тогда вообще так далеко выдвигались?  — пробасил спецназовец, пожимая широкими плечами.  — Нормальная ситуация, можно работать, но только по всем правилам тактики и стратегии. Значит, так, я беру проводника, и мы с ним на машине подскакиваем на место, всё как следует смотрим и на мягких лапах отходим в исходную точку. Потом подбиваем бабки и принимаем окончательное решение.
        — Я никуда не поеду. Мне моя штопана шкура ещё треба — твёрдо заявил украинец, демонстративно садясь на землю.
        Но стоило к нему приблизиться двухметровому спецназовцу, как отказник покорно поднялся и уныло поплёлся к машине.

        Перед отъездом спецназовец обещал, что весь разведывательный рейд займёт не более трёх часов. Однако оставшиеся в посёлке люди прождали вдвое больше, прежде чем поняли, что с уехавшими случилась беда. Между тем приближалась ночь, и у всех на душе стало совсем тревожно.
        — В посёлке оставаться опасно, я видел, как местные смотрят на нас — сказал Макс.
        — Да, ты прав. После исчезновения машины мне кажется, что все тут заодно — согласился с ним Борис.
        Было решено идти пешком в обратном направлении — до полицейского кордона, через который они сегодня проезжали. До него было километров пятнадцать, не больше.
        — Оттуда свяжемся с ближайшим российским дипломатическим представительством. Свои обязательно выручат, не бросят на произвол судьбы.
        Они отошли совсем недалеко от посёлка, когда на крутом повороте их догнал автомобиль. За рулём машины сидела пожилая дама. На первый взгляд ей было лет шестьдесят, но возраст не надругался над её некогда прекрасной внешностью. Если бы не состарившаяся на южном солнце кожа, то даже 32-летний Максим не посмел бы назвать незнакомку старухой. Было видно, что дама не только обладает счастливой генетикой, но и тщательно заботится о своей внешности и здоровье.
        — Вы говорите по-русски?  — была первая фраза, с которой она обратилась к Максиму и его спутникам. Она произнесла её с сильным иностранным акцентом, как человек давно не практиковавшийся в родной речи.
        — Да, мы русские — ответил за всех Прыгунов.  — А в чём дело?
        — Не задавайте лишних вопросов, садитесь в мою машину, пока ещё не поздно!  — это было сказано в большом волнении.
        — Но в чём дело?  — повторил вопрос теперь уже Боря.  — Мы никуда не поедим, пока вы не объясните нам, что происходит.
        — Несколько часов назад в пятидесяти километрах отсюда убили ваших товарищей!
        Пресекая дальнейшие расспросы, женщина повелительно вскинула вверх руку.
        — Только не спрашивайте меня, как это случилось, я сама точно не знаю. Но тут все работают на колонию, и ваших товарищей, как я понимаю, просто заманили в одну из лесных ловушек. Вокруг «Ковчега» их сотни. За каждого убитого или пойманного у ограды «Ковчега» чужака местным индейцам или фермерам-креолам колонисты платят щедрые призовые. Теперь обязательно начнут искать других чужаков, найдут вас и убьют. Вы этого хотите?

        Глава 3
        Чрезвычайная комиссия

        21 января 1924 года около 18 часов у Владимира Ильича Ленина началась предсмертная агония. Страшные судороги сводили всё его тело, особенно правую сторону. Конечности умирающего были напряжены до такой степени, что у врачей не было возможности даже согнуть ему ногу в колене. Припадок сопровождался резким учащением дыхания и сердечной деятельности. Вскоре у Ленина появился так называемый мозговой тип дыхания, однозначно указывающий на приближение конца. В 18.50 у Ленина наступил внезапный прилив крови к лицу, оно покраснело до багрового цвета, затем последовал глубокий вдох и мгновенная смерть. В ту же ночь по решению советского правительства была создана чрезвычайная комиссия по организации похорон под председательством шефа ВЧК — Феликса Дзержинского. Первым делом Дзержинский распорядился пригласить известного московского патологоанатома Абрикосова для вскрытия и временного бальзамирования тела.
        Нарком внешней торговли Красин, совсем не уповая на доморощенных мастеров, предложил во что бы то ни стало сохранить тело обожаемого вождя методом глубокой заморозки, для чего срочно доставить из Германии оборудование и спецов. В Кремле очень многие сильно сомневались, что отечественным патологоанатомам по плечу решить столь грандиозную задачу, поэтому было принято коллегиальное решение за любые деньги выписать из-за границы самых авторитетных экспертов в области бальзамирования.
        Впрочем, были в правительстве и те, кто считал, что уже достаточно того, что хвалёные иностранные светила от медицины позволили Ильичу умереть, и что хотя бы спасти его бренные останки от разрушения надо поручить своим. Впрочем, голос патриотов тонул в многочисленном хоре сторонников иностранного участия в столь важном деле. Одновременно с ходом этих дебатов, нарком здравоохранения Семашко занялся подбором специалистов, которые должны были под руководством зарубежных авторитетов провести уникальную работу по сохранению бесценного тела на десятилетия вперёд — вплоть до наступления всепланетарного коммунизма. Удивительно, что практически никто из соратников Ульянова не решился предложить похоронить его по-христиански — на обычном кладбище рядом с родителями. Новая религия богоборчества нуждалась в идоле, забальзамированном на века. А пока скульптору Меркулову поручили снять гипсовую маску с лица и рук Ленина на тот случай, если до приезда иностранцев его тело всё же не удастся спасти от разложения…

* * *

        В 1911 году Софью десятилетней девочкой с оказией привезли из глухого села рязанской губернии в Москву — к тётке, работавшей в качестве обслуги при знаменитых Сандуновских банях. Как и полагалось, попавшие в ученье дети начинали свою карьеру с освоения «географии», то есть узнавания, где поблизости находится трактир, где булочная, чтобы быстро сбегать по первому требованию клиента за кипятком или какой-нибудь снедью. Так на побегушках, получая за свой труд только еду да кров, деревенские ребятишки могли много лет прожить в ожидании более доходной должности.
        Но маленькой Софье сразу повезло — она чем-то приглянулась верховодившей над рабочими властной «кусочнице» по прозвищу Дарья-солдатка, и вскоре та определила её на привилегированное место помощницы цирюльщицы в дворянскую раздевальню. Обстановка благородного отделения, устроенного с неслыханной даже для Москвы роскошью, на первых порах просто подавляла девчонку из глухого села. Все эти огромные зеркала от пола до потолка в золочёных рамах, диковинные картины на стенах, мягкие диваны, всегда застеленные белоснежными простынями, вкусно пахнущие дамы в атласных корсажах с ухоженными болонками на руках казались Софье райскими видениями. Впрочем, очень скоро ей стало некогда глазеть по сторонам, ибо даже самая последняя служка считала своим долгом украдкой пнуть побольней нерасторопную деревенщину. Но девочка не обижалась, быстро усвоив главную заповедь новичка: спокойную жизнь себе ещё надо заслужить.
        На таком вполне сносном положении Софья прожила следующие четыре месяца, пока неожиданно не умерла от загадочной болезни живота её тётка-заступница. Скорее всего именно тётка и организовала назначение своей деревенской протеже в дворянское отделение, так как после её смерти оставшуюся без покровительства девочку сразу разжаловали в уборщицы отхожих мест простонародных бань. Но сразу замену ей подобрать не смогли, а потому позволили доработать до конца недели.
        В свой последний в благородном отделении рабочий день Софья как обычно крутилась у всех на подхвате: бегала за квасом в близлежащий трактир, кипятила инструмент для цирюльщицы, мыла, чистила, надраивала — с максимальным усердием хваталась за всё, на что ей на ходу указывал пальцем кто-нибудь из проходящей мимо обслуги.
        Вдруг со стороны бассейна раздался истошный вопль: «Тонет! Караул! Тонет!!!». Все бросились на крик, и Софья тоже. Когда она оказалась на месте, из воды уже вытащили полную белокожую женщину. Никто не знал, что с ней произошло, но недостатка в версиях не было.
        Между тем несчастная женщина лежала без сознания на полу. Её похожие на водоросли рыжие длинные волосы широкой медной волной разлились по белоснежному кафелю, рябое лицо было синюшного цвета. Две парильщицы энергично пытались оживить утопленницу с помощью искусственного дыхания и массажа сердца, но делали это до того неловко, что скорее способствовали её скорой кончине. Все же вокруг глазели на это представление и изредка подавали спасительницам советы, как и что надлежит делать «по науке». При этом среди присутствующих явно не было никого, кто бы всерьёз разбирался в вопросе. Распорядиться же о срочных поисках доктора в соседнем — мужском отделении никому из обнажённых дам и в голову не приходило. И тогда Софья решилась. Она выросла на Оке и несколько раз видела, как односельчане откачивают нахлебавшихся воды пацанов или залезших по пьяному угару в реку мужиков.
        — Дозвольте, я попробую.
        Никто не посмел ей препятствовать, а когда из лёгких утопленницы вместе с сильнейшим кашлем брызнула вода, присутствующие дамы восторженно зааплодировали юной героине. Вскоре выяснилось, что она спасла жену очень известного в столице патологоанатома Георга Шорта. Это был очень богатый и влиятельный господин, кроме того, он был очень набожным и благодарным человеком. Шорт не поленился навести справки о маленькой спасительнице своей драгоценной супруги и, узнав, в каком невыгодном положении она оказалась вследствие неожиданной кончины своей тётки, договорился с банным начальством о переводе девочки на работу в своё похоронное ателье.
        Годы спустя, Софья Георгиевна частенько с улыбкой вспоминала, как после «царских» покоев Сандунов, ей жутко было очутиться в мрачных полуподвальных казематах похоронного дома «Шорт и сын». К счастью, её новый хозяин оказался человеком мудрым и мягкого нрава. Очень тактично приучал он девочку к своему специфическому ремеслу. Достаточно сказать, что только через год пребывания в семье Шортов Софья решилась впервые войти в мертвецкую, где временно хранились трупы богатых клиентов фирмы.
        Одно было плохо в Георге Яковлевиче (так величали мастера москвичи на русский манер, на самом деле его отца звали Якобом)  — слишком уж он робел перед состоятельными и именитыми клиентами и готов был вести себя на лакейский манер только бы заполучить от них очередной выгодный заказ. Но по мере укрепления репутации похоронного мастера нужды в подобном угодничестве становилось всё меньше.
        Правда, было время, когда у Шорта водились в Москве конкуренты, пытавшиеся оторвать от него часть богатой клиентуры. Однако, никто долго не выдерживал в борьбе с ушлым иноземцем. Дело в том, что Шорт прибыл в Россию всего с несколькими купюрами в кармане, но с фантастическим капиталом в голове — рецептом чудесных эликсиров, на века сохраняющих человеческую плоть в том состоянии, в котором она находилась на момент отхода её души в вечность. Секрет этих растворов, как и особых процедур бальзамирования, в роду Шортов оберегали с особым тщанием и передавали от отца к сыну в качестве самого дорогого наследства. Выходец из Богемии Георг Яковлевич уже в третьем поколении занимался тем, что бальзамировал тела умерших купцов и аристократов. Обычно родственники состоятельного покойника желали, чтобы умерший имел хороший вид во время траурной церемонии. В этом случае Шорт с помощниками проводили над трупом необходимые косметические действия с использованием несложных процедур временного бальзамирования.
        Но особенно популярны его услуги были именно среди купеческого сословия. У денежных мешков Москвы считалось особенным шиком заказать для себя или для члена своей семьи бальзамирование по первому классу, то есть чтобы любой потомок славной фамилии всегда мог посетить родовой склеп и взглянуть сквозь слюдяное оконце на нетленный лик почтенного основателя торгового дела. Некоторые «хозяева жизни» доходили до абсурда в своём стремлении вечно контролировать созданную ими при жизни империю. Так однажды к Шорту пожаловал знаменитый на всю Россию лесоторговец и судовладелец Алексей Ильич Баранов. Слава его была особенная. В обеих столицах он слыл большим оригиналом, не признающим никаких общественных ограничений. Например, Алексей Ильич устроил свой московский дом на манер дворца какого-нибудь восточного владыки с собственной мечетью и выписанным из Казани муллой, личным сералем и тремя дюжинами наложниц в нём. Когда же слух о противном православной вере гареме дошёл до московского полицмейстера и тот пожаловал к купцу с инспекцией, Баранов, и глазом не моргнув, оскорблено отвечал:
        — Так ведь врут же безбожно, подлецы-завистники, Ваше Превосходительство! Должно быть супостаты по торговой части напраслину на меня возводят. Хотят детишек моих по миру пустить, а промысел мой к рукам прибрать. Чтобы я — природный русак и христьянин, да такой мерзостью занимался!.  — А что же это за женщины, любезный, у тебя в доме проживают в количестве тридцати двух штук?  — интересовался немного смущённый генерал.
        — Так работничают они у меня — по пошивочной части. Народ в основном мусульманский, так я им из сочувствия даже батюшку по их вере выписал и храм выстроил. А пачпорта у них — всё чин по чину, могу показать, если желаете. Вы бы сами их допросили, Ваше Превосходительство, да по-нашему они не слишком разумеют, одно слово — азиатчина!
        Так и сошли с рук Баранову его восточные забавы, как и многие другие чудачества. И вот однажды вздумалось этому самодуру заказать лучшему похоронных дел мастеру вечную жизнь для своего обожаемого тела.
        — В бессмертную душу я не верую,  — объяснял Шорту Баранов,  — так пускай хоть брюхо моё продолжает править после моей кончины. За зря что ль я его столько лет набивал у «Тестова»[5 - Лучший трактир Москвы] и в прочих первостатейных трактирах и ресторациях. Только красненькими ассигнациями за стерляжью уху и кулебяки расплачивался. И не для того я из босяков в миллионщики пробивался, чтобы родня за мой счёт по ресторациям и шикарным публичным домам свинствовала. Желаю, чтобы мне ещё триста лет уважение оказывали! А нето шишь им с маслом вместо моих капиталов!
        Надо сказать, что на разговор к патологоанатому купец пожаловал из «Славянского базара», где до этого славно кутил в течение нескольких дней. Видно в затуманенном состоянии ему было легче обсуждать тему собственной кончины. Софья случайно присутствовала при этом разговоре, так как происходил он не в кабинете хозяина фирмы, как это было обычно заведено, а в салоне гробов, куда купец буквально ворвался с улицы. Вид Баранов имел живописный: с багровой рожей, с налитыми кровью дикими глазами, мрачно и тускло блуждающими по окружающей его обстановке, волосы всклокочены и грязны, борода колюче топорщится в разные стороны, а когда-то великолепный фрак сильно испорчен купанием в ресторанном фонтане. Вдобавок в похоронный салон купчина пожаловал с литровой бутылкой коллекционного французского шампанского, к которой по ходу разговора периодически прикладывался, поправляясь после затяжного загула, а в остальное время ставя её на близстоящий десятитысячный гроб красного дерева. Когда же приказчик Шорта попытался вежливо подложить под бутылку салфетку, чтобы не портилась полировка дорогого товара, Баранов
грозно рыкнул на него:
        — Кыш, рабская твоя харя!
        — Так, значит-с, вы изволите заказать полное сохранение своего тела с применением мэмфиского эликсира?  — угодливо поинтересовался Шорт, чуть ли не потирая от удовольствия руки.
        — У меня от всяких ваших докторских мэмфисов-семфисов скоро живот подведёт,  — брезгливо поморщился купец.  — Слава богу — едим мы по-русски и по вашему брату — заморским докторам, да аптекарям не мечемся. А то ведь вас только послушай, так аппетит до конца жизни потеряешь — или диетами замордуете или рассказами про всякие мерзости своего ремесла. Ты вот что, эскулап, я своему стряпчему наказ дам, а ты уж постарайся, будь так милостив, на совесть всё исполнить, когда время придёт. А теперя прощай, любезный, надеюсь не до скорого свиданьица. И чтоб без халтуры мне!  — на последок строго погрозил растерявшемуся Шорту толстым пальцем Баранов.
        — Помилуйте, Алексей Ильич, да как можно-с! Не извольте-с беспокоиться, всё будет исполнено по первому разряду!  — с поклонами провожая выгодного клиента на улицу, где того уже заждалась пёстрая свита из многочисленных дружков-нахлебников, содержанок и цыган, рассыпался в заверениях Шорт.  — У меня, знаете ли, общественное положение, репутация, клиентура-с, мне халтурить никак нельзя-с. Так что не извольте беспокоиться, обойдусь с вами ласково и со всем моим старанием.
        Купец Баранов умер через пять месяцев от аплексического удара, обожравшись на пасху блинов. Это случилось на даче под Москвой, так что вовремя ему «отворить» кровь не успели. Шорт прибыл в дом скончавшегося купца уже через несколько часов после его смерти, и тут же приступил к бальзамированию. Рецептура бальзамирующего состава включала в себя такие вещества, как тимол, спирт, глицерин с водой. Уже через четыре дня работы тело и лицо покойного приобрели прижизненный вид, словно у мирно спящего человека. Впрочем, некоторые знавшие купца люди даже уверяли, что на похоронах он выглядел даже лучше, чем в свои последние годы.
        Тело купца было помещено в специальный гроб, сделанный мастерами знаменитого дрезденского ателье из цинка, чёрного дерева и горного хрусталя. Полупрозрачный гроб был торжественно установлен в семейном склепе Барановых. И до самой революции его наследники, точно какому-нибудь фараону, подносили покойнику богатые дары и обхаживали Шорта, чтобы тот регулярно за пять сотен рублей в месяц ездил на Донское кладбище и заботился о мумии в фамильном склепе. Согласно завещанию купца, его поверенный каждый месяц должен был проверять состояние тела своего клиента в стеклянном гробу, и в случае какой непотребности немедленно обязан был наложить запрет на пользование деньгами покойного.

        Глава 4
        В убежище

        По дороге из машины фрау Эльза (так она отрекомендовалась Максиму и его спутникам) позвонила к себе в поместье и отпустила прислугу. Женщина жила в лесу в нескольких километрах от основной дороги. Её, погружённый в мрачную темноту огромный дом, к тому же ещё частично скрытый причудливой тропической растительностью, показался Прыгунову логовом могущественного отшельника-чернокнижника. Не зажигая фар, машина сразу въехала в расположенный под домом гараж. За ними тут же автоматически закрылись ворота во внешний мир.
        — Всё. Теперь на некоторое время вы в полной безопасности, у меня вас никто искать не станет — с явным облегчением объявила фрау Эльза.  — Служанки в доме сейчас нет, так что я сама приготовлю вам комнаты. А потом, если вы не слишком устали, мы могли бы вместе поужинать.
        Пока хозяйка где-то на втором этаже хлопотала с их обустройством, Максим с любопытством осматривался. Главное ощущение от внутренней обстановки этого дома можно было выразить словосочетанием «дорого и практично». Боря тоже по-своему оценил основательность, с которой всё тут было устроено:
        — Не Рублёво-Успенское шоссе, конечно, но так ничего себе фазенда. Главное, как я понял, винный погреб и хранилище для продуктов — всё под задом. Как думаешь, Припрыжкин, надолго мы здесь застряли?
        — Не переживай, Борюсик, ты же сам говоришь, что продуктовый склад у тебя под задом, значит, похудеть тебе не грозит.
        — Не пищей единой, как говориться, жив человек…  — задумчиво проговорил Борис, внимательно рассматривая уснувшую на огромном диване их миниатюрную спутницу.
        — Даже не думай об этом — прочитав во взгляде босса все его похотливые мысли, веско предупредил Макс.  — Как-нибудь потерпишь до Москвы, а там тебе окажут первую сексуальную помощь.

        На ужин Сашу будить не стали, и это было даже к лучшему. Хозяйка не скрывала своего крайнего скептицизма относительно их ближайшего будущего:
        — Если станет известно, что ваши погибшие товарищи приехали не одни, то шансов у вас немного. Из этих мест трудно выбраться. Все дороги контролируют местные преступные доны, а они в сговоре с руководством колонии. Да и в Буэнос-Айресе вы тоже не будете в безопасности.
        — Но послушайте, неужели нас убьют только за то, что мы оказались рядом с каким-то запретным местом?!  — воскликнул Максим.  — Мы же ничего не успели увидеть, тем более снять. В конце концов, эти люди могут забрать нашу аппаратуру, съёмочные кассеты.
        Борис, как человек хорошо знающий нравы преступного мира, не питал иллюзий. Он перестал энергично работать челюстями и мрачно молчал.
        — Постойте, но вы сказали «если станет известно» — Прыгунов вдруг вспомнил начало фразы хозяйки дома и уцепился за эти слова, как за последнюю надежду.  — То есть, каким-то образом о нас могут и не узнать?
        — Такое может быть — подтвердила дама.  — Я замечаю, что в последнее время служба безопасности «Ковчега» заметно обленилась. Когда ею руководили люди из аппарата Мюллера, там царил железный порядок, как в Гестапо. Но новым боссам СБ уже не хватает настоящей немецкой полицейской выучки. Когда примерно год назад неподалёку от периметра безопасности в лесу убили журналиста, то, насколько я знаю, его только обыскали и там же в лесу закопали. А потом выяснилось, что в нескольких километрах от того места на дороге в машине парня ждала какая-то девушка. О ней узнали только тогда, когда глупышка обратилась за помощью в местную жандармерию. Нашим идиотам пришлось приложить максимум старания, чтобы всё подчистить.
        Максима поразило то, с каким искренним негодованием были сказаны эти слова. И потом слово «наши», применённое к головорезам из охраны этого таинственного «Ковчега» наводило на нехорошие подозрения. Создавалось впечатление, что дама имеет личный повод быть недовольной системой безопасности вокруг этого загадочного объекта. Но почему она тогда спасает их? И спасает ли? Уж слишком теперь подозрительно выглядела вся история их приезда в этот одиноко стоящий в лесу дом. Не в ловушку ли их заманили? Прыгунов напряжённо ждал, когда хозяйка дома прервёт спектакль. В его голове прокручивались варианты развития событий, и все они были один страшней другого. «Интересно, как принято убивать в этой стране: перерезать горло мачете, нашпиговывать тело врага отравленными дротиками, дробить черепа огромной дубиной, или же нас просто пристрелят притаившиеся в одной из соседних комнат чистильщики?». Словно угадав ход его мысли, женщина, наконец, открыла им свои карты:
        — Я не стала бы рисковать своим положением и спасать вас, если бы вы не были из России. Не сочтите мою прямоту за грубость, но у меня на вас виды. Если мы договоримся, то вы не только вернётесь домой, но и сможете закончить дело, ради которого вы здесь появились. Ведь насколько я понимаю, вас привёл сюда тот несчастный инженер, каким-то непонятным образом уцелевший в разбившемся автобусе. Я его сразу узнала на заправочной станции по славянскому профилю и испуганным глазам забитой собаки, и всё поняла…

        Глава 5 Восходящая звезда советской науки

        Когда Софья подросла, Шорт оплатил её учёбу на медицинском факультете Московского университета. К тому времени его родной сын уже три года как лежал в могиле, и Георг надеялся оставить дело на приёмную дочь. Но потом случилась революция, гражданская война и как следствие этих событий крах преуспевающего похоронного дома «Шорт и дочь».
        С 1924 года Софья Шорт (после смерти Георга Шорта в 1919 году она официально приняла его фамилию) устроилась работать на должность лаборантки в Институт химии. Её научным руководителем стал профессор Борис Ильич Збарский. Именно Збарский бескомпромиссно заявил наркому Красину, что считает его предложение о глубокой заморозке тела Ленина абсурдной затеей, так как процесс разложения трупа будет идти и при низких температурах. Амбициозный Красин пытался активно возражать и даже нарисовал своему оппоненту схему саркофага с двойными стёклами, пригодного, по его мнению, для «отличного консервирования тела». Правда, после того, как Дзержинский предупредил всех ответственных за спасение тела Ильича товарищей, что в случае неудачи, степень вины каждого будет определяться персонально, и к главным ответчикам будут применены самые радикальные меры наказания, Красин уже не пытался с прежним энтузиазмом проталкивать в ЦК своё предложение о глубокой заморозке.
        А вскоре Борис Ильич Збарский был официально назначен особым постановлением правительства временным исполняющим обязанности руководителя чрезвычайной группы по сохранению тела Ленина. Профессор привёл в группу двух своих любимых учеников, а точнее ученика и ученицу, которой была 21-летняя Софья Шорт.
        Также Збарский активно пытался привлечь к работе талантливого харьковского учёного Владимира Петровича Воробьёва. Они познакомились в 1921 году. Воробьёв только что возвратился в большевистскую Россию из недолгой эмиграции в Париж, куда он бежал как военврач добровольческой армии генерала Деникина. Есть люди, которые просто физиологически не могут жить на чужбине, и Владимир Петрович безусловно относился к их числу. Воробьёв рискнул вернуться на родину, хотя отлично понимал, что его здесь может ожидать. Похоже он не питал иллюзий на тот счёт, что новые хозяева страны простят ему его офицерское прошлое. Кроме того, подпись Воробьёва в качестве судебного эксперта стояла на хорошо известных в Европе протоколах, зафиксировавших зверские расправы красных над пленными и ранеными офицерами в 1918 году во время хаотического отступления Добровольческой армии от Ростова.
        С другой стороны Воробьёв был незаменимым экспертом в своей области, и ради этого большевики были даже готовы закрыть глаза на его контрреволюционное прошлое. К «уговорам» вовремя подключилось ВЧК (а), агенты которого подсуетились в качестве дополнительного аргумента в переговорах арестовать всю харьковскую родню Воробьёва. Родственников «господина из Парижа» использовали в качестве заложников его согласия или несогласия сотрудничать с новой властью. Скорее всего именно страх и огромное желание вернуться в родной город и предопределили в конечном итоге согласие Воробьёва принять участие в сохранении тела ненавистного ему Ленина. Со стороны Владимира Петровича это была очевидная сделка с собственной совестью, ведь антихрист, чьи останки он собирался сберечь для вечности, был главным виновником всех его жизненных бед. Но именно ему, как наиболее авторитетному в своей области специалисту даже доверили возглавить особую научную группу.
        Итак, 26 марта 1924 года группа учёных приступила к работам в мавзолее, который в ту пору представлял собой наспех сколоченную фанерную многоступенчатую будку, имитирующую древнеегипетские погребальные храмы. Охранял культовое сооружение всего лишь один красноармеец, замотанный в два тулупа, отчего ему было достаточно комфортно на лютом морозе, но крайне несподручно заряжать и прицеливаться из винтовки, случись вдруг такая необходимость. Хотя, кого мог всерьёз заинтересовать странный сарай у кремлёвской стены, разве что нуждающихся в топливе для растопа печей-буржуек.
        Из всех собравшихся в промёрзшем помещении людей реальный опыт бальзамирования человеческих трупов имела только Софья, да и то в качестве ассистента своего приёмного отца. А её руководители,  — те и вовсе до этого экспериментировали только на небольших животных. Вдобавок над всеми постоянно висел страх совершить непоправимую ошибку и лишиться головы. Тем не менее необходимо было срочно решаться на большой эксперимент, хотя ситуация к тому времени была уже почти безнадёжной: по телу пошли многочисленные трупные пятна, у покойного открылись глаза и рот, началось гниение. 21 марта Дзержинский от имени Комиссии ЦИК СССР по организации похорон В. И. Ленина направил Воробьёву письмо следующего содержания:
        «Комиссия предлагает вам, Владимир Петрович, принять необходимые меры для возможно более длительного сохранения тела в том виде, в каком оно находится ныне. Комиссия наделяет вас особыми полномочиями набирать сотрудников по своему выбору, применять те меры, которые вы посчитаете необходимыми. В качестве особых комиссаров к вам прикомандировываются два сотрудника ВЧК (а)  — товарищи Пьяных и Борштейн, в задачу которых входит по первому вашему требованию доставать для Вас и ваших людей транспорт, продукты питания, необходимые медицинские материалы. Вам также предоставляется право при первой же надобности требовать всё необходимое от руководителей советских и частных учреждений любого уровня».
        С самого начала работ все участники проекта практически поселились в мавзолее, а точнее в его глубинном помещении, где температура редко поднималась выше 0 градусов. Ни на секунду нельзя было упускать из вида тело Ленина. Труп на много часов погружали в ванную, наполненную специальным физиологическим раствором до полной его пропитки. Но прежде действие каждого раствора проверяли на другом мертвеце. По виду это был какой-то крестьянин примерно того же роста и телосложения, что и Ленин. Однажды ночью его труп специально доставили в мавзолей прикомандированные агенты ЧК. Где они его взяли, и умер ли этот человек собственной смертью или же был просто убит чекистами ради великой цели, никто не знал. Во всяком случае огнестрельных или резанных ран на этом трупе не было, но ведь опытный человек запросто может лишить человека жизни и не оставляя следов.
        Напряжение первых недель работы было так велико, что уже 27 апреля второй ассистент Збарского был госпитализирован с диагнозом «нервное истощение». Учёные практически не появлялись в специально забронированных для них номерах близлежащей гостиницы «Варварьинское подворье», поэтому по личному распоряжению Дзержинского по Красной площади срочно была проложена военными сапёрами железнодорожная ветка, по которой к самому мавзолею подогнали прекрасно обогреваемый пульмановский салон-вагон со спальными местами и кухней. Установленные в рабочем помещении склепа нагреватели смогли поднять температуру воздуха до плюс 16 градусов.
        А вскоре на помощь русским коллегам из-за границы подоспели авторитетные иностранные спецы и среди них знаменитый немецкий невролог Оскар Фогт. Он приехал в Россию с особым предложением создать специальную лабораторию по изучению мозга Ленина. К этому времени в точности с традиционной технологией бальзамирования, которая сохранялась почти неизменной со времён фараонов, все внутренние органы вождя революции уже были извлечены из тела и помещены в сосуды с физиологическим раствором. В теле даже не было оставлено сердце — по древнеегипетскому учению обиталище части души человека, ибо большевики решительно отвергали существование подобной нематериальной субстанции и всякой посмертной жизни.
        Между тем 1 августа 1924 года в газете «Правда» было опубликовано официальное извещение об открытии мавзолея для посещений. После окончания работ Владимир Петрович Воробьёв удостоился за свой труд единственного в своём роде звания Заслуженного профессора СССР, чуть позже он одним из первых был награждён орденом Ленина, а также получил 30 тысяч золотых советских червонцев. Трудно сказать, с каким сердцем получал все эти дары недавний убеждённый антибольшевик, и не чувствовал ли он при этом себя Иудой, берущим тридцать серебреников?
        Не обошли награды и других участников работ. Софье тоже была выдана фантастическая по тем временам сумма в 10 000 червонцев с правом приобретения через Наркомат внешней торговли американского легкового автомобиля марки «Форд». В те времена автомобиль в личной собственности не имели даже самые преуспевающие дельцы-непманы. Да чего там говорить, если даже таксомоторов в середине 1920-х во всей Москве насчитывалось не более сотни машин. Прибавьте к этому количеству ещё столько же моторизированных экипажей, обслуживающих высших чиновников новой власти, и вы поймёте, как смотрелась на столичной улице молодая девушка в лёгком цветастом платье за рулём собственной ярко-красной автомашины. Даже постовые на перекрёстках частенько на всякий случай козыряли ей вслед, словно члену правительства. Софье было чрезвычайно приятно принадлежать к узкому слою новой аристократии, быть узнаваемой, популярной. Интервью с ней печатала комсомольская пресса, с подающей большие надежды аспиранткой заводили дружбу жёны первых лиц государства.
        И, наконец, восходящую звезду советской науки стали регулярно приглашать на закрытые правительственные приёмы, куда допускались только представители новой элиты. Очень скоро Софья уже достаточно уверенно почувствовала себя среди кремлёвских небожителей.
        Надо сказать, что революция кардинально изменила само понятие высшего света. Отныне для того, чтобы принадлежать к нему, уже не было нужды знать, что твоя фамилия внесена в бархатную книгу потомственного дворянства или уметь носить эксклюзивные вечерние платья и изъясняться с военным атташе иностранной державы на его родном языке. Достаточно было быть интересным человеком и иметь выдающиеся заслуги перед новой властью. Всеми этими качествами Шорт обладала.
        И она наслаждалась своим положением. Вот это была настоящая жизнь! Впрочем, чтобы и в дальнейшем оставаться на вершине, необходимо было продолжать двигать собственную научную карьеру в гору. В это время Софья уже перешла работать в лабораторию Фогта, по его личному приглашению. Збарский посчитал такой шаг своей любимой ученицы за предательство и объявил, что более не желает её знать. Но Софья продолжала руководствоваться девизом детства, что спокойную и приятную жизнь себе надо заслужить. А ради успеха надо чем-то жертвовать. Фогт обещал помочь ей с получением профессорского звания и собственной лаборатории, и этого было более чем достаточно для того, чтобы сделать на него крупную ставку. Между Софьей и 54-летним немецким учёным уже вовсю разворачивался бурный роман, Фогт даже собирался просить развода у оставшейся на родине супруги.
        Трудно сказать, любила ли немца Софья. Скорее, она была ослеплена сиянием авторитета общепризнанного корифея. Фогт не был красавцем-мужчиной: росту он был невысокого, лысоват, с небольшим брюшком. Впрочем, девушка отдавала должное хорошим манерам своего нового научного покровителя, его умению с большим вкусом, дорого, но не броско одеваться. Но главными достоинствами Фогта были его богатство и высокое общественное положение. Эти качества решительно перевешивали в глазах Софьи почтенный возраст её избранника и отсутствие в его облике внешней привлекательности.
        Они сблизились на квартире у Наркома просвещения Луначарского. Эта просторная квартира в тихом московском переулке являлся центром притяжения для творческой и научной интеллигенции. Обстановка здесь была довольно демократичная. Луначарский слыл у богемы большим либералом. Он ласково принимал измученных революционными потрясениями художников, мягко уговаривал их по-хорошему писать о советской власти. Разговоры в «салоне» Луначарского велись свободные, без оглядки на переодетых агентов спецслужб; на столах всегда в изобилии была представлена первостатейная выпивка и закуска: свежая осетрина, огромные миски с икрой, сыры, ветчина, фрукты, вино, коньяки.
        В тот вечер Софья пришла сюда с известным тенором Большого театра. Надо сказать, что с юности она выделялась незаурядными девичьими статями: высоким ростом, стройной спортивной фигурой и самоуверенным взглядом умных карих глаз. Фогт сам подошёл к ней. Оказывается, он давно обратил на неё внимание, но не решался свести серьёзное знакомство. Они уже как-то встречались в лаборатории при мавзолее и на научной конференции, посвящённой организации в СССР Института мозга, но всё это были только кивки на ходу. И вот теперь представилась возможность в непринуждённой обстановке обсудить интересные им обоим темы. Фогт сносно говорил по-русски, а Софья пыталась учить английский, которым немец также немного владел. На этой языковой смеси они довольно быстро нашли общий язык и вскоре поняли, что понравились друг другу. Так что от Луначарского ушли вместе. Правда, пришедший с Софьей тенор пытался темпераментно разыграть сцену ревности: сыпал немецкими оскорблениями и хватал девушку за руки. Потом напуганный обещанием вызвать милицию, увязался за ними и ещё долго мрачной нахохлившейся фигурой маячил вдали, но всё
же смирился с собственным поражением и отстал. Этот забавный эпизод с ревнивым певцом они потом долго вспоминали. Отчасти он помог им сразу перешагнуть через разделяющие их условные барьеры.
        Фогт и Софья стали встречаться чуть ли не каждый день, а потом немец пригласил девушку к себе в лабораторию. К слову сказать, работать под руководством всемирно известного невролога было для молодых русских учёных даром божьим. Фогт привёз с собой уникальное оборудование и революционные методики. Мозг Ленина он предложил исследовать методом тончайших срезов. Он нарезался сначала на толстые, а затем уже на тончайшие срезы. Каждый слой тщательно изучался. Всего с мозга Ленина было сделано 34 000 срезов, которые сравнили со срезами обычных средних людей: особые пирамидальные клетки мозгового вещества Владимира Ульянова-Ленина оказались на этом фоне более развитыми, как и соединительные волокна между ними. Вообще мозг Ленина оказался «образцово-показательным». Фогт, как независимый учёный экспериментально подтвердил то, что хотели услышать от него заказчики исследования — во главе русской революции стоял гений.
        Руководитель Психоневрологического института в Ленинграде Бехтерев тут же высказал в связи с этим предложение: «Необходимо срочно создать пантеон, который явился бы полным собранием консервированных мозгов, принадлежащих талантливым людям нашей эпохи». Идея понравилась, и Нарком здравоохранения Семашко учредил такой «пантеон» при особой лаборатории Фогта. С этого момента мозг Ленина стали сравнивать с постоянно прибывающим «серым материалом» других выдающихся людей. Как только очередной видный большевик отходил в мир иной, содержимое его черепа тут же изымалось и оказывалось в особой лаборатории. Учёные скрупулезно замеряли объём каждого нового экспоната, подсчитывали количество борозд и извилин. И каждый раз выяснялось, что мозг Ленина намного превосходит по количеству борозд лобной доли (ответственной за высшую психическую деятельность) мыслительные органы своих ближайших соратников. Кончилось тем, что вскоре Фогта вежливо попросили из страны, а лабораторию засекретили: соратником покойного вождя уже не льстило, что по смерти их мозг извлекут из черепа и станут замерять по «революционному
эталону». Все ведь отлично понимали, что сравнение будет не в их пользу.
        Итак, в 1925 году Оскар Фогт неожиданно засобирался на родину. Расставаться с юной возлюбленной ему не хотелось, но и остаться он не мог. Последовать за руководителем в качестве его любовницы Софья решительно отказалась. Она не видела для себя необходимости просто так бросать ответственную работу в только что созданном Институте мозга ради призрачных перспектив в Германии.
        А примерно через год после отъезда Фогта на одном из приёмов в Кремле восходящая звезда советской науки встретила другую восходящую звезду — нарождающейся советской авиации. В противоположность престарелому Фогту это был молодой черноусый красавец с внешностью карточного валета, какими их обычно изображают художники. На военлёте была синяя форма, которая идеально сидела на его сухощавой спортивной фигуре; на груди лётчика сиял новенький орден (в те времена это была большая редкость). Вацлав Дарский только три года назад закончил Борисоглебскую школу военных лётчиков и московские курсы высшего пилотажа, но уже успел прославиться на всю страну героическим перелётом из Москвы во Владивосток. Конечно же Софья читала восторженные газетные репортажи о его «Сталинском маршруте» через всю страну. В них молодого пилота называли не иначе, как «лучшим лётчиком страны». Они были очень похожи: оба молодые и красивые, оба опьяневшие от неожиданно накрывшей их славы. Если с Фогтом Софье было только интересно, то в случае с Вацлавом это была подлинная страсть. В первую же ночь они оказались в постели и не могли
заснуть до самого рассвета, утоляя накопившуюся любовную жажду: не смотря на молодость, он был искушённым мужчиной с неутомимым сильным телом. Именно в его сильных и нежных руках Софья впервые по-настоящему ощутила себя женщиной. А потом было продолжительное и безумно красивое ухаживание. Вацлав это делал так, будто происходил не из семьи скромных львовских железнодорожных служащих, а воспитывался в старорежимном пажеском корпусе. Поначалу Софью это удивляло, пока она не узнала, что отец его любовника был чуть ли не первым штатским в древнем роду Дарских за всю его пятисотлетнюю историю.
        Вацлав любил хвастливо ссылаться на сохранившиеся летописи времён русской смуты, где, по его словам, упоминается некий эскадронный командир польских улан с такой же фамилией, как у него, командовавший личным эскортом Лжедмитрия-I. «Этот отчётливый рубака — мой дальний предок! Он ещё в 17-м веке пришёл в Россию делать первую революцию!» — с гордостью, совершенно не опасаясь последствий, любил рассказывать в любой компании надменный поляк. Более того, все предки Вацлава по отцовской линии, за исключением отца, носили офицерские эполеты и служили в лучших полках империи, и этот факт из своей родословной молодой лётчик также не считал нужным скрывать.
        Вообще, для неискушённого человека было непонятно, каким ветром этого статного кавалергарда занесло в ВВС Рабоче-Крестьянской Красной Армии, и как он умудрялся делать здесь карьеру. Но люди знавшие об особом отношении Сталина и Дарскому, ничему не удивлялись. Кремлёвский бог симпатизировал молодому лётчику с «неправильным» происхождением, и этого было достаточно, чтобы все вокруг с добродушными ухмылками слушали откровения Вацлава про похождения его дедушки-ротмистра лейб-гвардии Его Величества кавалергардского полка.
        «Хозяин» во всём покровительствовал пилоту, многое ему прощал и порой даже ставил мнение 23-летнего мальчишки выше рекомендаций авторитетных экспертов.
        Например, во время знаменитого перелёта через всю страну при посадке во Владивостоке Дарский умудрился в идеальных условиях при полном отсутствии бокового ветра и стопроцентной видимости разбить свой самолёт на глазах огромной толпы встречающих. В несколько секунд крылатый красавец превратился в груду искорёженного железа. К счастью, все члены экипажа остались живы, но комиссия, расследовавшая лётное происшествие, быстро выяснила, что виной всему стало вопиющее разгильдяйство лётчиков: на подлёте к городу командир корабля достал заранее припасённые им фляги с коньяком и разрешил подчинённым начать праздновать победу. В итоге при подходе к полосе пилот просто забыл выпустить шасси, и самолёт при полной исправности всех систем плюхнулся «брюхом» на бетон. Другого бы за такое сразу привлекли к суду, но Дарскому всё списали. Более того, была срочно придумана легенда про, якобы, не вышедшую правую «ногу» шасси и героическую посадку на «две точки из трёх». Сталин явно распорядился не обращать внимание на случившееся и продолжать лепить народного героя.
        В 1926 Софья и Вацлав поженились, в 28-м родили дочь. Всё это время Дарский продолжал успешно летать: поставил ещё несколько рекордов, испытывал первые советские самолёты в качестве лётчика-испытателя НИИ ВВС РККА. В это время он предложил Сталину осуществить грандиозный перелёт в Америку через Северный полюс. Вот только самолёт должен был быть, по его глубокому убеждению, непременно импортный, так как в единственную подходящую для этой затеи отечественную машину АНТ-25 лётчик категорически не верил. Дарский считал, что лететь на одномоторном самолёте в Америку нельзя.
        Поначалу Сталин принял сторону своего придворного Аса и распорядился отправить лётчика в США за подходящей машиной. Об этой истории узнал другой, стремительно набирающий популярность в СССР АС — Валерий Чкалов и страшно возмутился. По его мнению, АНТ-25 был отличным самолётом. В нём были сосредоточены все новинки авиационной техники того времени. А мотор Микулина Чкалов просто считал лучшим в мире. Все посвящённые в дело люди напряжённо следили за интригой в ожидании, на кого из лётчиков вождь в конечном итоге сделает ставку. На кону было не только место за штурвалом самолёта, летящего за мировым рекордом. Для проигравшего в конкурентной борьбе, это могло стать закатом карьеры, а то и концом самой жизни.
        Но Сталин, по своему обыкновению, решил не спешить с выводами и взял паузу. За это время Вацлав Дарский безрезультатно съездил в Штаты — подходящего для его грандиозного проекта самолёта он там не нашёл. Пригнанный им из-за океана «Локхид-Вега» был всего лишь компромиссным вариантом. Чкалов же на АНТ-25 бил рекорд за рекордом, делом доказывая свою правоту. В итоге в Кремле было принято соломоново решение — устроить испытательный полёт сразу двух самолётов по схожим северным маршрутам. Дарский должен был лететь на американском «Локхид-Вега», а Чкалов — на АНТ-25. Но за месяц до вылета НКВД арестовало радиста Вацлава, с которым он летал за всеми своими рекордами. Затем за две недели до старта при очень странных обстоятельствах погиб на охоте штурман его экипажа. Какой-то приятель подарил тому пачку импортных патронов. Патроны оказались с «сюрпризом» — срабатывали с замедлением в шесть секунд. Кому-то отлично было известно о горячем характере товарища Дарского. После осечки ружья тот поспешно переломил двустволку, и оба ствола дружно выстрелили ему прямо в лицо…
        Да и новенький американский самолёт постоянно преследовали технические неполадки загадочного свойства — то не срабатывала система выхода шасси по причине вложенного в замок его выпуска сверла, то по непонятной причине моторное масло оказывалось неподходящей марки, что тоже чуть не приводило к авиационной катастрофе. Ещё недавно мечтавшие попасть в экипаж знаменитого лётчика люди теперь всеми правдами и неправдами старались избежать подобной чести. Авиационному начальству пришлось в приказном порядке назначать на полёт штурмана и радиста. И вместо радости в их глазах читалась обречённость камикадзе.
        В это время неожиданно напомнил о себе долго молчавший Фогт. Софья сразу — ещё в 26-м честно написала ему о своих отношениях с Дарским. Теперь она откровенно призналась старшему другу, что уже несколько месяцев живёт с постоянным ощущением надвигающейся катастрофы. Хотя внешне у них с Вацлавом всё было идеально: они только что въехали в элитный «Дом на набережной»; муж с энтузиазмом готовился к очередному рекордному полёту; да и в институте у Софьи всё как будто шло неплохо. И всё равно ощущение приближающейся беды было очень отчётливым. Немец всё понял и поспешил спасти возлюбленную только одним известным ему способом. Оскар Фогт предложил советскому правительству прислать к нему в Германию на стажировку группу молодых русских врачей. В списке приглашённых значилась и фамилия Шорт.
        В то время отношения между Советской Россией и Германией были самыми тёплыми — немецкие военные учились в наших танковых и авиационных школах, а наши инженера стажировались на немецких машиностроительных предприятиях. Создавались совместные советско-германские предприятия, издательства, акционерные компании. Постоянно проводились конференции с участием физиков, химиков, авиастроителей обеих стран. Выходили журналы на русском и немецком языках. Поэтому очередное предложение об обмене специалистами не вызвало у советской стороны возражений. Стажировка должна была продлиться год. Вацлав противиться желанию жены ехать учиться за рубеж не стал, тем более что ребёнка она оставляла на его мать. Они договорились, что через несколько месяцев она обязательно вырвется на несколько недель к нему в Москву. К этому времени дата перелёта в Америку должна будет окончательно решиться, и они смогут провести это время в крымском санатории. Поэтому на перроне вокзала они прощались так, словно расстаются совсем ненадолго. Вацлав даже шутя рассказал жене, как накануне аэродромные техники спросили его: в какой цвет
красить самолёт.
        — Я им просто сказал: красьте его в мои личные цвета. И представляешь, они действительно где-то узнали цвета моего фамильного герба и выкрасили самолёт в чёрный с красным, как гроб. Правда, теперь мне будет тяжелее взлетать из-за лишних килограммов краски, но зато я пойду в бой в подходящей боевой раскраске. Знаешь, Софи, теперь я почти уверен, что выиграю борьбу за право лететь в Америку и никто не сможет мне помешать. Никто!
        Это была их последняя встреча. За два дня до вылета неизвестные бандиты убили Дарского в пустом вагоне ночной электрички, когда он возвращался с аэродрома домой. Его лежащее у железнодорожной насыпи тело нашли на следующее утро дачники. Труп был сильно изуродован, так что хоронили героя в закрытом гробу. По официальной версии причиной преступления стало ограбление.
        После похорон Софья забрала с собой в Германию дочку. На этот раз, покидая Москву, она уже знала, что больше никогда сюда не вернётся.

        Глава 6 Джентльменское соглашение

        Предложение пожилой дамы сводилось к следующему: она, пользуясь своим высоким положением в администрации колонии, поможет своим гостям проникнуть в святая святых госпиталя «Святого Бернадина», а за это молодые люди обязуются организовать ей прощальный визит на родину:
        — Кто-то из вас сделает мне приглашение, как своей дальней родственнице. Так намного безопаснее пересекать границу, нежели по туристической визе. Я должна быть уверена, что меня не арестуют прямо в аэропорту. Я хочу увидеть дочь, если она ещё жива, или навестить её могилу. Хочу видеть своих внуков и правнуков. А что будет дальше, меня не очень волнует, я и так уже порядком задержалась на этом свете. Пускай даже я умру в русской тюрьме, но только пусть это случиться после того, как выполню всё, о чём давно мечтаю.
        Конечно фрау Вернике могла купить себе обычный тур в Россию и для этого ей не требовалось чьего-то содействия, тем более оплаченного таким риском. Но она желала дополнительной страховки. В ней ещё жил животный ужас, пережитый в 1964 году в Вене, когда ей грозила выдача Польским властям, почему-то особенно настойчиво добивающимся её выдачи, чтобы, по всей видимости, вскорости повесить.
        Нет, на бывшую Родину она поедет не под своим нынешним именем, и эти молодые русские мужчины помогут ей хорошо замаскироваться.
        Аргентина никогда не выдавала военных преступников другим странам. После войны сюда бежали сотни видных деятелей гитлеровского режима, а также чиновников и прочих исполнителей рангом пониже, но тоже занесённых в чёрные списки «охотников на нацистов». В нескольких таких списках фигурировала фамилия фрау Вернике. Она числилась ближайшим помощником и женой другого военного преступника — доктора медицины Гюнтера Вернике. Этот человек долгие годы находился под покровительством секретного общества «Аненэрбе» и занимался медицинскими исследованиями, в том числе с привлечением в качестве подопытных кроликов заключённых концлагеря Освенцим.
        После войны супружеская парочка на несколько десятилетий растворилась в пространстве. Но в 1964 году, в один из редких выездов фрау Вернике за пределы приютившей её страны, естественно под другой фамилией и подложному паспорту, ей самым неприятным образом напомнили о прошлом. В Вене аргентинскую поданную неожиданно захватили какие-то люди. Причём сделано это было самым наглым образом.
        Среди бела дня почти в самом центре города на оживлённой улице рядом с Эльзой с визгом затормозила машина, из которой выскочили крепкие молодчики, быстро запихнули перепуганную дамочку в автомобиль, после чего машина на огромной скорости покинула место происшествия. А уже через сорок минут Вернике допрашивали какие-то странные люди, совсем не похожие на сотрудников спецслужб. Скорее, те двое мужчин напоминали ей банковских служащих — бумажных дел специалистов. Видимо, допрашивающие такими и были: год за годом методично накапливая из старых архивов компромат на таких забытых всеми грешников, как она, они поручали всю оперативную работу более молодым коллегам. Всё происходило где-то на окраине города в тесной прокуренной комнатушке наёмного офиса. Её сразу жёстко поставили перед выбором: либо она сдаёт мужа и приводит агентов к южноамериканскому убежищу фашистских недобитков, либо ехать ей в багажнике автомобиля контрабандным грузом через две границы в Польшу, где всё для неё кончиться хорошо намыленной верёвкой с последующей утилизацией трупа в крематории. Естественно она согласилась. А разве в
таких ситуациях остаётся выбор?
        Но вначале она должна будет помочь израильтянам выйти на немецкую организацию, организующую нелегальную переправку прячущихся в Европе нацистов в благословенную для них Южную Америку. Её повезли в другой город.
        В железнодорожном экспрессе важную пленницу опекали сразу двое молодых агентов, расположившихся в соседнем купе. Впрочем, эти плечистые мальчики, должно быть возомнившие себя всемогущими Джеймс Бондами, не слишком стерегли свою пятидесятилетнюю подопечную, так как поезд летел без остановок, и деваться ей было некуда. Откуда им было знать, на что способна дошедшая в своём отчаянии до крайности женщина, боящаяся одновременно и виселицы, и мести со стороны своих. Поэтому когда пожилая дама с сигаретой в руке вышла в тамбур, черноволосый парень не последовал за ней, а остался в проходе вагона поболтать с симпатичной проводницей. Лишь изредка охранник поглядывал в её сторону. А потом она прыгнула! Да, сняла туфли, взяла их в руки и, зажмурившись, просто вышла в распахнутую дверь. Как врач она до сих пор не понимала, каким чудом выжила в том самоубийственном падении, отделавшись только несколькими переломами и выбитыми передними зубами…

        — Так вы согласны на мои условия?  — спросила пожилая женщина. К этому времени к ним присоединилась Саша. Девушка многое пропустила, и потому вопросительно поглядывала на своих спутников.
        — У меня в Домодедово неплохие завязки, то есть связи, так что «зелёный коридор» практически гарантирую. Сейчас там международный аэропорт сделали, так что можно прилететь прямым рейсом — очень авторитетно сообщил Боря.
        — И приглашение вам организуем, как моей троюродной тётке. Никаких проблем!  — пообещал Макс.
        — Отлично! Тогда слушайте мой план. Сейчас руководство колонии особенно остро нуждается в средствах спонсоров. В свою очередь неонацистские организации в Европе и США хотят видеть, на что конкретно идут их деньги. Поэтому в прошлом году было решено реанимировать старый проект «Феникс-58». В своё время ведомство Гиммлера выдало под него десятки миллионов рейхсмарок. Впрочем, это долгий рассказ. Факт тот, что я сама вызвалась организовать профессиональную телесъёмку нашего «Ковчега», чтобы потом сделать шикарный представительский фильм для показа всем заинтересованным лицам. Подразумевается, что телевизионщиков я должна завербовать где-нибудь в восточной Европе. Они не должны работать на крупную компанию. Лучше если это будут независимые стрингеры[6 - Независимые видеооператоры и репортёры, которых крупные телекомпании часто нанимают для съёмок в другой стране, особенно, если существует высокий риск для штатных сотрудников.], тогда после их исчезновения не возникнет большого шума. Теперь вы понимаете, о чём я?
        — Но вы сказали, что после работы телевизионщики, то есть, в данном случае мы,  — должны исчезнуть — дрогнувшим голосом уточнила Саша.
        — Естественно. В нашей системе всегда было заведено после выполнения секретных работ ликвидировать привлечённый персонал — как само собой разумеющееся дело подтвердила пожилая дама. Впрочем, она тут же поспешила успокоить своих гостей:  — Но понятно, что с вами этого не произойдёт, мы же заключили соглашение. Остаётся решить, за кого бы вас выдать, ибо после гибели ваших товарищей украинцы и русские будут под подозрением.
        Под конец этого разговора Боря поинтересовался, обязательно ли им всем троим соваться в этот Ковчег:
        — Или, может, будет достаточно, если туда пойдёт оператор с корреспонденткой?
        — Не выйдет, шеф,  — не согласился Макс.  — Мы вместо тебя подставлять свои головы не будем.

* * *

        Прошло несколько дней, всё это время ребята продолжали прятаться в доме фрау Эльзы.
        В это утро Макс поднялся до рассвета и бесшумно выскользнул через застекленную оранжерею в сад. Склоны ближайших гор были частично скрыты шапками тумана. Но под лучами поднимающегося солнца белые облака сползали в долину, и вскоре должны были плотной пеленой затянуть сад. Было чертовски приятно босиком пройтись по утренней росе. Подойдя к какому-то кусту с удивительно нежными красными цветками, Максим осторожно вдохнул их аромат и восторженно ощутил сочный запах ванили. Мысли крайне неохотно возвращались к прозе жизни. А между тем хозяйка ещё вчера вечером уехала, обещав, сегодня привезти необходимые для проникновения в запретную зону документы.
        Перед броском в неизвестность хотелось немного побыть наедине с собственными мыслями. Прыгунов расположился в плетёном кресле у бортика бассейна. Почти у самых его ног начиналось ровное голубое зеркало воды. Засмотревшись в него, Максим на какое-то время потерял всякую связь с действительностью, а очнулся от знакомых голосов, доносящихся откуда-то сверху. Оказывается, он случайно оказался прямо под длинным балконом-галереей, идущим вдоль всей южной стены дома. Там разговаривали Боря и Саша. Балкон козырьком нависал над частью бассейна, как раз в том месте, где в данный момент находился Максим. Поэтому разговаривающие не могли его видеть.
        — Этот шут ещё дрыхнет?  — спросил Борис.
        — Простите, не понимаю, о ком вы — холодно ответила девушка.
        — Ну, конечно! Припрыжкин у нас парень видный, одна рыжая башка чего стоит! Только ты пойми, детка: всё, что он тебе наобещал, можешь спокойно выкинуть в ближайшую урну. Даже, если он и поможет сделать тебе классный репортаж и сумеет пробить его выход на приличном канале, в чём я очень сомневаюсь, это будет только одиночная вспышка в ночи. Знаешь, сколько действительно классных репортёров побывало в разное время на том телеканале, куда ты так стремишься попасть? Десятки, если не сотни! Люди выпускали специальные репортажи в самое рейтинговое время, брали интервью у звёзд шоу-бизнеса и политики, даже делали собственные проекты. И где они теперь? Большинство уже не удел: перебиваются случайными заработками или зацепились за какой-нибудь заштатный канал и живут прошлыми воспоминаниями. Никто даже не помнит, как их звали! Чтобы сделать себе надёжное имя нужно, чтобы тебя какое-то время поддерживала чья-то сильная рука, пока ты сама не наберёшь первую космическую скорость.
        — И рука эта непременно должна быть вашей — констатировала Саша.
        Макс с удовольствием отметил язвительные нотки в словах девушки, но Боря ничего замечать не желал, продолжая с возрастающим воодушевлением развивать наступление:
        — А что, ты мне нравишься. Пожалуй, я по возвращению домой сведу тебя с нужными дядечками. Но только я должен быть уверен, что ты теперь со мной, а не с этим длинным придурком. Кстати, насколько я его знаю, он не мог не придумать какой-нибудь подлюжный трюк… Давай так: ты поможешь мне здесь, а я тебе помогу там в Москве. Как, по рукам?
        — Вы меня, конечно, извините, Борис, но я друзей не продаю!  — наконец жёстко пресекла дальнейший торг Саша.
        …  — По-ня-тно…  — после многозначительной паузы протянул Борис. Его голос стал холодным и злым.
        — Значит, не вышло у нас полюбовного союза. Да-а, жаль. Ну ладно. В конце концов, наше будущее, это то, что мы выбираем сегодня…
        Стараясь ступать как можно тише, Макс вернулся в дом. Возвращаясь к себе в комнату, Прыгунов чуть замедлил шаг у большого мужского портрета, висящего на самом видном месте в гостиной. Странно, как он раньше не обратил внимание на этого импозантного красавца. Видимо, это был покойный муж фрау Эльзы. Выражение лица его было спокойным, даже добродушным, а глаза мечтательные, как у мальчишки. Похоже он был добряк, и возможно даже как все добряки подкаблучник.
        Проходя мимо, Максим ещё подумал, что у приютившей их дамы должен быть очень сильный характер, если она избрала себе в супруги такого человека.

* * *

        Фрау Эльза приехала около полудня. Она выглядела перевозбуждённой и смотрела на своих гостей немного смущённо.
        — Не знаю даже, как мне об этом вам сказать…
        — Что случилось-то?  — заволновалась Саша.
        Фрау Эльза присела на стул. Она попросила принести ей воды и только напившись, сообщила новость:
        — Одним словом, идея выдать вас за поляков или чехов благополучно провалилась. Хорошо ещё, я вовремя узнала, что наши уже выяснили, что у убитых были попутчики, а главное они знают, что вы не покидали приделов провинции.
        — Дерьмо!  — в злобном раздражении выкрикнул Боря.  — Теперь эти «ваши» окончательно запечатают все выходы и начнут методично чесать окрестности, пока не придут сюда.
        — Они уже здесь — немного виновато призналась фрау Эльза.  — Ждут у выезда из поместья… Там их тридцать шесть человек… все вооружены.
        — Как это понимать?!  — побледнев, сурово поинтересовался Макс. При этом он бросил настороженный взгляд в окно, смотрящее как раз на единственную дорогу, ведущую отсюда.
        — Да что вы слушаете, эту старую стерву!  — заорал Боря.  — Вы что не видите, она же уже продала нас! А сюда явилась только за тем, чтобы мы были паиньками, когда придут нас убивать. Наверное не хочет, чтобы на её креслах и обоях осталась кровь.
        Боря бросился к выходу
        — Делаем ноги в лес, пока нас тут не передавили, как крыс!
        — Поздно — со странной грустной ухмылкой произнесла дама.  — Лес вокруг оцеплен… Я же сказала вам, что, слава богу, вовремя узнала о том, что вас уже ищут. Представляю, что бы со мной было, если бы я пребывала в полном неведении до того самого момента, пока чистильщики этого садиста Маркоса Бантоса не нагрянули бы в мой дом! А так я всё представила таким образом, будто бы случайно встретила вас на дороге и заманила к себе.
        Фрау Эльза пояснила, что представила своим всё дало так, будто бы обманутые ею русские не подозревают ни о чём.
        — Вы попадёте в «Ковчег» под своими именами и вам не придётся разыгрывать из себя чехов или румын. Я договорилась, что мы пригласим вас в госпиталь под тем предлогом, что у нас находятся ваши товарищи. Якобы, на них напали какие-то бандиты и сейчас они находятся в реанимации нашего госпиталя. Сейчас там всё готовят, так что завтра, когда вы их увидите через стекло реанимации, они будут выглядеть вполне естественно. Там же в госпитале я в присутствии нашего руководства я сделаю вам предложение снять для нас небольшой фильм, естественно, на самых выгодных для вас условиях. И вы, конечно же, согласитесь…

        Глава 7 На службе у «Третьего Рейха»

        Оскар Фогт был большим оригиналом, как и большинство выдающихся личностей. Например, помимо серьёзных научных монографий по неврологии и архитектонике мозга, его перу принадлежали интереснейшие работы по зоологии. Одновременно с репутацией первого невропатолога планеты Фогт так же считался крупнейшим в Европе специалистом по шмелям. Фогт обожал крылатых насекомых из своей коллекции и ради её пополнения был готов ехать в любую точку земного шара.
        Учёный мог часами сидеть в своём кабинете, рассматривая сквозь мощное увеличительное стекло содержимое многочисленных коробочек с засушенными крылатыми экспонатами. Зная подлинную страсть своего патрона, Софья привезла с собой из России несколько интересных экземпляров среднеазиатского происхождения. И впоследствии, во время экспедиций в Перу и в Китай, в перерывах между расшифровкой древних манускриптов и вскрытиями мумий, София частенько ползала по горным склонам в надежде накрыть сачком ещё неизвестного науке представителя шмелиного семейства, и отослать его в подарок учителю. Их отношения постепенно сами вернулись в безлопастное русло профессионального самоуважения и взаимной человеческой симпатии. Надо сказать, что к тому моменту, когда София приехала в Германию, семейные отношения профессора переживали стадию ренессанса. Для молодой женщины узнать это было большим облегчением, ибо желала заниматься только наукой, не отвлекаясь на стычки с супругой своего шефа и выяснение любовных отношений с ним самим.
        Естественно, что после того, что случилось с её мужем, Софья не собиралась возвращаться на родину. Когда закончился срок её стажировки, она просто осталась под крылом Фогта. А вскоре до неё стали доходить вести из СССР о развёрнутой на родине травле против биологов. В киосках Берлина девушка покупала советские газеты и читала в них фельетоны про то, как известные и заслуженные профессора поддались буржуазному влиянию и занимаются всякой чепухой, да ещё и имеют наглость преподавать её студентам. Всё это только подтверждало правильность её решения стать невозвращенкой. Формально Шорт имела право оставаться за границей и далее под своим паспортом советской гражданки, так как Институт Бухе, в котором она стажировалась, имел статус советско-германского. Софья просто написала в Москву письмо с просьбой о продлении стажировки за свой счёт, а её научный руководитель завизировал своей подписью данную просьбу. Тем не менее, из советского посольства Софью несколько месяцев ласково увещевали вернуться и приманивали всевозможными соблазнами:
        — Ну зачем вам портить себе карьеру. Это на родине вы перспективный учёный с именем, а здесь вы бесправная эмигрантка — человек второго сорта. Хорошенько подумайте. Сейчас после престижной стажировки вас ожидает интересная работа в Ленинграде; уже есть решение поручить вам ответственную тему для самостоятельных исследований, для этого вам будет предоставлена лаборатория, возможность вести преподавательскую деятельность… Я лично готов оказать вам полное содействие в вашем возвращении — второй секретарь посольства многозначительно улыбался, буквально облизывая сладким взглядом девушку. Но Софья для себя уже всё давно решила. Главное, что с ней была дочка. Да и условия её берлинской жизни были вполне приличными. Конечно, небольшая съёмная квартирка, помещавшаяся в том же доме, что и институтская лаборатория, мало походила на их шикарную московскую квартиру в знаменитом доме с видом на кремль, зато здесь ей было куда спокойнее.
        Через некоторое время от невозвращенки отстали. И Софья расслабилась, но как оказалось, совершенно напрасно.
        Целыми днями Шорт работала в лаборатории, дочка же до обеда была в школе, а потом играла в отгороженном от улицы институтском дворике. Судя по всему, агенты зарубежного отделения НКВД несколько дней выясняли эти детали, так как сработали они молниеносно. Её рабочий стол находился у окна, и Шорт всегда могла бросить самоуспокоительный взгляд на двор, где играла дочь. В тот день ближе к вечеру Софью позвали к телефону. Звонили не по местному, а по городскому. Она ещё удивилась: у неё нет знакомых за пределами института. Голос неизвестного мужчины в трубке звучал немного смущённо:
        — Простите, вы меня не знаете, но меня просили настоятельно передать вам, чтобы вы были благоразумны.
        — Я не понимаю. Кто Вы?
        — К сожалению, не имею чести быть вам представленным. Просто я желаю вам добра. Дома вас ждёт интересная работа, коллеги, друзья, а вы настойчиво пытаетесь стать предателем. Ну в самом деле, душенька Софья Георгиевна, одумайтесь! Не ломайте собственную жизнь и не портите будущее своей дочери. Неужели эти тевтоны вам ближе соотечественников. Честь имею.
        Её рука ещё не успела опустить телефонную трубку на рычаги аппарата, а сердце матери уже тоскливо сжалось от тяжкого предчувствия. Шорт бросилась к окну. На дворике мирно играли дети немецких коллег, её же Настеньки там уже не было. Немец-булочник из магазина через улицу сообщил ей, что видел большую чёрную машину, куда неизвестный человек усаживал маленькую девочку. Полицейские появились в институте спустя полчаса после звонка о похищении ребёнка. Взявший дело к производству пузатый инспектор с розовощёким добродушным лицом был сама деловитость. Он беспрерывно отдавал приказания по телефону и устно, принимал донесения от своих агентов, устраивал совещания, попутно шутил с институтскими сотрудниками и рассказывал им анекдотические случаи из собственной практики. Его большая начальственная фигура, неизменно самоуверенное выражение лица не могли не внушить Софье определённую надежду. Вообще-то, имея до этого некоторый опыт общения с немецкой полицией, Софья была убеждена, что все местные полицейские, это этакие бездушные механизмы для раскрытия преступлений и озвучивания статей законов. Но конкретно
этот был вполне человечен и даже трогателен.
        Свой временный штаб комиссар устроил прямо в любезно предоставленном ему кабинете директора института. Только один раз он вышел перекусить в кондитерскую напротив, а в дальнейшем помощник уже носил ему еду в кабинет. С первых же минут сыщик заверил фрау Шорт, что из страны её дочь вывезти не удастся ни при каких обстоятельствах. «У нас, извините, не Россия». Я уже сообщил приметы девочки в департамент пограничной охраны, и все шлагбаумы разом захлопнулись. Вот с таким звуком — немец комично клацнул языком и испуганно округлил глаза. Оказывается, он был ещё и превосходным клоуном — этот удивительный полицейский.
        — Теперь при всём желании даже туфельку вашей дочери, дорогая фрау, не удастся увезти из Германии без моего на то письменного согласия.
        Но уже к утру следующего дня тон чудо-полицейского стал менее категоричным:
        — Обычных мерзавцев мне бы уже давно приволокли на аркане. Но в данном случае явно действовали профессионалы, и ловить их придётся чуть дольше запланированного времени.
        А к концу вторых суток, явно смущённый комиссар, свернул свой временный штаб в институте и переехал обратно в здание криминальной полиции, правда, на прощание стыдливо утешив фрау Шорт, заверением что, мол, ещё не всё потеряно.
        — Детей всегда крадут ради выкупа — хмуро посапывая в роскошные усы, грустно добавил он.  — Но этим людям вряд ли нужны деньги. Их цель — вы.
        Каждый раз вспоминая о тех жутких месяцах, Софья кляла себя тем, что она плохая мать. Другая бы на её месте, забыв об инстинкте самосохранения, бросилась вслед за дочерью, и наверное сгинула бы в лубянских застенках, но перед этим хотя бы обняла обожаемое существо. Она же сумела перебороть в себе материнские инстинкты. Спустя три недели ей снова позвонили и на этот раз крайне жёстко поставили перед выбором: либо она возвращается за дочерью в Россию, либо девочку отдают в интернат для сирот. Софья снова ответила «нет!».
        Теперь она осталась одна в чужой стране на правах изгоя без родины. В те страшные дни над её кроватью появилась репродукция знаменитой картины Иеронима Босха «Несение креста», на которой вокруг покорного своей судьбе лика Христа, из последних сил несущего на место казни свой тяжкий крест, буквально «налеплена» куча уродливых зверских физиономий, олицетворяющих собой все пороки и мерзости этого мира.

        Между тем власть в Германии надёжно узурпировали нацисты во главе со своим фюрером. Довольно быстро обстановка в стране стала меняться. Коснулись перемены и научного мира. Некоторые учёные быстро поняли открывшиеся перед ними перспективы и бросились угождать новым хозяевам жизни. Фогт не относился к их числу. Он не сумел вовремя прорекламировать свою работу властям, и финансирование Института Бухе стало постепенно сокращаться. Зато Софья неожиданно оказалась на волне. Правда, это произошло далеко не сразу. Вначале ей пришлось пережить довольно тяжёлый период: из посольства сообщили о лишении Шорт советского гражданства; одновременно немецкие чиновники с большим подозрением поглядывали на недавнюю советскую подданную. Фогт стал активно хлопотать, чтобы Софья получила нансеновский паспорт, по которому можно было бы легко уехать в Америку. Но дело зависло, и Шорт стала грозить депортация в СССР. Фогт задействовал все свои связи, чтобы такое решение принято не было.
        Но постепенно колесо её судьбы начало неторопливо крутиться в лучшую сторону, правда с остановками и явным скрипом. А потом произошла новая судьбоносная встреча.
        В Берлине проживало довольно много эмигрантов из России. Вся эта публика собиралась в одних и тех же ресторанах, ходила на постановки русских театральных трупп. Очень долго Софья сторонилась этой жизни. Но заблуждается тот, кто высокомерно полагает, что человек только сам определяет свою судьбу. Будущее каждого из нас уже записано на священных скрижалях великой книги судеб, и чему суждено быть, от того не увернёшься при всём желании.
        Однажды к ним в лабораторию заглянул смешной человек с птичьим остроносым лицом и вихрастой шевелюрой, явно давно не знавшей расчёски. Застенчиво, почти не поднимая от пола глаз, он быстро проскользнул мимо лаборантов в застеклённый закуток завлаба. Стоявший в этот момент рядом с Шорт немецкий коллега в пол голоса с откровенной завистью сообщил ей:
        — Это Алекс Майэр. Он из ваших — русских. До революции жил где-то в Прибалтике. Подумать только ещё год назад он был готов у нас пробирки мыть за сто марок в месяц, а теперь набирает персонал под новый проект, который спонсирует сам Гиммлер!
        После этих слов Софья уже с интересом стала украдкой рассматривать нелепый персонаж за стеклом конторы. Она слышала про то, какое место в нацисткой иерархии занимает бывший птицевод и большой любитель разной псевдонаучной чертовщины — Гиммлер, и какая огромная власть сосредоточена в его руках. Тем интереснее было взглянуть на счастливчика, кормящегося из этих рук. В какой-то момент гость почувствовал на себе её любопытный взгляд и истолковал его по-своему. Перед уходом он набрался храбрости и подошёл к Софье.
        — Простите, но я давно со стороны наблюдаю за вами. Но всё не решался подойти. Знаете, научный мир тесен, все друг про друга наслышаны…
        Софья улыбнулась, стянула с правой руки резиновую перчатку и протянула её коллеге.
        — Софья Шорт, будем знакомы.
        Мужчина радостно закивал головой.
        — Да-да, я знаю! И очень и очень приятно. Я Александр Эрнстович Майэр, у меня уже давно есть для вас предложение по работе.
        — Что вы говорите!
        — Да-да, только не спешите иронизировать, уважаемая Софья Георгиевна. Видите ли, как вы, наверное, знаете, в Берлине скоро состоятся Олимпийские игры. И в руководстве страны приято решение создать институт по изучению и сохранению нордической расы.
        — А понятно! Я уже видела эти скамейки на бульварах, выкрашенные в жёлтый цвет с табличками «только для евреев», и всех этих каменных истуканов — дискоболов, борцов, всадников с гордыми профилями, мышцами призовых быков-производителей и полным отсутствием следов интеллекта на безупречных лицах. Нет, коллега, покорно прошу меня простить, но я хочу оставаться серьёзным учёным и во все эти средневековые теории о превосходстве одной расы над другой не верю.
        — Говорите, ради бога, тише!  — испуганно оглядываясь, взмолился Майэр.  — Давайте сегодня встретимся где-нибудь на нейтральной территории и всё обсудим спокойно.
        Вечером они встретились в одном из самых фешенебельных ресторанов Берлина. Отправляясь на эту встречу, сорокалетняя женщина устало думала, что всё заранее знает про намерения этого нелепого человека. Такие типы вынуждены многие годы страдать от своей удручающей внешней непривлекательности. Чтобы добиться женского внимания им приходиться проявлять втрое больше усилий, чем их более мужественным сотоварищам. Но стоит подобным одержимым честолюбцам только получить доступ к власти и деньгам, как они тут же начинают требовать у жизни свой главный приз — хорошеньких женщин. И ей, похоже, предстоит сегодня выступить в роли такого приза. А предлагаемая работа — это скорей всего только повод завести с нею знакомство. Ну что ж, одиночество лабораторной кельи успело так ей осточертеть, что Софья была готова сыграть в предложенную ей игру.
        Им предстояло провести вечер в убежище берлинской богемы и чопорной аристократии — ресторане «Бауэр». Это стильное и очень дорогое заведение располагалось в старинном особняке, принадлежавшем когда-то очень известному аристократическому роду. Со временем бывшие владельцы дома стали нуждаться в деньгах и продали или заложили свою недвижимость предприимчивым дельцам, которые и открыли здесь ресторан, со временем ставший одним из самых популярных и престижных в городе.
        Улица возле «Бауэра» напоминала салон дорогих авто. Из постоянно подъезжающих длинных, похожих на стремительные крейсера кайзеровского флота «Хорьхов», «Мерседесов» и «Ролс-Ройсов» чинно выходили дамы в дорогих мехах и бриллиантах. Часто это были рослые, хорошо сложенные блондинки, словно сошедшие с экранов популярных немецких фильмов, где здоровые арийские девицы задирают свои длинные ноги, как хорошо отлаженные механизмы, под грохот бравурной музыки. У Софьи этот новый вид гебельсовского кино вызывал отвращение и изумление немецкими мужчинами, у которых подобные «механические» кинодивы, не только не отбивали сексуального желания, но напротив быстро стали символом идеальной подруги-любовницы. И теперь почти все немецкие молодые женщины изо всех сил копировали экранные образы «идеальных девушек».
        Набриолиненные проборы их кавалеров отливали металлическим блеском в мягком свете уличных фонарей.
        Даже дефилирующие мимо проститутки имели вид дорогих кошечек. Правда, стоило этим «девочкам» только завидеть своим намётанным глазом щуплых и очень деловитых малых в штатском, как они тут же спешили покинуть свои охотничьи угодья, чтобы не быть отправленными в концлагерь «на перевоспитание» — новая власть очень заботилась о моральном и физическом очищении германского общества. Тут же, на паперти просил милостыню военный ветеран, полный чувства собственного достоинства на строгом лице. Таких гордых и опрятных нищих в родной матушке России Софье видеть никогда не приходилось.
        Впрочем, для неё это было поводом для ностальгии по оставленной стране. Софья уже давно перестала восхищаться немецким порядком и чистотой. Порой она была готова намазать каким-нибудь собственноручно приготовленным ядом дверную ручку дома своей соседки, чтобы та перестала каждое утро методично поучать её, что постиранное бельё положено развешивать на просушку не лишь бы как, а обязательно по порядку и размеру…
        Продолжая с неприязнью размышлять о национальном характере жителей этой страны, Софья даже вспомнила анекдот про знаменитый немецкий порядок, очень любимый в среде немецких коммунистов-коминтерновцев, с которыми ей доводилось общаться ещё в Москве: «Когда в Германии, наконец, случится революция и восставшие рабочие под красными стягами пойдут организованной колонной по Унтер-ден-Линден, то главное, чтобы на пути им не встретился… нет, вовсе не конный заслон из контрреволюционеров, а дорожный знак „Проход запрещён“, так как на этом революция сразу закончится, ибо законопослушный пролетариат просто разойдётся по домам».

        Из подкатившего к входу в ресторан очередного сверкающего лимузина вальяжно вылез какой-то маленький человек, к которому сразу устремилась ожидающая его публика. Со всех сторон послышались восторженные возгласы, истеричный визг экзальтированных поклонниц. Софья услышала произнесённое имя известного американского актёра. Ей тоже стало любопытно своими глазами увидеть мировую знаменитость, и она даже привстала на цыпочки. В этот момент серия фотовспышек на какое-то время ослепила молодую женщину, а когда её глаза вновь обрели способность видеть, она вдруг обнаружила рядом с собой пригласившего её кавалера. Майэр стоял и молча любовался ею. Его было не узнать: безупречный фрак явно от лучшего берлинского портного сидел на нём идеально и даже обычно непокорная его шевелюра теперь стараниями модного парикмахера приобрела вполне импозантный вид.
        — Я счастлив, что вы всё-таки пришли!  — смущаясь, он протянул ей пышный букет.  — Но почему вы не позволили заехать за вами в институт? Я очень хотел, чтобы в этот вечер вы почувствовали себя, наконец, красивой женщиной, а не только талантливым учёным.
        Софья немного растерялась от такого напористого начала. Ещё её смущал собственный наряд. Немного постояв у входа в ресторан, она достаточно насмотрелась, в каких великолепных вечерних платьях приходят сюда дамы. На ней же было простое и строгое тёмно-вишнёвое платье. Оно было пошито ещё в Москве, в специальном ателье для жён особо ответственных советских работников. И прежде казалось Софье шикарным, и вселяло в неё уверенность, что случись необходимость появиться где-то в обществе, ей есть что надеть, чтобы произвести должное впечатление. Но теперь Софья понимала, что будет выглядеть крайне невыгодно на фоне других дам. Даже зная за собой природную красоту, Софья стеснялась появляться в таком жалком виде посреди всеобщей роскоши и великолепия.
        — Знаете, что, Александр Эрнстович, что-то я себя неважно чувствую после трёх дней почти безвылазной работы в лаборатории. Может быть, нам стоит остаться на свежем воздухе и просто прогуляться в сторону собора? Должна признаться, что, будучи давно в Берлине, я так и не имела случая осмотреть местные достопримечательности.
        — Да, но у нас заказан столик — растерялся Майэр. Став только недавно «господином со средствами», он страшно хотел произвести самое выгодное впечатление на понравившуюся даму.  — Прошу вас, уважаемая Софья Георгиевна! Мы только час посидим в этом чудесном заведении и отправимся гулять! Торжественно клянусь вам, что, как старый берлинец, проведу для вас самую подробную экскурсию по самым примечательным местам старого города! Вы согласны?
        — Ну хорошо — нехотя сдалась Софья.
        Когда они вошли в ярко освещённый зал ресторана, взгляды присутствующих мужчин немедленно устремились в их сторону. Майэр был счастлив видеть, с каким интересом и завистью эти холёные аристократы и звёзды кинематографа смотрят на него и его спутницу. Определённо, здесь в Берлине 1936 года его, наконец, нашла, давно искавшая его фортуна!
        Метрдотель отвёл их к заказанному столику. Тут же возле гостей появился официант с меню и винной картой. Всё время, пока её спутник обсуждал заказ с официантом, Софья восхищённо глядела на ярко освещённую эстраду. Там знакомый всему миру невысокий джентльмен уверенно вёл в виртуозном танце свою партнёршу в шикарном белом платье. Софья машинально взяла в руки лежащую перед ней программку и прочитала теснённое большими буквами золотом по дорогой открыточной бумаге слова: «Специально для наших гостей! Только один вечер в Берлине самый модный танец 1936 года — фокстрот, в исполнении неподражаемого Фреда Астора и Джинджер Роджер!!!».
        Между тем её кавалер в порыве счастливой откровенности рассказывал, рассеянно слушающей его даме свою жизнь:
        — Хочу вам признаться, Софья Георгиевна, до двадцати двух лет я жил в глубокой провинции — в Риге. Мои родители были очень скромными людьми, они с детства внушали мне, что я не должен претендовать в жизни на большее, чем мне с самого рождения положено судьбой. Все мужчины нашего рода работали в семейной аптеке, насколько я знаю — с середины 17-го века. И это был приговор мне. Но я хотел для себя совсем другой жизни! Я не желал просиживать дни и годы напролёт в семейной аптеке. Я мечтал вырваться из сонного загона, куда меня с рождения приговорили, на свободу! Поэтому, когда меня послали в Тарту учиться на аптекаря, я втайне от родителей перевёлся на хирургическое отделение. Молодых хирургов охотно брали в армию и на флот, а мне с юности очень хотелось путешествовать, видеть разные страны, узнавать непонятные языки. Кроме того, карьера офицера представлялась мне чрезвычайно выгодным делом. Казалось, что стоит мне надеть чёрный китель с золотыми погонами, как все гимназистки начнут провожать меня заинтересованными взглядами. Всё это сбылось. Вот только иллюзия свободы быстро растаяла, а отец, узнав
о моём предательстве, сказал, что такого подлеца он больше видеть не желает. Так я остался без копейки на нищенском жаловании земского врача. В науку я подался от полного отчаяния, как в монастырь…
        — Вы желали спрятаться в науку от жизни?  — понимающе кивнула Софья. Почему-то она чувствовала себя матерью рядом с этим нелепым мужчиной. После кражи дочери в её истосковавшемся по заботе о ком-то сердце шевельнулась искренняя жалость к нему. А от жалости до любви, как известно, путь короткий. Поэтому, когда Майэр перешёл к сути своего предложения, Софья уже была готова его принять.
        — Теперь в этой стране новые вожди. Я их немного знаю. Этот сорт людей редко в цивилизованном мире получает высшую власть, но случайно подобрав её, желает всего и сразу. Вот увидите, сегодня мы им нужны для омоложения, повышения сексуальной потенции и коррекции веса, а уже завтра они потребуют бессмертия для себя и своих близких. И щедро будут платить золотом за услуги.
        Впрочем, дело не только в деньгах. Как физиологу мне интересно работать для них, ведь эти господа из дешёвых пивных, не заражены интеллигентским снобизмом. Они охотно готовы верить в самые смелые обещания… И я уверен, что вам тоже будет любопытно поработать в моем институте над некоторыми проектами.

        Глава 8
        Проникновение в «Ковчег»

        На джип было страшно смотреть: вместо колёс — ошмётки изорванной пулями резины, от чего казалось, что машина стоит на культях, капот вообще отсутствовал, похоже, вырванный «с мясом». Максим подошёл к «газону» и стал снимать его салон, сперва на фото, потом на видео. Он хорошо знал за собой «болезнь» всех операторов: бесстрастно видеть самые отталкивающие жизненные картинки сквозь видоискатель камеры. А потому уверенно направлял объектив на торчащие куски набивки сидений в том месте, где должны были сидеть их товарищи, на бурые пятна засохшей крови.
        Только прекратив съёмку, Прыгунов разрешил себе немного эмоций: «Слава богу, что парни хотя бы не мучились — на них явно сразу обрушили шквал автоматного свинца… Трудно представить, что от них осталось хоть что-то напоминающее ещё живых людей»
        Тем не менее, в реанимационном отделении гостям госпиталя продемонстрировали тела их товарищей, окутанные многочисленными трубками специальной аппаратуры. Правда, близко их не подпустили, позволили взглянуть на друзей через иллюминатор, объяснив, что посторонним вход в стерильное помещение реанимации запрещён.
        — Наши специалисты с успехом поддерживают в них жизнь — бодрым тоном менеджера по связям с общественностью сообщил им господин без единого изъяна во внешности. Он был сама любезность и вообще излучал в отношении посетителей самое искреннее расположение.
        — У нас тут никогда ещё не бывали русские, конечно, за исключением фрау Эльзы. Но она слишком давно уехала из вашей страны. Так что теперь мы счастливы познакомиться с настоящими русскими. Как вам Аргентина?
        — Если не считать, что здесь замочили наших товарищей, то так ничего себе страна — в тон гиду мажорно ответил за всех Макс, чем заметно смутил улыбчивого провожатого.
        Далее их путь лежал через приёмную с двумя миловидными секретаршами — в кабинет директора госпиталя. Это было просторное помещение со всем необходимым, чтобы проводить совещания в любом составе: от расширенного учёного совета до конфиденциального разговора в узком кругу за чашкой чая. В длинном ряду начинающейся от самой двери портретной галереи великих Прыгунов сразу отметил фотопортрет академика Павлова. Седобородый открыватель условного и безусловного рефлексов снисходительно прищуривался на него со стены.
        Через большие окна открывался вид на территорию госпиталя. Раскинувшийся на нескольких гектарах, он представлял собой огромный парковый комплекс, в который были искусно вписаны лечебные корпуса и административные здания.
        Когда гости только вошли в кабинет, к ним навстречу выкатился из-за стола очень маленький человечек с большой головой, в огромных квадратных очках на пол лица. Главный босс оживлённо заговорил с ними. Фрау Эльза начала переводить:
        — Господин директор Юлиус Вандель выражает вам искреннее сочувствие в связи с тяжёлым ранением ваших друзей. Он также обещает, что он лично и персонал его клиники приложат все силы для их спасения. И вам не придётся ничего платить за их лечение, ведь мы понимаем, в какую беду они попали…
        После этих слов маленький директор взял многозначительную паузу, давая гостям возможность оценить его благородство. Затем он гостеприимным жестом предложил молодым людям располагаться за длинным конференц-столом. А сам вернулся в своё кожаное кресло. Стол перед ним был заставлен крупными и дорогими вещицами из разряда антиквариата. Как многие люди с комплексом Наполеона, он обожал окружать себя громоздкими символами власти.
        К теме предлагаемой работы он подходил очень осторожно, пустившись в долгие и красочные рассуждения о том, как важно в современном мире не отворачиваться от последних достижений науки, а пытаться найти им достойное применение в интересах всего человечества.
        …. — Так случилось, что после последней вашей большой европейской войны у нас в клинике оказались люди, которых принято называть военными преступниками.
        Далее последовала многозначительная пауза, внимательная оценка реакции сидящих напротив людей.
        — Но для нас они просто люди, точнее тела, которые удалось сохранить благодаря уникальным технологиям консервации. Вы меня понимаете?
        — А кто эти люди?  — вся подавшись вперёд, поинтересовалась Саша. Максим тоже ощутил сильное волнение, понимая, что вот он приближается кульминационный момент, ради которого они проникли сюда.
        — Одного из них принято считать чуть ли не воплощением дьявола — рука говорящего завертела в воздухе карандаш, в то время как его глаза за толстыми стёклами очков сосредоточенно уставились на эту карусель.
        — Но мы тут далеки от политики, нас интересует лишь чистая наука… А кстати, каковы ваши политические убеждения?
        — Журналисты тоже вне политики,  — ответил Макс.  — Но у нас в России к нацистам отношение резко отрицательное.
        Головастик смерил его недружелюбным взглядом и натянуто улыбнулся.
        — Понимаю. Что ж, тогда может быть пройдём в наш «Ковчег» и договорим уже там.  — Вам надо будет только переодеться в специальные защитные костюмы. Таковы наши правила.
        Покинув кабинет, они пустились в долгий путь по однообразным коридорам, стандартно выкрашенным в светло-зелёный цвет. Затем опустились на несколько уровней под землю. И снова зашагали по длинному коридору, только теперь ненадолго задерживаясь у автоматических дверей. Их провожатый проводил карточкой электронного ключа по сканирующему устройству, двери раскрывались, и они шли дальше.
        Наконец, их проводник в последний раз просканировал через считывающее устройство свой персональный пластиковый пропуск и отошёл в сторону, предлагая гостям войти первыми в святая святых.
        бронированная дверь исчезла в стене, и искатели приключений, переступив высокий порог, оказались внутри огромной арены с высоким полукруглым куполом, похожим на цирковой От обилия яркого цвета стало больно глазам. И стены, и магистрали каких-то труб, и даже обшивка аппаратуры были выкрашены в стерильный холодный цвет снега. Взгляд мог отдыхать только на семи стальных капсулах, установленных в ряд в центре арены. К ним вели многочисленные трубы. Проникнув сюда, посетители оказались в царстве полнейшей тишины, не слышно было даже шума работающих кондиционеров. Именно поэтому голос директора прозвучал резким камнепадом, неприятно резанув по барабанным перепонкам. Фрау Эльза снова перевела:
        — До вас посторонние сюда не допускались. Наши патриархи, сопровождавшие тела из Европы, почитали этих людей в некотором роде за своих богов. Но времена меняются, сегодня их храним мы — люди с деловым прагматичным подходом к делу. Нам нужны инвестиции для продолжения эксперимента, а чтобы их получить, как известно из такой полезной науки, как экономика, надо провести успешную рекламную компанию. Поэтому мы очень надеемся на вас и ваш профессионализм. У меня было время подумать, чем вас заинтересовать на эту, скажу прямо, специфическую работу. Полагаю, что 100 000 евро — вполне достойная цена.
        — Каждому?  — мгновенно среагировал Боря.
        Директор поморщился и с плохо скрываемым раздражением поинтересовался:
        — Вы считаете, что 20 000 на каждого участника вашей киногруппы, включая ваших находящихся в реанимации коллег, это не достаточно приличная сумма? Тогда позвольте узнать, молодой человек, на каких условиях вы прибыли в Аргентину снимать ваших птичек?
        — Ваших птичек — с хитрой улыбочкой на плутоватом лице уточнил Макс. Это было изысканное удовольствие — разыгрывать из себя отборного идиота на краю бездны. Саша даже незаметно дёрнула его за рукав, чтобы он не зарывался и не злил этих людей.
        — Ну, наших птичек!  — с трудом сдерживая зреющее внутри его крохотного тела раздражение, согласился директор. Он уже искренне ненавидел этого отвратительного рыжеволосого сатира, и тешил себя только мыслью, что после окончания телесъёмок специально придумает для него какую-нибудь особо изощрённую казнь, например, ампутацию языка без наркоза.
        — Так сколько?
        — А это как посмотреть — загадочно улыбнулся Макс.  — Согласитесь, что между гигантским кондором и этими вашими пациентами большая разница. Эксклюзивность материала, знаете ли, очень влияет на гонорары нашего брата. И если в этих ваших гробах действительно лежит что-то стоящее, то 20 000 адекватная цена.
        Приблизившись вплотную к небольшому иллюминатору, Прыгунов заглянул сквозь прозрачнейшее стекло. В мельчайших подробностях он мог рассмотреть пергаментную кожу на известном всему миру почти безгубом лице человека с косой чёлкой над узким лбом и маленькими усиками-щёточками. Глаза мертвеца были плотно закрыты, но от чего-то казалось, что стоит прекратить подавать внутрь стального саркофага холодный газ, как эти веки дрогнут, и Макс увидит взгляд человека, побившего все рекорды зла.
        В следующей капсуле покоился человек с очень высоким лбом, нависающим над маленькими, глубоко сидящими глазками, полуприкрытыми пухлыми веками. Черты его лица были неправильные о создавали впечатление патологической личности. Директор пояснил, что это шеф Главного управления имперской безопасности (РСХА) Рейнхард Гейдрих, тяжело раненый в 1942 году британскими агентами в пригороде Праги.
        — Официально он был тогда же похоронен в Берлина в Пантеоне борцов, на самом же деле его сразу доставили на специальном санитарном самолёте в секретную клинику, где погрузили в анабиоз.
        В других капсулах покоились забальзамированные тела Евы Браун, Гиммлера, Гебельса, Бормана и ещё какого-то героя фашисткой авиации. Конечно, Макс совсем не разбирался в технологии длительного хранения трупов, но и на него произвело впечатление обилие вокруг всевозможной аппаратуры и компьютеров. Причём создавалось впечатление, что центр оснащён отнюдь не древней рухлядью, а самыми современными приборами. И если это действительно было так, то сюда были вложены огромные деньги.
        Чтобы не говорил директор, чувствовалось, что нынешние хранители мумий относятся к их сохранности с благоговением древних жрецов: мужчины-мертвецы были облачены в парадные мундиры с наградами или в безукоризненные гражданские костюмы с обязательными золотыми значками почётных членов Национал-Социалистической Рабочей Партии Германии на лацканах. На жене Гитлера было строгое серое платье и даже скромное ожерелье из мелкого жемчуга. Частично саркофаги обтягивали бело-красно-чёрные полотнища нацистского флага. Максу стало не по себе, он с трудом скрывал накативший на него ужас, ведь им действительно позволили заглянуть в святая святых много лет остававшегося абсолютно закрытым для постороннего взгляда пантеона нацистских богов. Это выглядело, как откровение и одновременно — как приговор случайным свидетелям.

        Глава 9 Заложник больших обещаний

        Майэр не обманул Софью, когда заманивал её перспективами интересной работы. Их научные темы были смелыми до дерзости, а финансирование работ практически неограниченным. Их курировал лично сам Генрих Гиммлер. В то время он ещё не был тем печально знаменитым палачом миллионов людей и шефом СС, но уже имел большое влияние на Гитлера. Именно Гиммлер однажды внушил вождю мысль, что то, что не получилось у Чингисхана, обязательно получится у них. Имелось в виду открытие рецепта человеческого бессмертия. Похоже, сыграла свою роль страсть недоучившегося студента сельскохозяйственного института к научным (а точнее псевдонаучным) опытам. Согласно его приказу целые институты срочно переориентировались на новую проблематику. Было создано несколько секретных обществ, в том числе «Аненербе» и «Туле».
        И довольно быстро в окружении Гиммлера появились свои любимчики, которые сумели убедить могущественного покровителя в том, что именно они могут в течении ближайших лет достичь самых фантастических результатов по омоложению нацисткой элиты, а к началу сороковых вообще предоставить в его пользование первую партию полученного эликсира бессмертия…
        На первых порах Майэр во главе своего вновь образованного института взялся за то, что уже было частично сделано в соседней Советской России. Всё началось с трупа штурмовика, погибшего несколько лет назад в столкновении с коммунистами из «Союза Спартака». Именно с него доктор Пауль Йозеф Геббельс решил начать создание широко разрекламированного его газетами, радиостанциями и киножурналами пантеона новых коричневых богов. Итак, однажды ночью тело этого человека, кстати, отсидевшего по молодости за изнасилование несовершеннолетней, было эксгумировано и с большими почестями в сопровождении почётного эскорта эсесовцев доставлено с кладбища в Институт по изучению и сохранению нордической расы. Здесь уже всё было готово для мумифицирования. Через несколько дней, когда готовую мумию показали главным заказчикам, всё тот же Геббельс, слегка кивнув на свою семью, в полном составе находящуюся здесь же, цинично пошутил:
        — Отличная работа, господа, поздравляю вас! Но лично я предпочитаю, чтобы в интересах будущей Великой Германии сохранили только мой мозг, так как достаточно взглянуть на моих детей, чтобы увидеть, что природа прекрасно позаботилась о том, чтобы мои потомки унаследовали телесную красоту моей супруги и мой ум. И как было бы ужасно, если бы всё оказалось наоборот.
        Одновременно с работой по сохранению тел видных нацистов, сотрудники института участвовали в экспедициях, с целью поисков тайных рецептов сохранения человеческой плоти и продления жизни. За несколько лет Софья побывала в самых таинственных уголках планеты. Алекс Майэр в такие экспедиции ездить не любил, называя их набегами варваров. Действительно, везде они вели себя, как цивилизованные дикари, подкупом или силой проникая в заповедные усыпальницы, любыми способами выманивая у хозяев и хранителей древние манускрипты со священными текстами. Из Южного Китая экспедиция контрабандно вывезла несколько бесценных, в первую очередь с научной точки зрения, мумий монахов. Чтобы попасть в священную усыпальницу, расположенную в горном монастыре главе экспедиции понадобилось всего только щедро подкупить всемогущего местного чиновника. За тысячу долларов, швейцарские золотые часы и самую современную радиолу марки «Филипс» расчувствовавшийся советник Ли даже выделил в помощь немецким «археологам» своих людей. Но неожиданно заупрямился настоятель древнего монастыря. Тогда было решено взять нужные мумии силой.
        Ночью они проникли за монастырские стены, и пока их китайские головорезы тонкими спицами убивали ударом в ухо спящих сторожей, «археологи» вытаскивали из мраморных ванн с особым раствором погружённые в них тысячелетние тела. Уже в Германии во время проведения паталогоанатомического исследования выяснилось, что все естественные физиологические отверстия на этих удивительно хорошо сохранившихся трупах были тщательно законопачены, чтобы жизненная сила, в которую свято верили традиционные китайские медики, не могла покинуть тело.
        Для Софьи это было очередным профессиональным откровением. Впрочем, вскоре она перестала чему-либо удивляться. Среди высокогорных руин древнего города Мачу Пикчу она собственноручно вскрывала гигантские коконы с заключёнными в них целыми семьями мумифицированных инков. В США вместе с коллегами пыталась понять секрет самомумификации знаменитой «мыльной женщины», уродливый труп которой был случайно найден при сносе старого кладбища. Выяснилось, что причиной странного явления стал избыток на теле покойной подкожного сала, которое, вступив в реакцию со специфическим составом местной почвы, превратилось в мыло, которое в свою очередь просто затвердело на века.
        Были места, где местные обычаи требовали сотни веков сохранять мумии своих родных при помощи состава из сахара и соли, чтобы в особые праздники вынимать тела предков из семейных склепов и с гордостью демонстрировать их соседям и друзьям.
        В том же Китае они первыми из западных учёных смогли исследовать двухтысячелетнюю мумию святого, которая была покрыта тонким слоем золота. Долгие годы авторитетнейшие мировые специалисты не хотели верить, что в сердцевине золотой статуи действительно находится человек и только Софья и её коллеги смогли лично в этом убедится! Они вообще были принципиальными практиками: всё должны были, что называется, потрогать собственными руками и из всего извлечь пользу в интересах своей науки и страны.
        При изучении добытых в Египте мумий немецкие учёные обнаружили, что их кости поражены малярией. Хинина древние египтяне не знали. И было странно думать, как этим вечно чувствующим слабость и озноб людям удалось создать гигантские пирамиды и другие великие памятники своей цивилизации, быть непобедимыми воинами… Это открытие принесло большую практическую пользу Германии уже через несколько лет: когда Африканской корпус прославленного «Лиса пустыни» генерала Эрвина Роммеля начал свою беспримерную битву за Египет, в индивидуальных аптечках его солдат лежал специальный комплект противомалярийных средств.
        В своём неистощимом любопытстве германские старатели от науки добрались даже до Ватикана. Вначале они скрупулезно скопировали в папской библиотеке нужные манускрипты, но когда и этого им показалось мало, было решено, что в высших интересах науки требуется вскрыть несколько саркофагов с мумиями Пап для тщательного изучения техники их бальзамирования. Удивительно, но главы самой многочисленной христианской концессии, видимо, не слишком уповали на предсказанный их господом страшный суд с последующим воскрешением всех праведников. Иначе зачем, все римские Папы, начиная со средних веков, заботились о посмертной мумификации своих останков? Уж не из желания ли совершить путешествие в царство мёртвых в собственном сохранённом теле, по дороге, пройдённой теми же египетскими фараонами? Впрочем, узнать более подробно, насколько техника бальзамирования римских Пап схожа с древнеегипетской, немецкой делегации всё-таки не позволили. В дело вмешался лично Муссолини, и экспедиция была отозвана в Берлин.
        Между тем над Майэром начали сгущаться тучи. Дело в том, что налаживание массового бальзамирования национальных героев, это было только малой частью того грандиозного плана, который учёный когда-то самонадеянно пообещал своему покровителю. Гиммлер щедро финансировал своего протеже, но и в ответ ждал от него обещанный набор ампул с эликсиром бессмертия. Один из главных идеологов нового порядка считал, что руководящие кадры НСДАП и СС должны в самое ближайшее время получить возможность резко омолодиться и жить неограниченное количество лет, чтобы постоянно давать особо качественное потомство и руководить постоянно расширяющейся империей. А пока средство для неограниченной жизни только ковалось в секретных лабораториях, рейхсфюрер выпустил распоряжение «для служебного пользования» разрешающее высшим партийным чиновникам иметь столько жён, сколько они посчитают для себя возможным. Гиммлер сам, помимо официальной жены, имел в своём секретариате нескольких привлекательных девушек, которым с первого дня на службе платили повышенное жалованье. Девицы эти не слишком хорошо умели печатать, зато по первому
желанию шефа были готовы прийти в особую комнату в его кабинете, где стоял широкий диван для любовных утех. Каждый год взамен ушедших в декретный отпуск секретарш набирались новые…
        И чем больше возможностей получать различные удовольствия предлагала главе СС жизнь, тем настойчивей он тряс своего придворного учёного, требуя гарантии вечного наслаждения.
        — Я чувствую себя куском мяса, брошенным в раструб мясорубки: холодные, остро заточенные ножи ещё не обожгли моей кожи, но меня неотвратимо затягивает в их орбиту — однажды пожаловался Софье Александр Эрнстович. Последние недели Майэр выглядел скверно: исхудавшее лицо от постоянного недосыпа и преследующей его депрессии имело землистый цвет, он появлялся на службе в неопрятном виде с всклокоченными волосами и потухшим взглядом. Баловень судьбы остался в прошлом, теперь это был заложник своих обещаний…
        О чём он думал в свои последние месяцы и недели? О чём сожалел? Возможно, с ностальгической тоской вспоминал узкие улочки родной Риги, мощенные средневековым булыжником, уютное кафе напротив их семейной аптеки, больше похожей на табачную или антикварную лавку, так как в неё часто заходили не только за микстурами и пилюлям, а чтобы узнать последние городские новости от хозяина или других знакомых посетителей, купить свежую газету (периодика была традиционной частью их ассортимента). Возможно, Майэр теперь всё чаще сожалел о том дне, когда, нарушив естественный ход событий, изменил семейному делу. Недаром родители с детства учили маленького Сашу, что не надо мечтать об иной судьбе, чем та, которая положена тебе от рождения. Подняв мятеж против предначертанного на линиях своей ладони будущего, последующие годы он только расплачивался за свой выбор.
        Теперь то Александр Эрнстович должен был осознать это вполне отчётливо. Неприятности начали преследовать его с самого окончания университета. Блестящая карьера флотского офицера только поманила его и тут же предала: молодого врача назначили на старый броненосец береговой охраны балтийского флота. Корабль крайне редко выходил в море, а о дальних походах и вовсе думать было нечего. Да и жалованье у младшего офицера было весьма скромное, так что вожделенную популярность у молоденьких институток молодой лейтенант завоевать так и не сумел. Да чего там говорить, если даже перезрелая и не слишком притязательная содержанка ему была не по средствам. От скуки портовой жизни и однообразной служебной рутины Майэр вскоре заболел странной нервной болезнью, выражающейся в потере интереса к жизни. Целыми днями он валялся на койке в съёмной квартире, стал манкировать службой, например, мог не явиться на обязательное утреннее построение экипажа.
        В конце концов, корабельное начальство изыскало средства от него избавится. На какое-то время Майэра назначили на должность младшего хирурга в кронштадтский военный госпиталь, но и оттуда его скоро выгнали. На этот раз в полную отставку. В более доходный и вольный торговый флот отставного лейтенанта с сомнительным послужным списком не взяли. Так что оставалось попробовать себя на земской службе. Но в качестве врача в небольшом провинциальном городке нижегородской губернии Майэр тоже себя проявить не сумел.
        Правда, вначале всё как будто бы складывалось хорошо. Местной публике отставной офицер-медик приглянулся своей тихой скромностью и огромным желанием услужить и понравиться. Даже окрестные крестьяне вскоре стали именовать нового врача не иначе как с почтительной приставкой «наш». Приехав на место службы на наёмном ямщике с тремя десятирублёвыми ассигнациями в кармане и имуществом, умещающимся в небольшом саквояже, уже через год практики Майэр смог купить полдома на кирпичном фундаменте, нанять прислугу и даже завести собственный выезд. Он уже стал мечтать о выгодной женитьбе на одной из местных купеческих наследниц, как неожиданно грянул скандалище о незаконном аборте.
        Перед этой красивой статной женщиной — женой управляющего кирпичными заводами скромный врач всегда благоговейно робел. Она восхищала его своей гордой красотой римлянки и свободой говорить и делать решительно всё, что ей вздумается. И когда однажды ночью его недостижимая богиня тайно пришла одна к нему в дом и потребовала, нет, не попросила, а именно потребовала избавить её от неосмотрительно нажитого плода любви, он просто не посмел ей отказать. За что и поплатился, потеряв не только дом, экипаж и практику, но и само медицинское звание. Так что через полгода горестных скитаний неудавшийся офицер и земский врач был уже рад начать жизнь заново в малопочтенном качестве служителя морга при одной из питерских больниц. И прозябать бы ему до конца своих дней в этой полуподвальной пристройке красного щербистого кирпича, расположенной в глубине больничного парка, если бы не встреча с фантастически талантливым и столь же фантастически честолюбивым самородком, тоже сосланным в этот подвал с институтской кафедры Петербургского университета.
        Этого человека звали Пётр Антонович Самойлов. История умалчивает, за какие грехи он был лишён кандидатского звания и возможности официально заниматься наукой, но даже при коротком знакомстве с ним любому становилось понятно, что столь неуживчивого и вздорного человека (правда, как и столь же талантливого) ещё надо было поискать. Едва оказавшись в месте своего изгнания, Самойлов сразу же умудрился насмерть разругаться с местным начальством, санитарами и даже с безобидным и тихим алкоголиком-сторожем. Его возненавидели даже больничные собаки (!), всегда яростным лаем провожая через сад до самых дверей морга. Единственный, у кого с ним сложились дружеские отношения, был Майэр. Александр Эрнстович давно и остро страдал от собственного одиночества, ибо новые сослуживцы сторонились его, как человека непонятного им и не очень общительного. Самойлов сразу это понял и великодушно предложил местному изгою свою дружбу и научное соавторство. Дело в том, что, будучи таким же отверженным, Пётр Антонович сразу же стал мечтать о возвращении в научное сообщество, но не просто о возвращении в большую науку, а
непременно триумфальном. Для этого требовалось потрясти основы каким-то фантастическим открытием.
        В те годы наука и практика реанимации находились ещё в зачаточном состоянии. Эффективные приборы и фармакологические препараты ещё были в будущем, а накопленных за века знаний было явно недостаточно, чтобы сделать оживление человека обычной частью медицинской практики. Между тем отдельные факты успешного оживления умирающего были известны ещё с древних времён. Ещё греческие эскулапы умели возвращать к жизни находящихся без сознания воинов методом вливания в их жилы крови других людей или животных, массажем сердца и т. д.
        Видимо, приняв успешный опыт древних за основу, Самойлов начал с создания простейшего электрического аппарата — примитивного прообраза современного дефибриллятора, предназначенного для запуска остановившегося сердца. Одновременно втайне от начальства, он вместе со своим «верным оруженосцем», (так Пётр Антонович немного снисходительно и одновременно пафосно именовал Майэра) организовал в отдалённом закутке морга палату «интенсивной терапии». Обычно их «подопытными мышами» становились невостребованные трупы. Чаще всего это были сельские мужики, которых каждый год великое множество стекалось в столицу из дальних деревень на заработки. Жили пришлые мастеровые в грязных, кишащих клопами и крысами ночлежках, питались всякой дранью, в редкие часы отдыха предпочитали пить горькую и драться. После этих, абсолютно диких по своей беспощадной жестокости и бессмысленности стычек к ним в морг чуть ли не каждую неделю привозили уже остывших людей с ножевыми ранениями и черепно-мозговыми травмами. Хлопотать о похоронах этих бедолаг было некому, и самодеятельные учёные могли сколь им угодно экспериментировать
на «копеечных» телах.
        Практически в начале каждой недели у Самойлова появлялась новая идея, воплощённая в новом методе реанимации, в новом приборе или фармакологическом средстве. И вот однажды зимой полицейский околоточный привёз к ним и сдал под запись в приёмном журнале труп замёрзшего дворника-татарина. Бедняга принял сверх меры водки и заснул в дровяном складу, располагавшемся прямо во дворе того дома, при котором он состоял на службе. Морозы в эти дни стояли лютые, так что, когда через несколько дней тело дворника случайно обнаружили возле штабелей дров, оно не многим от них отличалось, то есть было твёрдым, как бревно. Самойлов с ассистентом сразу же начали энергично действовать. Сперва обнажённое тело стали поливать из чайника чуть тёплой водой, постепенно повышая его температуру, потом порозовевший «труп» уложили в горячую ванну. Одновременно шприцем с большой иглой Самойлов сделал инъекцию адреналина прямо в сердце этого человека. После нескольких часов чрезвычайно интенсивной терапии с массажем, вливанием в вены и в рот различных составов и повторяющимися электрическими встрясками, дворник начал постепенно
оживать. К концу дня он открыл глаза и начал мычать что-то невразумительное, бешено вращая глазами и, видимо, не очень понимая, где он и что с ним происходит.
        — Что, раб божий, пора тебе ответ держать за твои земные проделки! Знаешь ли ты, что у нас на небесах полагается за беспробудную пьянку?  — разыгрывая из себя архангела, потешался над алкашом Самойлов.
        — А-у-ау-ю!!!  — только и мог хрипло простонать оживший покойник. И непонятно было, чего в этом возгласе больше: запоздалого раскаяния, проклятий, или страдательной просьбы к святейшему архангелу поднести опохмелиться…

        После того как их первый оживлённый основательно пришёл в себя, его потеплей одели и заперли в кладовую, чтобы он своим неожиданным возвращением с того света не перепугал всю округу. Теперь Самойлов стал энергично добиваться созыва учёного совета, чтобы продемонстрировать своим недавним гонителям, так сказать, одушевлённый результат своих научных поисков и тем самым на весь мир посрамить их за ретроградство и недальновидность. Но пока он обивал пороги университетских кабинетов, «подопытный кролик» неожиданно сбежал, выбив стальную оконную решётку деревянной парашей. А уже через несколько часов возле морга появились первые фоторепортёры. В отсутствии Самойлова Майэр запер дверь морга на оба засова и держал осаду, даже боясь подойти к окну, чтобы не быть сфотографированным одним из повсюду установленных на треногах фотоаппаратов. Когда возле морга, наконец, появился сам Пётр Антонович, ему уже пришлось пробираться к месту своей работы через огромную толпу любопытных. Весь город был взбудоражен слухами о тайной лаборатории, где оживляют покойников.
        — Вот она, слава, мой дорогой коллега!  — грустно констатировал Самойлов, когда они, наконец, встретились с Майэром внутри осаждённой «крепости».  — Только боюсь, что вкус у неё будет совсем не сладок… Профессор Гартшмидт сорок минут назад назвал меня шарлатаном от науки, а директор нашей больницы пригрозил судебными разбирательствами за самоуправство. Священный синод уже потребовал от полиции произвести срочное дознание, на каком основании мы тут с вами ставим самостийные эксперименты «с использованием бесовских сил». Есть основание полагать, дорогой мой Александр Эрнестович, что через некоторое время мы вместо заслуженных аплодисментов учёной публики будем слушать байки заключённых и запивать их баландой… Прямо средние века какие-то! Мы им революционное открытие — результат на блюдечке, а они нас за это на костёр! Вы готовы идти за науку на костёр, дорогой мой оруженосец?
        Нет Майэр оказался не готов взойти на костёр вместе с другом и единомышленником. Не дожидаясь окончания истории, он этим же вечером сел на венский поезд и покинул страну. Потом были несколько лет мотаний по европейским столицам, работа рассыльным в нотариальной конторе, разносчиком свежего хлеба, даже чистильщиком обуви, пока, наконец, ему не повезло устроиться простым провизором в берлинскую аптеку.
        А вскоре после этого произошла знаковая встреча с Гиммлером. Вернее, вначале скромный аптекарь был представлен герою-лётчику недавней войны — Герману Герингу. Того привели к Майэру постоянные клиенты, которым аптекарь-иностранец из-под полы сбывал наркотики. А что поделаешь — со своего скромного жалованья он даже не мог оплачивать съёмную квартиру! Поэтому приходилось заниматься откровенным криминалом и даже шарлатанством, например сбывать через своих людей «суперсоставы для повышения сексуальной потенции». К тому времени Геринг уже был хроническим наркоманом со стажем и очень нуждался в постоянном поставщике качественного «зелья». Майэр стал именно тем человеком, которого недавний ас жаждал иметь в своём окружении.
        Геринг был культовой фигурой в послевоенной Германии: последний командир прославленной истребительной авиаэскадры «Рихтгофен», кавалер высшей награды кайзеровской империи — ордена «За военные заслуги», знаменитый воздушный хулиган. Правда, его имидж молодого красавца и героя-атлета сильно подпортила болезненная страсть к наркотикам. Во время подавления «Пивного путча» 1923 года, когда нацисты пытались устроить в Мюнхене военный переворот, некоторые из них были убиты, другие, как, например, сам Гитлер, посажены в тюрьму, а Геринг получил тяжёлое ранение в нижнюю часть живота. Он шёл впереди колонны путчистов со знаменем в руках и одним из первых получил от полицейских две пули. Друзьям удалось вынести истекающего кровью Геринга с поля боя и спрятать его в еврейской семье Баллен (впоследствии члены этой семьи были избавлены от расовой чистки личным приказом Геринга). Затем через верных людей тяжелораненого переправили в Австрию, в госпиталь Инсбрука. В связи с поздним началом серьёзного лечения раны плохо заживали, доставляя молодому человеку невыносимые страдания. Врачам пришлось использовать для
обезболивания ударные дозы морфия, которому пациент быстро пристрастился и в дальнейшем постоянно испытывал сильнейшую зависимость от наркотиков.
        Когда Майэр впервые увидел знаменитого лётчика, тот уже мало напоминал свои фотопортреты военных лет. Перед ним предстал сильно располневший человек с замедленными вальяжными движениями и пухлым розовощёким лицом. Однажды в качестве благодарности за оказываемые услуги Геринг пригласил своего поставщика «марафета» на сборище членов своей партии, где представил его, в том числе, и Гиммлеру, как «полезного человека по части всяческих снадобий». В то время некогда примерный семьянин и скромник Гиммлер уже имел достаточно возможностей, чтобы без меры вкушать самые изысканные блюда, которые предлагает жизнь человеку с туго набитым кошельком. К его услугам были самые шикарные рестораны и самые дорогие проститутки Берлина, и нужно было иметь просто железный желудок и половой аппетит Казановы, чтобы в полной мере вкушать все доступные наслаждения. Так что впоследствии Гиммлер тоже стал изредка наведываться к полезному аптекарю за специально приготовляемыми для него составами, увеличивающими сексуальную потенцию.
        В один из таких визитов Майэр в качестве похвальбы показал Гиммлеру старый номер «Невского времени», где рассказывалось о том самом оживлении и роли, которую в этом деле сыграл скромный служащий морга.
        — Вы действительно знаете, как можно вернуть жизнь мёртвому человеку?  — очень серьёзно спросил впечатлённый прочитанным Гиммлер, недоверчиво поблёскивая стёклами пенсне.
        — Если бы у меня было достаточно денег, то через десять, максимум пятнадцать лет я специально для вас провёл эксперимент с возвращением к жизни замёрзшего человека после двадцати дней комы — это было произнесено с видом грустной шутки и одновременно это был очевидный блеф. Алекс пошёл на него, чтобы произвести впечатление на человека, который мог извлечь его из небытия крайней нужды и отчаяния. И это сработало! Вот только люди, с которыми он затеял опасную игру, никогда ничего не забывали и обязательно в своё время требовали расплаты по старым долгам. Именно об этом думал Алекс Майэр в последние дни августа 1939 года.

        Была зима 1940 года. Уже пала Польша, впереди было триумфальное вторжение немецких войск в Норвегию и во Францию. Вожди Третьего Рейха были преисполнены собственного величия, и горе было тому, кто обещал им райские дары, но не смог выполнить обещанного. Этим вечером двенадцать сотрудников Института по изучению и сохранению нордической расы, в числе которых была и Софья Шорт, посадили в автобус и привезли в концлагерь Дахау. Для них уже была приготовлена отдельная скамья на трибуне для важных гостей. Чуть в стороне в удобных креслах расположились эсесовские генералы во главе с самим Гиммлером. Софья видела его впервые так близко. Гиммлер произвёл на неё впечатление школьного учителя начальных классов. У него была самая банальная внешность: одутловатое неинтересное лицо, сонные глаза и только бескровная нитка очень тонких губ под короткими щёточками усиков могла выдать его природу прирождённого палача.
        На ледяном ветру эти господа согревались горячим кофе с коньяком и прятали раскрасневшиеся на 30-градусном морозе лица в меховые воротники своих дорогих шинелей. Неожиданно для Софьи и её коллег на огромный плац перед трибуной рослые парни в чёрной форме частыми ударами коротких дубинок выгнали абсолютно голого человека. Его тут же начали под громкий хохот экзекуторов гонять на площадке и поливать из брандспойта мощной струей ледяной воды. Этот был несчастный Майэр! Мучения его продолжались долго. Только когда человек на плацу превратился в неподвижный кусок льда, к нему подпустили лагерного врача. Тот деловито констатировал смерть и сделал какой-то знак рукой в сторону трибуны. После этого к сотрудникам казнённого подошёл один из штаб-офицеров Гиммлера и потребовал, чтобы ровно через двадцать дней, как его шефу и было обещано, рейхсмаршалу продемонстрировали данного человека оживлённым.
        — У моего шефа ангельское терпение, но всему есть предел. Если вы занимаетесь научными поисками, то это совсем не означает, что вам будет позволено искать вечно и сосать из государства деньги. Виновные в нарушении сроков выполнения правительственного задания будут наказаны.
        Вскоре выяснилось, что последней каплей, после которой терпение Гиммлера лопнуло, и было принято решение покарать неоправдавшего высокого доверия учёного, стал отказ Майэра проводить варварские эксперименты на людях — заключённых в концлагерь польских военнопленных. В ответ на письмо Гиммлера следующего содержания: «Я с сожалением вынужден признать, что у нас до сих пор не было проведено никаких опытов на человеческом материале из-за их опасности и отсутствия добровольцев. В связи с этим я предлагаю создать филиал вашего института в концлагере Дахау для ускорения работ по созданию препарата „Политрол“. Ваш Генрих» Майэр ответил самоубийственным отказом: «Мой дорогой рейхсфюрер, я не считаю себя достаточно чёрствым человеком для такого рода опытов; для меня довольно трудно работать даже с собаками, которые жалобно смотрят на вас и кажется, имеют душу. Искренне ваш Алекс Майэр».
        Когда через двадцать дней Гиммлеру доложили, что эксперимент с оживлением профессора Майэра не удался, он на секунду оторвался от какого-то документа, и раздражённо прокомментировал:
        — Вот ведь шарлатан! Столько лет водил меня за нос, выманил почти три миллиона марок, и всё коту под хвост!

        Глава 10 Репортаж с петлёй на шее

        Съёмка «Ковчеге» заняла у них два часа с небольшим. Режиссёром выступал Боря. Почти все его предложения вызывали одобрения заказчика. Например, Боре пришла в голову мысль выставить возле саркофагов почётный караул в эсэсовских мундирах. Макс смотрел на напарника и не переставал изумляться его энтузиазму. А главное, откуда взялся весь этот мрачный готический креатив у этого люберецкого парня с восемью классами образования и заводской «путягой»[7 - ПТУ — профессионально-техническое училище] за спиной?! Макс даже в шутку назвал напарника идейным продолжателем дела Лени Рифеншталь, умеющей как никто другой гениально снимать своего фюрера и крупнейшие нацистские ритуальные праздники.
        — А у тебя что, в мозгах тормозную жидкость пролили!  — негодовал «режиссёр» по поводу того, что Макс не слишком торопиться делать ему «лауреатские» кадры.
        — А куда спешить то, Борюсик? На тот свет всегда успеем.
        — Ё-моё! И правда — переходя на заговорщицкий шепот, спохватился Боря.  — Живём ведь, только пока работаем, а там фиг его знает, как карта ляжет. Что-то я в обещание нашей фрау не очень то верую. В коридоре, что отсюда ведёт на поверхность, шесть дверей понатыкано — я считал. И каждая толщиною с танковую броню… Задницей чую, не увидеть нам больше дневного света… Что делать то будем, братан? Может заложников возьмём и под их прикрытием прорываться?
        — Чем? Голыми руками что ли?! Или штативом из-под камеры прикажешь их глушить.
        Имелись в виду, присутствующие при съёмках крепкие парни во главе с человеком по имени Маркос Бантос, которого фрау Эльза уже успела заочно отрекомендовала им, как шефа местной службы безопасности. Правда, директор госпиталя представил его русским, как своего главного инженера. Мол, в его задачу входит следить за тем, чтобы во время съёмок не было сбоев в работе криогенной аппаратуры. Только на мирного технаря этот человек был похож меньше всего. В те моменты, когда Максим случайно встречался взглядом с его индейскими глазами, то определённо видел в них предвкушение радости ножа, которым этот кровавый маньяк и его люди будут резать им глотки после окончания работы.
        Ещё у себя дома Фрау Эльза рассказала им, что когда-то очень давно Мантоса девятилетним, всегда голодным сиротой подобрал на улицах Рио седой господин в хорошем костюме и поселил в своём доме в элитной части немецкой колонии. Он натаскивал его по отработанной методике дрессировки служебных овчарок, чередуя ласку и поощрения с выработкой в своём воспитаннике необходимой злобности. Со временем отставной эсэсовец вырастил из приёмыша верного и смышленого головореза. Таких, как Бантос — безоглядно преданных колонистам «сипаев» (по примеру знаменитых индийских профессиональных солдат, столетиями верой и правдой служивших английским господам-колонизаторам) в охране секретного объекта было не мало. Прямые потомки немецких беглецов предпочитали занимать непыльные места в администрации госпиталя или получать медицинские дипломы, а силовые функции постепенно передавались аборигенам…

        Итак, оставалось затягивать съёмку в надежде на какое-нибудь чудо. Хотя веры в благополучный исход дела у ребят оставалось все меньше. Особенно после загадочного исчезновения фрау Эльзы. Старуха покинула «Ковчег» стремительно, ничего не объяснив на прощание тем, для кого она была последней надеждой на спасение…
        Теперь они должны были рассчитывать лишь на себя. Перед ними стояла почти неразрешимая задача. Ведь каждый раз, перенося штатив с камерой на новую съёмочную точку, Максим чувствовал на себе пристальный взгляд множество подозрительных глаз. Их буквально держали под прицелом! Стоит им выдать свои истинные намерения, и их убьют прежде, чем они успеют предпринять что-то серьёзное…
        Всё время съёмки Саша сидела на полу у стены, обхватив колени руками, и равнодушно следила за происходящим. Когда между делом Макс подошёл к ней с предложением записать умопомрачительный стэнд-ап перед саркофагом Гитлера, она посмотрела на него, как на сумасшедшего, тем не менее, взяла протянутый микрофон и покорно поплелась к указанной ей точке.
        — Послушай, Сашок, вспомни, как ты умоляла меня взять тебя с собой в эту командировку. Ты уверяла меня, что не боишься трудностей, мечтаешь о настоящей профессиональной работе — косясь на непонимающих русскую речь охранников, приводил девушку в чувство Прыгунов.  — Так вот она — твоя мечта! Сбылась! Это будет твой лучший репортаж. Это я тебе обещаю. Ну давай же, детка, соберись! Плевать, что вокруг рвутся снаряды и разрывы всё ближе, надо уметь в любой ситуации продолжать делать свою работу… Знаешь, иногда надо уметь продолжать репортаж даже с петлёй на шее. Даже книжка такая была в своё время. Поэтому встань, соберись, ведь я рядом! И не из таких передряг вылезали, и на этот раз как-нибудь прорвёмся!
        — Хорошо, я попробую — тихо пообещала Саша, отводя глаза. Казалось, ещё немного и на её нежных щеках появятся слёзы. Но слёзы так и не появились, девушка выпрямилась, вскинула голову и стала пробовать говорить на камеру свой текст…

        После того, как съёмки были закончены, телевизионщикам предоставили небольшую комнату с самой простой мебелью, чтобы они могли немного отдохнуть и смонтировать на мобильном портативном монтажном комплексе (этот чемоданчик они привезли с собой) пятнадцатиминутный рекламный ролик. Директор дал им на это четыре часа. В комнату принесли еду и напитки, чтобы гости не покидали помещение до окончания работы.
        Через несколько часов Саша попросилась в дамскую комнату и ушла в сопровождении местной сотрудницы. Фактически монтировал материал один Макс, потому что Боря постоянно метался по комнате, словно тигр в клетке, а девчонка, хоть и старалась помогать, но, как начинающий репортёр, ещё не имела нужного профессионального опыта. Едва за ней закрылась дверь, Боря бросился к Максу.
        — А хозяйка то фазенды нас всё-таки кинула!  — признал он очевидное. Чувствовалось, что он до последнего надеялся на её возвращение.  — Всё, теперь нам хана?
        Макс пожал плечами. Боря вздохнул.
        — Да… смонтируем ролик и нас сразу в расход! А я ведь только упаковался по-настоящему: новую тачку взял, за ипотеку полностью расплатился… Господи, ведь у меня в Москве всё было: нормальная работа, трёхкомнатная хата, бабки, классные девки проходу мне не давали! Ну с какой такой нужды меня сюда занесло, а, Макс?
        Так как приятель молчал, Боря продолжал:
        — Значит, думаешь всё,  — последняя остановка, дальше поезд не идёт?
        — Сам же говорил, что «будущее каждого из нас, это то, что мы выбираем сегодня» — процитировал финальную фразу подслушанного разговора Прыгунов.
        — А, ты об этом…  — смутился Боря.  — Ну извини, братэлло. Кто же знал, что так всё обернётся… Но ты не думай, я тебя кидать не собирался. Просто твоя девчонка мне приглянулась. Сам должен понимать, когда такая краля рядом, тут хошь не хошь, а изобразишь танец с саблями. Но кстати, она девчонка что надо — кремень! С такой и в разведку идти можно. Веришь? Я её после того разговора сильно зауважал. Мне такие бабы ещё не попадались, всем чего-то от меня всегда было надо и все были готовы продаться за подходящую цену…

        Как не оттягивали они окончание работ, но наступило время сдавать готовый ролик заказчикам во главе с директором. Всё происходило в кабинете директора, откуда и началось накануне их проникновение в «Ковчег». Специально для просмотра в кабинет привезли большой монитор на колёсиках. Все пятнадцать минут, пока шёл ролик, присутствующие хранили напряжённое молчание. В это время Макс потихоньку сдвигался по дивану в сторону тяжёлой пепельницы на журнальном столике. Её, как противотанковую гранату, можно было швырнуть в большую голову директора, после чего принять последний рукопашный бой с его заместителями, пока не подоспеет вооружённая охрана.
        Но вот экран монитора погас, и хозяин кабинета удовлетворённым голосом неожиданно предложил гостям продолжить их работу:
        — На следующей неделе в нейтральных водах должна появиться плавучая лаборатория клонирования, и мы тут подумали, что было бы неплохо, чтобы вы дополнили этот великолепный ролик кадрами нашего первого опыта в этой области… Естественно, что за эту работу вам будет доплачено. Правда там, на корабле, насколько я в курсе, есть специальные дистанционные телевизионные камеры, но мы хотим, чтобы вы, так сказать, художественно для нас ещё поснимали…

        Глава 11 «Сумерки богов»

        После страшной гибели в Дахау Майэра их институт не разогнали, просто в освободившееся кресло его директора сел другой человек. В отличие от несчастного Алекса, ставшего жертвой собственной недальновидности и моральных ограничений, у нового директора Института по изучению и сохранению нордической расы доктора медицины Гюнтера Вернике был идеальный разум для преуспевающего чиновника тоталитарной системы. Он точно чувствовал, что можно и даже необходимо пообещать начальству, а чего брать на себя не следует ни при каких обстоятельствах.
        Едва заняв освободившийся директорский кабинет, Вернике сразу заявил о своей готовности немедленно уйти в отставку, если от него в течение ближайших десяти-пятнадцати лет будут требовать представить закреплённый за его институтом препарат «Политрол», иными словами «продлитель жизни». Скорей всего, как серьёзный учёный с хорошей академической школой господин Вернике вообще не верил в возможность получения этого мифического «философского камня» вечной жизни. Правда, публично озвучивать свой скепсис благоразумно остерегался, а, напротив, на приёмах у начальства всегда был готов выразить искреннюю готовность выполнить ответственное задание правительства, но… не раньше, чем к 1955 году. По подсчётам Вернике к этой дате его положение среди ведущих учёных Рейха будет таковым, что многочисленные заслуги перед государством обеспечат ему статус неприкасаемого.
        Естественно, что руководству столь отсроченные и туманные обещания не слишком нравились, потому сроки сдачи «Политрола» постоянно изменялись, а попутно институт нагружали более злободневными задачами. Так появилась «авиационная», а позднее и «подводная» темы. «Битва за Британию» показала, что у лётчиков, успевших спастись на парашютах из гибнущего самолёта, но приземлившихся в ледяную морскую воду, всё равно не оставалось ни малейших шансов на выживание, если их оперативно не удавалось поднять на борт спасательных судов. Требовалось срочно разработать эффективные средства сохранения жизни ценным профессионалам в условиях низких температур. Но вначале требовалось определить границу человеческих возможностей. Эксперименты проводились на заключённых концлагеря. Обнажённых людей погружали в ледяной бассейн и часами наблюдали за тем, как долго они смогут прожить.
        Потом начались ещё более жуткие опыты с «забрасыванием» живых людей на сумасшедшие высоты, имитируя их в барокамере. Часто финалом этих экспериментов становился взрыв находящегося внутри человека. На Софью эти чудовищные эксперименты, часто проводимые на её бывших соотечественниках, производили самое гнетущее впечатление. Порой ей хотелось покончить с собой, лишь бы не участвовать в этих людоедских опытах. В какой-то момент её новый руководитель это почувствовал. Однажды между ним и Софьей состоялся следующий разговор:
        — Вы считаете себя физиологом,  — с беззлобной укоризной говорил ей шеф,  — но ваш научный опыт ограничен. Я же, можно сказать, единственный, кто по-настоящему знает физиологию человека, так как имею мужество ставить эксперименты на людях, а не на мышах.
        — Да, но эти несчастные простые солдаты и заслужили более гуманного отношения к себе!  — не сдержала порыва накопившегося негодования женщина.
        — Чушь! Они наши враги! И я скорее удавлю в барокамере сотню Иванов, уж извините меня за подобную откровенность, мадам, чем допущу гибель одного немецкого лётчика при разгерметизации кабины высотного истребителя…. Впрочем, я понимаю… в вас говорит голос крови — став более снисходительным, помягчел лицом и голосом Вернике.  — А знаете что, наши вожди по-прежнему очень озабочены проблемой персональной вечной жизни, и я просто обязан поддерживать видимость работы в этом направлении. Поэтому давайте я повешу всю работу по этой теме на вас. Конечно, формально руководить лабораторией по-прежнему будет Гопнер. Он член партии, и вообще пользуется доверием начальства, но, откровенно говоря, он плохой учёный и мало что понимает в мумификации и прочей, пардон, белиберде, связанной с вечной жизнью. Так что, весь воз работы отныне будет на ваших хрупких плечах.

        Странно устроена женская душа. Страшась одиночества, она многое готова простить мужчине за готовность взять её в свои подруги. Но стоит только появиться достойной альтернативе вчерашнему компромиссу, и вот уже некогда милые недостатки прежнего партнёра, раздуваются до размеров физических и моральных уродств. Ещё недавно Софья научила себя не замечать острого некрасивого носа Майэра, его тщедушной фигуры, но теперь, когда рядом был безупречный красавец Вернике, она частенько ловила себя на непочтительных воспоминаниях о покойнике. Так было проще раз и навсегда избавиться от гнетущих воспоминаний и попробовать ещё раз начать строить жизнь с чистого листа. Более того, вскоре Софья нашла, как ей казалось железный довод в оправдание той чудовищной работы, которой руководил в Аушвице её новый покровитель: «Он не просто учёный, он прежде всего солдат и патриот, и конечно же не получает удовольствия от мучений всех этих несчастных пленных. Но Гюнтер вынужден выполнять приказ и старается делать это честно». В конце концов она научилась смотреть на мир его глазами.
        Вернике был вдовцом. После смерти жены от третьих родов в его доме из женщин жила только экономка. Два его взрослых сына находились в армии. Отцу, благодаря его связям в Берлине удалось устроить мальчиков на безопасные штабные должности. Одним словом, он был престижен, обеспечен и свободен, а значит, являлся идеальным кандидатом на место нового научного покровителя и любовника.
        Впрочем, Софья не собиралась его завоёвывать. Она с юности привыкла, что мужчины сами проходят большую часть дистанции во взаимоотношениях с нею. Но Вернике не сразу обратил на неё внимание, как на привлекательную женщину. Возможно, всё дело было в работе, которой он отдавался полностью. Всё между ними началось с пустяка, а точнее со сломанного каблучка её туфельки. В тот вечер Софья допоздна задержалась в лагерном морге, готовя препараты для новой серии экспериментов. Уже в сумерках, заперев лабораторный коттедж на ключ, Шорт устало направилась к выходу из городка СС. По дороге она пыталась подбодрить себя мыслями о свежей ветчине и ароматно пахнущей булке, которые позволит себе сегодня за целый день безвылазной работы в лаборатории. Ветчину она непременно купит в лавке всегда приветливого герра Домбаххера, а хлеб у Блюмберга. Она тут же пустилась в приятные размышления о том, выбрать ли ей большой мягкий рогалик с маком или французский круасан, чтобы получить максимум наслаждения от сочетания с отменной ветчиной. В булочной на соседней улочке по будням обычно выпекали около полусотни сортов
хлеба и кондитерских изделий, а в праздники и выходные почти в два раза больше. Сегодня можно было выбрать булку из отборного украинского зерна с изюмом с добавлением сухого молока, молочной сыворотки и творога от чего булка приобретала сливочный привкус. Или всё же лучше купить злаковый хлеб, испечённый по старинному местному рецепту из разных видов муки особого помола, отчего он не только таял во рту, но был очень полезен для здоровья?
        Замечтавшись, Софья не сразу обратила внимание на двух тощих мужчин в полосатых одеждах. При её приближении они торопливо сдёрнули с бритых наголо голов шапки. Вообще-то персоналу на них и не полагалось обращать внимание, ибо за людей здесь заключённых никто не держал. Но Софья всегда старалась по возможности подбодрить взглядом или даже едва заметно улыбнуться этим несчастным, особенно если на их робе была нашивка с большими буквами «SU» (Soviet Union — Советский Союз). Но этих двоих она просто не заметила, думая о своём. Но через несколько шагов что-то заставило женщину остановиться и резко обернуться. Никогда она не видела столько ненависти по отношению к себе. Их запавшие в тёмные глазницы горящие глаза просто физически обожгли её. Заключённые ушли, а она продолжала стоять, смотреть им вслед и беззвучно плакать.
        Тогда она впервые поняла, что если Германия проиграет войну, ей тоже пощады не будет. Эта почти мгновенное, обжигающее соприкосновение с миром длинных бараков фабрики смерти, в сторону которых она старалась даже не смотреть, перевернуло ей сознание. Только теперь она по-настоящему поняла, кто она здесь, ведь до сих пор, привыкнув к запаху горелой человечины и чёрному дыму из высокой трубы крематория, она не без успеха убеждала себя, что работа здесь ничем не отличается от её службы в Институте Бухе. Но эти двое рабов с мётлами в руках смотрели на неё, как на ненавистную им госпожу, чья размеренная благополучная жизнь оплачена регулярно удобряющим окрестные поля пеплом миллионов уничтоженных узников.
        Теперь Софья не шла к выходу из лагеря, а бежала, стремясь поскорей оказаться в тихом уютном квартале старого Мюнхена, где встречные прохожие улыбаются ей, словно старой знакомой и участливо интересуются: «Как ваши дела фройлян Шорт? Вы, конечно, уже посетили выставку местного клуба кошек? Как вам великолепный ангорский кот нашего парикмахера?…».
        Не смотря на идеальную чистоту здешних пешеходных дорожек, спешка и смятение чувств привели к тому, что в какой-то момент каблучок её правой туфельки зацепился за какую-то едва заметную расщелинку и надломился. Но на этом её злоключения не закончились. Софья подвернула ногу и, не сдержав вскрика боли, опустилась на газон. К ней тут же поспешил на помощь какой-то офицер, но первым рядом с пострадавшей дамой оказался Вернике собственной персоной. Оказывается, он курил за окнами одного из ближайших домов, куда зашёл выпить кофе с приятелем, местным фабрикантом. Он ещё издали заметил свою подчинённую и провожал её статную фигуру заинтересованным холостяцким взглядом.
        — Вас посмели оскорбить эти двое заключённых?  — это было первое, что он спросил, узнав подробности её злоключений. Вернике галантно помог Шорт подняться с холодной травы, после чего заверил:  — Обещаю вам, сегодня же вечером оба наглеца будут наказаны за свою дерзость.
        — Нет, нет, не надо! Просто я вспомнила, что опаздываю на автобус и проявила неловкость.
        — Не защищайте их. Впрочем, они не стоят нашего внимания. Если позволите, я сам отвезу вас домой…
        С этого дня Вернике стал каждый вечер поджидать Софью в своём большом открытом автомобиле возле автобусной остановки, в ста метрах от служебной проходной лагеря. Однако, дальнейших шагов для сближения он не предпринимал ещё несколько месяцев, довольствуясь только прощальным рукопожатием своей пассажирки за квартал до её дома. Она сама прочертила эту черту, кротко пояснив: «Простите, Гюнтер, но в вашей стране строгие нравы в отношении одиноких молодых девушек и моя хозяйка будет поглядывать на меня косо, если вы каждый вечер будете шокировать её шикарным видом своего авто».
        Софья сама не очень то верила тогда в перспективы их служебного романа, ведь она была русской, то есть представительницей низшей расы, тогда как заинтересовавший её мужчина был истинным арийцем и занимал видное место в нацисткой иерархии. Но прошло несколько месяцев неопределённости, и он решился форсировать события, пригласив её, сперва в местный оперный театр, а затем в ресторан. Там же за столиком он сделал ей официальное предложение. Правда, подано это было под весьма своеобразным соусом:
        — Понимаю, что это может прозвучать для вас шокирующе, ведь вы красивая утончённая женщина… Но идёт война и мы с вами тоже в строю, а поэтому то, что в мирное время делается долго и красиво, нынче надо решать в коротких паузах между главным делом. Одним словом вы мне давно нравитесь, фройлян Софья, и я хочу сделать вам официальное предложение стать моей женой.
        — Откровенность за откровенность, Гюнтер, но вы же сами знаете, что это не возможно. Я итак в вашей стране на птичьих правах.
        — Не беспокойтесь об этом. Прежде чем решиться на этот разговор я получил разрешение на наш брак у «Самого». Отныне вы по всем документам фольксдойч — прибалтийская немка, бежавшая от большевиков.

        Гюнтер Вернике оказался не только идеалом зрелой мужской красоты, но и примером настоящего семьянина. Жена являлась для него воплощением жизненной стабильности и ради неё и своего дома он был готов на всё. Шорт быстро привязалась к нему, как к сильному и верному другу, который никогда не предаст и всегда будет терпелив и нежен. Теперь даже когда иногда по вечерам они обсуждали рабочие проблемы, она всегда была на его стороне. Когда однажды кенигсбергский дядюшка Гюнтера в своём письме упрекнул племянника в окончательной потери морали, Софья решительно встала на сторону обожаемого супруга:
        — Он думает тебе так просто сойти со своего пути. Пускай сам попробует руководить целым институтом и сохранять научные кадры и подобающее финансирование. Я то знаю, что в последнее время ты просыпаешься посреди ночи в поту, тебе тоже неприятно делать не слишком морально-безупречное дело. Но такова наша жестокая эпоха…
        Сама Софья в это время интенсивно работала над новыми методиками сохранения человеческой плоти. Когда-то давно, ещё во время работы над телом Ленина она впервые столкнулась с робкими попытками сохранять человеческую плоть с помощью низких температур. Тогда из этого ничего путного не вышло. Теперь Шорт вернулась к проблеме обогащённая накопленным опытом и вооружённая самой передовой немецкой аппаратурой. Очень быстро она пришла к открытию, что человеческий организм, это по большому счёту гигантский конструктор, где из почти любой ничтожнейшей клетки можно воссоздать единое целое. Для своего времени это была слишком смелая идея. Тем не менее, она зарядила её энтузиазмом на долгие годы.
        Если раньше Шорт смотрела на мумифицирование людей в целях гарантии их будущего возрождение, как на пустую аферу, то теперь она видела в этом большой смысл. При этом даже не обязательно было спасать для будущего воскрешения всё тело целиком, достаточно было тщательно законсервировать, а ещё лучше заморозить самые важные органы, в первую очередь бесценное хранилище духовной информации — мозг. Это было началом тканевой инженерии, и ковалось эта надежда человечества в большой тайне на задворках фашисткой фабрики смерти.
        Вот она кривая ухмылка жизни! Если бы в те дни случайный посетитель мог заглянуть в небольшую лабораторию, где с 9 утра до 6 -8 часов вечера работала Шорт, он наверняка был бы впечатлён или даже напуган видом женщины в толстом кожаном переднике, в таких же перчатках по локоть и в защитной маске, заправляющей через специальный шланг жидким азотом огромные канистры с хранящимися внутри человеческими органами. Софья уже мечтала о том дне, когда сможет вырастить из одной единой клеточки новую почку или глазную роговицу, чтобы затем попытаться пересадить её тому, кто в них нуждался. Ей уже мерещились целые хранилища человеческих тканей, из которых можно будет выращивать любые органы и собирать из них, как из конструкторов, молодые здоровые тела!
        Впрочем, пока её главные успехи были связаны с другой областью исследований. Софья считала своей большой победой сохранение почти в полной сохранности, какими они были на момент смерти, нескольких тел заключённых лагеря. Их она собиралась через несколько месяцев предъявить мужу и его начальству в руководстве СС, как доказательство успешности своей работы по теме, которая тоже стояла в плане их лаборатории, как приоритетная. Впервые эти отвоёванные у разложения тела не были мумифицированы, а просто законсервированы разработанным ею методом глубокой криоконсервации.
        Но пока она отшлифовывала свой метод и тянула с демонстрацией его начальству, над их семьёй неожиданно нависла угроза повторить печальную судьбу Майэра. А случилось это так. С самого начала совместной жизни супруги стали мечтать о ребёнке. Вскоре Софья действительно забеременела, но она оказалась неудачной и закончилась выкидышем. Но и за те несколько недель, что Софья (а по новым документам фольксдойч — Эльза Вернике) была в положении, они с мужем привыкли думать, что вскоре станут счастливыми родителями. Отказаться от этой мысли было невозможно.
        Первым идею тайного усыновления предложил Гюнтер. Как нацистский учёный-практик, чрезвычайно дёшево ценящий жизнь «человеческого материала» из-за колючей проволоки, он видел выход в том, чтобы просто отобрать младенца у какой-нибудь здоровой полячки с русыми волосами и выдать его за своего. А настоящую мамочку можно отправить в печь крематория, чтобы окончательно замести следы подмены. Кандидатуру они подбирали вместе. Под видом подбора нового «экспериментального материала» обходили в сопровождении надсмотрщицы женские бараки, придирчиво осматривали подходящих молодых женщин.
        Первой её увидела Софья. Женщина поразила её своим прекрасным лицом воплощённого символа материнской любви. Она держала в руках своё дитя, и в глазах её было столько нежности и обожания, что у Софьи несколько минут просто язык не поворачивался сказать о своей находке мужу. Он сам проследил за её взглядом и одобрительно хмыкнул:
        — А что, хороший выбор: интеллигентное женственное лицо, крепкая полная грудь, широкие бёдра. Я уверен — у неё очень здоровоё дитя. Теперь иди, остальное тебе видеть не надо…
        Через несколько часов счастливые родители агукали возле заранее купленной колыбели, в которой лежал их малыш.
        Для Гюнтера эта история выглядела сущим пустяком. Ему казалось, что у сильных мира сего хватает настоящих проблем, особенно после Сталинграда, и никто не будет особо обращать внимание на неожиданное появление в его семье ребёнка. Но нацистская «мораль» смотрела на такие вещи иначе. Всё, что касалось чистоты расы и наследственности, приобретало священный характер и грозило самыми суровыми последствиями для их нарушителей.
        Гиммлер, который санкционировал брак своего нового придворного алхимика с женщиной сомнительной крови, дал ход делу об афёре с польским младенцем. Скорее всего рейхсфюрер вновь был недоволен тем, что ему до сих пор не приготовили вожделенного зелья, обещающего омоложение и бессмертие. Супругов арестовали и бросили в тюрьму Гестапо. Разбирательство велось в большой спешке. Однажды на допросе следователь прямо сказал Софье, что за подобное преступление им обоим грозит гильотина, и даже зачем-то подробно рассказал, как это будет:
        …  — Вас положат животом на стол, шею защёлкнут в деревянный хомут и вы увидите под собой корзину, в которую упадёт ваша голова.
        — Благодарю за подробности, но сначала до вынесения мне приговора, я хотела бы написать письмо рейхсфюреру.
        — Это лишнее — жёстко отмёл просьбу следователь.
        — Не советую вам самому принимать такое решение. Дело слишком важное. Дело в том, что буквально накануне своего ареста в своей лаборатории я получила вещественные результаты, в которых очень нуждается нация и лично рейхсфюрер.
        — Хм, хорошо, пишите. Только если с вашей стороны это лишь попытка отсрочить неизбежное, то пользы от такой затеи мало. Суд над вами и вашим мужем назначен на будущую среду, так что у вас только неделя в запасе.
        В основной части своего письма Софья постаралась в самых красочных выражениях обрисовать второму человеку в Рейхе (не так давно Гиммлер стал Министром внутренних дел и командующим трёхмиллионной резервной армией) достигнутые её лабораторией успехи. Особо она напирала на имеющиеся в специальных холодильниках тела полугодовой давности, на которых отсутствовали не только трупные пятна, но даже малейшие признаки гниения:
        «…С 1936 года я вплотную работая над проблемой сохранения наиболее ценных военных и политических деятелей нашего государства и уже сегодня могу гарантировать результат. Конечно это не разрекламированный Вам препарат „Политрол“, но моя методика позволит создать эффективную систему спасения первых лиц, которой не было ни в одном государстве за всю историю. Между тем ситуация на фронтах делает задачу эвакуации и спасения для будущего цвета партии всё более актуальной. Прошу перед решением моей участи и судьбы моего мужа учесть, что наши знания и опыт ещё могут быть полезными великой Германии. Хайль Гитлер».

    Эльза Вернике. 6 августа 1944 года.

        Её главным козырем было предложение провести эвакуацию лидеров режима так, чтобы о ней не узнал никто, и чтобы тайна сохранялась достаточно долго. Мировая история знает немало примеров, когда пытающегося улизнуть в последний момент правителя ловили и тащили на плаху. Французский король Людовик XVI в 1791 году пытался сбежать со всей своей семьёй от восставших парижан, однако на полдороге его опознали по характерному профилю в окне кареты, отчеканенному на всех государственных монетах. Монарха задержали и впоследствии казнили вместе с королевой и ещё толпой родственников.
        Таким крупным фигурам сложно сохранять дорожное инкогнито, тем более в окружении внушительного конвоя. Между тем советские тяжёлые танки «Иосиф Сталин» уже шли по пригородам Варшавы, а англо-американские силы третий месяц успешно развивали своё наступление во Франции. В эти месяцы в секретных лабиринтах германских спецслужб спешно разрабатывались планы спасения Гитлера и его ближайшего окружения в случае катастрофы. Но все эти планы не учитывали главного: фигурам типа фюрера крайне сложно просто так исчезнуть. Их поимка обязательно станет делом чести для победителей, и охота будет длиться десятилетиями, пока какой-нибудь человек за огромное вознаграждение не укажет место, где он видел прогуливающегося под пальмами человека, очень похожего на виденный им портрет с подписью «разыскивается». Нельзя просто сбежать из охваченного стальным кольцом бункера, зайти на борт подводной лодки и быть спокойным, что где-нибудь в далёких тропиках вы будете жить в полной безопасности. Изменение внешности с помощью пластической хирургии тоже не выход, ибо определённые физические признаки личности всё равно
останутся, да и на новом месте придётся пользоваться услугами парикмахеров, поваров, врачей, и любой человек из этого «ближнего круга» всегда может изменить.
        Кроме того, символ нации с чужим лицом, это слишком жалкое зрелище. Именно поэтому за предложенный Эльзой Вернике проект под кодовым наименованием «Феникс» на самом верху ухватились. После проверки информации содержавшейся в письме, супругов Вернике освободили и тут же наделили особыми полномочиями. В Австрийских Альпах началось поспешное переоборудование старых артиллерийских складов под сверхсекретное убежище, куда в критический момент тайно доставят главных персон из первой десятки нацистов. Именно отсюда должно было начаться, как любила красочно выражаться Эльза: «Путешествие наших военных вождей в страну Одина». Ей нравилось проводить параллель между суровой цивилизацией древних викингов и нацистким режимом. По верованиям норманов после решающей схватки добра и зла должны наступить «сумерки богов» — конец света. Проигравшая сторона обязана спасти своих павших богов для будущего возрождения мира. Для этого священные тела необходимо со всеми возможными почестями и в полном боевом снаряжении погрузить на дракар[8 - Вёсельно-парусный быстроходный корабль викингов] («морской дракон») и морем идти
к далёким небесным берегам. Правда, в Норвегии их должен был принять на борт не деревянный дракар, а самая современная подлодка. Но вот ведь совпадение: маршрут их проходил там же, где пролегали обычные разбойничьи тропы викингов. Даже само название «викинг» имеет перевод, как «человек из фьорда»! По настоянию Эльзы на всех секретных документах название проекта набиралось рунической вязью.
        Каждому из намеченных к эвакуации лиц заранее подбирались двойники, чьи мёртвые тела должны были убедить врагов в их гибели. В секретных документах СД эти люди проходили как «консервы». Именно трупы этих людей, имевших несчастье внешне походить на Гитлера, Геббельса и членов их семей, были обнаружены в мае 1945 года советскими войсками в помещениях Рейхканцелярии. Именно двойник Гиммлера вместо истинного шефа СС покончил собой, попав в плен к британцам. Настоящие же главари рухнувшего режима заранее перебрались из Берлина в секретный бункер в Австрийских Альпах. Отсюда должно было начаться их великое путешествие в будущее.
        В центре «Феникс» прибытия важных персон ждали. Эльза планировала, что сразу начнёт работу с доверенными ей телами. Она гарантировала, что благодаря разработанной ею методике эти люди будут надёжно сохранены на долгое время с гарантией немедленного возвращения к жизни по первому приказу тех, кто отвечал за операцию.
        Но притронуться скальпелем к телу вождя Эльзе не позволили. Также, как и тела его самых ближайших соратников, Гитлера просто усыпили с помощью обычного хирургического наркоза, после чего подвергли не очень глубокой заморозке. Температуру драгоценных тел просто снизили до 2 -4 градусов с целью максимального снижения интенсивности происходящих в них обменных процессов. В таком состоянии длительного сна их можно было, не привлекая постороннего внимания, перевозить в закрытых саркофагах. Главная работа должна была начаться сразу после прибытия в конечную точку маршрута. В джунглях спешно достраивался секретный город, под которым на глубине сорока метров был обустроен бункер, оборудованный по последнему слову тогдашней техники с автономными электрогенераторами и новейшими криокамерами, созданными ведущими инженерами Германии.
        На обычном военно-транспортном «Юнкерсе-52» в сопровождении эскорта из звена истребителей груз особого назначения был доставлен из Австрии на небольшой финский аэродром у границы с Норвегией. Отсюда воздушному конвою предстояло сделать последний прыжок к норвежскому побережью. Но тут случилось непредвиденное. Недавним немецким союзникам неожиданно отказали в авиационном горючем — война заканчивалась и хитрые финны не желали дополнительных проблем с победителями.
        Чтобы «Юнкерс» смог продолжить полёт, с истребителей сопровождения пришлось срочно сливать горючее. Так что последнюю часть пути транспортник с главными телами рейха на борту проделал в сопровождении всего одного крылатого телохранителя. Пилоту этого единственного «Фокке-вульф-190» было приказано при появлении самолётов противника связать их боем, чтобы только «Юнкерс» смог уйти; если же им встретиться одиночный самолёт противника, то лётчику предписывалось немедленно таранить его, чтобы не подвергать даже малейшей опасности охраняемый им самолёт.
        После погрузки саркофагов и оборудования на субмарину на обратном пути конвойная команда СС была внезапно уничтожена собственными же командирами. Роттенфюрер (ротный командир) и унтершарфюрер (унтер-офицер), выполняя секретную инструкцию, внезапно расстреляли в упор своих подчинённых из автоматов, а затем методично добили раненых из пистолетов. Эту парочку в свою очередь на железнодорожном вокзале в Осло без лишнего шума «зачистили» специально посланные в Норвегию люди из Гестапо. Та же участь ждала экипаж транспортного «Юнкерса» — самолёт просто исчез на обратном пути где-то над бескрайними северными лесами.
        После выгрузки груза на пустынный аргентинский пляж, команда затопила свою подводную лодку и присоединилась к небольшому отряду новых аргентинских колонистов. Те моряки, кто впоследствии слишком усердно проявлял намерение вернуться в послевоенную Германию, получали от руководства колонии билет в Фатерлянд и деньги на дорогу, но никто из них так и не сумел добраться даже до ближайшего аэродрома. Таким образом, методично уничтожались все ниточки, ведущие к одной из самых тщательно оберегаемых тайн XX века…
        Изначально планировалось,  — и фюрер только на этих условиях позволил подвергнуть себя не слишком приятной процедуре погружения в длительный сон под наркозом,  — что его и его ближайший штаб реанимируют сразу по прибытии спецкоманды в аргентинский «Ковчег». Престарелый вождь не желал долго лежать замороженным окороком в тесном ящике. Ему уже мерещился реванш и новая армия, которую он тайно подготовит в южноамериканских джунглях.
        Однако, Эльза рискнула осторожно выступить против столь поспешной реанимации вождей. Она заявила, что в интересах высшей безопасности вождя желательно ещё выждать, пока русские и их союзники перестанут так активно разыскивать скрывающихся военных преступников. Эльзу активно поддержали те, кто видел, что между недавними союзниками по антигитлеровской коалиции явно назревает раскол. А когда это произойдёт, их вождям по крайней мере не будет угрожать выдача большевикам и четвертование на Красной площади. В итоге Элльза получила добро на глубокую консервацию тел.
        На самом деле Эльза активно противилась оживлению фюрера, справедливо опасаясь, что этот маньяк, уже погубивший многие миллионы людей, просто не сможет сидеть тихо в своём убежище. Наверняка, опасный честолюбец своею кипучей деятельностью сразу же привлечёт на их головы карающий меч запоздавшего возмездия.
        Неожиданно Вернике поддержал командир особого конвоя СС Макс Хиппель. Этот человек, когда-то был фанатично предан вождю штурмовиков — Эрнсту Рэму, в штурмовых формированиях которого начинал свою карьеру. Но в канун «ночи длинных ножей», когда от штыков и пуль отборных эсэсовцев погиб весь цвет СА во главе с самим Рэмом, Хиппель вовремя узнал о готовящейся акции. Но вместо того, чтобы предупредить своего благодетеля, он поспешил первым принести клятву верности его будущим убийцам, и был не только помилован, но даже получил чин эсэсовского офицера. Теперь матёрый волк вновь предавал приручившего его хозяина. Хиппель был согласен с аргументом Вернике, что необходимо подождать с оживлением партийных боссов, естественно, в их же собственных интересах. Тех же немногих фанатиков, которым не терпелось поскорее продолжить борьбу под руководством воскресшего обожаемого фюрера, майор с помощью своих людей просто убрал. Так проект, проходивший по всем секретным документам, как «Феникс-1945», что означало, что возрождение его главных фигурантов было намечено сразу же после окончания эвакуации, превратился
в «Феникс-1958», а затем и вовсе утратил цифровую приставку.

        Глава 12 На борту «Еретика»

        Плавучая клиника клонирования «Еретик-1» встало на якорь в нейтральных водах у Аргентинского побережья. После введенного во всём мире запрета на эксперименты в области клонирования на человеческом материале, хозяину корабля — талантливому итальянскому исследователю приходилось выходить для своих опытов подальше в открытое море, чтобы не быть захваченным на месте преступления полицией какого-нибудь государства. Впрочем, Луиджи Фаналли был полон оптимизма в отношении своего будущего, недаром же он назвал свой корабль «Еретик-1». Подразумевалось, что впоследствии флотилию его судов должны пополнить «Еретик-2», «Еретик-3» и так далее.
        Для прилетевших на вертолёте гостей была устроена короткая экскурсия, которую проводил лично сеньор Фаналли. После беглого осмотра жилых и лабораторных помещений они спустились не несколько палуб — в самое сердце корабля. Здесь была оборудована особая операционная, работать в которой можно было в любой, даже самый свирепый шторм, благодаря компьютеризированной системе гироскопов.
        Узнав, что заказчики привезли с собой съёмочную группу, итальянец понимающе закивал головой:
        — Конечно, я и мои ассистенты готовы поработать на камеру. Хотя сама по себе процедура забора клеток для последующего клонирования интересна разве что только лишь узким специалистам. Но для вас мы постараемся немного поактёрствовать. Сказать вам по секрету, сниматься в кино было моей первой мальчишеской страстью.
        В качестве испытательного материала хозяева «Ковчега» доставили на борт «Еретика» тело какого-то гитлеровского генерала. макс уже догадался, что раз они решили прибегнуть к современной технологии клонирования, значит, реанимировать трупы в криокамерах иным способом не могут. Это была хорошая новость. Не хотелось думать, что все эти упыри во главе со своим бесноватым фюрером в любой момент могут очнуться от долгого сна, повылазить из своих металлических гробов и снова начать отравлять воздух планеты своим смрадным дыханием. А клонирование это всё же не прямое воскрешение, да и тёмное это дело.
        Мертвеца-испытателя повезли на сверкающей сталью тележке из холодильной камеры в операционную. Сопровождающие тело медики были в зелёных хирургических халатах и в такого же цвета масках, оставляющих открытыми только их глаза. Процессия двигалась с деловитой стремительностью. Макс со своей камерой едва поспевал за ними. В операционной с мертвеца сняли хирургическую простыню, и Макс увидел длинный синий шов, который начинался у него под подбородком и заканчивающийся в паху. Оказалось, что из тела ещё 60 лет назад были изъяты жизненно важные органы. Между тем для проведения клонирования достаточно было доставить на корабль всего несколько клеток его печени или почек. Члены операционной бригады не скрывали от Макса, что разыгрывают всю эту показуху только для его камеры. Об этом их попросили заказчики, которым важно, чтобы получившийся фильм произвёл впечатление на их богатых спонсоров.
        После окончания операции Фаналли, как и было заранее у них обговорено, подошёл к видеокамере и с большим пафосом прокомментировал свою работу на микрофон: «Полагаю, что будущему клону, которого мы обязательно создадим, когда-нибудь будет интересно увидеть свою мужественную копию. Отныне герои не будут умирать, унося с собой преданность и честь. С помощью нашей науки мы сможем возродить вчерашних кумиров!».
        Из интервью Макс так и не понял, знает ли итальянец, кого ему предстоит возрождать в ближайшее время, или же ему просто всё равно, главное, чтобы работа была оплачена.

        Когда телевизионщики собрали аппаратуру и направлялись к своей каюте, Саша призналась Максу, что поймала себя на странном чувстве:
        — Когда я увидела эти несколько пробирок, куда поместили забранные у трупа клетки, мне вдруг стало жаль будущего клона Гитлера. Ведь парень не будет виноват, что его создали из «ребра» дьявола на потеху ублюдочной толпе. Бог ведь когда-то тоже создал всех людей из собственного ребра, но кто-то стал матерью Терезой, а кто-то тем же Гитлером. Значит, у каждого должно быть право выбора. Но у клона Гитлера такого выбора явно не будет. Из него сразу начнут растить морального уродца, чтобы потом использовать в грязных играх… Хотя у самого то Гитлера выбор был. Он мог стать живописцем, если бы его приняли в Венскую академию художеств, или ещё кем-то, ведь он был творческой личностью. А у этого бедняги выбора не будет.
        У Макса голова в данный момент была занята другим: он пытался понять, в какой момент их решено ликвидировать, как выполнивших свою работу и ставших ненужными свидетелей. И заодно ли с этими неонацистами экипаж корабля? Поэтому он не сразу высказал своё мнение по поводу слов Саши:
        — Не знаю… Наверное, выбор есть почти всегда. Сын Антихриста когда-нибудь может поднять мятеж против папаши, а умный и талантливый от рождения человек запросто изменить своему доброму предназначению. Я недавно читал, что, когда Ленин ехал в Россию в немецком опломбированном вагоне, ему уже был почти полтинник. И он ещё ничего не добился в своей жизни: хотел быть адвокатом — не стал, желал литературной славы — опять не вышло и экономистом тоже не получилось, даже философ из него вышел третьеразрядный. И потому он был готов, словно муравейник, поджечь и разорить крупнейшую мировую империю, только бы реализоваться. Вот только за всё в этой жизни надо платить. Теперь его сморщенную жалкую мумию демонстрируют любопытствующей публике, как экспонат музея древностей…

        Фрау Эльзу снова появилась так же внезапно, как и исчезла перед этим. На корабле молодые люди не находились под плотным наблюдением неонацистов и могли перемещаться вполне свободно. Пожилая дама знаками показала Максу, чтобы он нашёл уединённое место, где они могли бы поговорить без свидетелей.
        — Вы наверное уже перестали верить в меня,  — сказала она, когда они сумели остаться наедине,  — но я не забыла о нашем уговоре. Просто я не должна вызывать подозрений. С моими дорогими коллегами такие шутки не проходят!
        Фрау Эльза сообщила хорошую новость: их не станут убивать здесь на корабле. Телевизионщиков решено убрать без свидетелей по дороге в аэропорт.
        — С вами рассчитаются, и я повезу вас в своей машине. В определённом месте мотор заглохнет, я выйду посмотреть в чём дело. Тут же появятся люди с бесшумными пистолетами, остальное, надеюсь, понятно. Но не беспокойтесь, я провезу вас другой дорогой и улечу в Москву вместе с вами. Через полчаса я зайду за вашими документами, чтобы заказать по ним авиабилеты…

        Всё время пока они ожидали, когда их позовут на вертолёт, Боря беспрерывно жрал, заедая свой стресс. В какой-то момент Максу надоело видеть перед собой его без конца жующую физиономию и он предложил Саша полюбоваться на закат. Раскалённым полушарием пылало на горизонте наполовину утонувшее в море солнце. Небольшие волны ласково покачивали громадину их корабля. Девушка невольно залюбовалась этой красотищей, но у Макса лицо оставалось озабоченным: мысль, что тем же вертолётом, которым их вывезут с корабля, должны доставить саркофаги с главными нацистами не давала ему покоя.
        И тут его случайно задел плечом проходящий мимо матрос… В руках он держал два пластиковых ведра доверху набитых бумажным мусором — отходами конторского производства. Возле мусорных контейнеров парень поставил одно ведро на палубу, а второе опрокинул в чрево мусоросборника. И тут рассеянный взгляд Максима, случайно брошенный на стоящее на палубе ведро, обнаружил среди разноцветной бумажной массы чрезвычайно знакомый ему предмет. Он быстро подошёл и успел вовремя отвести уже протянутую к ведру руку уборщика.
        — Обожаю копаться в старом мусоре — эта фраза на безупречном английским дополненная снятыми с руки часами позволила Прыгунову без помех удовлетворить своё любопытство. Сперва он вытащил из ведра кожаную обложку своего паспорта. Затем полной ладонью загрёб мелко перемолотую через специальную машину бумажную крошку. Видимо, это всё, что осталось от его заграничного паспорта. Такая же участь наверняка постигла документы его товарищей, которые они доверили фрау Эльзе, якобы, для покупки авиабилетов до Москвы. «Она уже знает, что документы нам не понадобятся» — догадался молодой человек. В груди защемило, он выпрямился, и тут увидел любопытные глаза матроса. Пришлось изобразить на лице беззаботную улыбку.
        — Коллекционирую марки с использованных конвертов — пояснил он.  — Но здесь ничего интересного — у вас на корабле отличные машинки для уничтожения бумаг.

        Фрау Эльзу Макс нашёл в её каюте. Всем своим видом она показала Прыгунову, что недовольна его приходом.
        — Я же сказала, что всё сделаю, как мы договаривались! Так что вы напрасно беспокоитесь.
        Максима даже восхитила та спокойная уверенность, с которой она продолжает разыгрывать из себя их спасительницу. Хотя теперь ему стало понятно, что с самого начала старая ведьма вела с ними подлую игру.
        — Да я особо и не беспокоюсь. Я просто пришёл сказать, что Москва вам обязательно понравиться. Ведь вы, наверное, давно там не были?
        — С конца тридцатых годов — ответила пожилая женщина.
        — Надеетесь отыскать в Москве кого-то из родных?
        — Да, дочь. Это трагическая история. Малышку украли у меня чекисты и тайно вывезли из Германии, где я тогда работала, в Россию. Долгие годы я живу лишь надеждой на нашу встречу. Мне часто сниться, какой она была тогда и какой, возможно, стала теперь. В интернете я нашла одно агенство по поиску людей, мне обещали помочь.
        — Хм… А разрешите узнать, под какой фамилией вы её планируете искать?
        — Моя дочь носила фамилию моего русского мужа.
        А-а…  — сочувственно протянул Макс.  — Значит, вы не в курсе, что обычно в те страшные годы в специальных закрытых детдомах, куда наверняка поместили вашу дочь, существовала варварская практика лишать детей «врагов народа» настоящих фамилий и присваивать им новые. Всё делалось неофициально, чтобы, став взрослым, сын или дочь врага советской власти не смог узнать правду. Поэтому на архивы не надейтесь. Боюсь, что даже за миллион долларов вам не смогут помочь.
        Сказав это, Прыгунов вышел из каюты. Закрывая за собой дверь, он чувствовал, что только что без всякого оружия убил предавшую их женщину. И ему даже было её немного жаль…

        Софья привела себя в порядок, заперла изнутри на ключ дверь каюты и деловито приготовила шприц и всё необходимое для инъекции. Вот только укол ей сейчас предстояло вколоть себе не с омолаживающим составом, как она это привыкла делать с тридцати лет. В самом углу её аптечки, в особом карманчике всегда имелась ампула с концентрированным раствором корня цикуты. Именно похожим составом «гуманные» афиняне когда-то отравили философа Сократа. Софья знала, что мучений не будет, уже через несколько секунд после укола её прижизненные мучения наконец закончиться. Для неё решение покончить собой быстрым безболезненным способом было шагом в неизвестность, как тогда — в европейском экспрессе, когда она просто шагнула в некуда из распахнутой двери вагонного тамбура. Внезапно потеряв надежду отыскать дочь в далёкой России, Софья утратила желание цепляться за опостылевшую жизнь.
        В свои последние минуты она смотрела на с фотографии близких ей людей, которые всегда носила с собой. С пожелтевших от времени карточек на неё смотрели Георг Шорт, Борис Збарский, Оскар Фогт, Александр Майэр в франтоватом костюме, запечатлённый фотографом в радостные дни своего недолгого берлинского триумфа. При взгляде на фото своего последнего мужа. с которым была по-настоящему счастлива, Софья улыбнулась.
        Уже закатав рукав правой руки и беря левой шприц, Софья продолжала нежно смотреть на фотографию седого красавца, слегка иронично наблюдающего за последними сборами своей задержавшийся на этом свете супруги. Последними её словами были:
        — Я уже иду к тебе, мой милый Гюнтер! Господи, прости нас грешных…

        Когда Макс и Саша ворвались в каюту к Борису, тот спал. От его богатырского храпа даже занавеска над иллюминатором слегка колыхалась.
        — Подъём!  — рявкнул Макс, быстро соображая, что из наиболее ценных вещей необходимо взять с собой.
        Боря подскочил на койке, словно ударенный током.
        — Что такое! Тонем?!
        — Именно тонем, Борюсик. Добрая фрау нас кинула. Так что спасение утопающих — дело рук самих утопающих!
        Ребята бросились к шлюпочной палубе. Макс имел возможность во время телесъёмок обойти корабль на моторном боте и очень надеялся воспользоваться шлюпкой для бегства с «Еретика».
        Между тем окончательно стемнело. Ещё недавно спокойный океан начинал рассерженно ворочаться, раскачивая корабль двухметровыми волнами, грозящими вскорости набрать мощь водяных гор. Меньше всего Максиму и его спутникам хотелось оказаться на утлом судёнышке за бортом. Но ситуация не оставляла им выбора: где-то неподалёку стали слышны громкие голоса. Похоже, их уже искали. Отсчёт времени пошёл на секунды. Между тем с лебёдочным механизмом спуска мотобота на воду возникли сложности.
        Макс торопливо вытащил из видеокамеры кассету. Ещё одна такая же — полностью отснятая «тридцатиминутка» лежала у него в операторской сумке. Прыгунов замотал кассеты в целлофановый пакет из-под салфеток для протирки объектива и заткнул себе за ремень на животе.
        — Надо прыгать!  — признал он неизбежное.
        Боря повернул к нему своё перекошенное от ужаса лицо и заорал:
        — Я плаваю, как топор без топорища!
        — А у тебя есть выбор?
        Боря оглянулся на бегущих к ним вооружённых людей и стал перелезать через ограждение. В этот момент Макс обратил внимание на ярко-красный бочонок, укреплённый в специальных держателях у самого корабельного борта. Схватив компаньона за рукав, он заставил его вернуться обратно. Вместе они освободили бочонок от креплений и перекатили его через борт. Затем Макс помог Саше перелезть через ограждение. Они оба прыгнули следом за ней.
        Где-то над головой у Макса прозвучали проклятия и тут же захлопали пистолетные выстрелы. Потом дробью прогрохотала длинная автоматная очередь. При падении в воду он сильно ушибся животом, а когда вынырнул, его тут же накрыла внезапно налетевшая волна. В состоянии шока от боли и пронизывающего холода Максим заорал. Но грохот океана заглушал его голос. Вокруг были только водяные громадины. За ними не было видно даже корабля, с которого он только что сиганул в чёрную бездну. Безжалостные волны то и дело накрывали пловца с головой, стремясь поскорее утопить.
        Максиму показалось, что его ожесточённая борьба за жизнь продолжалась не менее часа, а между тем он находился в воде всего несколько минут. В какой-то момент он заметил силуэт плотика на вершине волны в нескольких десятках метрах от себя и последним напряжением сил погрёб в его сторону…
        Спасательный плотик сам раскрылся, при ударе в воду. Внутри палатки-убежища было тепло и уютно, сюда не мог проникнуть пронизывающий ветер и брызги. Боре повезло — он приземлился недалеко от плота и первым влез на него, затем помог Саше. Заметив подплывающего Макса, Боря перестал закрывать молнию внешнего входа и выкинул приятелю матерчатую лестницу трапа. Когда Прыгунов схватился за неё, Боря за шиворот втащил его внутрь.
        — Ну и счастливчики мы с тобой, земеля! У меня такое чувство, словно мы только что из «Матросской тишины» слиняли. На переоденься — Боря всунул в руки окоченевшему компаньону непромокаемый пакет с тёплым бельём.
        Впрочем, они рано праздновали своё спасение, так как вскоре выяснилось, что пока они переводят дух внутри тёплого убежища, их потихоньку подтягивают за специальный фал к кораблю. Обнаружилось это совершенно случайно, когда кто-то особо нетерпеливый с «Еретика» открыл прицельную стрельбу по приближающемуся плоту. Но попасть по качающейся на волнах мишени было не так то просто, зато беглецы оказались предупреждёны о грозящей им новой опасности. Специальными ножницами из спасательного комплекта Боря перерезал связывающий их с кораблём фал, и на этот раз они по-настоящему обрели свободу.

        Глава 13 Мираж

        Кто бы мог подумать, что сенсация века обернётся грандиозным скандалом. Правда, поначалу на сделавших уникальные кадры журналистов обрушилась грандиозная слава. Отснятые ими в хранилище главных нацистских мертвецов кадры обошли весь мир. Эта съёмка стала поводом для громких разбирательств с участием крупных политиков, руководителей спецлужб, политологов, историков и даже специалистов по спецэффектам. Именно они первыми заговорили о том, что уникальная съёмка может оказаться искусной подделкой, наподобие той известной фальшивки, где американские военные медики выполняют вскрытие, якобы, тел инопланетян. Постепенно отдельные голоса скептиков слились во враждебный хор. И тогда вчерашние герои поняли, что проиграли, ведь кроме этой плёнки у них не оказалось других доказательств правдивости своих слов. А плёнку в наш век компьютерных технологий можно и подделать.
        Если бы посланному в указанную русскими местность спецназу аргентинской полиции удалось по горячим следам накрыть неонацистких учёных и захватить саркофаги тогда никто бы не посмел бросать камни в отважных журналистов, которые рисковали головой. Но теперь их называли мошенниками, придумавшими ради славы одурачить весь мир. А всё потому, что когда командос заняли «Ковчег», там не осталось даже следов пребывания сверхсекретных мумий. В самом госпитале ничего не знали о существовании таинственной погребальной камеры. Когда полицейские следователи говорили людям о спрятанных здесь телах главных нацистов и называли громкие имена, местные врачи и медсёстры смотрели на них как на сумасшедших. В кабинете директора полицейских встретил высокий стройный мулат, который уверял, что он уже почти тридцать лет занимает свой пост, и никогда не слышал ни о каком Юлиусе Венделе, о котором русские журналисты говорили, как о директоре госпиталя. В самом хранилище, где располагались саркофаги, был устроен склад старой медицинской техники, и никакого намёка на специальный пульт и самое современное морозильное
оборудование…
        Теперь Максу и самому начинало казаться, что ему всё просто приснилось, и на самом деле он не снимал Гитлера и его приближённых. Хотя… мысленно он всё ещё ярко мог увидеть в малейших деталях характерное лицо чудовища в человеческом обличье за слегка посеребрённым изнутри тонкой чешуйкой инея толстым стеклом саркофага.
        notes

        Примечания

        1

        Одна из главных улиц Берлина

        2

        Гитлеровские штурмовые отряды — «коричневорубашечники»

        3

        Одна из студий Телецентра «Останкино»

        4

        Прямое обращение тележурналиста на видеокамеру

        5

        Лучший трактир Москвы

        6

        Независимые видеооператоры и репортёры, которых крупные телекомпании часто нанимают для съёмок в другой стране, особенно, если существует высокий риск для штатных сотрудников.

        7

        ПТУ — профессионально-техническое училище

        8

        Вёсельно-парусный быстроходный корабль викингов

 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к