Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.


Библиотека / История / Каттон Элеанор: " Светила " - читать онлайн

Сохранить .
Светила Элеанор Каттон

        Впервые на русском роман - лауреат Букеровской премии 2013 года и, пожалуй, наиболее яркое событие за всю историю этой престижной награды. Книга побила сразу два рекорда: «Светила» - самое крупное произведение, когда-либо получавшее «Букера», а Элеанор Каттон - самый молодой лауреат (28 лет).
        Итак, добро пожаловать в Новую Зеландию в самый разгар золотой лихорадки. Двенадцать человек - включая священника, аптекаря, издателя местной газеты, двух китайцев и туземца-маори - сходятся в задней комнате захудалой гостиницы обсудить несколько таинственных происшествий, в которые они так или иначе оказались впутаны: бесследно исчез фантастически удачливый юноша, которому принадлежит львиная доля местных участков, а в хижине умершего той же ночью бедного старателя обнаружился огромный золотой клад, после чего самая популярная из «ночных бабочек» Хокитики решительно встала на путь исправления. Двенадцать заговорщиков выкладывают все как на духу случайно затесавшемуся в их ряды незнакомцу. Тут и кораблекрушения, и контрабандное золото, и шантаж, и несчастная любовь, мошенничество, месть, случайные выстрелы, спиритический сеанс и суд; есть тут и пропавшие грузовые контейнеры, и спрятанные документы, и потерянные состояния. Казалось бы, «Светила» - это добрый старый детектив наподобие «Женщины в белом» Уилки Коллинза. Однако структура книги основывается на астрологии: автор рассчитывала движение
звезд и планет по мере развития сюжета, ведь действующие лица связаны с небесными телами. Двенадцать «звездных» героев, соответствующих зодиакальным знакам, и семь «планетарных» - все вращаются вокруг героя-«земли», убитого при таинственных обстоятельствах.
        Перевод, работа над которым заняла больше года, мастерски выполнен Светланой Лихачевой, известной своими интерпретациями таких классиков XIX -XX веков, как Дж. Р. Р. Толкин, лорд Дансени, Уильям Моррис, Г. Ф. Лавкрафт, Мэри Стюарт и др.

        Элеанор Каттон
        Светила

        Eleanor Catton
        THE LUMINARIES
        2013 by Eleanor Catton
        
        This edition published by arrangement with United Agents LLP and The Van Lear Agency LLC

                
        Издательство ИНОСТРАНКА®

* * *

        На первом плане роман Элеанор Каттон «Светила» - это добрый старый детектив. Энергичная, великолепно написанная история любви и похоти, алчности и убийства.
        Однако на втором плане структура книги основывается на астрологии. Да-да, астрологии! Пользуясь звездными картами из журнала «Sky and Telescope» и компьютерной программой «Stellarium», автор рассчитывала движение звезд и планет по мере развития сюжета, ведь действующие лица связаны с небесными телами. Двенадцать «звездных» персонажей, соответствующих зодиакальным знакам, и семь «планетарных» персонажей - все вращаются вокруг персонажа-«земли», Кросби Уэллса, убитого при таинственных обстоятельствах.
        Кто-то, пожалуй, решит, будто «Светила» - это пропахшая нафталином, оторванная от реальности сказочка, но нет. Хитрая структура придает роману чарующую многослойность, однако же можно с наслаждением оценить историю как таковую, астрологией вообще не заморачиваясь.
        Это чертовски талантливое, до мелочей продуманное произведение - отчасти повесть о призраках, отчасти напряженный психологический триллер - лишний раз подтверждает, что Элеанор Каттон, несомненно, одна из ярчайших звезд в небесах мировой литературы.

    The Bookseller

        «Светила» - это подлинный шедевр. Каттон создала остроумную пародию на викторианский роман и одновременно - роман двадцать первого века, нечто совершенно новое. Шелестят страницы, массивная тяжесть книги смещается справа налево, целый мир открывается нашим глазам и снова исчезает за закрытой дверью, а душа человеческая предстает нам во всей своей противоречивой безысходности. Точнее, в славе. А что до объема, безусловно, такая замечательная книга слишком длинной никому не покажется.

    New York Times Book Review

        Каттон прорисовывает своих персонажей подробно и тонко… В результате мы получаем не просто роман, а великолепно продуманный павильон кривых зеркал. Добро пожаловать внутрь!

    Washington Post

        Роман виртуозный, невероятно сильный, от такого не оторваться… Захватывающий, ловко закрученный сюжет ведет нас к эффектному финалу - уверенно и властно… Подобно Куросаве в «Расёмоне», Каттон предоставляет голос то одному, то другому рассказчику, их истории переплетаются, противореча друг другу, и каждый успевает сыграть роль детектива… Как и Сара Уотерс, Каттон мастерски использует инструментарий старомодного сюжета… неудивительно, что столь многие талантливые писатели наших дней помещают своих вымышленных героев в прошлое.

    The Telegraph

        «Светила» вы проглотите за один присест, а дойдя до конца, пожалеете, что другой такой масштабной и увлекательной книги под рукой нет… Великолепно построенные композиция и сюжет - роман начинается неспешно, размеренно, а заканчивается головокружительным спуском с горы… Амбициозно, затейливо, зрелищно. Доставьте себе удовольствие, прочтите «Светила».

    The Independent

        Это шедевр… Талант и воображение автора таковы, что ей, видимо, под силу увести нас куда угодно; и всякий раз мы верим, что с таким вожатым не собьемся с пути… Замечательная книга.

    Globe and Mail

        Талантливо написанный, до абсурда смешной роман - нечто среднее между тайной запертой комнаты, спагетти-вестерном, игрой судоку и «Тайной Эдвина Друда».

    New York Magazine

        Сказать, что «Светила» не имеют себе равных по масштабности и размаху,  - это ничего не сказать.

    The Wall Street Journal

        Густонаселенный, новаторский, грандиозный по замыслу роман. «Светила» - книга впечатляющая, захватывающая, яркая, полная всевозможных сюрпризов.

    Times Literary Supplement

        «Светила» - головокружительный детектив на восемьсот страниц, с хитроумно закрученным сюжетом и разношерстной толпой персонажей под стать многотомному роману девятнадцатого века. То, что увлекательный, тщательно продуманный, многослойный роман Каттон по сути своей оказывается совсем прост, лишь прибавляет ему очарования.

    Daily Mail

        Невероятная, фантастически изощренная книга. Проза Каттон безукоризненна вплоть до последнего штриха - а это немалое достижение для романа, жизнь и смерть которого зависят от аутентичности диалогов, стилизованных под викторианскую эпоху, от точности воссоздания мира двуличия и мошеннических махинаций во всей его экзотичной многогранности. Роман тянет на восемьсот страниц с лишним, но упорство читателя будет вознаграждено сторицей.

    Evening Standard

        Совершенно великолепный в своей щедрости роман. Каттон пишет по-настоящему умную, интеллектуальную прозу, с прихотливо закрученным сюжетом и тщательно выстроенными эпизодами.

    Scotsman

        В высшей степени оригинальный, до мелочей продуманный, тематически убедительный, исполненный экспрессии детектив.

    Good Book Guide

        Удивительно живая и яркая книга… «Светила» заслуженно удостоены Букеровской премии 2013 года. Полнокровные персонажи, нетривиальная детективная интрига. Обычно автор либо прекрасный стилист, либо прекрасный рассказчик, но и то и другое встречается редко. Этой книгой Каттон доказала, что она исключение из правил.

    Booker Marks

        Каждое предложение в этой завораживающей истории, действие которой происходит на диком западном побережье Южного острова Новой Зеландии во времена золотой лихорадки, написано мастерски, неожиданный поворот сюжета в конце каждой главы заставляет нас тут же погружаться в следующую. «Светила» продуманы до мелочей - не оторвешься… стилизация под викторианский сенсационный роман в том же изящном, озорном духе, как у Сары Уотерс. Хочется устроиться с этой книгой в уютном кресле - и читать, читать.

    Guardian

        Интеллектуальная деконструкция и занятная попытка литературного чревовещания; по ощущению, роман ничем не уступает тем образцам классики девятнадцатого века, которым искусно подражает. И хотя я стремительно листал страницы в поисках ответа, призванного утолить мое мучительно нарастающее любопытство, я то и дело сбавлял темп, чтобы сполна насладиться описаниями персонажей и мягким юмором автора. Судьи Букеровской премии воистину напали на золотую жилу.

    Sunday Express

        За размах замысла и красоту исполнения девчонка заслуживает медали.

    Daily Telegraph

        Тщательно проработанная, неправдоподобно талантливая, затягивающая с головой книга… Каттон пишет человеческую комедию, вознесенную над надеждами, грязью, ложью и тайнами времен золотой лихорадки. Это не столько моралите, сколько убедительная демонстрация всемогущества рассказчика.

    Irish Times

        От мысли о том, что кто-то способен писать настолько блестяще в свои двадцать восемь лет, я скрежещу зубами так, что мой дантист без работы не останется. Спору нет, этот реверанс в сторону викторианского детектива - головокружительный успех сам по себе, и читается взахлеб.

    Vice (Books of the Year)

        Увлекательный роман в старомодном духе… Его сюжетно-тематический план, зеркально отражающий астрологические закономерности в идеально срежиссированном менуэте, выгодно отличает книгу среди всех прочих.

    Independent on Sunday (Literary Fiction of the Year)

        Роман, о котором можно было только мечтать; звезда первой величины.

    The Economist

        Лауреат Букеровской премии 2013 года - том весьма увесистый. Замысловатый сюжет затягивает с головой, страницы так и мелькают. Благодаря живому, энергичному диалогу, искрометному юмору и масштабности видения, книга далеко опережает своих конкурентов.

    Daily Telegraph

        Ошеломляюще.

    Sunday Herald

        Иногда, хотя и очень редко, появляется книга настолько замечательная, что остается только удивленно покачать головой. Великолепный по замыслу, блистательный по исполнению, этот роман - подлинный шедевр, произведение автора беспредельно, разносторонне талантливого. Окунуться в этот вымышленный мир - удовольствие невероятное.

    Питер Хоббс

        Все по-настоящему хорошие книги не поддаются жанровой классификации: они - вещь в себе. Захватывающий - во всех смыслах - роман Элеанор Каттон «Светила» наглядно подтверждает эту аксиому. Объем книги может показаться устрашающим - но бояться нечего! Автор, превосходный рассказчик, уверенно ведет нас через лабиринт человеческих жизней, и все они сходятся в одной точке самым неожиданным для нас образом. Ее историческое чутье таково, что под пером Каттон прошлое обретает актуальность будущего. В «Светилах» время отступает, и сквозь трещины сюжета просвечивает тайна мироздания. Мне страшно не хотелось, чтобы книга закончилась,  - в определенном смысле этого и не произошло. Авторские озарения не гаснут.

    Джей Парини (автор «Последнего воскресения»)

        «Светила» поразили меня в самое сердце. Этот мир, дикий и странный, эти незабываемые персонажи - и все сведены воедино так мастерски, что впору говорить о небесной гармонии. А то, что такая книга вышла из-под пера настолько молодого автора, заставляет с надеждой взглянуть на будущее романа как искусства. Звезда первой величины во всех смыслах.

    Пол Мюррей (автор «Скиппи умирает»)

        Встречаются иногда книги, которые возносят вас над хламом повседневной рутины, разбирают вас на части, собирают заново - и оставляют с ощущением, будто ты провел отпуск в компании гения. Новый потрясающий роман Элеанор Каттон «Светила» именно таков… Каттон - удивительная писательница, а это - удивительная книга.

    The New Zealand Herald

        Книга «Светила», удостоенная Букеровской премии за 2013 год, стала бы выдающимся достижением для автора любого возраста, не говоря уж о том, кого от тридцатилетнего юбилея отделяет еще несколько лет. Каттон создала масштабный, детально проработанный, великолепно написанный, увлекательный исторический роман… Объемом более восьмисот страниц, «Светила» - это своего рода реверанс литературе девятнадцатого века: список действующих лиц изрядно длинен; главы предваряются краткими аннотациями вроде: «Глава, в которой наши приверженности меняются, как явствует по нашим лицам»… Рассказ, насквозь пропитанный астрологией, прослеживает переплетение судеб расчетливых колониальных авантюристов, злополучных единокровных братьев, бесправных старателей-китайцев, аборигена-маори и оказавшейся в центре событий проститутки-опиоманки - молодой поклонник завещал ей целое состояние, а сам исчез бесследно: возможно, он мертв, а возможно, и нет. «Светила» - это книга, которой можно насладиться целиком, равно как и отдельными литературными находками, щедро разбросанными по каждой странице.

    Quill & Quire

        Южный остров Новой Зеландии, год 1866-й. Золотая лихорадка в разгаре, город Хокитика полон охотников за богатством и в прямом, и в переносном смысле этого слова. Двенадцать человек сходятся в задней комнате захудалой гостиницы обсудить три преступления, в которые они так или иначе оказались впутаны: проститутка едва не умерла от передоза (уж не попытка ли самоубийства?), богатый юнец исчез бесследно, а в хижине покойного старателя обнаружился огромный золотой клад.
        Эти двенадцать - включая священника и торгующего опиумом аптекаря, банковского служащего, двух китайцев и туземца-маори - выкладывают все как на духу случайно затесавшемуся в их ряды чужаку. Тут и кораблекрушения, и контрабандное золото, и шантаж, и опиумокурильни, мошенничество, месть, несчастная любовь, случайные выстрелы, спиритический сеанс и суд; есть тут и пропавшие грузовые контейнеры, и спрятанные документы, и потерянные состояния.
        В этой книге, удостоенной Букеровской премии, викторианский роман сходится с Диким Западом (или Югом). Поневоле вспомнишь «Женщину в белом» Уилки Коллинза, а вот мне, скорее, мерещится песня Боба Дилана «Lily, Rosemary and the Jack of Hearts» («Лили, Розмари и Валет Червей»), растянутая на восемьсот с лишним страниц. Если это ваш глоток опиума, вы, того и гляди, на книгу подсядете - очень хорошо сделана!

    The Times

        Роман похож на гигантский кубик Рубика - грани сюжета сдвигаются и перестраиваются в новые комбинации и перспективы.

    Vancouver Sun

        «Светила» - удивительно многослойная книга: чем дальше читаешь, тем глубже погружаешься в бездны астрологической премудрости, просто дух захватывает. Истолковывать такую аллегорию - занятие увлекательное само по себе, все равно что кроссворды разгадывать. Но «Светила» интересны не только этим.

    Brisbane Times

        Посвящается папе, который видит звезды, и Джуд, которая слышит их музыку

        Примечание для читателя

        Положения звезд и планет в этой книге определяются астрономически. То есть мы признаем такое явление, как прецессия небесных тел, в силу которой смещается точка весеннего равноденствия - астрологический эквивалент Гринвичского меридиана. Прежде весеннее равноденствие (в южных широтах - осеннее) наступало, когда Солнце находилось в созвездии Овна, в первом из знаков. Сейчас оно происходит, когда Солнце находится в созвездии Рыб, в двенадцатом знаке. Следовательно, как непременно отметят читатели этой книги, каждый зодиакальный знак «начинается» примерно на месяц позже, чем принято считать. Этой поправкой мы никоим образом не пытаемся умалить ценность расхожих мнений, однако отмечаем, что вышеупомянутого заблуждения придерживаются вопреки такому материальному факту, как наш небесный свод XIX века; мы дерзнем предположить, что это убеждение отмечено знаком Рыб и, более того, показательно для тех, кто родился в эпоху Рыб - век зеркал, стойкости, интуиции, двойничества и сокровенных тайн. Этим знанием мы и довольствуемся. Оно еще больше подкрепляет нашу веру в обширное и мудрое влияние беспредельных
небес.

        Таблица персонажей

        СОЗВЕЗДИЯ - СООТВЕТСТВУЮЩИЙ ДОМ
        Те Рау Тауфаре, добытчик нефрита - Хижина Уэллса (долина Арахуры)
        Чарли Фрост, банковский служащий - Резервный банк (Ревелл-стрит)
        Бенджамин Левенталь, издатель газеты - Издательство «Уэст-Кост таймс» (Уэлд-стрит)
        Эдгар Клинч, отельер - Гостиница «Гридирон» (Ревелл-стрит)
        Дик Мэннеринг, магнат, владелец золотых приисков - Золотой прииск «Аврора» (Каньер)
        Цю Лун, златокузнец - «Чайнатаунская кузня» (Каньер)
        Харальд Нильссен, комиссионер - «Нильссен и К°» (набережная Гибсона)

        Джозеф Притчард, аптекарь - Курильня опиума (Каньер)
        Томас Балфур, владелец транспортно-судоходной компании - «Добрый путь» (барк, совершает регулярные рейсы до Порт-Чалмерса)
        Обер Гаскуан, секретарь суда - Здание суда Хокитики (магистратский суд)

        Су Юншэн, «шляпник» - «Удача путника» (Ревелл-стрит)
        Коуэлл Девлин, тюремный капеллан - Хокитикская тюрьма (Сивью)

        ПЛАНЕТЫ - СОПУТСТВУЮЩЕЕ ВЛИЯНИЕ
        Уолтер Мади - Интеллект
        Лидия (Уэллс) Карвер, урожденная Гринуэй - Страсть
        Фрэнсис Карвер - Насилие
        Алистер Лодербек - Власть
        Джордж Шепард - Ограничение
        Анна Уэдерелл - В апогее (прежде в перигее)
        Эмери Стейнз - В перигее (прежде в апогее)

        TERRA FIRMA[1 - Твердая земля (лат.).]:
        Кросби Уэллс (покойный)

        Часть I
        Сфера внутри сферы

        27 января 1866 года
        42° 43 0 южной широты / 170° 58 0 восточной долготы

        Меркурий в Стрельце

        Двенадцать человек, собравшиеся в курительной комнате гостиницы «Корона», на первый взгляд сошлись вместе по чистой случайности. Судя по разнообразию в их одежде и манерах - тут и сюртуки, и фраки, и широкие норфолкские куртки с поясом и роговыми пуговицами, и желтый молескин, и батист, и твил,  - с тем же успехом эти люди могли быть двенадцатью совершенно чужими друг другу попутчиками в железнодорожном вагоне, которым суждено разбрестись по разным кварталам города, где туманы и морские приливы навеки разделят их. Действительно, нарочитая отчужденность каждого из присутствующих: один углубился в газету, второй, наклонившись, стряхивал пепел в камин, третий, растопырив пальцы поверх зеленого сукна, изготовился загнать шар в лузу - порождала ту самую осязаемую тишину, что нависает поздними вечерами над железной дорогой, вот только здесь вторгался в нее не глухой и невнятный лязг вагонов, но смачный шум дождя.
        Во всяком случае, так показалось мистеру Уолтеру Мади, что стоял в дверном проеме, опершись рукою о косяк. Он понятия не имел, что нарушил какое-то тайное совещание, ведь все речи стихли, едва в коридоре послышались его шаги, а к тому моменту, как он открыл дверь, каждый из двенадцати вернулся к своему прерванному времяпрепровождению (игроки в бильярд встали куда придется, потому что все давно позабыли свои места), и так старательно все изобразили занятость, что, когда Уолтер вошел, никто даже глаз не поднял.
        Полное единодушие, с каким эти люди его игнорировали, вероятно, возбудило бы любопытство мистера Мади, находись он в добром здравии и в подходящем настроении. Но сейчас его душевное равновесие было поколеблено, его слегка подташнивало. Он загодя знал, что плавание в Западный Кентербери[2 - Кентербери - обширный регион Новой Зеландии, расположен в центральной части Южного острова, на западе граничит с регионом Уэст-Кост, на юге - с регионом Отаго. (Здесь и далее - прим. перев.)] в худшем случае сулит ему гибель: непрекращающаяся качка на утлом корыте посреди бушующих, вспененных волн закончится на бурлящем кладбище Хокитикской отмели, но к конкретным ужасам путешествия он готов не был - к ужасам, которые до сих пор не мог облечь в слова, даже про себя. Мади был от природы нетерпим к собственным слабостям - страх и болезнь вынудили его уйти в себя, и потому он, вопреки обыкновению, не распознал царящего в комнате настроя.
        Обычно в лице Мади читался приветливый интерес. Его серые глаза, большие и немигающие, и изгиб упругих мальчишеских губ выражали вежливое участие. Волосы круто вились; в юности он носил локоны до плеч, но сейчас подстригал их совсем коротко, делил на боковой пробор и приглаживал с помощью ароматной помады, отчего золотистый оттенок темнел до маслянисто-русого. Лоб и щеки были квадратными, цвет лица - ровным. В его неполные двадцать восемь лет движения его, быстрые и четкие, дышали той проказливой, простодушной живостью, что не заключает в себе ни легковерия, ни вероломства. Он держался под стать тактичному, смышленому дворецкому, и в результате его дарили доверием самые немногословные натуры и приглашали стать посредником в отношениях между людьми, с которыми он только что познакомился. Словом, он обладал внешностью, которая мало что говорила о его истинном характере, зато немедленно к себе располагала.
        Мади не то чтобы пребывал в неведении относительно того, какие преимущества дает ему эта отстраненная приветливость. Как многие из тех, кто красотою наделен в избытке, он придирчиво изучил собственное отражение в зеркале и в известном смысле лучше знал себя снаружи, чем изнутри; он вечно прятался в каком-нибудь из уголков своей души, наблюдая за собственным внешним состоянием. Немало часов провел он в алькове своей персональной гардеробной, где зеркало утраивало его образ: он видел себя в профиль, полупрофиль и фас - ни дать ни взять вандейковский «Карл I»[3 - Антонис Ван Дейк (1599 -1641)  - фламандский художник, живописец и график, мастер придворного портрета и живописи на мифологические и религиозные сюжеты. Его портрет «Карл I в трех ракурсах» (1636) изображает английского короля словно бы глядящимся в трельяж, боковые зеркала которого отражают его под углом.], только куда более импозантный. В этой тайной практике он бы никогда не признался: ведь как решительно осудили самоанализ столпы морали нашего века! Как будто сущность человеческая - это звук пустой, а в зеркало смотрятся лишь затем,
чтобы укрепиться в гордыне; как будто акт самосозерцания не столь же тонок, изменчив и непрост, как любая связь между родственными душами. Завороженный Мади стремился не столько восславить свою красоту, сколько подчинить ее себе. Безусловно, всякий раз, как он замечал свое отражение, будь то в коробчатом окне или в стекле с наступлением темноты, он трепетал от удовольствия - что-то подобное, должно быть, чувствует инженер, случайно столкнувшись с механизмом собственного изобретения и обнаружив, что механизм этот великолепен, весь блестит, хорошо смазан и работает в точности так, как задумывалось.
        Вот и сейчас он мысленно видел себя в дверях курительной комнаты и знал, что выглядит воплощением безмятежной собранности. Он едва не падал с ног от усталости; на душу давило свинцовое бремя ужаса; ему казалось, за ним следят, его преследуют; его захлестывал страх. Он обвел глазами комнату с видом вежливо-отстраненным и одновременно уважительным. Помещение выглядело так, словно его заново отстроили по памяти спустя немало лет, когда многое позабылось (железные подставки в камине, подходящая каминная доска, шторы), но мелкие детали сохранились, например: портрет покойного принца-консорта, вырезанный из журнала и обувными гвоздиками приколоченный к стене, обращенной во двор; шов поперек бильярдного стола, что был распилен надвое в Сиднейском порту для вящего удобства транспортировки; стопка широкоформатных газет на секретере - страницы их истерлись и засалились от прикосновений множества рук. Два маленьких оконца по обе стороны от очага выходили на задний двор гостиницы - заболоченный клочок земли, замусоренный деревянными ящиками и ржавеющими баками; от соседних участков его отделяли лишь заросли
кустарника да низкий папоротник, а с севера - ряд клеток для несушек, с дверцами, скрепленными цепью для защиты от воров. За этими неопределенными рубежами виднелись провисшие бельевые веревки, протянутые туда и сюда между домами через квартал к востоку; штабеля необтесанных бревен, свинарники, горы металлического лома и листового железа, поломанные лотки и желоба - все заброшенное, все так или иначе в состоянии неисправном. Часы уже пробили тот поздний сумеречный час, когда все краски словно бы разом теряют яркость. Ливмя лил дождь; сквозь подернутое рябью стекло двор казался обесцвеченным и поблекшим. Внутри спиртовые лампы еще не вытеснили сине-зеленый свет угасающего дня: их тусклость лишний раз подчеркивала общую безотрадность внутреннего декора.
        Жалкое то было зрелище для человека, привычного к своему клубу в Эдинбурге, где все подсвечено алым и золотым, а обитые декоративными гвоздиками диваны упитанно поблескивают, отражая габариты сидящих джентльменов; где на входе выдают мягкий жакет, от которого приятно пахнет анисом или мятой, а потом стоит шевельнуть пальцами в направлении звонка, и сей же миг появляется бутылка кларета на серебряном подносе.
        Но Мади был не из тех, для кого скверные условия - это повод для хандры, грубая простота обстановки лишь заставила его внутренне отстраниться: вот так богач, столкнувшись на улице с нищим, поспешно шагнет в сторону и словно остекленеет. Пока он оглядывался по сторонам, кроткое выражение его лица нимало не изменилось, но каждая новая деталь - горка оплывшего воска под свечой, налет грязи на стекле - вынуждала его уходить все глубже внутрь себя и тем сильнее напрягаться всем телом в виду подобной картины.
        Это отвращение, пусть и непроизвольное, объяснялось не столько пресловутой предвзятостью богатства - на самом деле Мади был лишь относительно богат и частенько бросал нищим монеты, хотя (надо признать) не без толики удовольствия при мысли о собственной щедрости,  - сколько смятением чувств, которое он в настоящий момент незаметно для кого-либо пытался обуздать. В конце концов, это же городишко на золотом прииске, только-только построенный между джунглями и прибоем на южной оконечности цивилизованного мира; откуда тут взяться роскоши!
        Правда заключалась в том, что еще шести часов не прошло с тех пор, как на корабле, доставившем его от Порт-Чалмерса до дикого клочка побережья, Мади стал свидетелем события настолько из ряда вон выходящего, настолько впечатляющего, что впору было усомниться в реальности как таковой. Эта сцена все еще стояла у него перед глазами - словно на задворках сознания чуть приоткрылась дверь, впустив полосу тусклого света, и теперь он ни за что не захотел бы снова оказаться в темноте. Ему стоило немалых усилий не открыть дверь пошире. В столь уязвимом состоянии любая странность и любое неудобство способны были задеть до глубины души. Мади казалось, что вся эта гнетущая обстановка - не более чем совокупное эхо недавно пережитых испытаний; он с отвращением отстранялся от нее, чтобы помешать собственным мыслям отследить эту связь и вернуться к прошлому. На помощь пришло надменное презрение. Оно дарило стойкое чувство меры, правоту, к которой можно воззвать - и почувствовать себя в безопасности.
        Мади обозвал комнату убогой, жалкой, унылой - и, укрепив тем самым дух противу обстановки, обратился к ее двенадцати обитателям. Пантеон наизнанку, подумал он, и вновь почувствовал себя увереннее, потешив тщеславие.
        Это были типичные колонисты - закаленные, покрытые бронзовым загаром, губы их растрескались и побелели, весь облик свидетельствовал о лишениях и нужде. Двое, в совершенно одинаковых парусиновых туфлях и серых хлопчатобумажных рубахах, были китайцами; позади них стоял абориген-маори, лицо его покрывали сине-зеленые спирали татуировки. О происхождении остальных Мади мог только гадать. Он еще не понимал, что работа золотодобытчика способна состарить человека за несколько месяцев; обводя взглядом комнату, он почитал себя самым юным из присутствующих, в то время как в действительности несколько человек были моложе его или приходились ему ровесниками. Пыл юности давно в них погас. Они навсегда останутся такими, как сейчас,  - ворчливо-недовольными, беспокойными, хваткими, посеревшими, выкашливающими пыль в темные морщинистые ладони. Мади счел их неотесанными мужланами, по-своему колоритными, но… птицами невысокого полета; Мади взять не мог в толк, почему они все молчат. Ему хотелось заказать бренди, присесть где-нибудь и закрыть глаза.
        Войдя, Мади выжидательно помешкал в дверях, но, видя, что его не спешат ни поприветствовать, ни прогнать, шагнул вперед и осторожно прикрыл за собою дверь. Он изобразил поклон, ни к кому конкретно не адресованный - в сторону окна, затем в сторону очага,  - и, представившись тем самым всем и каждому, подошел к столику для закусок, где были выставлены несколько графинов, и принялся смешивать себе напиток. Он выбрал сигару, обрезал ее и, стиснув между зубами, вновь обернулся и обвел глазами посетителей. Похоже, его присутствие никого не затрагивало. Что ж, его это вполне устроило. Мади уселся в единственное свободное кресло, закурил сигару и откинулся назад с тайным вздохом, как человек, который знает, что покой и отдых им в кои-то веки вполне заслужены.
        Но блаженство его длилось недолго. Не успел он вытянуть ноги и скрестить лодыжки (соль на брюках уже высохла - белыми разводами, такая досада!), как сидящий в кресле справа от него человек подался вперед, ткнул в воздух огрызком сигары и поинтересовался:
        - Послушайте, у вас тут, в «Короне», дело что ль какое?
        Вопрос прозвучал несколько неожиданно, но Мади ничуть не изменился в лице. Учтиво поклонившись, он объяснил, что прибыл в город не далее как этим вечером и действительно снял комнату наверху.
        - Только с корабля, стало быть.
        Мади снова поклонился и подтвердил, что имел в виду именно это. А чтобы краткость ответа не сочли за грубость, он добавил, что приплыл от Порт-Чалмерса с намерением попытать силы в золотодобыче.
        - Славно, славно,  - похвалил собеседник.  - Тут выше по берегу новые россыпи обнаружили - прям прорва! Черный песок; о нем повсюду трубят; черный песок по дороге на Чарльстон. Чарльстон, он, натурально, отсюда к северу. Хотя и в ущелье пока еще есть чем поживиться. Вы тут с напарником или один приехали?
        - Один,  - кивнул Мади.
        - То есть никаких связей!  - воскликнул незнакомец.
        - Ну,  - отозвался Мади, вновь удивляясь его формулировке,  - я собираюсь заработать здесь состояние, вот и все.
        - Никаких связей,  - повторил собеседник.  - И никакого дела; у вас ведь тут, в «Короне», никаких дел нет?
        Что за наглость - спрашивать об одном и том же дважды! Но незнакомец, казалось, глядел вполне дружелюбно и даже несколько рассеянно, теребя пальцами отворот жилетки. «Вероятно,  - подумал Мади,  - я недостаточно ясно выразился».
        - В здешней гостинице я только отдохнуть собираюсь, вот и все мои дела,  - отвечал он.  - В течение следующих нескольких дней я наведу справки обо всем, что касается золотодобычи: какие реки золотоносны, какие долины безрудны. Ознакомлюсь, так сказать, со старательским житьем-бытьем. Я намерен прожить в «Короне» неделю, а затем отправлюсь вглубь острова.
        - То есть прежде вы золота не мыли?
        - Нет, сэр.
        - И даже «знаков» не видели?
        - Золото я видел разве что в ювелирной лавке - на часах, на пряжке, там, а в чистом виде никогда.
        - Но вы ведь о нем грезили, о чистом золоте! Мечтали, как будете стоять на коленях в воде, отделяя металл от шлихов!
        - Пожалуй что и нет… наверное, нет, не то чтобы мечтал,  - признался Мади. Столь экстравагантная речь его несколько озадачивала; несмотря на всю свою рассеянность, собеседник говорил так увлеченно и с таким жаром, что это уже граничило с назойливостью. Мади оглянулся, надеясь поймать чей-нибудь сочувственный взгляд, но никто даже не посмотрел в его сторону. Он откашлялся и добавил: - Наверно, я мечтал о том, что будет после… то есть к чему золото ведет и чем может стать.
        Кажется, ответ пришелся незнакомцу по душе.
        - Алхимия наоборот - вот как я это называю,  - отозвался он,  - ну то есть весь этот старательский бизнес. Алхимия наоборот. Вы ведь понимаете, трансмутация - превращение не в золото, а превращение золота во что-то другое…
        - Интересный образ, сэр.  - Лишь много позже Мади осознал, насколько это представление созвучно с его недавней фантазией про «пантеон наоборот».
        - А насчет наведения справок…  - рьяно закивал незнакомец.  - Справок, говорите. Вы небось станете расспрашивать про лопаты, про лотки для промывки, карты там, все такое…
        - Да, именно так. Я намерен подойти к делу профессионально.
        Незнакомец, развеселившись от души, откинулся к спинке кресла:
        - Недельный пансион в гостинице «Корона», только чтобы вопросы позадавать!  - Он громко хохотнул.  - А потом две недели в грязи, чтобы вернуть свои денежки!
        Мади вновь скрестил ноги. Он был не в том состоянии, чтобы разделить энтузиазм собеседника, но строгое воспитание не позволяло ему проявить неучтивость. Он мог просто извиниться за свою безучастность, сославшись на какое-нибудь общее недомогание,  - собеседник, казалось, был настроен вполне сочувственно, с его неспокойными пальцами и булькающим смехом,  - но Мади не привык откровенничать с посторонними и уж тем более жаловаться кому-либо на недуги. Он внутренне встряхнулся и бодрым тоном осведомился:
        - А вы, сэр? Вы, верно, здесь постоянно живете?
        - О да,  - откликнулся собеседник.  - «Судоперевозки Балфура», да вы нас наверняка видели, сразу за складами, местечко что надо - Верфь-стрит, сами понимаете. Балфур - это я и есть. А звать меня Томасом. Вам тут тоже без крещеного имечка никуда; на приисках «мистерам» не место.
        - Так, значит, надо начинать упражняться уже сейчас,  - отозвался Мади.  - Меня зовут Уолтер. Уолтер Мади.
        - Понял; да только вас станут кликать как угодно, только не Уолтером,  - промолвил Балфур, поглаживая колено.  - Может, Уолт Шотландец или Двуручный Уолт. Уолли Самородок. Ха!
        - Такое имя еще надо заработать.
        Балфур расхохотался.
        - Долго ли умеючи?  - подмигнул он.  - Тут самородочки попадаются размером с дамский пистолет, здоровущие, как дамские эти самые… и, в отличие от последних, пощупать их ничего не стоит - сами в руки идут.
        Томасу Балфуру, плотному, крепко сбитому здоровяку, стукнуло около пятидесяти. Волосы его, совсем поседевшие, были зачесаны назад со лба и низко спускались на уши. Он носил бороду лопатой и в веселую минуту имел обыкновение поглаживать ее сверху вниз сложенной в пригоршню рукой - как вот сейчас, радуясь собственной шутке. Процветание ему шло, отметил Мади, распознав в новом знакомце то спокойное ощущение собственной значимости, что возникает, когда пожизненный оптимизм подкреплен успехом. Балфур был без пиджака; широкий шелковый, превосходно пошитый галстук был заляпан соусом и ослаб у шеи. Мади мысленно типировал собеседника как свободолюбца - безобидного нонконформиста, жизнерадостного во всех своих излияниях.
        - Я ваш должник, сэр,  - промолвил он.  - Это первый из многих здешних обычаев, относительно которых я, по-видимому, пребываю в полном неведении. Если бы не вы, я непременно оплошал бы, назвавшись на прииске по фамилии.
        Действительно, представления Мади о золотодобыче в Новой Зеландии были весьма поверхностны и основывались главным образом на очерках о золотых приисках Калифорнии - бревенчатые бараки, суходолы, пропыленные повозки и смутное ощущение (он сам не знал, откуда оно взялось), что колония вроде как тень Британских островов, неразвитый, дикий придаток престола и сердца Империи. То-то он удивился, огибая оконечности полуострова Отаго двумя неделями ранее, при виде роскошных особняков на холме, набережных, улиц и возделанных садов - удивлялся он и теперь, отметив, как хорошо одетый джентльмен передал шведские спички китайцу, а затем потянулся через него за бокалом.
        Мади был выпускником Кембриджа; родился он в Эдинбурге, был наследником скромного состояния и штата из трех домашних слуг. Его круг общения - сперва в Тринити-колледже, потом, в недавние годы, в «Иннер темпле»[4 - «Иннер темпл» (или «Внутренний темпл»)  - самый старый и известный из четырех «Судебных иннов», четырех корпораций барристеров в Лондоне.] - вовсе не был отмечен закостенелой церемонностью высшей знати, где в том, что касается предыстории и среды, один отличается от другого разве что рангом. Тем не менее образование сделало его замкнутым и сдержанным, ибо научило, что лучший способ понять любую социальную систему - это взглянуть на нее сверху. Со своими однокашниками по колледжу (одетыми в мантии и упившимися рейнвейном) он отстаивал слияние классов со всей страстью и пылом юности, однако, сталкиваясь с ним на практике, всякий раз вздрагивал. До поры он ведать не ведал, что золотой прииск - место грязное и рисковое, где все друг другу чужие и чужие этой земле, где в лотке бакалейщика золотых «знаков» может оказаться полным-полно, а в лотке юриста хоть шаром покати; сословных перегородок
здесь нет. Мади был моложе Балфура лет на двадцать и изъяснялся с ним почтительно, хотя и сознавал, что Балфур стоит ниже его по общественному положению, сознавал и то, насколько разношерстная компания подобралась в этой комнате,  - о происхождении их и статусе ему приходилось только гадать. Потому его учтивость была несколько скованной: так человек, которому нечасто доводится общаться с детьми, слабо себе представляет, что уместно, а что нет, и держится отстраненно и сурово, как бы ни хотел проявить сердечность.
        Снисходительный тон не прошел незамеченным для Томаса Балфура - и он наслаждался от души. Он испытывал шутливую неприязнь к тем, кто, как сам он выражался, «уж больно красно говорит», и любил их подначивать, провоцируя не на гнев, ведь это скучно, а на вульгарность. Он смотрел на чопорность Мади, как на модный воротник в аристократическом стиле, что давит невыносимо,  - именно так Балфур воспринимал все условности приличного общества - как никчемные украшательства; его забавляло, что из-за своей утонченной светскости чужак чувствует себя настолько не в своей тарелке.
        Сам Балфур происходил из низов: Мади верно догадался. Отец Балфура работал в шорной мастерской в Кенте, и сын, вероятно, пошел бы по его стопам, если бы и отец, и конюшня не погибли при пожаре, когда ему только-только исполнилось десять; но он был тем еще непоседой, его обтрепанные манжеты и неугомонный нрав совершенно не вязались с мечтательным, слегка растерянным выражением его лица; упорный труд не пришелся бы ему по вкусу. Как бы то ни было, коню за паровозом не угнаться, любил повторять он, и ремесло не выдержало натиска стремительных перемен. Балфуру очень нравилось думать, что он в авангарде эпохи. Когда он заговаривал о прошлом, казалось, каждое десятилетие, предшествующее нынешнему году,  - это некачественная свеча, уже догоревшая и использованная. Он не испытывал ностальгии по атрибутам своей мальчишеской жизни - по темной жидкости дубильных чанов, по натянутым на каркасы шкурам, по мешочку из телячьей кожи, в котором отец хранил иглы и шило,  - и редко вспоминал о них, разве что для сравнения с современным производством. Руда - вот где деньги. Угольные копи, сталь и золото.
        Начал он со стекла. Проходив несколько лет в ученичестве, он основал собственное стекольное производство: скромный заводик, который со временем продал за долю в угольной шахте, что в свой срок расширилась до целого комплекса шахтных стволов; лондонские инвесторы выложили за него изрядную сумму. Балфур так и не женился. На свой тридцатый день рождения он купил билет в один конец на клипер, идущий в Веракрус,  - то был первый этап девятимесячного путешествия, далее предстояло ехать по суше до калифорнийских золотых месторождений. Романтика старательской жизни для него скоро поблекла, но бешеный темп и сладкие чаяния приисков - нет; на первую же добытую порцию золотого песка он купил акции банка, за четыре года построил три отеля и разбогател. Когда калифорнийские недра подыстощились, он все распродал и отплыл в австралийскую колонию Виктория - новое месторождение, новая, неисследованная земля - и оттуда, вновь услышав зов, долетевший из-за океана, словно напев эльфийской свирели на крыльях ветра, в Новую Зеландию.
        За шестнадцать лет на золотоносных приисках Томас Балфур перевидал немало людей вроде Уолтера Мади и, надо отдать должное его характеру, сохранил за все эти годы глубокую симпатию и уважение к зеленым новичкам, еще не попробовавшим себя в настоящем деле. Балфур сочувствовал честолюбцам, как человек, добившийся успеха своими собственными силами, был выше стереотипов и обладал широкой душой. Он ценил предприимчивость, равно как и страстность. Он был склонен проникнуться к Мади симпатией уже просто потому, что этот человек взялся за род деятельности, о котором явно знал очень мало и от которого ожидал немалой прибыли.
        Однако на тот вечер у Балфура были иные планы. Появление Мади застало врасплох двенадцать собравшихся, которые загодя позаботились, чтобы их не потревожили. Гостиную в передней части дома закрыли «на частное мероприятие», а под навесом поставили мальчишку наблюдать за улицей, на случай, если кому-нибудь придет в голову зайти пропустить здесь стаканчик,  - маловероятно, поскольку курительная комната «Короны» обычно не славилась ни своим обществом, ни привлекательностью и на самом-то деле довольно часто пустовала, даже вечерами в выходные, когда старатели толпами стекались с холмов обратно в город потратить добытый песок на выпивку в веселых домах. Мальчишка-дежурный был от Мэннеринга и держал наготове толстую пачку билетов на галерку для бесплатной раздачи. Новый спектакль - «Дух Востока» - не мог не понравиться; в фойе оперы уже громоздились ящики с шампанским, любезно предоставленные за счет самого Мэннеринга, в честь премьеры. При наличии таких развлечений и полагая, что никакой корабль не рискнет осуществить высадку пасмурным вечером столь непогожего дня (все прибытия, запланированные согласно
графику движения судового транспорта на страницах «Уэст-Кост таймс», к тому времени уже были учтены), собравшиеся и не подумали принять меры предосторожности против случайного чужака, который, возможно, зарегистрировался в гостинице за каких-нибудь полчаса до наступления темноты и уже находился в здании, когда мальчишка Мэннеринга заступил на свой пост у крытого входа, на мокром крыльце, выходящем на улицу.
        Уолтер Мади, несмотря на располагающий вид и учтиво-отстраненную манеру держаться, тем не менее был здесь непрошеным гостем. Все в толк не могли взять, как бы убедить его уйти, не дав при этом понять, что его присутствие нежелательно, и тем самым не выдав подрывного характера своего собрания. Томас Балфур взял на себя задачу «прощупать» чужака лишь в силу случайности - раз уж они оказались рядом у очага: счастливое совпадение, ибо Балфур, при всем своем фанфаронстве и пустозвонстве, был куда как въедлив и умел повернуть обстоятельства к вящей своей выгоде.
        - Ну да,  - отозвался он,  - обычаи-то перенимаешь быстро, и всем приходится начинать с того же самого места, что и вы,  - то есть с ученичества, собственно говоря, с нуля. А могу ли я полюбопытствовать, что заронило зерно в благодатную почву? Личный интерес у меня такой: больно уж хочется знать, что влечет людей сюда, на край земли? От какой такой искры человек так и зажигается?
        Прежде чем ответить, Мади затянулся сигарой.
        - Мое намерение объяснить непросто,  - промолвил он.  - Некие семейные разногласия, о которых мне больно говорить, послужили причиной моего приезда сюда, причем в одиночестве.
        - О, но в этом-то вы как раз не одиноки,  - весело возразил Балфур.  - Здесь всяк и каждый от чего-нибудь да сбежал - уж не сомневайтесь!
        - В самом деле?  - отозвался Мади, сочтя это симптомом довольно-таки тревожным.
        - Мы все тут нездешние,  - продолжал Балфур.  - Да, в том-то и суть. Мы все понаехали из других мест. А что до семьи - вы тут, на приисках, найдете сколько угодно и отцов, и братьев.
        - Спасибо вам за поддержку; вы очень добры.
        Балфур расплылся в широкой усмешке.
        - Эка вы сказанули-то!  - воскликнул он, размахивая сигарой так энергично, что осыпал перистым пеплом весь жилет.  - Поддержка! Если это считается поддержкой, вы, мой мальчик, настоящий пуританин.
        Мади не нашелся с ответом и поклонился снова, а затем, словно открещиваясь от какой бы то ни было причастности к пуританству, сделал большой глоток из бокала. Снаружи порыв ветра вторгся в ровный перестук капель, швырнув полосу воды в западные окна. Балфур, посмеиваясь про себя, разглядывал кончик сигары; Мади, удерживая свою между губами, отвернулся и легко затянулся.
        В этот самый момент один из одиннадцати молчаливых незнакомцев встал, по ходу дела складывая газету вчетверо, и подошел к секретарю обменять номер на другой. На нем было черное верхнее платье без воротника и белый шейный платок - священническое облачение, с некоторым удивлением осознал Мади. Как странно! С какой бы стати духовному лицу знакомиться с последними новостями не где-нибудь, а в курительной комнате заурядной гостиницы поздно вечером в субботу? И почему при этом он молчит как рыба? Мади наблюдал, как его преподобие перебирает кипу газет, отвергая несколько номеров «Колониста» в пользу «Аргуса реки Грей»: с радостным возгласом он вытащил нужное издание из пачки и, держа на некотором расстоянии, удовлетворенно развернул к свету. И снова, рассуждая сам с собою, Мади решил, что, возможно, ничего странного в том нет: ночь выдалась дождливая, а в городских трактирах и общественных зданиях, надо думать, не протолкнуться. Вероятно, священник отчего-то был вынужден временно укрыться от непогоды в гостинице.
        - Итак, вы с кем-то поссорились,  - изрек наконец Балфур, как будто новый знакомец пообещал ему увлекательный рассказ и напрочь о том позабыл.
        - Я оказался вовлечен в ссору,  - поправил Мади.  - То есть конфликт возник не из-за меня.
        - С отцом не поладили, надо думать.
        - Мне тягостно об этом говорить, сэр.  - Мади одарил собеседника строгим взглядом, пытаясь заставить его замолчать, но Балфур лишь еще сильнее подался вперед: торжественная серьезность Мади укрепляла его в убеждении, что эту исповедь стоит послушать.
        - Да ладно вам!  - воскликнул он.  - Выкладывайте, облегчите душу!
        - Об облегчении не идет и речи, мистер Балфур.
        - Друг мой, так не бывает.
        - Позвольте мне сменить тему…
        - Но вы меня заинтриговали! У меня прямо-таки любопытство разыгралось!  - Балфур широко ухмыльнулся.
        - Прошу прощения, но я вынужден ответить отказом,  - отозвался Мади. Он старался говорить тише, так чтобы их разговор не долетел до чужих ушей.  - Это дело частное и огласке не подлежит. Мне бы отнюдь не хотелось произвести на вас скверное впечатление.
        - Но вы же лицо пострадавшее, вы сами так сказали - конфликт возник не из-за вас.
        - Именно так.
        - Ну вот! Чего ж тут частного-то?  - вскричал Балфур.  - Разве я не прав? О чужих проступках скрытничать нечего! Нечего стыдиться чужих… деяний, скажем так!  - Его гулкий бас разносился по всей комнате.
        - Вы говорите о личной обиде,  - отозвался Мади, понижая голос.  - А в моем случае речь идет о позоре семьи. Я не хочу чернить имя моего отца; я ведь тоже его ношу.
        - Отца, тоже мне! А что я вам только что объяснял? Уверяю вас: здесь, на прииске, вы отцов сколько угодно найдете! И это не фигура речи - таков обычай, такова насущная необходимость, так здесь принято поступать! Дайте-ка я вам скажу, что считается позором на руднике. Выставить на продажу фальшивое месторождение - вот это я понимаю. Оспорить разметку чужого участка - вот это я понимаю. Ограбить кого-то, облапошить, убить - это я понимаю. Но позор семьи! Расскажите о том глашатаям, пусть объявляют по всей Хокитика-роуд - это для них будет новостью! Что такое позор семьи - без семьи как таковой?
        Балфур завершил свою отповедь, резко стукнув пустым бокалом по ручке кресла. Широко улыбнулся собеседнику и воздел раскрытую ладонь, словно давая понять: он изложил проблему настолько наглядно, что никаких уточнений уже не требуется, но от знака одобрения он бы не отказался. Мади вновь автоматически дернул головой, но тон его ответа впервые выдал, насколько истрепаны у него нервы:
        - Вы очень убедительны, сэр.
        Балфур, все еще улыбаясь, от комплимента отмахнулся:
        - Убедительность - это лишь ловкие трюки да находчивость. Я-то говорю прямо.
        - Я вам за это весьма признателен.
        - Да-да,  - дружелюбно отозвался Балфур. Он, похоже, от души наслаждался ситуацией.  - Но теперь поведайте мне о вашей семейной ссоре, мистер Мади, чтобы я сам мог судить, запятнано ваше имя или нет.
        - Прошу меня извинить,  - пробормотал Мади.
        Он оглянулся по сторонам, убедился, что священник вернулся на свое место и с головой ушел в газету. Сидевший рядом краснолицый тип с «имперскими» усами и рыжеватым оттенком волос, похоже, уснул.
        Но Томас Балфур был не из тех, кто легко отступается.
        - Свобода и обеспеченность!  - воскликнул он, снова взмахивая рукой.  - Не к этому ли все сводится? Видите ли, я уж загодя знаю, в чем причина несогласий! Знаю я, как оно бывает! Свобода над обеспечением, обеспеченная свобода… отец предоставляет средства, сын требует свободы. Разумеется, отцы бывают слишком властными… дело понятное… а сыновья бывают и мотами… блудные сыновья, как говорится, но всегда и везде ссора та же самая. Вот и с влюбленными так же,  - добавил он, видя, что Мади не спешит его перебить.  - С влюбленными все точно так же: по сути своей спор всегда об одном и том же.
        Но Мади не вслушивался. На миг он позабыл и про медленно обращающуюся в пепел сигару, и про теплый бренди на дне бокала. Он позабыл, что он здесь, в курительной комнате гостиницы, в городе, которому не исполнилось еще и пяти лет, на краю света. Мысли его выскользнули на волю и вернулись к той сцене: окровавленный шейный платок, судорожно сжатая серебристая рука, имя, что захлебывающимся вздохом долетает из темноты снова и снова: «Магдалина, Магдалина, Магдалина». Эта картина вновь возникла перед его внутренним взором, нежданно-негаданно, точно ледяная тень, скользнувшая по лику солнца.
        Мади отплыл из Порт-Чалмерса на барке «Добрый путь» - крепком суденышке со стильно изогнутым носом и носовой фигурой из крашеного дуба, в виде орла, в честь святого Иоанна. На карте маршрут имел форму шпильки для волос: корабль отплывал на север, пересекал узкий пролив между двумя морями, а затем вновь поворачивал на юг, к приискам. Согласно купленному билету Мади имел право на тесное местечко под палубами, но в трюме было так душно и так мерзко пахло, что он был вынужден бльшую часть путешествия провести на средней палубе, съежившись под планширем, прижимая к груди влажный кожаный портфель и подняв воротник, чтобы защититься от морских брызг. Скорчившись в такой позе, спиной к борту, он береговой линии почти не видел - не видел желтых восточных равнин, что, плавно повышаясь, сменялись зеленоватыми холмами, а потом и горами, что синели вдалеке над ними; далее к северу начались изумрудные фьорды, убаюканные недвижной водой; на западе ветвились многорусловые реки - выплеснувшись на взморье, они тускнели и прорезали борозды в песке.
        Когда «Добрый путь» обогнул северную косу и двинулся на юг, барометр начал падать. Не будь Мади так несчастен и болен, он бы, вероятно, испугался и принялся давать обеты: утонуть тут - дело обычное, рассказывали ему ребята в порту, это такая местная болезнь Уэст-Коста[5 - Уэст-Кост (West Coast, досл. «западное побережье»)  - один из регионов Новой Зеландии; протянулся узкой полосой вдоль западного побережья Южного острова, граничит с регионами Тасман, Кентербери, Отаго и Саутленд, омывается Тасмановым морем.], и вправе он называть себя счастливцем или нет, выяснится задолго до того, как он доберется до золотых месторождений, и задолго до того, как, опустившись на колени, он впервые зачерпнет своим лотком песка и гравия. Гибнет народу не меньше, чем доплывает до берега. Капитан судна - капитан Карвер его звать - столько раз видел со своего места на квартердеке, как волна смывала за борт какого-нибудь увальня, что корабль его по праву стоило бы назвать «краем могилы»; последние слова произносились торжественным шепотом, с широко открытыми глазами.
        Буря налетела на крыльях зеленых ветров. Сперва дал о себе знать медный вкус в горле, металлическая тупая боль, что нарастала по мере того, как облака темнели и надвигались все ближе; и вот наконец шквал обрушился сверху вниз - ладонью бессмысленной ярости. Заходила ходуном палуба, захлопали, заметались, затрещали паруса, отбрасывая странные полосы света и тени,  - все это было атрибутами ночного кошмара, равно как и осязаемый страх матросов, что изо всех сил пытались удержать судно на курсе,  - и Мади не оставляло жуткое ощущение, по мере того как корабль приближался к золотым приискам, что «Добрый путь» каким-то непостижимым образом сам призвал на себя эту инфернальную бурю.
        Уолтер Мади суеверен не был, хотя получал немало удовольствия от чужих суеверий; внешние эффекты его не обманывали, притом что сам он производимое впечатление тщательно продумывал. Объяснением тому служил не столько интеллект, сколько опыт - до отплытия в Новую Зеландию таковой не отличался ни широтою, ни разнообразием. До сих пор в своей жизни Мади знал только ту разновидность сомнения, что основана на трезвом расчете и незыблемой убежденности. Он изведал лишь подозрение, цинизм, вероятность - но не пугающее откровение, что приходит, когда перестаешь доверять самому себе; но не дикую панику, что следует за подобным откровением; но не унылую опустошенность, что нагрянет последней. Об этих типах неуверенности он пребывал в счастливом неведении, во всяком случае вплоть до недавнего времени. Его воображение не тяготело к фантастике, и теории он строил редко, разве что с какой-либо практической целью. Собственная смертность завораживала его чисто интеллектуально, отсвечивая тусклым глянцем, а не будучи человеком религиозным, он и в призраков не верил.
        Подробный рассказ о том, что случилось в ходе этого последнего этапа путешествия, по праву принадлежит Мади и должен быть оставлен на его усмотрение. А нам на данной стадии довольно отметить, что, когда «Добрый путь» вышел из гавани Данидина, на борту его было восемь пассажиров, а к тому времени, как корабль пристал у побережья, пассажиров стало девять. Девятый же не был младенцем, рожденным в пути, не был он и зайцем; впередсмотрящий отнюдь не углядел его среди волн, цепляющимся за обломок кораблекрушения, и не крикнул: «Человек за бортом!» Но рассказывать дальше означает ограбить Уолтера Мади на его историю - что несправедливо, ведь он все еще был не в состоянии полностью воскресить видение в памяти и уж тем более связно изложить случившееся, на радость третьему лицу.
        В Хокитике к тому времени дождь лил ливмя уже две недели, не переставая. Городок впервые предстал взгляду Мади этаким подвижным грязным пятном: оно то придвигалось, то отступало, по мере того как туман наползал и развеивался. Лишь узкий равнинный коридор разделял береговую линию и резко воздвигшиеся горы; прибой неустанно бился об эту полосу, обращаясь на песке в туманную дымку. Полоса земли казалась еще более плоской и ограниченной благодаря облаку, что низко обрезало горы по склонам и образовало серый купол над скученными крышами города. Порт находился южнее: запрятался в искривленном устье реки, богатой золотом; здесь река, прихлынув к соленой границе моря, вспенивалась, словно мыло. Бурая и безжизненная здесь, на побережье, выше по течению река текла прохладная, прозрачная и даже, говорят, искрилась в лучах солнца. А в самом устье разливалась спокойным озерцом: здесь густо торчали мачты и толстые трубы пароходов, ожидающих погожего дня; они-то знали, что рисковать не стоит: под водой таилась отмель, очертания которой менялись с каждым приливом. Бессчетное количество затонувших тут судов
расшвыряло в разные стороны как злополучные свидетельства сокрытой под волнами угрозы. Тридцать с чем-то кораблекрушений в общем и целом; несколько - совсем недавние. Расщепленные корпуса кораблей образовали причудливый волнолом, что зловещим образом защищал город от натиска открытого моря.
        Капитан барка не рискнул входить в порт, пока погода не улучшится, и вместо того дал сигнал везти пассажиров лихтером по бурным волнам к песчаному взморью. Лихтером управляли шестеро - все до единого мрачные Хароны, они лишь пялились во все глаза, не говоря ни слова, по мере того как пассажиров опускали в люльке со вздымающегося борта «Доброго пути». Это было ужас что такое: скорчившись в крохотной лодчонке, глядеть наверх, на неправдоподобные снасти нависшего над головой корабля,  - раскачиваясь туда-сюда, он отбрасывал густую тень, и, когда наконец открепили канат и лихтер отошел от судна, Мади всей кожей ощутил, что посветлело. Остальные пассажиры веселились от души. Перекидывались восклицаниями о погоде и о том, до чего ж это здорово - пережить шторм. Проплывая мимо очередного остова корабля, толковали о крушении, выясняя, как судно называлось; рассуждали о приисках и о том, как сколотят целые состояния. Их радостное оживление казалось просто омерзительным. Какая-то женщина ткнула флаконом с нюхательными солями Мади прямо в бедро: «Возьмите потихоньку, а то остальные тоже захотят», но Мади
оттолкнул ее руку. Эта женщина не видела того, что видел он.
        По мере того как лихтер приближался к берегу, ливень словно бы усиливался. Морские брызги летели через борт в таком количестве, что Мади пришлось помогать команде вычерпывать воду: матрос, во рту которого не осталось ни одного зуба, кроме задних моляров, молча сунул ему в руки кожаное ведерко. У Мади недостало духу уклониться. Лихтер миновал отмель и на белопенном гребне волны вплыл в спокойные воды речного устья. Мади даже не зажмурился. Как только лихтер пришвартовался у причала, он первым кинулся на берег. Он вымок насквозь, а голова у него кружилась так, что он споткнулся на трапе, и суденышко резко накренилось в противоположную от него сторону. Чуть прихрамывая, он резво заковылял вниз по пристани к твердой земле, точно за ним гнались.
        Обернувшись назад, он едва различал в дальнем конце пристани хрупкий лихтер, что раскачивался на волнах, натягивая швартовы. Сам корабль давным-давно затерялся в тумане, что нависал полосами матового стекла, застилая и остовы погибших кораблей, и пароходы на рейде, и открытое море за ними. Мади пошатывало. Он смутно сознавал, как команда сгружает с лодчонки сумки и саквояжи, как пассажиры мечутся туда-сюда, как носильщики и портовые грузчики выкрикивают распоряжения сквозь дождь. Вся сцена тонула в белесой пелене, фигуры расплывались и таяли - как если бы и само плавание, и все, что имело к нему отношение, уже поглотил серый туман его помутившегося разума; как если бы память, обратившись против себя самой, столкнулась со своей противоположностью, с властью забвения, и наколдовала и хмарь, и проливной дождь, точно некую призрачную ткань, дабы отгородить его от видений недавнего прошлого.
        Мади мешкать не стал. Он повернулся и поспешил вверх по взморью, мимо скотобоен, мимо общественных уборных и ветрозащитного ряда хижин вдоль песчаной губы, вдоль палаток, что проседали под серой тяжестью двухнедельного дождя. Набычившись, Мади крепко прижимал к себе портфель и ничего этого не видел: ни скотопригонных дворов, ни высоких фронтонов товарных складов, ни сводчатых окон офисных зданий вдоль по Верфь-стрит, за которыми бесформенные силуэты двигались сквозь освещенные комнаты. Мади с трудом брел все вперед и вперед, по щиколотку в жидкой грязи, и, когда наконец перед ним воздвигся бутафорский фасад гостиницы «Корона», он кинулся к нему и, швырнув наземь портфель, обеими руками рванул дверь на себя.
        «Корона» представляла собою заведение вполне сносное, непритязательное, без прикрас, в пользу его свидетельствовала разве что близость к набережной. Эта черта, вероятно, была подсказана целесообразностью, но вот за достоинство сошла бы вряд ли: здесь, в двух шагах от скотопригонов, кровавый запах бойни смешивался с кисло-соленым запахом моря, наводя на мысль о заброшенном холодильнике, где протух кусок сырого мяса. В силу этой причины Мади, возможно, погнушался бы этим местом и решился бы попробовать пройти севернее, вверх по Ревелл-стрит, туда, где фасады гостиниц делались шире и красочнее, обрастали портиками и посредством высоких окон и изящной лепнины предоставляли необходимые доказательства комфорта и роскоши, к которым он, как человек состоятельный, привык… но всю свою придирчивую взыскательность Мади оставил в мятущемся брюхе корабля «Добрый путь». Он искал лишь прибежища - и уединения.
        Как только он прикрыл за собою дверь, заглушая шум дождя, тишина и покой пустого вестибюля произвели на него мгновенный физический эффект. Мы уже отмечали, что собственная внешность служила для Мади источником немалых личных выгод и он это прекрасно сознавал, так что он не собирался впервые сводить знакомство с чужим городом, пока выглядит как затравленный бродяга. Он стряхнул со шляпы водяные капли, пригладил рукою волосы, потопал, чтобы колени не подгибались, энергично подвигал губами, словно проверяя их эластичность. Эти телодвижения он совершил быстро и без всякого смущения. К тому времени, как появилась горничная, лицо его уже приобрело свое обычное выражение благодушного безразличия и он внимательно рассматривал угловое соединение в «ласточкин хвост» на стойке регистрации.
        Горничная оказалась туповатой девицей с бесцветными волосами и зубами такими же желтыми, как и кожа. Она продекламировала по памяти условия проживания, освободила Мади от десяти шиллингов (каковые бросила с глухим стуком в запертый ящик под стойкой) и устало повела гостя наверх. Мади осознавал, что оставляет за собою мокрый след и что на полу в вестибюле с него натекла изрядная лужица, и вложил девице в руку шесть пенсов; она с жалостным видом взяла монетку и собралась было уходить, но тут же, по-видимому, решила, что стоит быть подобрее. Она зарумянилась и, помявшись минуту, предложила принести из кухни поднос с ужином. «Чтоб вам согреться изнутри»,  - промолвила она, растягивая губы в желтозубой улыбке.
        Гостиница «Корона» была построена не так давно и все еще хранила пропыленное, сладковатое ощущение свежевыструганного дерева: на стенах вдоль каждого паза все еще проступали бусинки смолы, в очагах, еще ничем не заляпанных, до поры не накопилась зола. Номер Мади был меблирован весьма условно, как в пантомиме, где большой богатый дом моделируется одним-единственным креслом. В изголовье матрас истерся и был подбит чем-то вроде лоскутков муслина; одеяла были чуть широки, так что края их складками ложились на пол, отчего кровать, что ютилась под шероховатым наклонным карнизом, выглядела какой-то сморщенной и дряблой. Скудость меблировки придавала комнате некую призрачную незавершенность, что показалась бы даже пугающей, если бы за покоробленным стеклом взгляду открывалась иная улица и иная эпоха, но для Мади эта пустота была что бальзам на душу. Он утвердил отсыревший портфель на некое подобие подставки у постели, как смог отжал и просушил одежду, выпил до дна чайник чая, съел четыре ломтя черного зернового хлеба с ветчиной и, поглядев в окно на беспросветную завесу дождя над улицей, решил отложить
свои дела в городе до утра.
        Под заварочным чайником горничная оставила вчерашнюю газету - до чего же тонюсенькую для крупноформатного-то номера ценою в шесть пенсов! Мади с улыбкой развернул его. Он питал слабость к дешевым новостям и немало позабавился, обнаружив, что «самая прельстительная танцовщица» города также предлагает свои услуги как «опытная, деликатная акушерка». Целый столбец посвящался пропавшим без вести старателям («Если это объявление попадется на глаза ЭМЕРИ СТЕЙНЗУ или кому-либо, кто знает о его местонахождении…»), и целая страница - объявлениям о найме: «В бар срочно требуется официантка». Мади перечитал этот документ дважды от корки до корки, включая уведомления об отправке грузов, рекламу съемного жилья, включающего скромный стол, и несколько чрезвычайно скучных предвыборных речей, напечатанных полностью. И обнаружил, что разочарован: «Уэст-Кост таймс» мало чем отличалась от приходской газетенки. А чего он, собственно, ожидал-то? Что золотой прииск окажется экзотической фантазией, сверкающей и обнадеживающей? Что старатели - отъявленные злодеи и проныры, все как один - убийцы и ворье?
        Мади медленно сложил газету. Мысли его вновь вернулись к «Доброму пути» и к забрызганному кровью контейнеру в трюме, и сердце его вновь неистово заколотилось. «Довольно!» - произнес он вслух и тут же почувствовал себя глупее некуда. Он встал, отшвырнул сложенную газету в сторону. В конце концов, уже вечереет, подумал он, а ведь он терпеть не может читать в сумерках.
        Выйдя из номера, Мади вновь спустился. Горничная обнаружилась в уединенной нише под лестницей: она надраивала ваксой сапоги для верховой езды. Мади осведомился, нет ли тут гостиной, где можно провести вечер. Плавание очень его утомило, и он отчаянно нуждается в глотке бренди и тихом, спокойном местечке - дать отдых глазам.
        Горничная сделалась заметно более услужлива,  - видимо, шестипенсовики перепадали ей нечасто, подумал Мади; при необходимости этим можно будет воспользоваться впоследствии. Девица объяснила, что гостиная «Короны» на этот вечер зарезервирована для закрытой вечеринки («Друзья-католики»,  - пояснила она с ухмылкой), но, если гостю угодно, она проводит его в курительную комнату.
        Встряхнувшись, Мади разом вернулся в настоящее и обнаружил, что Томас Балфур по-прежнему не сводит с него глаз с видом выжидательно-заинтригованным.
        - Я прошу прощения,  - смущенно произнес Мади.  - Кажется, я ушел в свои мысли… ненадолго…
        - И о чем же вы думали?  - осведомился Балфур.
        О чем он думал? О шейном платке, и серебристой руке, и об имени, что захлебывающимся вздохом звучало в ночи. Эта сцена была словно мир в миниатюре, мир иных измерений. Пока мысли его блуждают там, обыкновенного времени может пройти сколько угодно. Есть большой мир, где своим чередом текут дни и часы и меняется пространство, и есть этот крохотный застывший мирок ужаса и тревоги; они заключены друг в друге, как сфера внутри сферы. Странно, что Балфур за ним наблюдает, что идет реальное время, все вращаясь и вращаясь вокруг него…
        - Ни о чем особенном я не думал,  - заверил Мади.  - Я пережил тяжкое путешествие, вот и все, и я очень устал.
        Позади него один из игроков в бильярд ударил по шару: двойной стук, бархатистый шорох; остальные игроки одобрительно загомонили. Священник шумно встряхнул газетой, еще кто-то откашлялся, еще кто-то - стряхнул пылинку с жилета и заерзал в кресле.
        - Я вас про ссору спрашивал,  - напомнил Балфур.
        - Ах, ссора…  - начал было Мади и умолк на полуслове. Внезапно он почувствовал себя совершенно опустошенным: даже на разговоры сил не осталось.
        - Ну, конфликт,  - подсказал Балфур.  - Между вами и вашим отцом.
        - Прошу меня извинить,  - отозвался Мади.  - Подробности довольно деликатного свойства.
        - Это вопрос денег! Я угадал?
        - Простите, но нет.  - Мади провел рукой по лицу.
        - Не денег? Значит, любовная история! Вы влюблены… но ваш отец не одобряет вашу избранницу…
        - Нет, сэр,  - возразил Мади.  - Я не влюблен.
        - Какая жалость!  - откликнулся Балфур.  - Что ж! Я вынужден заключить, что вы уже женаты!
        - Я не женат.
        - Тогда, наверное, молодой вдовец?
        - Я никогда не был женат, сэр.
        Расхохотавшись, Балфур воздел руки, давая понять, что находит скрытность собеседника забавно-несносной и совершенно нелепой.
        Пока тот смеялся, Мади, опершись о подлокотники, привстал, развернулся и оглядел комнату из-за высокой спинки кресла. Он вознамерился как-нибудь втянуть в разговор остальных и по возможности отвлечь собеседника от его прицельных расспросов. Однако никто не поднял взгляда; Мади показалось, что эти люди сознательно его игнорируют. Как странно! Но стоять в такой позе было неудобно, молчать - неучтиво, так что он вновь неохотно опустился в кресло и скрестил ноги.
        - Я вовсе не хочу вас разочаровывать,  - промолвил он, когда Балфур наконец отсмеялся.
        - Разочаровывать - да что вы!  - запротестовал Балфур.  - Ничуть не бывало. Держите ваши секреты при себе, если угодно!
        - Вы заблуждаетесь на мой счет. Я не пытаюсь что-либо скрыть. Эта тема чрезвычайно для меня болезненна, вот и все.
        - О, но в молодости так оно всегда и бывает,  - возразил Балфур,  - собственная история - всегда тема болезненная, всегда хочешь утаить ее и ни с кем не делиться, в смысле другим не рассказывать.
        - Очень мудрое наблюдение.
        - Мудрое! И только?
        - Не понимаю вас, мистер Балфур.
        - Вы решительно не желаете удовлетворить мое любопытство!
        - Признаюсь, что оно меня несколько удивляет.
        - Здесь вам не что-нибудь, а золотой город, сэр!  - отозвался Балфур.  - Здесь нужно быть уверенным в своих товарищах - нужно товарищам доверять - так-то!
        Это прозвучало еще более странно. Впервые - вероятно, за счет нарастающей досады, что заставляла его сосредоточиться непосредственно на обстановке,  - Мади почувствовал, как в нем в свою очередь пробуждается интерес. Загадочное молчание, царившее в комнате, служило не слишком-то убедительным свидетельством тесного братства, где все общее, где ты - свой человек… более того, Балфур мало что сообщил в отношении собственного характера и своей репутации в городе, а ведь благодаря такого рода сведениям новичок куда охотнее ему бы доверился! Мади скосил взгляд на толстяка перед очагом - его сомкнутые веки подрагивали в попытке притвориться спящим; Мади оглянулся на блондина у себя за спиной - тот перекладывал бильярдный кий из одной руки в другую, словно бы вдруг утратив всякий интерес к игре.
        Что-то тут нечисто - Мади разом в этом уверился. Балфур играл роль по поручению всех остальных: оценивал чужака, не иначе. Но с какой целью? За этой лавиной вопросов крылась какая-то система, определенный замысел, умело сокрытый за экстравагантной демонстративностью Балфура, его кипучим сочувствием и личным обаянием. Все остальные внимательно прислушивались, небрежно перелистывая страницы газет или притворяясь спящими. При этом нежданном открытии комната словно озарилась светом понимания - вот так беспорядочная россыпь звезд внезапно складывается в четкое созвездие. Балфур уже не казался Мади ни жизнерадостным, ни шумно-несдержанным, как поначалу, скорее уж взвинченным, напряженным и даже отчаявшимся. Мади задумался про себя: а не разумнее ли уступить этому человеку, нежели упрямо ему противостоять?
        В том, что касается доверительных исповедей, Уолтер Мади накопил немалый опыт. Он знал, что, излив душу, ты тем самым получаешь подспудное право на чужое признание. Одна тайна в обмен на другую; история за историю; ненавязчивое ожидание ответа в том же духе - этим способом давления он овладел в совершенстве. Он выведает куда больше, сделав вид, что доверился Балфуру, нежели демонстративно его подозревая; просто потому, что если открыться человеку свободно и безоговорочно, тогда и Балфур будет вынужден почтить его доверием в свой черед. Почему бы, в сущности, и не пересказать историю своей семьи - хоть вспоминать о ней и больно!  - того ради, чтобы купить доверительное отношение этого человека. То, что произошло на борту «Доброго пути», Мади, конечно же, разглашать не собирался, но тут ему даже притворяться не надо было - не эту историю требовал от него Томас Балфур.
        Хорошенько обо всем поразмыслив, Мади сменил тактику.
        - Вижу, мне необходимо завоевать ваше доверие,  - промолвил он.  - Мне, сэр, скрывать нечего. Я поведаю вам мою повесть.
        Балфур удовлетворенно откинулся к спинке кресла.
        - Вы говорите - повесть?  - просиял он.  - Тогда я очень удивлен, мистер Мади, что речь в ней пойдет не о любви и не о деньгах!
        - Боюсь, скорее, об отсутствии того и другого,  - отозвался Мади.
        - Об отсутствии - ну да,  - кивнул Балфур, по-прежнему улыбаясь. И жестом пригласил Мади продолжать.
        - Сперва я должен ознакомить вас с подробностями моей семейной истории,  - промолвил Мади и на мгновение умолк, глаза его сощурились, губы поджались.
        Кресло, в котором он сидел, было обращено к очагу, так что почти половина присутствующих оказались у него за спиной, где, сидя или стоя, предавались своим притворным занятиям. Выгадав несколько секунд, словно бы для того, чтобы собраться с мыслями, Мади скользнул взглядом направо и налево, отмечая слушателей, сидевших ближе к нему, вокруг огня.
        У самого очага устроился тот самый толстяк, что притворялся спящим. Из всех присутствующих он был разодет наиболее броско: массивная цепочка для часов, толщиной с его пухлый палец, протянулась через всю грудь, между карманом бархатного жилета и передом батистовой рубашки, а к цепи тут и там крепились золотые самородки размером с сустав. Человека, сидевшего рядом с ним, по другую сторону от Балфура, частично закрывало крыло его кресла, так что Мади мог различить лишь блик на лбу да блестящий кончик носа. На нем был пиджак из шеврона, плотной шерстяной ткани переплетения «елочкой»; в таком, конечно же, было невыносимо жарко вблизи от огня: незнакомец вольготно развалился в кресле, но предательская испарина заставляла усомниться в непринужденности его позы. Сигары при нем не было, зато он снова и снова вертел в руках серебряный портсигар. Слева от Мади стояло еще одно «крылатое» кресло, придвинутое едва ли не вплотную, так что он слышал гнусавый посвист дыхания своего соседа. Этот был темноволос, хрупкого сложения и так высок, что казалось, будто он сложился вдвое: он сидел, сдвинув колени и плотно
утвердив на полу подошвы ботинок. Он читал газету и в целом изображал безразличие куда успешнее остальных, но даже у него взгляд порою стекленел, как если бы не вполне сосредоточившись на печатном тексте, и страниц он не перелистывал уже давно.
        - Я младший из двух сыновей,  - начал наконец Мади.  - Мой брат Фредерик старше меня пятью годами. Наша мать умерла, когда я заканчивал школу: я вернулся домой совсем ненадолго, только на похороны; и вскорости после того мой отец женился снова. На тот момент я не был знаком с его второй женой. Она была - и есть - женщина кроткая, хрупкая, утонченная, всего боялась, часто хворала. Натура чувствительная, она ничуть не похожа на отца: отец мой - человек грубый и склонен к злоупотреблению спиртным… Брак не сложился; я так понимаю, обе стороны сожалели о заключенном союзе как об ошибке; и с прискорбием вынужден признать, что со своей второй женой отец обращался очень дурно. Три года назад он исчез, бросив ее в Эдинбурге безо всяких средств к существованию. Она бы пошла по миру или чего похуже - в такой страшной нужде она внезапно оказалась. Она обратилась ко мне - письмом, я хочу сказать; я на тот момент находился за границей, но тотчас же вернулся домой. Я стал ее заступником и покровителем - до некоторой степени. Я предпринял кое-какие шаги в ее интересах; она согласилась, хотя и не без горечи, ведь
ныне ее положение существенно переменилось.  - Мади сухо кашлянул.  - Я обеспечил ей небольшой доход - или, скажем так, место с заработком,  - а сам уехал в Лондон с целью отыскать отца. Там я исчерпал все возможные средства его обнаружить и в ходе розысков потратил огромные суммы. Наконец я задумался о том, чтобы обратить полученное мною образование в какой-никакой источник прибыли, поскольку понимал, что на наследство более с уверенностью полагаться не могу, а свой кредит в городе я исчерпал… Мой старший брат ничего не знал о горестной участи нашей мачехи; он уехал попытать счастья на золотых приисках Отаго за несколько недель до исчезновения нашего отца. Он всегда был склонен к такого рода причудам,  - полагаю, вы бы назвали его искателем приключений, хотя, выйдя из детского возраста, мы отдалились друг от друга, и, по правде говоря, он для меня, в сущности, чужой человек. Текли месяцы, минули годы; он так и не вернулся и никак о себе не известил. Мои письма к нему оставались без ответа. До сих пор не знаю, попали ли они ему в руки. Наконец и я тоже взял билет на корабль, идущий в Новую Зеландию;
в мои намерения входило сообщить брату о переменах в положении нашей семьи и - конечно, если он жив,  - может статься, какое-то время поработать на прииске с ним вместе. От моего собственного состояния ничего не осталось, процентный доход с пожизненной ренты давно был исчерпан, я оказался по уши в долгах. В Лондоне я учился в «Иннер темпле». Наверное, я мог бы там и остаться и дождаться приема в коллегию адвокатов… но юриспруденция мне не по душе. Терпеть ее не могу. Так что я предпочел отплыть в Новую Зеландию… Когда я высадился в Данидине - с тех пор еще двух недель не прошло,  - я узнал, что золото региона Отаго ничего не стоит в сравнении с только что открытыми месторождениями здесь, на побережье. Я колебался, не зная, куда сперва податься, и нерешительность моя оказалась вознаграждена самым неожиданным образом: я повстречался с отцом.
        Балфур пробормотал что-то себе под нос, но перебивать рассказчика не стал. Он неотрывно глядел в огонь, предусмотрительно обхватив губами сигару и некрепко сжимая донце бокала. Остальные одиннадцать присутствующих тоже затаили дыхание. Даже партия в бильярд, похоже, прервалась: Мади больше не слышал за спиною сухого пощелкивания шаров. Тишина словно слегка пружинила: слушатели ждали, что чужак поведает нечто особенное… или страшились этого.
        - Наше воссоединение счастливым я бы не назвал,  - продолжал Мади. Он повысил голос, перекрывая шум дождя; говорил он достаточно громко, чтобы все присутствующие в комнате его слышали, но не настолько громко, чтобы показалось, будто он сознает, что находится в центре внимания.  - Отец был пьян и страшно разозлился, что я его отыскал. Я узнал, что он сказочно разбогател, что он женился снова, на женщине, которая, вне всякого сомнения, ничего о его прошлом не знает, как не знает и того, что он юридически связан с другой. Мне жаль признавать, что я не слишком тому удивился. Мои отношения с отцом никогда не отличались особой теплотой, и не в первый раз я обнаруживал его в сомнительной ситуации… хотя о преступлении такого масштаба речь не шла никогда, поспешу добавить… По-настоящему я изумился, когда спросил про брата, и выяснилось, что тот с самого начала был пособником отца; они вместе срежиссировали план, в результате которого законная жена оказалась злонамеренно брошена, и отплыли на юг как компаньоны. Я не стал дожидаться Фредерика - сама мысль о том, что я увижу их вместе, представлялась мне
невыносимой - и повернулся уходить. Отец разъярился и попытался меня задержать. Мне удалось вырваться, и я тотчас же решил плыть сюда. Мне вполне хватило бы денег для того, чтобы при желании вернуться прямиком в Лондон, но горе мое было таково, что…  - Мади умолк и беспомощно пошевелил пальцами.  - Право, не знаю,  - докончил он.  - Мне подумалось, тяжкий труд на золотых приисках пойдет мне на пользу. А юристом я быть не хочу.
        Повисло глубокое молчание. Мади встряхнул головой и выпрямился в кресле.
        - Грустная история, ничего не попишешь,  - коротко подвел итог он.  - Я стыжусь своего происхождения, мистер Балфур, но я не намерен о нем вспоминать. Начну все заново.
        - Действительно грустная!  - воскликнул Балфур, наконец-то извлекая сигару изо рта и с энтузиазмом ею размахивая.  - Мне вас очень жаль, мистер Мади, и я всецело вас одобряю. Но над вами уже веет дух золотых приисков, верно? Обновление! Или даже осмелюсь сказать - революция! Человек может все начать заново - может себя переделать заново, вот честное слово!
        - Вы меня ободряете.
        - А ваш отец… по фамилии он тоже Мади, я полагаю.
        - Да, верно. А зовут его Адриан. Может, вы о нем слыхали?
        - Нет, не слыхал,  - покачал головой Балфур и, видя, что собеседник явно разочарован, добавил: - Конечно же, это ничего не значит. Я ж по судоходной части, я вам уже говорил; нынче я со старателями компанию не вожу. Я был в Данидине. Я был в Данидине три года, или около того. Но если ваш папочка составил состояние на золотых приисках, он, верно, в глубине острова старательствовал. Где-нибудь в нагорьях. Да мало ли куда его могло занести: на Туапеку, в Клайд - куда угодно! Но послушайте - к вопросу о делах насущных, мистер Мади,  - вы не боитесь, что он за вами последует?
        - Нет,  - бесхитростно заверил Мади.  - Я постарался создать впечатление, будто я тотчас же отбыл в Англию, в тот самый день, как мы с отцом расстались. В порту я повстречал человека, который собирался плыть в Ливерпуль. Я объяснил ему мои обстоятельства, и в результате недолгих переговоров мы обменялись документами. При покупке билета он назвал мое имя, а я - его. Если мой отец станет наводить справки на таможне, чиновники предоставят ему доказательства того, что я уже покинул острова и возвращаюсь домой.
        - Но что, если отец ваш… а также и брат… приедут на побережье по собственному почину? На поиски золота?
        - Этого я предвидеть не могу,  - согласился Мади.  - Но насколько я понимаю их текущее положение дел, они добыли достаточно золота в Отаго.
        - Достаточно золота!  - Балфур едва сдержал смех.
        Мади пожал плечами.
        - Ну что ж,  - холодно проговорил он.  - Если они вдруг появятся, я, конечно, загодя к их приезду подготовлюсь. Но я в него не верю.
        - Конечно, конечно же нет.  - Балфур потрепал Мади по рукаву своей громадной ручищей.  - Давайте лучше поговорим о чем-нибудь более обнадеживающем. Скажите, а что вы собираетесь делать со своими деньжатами, как только накопится приличная сумма? Вернетесь в Шотландию, верно,  - тратить свое состояние там?
        - Я на это надеюсь,  - подтвердил Мади.  - Я слыхал, тут можно сколотить капитал месяца за четыре или даже меньше, а значит, я смогу уехать отсюда до того, как ударят зимние морозы. Разумно на это рассчитывать, как вам кажется?
        - Еще как разумно,  - согласился Балфур, с улыбкой глядя на уголья.  - Разумно, да; действительно, вполне ожидаемо. Так у вас, значит, приятелей в городе нет? Никто не встречал вас на пристани с распростертыми объятиями? Земляки, может быть?
        - Никто, сэр,  - заверил Мади в третий раз за вечер.  - Я приехал сюда один, и, как уже говорил, я намерен сам составить себе состояние, без посторонней помощи.
        - О да, составить себе состояние… взять свое, как сейчас говорят,  - кивнул Балфур.  - Но напарник старателя все равно что его тень - это тоже затвердить следует,  - все равно что тень или жена…
        При этом замечании по комнате тут и там прошелестели легкие смешки: не откровенный хохот, но тихие сдавленные выдохи сразу в нескольких местах. Мади оглянулся по сторонам. Он почувствовал, как по завершении его рассказа атмосфера словно разрядилась, ко всеобщему облегчению. Эти люди явно чего-то боялись, а его рассказ дал им повод отбросить страхи. Мади впервые задумался: а не связана ли, часом, их тревога с тем ужасом, свидетелем которого он стал на борту «Доброго пути»? Мысль эта была до странности неприятной. Ему не хотелось верить, будто его сокровенное воспоминание возможно объяснить кому-то постороннему и, что еще хуже, кто-то посторонний окажется к нему причастен. (Страдание, как подумал он позже, лишает человека способности к сопереживанию, превращает его в эгоиста и заставляет презирать всех прочих страдальцев. Это открытие немало его удивило.)
        Балфур расплылся в улыбке.
        - Да-да, либо тень, либо жена,  - повторил он, одобрительно кивая собеседнику, как если бы шутка принадлежала не ему, а Мади. Он несколько раз погладил бороду сложенной в горсть ладонью и коротко рассмеялся.
        У него и впрямь словно камень с души свалился. Утраченное наследство, супружеская неверность, аристократка, вынужденная работать,  - все эти предательства принадлежали совершенно иному миру, думал про себя Балфур,  - миру гостиных, визитных карточек и вечерних платьев. Балфур находил очаровательным, что такого рода превратности судьбы могут считаться трагедиями, что юноша сообщает о них словно на исповеди, торжественно и сурово, борясь со смущением,  - как человек, которого с рождения приучили верить в незыблемость своего положения. Говорить об этом здесь - на передовой цивилизованного мира! Хокитика росла быстрее, чем Сан-Франциско, уверяли газеты, причем буквально из ничего… из древних гниющих джунглей… из приливно-отливных болот, из меняющих очертания оврагов и тумана… из обманчивых, богатых рудами вод. Эти люди не просто сами себя создали - они продолжают себя создавать, сидя на корточках в грязи и промывая ее дочиста. Балфур коснулся своего лацкана. Жалостная история Мади пробудила в нем снисходительные отцовские чувства: Балфур любил, когда ему напоминают о том, что сам-то он - человек
современный (предприимчивый, не обремененный никакими связями), в то время как прочие все еще хромают в путах отжившей эпохи.
        Такой вердикт, конечно же, меньше говорил о заключенном, нежели о судье. Железная сила воли Балфура не признавала никакой философии, кроме как самого что ни на есть надежного эмпирического свойства; его радушие не ведало отчаяния, которое в его глазах было подобно бездонной шахте, обладающей глубиной, но не шириной: в этом замкнутом пространстве царит духота, продвигаться возможно только на ощупь и любопытству поживиться нечем. Душа его не слишком-то занимала; в ней он видел лишь причину более великих и полных жизни таинств веселости и приключения; о темных сторонах души он определенного мнения не составил. Он частенько говаривал, что единственная внутренняя опустошенность, которую он хоть сколько-то замечает,  - это аппетит; и, хотя говаривал он это со смехом и с видом весьма довольным, верно и то, что его сочувствие редко распространялось на ситуации, в которых сочувствия ожидаешь. Он был снисходителен к пустотам в будущем ближнего, но нетерпим к зашторенным комнатам его прошлого.
        - Как бы то ни было,  - продолжал он,  - запомните мой второй совет, мистер Мади: найдите себе друга. Тут вокруг есть немало артелей, что не отказались бы от лишней пары рук. Так уж тут заведено, видите ли,  - найдите напарника, потом наберите артель. В жизни не видел, чтобы человек справлялся сам. У вас ведь есть подходящая одежда и скатка?
        - Боюсь, в этом отношении я целиком во власти стихий,  - посетовал Мади.  - Мой дорожный сундук остался на борту корабля; погодные условия были слишком неблагоприятны, чтобы рискнуть преодолеть отмель сегодня вечером; мне сказали, что вещи доставят на таможню завтра во второй половине дня. Меня-то самого на лихтере переправили: небольшая команда вышла в море на веслах - очень храбро с их стороны!  - и забрала пассажиров.
        - Да-да,  - посерьезнел Балфур.  - Только за последний месяц тут три корабля затонули на этой отмели. Рисковый бизнес, что и говорить. Зато прибыльный. Когда корабли идут сюда, людям терять нечего. А вот когда отсюда… когда отходят отсюда, на борту-то золото!
        - Мне рассказывали, что высадка здесь, в Хокитике, чрезвычайно опасна: эта пристань недаром пользуется дурной славой.
        - Дурной славой, именно! И ведь ничего тут не поделаешь, если судно подлиннее сотни футов будет. Тут выпускай пар не выпускай, никакого напора не хватит, чтобы с места стронуться, если уж сел на мель. То-то славный начинается фейерверк: сигнальные ракеты со всех сторон взлетают. Но с другой стороны, не только с пароходами тут беда. Не только с крупногабаритными судами. Отмель Хокитики, Уолтер, любой добыче рада. Этот песок и шхуну потопит как нечего делать.
        - Охотно в это верю,  - кивнул Мади.  - Мы плыли на барке - не слишком габаритном, подвижном и маневренном, достаточно крепком, чтобы противостоять самым страшным штормам,  - и, однако же, капитан рисковать кораблем не стал. Он предпочел встать на рейде и дожидаться утра.
        - Это «Ватерлоо», что ли? Регулярка до Чалмерса?
        - Нет; вообще-то, частный чартер,  - отозвался Мади.  - Корабль называется «Добрый путь».
        С тем же успехом он мог вытащить из кармана пистолет - это название прозвучало словно гром среди ясного неба. Мади оглянулся по сторонам (в лице его по-прежнему отражалась спокойная кротость) и отметил, что теперь к нему открыто приковано внимание всех собравшихся. Несколько человек отложили газеты; те, что якобы задремывали, открыли глаза; один из игроков в бильярд шагнул к нему, оказавшись в свете лампы.
        При упоминании названия судна Балфур вздрогнул, но его серые глаза невозмутимо выдержали взгляд собеседника.
        - Действительно,  - промолвил он, разом утратив шумную развязность, что отличала его манеры вплоть до сего момента.  - Сознаюсь, что название корабля мне не вовсе незнакомо, мистер Мади,  - не вовсе незнакомо, но мне хотелось бы уточнить также и имя капитана, если вы не возражаете.
        Мади высматривал в его лице некую вполне конкретную черту, но, если бы его призвали к ответу, назвать ее вслух он бы постеснялся. Он пытался распознать панический страх. Он был уверен: если Балфур только вообразит или вспомнит тот сверхъестественный ужас, с которым сам Мади столкнулся на борту «Доброго пути», эффект проявится мгновенно. Но Балфур всего-навсего глядел настороженно - так человек, прослышавший о возвращении одного из своих кредиторов, начинает перебирать в уме оправдания и пути спасения,  - вид у него был отнюдь не страдальческий и не перепуганный. Мади не сомневался: тот, кто стал свидетелем того же, что и он сам, несет на себе неизгладимый отпечаток пережитого. И все же Балфур неуловимо изменился: ощущалась в нем некая новообретенная проницательность и острота во взгляде. При виде этой перемены Мади заметно оживился. С замиранием сердца он осознал, что недооценил собеседника.
        - Капитана, кажется, зовут Карвер,  - медленно проговорил он.  - Фрэнсис Карвер, если не ошибаюсь; это человек большой физической силы, мрачного вида, с белым шрамом на щеке. Соответствует ли описание тому, кого вы имеете в виду?
        - Соответствует,  - кивнул Балфур, в свой черед придирчиво всматриваясь в лицо собеседника.  - Мне было бы любопытно узнать, как именно вы с мистером Карвером познакомились,  - промолвил он, выждав мгновение.  - Если, конечно, вы потерпите подобную бесцеремонность.
        - Простите, но мы с ним не знакомы,  - отозвался Мади.  - То есть я уверен, что при новой встрече он бы меня не узнал.
        Мади твердо решил, в полном соответствии с избранной стратегией, отвечать на вопросы Балфура вежливо и без возражений, чтобы иметь право затем в свою очередь потребовать нужных ответов. В искусстве дипломатии Мади был настоящим гением. Еще ребенком он инстинктивно понимал, что всегда лучше добром выложить часть правды, нежели сказать всю правду с видом обиженно-вызывающим. Готовность к сотрудничеству дорогого стоит, уже хотя бы потому, что подразумевает взаимность: услуга за услугу! Больше Мади не оглядывался, но, не отводя глаз, с открытым лицом, обращал свою речь исключительно к Балфуру, словно одиннадцать человек вокруг, неотрывно глядящие на него, нимало его не занимали.
        - В таком случае,  - промолвил Балфур,  - я рискну предположить, что вы приобрели билет у помощника капитана.
        - И деньги он положил в собственный карман, сэр.
        - Вы с ним в частном порядке договаривались?
        - Эту схему придумала команда с согласия капитана,  - отвечал Мади.  - Легкий способ заработать лишний шиллинг, надо думать. Никаких коек не предусмотрено: тебе отводят местечко под палубами и велят держать ухо востро и под ногами не путаться. Неидеальные условия, что и говорить, но обстоятельства вынуждали меня покинуть Данидин немедленно, как вы уже знаете, а в этот день к отплытию был назначен только «Добрый путь». С помощником я познакомился лишь в момент заключения сделки; ни пассажиров, ни команды я лично не знал.
        - И сколько же пассажиров приплыло на таких условиях?
        Мади невозмутимо выдержал взгляд Балфура.
        - Восемь,  - ответил он и вложил в рот сигару.
        Балфур тут же уцепился за эту формулировку:
        - То есть вы и еще семеро? Всего восемь человек?
        Прямо отвечать на поставленный вопрос Мади не стал.
        - Список пассажиров появится в газете в понедельник; вы, безусловно, сможете его просмотреть,  - промолвил он, чуть скептически изогнув бровь и словно подразумевая, что необходимость в уточнении не только неуместна, но и неприлична. И добавил: - Мое настоящее имя в нем, конечно же, упомянуто не будет. Я путешествовал под именем Филиппа де Лейси: так звали человека, чьи документы я приобрел в Данидине. Уолтер Мади, согласно официальным данным, в настоящий момент находится где-то в южной части Тихого океана и плывет на восток, приближаясь, полагаю, к мысу Горн.
        Лицо Балфура оставалось, как прежде, невозмутимым.
        - Позвольте мне задать вам еще один вопрос,  - промолвил он.  - Мне всего лишь хотелось бы знать, есть ли у вас причины думать о нем хорошо или дурно. О мистере Карвере, я имею в виду.
        - Не вполне уверен, что могу ответить вам с достаточной степенью объективности, на основании лишь слухов да собственных подозрений,  - отозвался Мади.  - Мне кажется, что этот человек был понуждаем покинуть Данидин как можно скорее, поскольку он поторопился сняться с якоря, невзирая на штормовой прогноз, но относительно причины подобной спешки я остаюсь в полном неведении. Официально я не был ему представлен и в ходе плавания видел его только издалека, и то нечасто: бльшую часть времени он проводил в собственной каюте. Так что, как видите, мое мнение немногого стоит. И все-таки…
        - И все-таки?  - подсказал Балфур, видя, что собеседник умолк. Он ждал.
        - Буду с вами откровенен, сэр.  - Мади повернулся к собеседнику лицом к лицу.  - Находясь на борту, я обнаружил некоторые подробности касательно корабельного груза, заставившие меня усомниться в законности всего предприятия. Если я в чем и уверен, то только в одном: не хотелось бы мне приобрести в мистере Карвере врага, если в моих силах этого избежать.
        Темноволосый незнакомец по левую руку от Мади заметно напрягся.
        - Говорите, в грузе что-то обнаружили?  - вмешался он, подавшись вперед.
        «Ага!  - подумал Мади и тут же: - Пора сыграть на моем преимуществе!» И он обратился к новому собеседнику.
        - Прошу меня простить, если я не стану вдаваться в подробности,  - промолвил он.  - Я ни в коей мере не хочу проявить к вам неуважение, но мы друг друга не знаем, или, скорее, я не знаю вас, поскольку мой сегодняшний разговор с мистером Балфуром достиг не одних только его ушей. Я в невыгодном положении, не столько в отношении себя самого, поскольку я-то представился со всей правдивостью, сколько в отношении вас, поскольку вы познакомились со мною, не будучи представлены, и выслушали мою историю без приглашения и никак на нее не отозвались. Мне скрывать нечего, касательно этого путешествия или любого другого, но должен признать,  - тут он повернулся к Балфуру,  - обидно, когда тебя допрашивают так придирчиво, а своих собственных целей не раскрывают.
        Сформулировано это было несколько более агрессивно, нежели привычная Мади манера изъясняться, но говорил он спокойно, с достоинством, и знал, что правота - за ним. Не мигая, он глядел на Балфура и, широко распахнув кроткие глаза, ждал ответа. Балфур покосился на темноволосого незнакомца, который вклинился со своим вопросом, и вновь перевел взгляд на Мади. Выдохнул. Поднялся с кресла, швырнул окурок сигары в огонь, протянул руку.
        - У вас бокал опустел, мистер Мади,  - негромко проговорил он.  - Будьте так добры, позвольте мне.
        В наступившей тишине он отошел к серванту в сопровождении темноволосого незнакомца, который, выпрямившись в полный рост, едва не задевал головою низкий потолок. Темноволосый наклонился к самому уху Балфура и принялся что-то настоятельно ему нашептывать. Балфур кивнул и ответил что-то вполголоса - вероятно, отдал какие-то указания, поскольку высокий брюнет отошел к бильярду, жестом поманил блондина и, понизив голос, передал ему, что велено. Тот в свою очередь немедленно и энергично закивал. Глядя на них, Мади чувствовал, как к нему возвращается его обычная живость. Бренди взбодрил его; он согрелся и просох; и ничто так не поднимало ему настроения, как предвкушение завлекательной истории.
        Нередко случается, что измученная душа вынуждена обратиться к какому-то отдельному затруднению, которое человека совсем не касается; тогда эта вторая проблема оказывается для первой все равно что целительным бальзамом. Примерно так чувствовал себя сейчас Мади. Впервые с тех пор, как высадился с лихтера, он обнаружил, что способен ясно помыслить о своем недавнем злоключении. В контексте этой новой тайны его сокровенное воспоминание словно бы обрело свободу. Он смог восстановить в сознании преследующую его картину: воскресший мертвец, его окровавленное горло, его крик - и счесть ее сногсшибательной и поразительной, по-прежнему жуткой, но гораздо более объяснимой. Вся эта история приобрела некую ценность: он мог обратить ее в прибыль в порядке обмена.
        Он следил, как сообщение шепотом передается от одного человека к другому. В неразберихе незнакомых акцентов никаких имен собственных он не различал, но было очевидно, что предмет обсуждения касается всех присутствующих. Мади заставил себя обдумать ситуацию трезво и тщательно. В силу невнимательности он уже один раз за вечер неправильно оценил обстановку; ошибиться вторично ему никак нельзя. Намечалось ограбление, не иначе, или, может статься, эти люди объединились против кого-то - не исключено, что против мистера Карвера. Их было двенадцать, что навело Мади на мысль о суде присяжных… но присутствие китайцев и туземца-маори исключало такую вероятность. Не прервал ли он, случайно, некий тайный совет? Но на каком таком совете соберется публика столь разношерстная, в том, что касается расовой и сословной принадлежности, а также и финансового статуса?
        Надо ли говорить, что по лицу Мади невозможно было прочесть, о чем он думает. Он загодя придал ему выражение глубоко озадаченное и вместе с тем покаянное, словно давая понять: он отлично сознает, что причинил беспокойство, но взять не может в толк, в чем это беспокойство состоит; а что до дальнейших своих действий, так он готов послушаться кого угодно, только не себя самого.
        Снаружи ветер поменял направление, мокрый шквал обрушился на трубу, так что угли, зашипев, полыхнули алым, и на мгновение Мади почудился соленый запах моря. Шевеление в очаге словно бы разбудило толстяка, сидевшего ближе прочих к огню. Он уперся в подлокотники, хрюкнув от натуги, поднялся из кресла и, дошаркав до серванта, присоединился к остальным. С его уходом Мади остался у очага наедине с незнакомцем в костюме из шеврона; тот подался вперед.
        - Мне бы хотелось представиться, если не возражаете,  - промолвил он, со щелчком открывая серебряный портсигар - впервые за вечер!  - и выбирая сигарету. Говорил он с явственно французским акцентом, отрывисто и вместе с тем учтиво.  - Меня зовут Обер Гаскуан. Надеюсь, вы извините меня за то, что ваше имя мне уже известно.
        - Ну что ж, сдается мне, ваше имя мне тоже знакомо,  - отозвался Мади с легким удивлением.
        - Стало быть, это счастливая встреча,  - отозвался Обер Гаскуан. Он искал спички; на мгновение он задержал руку в нагрудном кармане, как щеголеватый полковник, позирующий для этюда.  - Но я положительно заинтригован. Откуда же вы меня знаете, мистер Мади?
        - Сегодня вечером я прочел ваше обращение в пятничном номере «Уэст-Кост таймс» - я ведь не ошибаюсь? Если я правильно помню, вы выступили от имени магистратского суда.
        Гаскуан с улыбкой вытащил коробок спичек:
        - О, понимаю. Я - это вчерашние новости.  - Он вытряхнул спичку из коробка, уперся ботинком в колено и чиркнул спичкой о подошву.
        - Прошу меня простить,  - начал было Мади, опасаясь, что обидел собеседника, но Гаскуан покачал головой.
        - Вы меня ничем не оскорбили,  - промолвил он, прикуривая.  - Итак. Вы приезжаете в незнакомый город, и каковы ваши первые действия? Вы находите вчерашнюю газету и прочитываете судебные сводки. Узнаете имена как правонарушителей, так и правоприменителей. Превосходная стратегия.
        - Случайно получилось,  - скромно отозвался Мади.
        Имя Гаскуана было напечатано на третьей странице газеты, под краткой, не длиннее одного абзаца, проповедью, обличающей преступность. Обращению предшествовал список арестов, произведенных в течение последнего месяца. (Все эти имена Мади благополучно позабыл; по правде сказать, Гаскуана он вспомнил только потому, что его бывший преподаватель латыни звался Гаскоэн: знакомая фамилия привлекла его внимание.)
        - Пусть так,  - отозвался Гаскуан,  - но тем не менее, ознакомившись с судебными сводками, вы проникли в самую суть нашего бедствия; эта тема у всех на устах вот уже две недели.
        - Мелкие преступники?  - нахмурился Мади.
        - В частности, один.
        - Мне попробовать догадаться?  - беспечно осведомился Мади, не дождавшись продолжения.
        Гаскуан пожал плечами:
        - Это не важно. Я имею в виду одну конкретную шлюху.
        Мади изогнул брови. Он попытался вспомнить список арестов… да, кажется, среди имен фигурировало и женское. Интересно, а что в Хокитике полагается говорить по поводу ареста шлюхи? Мгновение он подбирал слова для подобающего ответа, и, к его вящему изумлению, Гаскуан рассмеялся.
        - Да я вас просто поддразниваю,  - сообщил он.  - Зря вы мне это позволяете. Разумеется, ее преступление не фигурировало в списке, но, если читать, призвав на помощь толику воображения, вы все разглядите между строк. Она именует себя Анной Уэдерелл.
        - Не уверен, что умею читать с воображением.
        Гаскуан вновь рассмеялся, резко выдохнув дым:
        - Но вы же барристер, не так ли?
        - Только по образованию. В коллегию адвокатов я пока еще не принят.
        - Ну так вот, в обращении магистрата всегда содержится скрытый смысл,  - пояснил Гаскуан.  - «Джентльмены Уэстленда» - вот вам первая подсказка. «Постыдные преступления, свидетельствующие о моральной деградации» - вот вам вторая.
        - Понимаю,  - отозвался Мади, хотя на самом-то деле ровным счетом ничего не понимал. Глянув через плечо Гаскуана, он заметил, как толстяк подошел к двум китайцам и теперь торопливо царапал что-то для них в записной книжке.  - Может статься, женщину обвинили несправедливо? Может статься, именно это и привлекло всеобщее внимание?
        - О, да ее в тюрьму не за занятие проституцией упекли,  - возразил Гаскуан.  - Полиции на это дело плевать! Пока ведешь себя осмотрительно, они на все смотрят сквозь пальцы.
        Мади ждал. Манера речи Гаскуана несколько сбивала с толку: говорил он одновременно сдержанно и доверительно. Мади чувствовал: тут надо держать ухо востро. Чиновнику было где-то под тридцать пять. Его светлые волосы уже чуть посеребрились над ушами; он носил светлые, зачесанные в стороны от центра усы. Его костюм из шеврона был пошит точно по фигуре.
        - Да что вы,  - добавил Гаскуан, помолчав мгновение,  - сержант полиции сам заявление сделал на ее счет сразу после заключения под стражу.
        - Заключения под стражу?  - эхом повторил Мади, чувствуя себя крайне глупо.
        Если бы собеседник изъяснялся не столь загадочно и чуть более пространно! Весь его облик дышал утонченностью (рядом с ним Томас Балфур казался туп как дверной косяк), но в утонченности этой ощущалась нота скорби. Он говорил как человек разочарованный, для которого идеал существует лишь в памяти, о нем сожалеют как о невосполнимой утрате.
        - Ее судили за попытку покончить с собой,  - пояснил Гаскуан.  - Есть в этом некая симметрия, вы не находите? Она хотела свести счеты с жизнью - а ее в тюрьму свели.
        Мади подумал, что соглашаться как-то неприлично, и в любом случае такой образ мыслей ему не импонировал. Так что он попытался сменить тему:
        - А капитан моего корабля - мистер Карвер? Он с этой женщиной, выходит, как-то связан?
        - О да, еще как связан,  - кивнул Гаскуан. Он глянул на сигарету у себя в руке, внезапно преисполнился к ней отвращения и швырнул в огонь.  - Карвер убил собственное дитя.
        Мади в ужасе отшатнулся:
        - Прошу прощения?
        - Доказать, разумеется, ничего невозможно,  - мрачно заметил Гаскуан.  - Но это просто зверь, а не человек. Вы совершенно правы: от таких лучше держаться подальше.
        Мади глядел на него во все глаза, снова не найдясь с ответом.
        - У каждого человека есть своя валюта,  - добавил Гаскуан спустя мгновение.  - Бывает, что золото; бывает, что женщины. Анна Уэдерелл, видите ли, была и тем и другим.
        В этот момент с наполненным бокалом вернулся толстяк; он сел, поглядел сперва на Гаскуана, потом на Мади и, по-видимому, смутно осознал, что этикет велит представиться. Он подался вперед и протянул руку:
        - Я - Дик Мэннеринг.
        - Рад знакомству,  - отозвался Мади машинально.
        Он совсем запутался. Какая досада, что Гаскуана перебили в самый неподходящий момент; он бы мог подробнее расспросить его про эту шлюху. А теперь возобновлять тему как-то нетактично; в любом случае Гаскуан уселся в кресло поглубже, и лицо его сделалось совершенно непроницаемым. Он снова завертел в руках портсигар.
        - Опера «Принц Уэльский» - это, в сущности, я,  - добавил Мэннеринг, снова откидываясь к спинке кресла.
        - Великолепно,  - отозвался Мади.
        - Единственный театр в здешнем городишке.  - Мэннеринг побарабанил по подлокотнику костяшками пальцев, прикидывая, как бы продолжить.
        Мади искоса глянул на Гаскуана, но секретарь суда угрюмо созерцал собственные колени. Было очевидно, что возвращение толстяка его всерьез раздосадовало; было очевидно и то, что он не видит повода скрывать свое недовольство от Мэннеринга, чье лицо, как сконфуженно отметил Мади, приобрело темно-красный оттенок.
        - Я весь вечер восхищаюсь вашей цепочкой для часов,  - наконец произнес Мади.  - Это золото из Хокитики?
        - Славная штучка, верно?  - откликнулся Мэннеринг, даже не скосив глаза на грудь и не шевельнув пальцем, чтобы дотронуться до предмета восхищения. Он вновь побарабанил по подлокотникам.  - Вообще-то, это самородки с Клуты. Я был на Каварау, в Данстане и на Клуте тоже.
        - Боюсь, эти названия мне ничего не говорят,  - признался Мади.  - Я так полагаю, это все отагские прииски?
        Мэннеринг подтвердил, что да, отагские, и принялся распространяться о золотодобывающих предприятиях и ценности отвальных пород.
        - Вы тут, выходит, все старатели?  - спросил Мади, дослушав до конца, и нарисовал кончиками пальцев в воздухе небольшой кружок, давая понять, что имеет в виду всех собравшихся.
        - Ни одного старателя тут нет, кроме разве китайцев,  - отозвался Мэннеринг.  - Мы, как говорится, маркитанты, хотя большинство из нас начинали на рудниках. На золотых приисках больше всего золота добывается где? В гостиницах. В кабаках. В борделях. Ребята как чего намоют, так сразу же и потратят. Я вам вот чего скажу: лучше начать собственное дело, чем вкалывать в холмах. Добудьте себе лицензию на торговлю спиртным - не прогадаете!
        - Должно быть, это мудрый совет, раз вы сами ему последовали,  - кивнул Мади.
        Мэннеринг откинулся в кресле, очень довольный комплиментом. Да, с приисков он ушел и теперь платит другим, чтобы мыли золото на его участках за процент с добычи; сам он родом из Сассекса; Хокитика, конечно, отменное местечко, вот только девчонок тут маловато для городка такого размера; он любит гармонию во всех ее проявлениях; свой оперный театр он создал по образцу «Аделфи» в Уэст-Энде[6 - «Аделфи» - театр в Уэст-Энде, в западной исторической части Лондона; поначалу на его сцене ставились главным образом мелодрамы и музыкальные комедии; сейчас славится постановками мюзиклов.]; он считает, что добрый старый принцип «песни и ужина» всегда актуален; он терпеть не может пабы, а от легкого пива ему делается нехорошо; половодья в Данстане ужасны - просто ужасны; дожди в Хокитике тоже не подарок; он уже говорил и повторит снова, что нет ничего лучше четырехголосной гармонии - голоса переплетаются, точно нити в шелковой ткани.
        - Замечательно,  - пробормотал Мади.
        На протяжении всего этого монолога Гаскуан сидел неподвижно, лишь длинные бледные пальцы двигались с навязчивой ритмичностью. Мэннеринг, в свою очередь, секретаря решительно не замечал, а речь свою обращал к некой точке футах в трех над головой Мади, как если бы и присутствие Мади его не слишком-то занимало.
        Наконец драматическое перешептывание на периферии приблизилось к некой развязке, и трескучая болтовня толстяка стихла. Вернулся темноволосый незнакомец и уселся на прежнее место слева от Мади; за ним пришел Балфур с двумя объемистыми порциями бренди. Один бокал он вручил Мади, отмахнувшись от его благодарностей, и присел сам.
        - Я должен объясниться,  - промолвил он,  - по поводу того грубого допроса, которому только что подверг вас, мистер Мади,  - не нужно возражать, это так. По правде сказать… по правде сказать… словом, правда заслуживает отдельного рассказа, сэр, и я буду по возможности краток.
        - Если вы не возражаете против наших откровений,  - добавил Гаскуан с другой стороны от Балфура с деланой вежливостью, что смотрелось довольно-таки неприятно.
        Темноволосый незнакомец внезапно выпрямился в кресле и добавил:
        - У кого-нибудь из присутствующих есть возражения?
        Мади, моргая, оглянулся по сторонам, но все молчали.
        Балфур кивнул, выждал еще мгновение, словно присовокупляя собственную предупредительность к учтивости остальных, и заговорил вновь:
        - Скажу вам сразу: был убит человек. Этот ваш негодяй - Карвер, я имею в виду; не буду называть его капитаном - вот он и есть убийца, хотя черт меня подери, если я могу объяснить как или почему. Я просто знаю так же ясно, как вижу бокал в вашей руке. Если вы окажете мне честь и выслушаете часть истории этого злодея, тогда вы, возможно… ну, возможно, вы согласитесь нам помочь, при ваших-то обстоятельствах.
        - Прошу меня простить, сэр,  - отозвался Мади. При упоминании об убийстве сердце его неистово забилось; не исключено, что все это имело-таки некое отношение к призраку на «Добром пути».  - И каковы же мои обстоятельства?
        - Ваш дорожный сундук все еще на борту барка, он хочет сказать,  - пояснил темноволосый незнакомец.  - И завтра во второй половине дня вам нужно явиться в таможню.
        Балфур, слегка поморщившись, махнул рукой.
        - К этому мы еще вернемся,  - промолвил он.  - Для начала я прошу вас выслушать рассказ до конца.
        - Разумеется, я его послушаю,  - заверил Мади, ненавязчиво подчеркнув последнее слово: он словно бы предостерегал собеседника, что ожидать или требовать большего не стоит.
        По бледному лицу Гаскуана скользнула мимолетная усмешка, но в следующий миг оно вновь помрачнело.
        - Безусловно, безусловно,  - заверил Балфур, поймав намек. Он отставил бокал с бренди, сцепил пальцы, стильно захрустел костяшками.  - Итак, я попытаюсь ознакомить вас, мистер Мади, с причиной, в силу которой мы все здесь собрались.

        Юпитер в Стрельце

        Повествование Балфура - неизбежно отклонявшееся от темы, поскольку грузоперевозчика то и дело перебивали, и в целом утяжелявшееся лиричным стилем речи - в пересказе оказалось путаным и сумбурным, и лишь несколько часов спустя Мади наконец-то со всей ясностью вник в последовательность событий, спровоцировавших тайный совет в курительной комнате гостиницы. Но надоедливые вставные реплики и околичная манера Балфура не заслуживают полного и подробного занесения в летопись его же собственными словами. Здесь мы удалим все изъяны и авторитарно приведем в порядок сбивчивую хронику блуждающих мыслей Балфура; мы замажем собственной известкой трещины и сколы суетных воспоминаний и возведем заново здание, что в памяти отдельно взятого человека существует лишь в виде живописных развалин.
        Мы начнем, заодно с Балфуром, с некой встречи, что имела место в Хокитике.

* * *

        Еще до начала уэст-костской золотой лихорадки, когда Хокитика представляла собой не более чем бурое устье реки, впадающей в океан, а золото на ее побережье неярко поблескивало себе, до поры никем не замеченное, Томас Балфур жил в провинции Отаго и вел дела под сенью небольшого, крытого гонтом домика на данидинской набережной, под коленкоровой растяжкой с надписью «Судоперевозки: Балфур и Гарнетт» (с тех пор мистер Гарнетт вышел из совместного предприятия, в котором доля его составляла лишь одну треть; в настоящий момент он, удалившись от дел, вкушал заслуженный отдых в Окленде, подальше от отагских морозов и тумана, что растекался озерцами в долинах в знобкий предрассветный час). Выгодное местоположение компании - здание располагалось в самом центре пристани, с видом на дальние мысы,  - обеспечивало высокопоставленную клиентуру, а среди многих заказчиков числился и бывший управляющий Советом провинции[7 - С 1852 по 1876 г. в Новой Зеландии существовало шесть провинций как территориально-административных единиц: Окленд, Нью-Плимут, Веллингтон, Нельсон, Кентербери и Отаго. Совет провинции во главе с
выборным управляющим осуществлял функции органов местного самоуправления. В 1876 г. провинции были упразднены и заменены на округа, а формой местного самоуправления стали Советы округов.] Кентербери, настоящий великан с ручищами как лопаты и репутацией человека твердых убеждений, больших запросов, усердного и ревностного.
        Алистер Лодербек - так звали сего государственного мужа - карьеру делал с головокружительной скоростью, ни на миг не сбавляя темпа. Родился он в Лондоне, выучился на адвоката, в 1851 году переехал в Новую Зеландию, задавшись двумя целями: во-первых, составить состояние, во-вторых, удвоить его. Его устремления хорошо вписывались в политическую жизнь, тем более в политическую жизнь молодой страны. Лодербек пошел в гору - и быстро. В юридических кругах им немало восхищались как человеком, который, сосредоточившись на задаче, не успокоится, пока не доведет дело до конца; за столь превосходный характер он был вознагражден местом в Совете провинции Кентербери; ему предложили выставить свою кандидатуру на пост управляющего Советом; он был избран подавляющим числом голосов. Пять лет спустя после того, как он впервые ступил на берег Новой Зеландии, его многочисленные связи распространились и до стаффордского министерства[8 - Эдвард Уильям Стаффорд (Edward William Stafford, 1819 -1901)  - выдающийся государственный деятель Новой Зеландии, трижды избирался на пост премьера (премьер-министра).], включая
самого премьера. К тому времени, как он впервые постучался в дверь Томаса Балфура, со свежим цветком кауваи[9 - Кауваи - распространенное новозеландское дерево с красивыми желтыми цветами в форме колокольчиков; этот цветок считается одним из национальных символов Новой Зеландии.] в петлице и стоячим воротничком, встопорщенные уголки которого (как подметил Балфур) накрахмалила явно женская рука, никто бы уже не назвал его первопоселенцем. Весь его облик излучал неизменность, и постоянство, и стабильную влиятельность.
        В том, что касается внешности и манеры держаться, Лодербек был не столько красив, сколько внушителен. Его борода, пышная, лопатой, как у Балфура, выступала вперед почти горизонтально, придавая его лицу царственное выражение; под бровями посверкивали темные глаза. Он был очень высок, причем фигура его сужалась кверху, отчего он казался еще выше. Говорил он громко, заявлял о своих устремлениях и мнениях с откровенностью, что могла бы показаться наглостью (собеседнику скептически настроенному) или бесстрашием (всем прочим). Он был слегка туговат на ухо и потому, прислушиваясь, обычно наклонял голову и слегка горбился, создавая впечатление, столь полезное в политике, что внимает он вам сосредоточенно и вместе с тем благосклонно.
        При первом же знакомстве Лодербек понравился Балфуру энергичной и уверенной манерой изъясняться. Его увлечения, как он не преминул сообщить Балфуру, политической сферой не ограничивались. Он был еще и судовладельцем, с мальчишеских лет храня в душе пылкую любовь к морю. Всего ему принадлежало четыре корабля: два клипера, шхуна и барк. Два судна нуждались в капитане. До сих пор Лодербек сдавал их в аренду на чартерной основе, но степень риска при таком положении дел была весьма высока, и он предпочел бы сдать корабли внаем какой-нибудь основательной судоходной компании, которая могла бы себе позволить разумный тариф страховой премии. Он отбарабанил названия кораблей на память, как отец перечисляет детей: клиперы «Добродетель» и «Южная Корона», шхуна «Королева бала» и барк «Добрый путь».
        Так случилось, что компания «Балфур и Гарнетт» в тот момент испытывала острую нужду в клипере, размеры и возможности которого в точности соответствовали описанию Лодербека. От второго предложенного судна Балфур отказался: барк «Добрый путь» был слишком мал для его целей, но вот «Добродетель», по итогам осмотра и испытания, сможет благополучно совершать ежемесячные рейсы между Порт-Чалмерсом и Порт-Филлипом. Да, ответствовал он Лодербеку, он найдет капитана для «Добродетели». Он приобретет страховку с хорошим тарифом и возьмет корабль в ежегодно возобновляемую аренду.
        По годам Лодербек приходился Балфуру ровесником, и, однако ж, с самой первой встречи последний считался с ним, почти как сын - с авторитетом отца,  - возможно, не без толики тщеславия, ведь те черты в характере Лодербека, которыми Балфур более всего восхищался, он тщательно взращивал в себе самом. Между ними возникло что-то вроде дружбы (слишком, правда, восторженной со стороны Балфура, чтобы перерасти в отношения тесные и близкие), и на протяжении последующих двух лет «Добродетель» беспрепятственно курсировала между Данидином и Мельбурном. К условию страхования, досконально продуманному и тщательно сформулированному, впредь ни разу не обращались.
        В январе 1865 года Роберт Гарнетт заявил о своем намерении отойти от дел, продал свою долю партнеру и перебрался на север, где климат помягче. Балфур, сентиментальности, как всегда, чуждый, тотчас же отказался от недвижимости в центральной части гавани. Отагский бум шел на спад, и Балфур это знал. Долины уже изрыли вдоль и поперек, золотоносные россыпи рек скоро иссякнут. Он отплыл на побережье, приобрел голый участок земли в устье реки Хокитика, поставил палатку и принялся строить склад. Компания «Балфур и Гарнетт» превратилась в компанию «Судоперевозки Балфура», Балфур купил вышитый жилет и шляпу-котелок, и вокруг него начал постепенно расти город Хокитика.
        Когда спустя несколько месяцев барк «Добрый путь» встал на рейде у Хокитики, Балфур вспомнил название судна и опознал в нем собственность Алистера Лодербека. Из вежливости он представился капитану корабля Фрэнсису Карверу и с этого момента общался с ним вполне учтиво - номинально их связывало наличие общего знакомого, хотя Балфуру мистер Карвер показался сущим бандитом, и грузоперевозчик мысленно навесил на него ярлык мошенника. Это мнение не содержало в себе ни малейшего оттенка горечи. Балфур не испытывал благоговения перед силой воли - кроме как того типа, что демонстрировал Лодербек, перед этим притягательным сплавом личного обаяния и какой-то магии,  - а проникнуться теплыми чувствами к негодяю он никак не мог. Слухи, что следовали за мистером Карвером по пятам, его не пугали, но и струну мальчишеского восхищения в душе не затрагивали. Карвер его просто-напросто не интересовал, и Балфур без лишних усилий взял и выбросил его из головы.
        В конце 1865 года Балфур прочел в газете, что Алистер Лодербек собирается баллотироваться в парламент от округа Уэстленд. Несколькими неделями позже грузоперевозчик получил от него письмо с новой просьбой о содействии. Лодербек писал, что в ходе кампании по завоеванию Уэстленда ему хотелось бы предстать жителем этого округа. Он просил Балфура снять ему временное жилье в самом центре Хокитики, обставить комнаты подобающим образом и обеспечить перевозку дорожного сундука с личными вещами: с книгами по юриспруденции, бумагами и тому подобным - всем, что для него принципиально важно в ходе избирательной кампании. Все пункты повестки дня были расписаны размашистым, цветистым почерком человека, который может себе позволить тратить чернила на причудливые завитушки. (При этой мысли Балфур улыбнулся: он любил прощать Лодербеку его разнообразные причуды.) Но сам Лодербек прибудет не на корабле. Вместо этого он приедет по суше, верхом преодолеет горы и торжественно явится в нижней части долины Арахуры. Он предстанет перед избирателями не изнеженным политиком, который путешествует со всеми удобствами в каюте
первого класса, но человеком из народа, измученным многочасовой скачкой, забрызганным грязью,  - работягой, что трудится в поте лица своего.
        Балфур дословно выполнил все распоряжения. Он снял для Лодербека апартаменты с видом на береговую линию Хокитики и зарегистрировал его имя во всех клубах, рекламировавших крэпс и американскую игру в шары. В местном универсальном магазине он заказал груши, рассольный сыр и засахаренный ямайский имбирь; заручился услугами парикмахера; абонировал ложу в оперном театре на февраль и март. Он сообщил редактору «Уэст-Кост таймс» о том, что Лодербек совершит переезд от Кентербери через альпийский перевал[10 - Южные Альпы - общее название горной цепи вдоль западного побережья Южного острова.], и подсказал, что сочувственное упоминание об этом отважном дерзании превосходно зарекомендует газету в глазах будущей администрации Лодербека, если он победит на выборах и войдет в парламент представителем Уэстленда, а скорее всего, так и будет. Затем Балфур отослал письмо в Порт-Чалмерс с указаниями капитану «Добродетели» забрать дорожный сундук Лодербека, как только его пришлют из Литтелтона[11 - Литтелтон - небольшой город-порт в Новой Зеландии на восточном побережье Южного острова, в одноименной бухте.], и
переправить его в Хокитику на клипере следующим же рейсом до побережья. Покончив со всеми этими делами, Балфур взял бутыль крепкого пива в гостинице «Гридирон», улегся, задрав ноги, и осушил ее до дна, размышляя, что политика ему все-таки нравится - и речи, и избирательная кампания,  - да, пожалуй, все это ему весьма по душе.
        Но волею судеб прибытие Алистера Лодербека в Хокитику не сопровождалось фанфарами, как политик задумывал, излагая свои планы в письме к Балфуру. Его переход через Альпы в самом деле привлек внимание старателей побережья, имя его действительно пропечатали на видном месте в каждой газете и в каждом бюллетене города, но в силу несколько иных причин, нежели он рассчитывал изначально.
        История, записанная дежурным полицейским и опубликованная следующим же утром в «Уэст-Кост таймс», сводилась к следующему. До пункта назначения оставалось уже каких-нибудь два часа езды, когда Лодербек и его помощники повстречали на пути отшельническую хижину. Со времени их последней трапезы минуло много часов, и близилась ночь; так что отряд спешился, намереваясь попросить о фляге с водой и (если хозяин хижины будет так любезен) о горячем ужине. Путники постучались; ответа не последовало, но судя по свету лампы и дыму над трубой - в хижине явно кто-то был. Дверь оказалась не заперта; Лодербек вошел. Владелец хижины сидел, завалившись на кухонный стол; он был мертв - причем умер он так недавно, рассказывал Лодербек сержанту, что чайник на плите еще не выкипел. По-видимому, отшельник упился до смерти. Одна его рука все еще обнимала почти пустую бутылку с чем-то спиртным, что стояла на столе напротив него; в комнате висел тяжелый дух алкогольных паров. Лодербек признал, что трое путников подкрепились-таки чаем и пресной лепешкой с плиты, прежде чем ехать дальше. Задержались они не дольше чем на
полчаса: находиться в одной комнате с мертвецом не слишком-то уютно, хотя, по счастью, голову он уронил на руки, а глаза были закрыты.
        На окраинах Хокитики маленький отряд столкнулся с новой задержкой. Уже в виду города они натолкнулись на бесчувственное тело: какая-то женщина лежала посреди улицы без сознания, промокшая насквозь. Жизнь в ней едва теплилась. Лодербек предположил, что ее чем-то опоили, но никакого внятного ответа от нее не добился, кроме стона. Он послал помощников за дежурным полицейским, вытащил несчастную из грязи и, дожидаясь возвращения своих спутников, размышлял о том, что начало его избирательной кампании положено довольно мрачное. Первые три знакомства, что он сведет в городе, будут судья, коронер и редактор «Уэст-Кост таймс». В течение двух недель после злополучного прибытия Лодербека избирательная кампания не вызывала в Хокитике никакого интереса,  - по-видимому, рядом с такими событиями, как смерть отшельника и злоключения шлюхи (как вскорости выяснилось, именно такова была профессия женщины, найденной на дороге), парламентские выборы вообще не котировались. О переходе Лодербека через горы в газете «Уэст-Кост таймс» упоминалось в двух словах, зато рассказу Лодербека о том, как он обнаружил тело, отвели
целых два столбца. Лодербек оставался невозмутим. Он ожидал выборов с той же хладнокровной непринужденностью, с какой встречал все удары судьбы и все ее подарки. Он твердо вознамерился победить, а значит, так оно и будет.
        Утром того дня, когда Уолтер Мади прибыл в Хокитику,  - тем самым утром, с которого мы начинаем историю Балфура,  - грузоперевозчик сидел со своим давним приятелем в обеденном зале гостиницы «Резиденция», рассуждая о корабельной оснастке. Лодербек был в суконном костюме светлого желтовато-коричневого оттенка, а такому цвету влага на пользу не идет. Брызги дождя на его плечах еще не просохли, так что казалось, будто пиджак украшен эполетами; отвороты потемнели и заворсились. Но Лодербек был не из тех, в чьем случае мелкий изъян в одежде сказывается на общем впечатлении, скорее уж наоборот: во влажном костюме он смотрелся еще эффектнее. Руки он оттер с утра самым настоящим мылом, волосы умастил маслом; его кожаные гетры сияли, как начищенная медь; в петлице торчало какое-то местное растеньице - бледный, собранный в гроздь цветок, названия которому Балфур не знал. Недавний переезд через Южные Альпы окрасил щеки политика здоровым румянцем. В целом выглядел он превосходно.
        Балфур смотрел на приятеля через стол, слушая лишь вполуха, как тот с жаром излагает свои доводы в защиту линейных кораблей: выставив ладони как грот и бизань, а солонка меж тем изображает фок-мачту. В любое другое время Балфур с головой погрузился бы в эту увлекательную дискуссию, но сейчас в лице грузоперевозчика читались сосредоточенность и тревога. Он постукивал бокалом о стол, он ерзал на стуле и каждые несколько минут резко дергал себя за нос. Ибо он знал, что весь этот разговор о кораблях очень скоро свернет на тему «Добродетели» и того ценного груза, что корабль должен был доставить на побережье.
        Упаковочный ящик с дорожным сундуком Алистера Лодербека прибыл в Хокитику утром 12 января, двумя днями раньше его самого. Балфур лично проследил за тем, чтобы все таможенные формальности были улажены, и отдал распоряжения доставить груз с причала на его склад. Казалось бы, распоряжения эти были выполнены. Но волею злого случая (тем более злого, что Балфур питал к Лодербеку столь большое уважение) упаковочный ящик исчез бесследно.
        Обнаружив недостачу, Балфур пришел в ужас. Он лично занялся поисками: обошел всю набережную из конца в конец, справляясь о пропаже у каждой двери и записывая показания каждого грузчика, носильщика, матроса и таможенного чиновника,  - но все труды его ни к чему не привели. Ящик как сквозь землю провалился.
        Лодербек и двух ночей подряд не провел в своих апартаментах на верхнем этаже гостиницы «Резиденция». В течение последних двух недель он разъезжал по лагерям и поселкам вдоль всего побережья, знакомясь с людьми: этот предвыборный тур завершился только нынче утром. Будучи крайне занят и полагая, что «Добродетель» еще не прибыла из Данидина, он до сих пор не спрашивал про свой багаж, но Балфур знал, что вопрос вот-вот прозвучит, а как только это произойдет, он будет вынужден открыть правду. Он отхлебнул вина.
        На столе между собеседниками громоздились остатки «перекуса» - этим словом Лодербек называл любую трапезу и любое блюдо, употребленное в неурочный час дня или ночи. Сам он наелся до отвала и уговаривал Балфура последовать его примеру, но грузоперевозчик снова и снова отклонял приглашение - ему кусок в горло не шел, в особенности же маринованный лук и жареная ягнячья печенка: от запаха этих двух блюд язык у него просто в трубочку сворачивался.
        В качестве уступки приглашающей стороне, за чей счет он, собственно, обедал, он выпил целый кувшин вина и в придачу кружку пива - пьяным, как известно, море по колено, да только спиртное нимало не прибавило ему храбрости, зато накатила тошнота.
        - Ну, еще кусочек печеночки,  - предлагал Лодербек.
        - Очень вкусно,  - пробормотал Балфур.  - Прямо во рту тает… но я уже наелся… моя комплекция не позволяет… уже наелся, благодарю вас.
        - Это ж кентерберийская ягнятинка,  - нахваливал Лодербек.
        - Кентерберийская… да… превосходно!
        - Икорка нагорий, Том!
        - Благодарю вас, я уже сыт.
        Лодербек на миг задержал взгляд на печенке.
        - А ведь я бы мог сам пригнать стадо,  - заметил он, меняя тему.  - Вверх в горы и через перевал. Пять фунтов за голову, десять фунтов за голову… да я бы на этих продажах целое состояние составил! Сказали бы раньше, что в этом городе все мясо либо копченое, либо солонина, я б привел обедов на месяц! Мне б пару псов, я бы играючи справился.
        - Да нет, это вам не в игрушки играть,  - возразил Балфур.
        - Уж я бы неплохой куш сорвал.
        - Сбросьте со счета тех овец, что свернули себе шею на речных порогах,  - фыркнул Балфур,  - и тех, что потерялись, и тех, что уперлись и вперед идти не хотят. Да вы бы их часами пересчитывали, проклиная все на свете, да сгоняли вместе, да разыскивали по всем кустам. Благодарю покорно!
        - Риск - благородное дело,  - пожал плечами политик,  - а путешествие и без того выдалось препаршивое. Уж хотя бы деньжат подзаработал по прибытии. Господь свидетель, меня бы, глядишь, радушнее встретили.
        - Может, лучше коровы,  - подсказал Балфур.  - Коровье стадо куда послушнее.
        - Лакомый кусочек по-прежнему вакантен,  - напомнил Лодербек, пододвигая тарелку с печенкой к собеседнику.
        - Никак не могу,  - покачал головой Балфур.  - Уже не лезет.
        - Тогда ты забирай все, что осталось, Джок, старина,  - обернулся Лодербек к помощнику. (Своих спутников он называл просто по имени, поскольку оба они носили одну и ту же фамилию Смит. Однако имена их отличались забавной асимметрией: один звался Джок, второй - Огастес.)  - Заткни рот луковкой, и нам не придется больше слушать ерунду насчет этих твоих пропащих бригантин - так, Том? Заткнуть ему рот?  - И Лодербек с улыбкой оборотился к Балфуру.
        Балфур в очередной раз потянул себя за нос. Как это похоже на Лодербека, подумал он: этот человек заставляет согласиться с ним по самому пустячному поводу; требует единодушия там, где единодушие вообще неуместно,  - и не успеешь оглянуться, как ты уже на его стороне и вовсю за него агитируешь.
        - Луковкой, да,  - кивнул Балфур и, уводя разговор от корабельной темы, заметил: - Во вчерашнем «Таймс» упоминалось про эту вашу девчонку на дороге.
        - Никакая она не моя!  - возразил Лодербек.  - Да и ссылка - не ссылка, одно название!
        - Автору нахальства не занимать,  - продолжал Балфур.  - Почитаешь его, так выходит, что весь город заслуживает порицания из-за этой девки… как будто все вокруг виноваты.
        - А кто к нему прислушается?  - презрительно отмахнулся Лодербек.  - Никчемный писака, жалкий клерк провинциального суда, которому на любимую мозоль наступили!
        (Клерком, о котором Лодербек отзывался столь пренебрежительно, был, конечно же, Обер Гаскуан, чья краткая проповедь в «Уэст-Кост таймс» десятью часами спустя привлечет внимание Уолтера Мади.)
        Балфур покачал головой:
        - Он выставляет дело так, словно это наша ошибка - коллективная, так сказать. Словно мы все должны были вовремя одуматься и принять меры.
        - Жалкий клерк,  - повторил Лодербек.  - Целыми днями напролет выписывает чеки на чужое имя. У таких обо всем на свете есть свое мнение, да только кому оно интересно-то?
        - И все-таки…
        - И все-таки ничего. Упоминание пустяковое, аргументация смехотворна; даже говорить не о чем.  - Лодербек забарабанил костяшками пальцев по столу, как судья постукивает молотком, давая понять, что терпение его на исходе.
        Балфур, отчаянно пытаясь помешать разговору вернуться к прежней теме, заговорил снова, опережая политика:
        - Но вы с ней виделись?
        - С кем - с той девчонкой, подобранной на дороге?  - нахмурился Лодербек.  - Со шлюхой-то? Нет, конечно; с того вечера - ни разу. Хотя я слыхал, она вроде оклемалась. Вы полагаете, мне стоит ее проведать? Вы ведь поэтому спросили?
        - Нет, что вы,  - покачал головой Балфур.
        - Человек моего положения не может себе позволить…
        - Конечно не может - ни в коем случае…
        - Что, по-видимому, возвращает нас к пресловутой проповеди,  - промолвил Лодербек на сей раз непривычно задумчивым тоном.  - Именно об этом и вел речь наш клерк. До тех пор, пока не будут приняты определенные меры - пока не понастроят разных там богоугодных заведений, монастырей, домов призрения и так далее,  - с кого спрашивать за такого рода ситуацию? Кто отвечает за такую вот девицу - которая одна как перст в целом свете - в таком вот месте?
        Вопрос задумывался как риторический, но Балфур, стремясь поддержать разговор, с ответом не замедлил:
        - Да никто не отвечает.
        - Никто, вот как!  - Лодербек удивленно изогнул брови.  - Где ж ваш христианский дух?
        - Анна попыталась свести счеты с жизнью - покончить с собой, знаете ли! Никто не несет за это ответственности, кроме нее самой.
        - Вы называете ее Анной!  - укоризненно отозвался Лодербек.  - Вы с ней, выходит, на «ты»; я бы предположил, что в таком случае доля ответственности за нее приходится и на вас!
        - Называть кого-то по имени еще не значит снабжать ее опиумом!
        - Вы бы захлопнули перед нею дверь, потому что она опиумозависима?
        - Я ни перед кем дверей не захлопываю. Если бы я нашел ее на дороге, то поступил бы в точности как вы. Совершенно так же.
        - То есть спасли бы ей жизнь?
        - То есть сдал бы ее полиции!
        Лодербек нетерпеливо отмахнулся от уточнения.
        - А что потом?  - не отступался он.  - Ночь в тюрьме, а потом? Кто защитит ее, когда она снова возьмется за свою трубку?
        - Никто не может защитить человека от него самого - от его собственной руки, знаете ли!  - досадливо парировал Балфур.
        Ему такого рода дискуссии никогда не нравились; право же, они не намного лучше обсуждения сравнительных достоинств прямого и смешанного парусного вооружения. (Но с другой стороны, за прошедшие две недели Лодербек показал себя собеседником не из лучших: по тону - сущий деспот, то уклончив, то требователен. Балфур списывал это на расшатавшиеся нервы.)
        - Духовное утешение - вот что он имеет в виду,  - духовную поддержку,  - встрял Джок Смит, пытаясь быть полезным, но Лодербек, вскинув ладонь, заставил его умолкнуть.
        - Забудем про самоубийство - это отдельная тема, причем не из приятных,  - промолвил он.  - Но кто мог бы дать ей шанс, Томас? Вот в чем вопрос. Кто дал бы этой несчастной девушке возможность попробовать начать другую жизнь?
        Балфур пожал плечами:
        - Так уж вышло, что некоторым выпадают плохие карты. Но глупо рассчитывать, что совесть заставит человека жить той жизнью, которая по душе вам. Обычно обходишься тем, что есть: пытаешься удержаться на плаву.
        Этим замечанием грузоперевозчик продемонстрировал свою чуждую милосердию предвзятость, что утяжеленным противовесом скрывалась за внешней живой, искрометной снисходительностью: ведь, как большинство предприимчивых натур, он своими свободами весьма дорожил и от других ждал того же.
        Лодербек откинулся к спинке стула и оценивающе поглядел на Балфура сверху вниз.
        - Она шлюха,  - подвел итог Лодербек.  - Это вы хотите сказать, так? Она всего-навсего шлюха.
        - Не поймите меня превратно: я ничего против шлюх не имею,  - возразил Балфур.  - Зато не слишком люблю богоугодные заведения, равно как и монастыри. Унылые это места.
        - Да вы меня никак нарочно подначиваете!  - воскликнул Лодербек.  - Благосостояние - вот показатель цивилизации, воистину лучший из всех показателей! Если мы хотим цивилизовать этот город, если мы хотим прокладывать дороги и строить мосты, если мы хотим закладывать основы будущего этой страны…
        - Тогда неплохо бы дать нашим строителям дорог и мостов кой-чего для сугрева в постели ночами,  - докончил за него Балфур.  - Лопатить гравий - работенка не из легких!
        Джок и Огастес рассмеялись, но Лодербек даже не улыбнулся:
        - Шлюха - это морально-этическая проблема, Томас; давайте называть вещи своими именами. Тот, кто поставлен стражем на границе, обязан служить образцом!  - (Это была прямая цитата из его недавнего предвыборного выступления.)  - Шлюха - это морально-этическая проблема, и точка! Сточная канава для честно нажитого богатства!
        - А ваше средство,  - парировал Балфур,  - хорошая дренажная труба для честно нажитого богатства, да богатство-то все равно утекает, а деньги - это деньги. Бросьте вы насчет богоугодных заведений, и давайте не будем постригать наших девчонок в монашки! Чертовски глупая затея, тем более что их тут явная недостача!
        - И девчонок недостача, и с девчонками незадача,  - фыркнул Лодербек.
        - Ответственность за шлюх, скажете тоже!  - воскликнул Балфур.  - Чего доброго, они себе потребуют места в парламенте!
        Огастес Смит отпустил скабрезную шутку, все расхохотались.
        Когда же смех поутих, Лодербек объявил:
        - Давайте оставим эту тему. Мы тот день обсудили со всех сторон и во всех аспектах, и я, честно говоря, подустал.  - Широким жестом он дал понять, что не прочь вернуться к предшествующему разговору.  - Касательно корабельной оснастки. Я стою на том, что наше видение преимуществ зависит исключительно от того, с какой стороны посмотреть. Джок говорит с точки зрения бывшего морского волка, я - с точки зрения судовладельца и джентльмена. Я мысленно вижу план парусности; он видит деготь, паклю и ветер.
        Джок Смит откликнулся на подначку привычно, но вполне добродушно, и спор возобновился.
        В душе Томаса Балфура вновь всколыхнулось раздражение. Он так славно сострил на тему богоугодных заведений - Лодербек похвалил его отповедь!  - и он был бы не прочь продолжать этот разговор в надежде снова блеснуть остроумием. А по поводу корабельной оснастки и ее преимуществ он явно ничего пикантного не скажет, равно как и Джок с Огастесом, равно как и сам Лодербек, угрюмо думал он. Но в обычае Лодербека было начинать и заканчивать диалог по собственной прихоти, перескакивая с одного предмета на другой только потому, что от какого-то вопроса он устал, или потому, что собеседник взял верх. За это утро политик трижды воспротивился смене темы, упрямо возвращаясь к трескучей болтовне о кораблях. Всякий раз, как Балфур заговаривал о местных новостях, политик заявлял, что ему до смерти надоели пустопорожние рассуждения об отшельнике и шлюхе, когда на самом-то деле, досадливо думал Балфур, ни одно из этих событий они так и не обсудили в подробностях и уж никоим образом - со всех сторон и во всех аспектах.
        Эти внутренние переживания следовали определенному сценарию, пусть сам Балфур и не отдавал себе в этом отчета. Балфур так восхищался Лодербеком, что предпочитал скорее принижать себя, нежели критиковать своего кумира, даже в мыслях, когда эти двое расходились во мнениях; но на самоумаление всегда хочется возразить, а когда возражений не находится, накатывает раздраженная обидчивость. В течение последних двух недель Балфур не заговаривал о злополучной встрече Лодербека с покойником, этим Кросби Уэллсом, хотя обстоятельства смерти отшельника будили в нем немалое любопытство; и он ни словом не упомянул Анну Уэдерелл, девицу легкого поведения, найденную на дороге. Он вел себя сообразно пожеланиям Лодербека и ждал, что Лодербек отблагодарит его той же монетой, однако на такое внимание к чувствам ближнего Лодербек способен не был, и до поры этого не произошло. Но Балфур не замечал этого недостатка в своем кумире, он просто ждал, сгорая от нетерпения, и начинал уже дуться.
        (Мы примирительно добавим, что дулся он несерьезно, и одного доброго слова от Лодербека хватило бы, чтобы вновь привести его в доброе расположение духа.)
        Балфур слегка отодвинулся от стола, с детской демонстративностью выставляя напоказ свое недовольство, и обвел глазами помещение.
        Обеденный зал был почти пуст, учитывая неурочный час трапезы; сквозь раздаточное окошко Балфур видел, что повар снял передник и, положив локти на стол, сидит раскладывает пасьянс. Перед очагом, посасывая полоску вяленого мяса, устроился большеухий парень. Его, по-видимому, поставили там приглядывать за утюгами, что грелись на решетке над угольями, потому что каждые полминуты или около того он, послюнив палец, подносил его к подставке, проверяя, горячо ли. За ближайшим столиком сидел священник - веснушчатый, нескладный, с курносым носом и отвисшей нижней губой, точно у слабоумного ребенка. Он уже позавтракал в одиночестве и теперь попивал кофе и почитывал какую-то брошюру, по-видимому репетируя проповедь на завтра, подумал Балфур,  - читая, преподобный медленно кивал, словно отсчитывая ритм своего безмолвного выступления.
        Большеухий парень в очередной раз послюнил палец и дотронулся до утюга; священник перелистнул страницу; повар подровнял карту точно по краю колоды для рубки мяса; Балфур вертел в руках вилку. Наконец Лодербек сделал паузу в своей обличительной речи, чтобы пригубить вина, и Балфур не упустил возможности вставить слово.
        - А говоря о барках,  - промолвил он (до сих пор речь шла о бригантинах),  - я за последний год частенько видел ваш «Добрый путь» по эту сторону отмели. «Добрый путь» - это ведь ваше судно, не так ли?
        К вящему удивлению Балфура, эта реплика была встречена гробовым молчанием. Лодербек лишь наклонил голову, словно собеседник поставил перед ним серьезнейшую философскую проблему и ему хотелось поразмыслить над нею в одиночестве.
        - Оснастка у него первоклассная,  - похвалил Балфур.  - Просто залюбуешься!
        Помощники переглянулись.
        - И это, безусловно, лишний раз подтверждает наш с вами довод, мистер Л.,  - промолвил Огастес Смит, нарушив наконец заколдованную тишину.  - Даже барк маневреннее бригантины: половины команды хватает за глаза и суетни в два раза меньше. Не будет же он этого отрицать!
        - Да,  - отозвался Лодербек, словно очнувшись. И обернулся к Джоку.  - Не будете же вы этого отрицать?
        Джок усмехнулся с набитым ртом:
        - Буду. У вас команда в два раза меньше, зато у меня - вполовину меньше снастей, так где, по-вашему, больше суетни? По мне, так ходкость куда важнее маневренности.
        - Как насчет компромисса?  - предложил Огастес.  - Возьмем баркентину.
        Джок покачал головой:
        - Я уже говорил и повторю снова: из трех мачт одна точно лишняя.
        - Зато скорость побольше, чем у барка.  - Огастес тронул Лодербека за локоть.  - Как насчет вашего «Полета фантазии»? У него ж косые паруса на грот-мачте, так?
        Интуиция не подсказала Балфуру, что помощники стараются увести разговор от предложенной им темы; он подумал, что, вероятно, политик просто недослышал. Балфур возвысил голос и попытался снова:
        - Так вот, я все о вашем «Добром пути». Этот барк здесь регулярно ходит. Оснастка, говорю, первоклассная. Я его частенько по эту сторону отмели вижу. Сдается мне, он и ходкий, и маневренный. Вот честное слово, кораблик что надо!
        Алистер Лодербек вздохнул. Запрокинул голову, сощурился, глядя на балки; на губах его блуждала глупая улыбка - улыбка человека, к конфузу не привыкшего, позже понял Балфур. (Никогда прежде, вплоть до этого утра, ему не доводилось слышать, чтобы Лодербек признавался в какой-либо слабости.)
        Наконец Лодербек проговорил, по-прежнему щурясь на потолок:
        - Этот барк более не принадлежит мне.  - Голос его звучал вымученно, словно из-за улыбки несколько истончился.
        - Вот оно что!  - подивился Балфур.  - Махнулись никак - обменяли на посудину побольше?
        - Нет, я его продал. Раз и навсегда.
        - За золото?
        Лодербек помолчал минуту и затем произнес:
        - Да.
        - Вот оно что!  - повторил Балфур.  - Вот просто взяли и продали. А покупатель кто?
        - Капитан корабля.
        - Ого-о!  - весело выдохнул Балфур.  - Здесь я вам не завидую. Про этого типа тут у нас разное рассказывают.
        Лодербек не ответил ни слова. По-прежнему улыбаясь, он внимательно изучал оголенные балки потолка и зазоры между половицами этажом выше.
        - Да уж,  - повторил Балфур, откинувшись назад и заложив большие пальцы за отвороты пиджака.  - Тут про него разное рассказывают. Фрэнсис Карвер! Вот уж кому не хотел бы я встать поперек дороги.
        Лодербек изумленно воззрился на собеседника.
        - Карвер?  - повторил он, нахмурившись.  - Вы хотите сказать Уэллс.
        - Капитан «Доброго пути»?
        - Ну да - разве что он перепродал судно.
        - Дюжий такой здоровяк - темные брови, темные волосы, и нос сломан.
        - Верно,  - кивнул Лодербек.  - Фрэнсис Уэллс.
        - Не хочу с вами спорить,  - заморгал Балфур.  - Но этого человека зовут Карвер. Возможно, вы его путаете с тем парнем, который…
        - Нет,  - отрезал Лодербек.
        - С отшельником…
        - Нет.
        - Ну, покойник наш - тот самый тип, которого вы обнаружили мертвым две недели назад,  - не отступался Балфур.  - Его звали Уэллс, видите ли. Кросби Уэллс.
        - Нет,  - в третий раз повторил Лодербек, чуть повышая голос.  - Я ничего не путаю. Когда я подписывал договор о продаже, в документах фигурировало имя Уэллс. Всегда и везде - Уэллс.
        Собеседники недоуменно глядели друг на друга.
        - Ничего не понимаю,  - произнес наконец Балфур.  - И от души надеюсь, что вас не надули. Странное совпадение, не правда ли? Фрэнк Уэллс и Кросби Уэллс.
        Лодербек замялся.
        - Не то чтобы совпадение,  - осторожно проговорил он.  - Я так понимаю, они братья.
        - Кросби Уэллс и Фрэнк Карвер - братья?  - расхохотался Балфур.  - Даже вообразить такого не могу! Разве что через брак.
        Лодербек вновь глупо заулыбался и принялся тыкать пальцем в какую-то крошку.
        - Да кто вам такое сказал?  - вопросил Балфур, так и не дождавшись ответа.
        - Право, не знаю,  - отозвался Лодербек.
        - Или Карвер упомянул что-то подобное, подписывая бумаги?
        - Может, и так.
        - Да уж! Ну, если вы так утверждаете… но, глядя на них, вот ни за что бы не поверил!  - промолвил Балфур.  - Один - высокий, внушительный, второй - недоросток никчемный, жалкий бродяга и мот!
        Лодербек вздрогнул; пальцы его непроизвольно дернулись и сжались, словно ухватив добычу.
        - Кросби Уэллс был бродягой и мотом?
        - Ну вы же его видели тогда, в хижине,  - махнул рукой Балфур.
        - Я видел его мертвым, но не при жизни,  - возразил Лодербек.  - Странное дело: никогда не знаешь, как человек выглядит на самом деле; это ведь душа вдыхает в нас жизнь.
        - О,  - отозвался Балфур. И принялся обдумывать эту мысль.
        - Мертвец выглядит сотворенным,  - продолжал Лодербек.  - Так статуя - творение рук человеческих. Ты смотришь на безжизненное тело, дивясь мастерству замысла, и поневоле задумываешься о мастере. Кожа - такая гладкая, такая прозрачная. Как воск, как мрамор - и все-таки не совсем такая; она не задерживает в себе свет, в отличие от восковой фигуры, и не отражает его, как камень. Матированная, как скажет художник. Без глянца.  - Внезапно Лодербек отчаянно смутился. И выкрутился из положения, грубовато спросив: - А вот вы когда-нибудь видели свежего покойничка?
        Балфур попытался свести все к шутке («Опасный вопрос, на золотых-то приисках!»), но политик ждал ответа, и в конце концов Балфур вынужден был признать, что свежих покойников не видел.
        - «Видел покойника» - не совсем та формулировка,  - добавил словно про себя Лодербек.  - Надо было сказать: «Доводилось ли вам засвидетельствовать факт смерти?»
        - Джок тронул его за шею, верно, Джок?  - вмешался Огастес Смит.
        - Эге,  - подтвердил тот.
        - Как только мы вошли,  - уточнил Огастес.
        - Разбудить его хотел,  - объяснил Джок.  - Не знал, что он уже концы отдал. Думал, просто спит. Но вот в чем штука-то: воротник был влажным. От пота то есть - пот еще не просох. Мы прикинули, он не далее как полчаса назад помер.
        Он хотел было продолжить, но Лодербек, резко дернув подбородком, заставил его умолкнуть.
        - Ничего не понимаю!  - недоумевал Балфур.  - Подписывался как Уэллс - надо же!
        - Мы, должно быть, разных людей имеем в виду,  - отозвался Лодербек.
        - У Карвера на щеке шрам, вот тут. Белый и по форме вроде… вроде серпа.
        Лодербек поджал губы, покачал головой:
        - Шрама не помню.
        - Но он темноволосый? Крепко сложен? С виду - грубая скотина?
        - Да.
        - Ничего не понимаю!  - повторил Балфур.  - Зачем бы человеку менять фамилию? Да еще эти братья!.. Фрэнк Карвер - и Кросби Уэллс!
        Усы Лодербека зашевелились, как если бы он жевал нижнюю губу.
        - Вы его знали?  - осведомился он уже совсем другим голосом.
        - Кросби Уэллса? Вовсе нет,  - отозвался Балфур. Он откинулся на стуле, радуясь прямому вопросу.  - Он строил лесопилку - далеко, на Арахуре; ну да вы ж видели хижину; вы там сами были. Он через меня грузы возил - оборудование, все такое прочее,  - так что в лицо-то я его знал. Да покоится он с миром. У него в напарниках был туземец-маори. Они лесопилкой вместе занимались.
        - Ну и как он вам - что за человек-то?
        - В смысле, какой именно человек?
        - Ну да, какого сорта?  - Рука Лодербека вновь дернулась. Вспыхнув, он переформулировал вопрос: - Я хочу сказать, как он вам показался?
        - Жаловаться не на что,  - пожал плечами Балфур.  - Занимался своим делом, в чужие не лез. По выговору вроде бы уроженец Лондона.  - Он помолчал, затем заговорщицки наклонился вперед.  - Конечно же, теперь, когда он умер, о нем чего только не рассказывают.
        И вновь Лодербек не ответил ни словом. Как-то странно он себя ведет, отметил Балфур: красный от смущения и все больше отмалчивается. Он словно бы хотел услышать от Балфура ответ на какой-то конкретный вопрос - и одновременно заставить его замолчать. Оба помощника, по-видимому, интерес к разговору утратили: Джок возил по тарелке кусок печенки, а Огастес, отвернувшись, наблюдал, как в окна хлещет дождь.
        Балфур искоса следил за ними. Эти двое вращались вокруг Лодербека точно спутники вокруг планеты. Они спали в его комнате, подложив под голову по диванному валику, неотлучно следовали за ним повсюду и всегда говорили и действовали заодно, словно делили на двоих одну личность в придачу к имени. До сего дня Балфур считал их очень славными ребятами, компанейскими и понятливыми; он полагал, что их преданность Лодербеку весьма похвальна, пусть даже их вечное присутствие порою действовало ему на нервы. Но теперь? Он переводил взгляд с одного на другого и понимал, что уже не столь в этом уверен.
        Лодербек почти ничего не рассказывал Балфуру о последнем этапе своего путешествия через Альпы двумя неделями раньше. Все, что Балфур знал о его ночном прибытии в Хокитику, он почерпнул главным образом из «Уэст-Кост таймс»: газета опубликовала сокращенную версию показаний, которые Лодербек в письменном виде предоставил полиции. Лодербека никто не подозревал в причастности к двум смертям, одной - фактической, другой - предотвращенной: из протокола коронера недвусмысленно явствовало, что Кросби Уэллс скончался от вполне естественных причин, а врач сумел доказать, что опиум, от которого едва не погибла Анна Уэдерелл, принадлежал ей самой. Но теперь Балфур задумался: а много ли правды в газетном отчете?
        Он наблюдал, как Джок Смит гоняет кусок печенки по тарелке туда-сюда. Как странно, что Лодербек ни с того ни с сего воспылал любопытством к характеру Кросби Уэллса при жизни, а еще удивительнее то, что Кросби Уэллс, человек тихий, заурядный, не пользующийся ни малейшим влиянием, внезапно оказался связан родственными узами - да какими бы то ни было узами!  - со скандально известным Фрэнсисом Карвером. Балфуру в это не верилось. А теперь вот еще эта шлюха на дороге. Речь идет о простом совпадении, или это происшествие имеет какое-то отношение к безвременной смерти Кросби Уэллса? И с какой стати Лодербек так упорно уходил от разговора об этих двух встречах - вплоть до сего момента?
        Отчасти чтобы поддержать разговор, отчасти чтобы обуздать воображение, которое так и норовило голословно обвинить его друга во всех смертных грехах, Балфур проговорил:
        - Итак, вы продали барк Карверу - думая, что зовут его Уэллс,  - и он между прочим проболтался, что у него в загашнике припасен братец Кросби.
        - Сейчас уже не помню,  - отозвался Лодербек.  - Это с год назад было. Давным-давно!
        - Но вот вы год спустя столкнулись с братом этого человека - только что умершим, тело еще остыть не успело!  - продолжал Балфур.  - По другую сторону Альп, ни больше ни меньше… в месте, где вы отродясь не бывали! Поразительная случайность, вы не находите?
        - Лишь немощный разум верит в совпадения,  - напыщенно произнес Лодербек. Оказавшись в непростой ситуации, он имел обыкновение изображать надменную снисходительность.
        Балфур пропустил афоризм мимо ушей.
        - Так которое из имен вымышленное?  - размышлял он вслух, не сводя с политика глаз.  - Карвер? Или Уэллс?
        - Я наполню кувшин, мистер Л.?  - осведомился Огастес Смит.
        Лодербек побарабанил по столу:
        - Да, наливайте. Отлично.
        - «Добрый путь» снялся с якоря недели две назад,  - рассуждал Балфур.  - Судно ходит туда-сюда от Кантона, верно? Чай возит? То есть мы Карвера еще долго здесь не увидим.
        - Оставим эту тему,  - заявил Лодербек.  - Я перепутал фамилии. Наверняка перепутал. Не имеет значения.
        - Минуточку!  - воскликнул Балфур. Ему в голову пришла новая мысль.
        - Что такое?  - вскинулся Лодербек.
        - Возможно, не все так просто. Учитывая, что продажа имущества покойного была обжалована. Для вдовы, вероятно, очень даже имеет значение, что у Кросби Уэллса где-то припрятан братец.
        Лодербек вновь боязливо заулыбался:
        - Для вдовы?
        - Да-да,  - многозначительно откликнулся Балфур и уже собирался было продолжать, но Лодербек поспешно его перебил:
        - В хижине не было никаких следов жены - вообще никаких! По всей видимости, он - этот парень - жил один.
        - В том-то и дело,  - откликнулся Балфур.
        Он уже хотел пояснить, но Лодербек снова вмешался:
        - Вы говорите, что это важно - новости насчет брата. Но деньги мужа всегда наследует жена, разве что в завещании говорится иначе. Таков закон! Не понимаю, при чем тут брат. Отказываюсь понимать!  - И он набычился, вызывающе глядя на собеседника.
        - Так завещания нет,  - откликнулся Балфур.  - В том-то и проблема. Кросби Уэллс никакого завещания не оставил. Никто вообще не знал, есть ли у него семья. Когда он умер, непонятно было даже, куда извещение посылать,  - видите ли, наличествовало только его имя: ни домашнего адреса, ни свидетельства о рождении, ровным счетом ничего. Так что его земля и дом отошли Короне… и, разумеется, Корона имеет полное право пустить их в продажу, так что они немедленно оказались выставлены на рынок и на следующий же день были куплены. Здесь у нас на рынке товар не задерживается, это я вам со всей авторитетностью говорю. И тут, еще чернила на договоре купли-продажи не просохли, объявляется жена! Никто ни о какой жене и знать не знал вплоть до того дня - а у нее, понимаете ли, и свидетельство о браке в полном порядке, и сама она подписывается как Лидия Уэллс.
        Лодербек вытаращил глаза. Вот теперь Томас Балфур полностью завладел его вниманием.
        - Лидия Уэллс?  - проговорил Лодербек еле слышным шепотом.
        Огастес Смит глянул на Джока и тут же отвернулся.
        - Это в четверг случилось,  - покивал Балфур.  - Суд не нашел в ее документах, к чему придраться; хотя, конечно же, в Данидин послали запрос на всякий случай. И все же что-то тут не так. Свалилась точно снег на голову, хочет прибрать к рукам землю и дом, а ведь Кросби о ней даже не упоминал никогда. И вот еще что сомнительно: дама, черт ее подери,  - высший класс! Как Кросби Уэллса угораздило жениться на такой красотке - о-го-го!  - дорого бы я дал, чтобы разгадать эту тайну!
        - Вы ее видели? Лидия здесь? Она здесь?
        Имя прозвучало в его устах знакомо и привычно. Итак, Лодербек с ней знаком, выходит, он наверняка и покойного знал, подумал про себя Балфур.
        - Ну да,  - вслух подтвердил он, стараясь не выдать своих подозрений.  - Прибыла в четверг на почтовом пароходе. Разодета в пух и прах, такая вся цаца, а по трапу-то вниз сошла, как бывалая морячка. Платье узлом завязала да через плечо и панталончики рукой придерживает. Все обручи да застежки на виду. Чтоб мне провалиться, если я знаю, как Кросби Уэллс заполучил такую штучку,  - вот чтоб мне провалиться на этом самом месте!
        Лодербек все еще никак не мог оправиться от потрясения:
        - Лидия Уэллс - жена Кросби Уэллса!
        - По крайней мере, так она утверждает.  - Балфур вгляделся в лицо собеседника, а затем резко отставил бокал и подался вперед.  - Послушайте, мистер Лодербек,  - объявил он, хлопнув ладонью по столу между ними,  - сдается мне, что-то мешает вам высказаться начистоту. Может, облегчите душу?
        Эта простая просьба словно бы открыла шлюзы в сердце Алистера Лодербека. Подобно столь многим руководящим персонам, которые привыкли к постоянному сервису по высшему разряду и потому редко остаются одни, Лодербек был склонен воспринимать обслугу в чисто утилитарном ключе. Безусловно, Балфур очень славный парень: сметливый делец, шумный весельчак, склонный к излишествам, любитель посмеяться,  - но его ценность как человека сводилось к ценности назначенной ему роли; в представлении Лодербека он был легкозаменяем. Что скрывалось за самоочевидными качествами, политик не давал себе труда выяснить.
        Когда властелин впервые прозревает в своем подданном человека - возможно, и не равного себе, но, по крайней мере, живое существо, цельное и умалению не подлежащее, со своими слабостями и увлечениями, с подлинным прошлым и неопределенным будущим,  - это всегда момент глубоко личный. Сейчас Алистер Лодербек остро пережил это осознание - и устыдился. Он вдруг понял, что Балфур предлагал ему дружбу,  - а он принимал лишь содействие; что Балфур дарил его великодушием,  - а он ценил в нем лишь полезность. Лодербек обернулся к помощникам.
        - Ребятки,  - сказал он,  - я хочу поговорить с Балфуром один на один. Оставьте нас ненадолго.
        Огастес и Джок поднялись от стола (одержав победу над соперниками, Балфур с непривычным для него торжеством отметил, что оба явно расстроены) и молча вышли из зала. Едва они скрылись за дверью, Лодербек глубоко выдохнул. Он плеснул себе еще вина, но пить не стал - просто держал бокал в ладонях, неотрывно глядя на него.
        - Том, вы скучаете по Англии?  - спросил он.
        - По Англии?  - Балфур поднял брови.  - Ноги моей не было в солнечной Англии с тех пор, как… хм. С тех пор, как в волосах моих еще не пробилась седина!
        - Да, конечно,  - сконфуженно поправился Лодербек.  - Вы же в Калифорнии старательствовали. Я и позабыл.  - Он умолк, ругательски себя ругая.
        - Здешний народ хлебом не корми, дай потолковать про дом родной,  - промолвил Балфур.  - Там лучше, где нас нет, как говорится.
        - Да,  - тихо произнес Лодербек.  - Именно.
        - Ба!  - продолжал тот, ободренный согласием собеседника.  - Ребята в большинстве своем так и живут, одной ногой уже на корабле. Намыли золотишка - и тотчас обратно. И что дальше? Обеспечит такой себя на всю жизнь, найдет девушку, хозяйством обзаведется - и о чем, как вы думаете, мечтает? Что во сне видит? Да золотые прииски! Грезит о тех временах, когда золотые «знаки» в руках держал! И все толковал о доме. О мамочке. О йоркширском пудинге и настоящем беконе. Вот так-то.  - Балфур постучал бокалом о стол.  - Англия - это Старый Свет, это наше отечество. По отечеству скучаешь - как же не скучать-то? Но возвращаться не возвращаешься.
        Дожидаясь, чтобы политик наконец заговорил, Балфур обвел глазами зал. Время близилось к одиннадцати, толпа желающих пообедать еще не начала просачиваться внутрь небольшими группками, но вскорости это произойдет: ведь была суббота, причем суббота, завершающая неделю проливного дождя. Парень, дежуривший у очага, ушел, прихватив с собою горячие утюги. Повар, отложив карты, рубил какую-то кость. Откуда-то из внутренних помещений вынырнули мальчишки-уборщики и теперь с шумом и тарарамом составляли тарелки. Священник за соседним столиком все еще сидел за своим давным-давно остывшим кофе, впиваясь глазами в брошюру и сосредоточенно поджав губы. Очевидно, что до соседей ему никакого дела не было, но Балфур на всякий случай пододвинул свой стул поближе к Лодербеку и понизил голос.
        - Лидия Уэллс,  - начал Лодербек,  - хозяйка некоего заведения в Данидине, название которого я произнесу только единожды, и не больше, с вашего позволения. Это место зовется «Дом многих желаний» - звучит по-дурацки, на самом-то деле. Наверняка вам доводилось о нем слышать.
        Балфур чуть наклонил голову, подразумевая, что с заведением близко незнаком, но и в полном неведении не пребывает. Речь шла об игорном доме самого что ни на есть упаднического толка: он славился своими высокими ставками и своими танцовщицами.
        - Лидия была… моей доброй приятельницей в стенах этого заведения,  - продолжал Лодербек.  - Деньги тут ни при чем. Никаких денег из рук в руки не переходило - зарубите себе на носу. Потому что это чистая правда.  - Он попытался ожечь Балфура взглядом, но судовладелец не поднимал глаз.  - Как бы то ни было,  - продолжил Лодербек спустя мгновение,  - всякий раз, будучи в Данидине, я наведывался к ней в гости.
        Он подождал, словно приглашая собеседника высказаться, но Балфур упорно молчал. Через минуту Лодербек заговорил снова:
        - Так вот, если помните, когда я впервые зашел к вам в контору, Том, мне требовался капитан для «Доброго пути». Вам корабль оказался без надобности; и в последующие месяцы я изрядно помучился, разыскивая надежного человека, чтобы заключить с ним контракт. На тот момент судно стояло на якоре в Данидине. «Королеву» надо было проконопатить, а я был на мели, как вы помните,  - все потратил на ремонт «Добродетели». Счетов к оплате накопилось видимо-невидимо. В конце концов я принял скоропалительное решение и в частном порядке сдал «Добрый путь» в аренду парню по имени Рэксуорти: он думал наладить регулярное сообщение между Австралией и приисками Отаго. Он в военном флоте служил. Теперь-то, понятное дело, в отставку вышел. Корветом командовал в Крымской войне, на Балтике, крест Виктории заработал. Он где только не побывал. Говаривал, что, если бы к нему веревку прицепили, он бы весь мир узлом обвязал. Уволился-то он из-за подагры - тяжелой достаточно, чтобы уйти в этот долгосрочный отпуск, который, кстати, ему в любом случае причитался, но недостаточно, чтобы окончательно распроститься с морем. «Добрый
путь» подошел ему как нельзя лучше; он - моряк старой закалки, а суденышко-то у меня старомодное… После того я вернулся в Акароа и какое-то время о Рэксуорти ровным счетом ничего не слышал. Но я все мотался по острову из конца в конец, а когда в следующий раз завернул в Данидин, то влип в неприятности. Обнаружился муж. Лидия оказалась замужем. Пока меня не было, он вернулся домой.
        - Кросби Уэллс?  - сощурился Балфур.
        Лодербек покачал головой:
        - Нет, не он. Тот скот, которого вы знаете под именем Карвера. Мне он назвался Уэллсом. Фрэнсисом Уэллсом.
        Балфур задумчиво покивал:
        - Но теперь та же самая женщина утверждает, что она была замужем за Кросби Уэллсом. Кто-то тут явно врет.
        - Как бы то ни было…
        - Врет либо насчет брака, либо насчет имени,  - подвел итог Балфур.
        - Как бы то ни было,  - раздраженно бросил Лодербек,  - это как раз не важно на данный момент. Нужно рассказывать все по порядку. Я ведь даже не знал, что Лидия замужем. В игорном доме она, видите ли, пользовалась девичьей фамилией: Лидия Гринуэй; я понятия не имел, что она - Лидия Уэллс. Разумеется, как только объявился муж, я осознал, что был не прав. Я тут же сдал позиции. Попытался уладить дело честь по чести. Но этот парень вроде как загнал меня в угол. Я был членом Совета, только что получил пост управляющего. Сам недавно женился. Под угрозой оказалась моя репутация.
        Балфур кивнул:
        - Итак, он предстал перед вами обманутым мужем. Попытался лишний фунт-другой на стороне сшибить.
        Губы Лодербека дернулись.
        - Все было не так просто.
        - Да полно, этот трюк стар как мир,  - неуклюже посочувствовал Балфур.  - Каждому мужчине этот страх знаком, вот на нем-то и играют, так что в конце концов шантаж оборачивается прямо-таки облегчением. Плати, и больше обо мне никогда не услышишь, все такое. Девчонка, понятное дело, обычно в доле. Он небось соврал вам, что она залетела.
        Лодербек покачал головой:
        - Нет.  - Он вновь уставился на бокал в руке.  - Он повел себя куда умнее. Денег он вообще не требовал - вообще ничего не просил. По крайней мере, до поры до времени. Он сообщил мне, что он - убийца.
        Каретные часы на каминной полке пробили без пятнадцати час. Священник за соседним столиком поднял глаза, похлопал себя по бедру, извлек часы из кармана брюк, чтобы сверить время. Завел механизм, покрутил колесико, протер салфеткой циферблат, вновь убрал их в карман. А затем вернулся к брошюре: прикрыл глаза козырьком ладони, чтобы сузить фокус, и снова погрузился в чтение.
        - Он отлично владел собою,  - продолжал Лодербек.  - И держался этак вежливо. Рассказал, что напарник убитого ему в затылок дышит. Кого он убил и почему, он не открыл: просто сказал, что его преследуют из-за этого убийства.
        - А имен он не называл?
        - Нет. Вообще никаких.
        - А вы-то тут при чем?  - нахмурился Балфур.  - Я так понимаю, это чужая ссора. Или чужая бравада. Но в любом случае вас это не касается.
        Лодербек наклонился ближе:
        - Суть вот в чем. Он сказал, что меня засекли как его напарника или компаньона. Я «отмечен». Как только мститель его настигнет и заберет его жизнь… после того он придет за мною.
        - «Отмечены»?  - удивился Балфур.  - Как именно «отмечены»?
        Лодербек пожал плечами и откинулся назад:
        - Не знаю в точности. Безусловно, я в игорном доме частенько бывал и с Лидией появлялся на людях, то там, то сям. Вероятно, за мной шпионили.
        - Шпионить - это одно,  - возразил Балфур.  - Но метка… это ж вроде татуировки… как можно кого-то «отметить» без его ведома? Право, мистер Лодербек, вы чего-то недоговариваете! Выкладывайте уж все как есть!
        Лодербек явно смутился:
        - Ну так вот, вы про просверк слыхали?
        - Что-что?
        - Ну, просверк. Кусочек стекла, или осколок зеркала, или драгоценный камень, закрепленный на конце сигары. Курить он не мешает, а когда сигара во рту, вот так, заметить его невозможно. Аферисты этим пользуются. Игрок за игрою курит: вынимает сигару изо рта, вот так, и держит ее в руке, а в просверке отражаются чужие карты. Или можно партнеру свои карты показывать, если игра двое на двое. Способ жульничества такой.
        Балфур оттопырил два пальца, придерживая воображаемую сигару, и вытянул руку через весь стол.
        - Однако чертовски неудобное жульничество,  - откомментировал он.  - Столько всего может помешать! А что, если вы прижимаете карты к себе? Или кладете на стол рубашкой кверху? Смотрите: если я протяну руку через стол, вот так… вы карты пододвинете к себе, верно? Ну, право, вы ведь отдернетесь!
        - Не в деталях дело,  - отмахнулся Лодербек.  - Суть в том, что…
        - И риск совершенно дурацкий,  - гнул свое Балфур.  - Как прикажете оправдать тот факт, что на конце сигары закреплено крохотное зеркальце?
        - Суть в другом,  - настаивал Лодербек.  - Не в деталях дело. Суть в том, что этот Уэллс… ну то есть Карвер… сказал, будто держит меня под просверком.
        Балфур все еще прогибал запястье и вскидывал локоть, щурясь на незримую сигару в пальцах. Теперь он наконец прекратил свое занятие и сжал кулак.
        - То есть у него имеется какой-то способ подглядывать в ваши карты.
        - Но я не знаю какой,  - отозвался Лодербек.  - По сей день не знаю. Это меня с ума сводит.  - И он потянулся за кувшином с вином.
        Балфур скептически изогнул брови. Это еще что за козырь такой? Туманное упоминание о какой-то там мести, никаких имен, никакого контекста и полная чушь насчет карточного жульничества? Для шантажа как-то маловато. Лодербек явно что-то скрывал. Балфур кивнул, давая понять, что собеседнику стоит наполнить бокал.
        Лодербек отставил кувшин и продолжил:
        - Перед уходом он попросил меня лишь об одном - всего-то навсего. В команде «Доброго пути» не хватало матроса - Рэксуорти уже дал объявление в газетах, и Уэллс об этом прослышал.
        - Карвер.
        - Да. Карвер об этом прослышал. И попросил меня замолвить за него словечко. Поутру спозаранку он собирался в порт, наниматься на корабль. Он попросил меня об услуге - честно и откровенно.
        - И вы выполнили его просьбу?
        - Выполнил,  - удрученно признал Лодербек.
        - Вот вам, видимо, еще один просверк,  - промолвил Балфур.
        - Вы о чем?
        - Ну как же, еще одна связующая ниточка между вами - корабль.
        Мгновение Лодербек обдумывал его слова, с видом весьма подавленным.
        - Да,  - признал он.  - Но что я мог поделать? Он связал меня по рукам и ногам.
        Балфура вдруг захлестнуло сочувствие к собеседнику, и он пожалел о своей недавней сварливости.
        - Верно,  - согласился он мягче.  - Вы и в самом деле были в его власти.
        - После этого ничего больше не происходило,  - продолжал Лодербек.  - Ровным счетом ничего. Я уехал обратно в Кентербери. И стал ждать. Я все ломал голову насчет этого треклятого просверка, аж сердце разрывалось. Признаюсь, я сколько-то надеялся, что Карвера убьют, что мститель до него таки доберется и я узнаю его имя прежде, чем он явится по мою душу. Я каждый день прочитывал «Отагского свидетеля» от корки до корки, надеясь увидеть имя негодяя в списке убитых, да простит меня Господь. Но нет, не дождался… Примерно год спустя - то есть около года назад, может, в феврале или марте прошлого года,  - мне по почте приходит письмо. Годовой отчет о транзакциях от «Судоперевозок Данфорта», и заполнен он на мое имя.
        - Данфорт? Джем Данфорт?
        - Он самый,  - кивнул Лодербек.  - Я в жизни не пользовался услугами Данфорта - в том, что касается личной собственности, но, конечно же, я его знаю; он арендует часть грузового отсека «Доброго пути» для своих перевозок.
        - И «Добродетель» тоже, время от времени.
        - Да, время от времени еще и «Добродетель». Ладно, просматриваю годовой отчет. Вижу, снова и снова упоминается отправка транстасмановым маршрутом на «Добром пути», оформленная на имя Лодербека. На мое имя. Опять и опять, на западных рейсах через Тасманово море,  - собственно, на каждом таком рейсе одно и то же: грузоотправитель Данфорт, грузоперевозчик «Добрый путь», капитан Джеймс Рэксуорти, одна отправка частного груза, стандартный размер, оплачена полностью Алистером Лодербеком. То есть мною. У меня просто кровь в жилах застыла. Мое имя черным по белому и длинная колонка цифр… Сумма к оплате составляла ноль фунтов. Никаких задолженностей. Каждый месяц, как явствовало из документа, счет оплачивался наличными. Кто-то состряпал целый бизнес от моего лица и хорошие деньги к тому же за него платил. Я быстро просмотрел состояние своих собственных финансов: нет, никаких недостач и уж точно не в размере восьмидесяти-девяноста фунтов за доставки. Такого рода медленную утечку средств я бы непременно заметил, откуда бы уж она ни шла. Но нет. Что-то тут было нечисто… Я поехал в Данидин, как только смог,  -
чтобы самому во всем разобраться. Это было… в апреле, кажется. Может, в мае. Словом, ранней осенью[12 - Осень в Новой Зеландии приходится на привычные нам весенние месяцы: март, апрель и май.]. Едва оказавшись в Данидине, я и на берег-то, почитай, не сходил, сразу помчался на «Добрый путь». Он стоял на якоре у самого причала, и трап был опущен. Я поднялся на борт; не встретил ни души. Я-то, понятное дело, собирался потолковать с Рэксуорти, но его нигде не было. А на полубаке я обнаружил Уэллса.
        - Карвера.
        - Ну да, Карвера. Он был один. В левой руке полицейский свисток, в правой - пистолет. И говорит мне: я ведь в любую минуту засвистеть могу. Контора начальника порта в пятидесяти ярдах от нас, и люк открыт настежь. Я молчу. Он говорит мне, что в грузовом отсеке «Доброго пути» стоит контейнер на мое имя и обширная документация связывает мое имя с такой вот отправкой за каждый месяц на протяжении всего последнего года. Все легально, все должным образом зарегистрировано. В глазах закона я плачу за эти отправки вот уже год, до Мельбурна и обратно, туда-сюда, туда-сюда, и, что бы я ни говорил, опровергнуть этот факт мне не удастся. «Ладно, а внутри-то чего?» - спрашиваю. Платья, говорит. Дамские моды. Целый ворох нарядов… «Платья-то зачем?» - говорю. Он ухмыляется гнусно так: «Ну право, мистер Лодербек, вы ж каждый месяц заказываете в Мельбурне модные тряпки вот уж целый год как! Вы вашу очаровательную полюбовницу Лидию Уэллс просто балуете, и все, кстати, подробно записано. Всякий раз, как сундук прибывает в Мельбурн, его тотчас везут к модистке на Берк-стрит, самой лучшей, понятное дело, и всякий раз,
как сундук отправляется в обратный путь, он доверху набит самыми что ни на есть шикарными и дорогущими одежками, что только можно достать за деньги в этой части мира. Вам, мистер Лодербек, в щедрости не откажешь».
        Голос Лодербека помрачнел.
        - «А как так вышло, что отправки зарегистрированы на мое имя?» - спрашиваю. Он так и покатился со смеху. Говорит, да каждая крыса в Данидине знает Лидию Уэллс как облупленную и чем она зарабатывает на хлеб насущный. Ей всего-то и надо было, что сказать старине Джему Данфорту, что я не жалею для нее ни бубенчиков, ни ленточек, но нельзя ли, пожалуйста, ее имени не упоминать - из уважения к моей бедной женушке? И Данфорт ей поверил. Оформлял все поставки на мое имя. Она платила наличными, говорила: это из моего кармана деньги; и никто мне ни словом не обмолвился! Деликатничали, понимаете ли; думали, мне добрую услугу оказывают, черт их дери, не судите-де - и не судимы будете… Но это еще не все, далеко не все. Женские тряпки, чтоб им провалиться,  - это так, цветочки. На сей раз, говорит он, в сундуке есть еще кое-что, кроме платьишек. «И что же?» - спрашиваю. «Целое состояние,  - говорит,  - краденое, все - самородное, высшей пробы».  - «У кого украденное?» - спрашиваю. «Да у вашего покорного слуги,  - отвечает,  - притом моей собственной супружницей Лидией Уэллс»,  - и ну хохотать, потому что врет
ведь как сивый мерин, они ж давно снюхались, эта парочка. Ладно, а у него-то откуда самородное золото в таком количестве, спрашиваю. Он говорит, у него участок есть по дороге на Данстан. «Задекларировано?» - спрашиваю. Он говорит: «Нет». А раз не задекларировано, стало быть, и налоги не уплачены, то есть эта отправка нарушает закон - или, по крайней мере, нарушит, как только «Добрый путь» выйдет в море назавтра с приливом, согласно расписанию… Там, на полубаке, Карвер дает мне поразмыслить обо всем об этом минуту-другую. Я думаю о том, как все это выглядит сверху. А выглядит все это так: я за спиною мужа вот уже давненько ухлестываю за его женой. Она - моя любовница, тому есть доказательства. Все выглядит так, как если бы я украл целое состояние у злополучного мужа и теперь собираюсь вывезти золото в море. Выглядит все так, как если бы я организовал всю эту схему, чтобы разорить его и обанкротить. Налицо - прелюбодеяние, кража и даже преступный сговор. А главное - золото ведь не задекларировано. Меня того гляди обвинят в нарушении таможенных правил, уклонении от уплаты налогов, контрабанде, все такое.
Мне светит пожизненное заключение, а у меня на остаток жизни совсем иные планы, Томас, совсем иные. Так что я спрашиваю его, что он хочет, и наконец он раскрывает карты. Ему нужен корабль.
        - Он на тот момент - старший матрос?
        - Да. Под началом у Рэксуорти, и теперь он хочет от Рэксуорти избавиться. Он все уже продумал: я, дескать, увольняю Рэксуорти нынче же вечером, расторгаю договор с командой и отписываю ему корабль забесплатно, безо всяких условий. Сами понимаете, это форменное оскорбление. Я смеюсь. Я говорю: нет. Но при нем этот треклятый свисток, и он за него уже вроде как берется, чтобы позвать начальника порта.
        - А вы не потребовали показать вам золото в контейнере?  - спросил Балфур.  - Откуда вам было знать, что он не блефует?
        - Конечно потребовал,  - отозвался Лодербек.  - Именно так я и сделал. О, этот парень все продумал, не могу не отдать ему должное. В сундуке лежало пять платьев. Все до одного - по моде прошлого сезона, в полном соответствии с его байкой; уже готовые для мельбурнской модистки, сами понимаете. Но слушайте дальше! Золото не просто валялось в сундуке как попало, под платьями. Его зашили в швы этих самых платьев. Небось сама Лидия и расстаралась: она преловко управлялась с иголкой и ниткой. Вы бы ни о чем и не догадались, пока не вытащили бы платья и не почувствовали бы, какие они тяжелые. Но таможенному инспектору вытаскивать их и в голову бы не пришло, если, конечно, не подбросить ему наводку, чтобы знал, куда смотреть. А так, открываешь сундук, и сколь в нем ни шаришь - модные платья, и ничего больше. Да уж, план отличный.
        - Дайте-ка мозгами пораскинуть,  - промолвил Балфур.  - А если бы корабль отплыл по расписанию…
        - Тогда бы Карвер «случайно» обнаружил сундук в грузовом отсеке и притворился бы, что впервые его видит. Притащил бы его к Рэксуорти, изображая ярость, и горе, и все что угодно. В конце концов, это платья его жены, а в документах стоит мое имя. Он бы потребовал возбудить против меня дело по обвинению в краже, и прелюбодеянии, и нарушении таможенных процедур, все вместе. «Добрый путь» не выпустили бы из гавани, завернули бы обратно на полпути к мысу. Тут-то полиция меня бы и сцапала, за ушко да на солнышко.
        - Но ведь если бы такое произошло и вызвали бы полицию… вы могли бы просто-напросто все свалить на Лидию Уэллс,  - предположил Балфур.  - Она бы точно угодила в тюрьму…
        - О да, разумеется, угодила бы,  - оборвал его Лодербек.  - Но я не собирался рисковать собственной свободой только для того, чтобы иметь удовольствие полюбоваться, как возмездие настигнет и ее тоже. Эти двое, конечно же, объединились бы против меня, если бы все это треклятое дело дошло до суда. И уж кому-кому, а ей бы все сочувствовали, сами понимаете: как же, прозрела, раскаялась, поддерживает законного мужа, и все такое прочее.
        - Если он и впрямь ее законный муж,  - указал Балфур.  - Теперь вот выходит, что Кросби Уэллс…
        - Ну да, ну да!  - огрызнулся Лодербек.  - Но тогда-то я этого не знал, верно? И не рассказывайте мне, как я должен был поступить и что должен был сделать. Терпеть этого не могу. Уж как карты легли, так легли.
        - Прямо не знаю, что и думать.  - И Балфур откинулся к спинке стула.
        - Он меня в угол загнал.  - Лодербек развел руками, признавая поражение.  - Я отписал ему корабль.
        Балфур на мгновение задумался.
        - А где тем вечером был Рэксуорти?
        - Да в треклятом игорном доме,  - фыркнул Лодербек.  - Небось повеселился на славу, и Лидия Уэллс тут же, под боком, ему на игральные кости дула!
        - А он тоже втянут в заговор?
        - Не думаю,  - покачал головой Лодербек.  - Тем вечером он ушел в увольнение на берег - там как раз какой-то флотский праздник приключился, вполне официальное событие. Ничего предосудительного. Да и впоследствии у меня никаких подозрений не зародилось.
        - А чем он сейчас занимается?
        - Рэксуорти? Водит треклятый «Дух Темзы» и скучает, как тигр в клетке. Этот человек пароходы терпеть не может. На меня зол как черт.
        - А он знает, как все вышло?
        - Я - лицо публичное!  - возмутился Лодербек.  - Если хоть кто-то что-то пронюхает, я погиб. Знает ли он? Разумеется, ни черта он не знает.
        Собственная история внезапно вызвала у него всплеск раздражения, осознал Балфур. Подробный рассказ о том, как его одурачили, всколыхнул в душе жгучий стыд.
        - Но продажа корабля - это общедоступная информация,  - отметил Балфур спустя мгновение.  - Об этом в газетах печатают.
        Лодербек выругался.
        - О да!  - прорычал он.  - Если верить газете, я продал треклятое судно за очень даже неплохую цену, причем в золоте. Разумеется, я из этой суммы ни единого пенни не видел. Золото осталось в том треклятом сундуке, а когда «Добрый путь» на следующий день отплыл в Мельбурн, на том конце груз забрали - как это происходило каждый месяц в течение прошлого года. И конечно же, сундук исчез. А я ничего тут не мог поделать, не навлекая на себя скандала. Одному Господу известно, где теперь это золото. А в придачу мерзавцу еще и корабль достался.
        Лодербек сердито повертел в руках судок.
        - А сколько, на ваш взгляд, на самом деле стоило то золото в сундуке?
        - Я не старатель,  - отозвался Лодербек,  - но, судя по весу платьев, на пару тысяч по меньшей мере оно тянуло.
        - И больше вы этого золота не видели.
        - Нет.
        - И ничего про него не слышали.
        - Нет.
        - А вы с этой девкой с тех пор виделись - ну, с Лидией Уэллс?
        Лодербек хрипло рассмеялся:
        - Лидия Уэллс - никакая не девка. Не знаю, что она такое, но не девка, Томас. Ни разу не девка.
        Но на вопрос Балфура он не ответил.
        - Вы же знаете, что она здесь, в Хокитике,  - напомнил Балфур.
        - Вы говорили,  - сухо отозвался Лодербек, не прибавив к тому ни слова.
        Что за непредсказуемый, норовистый скакун - низкопоклонство! В самый неподходящий момент он вскидывает голову и рвется из узды собственной работы! Благоговейное обожание Балфура, что так легко превратилось в раздражение, теперь стремительно перерождалось в презрение. Потерять так много - из-за любовницы! Из-за чужой жены!
        Между тем презрение, при всей своей придирчивой критичности,  - это эмоция, дарующая определенную ясность восприятия. Томас Балфур наблюдал, как его приятель осушил бокал, щелкнул пальцами, требуя подать еще вина, и преисполнился пренебрежения, а пренебрежение в свою очередь сменилось недоверием, а недоверие усилило проницательность. Отдельные детали в истории Лодербека упорно не состыковывались. Как насчет столь своевременной смерти Кросби Уэллса? Лодербеку еще предстояло отчитаться по поводу этого совпадения, а заодно и объяснить, почему он ни с того ни с сего так уверен, будто Карвер и Уэллс приходятся друг другу братьями! И как насчет Лидии Уэллс, что примчалась в Хокитику требовать свое законное наследство, причем почти сразу же после смерти Уэллса, так что начальник порта, отчасти в шутку, полюбопытствовал, уж не установили ли в почтовом отделении Хокитики телеграф. Балфур нимало не сомневался: собеседник не открыл ему всей правды; чего он не знал, так это причины подобного замалчивания. Кого Лодербек защищает? Только ли себя? Или кого-то еще?
        Лодербек хищно нахмурился. Он подался вперед и ткнул в стол указательным пальцем.
        - А знаете, мне тут мысль в голову пришла!  - воскликнул он.  - Насчет Карвера. Если его в самом деле зовут Карвер, тогда сделка по продаже корабля недействительна. Нельзя подписывать документы чужим именем.
        Балфур промолчал. Его внимание без остатка поглощали неожиданная переоценка собеседника и то критическое расстояние, что вдруг разверзлось пропастью сомнения между ними.
        - И даже если он на самом деле Уэллс,  - продолжал Лодербек, все больше оживляясь,  - даже если это правда, Лидия не может быть замужем за обоими одновременно, так? Вы совершенно правильно сказали: все вранье либо насчет брака, либо насчет имени!
        Мальчик-официант принес новый кувшин вина. Балфур наполнил бокалы.
        - Разве что,  - обронил он между делом,  - она была замужем не за обоими одновременно. Может, она развелась с одним и вышла замуж за его брата.
        Балфур употребил слово «брат» очень осторожно, но Лодербек, взволнованный этой вновь открывшейся возможностью, ничего не заметил.
        - И даже в том случае, если Карвера действительно зовут Карвер, тогда подпись его подложная и сделка по продаже корабля не имеет силы. Говорю вам, Томас: так или иначе, но он у нас в руках. Так или иначе. Мы Карвера поймали: он запутался в собственной лжи.
        Накатившее облегчение явно вскружило ему голову.
        - Итак, теперь уже вы собираетесь на него поохотиться?  - осведомился Балфур.
        Глаза Лодербека сияли.
        - Я его разоблачу,  - объявил он.  - Я разоблачу Фрэнсиса Карвера и верну себе «Добрый путь».
        - А как насчет мстителя?  - напомнил Балфур.
        - Кого-кого?
        - Ну, того парня, который преследовал Карвера. Который нацелил просверк на вас.
        - Вообще глухо,  - заверил Лодербек.  - Небось он все это выдумал.
        - То есть никого он не убивал?  - небрежно уточнил Балфур.  - То есть никакой он не убийца?
        - Он - мерзавец, вот кто он такой,  - отрезал Лодербек, грохнув кулаком по столу.  - Мерзавец и лжец! И вор! Но я его возьму с поличным! Он мне за все заплатит!
        - А как же выборы?  - напомнил Балфур.  - Как же Кэролайн?  - (Так звали жену Лодербека.)
        - Так этим всем мне рисковать незачем,  - презрительно бросил Лодербек.  - Я в неофициальном порядке с ним поквитаюсь. Поймаю его на той сделке. И пошантажирую - как он меня. Отплачу ему его же монетой.
        Балфур, поглаживая бороду, не сводил с него взгляда:
        - Ну что ж…
        - Карвер наверняка уничтожил свой экземпляр купчей, если она - свидетельство мошенничества… пожалуй, надо бы мне свой собственный экземпляр нотариально заверить, на всякий случай.
        - Ну что ж,  - повторил Балфур.  - Вероятно, нам стоит слегка сбавить темп.
        Но Лодербек возбужденно подался вперед.
        - Нужды нет - я могу прямо сию минуту приступать!  - воскликнул он.  - Я отлично знаю, где он, этот договор. В моем сундуке - в том упаковочном ящике, о котором я просил вас позаботиться.
        В груди у Балфура стеснилось. К лицу прихлынула кровь. Он открыл было рот, чтобы ответить, и тут же малодушно закрыл снова.
        - А «Добродетель» в порт уже заходила?  - полюбопытствовал Лодербек.  - Вы ее еще на прошлой неделе ждали, по-моему.
        В ушах Балфура грохотал гром. Надо было рассказать о пропаже начистоту, как только они с Лодербеком остались наедине. «Дурак!  - мысленно кричал он.  - Дурак набитый!» Отчего бы просто-напросто не открыть Лодербеку правду? Никто не виноват в пропаже контейнера: это случайность, накладка с документами, скорее всего… груз найдется, рано или поздно, в самом неожиданном месте… может, слегка помятым, но не сильно пострадавшим. Наверняка же Лодербек все поймет! Если обо всем поведать спокойно, честно и откровенно… если признать свою вину… Но тут сердце его сбилось с ритма. А что, если сундук из истории Лодербека - тот самый, набитый дамскими нарядами, что весь год раз в месяц курсировал через Тасманово море,  - и сундук с личными вещами Лодербека, включая жульнический договор,  - тот, что недавно пропал с хокитикского причала,  - как-то между собою связаны? Наверняка связь есть, ведь Балфур никогда прежде не терял грузовых контейнеров; за все его годы в бизнесе ни один не был украден! Сердце его забилось сильнее. В прошлом Фрэнсис Карвер уже шантажировал политика; что, если он снова за свое взялся? Что,
если грузовой контейнер похитил Карвер? Ведь этот человек в порту Хокитики знает все углы и закоулки…
        Лодербек оглядел стол, высматривая ломтик холодной закуски. Перемены в поведении Балфура он не заметил; Балфур же обдумывал этот новый вероятный сценарий со всех сторон.
        - Так она уже прибыла - ну, «Добродетель»?  - переспросил Лодербек, не проявляя и тени нетерпения.
        - Нет,  - отозвался Балфур.
        Зал словно сжался от этой лжи.
        - До сих пор не здесь?  - удивился Лодербек. Он заприметил на тарелке, оставленной Джоком Смитом, восковую луковку и кинул ее в рот.  - То есть я собственный клипер обгоняю верхом! Ну надо же! Надеюсь, никого там бездонная пучина не поглотила?
        К нему вновь вернулось хорошее настроение; более того - у него голова кругом шла. Надежда на месть превосходно тонизирует дух!
        - Нет,  - повторил Балфур.
        - Говорите, корабль еще в пути?
        - Да… еще в пути. Именно,  - признал Балфур, помешкав долю секунды.
        - Он идет на запад от Данидина, так? Или вверх, через пролив?
        Балфур покрылся холодным потом. Некоторое время он следил, как ходит ходуном челюсть жующего собеседника. И в конце концов выбрал маршрут более затяжной.
        - Вверх, через пролив.
        - Ну что ж.  - Лодербек сглотнул.  - Тут, полагаю, ничего не поделаешь. Таков уж он, судоходный бизнес. Но вы ведь меня известите, как только корабль войдет в гавань,  - ладно?
        - Да-да, разумеется. Конечно извещу.
        - Буду ждать с нетерпением,  - кивнул Лодербек. И, помявшись, добавил: - Послушайте… Том… вот еще что. Вы ведь понимаете… то, что я рассказал вам сегодня утром…
        - Строжайшая конфиденциальность,  - поспешно заверил Балфур.  - Ни единой живой душе не проболтаюсь!
        - Учитывая, что моя предвыборная кампания под угрозой…
        - Да не нужно.  - Балфур покачал головой.  - Не нужно мне ничего объяснять. Я - молчок, ни гугу!
        - Молодчага.  - Лодербек отодвинулся вместе со стулом назад и хлопнул себя по коленям.  - Итак,  - объявил он.  - Бедный Джок, бедный Огастес. Я был с ними вопиюще груб.
        - Да, бедные, несчастные Джок с Огастесом,  - откликнулся Балфур, жестом давая понять, что Лодербек свободен уйти; но Лодербек, напевая что-то сквозь зубы, уже потянулся за верхней одеждой.
        Сердце Томаса Балфура неистово колотилось в груди. Он был непривычен к гнетущему бремени лжи, когда врун вдруг осознает, что произнесенное вранье связало его по рукам и ногам, и теперь он вынужден продолжать лгать и громоздить на первый из обманов новые, помельче, и, замкнувшись в себе, одиноко размышлять о совершенной ошибке. Балфуру суждено было страдать в оковах собственной неправды, пока грузовой контейнер не отыщется. Необходимо найти его как можно скорее - и без ведома Лодербека, равно как и без его помощи.
        - Мистер Лодербек,  - промолвил Балфур,  - думается, вам следует какое-то время поиграть в политика. Ну, сами знаете - больше бывайте на людях, пожимая руки тем и этим. Партия-другая в кости. В шары опять же. В театр сходите. А это все из головы выбросьте.
        - А вы чем займетесь?
        - Схожу на пристань, порасспрашиваю народ. Что там Карвер затевает, куда подался.
        По лицу Лодербека скользнула тень тревоги.
        - Вы вроде говорили, он в Кантон отбыл. Разве нет? Чай возит?
        - Но надо бы лишний раз удостовериться,  - отозвался Балфур.  - Мы должны быть ко всему готовыми.
        Про себя он размышлял о пропавшем контейнере и новой вероятности того, что украл его Фрэнсис Карвер. (Но зачем бы Карверу мстить Алистеру Лодербеку дважды, если первый раз шантаж прошел без сучка без задоринки?)
        - Вы с расспросами поосторожнее там,  - посоветовал Лодербек.
        - Да без проблем!  - заверил Балфур.  - Ребята с набережной Гибсона меня знают, и, как вы помните, я на «Добром пути» немало грузов возил. В любом случае лучше расспрошу я, чем вы.
        - Да, лучше так,  - кивнул Лодербек.  - Да. Очень хорошо. Займитесь же этим.
        На самом деле Алистер Лодербек, как человек со средствами, раздавать такого рода поручения был привычен. Ему вовсе не казалось странным, что Балфур посвятит субботу улаживанию чужих дел. Он ни на миг не задался вопросом, а не повредит ли Балфур собственной репутации, впутываясь в историю прелюбодеяния, шантажа, убийства и мести; ему и в голову не приходила мысль о том, как бы вознаградить Балфура за услугу. Все, что он чувствовал,  - это невыразимое облегчение. Незримый миропорядок был восстановлен,  - тот самый миропорядок, что гарантировал ему сваренное вкрутую яйцо на завтрак каждое утро и возможность не мыть посуду самому. Он потеребил узел галстука и поднялся от стола новым человеком.
        - Вы только держитесь подальше от Лидии Уэллс,  - небрежно обронил Балфур.  - Просто потому, что…
        - Конечно-конечно, безусловно,  - заверил Лодербек. Он подхватил перчатки левой рукой, пожал Балфуру руку - правой.  - Мы этого подонка сцапаем, верно?
        Внезапно Балфура осенило: Лодербек отлично знает, с помощью какого именно просверка Фрэнк Карвер держит его в своей власти. Балфур не смог бы объяснить, откуда снизошло на него озарение: он просто вдруг это понял, и все.
        - Да,  - заверил он, крепко пожимая руку Лодербеку.  - Мы подонка сцапаем - со временем.

        Марс в Стрельце

        Когда неугомонному духу поручено, да еще и под влиянием алкоголя, разгадать загадку для кого-то другого, сперва он берется за дело охотно и ревностно. Но энергии Томаса Балфура хватало ненадолго, если предприятие, на которое он подписался, не было его собственной задумкой. Его воображение уступало место досаде, а оптимизм сменялся причудливой разновидностью нерадивости. Он хватался за новую идею и тут же ее отбрасывал, хотя бы потому, что новизну она уже утратила; он кидался в разные стороны одновременно. Это ни в коем случае не свидетельствовало о непостоянстве, но скорее уж о характере, привычном к энтузиазму искреннему и пытливому и подделок не признающем,  - и тем не менее успеху оно не способствовало.
        Балфур уже собирался встать от стола и покинуть гостиницу «Резиденция», как вдруг ему пришло в голову, что жалко бросать просто так полкувшина преотличного вина. Он вылил все, что осталось, в свой бокал и уже поднес его к губам, как вдруг заметил поверх ободка, что священник за соседним столиком отложил свою брошюру и, скрестив на груди руки, неотрывно смотрит на него, Балфура.
        Точно пойманный на краже ребенок, Балфур отставил бокал.
        - Ваше преподобие,  - промолвил он. (По зрелом размышлении, для того чтобы напиваться, час и впрямь был довольно ранний.)
        - Доброе утро,  - отозвался священник, и по его акценту Балфур безошибочно распознал ирландца.
        Балфур тут же расслабился и позволил себе забыть о хороших манерах: вновь взялся за бокал и осушил его до дна.
        - Вашему другу очень посчастливилось, сдается мне,  - отметил священник.
        До чего ж не повезло ему с лицом - было в нем нечто от вечного мальчишки: этот сжатый рот, эта оттопыренная нижняя губа, эти мелкие зубы, как незрелые кукурузные зернышки. Его поневоле представляешь в шортиках и гольфах: жует хлеб со смальцем, тащит стопку учебников, перетянутых старым отцовским ремнем, стопка хлопает его по ноге. На самом-то деле ему все тридцать, может, даже сорок.
        Балфур сощурился:
        - Не припомню, чтобы мы вели разговор специально ради вас.
        Незнакомец наклонил голову, словно признавая правоту собеседника:
        - Безусловно, нет. И надеюсь, вообще не ради кого-либо стороннего.
        - Что вы хотите этим сказать?
        - Только то, что никому не пристало извлекать выгоду из подслушанных дурных вестей. Меньше всего - представителю священства.
        - Дурные вести, говорите? Вы только что сказали, что ему посчастливилось.
        - Посчастливилось, что у него есть вы,  - отвечал священник, и Балфур вспыхнул.
        - Знаете, только потому, что разговор был конфиденциальный, а вы его втихаря подслушали, на исповедь он ни разу не тянет!  - сердито заявил он.
        - Вы совершенно правильно проводите различие между тем и этим,  - похвалил священник по-прежнему любезно.  - Но я вас услышал неумышленно.
        - Что до вашего умысла, нарочно там или не нарочно,  - откуда нам знать доподлинно?
        - Вы говорили очень громко.
        - Откуда нам знать про ваш умысел, я имею в виду?
        - В отношении моих намерений, боюсь, вам придется положиться на мое слово - или на одежду священнослужителя, если моего слова вам недостаточно.
        - И в чем же я должен положиться на ваши слово и рясу? В чем их достаточность или недостаточность?
        - В том, что я вовсе не собирался вас подслушивать,  - терпеливо пояснил священник.  - В том, что я умею хранить тайны, если меня попросить.
        - Считайте, что уже попросили,  - отозвался Балфур.  - Я и прошу. И бросьте мне тут рассуждать о везении и дурных вестях. Это только домыслы - ничего подобного вы не слышали.
        - Вы правы. Я приношу свои извинения.
        - Вашего мнения, сами понимаете, никто не спрашивает. И никто им не интересуется.
        - Приношу свои извинения. Я буду молчать.
        Балфур погрозил ему пальцем:
        - Но вы от нас отстаньте лишь потому, что я вас прошу, а не из-за правил исповеди. Потому что это была никакая не исповедь.
        - Безусловно, нет; мы в этом уже сошлись.  - И уже иным тоном он добавил: - В любом случае исповедь - это католическая практика.
        - Но вы ж католик.  - Внезапно Балфур осознал, что пьян вдребезги.
        - Я принадлежу к Свободной методистской церкви,  - поправил священник, ничуть не обидевшись, но с мягким упреком добавил: - О человеке не так уж много можно сказать по акценту, видите ли.
        - Так акцент-то у вас ирландский!  - сдуру ляпнул Балфур.
        - Мой отец родом из Тирона[13 - Тирон - историческое графство на севере Ирландии; входит в состав провинции Ольстер.]. До того как перебраться сюда, я служил в Данидине, а еще раньше - в Нью-Йорке.
        - В Нью-Йорке - ну и местечко!
        Священник покачал головой:
        - Любое место зачем-нибудь да нужно.
        Балфур замялся. После этого увещевания он отчего-то уже не мог продолжать тему Нью-Йорка, но других предметов для разговора не видел, кроме разве того, о котором запретил священнику даже упоминать. Он посидел немного, хмуря брови, и наконец спросил:
        - Вы тут остановились?
        - Вы имеете в виду, в этой гостинице?
        - Ну да.
        - Нет. Вообще-то, мою палатку затопило, так что я тут завтракаю под крышей,  - объяснил священник. Он указал рукой на остатки трапезы, давным-давно остывшие.  - Как видите, я не слишком тороплюсь, чтобы подольше посидеть в сухости.
        - А церкви у вас, значит, нет, чтобы там от дождя укрыться?
        Вопрос прозвучал довольно грубо, и ответ на него Балфур знал загодя: на тот момент в Хокитике было только три церкви. Но его не оставляло чувство, что священник каким-то непонятным образом одержал над ним верх, и Балфуру хотелось вновь стать хозяином положения - не то чтобы унизить собеседника, но поставить его на место.
        Священник лишь улыбнулся, показав крохотные зубки:
        - Пока еще нет.
        - В жизни не слыхивал о свободных методистах. Это что-то новенькое, да?
        - Новая практика, новая политика,  - снова улыбнулся священник.  - Учение-то старое.
        Балфур решил про себя, что самодовольства этому человеку не занимать.
        - Я так полагаю, вы приехали с миссией,  - промолвил он.  - Обращать язычников.
        - Я заметил, вы очень любите строить предположения,  - отозвался священник.  - Вы еще ни одного вопроса не задали, не будучи заранее уверены в ответе.
        Такого рода замечания Томас Балфур не жаловал: еще не хватало, чтобы его поучали, как именно следует выстраивать ход мыслей. Он отодвинулся от стола, давая понять, что ему пора идти.
        - Удовлетворяя ваше любопытство, скажу,  - продолжал священник, едва Балфур взялся за пальто.  - Я назначен капелланом в новую тюрьму в Сивью. Но пока она строится…  - он взял со стола брошюру и многозначительно похлопал ею по ладони,  - я всего-навсего изучаю теологию.
        - Теологию!  - воскликнул Балфур, засовывая руки в рукава пальто.  - Неплохо бы вам почитать чего-то повесомее! В чертовски непростой приход вы попали, помяните мое слово!
        - Даже если и так, все мы Божьи дети.
        Балфур сдержанно кивнул и повернулся было уходить. Но тут его осенила новая мысль.
        - Если вы сочли наш разговор «дурными вестями»,  - промолвил он,  - держу пари, вы нас довольно долго слушали.
        - Да,  - смиренно признал капеллан.  - Это так. Мое внимание привлекло одно имя…
        - Карвер?
        - Нет: Уэллс. Кросби Уэллс.
        - А что вам до Кросби Уэллса?  - сощурился Балфур.
        Капеллан замешкался. Правда заключалась в том, что он вообще не был знаком с Кросби Уэллсом,  - и, однако ж, в течение двух недель после его похорон священник думал главным образом о нем и размышлял об обстоятельствах его смерти. Помолчав немного, он признал, что ему досталась печальная обязанность вырыть Уэллсу могилу и совершить над опущенным в землю гробом последний обряд,  - но такое объяснение отнюдь не удовлетворило Томаса Балфура. Грузоперевозчик по-прежнему глядел на нового знакомца с явным недоверием и хищно сощурился, когда капеллан (который обычно под испытующим взглядом держался вполне невозмутимо) внезапно дрогнул и опустил глаза.
        Капеллана звали - как обнаружит Уолтер Мади каких-нибудь девять часов спустя - Коуэлл Девлин. Он прибыл в Хокитику на клипере «Добродетель», взятом в аренду «Судоперевозками Балфура»: корабль привез, помимо разношерстных пассажиров, еще и лес, железо, разный крепеж, множество банок с краской, разнообразные галантерейные товары, несколько клетей со скотиной и огромное количество ситцев, а также пропавший ныне без вести грузовой контейнер с сундуком Алистера Лодербека, внутри которого ехала копия договора о купле-продаже барка «Добрый путь». «Добродетель» прибыла в Хокитику двумя днями раньше самого Алистера Лодербека; тем самым преподобный Коуэлл Девлин впервые оказался в Хокитике за два дня до смерти Кросби Уэллса.
        Едва высадившись, он доложил о своем прибытии в полицейском управлении, и начальник тюрьмы Джордж Шепард сей же миг приставил его к делу. К своим официальным обязанностям Девлину предстояло приступить не раньше, чем достроят новую хокитикскую тюрьму на высоком уступе Сивью; а тем временем Девлин мог приносить посильную пользу в полицейском управлении как таковом и помогать в делах насущных работникам временной тюрьмы, где на тот момент содержались две женщины и девятнадцать мужчин. Девлину полагалось изо дня в день внушать им страх Божий и насаждать в их заблудших сердцах подобающее уважение к железному заграждению закона - или, по крайней мере, тюремщик так выразился. (Очень скоро Девлин обнаружит, что их с Шепардом педагогические представления радикально расходятся.) Совершив ознакомительную экскурсию по полицейскому управлению и с одобрением отозвавшись о стиле его работы, Девлин осведомился, не позволят ли ему обосноваться прямо в тюрьме, чтобы каждую ночь спать под одной крышей с преступниками и делить с ними хлеб насущный. Тюремщик воспринял эту идею с глубоким отвращением. Он не то чтобы
ответил решительное «нет», но помолчал, облизал губы бледным сухим языком и предположил, что Девлину лучше бы поселиться в одной из многих хокитикских гостиниц. Шепард также предостерег капеллана, что его ирландский акцент может навлечь на него разнообразные проявления политических чувств со стороны англичан, а соотечественники-ирландцы будут ожидать увидеть в нем собрата по католической вере. Под конец Шепард посоветовал ему осмотрительно выбирать знакомства и еще более осторожно - слова; к этому финальному заявлению присовокупил «добро пожаловать в Хокитику!» - и тут же с гостем распрощался.
        Но на то, чтобы оплатить проживание в отеле на несколько месяцев вперед, у Коуэлла Девлина средств недоставало; кроме того, не в его привычках было разделять чей бы то ни было пессимизм насчет проявлений политических симпатий. Советов Шепарда он не послушался и предостережениям его не внял. Он приобрел стандартную палатку старателя, разбил ее футах в пятидесяти от береговой линии Хокитики и утяжелил коленкоровые карманы камнями. А затем вернулся на Ревелл-стрит, взял себе кружку легкого пива в самой битком набитой гостинице, какую только смог отыскать, и принялся представляться и англичанам, и ирландцам без разбора.
        Коуэлл Девлин был во всех отношениях человеком, который «сделал себя сам»,  - но, поскольку этот эпитет редко употребляют по отношению к представителям духовенства, необходимо его здесь пояснить. Этот священнослужитель проживал настоящий момент, постоянно представляя и рисуя в воображении безмятежную фигуру будущего себя - таким, каким он вознамерился стать в один прекрасный день. Его теология тоже укладывалась в эту схему: он верил и надеялся и многим своим ученикам говорил об утопическом будущем, о мире, где ни в чем нет нужды. Проповедуя, он свободно смешивал язык предзнаменований с языком грез: в сознании Коуэлла Девлина реальность, какой он желал ее видеть, отнюдь не вступала в конфликт с реальностью как таковой. В характере кого-то иного такую склонность, возможно, назвали бы честолюбием, но идеальное представление Девлина о себе самом было непоколебимо и даже окрашено в мистические тона, а он давным-давно про себя решил, что всякому честолюбию он чужд. Как можно ожидать, он был подвержен приступам самого что ни на есть умышленного неведения и частенько оставлял без внимания наиболее горькие
истины о природе человеческой, предпочитая те, что можно романтизировать с помощью фантазии либо воображения. Что касается этих последних талантов, тут Девлин не знал себе равных. Он был превосходным рассказчиком, а следовательно, успешным проповедником. Его вера, как и его представление о себе самом, отличалась цельностью, уравновешенностью и едва ли не всеведением в отдельных своих проявлениях - отчего, как уже отметил Балфур, он порою мог показаться чересчур самодовольным.
        Четырнадцатого января в одиннадцать вечера - в день прибытия Алистера Лодербека в Хокитику - Коуэлл Девлин сидел по-турецки на полу хокитикской тюрьмы, беседуя с заключенными о святом Павле. Где-то ближе к закату полил дождь, и капеллан решил задержаться подольше в надежде, что ливень вот-вот стихнет: он в Хокитике еще не обжился и до поры не понимал упрямо-затяжного характера непогоды на побережье. Начальник тюрьмы работал в своем кабинете, его жена уже легла. Заключенные по большей части бодрствовали. Проповедь Девлина они слушали сперва вежливо, потом - с искренним интересом, а теперь, поощряемые капелланом, делились собственным опытом и философскими взглядами.
        Девлин как раз гадал, не пора ли ему на боковую, и уже собирался с духом выйти на дождь, как вдруг с внутреннего двора донесся крик и в дверь громко постучали. Начальник тюрьмы, встряхнувшись, выбежал из кабинета в полотняном колпаке и с винтовкой в руках: такое сочетание должно было бы показаться смешным, но отчего-то не казалось. Девлин также поднялся и проследовал за Шепардом к двери. Они вгляделись в пелену дождя - и заметили у самой границы круга света, что ронял фонарь Шепарда, дежурного сержанта Эллиса Дрейка с женщиной на руках.
        Шепард отворил дверь и пригласил сержанта заходить. Дрейк был жирным, гундосым парнем и звезд с неба не хватал; заслышав его имя, всяк представлял себе не столько героя морских сражений, сколько самого обычного селезня, на которого сержант изрядно смахивал. Он втащил арестованную внутрь самым что ни на есть вульгарным способом - «ношей пожарника», то есть закинув на плечи, и без особых церемоний сбросил на пол.
        А затем гнусаво доложил, что шлюха совершила либо общественное преступление, либо преступление против Господа; ее нашли в состоянии столь жалком и бессознательном, что трудно установить, идет речь об острой интоксикации или об умышленном причинении себе вреда, но он надеется (он приподнял шляпу), что за несколько часов, проведенных в тюрьме, дело прояснится. Сержант слегка подтолкнул бесчувственное тело носком сапога, словно подкрепляя тем самым свою мысль, и добавил, что инструментом ее преступления, по-видимому, послужил опий. Эта шлюха давно к нему пристрастилась; она частенько появлялась в общественных местах, будучи под явным его воздействием.
        Начальник тюрьмы Шепард долго глядел на Анну Уэдерелл сверху вниз, следя, как пальцы ее сжимаются и хватают пустоту. Девлин, не желая нарушать здешние порядки каким-нибудь неуместным действием, ожидал вердикта тюремщика, хотя ему очень хотелось опуститься на колени и ощупать женщину, проверяя, сильно ли она пострадала. Священника крайне удручала мысль о попытке самоубийства: он считал, это самое страшное посягательство на душу, что только может совершить плоть. Трое мужчин неотрывно смотрели на шлюху, какое-то время все молчали. Затем Дрейк доверительно сообщил, что, если бы от него потребовали конкретного обвинения, он бы предположил, что девица попыталась совершить преступление более чудовищное из двух; пусть начальник дождется, чтобы она в себя пришла, и сам ее расспросит. Шепард приподнял бесчувственную мисс Уэдерелл, как ему подсказали, усадил, прислонив к стене, и заковал в наручники. Затем удостоверился, что она может дышать и дыхание ее не слишком затруднено; справился с карманными часами и отметил, что час уже поздний. Девлин намек понял и надел пальто и шляпу, хотя, покидая тюрьму, он
сочувственно оглянулся через плечо. Он бы предпочел, чтобы девушку устроили поудобнее. Но начальник тюрьмы уже пожелал ему доброй ночи, а в следующий миг дверь захлопнулась и в замке повернулся ключ.
        Когда Девлин возвратился в полицейское управление назавтра поутру, Анна Уэдерелл все еще была без сознания; ее голова бессильно свесилась набок, рот слегка приоткрылся. На виске обозначился сине-фиолетовый синяк, скула болезненно опухла; это результат падения - или ее ударили? Но выяснять, что случилось, или расспрашивать начальника тюрьмы об обстоятельствах ареста девушки Девлину было некогда: обнаружилось, что ночью умер человек, и Девлина попросили сопровождать врача в долину Арахуры, помочь забрать останки покойного и, возможно, прочесть молитву-другую над телом. Умершего, как сообщил Шепард, звали Кросби Уэллс. По сведениям Шепарда, умер он своей смертью, от старости, немощи и пьянства; на данной стадии подозревать убийство причин не было. Уэллс, продолжал начальник тюрьмы, жил отшельником. Его запомнят как человека не злого и не доброго; знакомство с ним водили немногие, а родственников у него не осталось.
        Капеллан и врач поднялись по взморью на север и, добравшись до устья реки Арахура, свернули вглубь острова. Хижина Кросби Уэллса, построенная в трех-четырех милях вверх по реке, самая что ни на есть простая по конструкции, представляла собою деревянную «коробку» под покатой крышей из кровельного железа, хотя Кросби Уэллс позволил себе немалую роскошь - в северной стене дома красовалось застекленное окно. Хижина хорошо просматривалась с Крайстчерчской дороги: она стояла на возвышении футов в двадцать над речным берегом, в окружении расчищенного участка земли.
        В общем и целом жилище выглядело одиноким и заброшенным, тем более когда из комнаты вынесли завернутый в одеяла труп. Все поверхности были липкими, грязными, густо покрытыми пылью. Валик в изголовье - весь в желтых пятнах, подушка подернулась плесенью. С балки свисал свиной окорок, растрескавшийся, маслянисто-засохший. По всему периметру выстроились пустые бутыли в оплетке. Бутылка на столе тоже стояла пустой; по-видимому, последнее, что покойный совершил в своей жизни,  - это осушил сей сосуд, уронил голову на руки и уснул. В комнате нависал животный запах - запах одиночества, сочувственно подумал Девлин. Он опустился на колени перед плитой, выдвинул зольный ящик, намереваясь развести огонь и очистить комнату от запаха затхлости и тления,  - и обнаружил лист бумаги, застрявший между решеткой и дном ящика.
        По-видимому, кто-то (предположительно Уэллс) попытался сжечь документ, но закрыл дверцу плиты раньше, чем занялась бумага; лист лишь обуглился по краю, прежде чем провалиться сквозь щели колосника в нижний ящик, и почти не пострадал. Девлин вытащил его и обтряхнул пепел. Прочесть текст труда не составило.

        В одиннадцатый день октября 1865 года сумма в две тысячи фунтов должна быть передана МИСС АННЕ УЭДЕРЕЛЛ, уроженке Нового Южного Уэльса[14 - Новый Южный Уэльс - штат в восточной части Австралии.], МИСТЕРОМ ЭМЕРИ СТЕЙНЗОМ, уроженцем Нового Южного Уэльса, свидетелем чему выступает МИСТЕР КРОСБИ УЭЛЛС.

        Напротив имени Уэллса стояла корявая подпись, а вот напротив второго имени так и осталось пустое место. Девлин изогнул брови. Тем самым документ был недействителен: ведь свидетель расписался раньше принципала, а принципал не расписался вообще.
        Девлин вспомнил имя Анны Уэдерелл: это была та самая шлюха, которую доставили в тюрьму прошлым вечером, одурманенную опием. Он мгновение помешкал, нахмурился и внезапно сложил документ пополам и засунул между пуговицами под рубашку. И продолжил разводить огонь. Вернулся врач (он выходил задать корму лошадям); они посидели за чашкой чая, глядя сквозь застекленное окно на реку и на одетые облаками горы за нею. Снаружи лошади громко хрупали содержимым торб и топотали копытами; на одеяле, накрывшем тело Уэллса, бисерным серебром поблескивала россыпь дождевых брызг.
        Коуэлл Девлин не вполне понимал, что заставило его спрятать дарственную от врача, доктора Гиллиса. Может статься, на него так повлияла атмосфера безмолвия в доме умершего. Может статься, это сокрытие было своеобразным жестом уважения. А может, его любопытство пробудилось при виде имени Анны Уэдерелл - попытка самоубийства, найдена без сознания на Крайстчерчской дороге,  - и он утаил документ из смутного желания защитить ее. Попивая чай, капеллан прокручивал в мыслях все эти вероятные сценарии. С доктором он так и не заговорил, тот тоже хранил молчание. Покончив с чаем, они помыли чашки, затушили огонь, закрыли дверь и вскарабкались в телегу, дабы доставить свой скорбный груз в полицейское управление Хокитики, где будет произведено вскрытие трупа.
        Это было вполне в духе Коуэлла Девлина - не приписывать внятных мотивировок поступкам сомнительного характера, а вместо того пребывать в мечтательном замешательстве касательно своих побуждений в целом. Показательно было и то, что он не считал себя обязанным признаться в совершенном - ни тогда же, ни в течение последующих двух недель, потому что показал он похищенную дарственную лишь вечером 27 января, две недели спустя. Девлин считал себя человеком добродетельным, и эта самооценка оставалась перед лицом всех опровержений непоколебимой. Всякий раз, когда он поступал дурно или неблаговидно, он просто-напросто отмахивался от этого воспоминания и обращал мысли к чему-то другому. По дороге обратно в Хокитику он ладонью прижимал документ к груди. Он нарушил молчание лишь для того, чтобы отметить: шторм разыгрался не на шутку; белопенные буруны с грохотом накатывали на берег совсем рядом с ними. Врач вообще не проронил ни слова. По возвращении в полицейское управление, когда тело Кросби Уэллса занесли внутрь, Девлин нерешительно подумал было, а не рассказать ли о дарственной начальнику тюрьмы Шепарду, но
его отвлекла внезапная суматоха, и возможность была упущена. Как оказалось, Анна Уэдерелл начала приходить в себя.
        Ее глаза задергались под веками, язык заворочался во рту; она что-то невнятно пробормотала. Жар, похоже, спал; на лбу и на носу выступили крупные капли испарины, а оранжевый шелк платья побурел у воротника и в подмышках. Девлин опустился на колени рядом с нею. Сжал ее ладони в своих - такие мягкие и нежные и совершенно ледяные на ощупь - и крикнул жене Шепарда принести воды.
        Когда наконец девушка очнулась, казалось, она вырвалась из объятий смерти. Она запрокинула голову, завращала глазами, хрипло задышала. По-видимому, она сознавала, где находится, но остаточное действие опиума совсем ее измотало; у нее со всей очевидностью не осталось сил даже на то, чтобы удивиться. Она слабо попыталась высвободить руки; Девлин уступил. Он отметил, что ладони ее тотчас же легли на корсет, как если бы в животе у нее была колотая рана и она пыталась остановить кровь. Он заговорил, но девушка не ответила; вскоре она вновь закрыла глаза и погрузилась в сон. В другой части тюрьмы вспыхнула ссора, и Девлина призвали к исполнению его обязанностей; это и другие подобающие его сану дела поглощали его внимание вплоть до вечера.
        В конце дня из здания суда явился секретарь - принять залог у тех злоумышленников, что смогли собрать нужную сумму. Заслышав новый голос, мисс Уэдерелл подняла темноволосую, взмокшую от жара голову и кивком подозвала чиновника.
        (Секретарь тоже был новым лицом в городе: стройный, франтоватый, именем Гаскуан.) Шлюха вытащила промеж жалких косточек корсета несколько монет и вложила их, одну за одной, в протянутую ладонь. Девушку била крупная дрожь, глядела она униженно. Залог был зарегистрирован как внесенный, и начальник тюрьмы Шепард был обязан освободить девушку, что и сделал немедленно. На слушание ее дела в магистратском суде на следующий же день Девлин не пошел: ему поручили вырыть могилу для отшельника Кросби Уэллса. Позже он слышал, что девушка от защиты отказалась и, не споря, заплатила наложенный на нее штраф.
        В день после похорон в хижине Кросби Уэллса было обнаружено золота на четыре тысячи фунтов: эта сумма ровно в два раза превышала названную в обгоревшей дарственной, которую Девлин с тех пор спрятал между страницами Библии, там, где заканчивался Ветхий Завет и начинался Новый. Но священник по-прежнему никому в том не признался и ни одной живой душе документ не предъявил. Он говорил себе, что, как только Анна Уэдерелл окрепнет - как только эпизод с неудавшимся самоубийством благополучно канет в прошлое,  - он покажет дарственную ей, а на тот момент ему казалось разумным держать это знание при себе.
        Теперь же, в обеденном зале гостиницы «Резиденция», Девлин положил руку на потрепанную кожаную обложку своей Библии, отмеченную лишь кентерберийским крестиком золотого тиснения. То был заградительный жест: пусть священник до поры и не знал, что вложенный внутрь документ, апокрифом втиснутый между Малахией и Матфеем[15 - Т. е. между Книгой пророка Малахии (последней из Книг Ветхого Завета) и Евангелием от Матфея (первая из Книг Нового Завета).], окажется столь важен для Томаса Балфура, равно как и для разных прочих людей, но он ощущал необходимость хранить его в тайне. Он знал, что лист этот - дарственная на дар, так и не врученный, дополнение к завещанию, так и не составленному,  - имеет некую ценность, и отчаянно не хотел с ним расставаться до тех пор, пока не поймет, какую именно.
        - Рытье могил,  - промолвил Балфур, снимая с крючка котелок и проводя пальцами вдоль полей.  - Вот вам о чем почитать бы.
        - Не знаю ни одного трактата на эту тему,  - отозвался Девлин.
        - Ради вашего нового прихода,  - продолжил Балфур, пропуская слова собеседника мимо ушей.  - Очень пригодится.
        Он надел шляпу, большим пальцем сдвинул ее со лба и повернулся уходить. У двери он замешкался:
        - Не знаю вашего имени, преподобный…
        - А я не знаю вашего,  - парировал Девлин.
        Повисла пауза - а в следующий миг Балфур рассмеялся, приподнял шляпу в знак уважения и вышел из залы.

* * *

        Суббота в Хокитике была днем суматошно-деловым. Старатели толпами стекались в город, увеличивая общую численность населения почти до четырех тысяч человек, и шумливо и буйно заполоняли дешевые меблирашки и гостиницы по Ревелл-стрит. Клерков магистратского суда захлестывала волна мелких исков и претензий по поводу прав на разработку, на торговцев обрушивались бессчетные заказы от богачей и ходатайства о кредите от бедняков, а на маклеров - залоги и задатки. Набережная Гибсона бурлила как улей: казалось, каждый час к месту приколачивают какой-нибудь деревянный каркас, навешивают новую дверь и новый магазин разворачивает вывеску - и полоса ткани надувается и хлопает под тасманским ветром. В субботу на колесе Фортуны можно было различить каждую спицу: люди поднимались все выше, выше, вот они уже достигли вершины, вот сорвались вниз, падают, упали, упокоились,  - и тем вечером каждый старатель напивался либо от горя, либо от радости.
        Сегодня, однако, проливной дождь разогнал с улиц почитай что всех: остались лишь самые стойкие, чьи дела не терпели отлагательств. Обычных толчеи и давки в Хокитике не наблюдалось. Несколько вымокших насквозь прохожих, что попались Балфуру по пути, жались под навесами гостиниц, прикрывая ладонями зажженные сигареты. Даже у лошадей вид был уныло-пораженческий. Они просто стояли, не двигаясь, во взболтанной жидкой грязи, с надетыми на морду отсыревшими кульками торб, и в полуприкрытых зазорах глаз не вспыхивало ни проблеска. Едва Балфур свернул на Ревелл-стрит, на него обрушился такой шквал дождя и ветра, что он вынужден был рукой прижать к голове шляпу. Согласно прогнозу погоды Саксби[16 - Стивен Мартин Саксби - изобретатель одноименной системы предсказания погоды в Викторианскую эпоху, практиковал разновидность метеорологической астрологии, или псевдометеорологию - прогнозирование погодных условий на основе астрологических факторов.], чьи сомнительные прорицания ежедневно публиковались в «Уэст-Кост таймс», ливень должен был прекратиться через один-три дня - Саксби предсказывал с размахом и
позволял себе щедрый допуск на погрешность в ту или иную сторону. На самом-то деле специфика его колонки редко менялась: проливной дождь был столь же неотделим от самой природы Хокитики, как морозы и зной от Отаго или красная пыль от Викторианских холмов. Балфур ускорил шаг, плотнее запахиваясь в пальто свободной рукой.
        На крытой веранде Резервного банка собралось десятка полтора людей, разбившись на группки по трое и четверо. Окна позади них подернулись жемчужно-серой дымкой. Балфур, щурясь под дождем, всмотрелся в лица, но никого знакомого не увидел. Рваная струйка дыма привлекла его взгляд вниз, к одиноко сидящей фигуре: под свесом карниза, спиной к сваям, на корточках устроился туземец-маори с сигарой в зубах.
        Татуировка на его лице напомнила Балфуру карту ветрового режима. Две крупные спирали придавали полноту его щекам, от бровей к линии волос отходили лучи. Благодаря паре густых и темных завитушек с каждой стороны от ноздрей нос обретал почти надменную резкость. Губы были выкрашены в синий цвет. Одежда его состояла из сержевых брюк и твиловой рубашки апаш, расстегнутой на груди; на смуглой коже покоилась громадная подвеска - зеленый камень в форме лезвия топорика. Маори уже почти докурил свою сигару; при появлении Балфура он кинул окурок на улицу, тот покатился по уклону и застрял, все еще дымясь, у влажной кромки травы.
        - Парень, да ты ж тот самый маори!  - воскликнул Балфур.  - Напарник Кросби Уэллса.
        Туземец встретился взглядом с Балфуром, но не произнес ни слова.
        - Как там, говоришь, тебя зовут? Звать тебя как?
        - Ko Te Rau Tauwhare toku ingoa[17 - Меня зовут Те Рау Тауфаре (маори).].
        - Чтоб мне пропасть,  - буркнул Балфур.  - Ты просто имя скажи.  - Он свел ладони, изображая малое количество.  - Просто имя, и все.
        - Те Рау Тауфаре.
        - Этого мне тоже не выговорить.  - Балфур покачал головой.  - А друзья тебя как зовут - твои белые друзья? Вот Кросби как тебя звал?
        - Те Рау.
        - Еще того не лучше,  - вздохнул Балфур.  - Дураком я буду, если попытаюсь такое произнести. А что, если я стану звать тебя Тед? Отличное британское имя, я считаю. Сокращенное от «Теодор» или «Эдвард», выбирай, что нравится. Эдвард - славное имечко.
        Тауфаре не ответил ни словом.
        - Я - Томас,  - произнес Балфур, кладя руку на сердце.  - Ты - Тед.
        Он наклонился и потрепал Тауфаре по макушке. Тот вздрогнул, и Балфур, к вящему своему удивлению, тут же отдернул руку и отпрянул назад. Чувствуя себя распоследним идиотом, он выставил вперед ногу и засунул руки в карманы жилета.
        - Тамати,  - произнес Тауфаре.
        - Чего-чего?
        - На моем языке твое имя звучит как Тамати.
        - О,  - с несказанным облегчением выдохнул Балфур. Он вытащил руки из карманов и, хлопнув в ладоши, скрестил их на груди.  - Ты немножко говоришь по-английски - отлично!
        - Я знаю очень много английских слов,  - отозвался Тауфаре.  - Мне говорили, я прекрасно владею вашим языком.
        - Это Кросби тебя английскому подучил, Тед?
        - Это я его учил,  - возразил Тауфаре.  - Я учил его korero Maori![18 - Говорить на языке маори! (маори)] Ты говоришь «Томас» - я говорю «Тамати». Ты говоришь «Кросби» - я говорю korero mai![19 - Говори со мной! (маори)]
        Туземец усмехнулся, показав очень белые ровные зубы. По-видимому, это была шутка, так что Балфур на всякий случай улыбнулся в ответ.
        - Языки мне никогда не давались,  - заметил он, поплотнее кутаясь в пальто.  - Мой старик всегда говорил: «Если это не английский, стало быть испанский». Тед, слушай: я страшно сожалею о твоем напарнике. О Кросби Уэллсе.
        Тауфаре разом посерьезнел.
        - Hei maumaharatanga[20 - В памяти (маори).],  - промолвил он.
        - Да, точно,  - отозвался Балфур, проклиная про себя стремление собеседника говорить непременно на родном языке,  - чертовски оно неприятно. А теперь еще вся эта заваруха - ну, суета вокруг наследства и все такое, и эта его жена.  - И он выжидательно воззрился на Тауфаре сквозь дождь.
        - He pounamu kakano rua[21 - Букв. «двуслойный нефрит»: это присловье из языка маори может употребляться по отношению к человеку, чье настроение переменчиво, либо к человеку двуличному и лицемерному.],  - промолвил Те Рау Тауфаре. Средним и указательным пальцем он дотронулся до подвески в виде топорика.
        Видать, талисман какой-то, подумал Балфур; эти маори все с ними ходят. Кулон Тауфаре был размером почти с его ладонь и до блеска отполирован; сделанный из темно-зеленого камня со светло-зелеными разводами, он висел на шнурке, подогнанном так, чтобы узкая часть лезвия ложилась точно во впадину между ключицами.
        - Слышь…  - промолвил Балфур, тыкая пальцем в небо,  - слышь, а где ты был, когда это случилось, Тед? Ты где был, когда Кросби умер?
        (Может, этот парень подтолкнет его в нужном направлении; может, он чего-нибудь да знает. В городе с расспросами надо бы поаккуратнее, понятное дело, чтобы не возбудить лишних подозрений, но туземец-маори - вариант беспроигрышный; наверняка круг его знакомств очень и очень ограничен.)
        Те Рау Тауфаре вскинул темные глаза на Балфура и придирчиво оглядел его с головы до ног.
        - Ты вопрос понимаешь?  - уточнил Балфур.
        - Я понимаю вопрос.
        Тауфаре отлично понимал, что Балфур расспрашивает про смерть Кросби Уэллса, а сам даже на похороны не пошел - на это жалкое подобие похорон, думал про себя туземец, передергиваясь от гнева и отвращения. Он понимал, что Балфур лишь худо-бедно изображает сочувствие, а сам даже шляпы не снял. Он понимал, что Балфур рассчитывает на какую-то выгоду: взгляд у него сделался хищным - так смотрят люди, предвкушая возможность заполучить что-то, ничего не дав взамен. Да, сказал себе Тауфаре, вопрос он понял.
        Те Рау Тауфаре еще не исполнилось тридцати. Мускулистый красавец, он держался с уверенностью и энергией юности, что бурлит и ищет выхода; пыль в глаза он не пускал, но всем своим видом давал понять, что поразить или запугать его никому не удастся. Ему было присуще тайное, глубоко личное высокомерие, надежная основа уверенности в себе, что не нуждается ни в доказательствах, ни в объяснении, ибо, хотя он снискал себе славу воина и уважение своего племени, его представление о себе самом складывалось не из собственных достижений. Он просто знал про себя, что его красота и сила не имеют равных, знал, что превосходит многих других.
        Такая самооценка Тауфаре изрядно тревожила: ему казалось, она свидетельствует о бездуховности. Он знал, что определенность самовосприятия - это признак ограниченности, а внешняя оценка вовсе не показатель подлинного достоинства, и, однако же, от самоуверенности избавиться не мог. Это его беспокоило. Тауфаре опасался, что он лишь декоративное украшение, скорлупка без ореха, пустая ракушка, что его мнение о себе самом - не что иное как тщеславие. Так что он приучил себя к жизни духовной. Он искал мудрости предков, чтобы усомниться наконец в себе. Как монах тщится преодолеть меньшие потребности плоти, так Те Рау Тауфаре тщился обуздать меньшие проявления воли - но невозможно подчинить себе волю, никак ее не изъявляя. Тауфаре так и не удалось достичь равновесия: научиться уступать своим порывам, одновременно борясь с ними.
        Тауфаре принадлежал к племени поутини-нгаи-таху - народу, что некогда владел всем западным побережьем Южного острова, от отвесных скал южных фьордов до пальмовых и каменистых пляжей дальнего севера. Шесть лет назад Корона приобрела эту обширную полосу земли за три сотни фунтов, оставив поутини-нгаи-таху лишь реку Арахура, несколько участков по ее берегам и небольшой земельный надел в Мафере[22 - Мафера (досл. «устье широкой реки»)  - маорийское название города Греймут в районе Уэст-Коста на западном побережье острова Южный.], в устье реки Грей. На тот момент условия показались народу поутини-нгаи-таху несправедливыми; теперь, шесть лет спустя, маори знали твердо: сделка явилась откровенным грабежом. Тысячи и тысячи старателей с тех пор слетелись на побережье на поиски драгоценного металла, и каждый купил лицензию на добычу золота за фунт и землю по десять шиллингов за акр. Прибыль уже немалая, а что говорить о ценности самого золота, которое таилось в реках и смешивалось с песком,  - его колоссальную совокупную стоимость пока еще даже и не исчислили! Всякий раз, как Тауфаре задумывался о
богатстве, которое должно было бы достаться его народу, у него в груди вскипал гнев - гнев такой жгучий и невыносимый, что он давал о себе знать острой болью.
        Так что Короне, а не поутини-нгаи-таху Кросби Уэллс заплатил свои пятьдесят фунтов, когда приобрел сто акров холмистой земли в восточном конце долины Арахуры - участок, густо заросший деревом тотара[23 - Подокарп тотара - новозеландское вечнозеленое хвойное дерево с красной древесиной.] (их мелкозернистая древесина хорошо поддавалась ножу и не разрушалась под воздействием соли и непогоды). Уэллс остался доволен покупкой. Две страсти, две любви подчиняли себе его жизнь: упорный труд и награда за таковой - виски, если удавалось его раздобыть, а если нет, то джин. Он поставил однокомнатную хижину с видом на реку, расчистил участок для сада и принялся строить лесопилку.
        Те Рау Тауфаре частенько наведывался в долину Арахуры, ведь он промышлял добычей pounamu[24 - Зеленый камень, т. е. нефрит (маори).], а река Арахура была богата этим сокровищем - гладким молочно-серым камнем, что, будучи расколот, являл глазу стеклисто-зеленое, тверже стали нутро. Тауфаре считался опытным резчиком, иные даже говорили - превосходным, но вот отыскивать камень на дне реки умел воистину виртуозно: здесь ему равных не было. Снаружи pounamu выглядит настолько же тускло и заурядно, насколько ярко искрится внутри. Тауфаре, с его наметанным глазом, не нужно было ни скрести, ни раскалывать камни на речном берегу; он доставлял их в Маферу неприкосновенными - дабы благословить и разбить их, соблюдая торжественный ритуал.
        Участок, приобретенный Кросби Уэллсом, граничил с землей поутини-нгаи-таху - или, правильнее будет сказать, примыкал к тому земельному наделу, что с недавнего времени стал для поутини-нгаи-таху последним оплотом. Как бы то ни было, очень скоро Те Рау Тауфаре столкнулся с Кросби Уэллсом, пойдя на стук топора, что звонким эхом прокатывался по долине из конца в конец: это Уэллс рубил дерево на растопку. Завязалось задушевное знакомство, и встречи участились; со временем Тауфаре стал навещать Кросби Уэллса в его хижине всякий раз, когда оказывался в тех краях. Как выяснилось, Уэллс увлеченно изучал жизнь и культуру маори - так что посещения Тауфаре стали традицией.
        Те Рау Тауфаре не упускал возможности просветить других касательно тех качеств, что лучше всего его характеризовали, и уж тем более - когда аудитория принималась нахваливать те стороны его личности, в которых он втайне сомневался, а именно его mauri[25 - Природа, жизненный принцип (маори).], его дух, его религию и его глубину. На протяжении многих месяцев Кросби Уэллс неустанно расспрашивал Тауфаре о его убеждениях и верованиях - как человека, и как маори, и как маори из племени нгаи-таху. Он признался, что Тауфаре - первый неевропеец, с которым ему довелось разговаривать; тем самым его любопытство было во всем сродни жажде. Тауфаре, надо отметить, за это время узнал о Кросби Уэллсе не так уж и много: тот редко заговаривал о своем прошлом, а Тауфаре не привык задавать много вопросов. Однако ж он видел в Кросби Уэллсе родственную душу и частенько это повторял, ибо, как все глубоко уверенные в себе люди, Тауфаре с удовольствием сравнивал себя с другими и такого рода сравнения воспринимал как самые что ни на есть искренние комплименты.
        Наутро после смерти Кросби Уэллса Тауфаре явился в хижину со снедью в подарок: так уж у них повелось, туземец приносил пищу, Уэллс выставлял выпивку, и такая договоренность устраивала обоих. На расчищенном пространстве перед хижиной Уэллса он увидел отъезжающую телегу. Правил лошадьми хокитикский врач, доктор Гиллис, рядом сидел тюремный капеллан Коуэлл Девлин. Тауфаре никого из этих людей не знал, но вот взгляд его скользнул к телеге, и он заметил знакомую пару сапог, а под сложенным вдвое одеялом распознал знакомую фигуру. Тауфаре вскрикнул, потрясенно выронил подарок на землю; капеллан, сжалившись над ним, предложил туземцу сопроводить останки друга обратно в Хокитику, где тело подготовят к погребению и предадут земле. Впереди, на месте возницы, Тауфаре уже не втиснется, но он может ехать на задке телеги, если не забудет вовремя подбирать ноги.
        Хозяева гостиниц и владельцы лавок, стоя в дверях вдоль Ревелл-стрит, провожали глазами телегу, что с грохотом въехала в Хокитику и свернула на главную дорогу. Кто-то побежал следом, жадно разглядывая Те Рау Тауфаре,  - а тот отрешенно, обмякнув всем телом, таращился по сторонам. Одной рукой он вяло обхватил Уэллса за лодыжку. Телега то и дело кренилась, труп перекатывался туда-сюда и подпрыгивал. Когда наконец показалось полицейское управление, Тауфаре не двинулся с места. Он так и остался сидеть, выжидая и по-прежнему придерживая Уэллса за лодыжку, пока остальные совещались.
        Хокитикский бондарь согласился сколотить к похоронам сосновый гроб и соорудить круглое деревянное надгробие, на котором напишет краской имя Кросби Уэллса и две даты, между которыми пролегла его жизнь. (Насчет точного года рождения никто не был уверен, но на чистом листе в начале его Библии чернилами было вписано «1809»: как дата рождения это число выглядело вполне убедительно - тем самым Кросби Уэллсу оказывалось пятьдесят семь лет; именно эту цифру бондарь намеревался увековечить на деревянном надгробии.) А до тех пор, пока эти два заказа не будут выполнены и пока не выроют могилу, начальник тюрьмы распорядился положить тело Кросби Уэллса на полу его личного кабинета в полицейском управлении, подстелив лишь миткалевую простыню.
        Когда же тело было убрано, а руки крестом сложены на груди, тюремщик вывел всех из комнаты и закрыл дверь, и коридор мягко заколыхался. Внутренние стены тюрьмы были из узорчатого ситца, туго натянутого и приколоченного гвоздиками к каркасу здания, и, когда балки скрипели под ветром или смещались от чьих-то тяжелых шагов или громкого хлопанья двери, стены разом вздрагивали, шли рябью, точно водная гладь,  - так что стоило им затрепетать, и на ум сразу приходил двухдюймовый зазор между двойной тканью, это мертвое пространство в остове здания, забитое пылью и испещренное движущимися тенями тех, кто находится в соседней комнате.
        Кому-то надо побыть с ним, настаивал Тауфаре. Нельзя же бросить Уэллса одного, на холодном полу, чтобы там и свечи не горело, чтобы никто над ним не дежурил, не касался его, не молился над ним, не молился за него, не пел. Тауфаре попытался объяснить принципы tangi[26 - Оплакивание, погребальный обряд (маори).], вот только это были не принципы, а обряды, слишком священные, чтобы их объяснять или оправдывать: то, как следует поступать, как поступать длжно. Пока тело не предано земле, дух еще не вполне его покинул, убеждал Тауфаре. Есть песни, есть молитвы… Начальник тюрьмы отчитал его, назвал язычником. Тауфаре разозлился. Кто-то должен побыть с ним до похорон, настаивал туземец. Я побуду. Кросби Уэллс был мне другом, был мне братом. Кросби Уэллс, парировал тюремщик, был белым, и, если только игра теней не ввела меня в заблуждение, никакой он тебе не брат. Похороны назначены на утро вторника; хочешь принести пользу, так помоги копать могилу.
        Но Тауфаре остался. Он бдел на крыльце, а потом в саду, а потом в проулке между домиком начальника тюрьмы и полицейским управлением, и отовсюду его прогоняли. Наконец Шепард вышел из тюрьмы, сжимая в руке пистолет с удлиненной рукояткой. Он пригрозил, что пристрелит Тауфаре, если еще раз увидит его в пределах пятидесяти ярдов от управления в любой час дня и ночи до того, как останки Кросби Уэллса предадут земле, помоги ему Бог. Так что Тауфаре отошел на пятьдесят ярдов, отсчитывая шаги, и уселся перед деревянным фасадом банка «Грей энд Буллер». С этого расстояния он нес стражу над телом своего старого друга и говорил ему слова любви в ту, последнюю ночь, прежде чем отлетит его дух.
        - Когда Кросби умер, я был на Арахуре,  - промолвил Тауфаре.
        - Ты был в долине?  - уточнил Балфур.  - Ты был там, когда он умер?
        - Я ставил ловушку на кереру,  - объяснил Тауфаре.  - Ты кереру знаешь?
        - Птица какая-то, да?
        - Да, очень вкусная. На жарке хороша.
        - Допустим.
        С Балфурова котелка закапало. Он снял его, выбил о ногу. Костюм его уже потемнел от серого до промокшего угольно-черного. Сквозь полупрозрачную рубашку просвечивала розовая кожа.
        - Я ставил ловушку на закате, чтобы птицы поймались утром,  - рассказывал Тауфаре.  - Сверху, с хребта, дом Кросби хорошо виден. Тем вечером туда заходили четверо.
        - Четверо?  - повторил Балфур, вновь надевая шляпу.  - А не трое? Один - на черном жеребце, высокий такой, и с ним еще двое, пониже, оба на гнедых кобылах? Это ж Алистер Лодербек и с ним Джок и Огастес. Эти люди обнаружили тело и сообщили в полицию.
        - Я видел троих верховых, да,  - неспешно кивнул Тауфаре.  - Но еще раньше я видел одного пешего.
        - Одного пешего - так! Ты ведь не врешь, правда, Тед?  - внезапно заволновался Балфур.  - Да, ей-богу, не врешь!
        - Я не встревожился,  - продолжал Тауфаре,  - потому что я ж думать не думал, что Кросби Уэллс умер той ночью. Я о его смерти только утром узнал.
        - Какой-то человек вошел в хижину один!  - воскликнул Балфур. Он принялся расхаживать туда-сюда.  - Еще до Лодербека! До прибытия Лодербека!
        - Ты хочешь знать имя?
        Балфур крутнулся на одной ноге.
        - А ты знаешь, кто это был?  - Он едва не кричал.  - Боже милосердный, ну конечно! Говори скорей!
        - Сторгуемся,  - тотчас же отозвался Тауфаре.  - Я назначу свою цену, дальше слово за тобой. Один фунт.
        - Ты торговаться вздумал?  - удивился Балфур.
        - Один фунт,  - повторил Тауфаре.
        - Минуточку!  - возразил Балфур.  - Ты видел, как в хижину Уэллса в день его смерти вошел какой-то человек - именно в день его смерти, две недели назад? Ты действительно кого-то видел? И ты знаешь - знаешь совершенно точно,  - кто это был?
        - Я знаю имя,  - заверил Тауфаре.  - Я знаю человека. Без обмана.
        - Без обмана,  - согласился Балфур.  - Но прежде чем я заплачу, я хочу удостовериться, что ты его действительно знаешь. Хочу быть уверен, что ты меня не разыгрываешь. Крупный такой тип, да? Волосы темные?
        Тауфаре скрестил руки.
        - Играем по-честному,  - промолвил он.  - Без обмана.
        - Конечно по-честному,  - заверил Балфур.  - А как же.
        - Сторгуемся. Я назначил свою цену: один фунт. Слово за тобой.
        - Плотный такой, коренастый - да? Крепко сбитый? Я просто проверяю, понимаешь. Хочу убедиться, что ты мне не врешь. А тогда и сторгуемся. А то, может, это ты меня за нос водишь.
        - Один фунт,  - упрямо повторил Тауфаре.
        - Это ведь Фрэнсис Карвер был, верно, Тед? Правильно? Это был Фрэнсис Карвер, капитан корабля? Капитан Карвер?
        Балфур, конечно же, сказал наугад, но, похоже, попал в цель. Тауфаре оскорбленно воззрился на него и шумно выдохнул.
        - Я предупреждал: без обмана,  - укоризненно промолвил он.
        - Так я ж не обманывал, Тед,  - оправдывался Балфур.  - Я просто сам это знал, понимаешь. Я просто забыл. Конечно же, в тот день Карвер побывал в хижине Кросби Уэллса. Это ведь он был, правда? Капитан Карвер? Ты ведь его видел? Ну, говори же - это ведь никакой не секрет, раз я и без того знаю.
        Балфур жадно вгляделся в лицо собеседника, ища подтверждения.
        Крепко сжав зубы, Тауфаре пробормотал едва слышно:
        - Ki te tuohu koe, me maunga teitei[27 - Если тебе суждено споткнуться, так пусть о высокую гору (маорийская пословица).].
        - Что ж, Тед, ты мне сослужил чертовски добрую службу, и я в долгу не останусь,  - заверил Балфур. К тому времени он уже промок насквозь.  - Сам знаешь, если ж мне что-то понадобится, я к тебе приду, ни к кому другому. Тогда и подзаработаешь.
        Тауфаре вздернул подбородок.
        - Тебе нужен маори,  - проговорил он, и это прозвучало утверждением, не вопросом.  - Понадобится маори, приходи ко мне. За поденную работу я не берусь. Но если тебе нужен язык, я тебя многому научу.
        О своем таланте резчика Тауфаре не упомянул. Он в жизни не продавал pounamu. Не продавал и продавать не станет. Потому что нельзя назначить цену сокровищу, так же как нельзя за деньги купить mana[28 - Духовная, сверхъестественная сила, заложенная в человеке, предмете или месте (маори).] или торговаться с богами. Золото - не сокровище, это Тауфаре знал. Золото - оно как любой капитал, памятью не обладает: оно течет все вперед и вперед, прочь от прошлого.
        - Ладно, но руку-то ты мне пожмешь, нет?  - Балфур сжал сухую ладонь туземца в своей влажной ручище и энергично ее потряс.  - Вот и молодчина, Тед - молодчина!
        Но Тауфаре по-прежнему глядел крайне недовольно и поспешил высвободить руку, как только смог. Балфур испытал легкий укол сожаления. Не стоит настраивать парня против себя - в этом деле еще столько всего непонятного, подумал он. Есть шанс, что свидетельства Тауфаре в один прекрасный день понадобятся; есть шанс, что он знает что-нибудь об отношениях между Кросби Уэллсом и Фрэнсисом Карвером, в чем бы уж они ни заключались,  - или между этими двумя и Лодербеком, если уж на то пошло. Да, надо бы туземца задобрить. Балфур пошарил в карманах. Наверняка найдется мелочь, сувенир какой-нибудь. Маори обожают сувениры. Пальцы нащупали шиллинг и монету в шесть пенсов. Балфур достал шестипенсовик.
        - Вот,  - сказал он.  - Получишь вот это, если скажешь мне что-нибудь на языке маори. Как ты Кросби Уэллса учил. Идет, Тед? И мы заключим сделку, как ты хотел. Хорошо? И будем друзьями. Так что жаловаться тебе не придется.
        Балфур вложил серебряную монетку в ладонь туземца. Тауфаре поглядел на нее.
        - А теперь скажи…  - Балфур потер руки.  - А что значит… что значит «Хокитика»? Хокитика. Одно-единственное слово, все, о чем спрашиваю. Между прочим, цена хорошая, шесть пенсов за одно слово! По мне, так сплошная выгода!
        Те Рау Тауфаре вздохнул. Хокитика. Он понимал смысл, но вот перевести - не мог. Между двумя языками, английским и маори, такое частенько случается: слова одного языка не находят идеального соответствия в другом; нет у белых людей в точности такой травки, как puha[29 - Осот (Sonchus arvensis, Sonchus oleraceus) (маори).], нет у белых людей такого хлеба, что напомнил бы rewena pararoa[30 - Традиционный хлеб туземцев-маори, делается на картофельных дрожжах.]: при всей схожести аромата что-то всегда приближено, что-то выдумано, а что-то теряется. Вот Кросби Уэллс это сознавал. Те Рау Тауфаре учил его korero Maori, вообще не используя английского: им в помощь были пальцы и выражения лиц, а когда Те Рау говорил что-то, чего Кросби Уэллс не понимал, звуки омывали его, словно молитвы, пока их значение не прояснялось, и тогда он мог заглянуть внутрь слова.
        - Хокитика,  - повторил Балфур. Он вытер мокрое от дождя лицо.  - Ну же, приятель.
        Наконец Тауфаре поднял палец и нарисовал в воздухе кружок. Когда кончик ногтя вернулся к исходной точке, он резко ткнул пальцем, обозначая место возврата. Однако ж нельзя отметить какую-то определенную часть круга, подумал он; отметить часть круга - значит разорвать его, так что кругом он уже не будет.
        - Понимай вот так,  - проговорил он, сожалея, что вынужден произносить слова на английском и определять существительное столь приблизительно.  - Вокруг. А потом назад, к началу.

* * *

        По субботам в полдень в Резервном банке всегда было людно. Здесь толпились старатели, держа в горстях золото; равноплечные рычажные весы, позвякивая, поднимались и опускались, драгоценный металл взвешивали и учитывали; младшие служащие бегали в архивы и обратно, сверяясь с документами на участки, отмечая выплату налоговых сумм, принимая гонорары. Вдоль стены, что выходила на улицу, выстроились четыре огражденные решеткой кабинки, где сидели служащие банка; над ними висела черная доска в золоченой раме - на ней писали недельное количество добытой руды, с подытогами по округам и суммарным итогом по району Хокитики в целом. Всякий раз, когда покупалась или помещалась в банк сумма в необработанном золоте, меловые цифры стирались и подытоживались заново - обычно под одобрительный гул собравшихся в зале, а порою, если сумма оказывалась впечатляющей, то и под аплодисменты.
        Когда Балфур вошел в банк, внимание толпы было сосредоточено не на доске с цифрами, но на длинном столе напротив, где скупщики золота, опознаваемые по ярким медным футлярам на поясе, придирчиво осматривали предложенную к продаже руду. Скупщик работал медленно и неспешно. Он взвешивал в руке каждый из самородков, царапал и проверял металл на наличие примесей и рассматривал сквозь ювелирную лупу. Если металл был просеян, скупщик фильтровал его через матерчатые сита, проверяя, не смешаны ли чешуйки с песком или гравием, а порою стряхивал блестящий порошок в емкости с ртутью, убеждаясь, что металлы взаимодействуют как надо. Когда скупщик наконец объявлял, что золото чистое и подлежит оценке, старатель подходил поближе и называл свое имя. Тогда равноплечные весы бывали заново откалиброваны, так чтобы коромысло располагалось параллельно столу, и скупщик засыпал старательское золото в левую чашу. В правую чашу скупщик добавлял цилиндрические гирьки, одну за одной, пока наконец коромысло не начинало крениться, и вот чаша с золотом вздрагивала - и повисала в воздухе.
        В то утро скупщик был только один - магнат с прилизанными волосами, в светло-зеленой охотничьей куртке и при желтом галстуке; это кричащее сочетание недвусмысленно выдавало бы в нем богача, даже если бы дела он вел один, безо всякой поддержки. Но тут же дежурил «золотой эскорт» Хокитики. Маленькая армия, одетая в мундиры инфантерия из десяти человек, надзирала за каждой куплей-продажей желтого металла. Позже они проследят за переносом слитков в бронированный фургон и обеспечат благополучную отправку золота с побережья. Охранники выстроились в ряд позади скупщика и по обе стороны от стола, за которым тот работал; каждый был вооружен массивной блестящей винтовкой «снайдер-энфилд» калибра 14,7 миллиметра и самого современного дизайна. Заряжалась она патронами длиной с указательный палец, такая пуля способна разнести человеческую голову в кровавое месиво. Балфур повосхищался «снайдер-энфилдом», когда эту модель впервые завезли в город, но сейчас при виде десяти вооруженных человек в этом замкнутом пространстве неуютно поежился. Зал был битком набит; сомнительно, чтобы кто-то из охранников сумел бы в
такой тесноте вскинуть винтовку к плечу, не говоря уже о том, чтобы выстрелить.
        Балфур протолкался сквозь толпу старателей к кабинкам банковских служащих. Большинство собравшихся довольствовались ролью зрителей и охотно перед ним расступались; так что очень скоро Балфур уже стоял в зарешеченной кабинке лицом к лицу с молодым служащим в полосатой рубашке и аккуратно сколотом шейном платке.
        - Доброе утро.
        - Мне хотелось бы узнать, приобретал ли когда-либо некий Фрэнсис Карвер право на добычу золота в Новой Зеландии,  - проговорил Балфур.
        Он снял шляпу и пригладил назад влажные волосы - никакой ощутимой пользы этот жест не принес, потому что ладонь тоже была мокра насквозь.
        - Фрэнсис Карвер, он же капитан Карвер?
        - Он самый,  - кивнул Балфур.
        - Я вынужден поинтересоваться: кто вы такой и почему запрашиваете эти сведения?
        Банковский служащий говорил спокойно и невозмутимо, негромким, мягким голосом.
        - Этот человек - владелец корабля, а я занимаюсь судоперевозками,  - отвечал Балфур без запинки, вновь надевая шляпу.  - Мое имя Том Балфур. Я подумываю о том, чтобы основать дочернее предприятие - по торговле чаем, перевозки от Кантона и обратно. Пока оно все на стадии прикидок. Я хочу узнать о Карвере больше, прежде чем сделаю ему деловое предложение. Во что вложены его деньги. Не случалось ли ему обанкротиться. Такого рода подробности.
        - Думаю, вам стоило бы спросить самого мистера Карвера,  - произнес банковский служащий все тем же необидным тоном, так что замечание прозвучало не грубостью, но любезно-небрежным комментарием. С тем же успехом он мог пройти на улице мимо сломавшегося фургона и учтиво отметить, что починить ось - это пара пустяков.
        Балфур объяснил, что в данный момент Карвер находится в плавании и связаться с ним никак невозможно.
        Чиновника это оправдание, по-видимому, не удовлетворило. Он внимательно изучил собеседника, тронул пальцем нижнюю губу. Но, вероятно, новых возражений к тому, чтобы выполнить запрос Балфура, не нашел. Он кивнул, пододвинул к себе гроссбух, сделал запись тонким четким почерком. Промокнул страницу (без особой необходимости, подумал про себя Балфур, ведь гроссбух остался открытым), вытер кончик пера кусочком мягкой кожи.
        - Подождите здесь, пожалуйста,  - попросил он. Нырнул в низкий дверной проем, за которым находилось что-то вроде прихожей, и вскоре вернулся с увесистой папкой в кожаном переплете и с буквой «К» на корешке.
        Балфур побарабанил пальцами. Банковский служащий нажал на зажим и открыл папку. Посетитель между тем пристально разглядывал его сквозь прутья решетки.
        Что за разительный контраст являл этот юнец по отношению к достопамятному туземцу-маори на улице! Возрастом эти двое не сильно отличались, но если Тауфаре был мускулист, напряжен и горд, то этот молодой человек - по-кошачьи томен; двигался он с изнеженной небрежностью, как если бы не видел необходимости расходовать силы на скорость и проворство, да и сберегать их нужды не видел. Сложения он был худощавого, темно-русые длинные волосы чуть вились на концах; он стягивал их ленточкой на затылке на манер китобоя. Лицо у него было округлое, глаза широко посажены, губы полные, зубы кривые и довольно крупный нос. Эти черты совокупно выражали честность и одновременно беспечность, ну а беспечная небрежность, которая требует многого, но источник свой назвать отказывается, становится разновидностью элегантности. Именно так Балфур собеседника и воспринял: как юношу весьма элегантного.
        - Вот смотрите,  - промолвил наконец банковский служащий, указывая на нужную страницу.  - Видите: Карсвелл. А дальше - Кассиди. Ваш человек здесь не значится.
        - То есть у Фрэнсиса Карвера нет лицензии на золотодобычу.
        - Нет, в Кентербери нет.  - Банковский служащий с глухим стуком захлопнул папку.
        - А как насчет отагского сертификата?
        - Боюсь, для этого вам нужно будет съездить в Данидин.
        Расспросы зашли в тупик. В истории Лодербека золото из упаковочного ящика было (предположительно, конечно!) добыто в Данстане, а это отагский прииск.
        - А на отагских золотоискателей вы, значит, документацией не располагаете?  - разочарованно спросил Балфур.
        - Нет.
        - А если бы он приехал с отагскими документами? На таможне ведь была бы сделана соответствующая отметка - на момент его прибытия?
        - На таможне - нет,  - покачал головой банковский служащий.  - Но если бы он намыл тут песка, ему бы пришлось его подсчитать и взвесить перед отъездом. Нельзя вывозить золото в другую провинцию или вообще из страны, не задекларировав его должным образом. Так что он пришел бы сюда. Мы бы попросили предъявить старательскую лицензию. И сделали бы пометку в этой самой книге, что он работает по документам Отаго, но на участке Хокитики. Однако никаких записей у нас нет, следовательно, как я только что сказал, можно с уверенностью предположить, что в здешних окрестностях он не старательствовал. А старательствовал ли в Отаго, я понятия не имею.
        Банковский служащий говорил со сдержанной тревогой бюрократа, которого попросили объяснить какую-то рутинную подробность бюрократии, раз уж он ее рабочее колесико: он сдержан - поскольку чиновник всегда утешается доказательством собственной компетентности, а встревожен - поскольку необходимость в объяснении словно бы подрывала неким непостижимым образом систему, изначально наделившую его этой компетентностью.
        - Ладно,  - кивнул Балфур.  - Тогда еще одно. Мне необходимо знать, не владеет ли Карвер долей в каком-либо золотодобывающем предприятии или, может быть, купил акции какого-нибудь частного участка.
        В кротком лице чиновника промелькнула тень сомнения. Краткую долю секунды он молчал, и вновь показалось, будто он пытается измыслить повод отклонить просьбу Балфура, объявить ее неправомерной или выяснить, что за причина стоит за его расспросами. Он взирал на Балфура взглядом весьма проницательным, при всей его мягкости,  - и Балфур, который всегда чувствовал себя неуютно под придирчивым осмотром, сердито хмурился. Но, как и в первый раз, банковский служащий взялся исполнить поставленную перед ним задачу. Он сделал очередную запись в гроссбухе, промокнул ее и, вежливо извинившись, отправился разбираться с новым запросом.
        Возвратился он с выписками по паям и акциям - и явно взволновавшись не на шутку.
        - Фрэнсис Карвер в самом деле задействован в этой области,  - сообщил чиновник.  - Портфелем ценных бумаг это не назовешь; тут только один участок. Похоже на частное соглашение. Карвер ежеквартально получает доход в размере пятидесяти процентов чистой прибыли с данного прииска.
        - Пятьдесят процентов!  - охнул Балфур.  - А участок только один: ну надо же какая самонадеянность! И когда же совершена покупка?
        - Судя по нашим записям, в июле шестьдесят пятого года.
        - Так давно!  - (Полгода назад! Получается, уже после продажи «Доброго пути»?)  - А участок-то чей? Кто там владелец?
        - Прииск зовется «Аврора»,  - сообщил банковский служащий, очень четко проговаривая название.  - Владелец и разработчик…
        - Эмери Стейнз,  - докончил за него Балфур, кивая.  - Да, я знаю это место - по дороге на Каньер. Отличные новости! Стейнз - мой хороший друг. Я потолкую с ним лично. Большое вам спасибо, мистер… э-э-э?
        - Фрост.
        - Большое вам спасибо, мистер Фрост. Вы мне чрезвычайно помогли.
        Но чиновник глядел на Балфура как-то странно.
        - Мистер Балфур,  - промолвил он,  - вы, должно быть, еще не слышали…
        - Что-то не так со Стейнзом?
        - Да.
        Балфур напрягся:
        - Он мертв?
        - Нет,  - покачал головой Фрост.  - Он пропал.
        - Что? Когда?
        - Две недели назад.
        Глаза Балфура округлились.
        - Мне страшно жаль сообщать вам дурную весть, если вы и впрямь с ним в близкой дружбе.
        Интонационную подначку Балфур пропустил мимо ушей.
        - Пропал две недели назад!  - повторил он.  - И никаких разговоров по этому поводу? Почему я ничего не слышал?
        - Уверяю вас, разговоров предостаточно,  - отозвался Фрост.  - На этой неделе в рубрике «Пропавшие без вести» сообщение каждый день печатают.
        - Я частных объявлений никогда не читаю,  - посетовал Балфур.
        (Ну да, конечно; за последние две недели он неотлучно состоял при Лодербеке, разъезжал с ним по побережью вверх и вниз, помогая знакомиться с избирателями, и в «Коринфянина», где имел обыкновение посидеть вечерком за кружкой пива и обменяться местными новостями с прочими горожанами, не захаживал.)
        - Может, он месторождение нашел,  - предположил Балфур.  - А что, глядишь, в этом-то и дело. Может, Стейнз наткнулся на богатую жилу где-нибудь в буше, и молчок - размечает втихаря участок.
        - Может быть,  - учтиво согласился банковский служащий, не прибавив к тому ни слова.
        Балфур пожевал губу.
        - Пропал!  - повторил он.  - Ничего не понимаю!
        - Я склонен думать, что эта новость покажется весьма важной вашему партнеру,  - отметил Фрост, разглаживая страницу гроссбуха ладонью.
        - Какому еще моему партнеру?  - осведомился Балфур встревоженно; ему подумалось, что чиновник имеет в виду Алистера Лодербека, чье имя он постарался не упоминать.
        - Ну как же - мистеру Карверу,  - заморгал Фрост.  - Ваш предполагаемый партнер в будущем, как вы только что меня уведомили, сэр. Мистер Карвер и мистер Стейнз имели совместное капиталовложение. Так что если мистер Стейнз мертв…  - Чиновник пожал плечами, не докончив фразы.
        Балфур сощурился. Его собеседник, по-видимому, намекал, пусть и туманно, на то, что Карвер каким-то образом причастен к исчезновению Эмери Стейнза… причем доказательствами банковский служащий, конечно же, не располагал. В отношении Фроста к ситуации сомневаться не приходилось, и, однако ж, он не сказал ничего такого, за что его можно было бы призвать к ответу. Тон его голоса подразумевал, что Карвер ему не по душе, хотя на словах чиновник вроде бы выражал сочувствие насчет его возможных убытков. Балфур уже почти возмутился малодушностью этаких уверток, но вовремя вспомнил, что и сам притворяется. Он вовсе не собирался вступать с Карвером в партнерство, так что защищать его в споре нужды не было.
        Но тут юный Фрост подавил улыбку, и Балфура захлестнула волна негодования: да молодой человек просто-напросто над ним насмехается! В его байку Фрост ни минуты не верил! Он отлично знал, что Балфур не собирается вести с Карвером никаких дел; знал, что эта ложь состряпана того ради, чтобы замаскировать собственную цель, а затем добавил к обидному разоблачению оскорбление пренебрежением, позабавился за его, Балфура, счет! Ему было досадно, что его видят насквозь, но насмешка казалась еще досаднее, тем паче со стороны человека, который целыми днями сидит в кабинке площадью три квадратных фута, подписывая чеки на чужое имя. (Эта последняя фраза принадлежала Лодербеку и смутно всплыла в памяти Балфура после утренней беседы, уже как собственная.) Внезапно вспылив, Балфур наклонился вперед и обхватил пальцами прутья решетки.
        - Хорошо же,  - тихо произнес он.  - А теперь послушайте. Я точно так же не собираюсь иметь никаких общих дел с Карвером, как, скажем, вы. Я считаю этого типа бандитом и мошенником, и кем только не. Я играю против него, будь он проклят. Я не я буду, если не раздобуду на него просверк: что-нибудь, чем смогу воспользоваться.
        - Что такое «просверк»?  - удивился банковский служащий.
        - Ерунда, не задумывайтесь!  - рявкнул Балфур.  - Я его замести пытаюсь. Сдать его полиции. Я подозреваю, он прибрал к рукам целое состояние с чужого участка. На тысячи и тысячи фунтов. Но это лишь догадка, а мне нужны веские доказательства. Надо с чего-то начать. Понятно? Вся эта моя история насчет капиталовложений - пустой треп. Чушь собачья.  - Он свирепо зыркнул на чиновника сквозь прутья решетки.  - И что?  - сказал он, выждав мгновение.  - Что, если так?
        - Да ничего,  - пожал плечами Фрост. Он привел в порядок разбросанные по столу бумаги и загадочно улыбнулся, поджав губы.  - Ваш бизнес - это ваше дело. Я вам могу только пожелать удачи, мистер Балфур.

* * *

        Новость насчет Эмери Стейнза потрясла Балфура не на шутку. Грузовые контейнеры и шантаж - это одно дело, думал он, но пропавший без вести человек - совсем другое. Это дело темное. Эмери Стейнз - хороший старатель и слишком молод, чтобы умереть. Балфур постоял немного перед зданием суда, тяжело дыша. Небольшая толпа возле банка рассосалась: все разошлись на ланч; ушел и туземец-маори. Дождь поутих до настырной мороси. Балфур оглядел улицу из конца в конец, не зная, куда податься. Он был глубоко удручен. Пропал, надо ж! Но люди просто так не пропадают! Парня наверняка убили. Других объяснений просто нет - если бедолагу вот уже две недели как не видно.
        Эмери Стейнз был, вероятно, самым богатым человеком к югу от черных песков. Ему принадлежало больше дюжины участков, и на нескольких ствол шахты уходил на глубину тридцати футов по меньшей мере. Балфур, искренне восхищавшийся Стейнзом, лет ему дал бы навскидку двадцать три - двадцать четыре; он был не настолько юн, чтобы оказаться недостойным своего счастья, и не настолько стар, чтобы предположить, будто добился он этого счастья не вполне честными методами. Собственно, такая мысль в голову Балфура вообще не закрадывалась. Стейнз от природы был наделен совершенно простодушной, располагающей к себе красотой - такой красоте, пылкой, искренней, исполненной надежды, нет нужды кричать о себе на всех углах. Он был приветлив, жизнелюбив и восхитительно смышлен. Даже просто вообразить себе, что он умер,  - омерзительно! А уж допустить, что его убили, и того хуже.
        В этот самый миг на Уэслейской церкви[31 - Церковь уэслианских методистов: образована в 1835 г., названа по имени основателя методизма Дж. Уэсли.] колокол прозвонил половину первого, всполошив птиц: стая с гвалтом взвилась над кустарной колокольней и черными точками разлетелась по небу. Балфур повернулся на звук; висок вдруг запульсировал болью. Его притупленные чувства обострялись с каждой минутой - следствие поглощенных поутру спиртных напитков,  - и бремя взятой на себя ответственности ложилось на плечи все тяжелее. Задавать вопросы в интересах Лодербека ему уже не хотелось.
        Он запахнулся в пальто, повернулся на каблуках и зашагал к Хокитикской косе - к своему привычному прибежищу. Он любил постоять на песке в непогоду, кутаясь в пальто и глядя вдаль, за лес мачт стоящих на якоре кораблей, что всем скопом раскачиваются туда-сюда, колеблемые то стремительным течением реки, то прибоем, то ветром - завывающим тасманским ветром, который ободрал кору с деревьев вдоль береговой линии, а кустарник пригнул к земле и изувечил. Балфуру нравилось яростное равнодушие бури. Он любил пустынные места, потому что от одиночества никогда не страдал.
        Пока он брел, оскальзываясь, по топкому берегу к причалу, ветер внезапно стих. Улыбаясь, Балфур вгляделся в туман. Дождь лишил широкое устье реки всякой надежды на переливчатый отблеск: вода казалась матово-серой, как оловянное блюдо. При отсутствии ветра ходившие ходуном мачты тоже присмирели, сбавили прыть и теперь тяжело колыхались туда-сюда, туда-сюда. Это размеренное колебание действовало на Балфура успокаивающе. Он дождался, чтобы мачты почти застыли недвижно, и только тогда пошел дальше.
        Набережная выгибалась вокруг устья реки навстречу косе - узкому песчаному выступу; с одной стороны в него бился пенный прибой открытого океана, с другой - бестолково плескалась река, воды которой лишились золота, зато смешались с солью. Здесь, на подветренной стороне косы, от набережной протянулся небольшой причал. Балфур спрыгнул на него, приземлившись на всю стопу, и сооружение дрогнуло под его весом. Двое портовых грузчиков, тоже промокших до нитки, сидели на причале метрах в двадцати; от толчка они встрепенулись и обернулись на звук.
        - Порядок, ребята!  - крикнул Балфур.
        - Порядок, Том.
        Один держал в руках отпорный крюк с медным наконечником: какое-то время назад он размахивал им, целя по чайкам, что пикировали за ужином на камни внизу; теперь он вновь взялся за свое праздное развлечение. Второй вел счет.
        Балфур подошел поближе. Никто не проронил ни слова. Все наблюдали, как зачаленные суда подпрыгивают на волнах вверх-вниз, да, щурясь, вглядывались в даль сквозь завесу дождя.
        - Знаете, в чем загвоздка?  - обронил наконец Балфур.  - Здесь любой может начать все с чистого листа. Создать себя заново. Что это вообще такое - второе «я»? Что значит имя? Его подбираешь, как самородок с земли. Назовем этого - Уэллс, а этого - Карвер…
        Один из грузчиков заозирался по сторонам:
        - Ты с Фрэнсисом Карвером, что ли, повздорил?
        - Нет-нет,  - покачал головой Балфур.
        - Стало быть, повздорил с парнем по имени Уэллс?
        Балфур вздохнул:
        - Да нет же - никто ни с кем не ссорился. Я пытаюсь кое-что выяснить, вот и все. Но потихоньку, не привлекая внимания.
        Вновь прилетели чайки; грузчик ударил крюком - и промахнулся.
        - Почти забагрил - крыло зацепил,  - возвестил второй.  - Это пятая.
        Балфур заметил, что внизу, на гальке, лежит квадратик печенья.
        Грузчик, нарушивший молчание первым, кивнул Балфуру:
        - Так ты хочешь ущучить Карвера или того, второго?
        - Ни того ни другого,  - отмахнулся Балфур.  - Не заморачивайтесь. Выбросьте из головы! И запомните хорошенько: я с Фрэнсисом Карвером не ссорился.
        - Запомню,  - кивнул грузчик.  - Однако ж я так скажу: если тебе нужна компра, и втихаря, так спроси тюремщика.
        Чайка круг за кругом подбиралась ближе; Балфур не сводил с нее глаз.
        - Тюремщика? Это Шепарда, что ли? С какой бы стати?
        - А с такой, что Карвер мотал срок под началом у Шепарда,  - сообщил грузчик.  - На острове Кокату[32 - Остров Кокату - крупнейший остров в Сиднейской гавани, где находилась исправительная колония; ее заключенные работали на постройке верфи.]. Так все десять лет там и оттрубил. Карвер рыл котлован под сухой док - на каторжных работах, стало быть, вкалывал,  - а Шепард приглядывал. Если тебе нужна компра на Карвера, так держу пари, начальник тюрьмы Шепард тебе ее добудет.
        - На Кокату?  - заинтересованно переспросил Балфур.  - А я и не знал, что Шепард служил на Кокату.
        - А вот служил. И в тот самый год, когда Карвер получил свободу, Шепарда перевели в Новую Зеландию - и он последовал за бывшим заключенным! Как вам такая невезуха?
        - Да ваще мрак,  - согласился второй грузчик.
        - А ты откуда это знаешь?  - спросил Балфур.
        - Эту физиономию хочешь позабыть навсегда, тюремщикову то есть, за десять лет на нее насмотрелся, каждый день, мало не покажется, и вот стоило оказаться на свободе…  - обращался грузчик к своему приятелю.
        - Откуда ты это знаешь?  - не отступался Балфур.
        - Да я в подмастерьях ходил на тамошней верфи,  - пояснил грузчик.  - Эгей, да ты попал!
        Крюк с размаху пришелся чайке по спине.
        - А ты, часом, не знаешь, за что Карвер сел?
        - За контрабанду,  - не задержался с ответом грузчик.
        - Контрабанду чего?
        - Опиума.
        - В смысле, в Китай? Или из Китая?
        - Понятия не имею.
        - Но кто его посадил? Не Корона же.
        Грузчик на миг задумался и пожал плечами.
        - На самом деле не знаю,  - отозвался он.  - Мне казалось, речь шла о махинациях с опиумом. Но может статься, это просто слухи.
        Балфур распрощался с грузчиками и побрел вверх по косе. Оказавшись наконец в одиночестве, он широко расставил ноги, засунул руки в карманы и устремил взгляд вдаль, над пенным ревущим океаном,  - за винтовые подъемники и промасленные катки, за деревянный маяк на дальнем конце косы, за темные корпуса кораблей, разбившихся на отмели.
        - Ага, вот оно, значит, как!  - пробормотал он себе под нос.  - Это уже кое-что - кое-что, факт! Выходит, Карвер - это его настоящее имя! Он не может пользоваться вымышленным - только не здесь, в Хокитике, под носом у тюремщика, под началом которого он каторжный срок отбывал!  - Балфур пригладил усы большим и указательным пальцем. Однако ж вот вопрос. Что, ради всего святого, заставило его утверждать - притом оставляя письменное тому доказательство!  - будто его зовут Фрэнсис Уэллс?

        Сатурн в Весах

        На этой стадии роль рассказчика у Балфура перехватили - и переход этот грузоперевозчиком был обозначен так: он зажег новую сигару, снова наполнил вином бокал и с энтузиазмом воскликнул:
        - Поправьте меня, ребята, если я ошибаюсь!
        Это воззвание было, по всей видимости, обращено к двум присутствующим: к Джозефу Притчарду, темноволосому джентльмену слева от Мади, чей сдержанный накал молчания, как Мади вскорости обнаружил, был вполне под стать сдержанному накалу его неторопливой речи, и еще к одному человеку, о чьем присутствии у нас не было повода упомянуть. Когда Мади впервые возник на пороге, этот второй играл в бильярд; теперь Балфур представил его, восхищенно ткнув в его сторону сигарой, как Харальда Нильссена, уроженца Христиании[33 - Христиания - название норвежского города Осло с 1624 по 1877 г. (дано в честь Кристиана IV, короля Дании и Норвегии с 1588 по 1648 г.).], до недавнего времени проживавшего в Бате, непревзойденного игрока в трехкарточный покер и чертовски меткого стрелка,  - к чему сам Нильссен добавил, спеша присовокупить свои собственные похвальбы, что у него дульнозарядный мушкет «энфилд», лучший во всей Британской империи, и ничего другого он даже и в руки не возьмет. Эти двое с превеликой охотой восприняли слова Балфура буквально: Нильссен - во имя тщеславия, ибо никак не мог допустить, чтобы ему
отвели главную роль в сенсационной истории, а поактерствовать не дали; а Притчард - точности ради.
        Так что мы оставим Томаса Балфура на причале: пусть так и стоит там, засунув руки в карманы, и щурится на дождь. Мы же обратим свой взгляд ярдов на двести севернее, к Аукционному двору на набережной Гибсона, где за помостом обнаруживается некрашеная дверь с надписью «Нильссен и К°, комиссионная торговля»: она ведет в личный кабинет.
        Из почтения к гармонии вращающихся сфер времени мы продолжим наш рассказ в точности с того момента, где прервался Балфур: итак, Хокитика, суббота 27 января, без пяти минут час дня.

* * *

        По субботам в полдень Харальд Нильссен обычно сидел в своем офисе перед стопкой контрактов, завещаний и накладных, каждые десять минут или около того похлопывая себя по груди - проверяя по серебряным карманным часам, не пора ли ему на ланч, каковой он вкушал с медицинской регулярностью каждый день в «Нонпареле». Нильссен рекомендовал этот режим всем, кто соглашался слушать, и свято верил в целебные свойства темной подливки, сдобы и эля; вообще-то, он на рекомендации не скупился, а зачастую ставил в пример свои собственные привычки - на благо другим, менее прозорливым людям. Споры доставляли ему особое удовольствие, особенно споры нелепого, гипотетического свойства; он просто обожал выстраивать абсурдные отвлеченные теории на материале узкого, тщательно разработанного круга своих собственных предпочтений. Такой подход с любовью поддерживали его друзья, находившие его занятным и забавным, и высмеивали недоброжелатели, считавшие его напыщенным эгоистом, но голоса последних в ушах Нильссена звучали довольно приглушенно, а сам он не слишком-то старался расслышать их получше.
        Харальд Нильссен славился по всей Хокитике своей манерой броско одеваться. В тот день на нем был сюртук длиной до колена, с подбитыми угольно-черным шелком отворотами, темно-алый жилет, серый галстук-бабочка и кашемировые полосатые утренние брюки. Его шелковая шляпа, того же угольно-черного оттенка, что и сюртук, висела на стоячей вешалке рядом с его столом, а под ней притулилась трость с изогнутой ручкой и серебряным набалдашником. Завершающим штрихом к его костюму (ибо именно так воспринимал он свое повседневное платье: как костюм, нуждающийся в завершающем штрихе) была трубка: он курил толстый калабаш с обкусанным черенком, хотя его приверженность к этому приспособлению объяснялась не столько удовольствием от привычки, сколько возможностью эффектно порисоваться. Он частенько держал трубку в зубах, не зажигая, и говорил углом рта, точно комик, репетирующий замечание «в сторону»,  - это сравнение его вполне устраивало: если Нильссен гордился создаваемым им впечатлением, то лишь потому, что знал, сколь мастерски их создает. Однако ж сегодня чаша красного дерева была тепла, и мундштук он посасывал,
заметно разволновавшись. Час ланча минул, но Нильссен о своем желудке даже не вспоминал, равно как и о румяной буфетчице в «Нонпареле», которая звала его просто «Гарри» и всегда оставляла для него самые вкусные краешки корочки от пирога. Нахмурясь, он разглядывал желтый документ, лежавший перед ним на столе. Нильссен был не один. Со временем он извлек изо рта трубку, поднял голову и встретил взгляд человека, сидевшего напротив.
        - Я ничего дурного не сделал. Ничего противозаконного,  - тихо произнес он.
        Его норвежский акцент почти не давал о себе знать: прожив тридцать лет в Бате, он сделался британцем практически во всем, даже в интонациях.
        - Вопрос в том, кому это выгодно,  - отозвался Джозеф Притчард.  - Вот чем правосудие заинтересуется в первую очередь. Ты, похоже, очень неплохо заработал на смерти этого человека.
        - На легальной продаже его собственности! И продажей этой я занялся уже после того, как тело легло в землю!
        - Легло, да еще не остыло, сдается мне.
        - Кросби Уэллс упился до смерти,  - напомнил Нильссен.  - Не было никакого повода для коронерского расследования, никаких таких неожиданностей. Он был пьяницей и отшельником, и, когда я получил эти документы, я полагал, что имущество его невелико. Я про клад понятия не имел!
        - Ты говоришь, это просто удачная сделка.
        - Я говорю, что ничего противозаконного не совершал!
        - Но кто-то - совершил,  - возразил Притчард.  - Кто-то за всем этим стоит. Кто знал про клад? Кто дождался, чтобы Кросби Уэллса зарыли на глубину шести футов, а потом втихаря по-быстрому продал его землю - даже без аукциона? Кто документы подал? И кто подбросил ему под кровать мой пузырек с лауданумом?
        - Ты говоришь «подбросил»?..
        - Именно подбросил,  - кивнул Притчард.  - Я готов поклясться, что так. Я этому человеку ни драхмы[34 - Драхма - ^1^/^8^ унции в аптекарском весе.] не продал. Я знаю своих покупателей в лицо, Харальд. Кросби Уэллсу я не продал ни единой драхмы.
        - Ну так вот, пожалуйста! Ты же можешь это доказать! Предъявить записи и квитанции…
        - Не стоит сосредотачиваться на нашей с тобой роли в этой интриге - надо глубже смотреть!  - возразил Притчард. Когда он, разволновавшись, начинал говорить с пеной у рта, он не повышал голоса, а, наоборот, понижал.  - Мы повязаны. Проследите цепочку событий достаточно далеко в прошлое, и вы обнаружите виновника. Все это часть единого целого.
        - Ты хочешь сказать, все это было спланировано заранее?
        Притчард пожал плечами:
        - По мне, так весьма смахивает на убийство.
        - На сговор о совершении убийства,  - поправил его Нильссен.
        - А в чем разница?
        - Разница в составе обвинения. Если речь идет о сговоре - нас осудят за преступный умысел, а не за преступные действия. Ведь Кросби никто не убивал, знаешь ли.
        - Так нам сказали,  - поправил Притчард.  - Ты доверяешь коронеру, мистер Нильссен? Или возьмешь в руки лопату и откопаешь отшельника?
        - Не говори таких ужасов.
        - Я тебе больше скажу: ты в могиле найдешь больше, чем одно тело!
        - Не надо, прошу тебя!
        - Эмери Стейнз,  - безжалостно гнул свое Притчард.  - Какого дьявола с ним случилось, если его не убили? Уж не испарился ли он, часом?
        - Конечно нет.
        - Уэллс умер, Стейнз исчез. Все происходит в пределах каких-то нескольких часов. Два дня спустя Уэллса хоронят… а где лучше всего спрятать тело, как не в чьей-то могиле?
        Джозеф Притчард всегда искал скрытых мотивов и подспудных истин, заговоры его завораживали. Он формировал убеждения, как другие люди формируют зависимости,  - вера для него была что жажда - и подпитывал их всем эротическим пылом добровольного конфирманта. Этот экстатический восторг распространялся и на самоуважение. Стоило потревожить подземные воды его мыслей, и он решительно нырял в поток и погружался все глубже мощными, целеустремленными рывками, как если бы мечтал прикоснуться к ископаемым глубинам своих собственных темных фантазий, как если бы задумал утопиться.
        - Пустые домыслы,  - отмахнулся Нильссен.
        - Они похоронены вместе,  - настаивал Притчард. Он откинулся к спинке стула.  - Жизнью ручаюсь.
        - Да какая разница, что ты там себе навоображал,  - что ты там ставишь на кон?  - взорвался Нильссен.  - Ты его не убивал. Ты вообще никого не укокошил. Эта смерть на чьей-то еще совести.
        - Но кто-то явно хочет выставить виновным меня. И кто-то явно уже выставил тебя дураком набитым: ишь кинулся на наживку, а крючка-то и не заметил!
        - Игра воображения!
        - Суд очень заинтересуется этими играми.
        - Да полно,  - без особой уверенности возразил Нильссен.  - Ты вправду думаешь, что суд…
        - Понадобится? Не будь ослом. Эмери Стейнз здесь, в Хокитике, что принц крови. Как ни странно. Те, кто на процедуре опознания среди десятка пьяниц не разглядит комиссара полиции, и то знают Стейнза по имени. Разумеется, будет коронерское расследование. Да если бы он с лестницы свалился и сломал себе шею при дюжине свидетелей, все равно без расследования не обошлось бы. Нужен лишь какой-нибудь обрывок доказательства, чтобы увязать его пропажу с делом Кросби Уэллса,  - вероятно, такой уликой послужит труп, как только его найдут,  - и бац!  - ты уже впутался. Ты - соучастник. Ты под судом. И как ты тогда станешь защищаться?
        - Скажу, что я не… что мы не… сговаривались.
        Но тут его захлестнуло ощущение полной беспомощности, и продолжать он не стал.
        Притчард тоже молчал: ел глазами владельца кабинета и ждал. Наконец Нильссен продолжил, стараясь, чтобы голос его звучал невозмутимо-практично:
        - Нам ничего не следует скрывать. Нужно пойти в суд самим и…
        - И самим подставиться под обвинение?  - Притчард понизил голос до шепота.  - Мы половины игроков не знаем, парень! Если Стейнз убит - слушай, даже если ты во всем остальном мне не веришь, ты должен признать, что совпадение чертовски странное: исчез он в самый неподходящий момент. Если его пришили - а предположим, что так,  - кто-то в городе должен быть в курсе.
        Нильссен надменно выпрямился:
        - Лично я не собираюсь стоять и ждать с веревкой на шее…
        - Так я и не предлагаю нам стоять и ждать.
        Торговец-оптовик слегка обмяк:
        - А что тогда?
        Притчард усмехнулся:
        - Ты говоришь, у тебя петля на шее. Ну так и славно - следуй за веревкой.
        - В смысле, обратно к банковскому служащему?
        - К Чарли Фросту? Может быть.
        Нильссен скептически сощурился:
        - Чарли - не обманщик. Когда вдруг «обнаружился клад», он удивился ничуть не меньше прочих.
        - Удивление сымпровизировать легко. А что там насчет того парня, который землю купил? Некто Клинч, из гостиницы «Гридирон». Ему наверняка дали наводку.
        - Поверить не могу,  - покачал головой Нильссен.
        - А ты попробуй.
        - Как бы то ни было,  - нахмурился Нильссен,  - Клинч ни пенни не получит теперь, когда вдова о себе заявила. Вот о ком стоит задуматься-то.
        Но насчет вдовы Притчард мнения пока не составил.
        - Клинч ни пенни не получит: от Кросби Уэллса - пожалуй,  - отозвался он.  - Но поразмысли вот о чем. Стейнз сдает «Гридирон» Клинчу в аренду, верно?
        - К чему ты клонишь?
        - Всего лишь напоминаю, что о смерти кредитора должник никогда не горюет.
        Нильссен побагровел:
        - Клинч никогда не покусился бы на чужую жизнь. Никто из них на такое не пойдет. Чарли Фрост? Да брось, Джо! Он тише мыши.
        - Глядя на человека, никогда не скажешь, на что он способен. И уж конечно, не скажешь, что он уже совершил.
        - Такого рода домыслы…  - начал было Нильссен, но снова замолчал, поскольку не знал, в какую форму облечь возражения.
        Пропавшего старателя Эмери Стейнза Нильссен знал не то чтобы хорошо, хотя, если бы его спросили, он бы принялся уверять в обратном: Нильссен всегда претендовал на близкое знакомство, ежели таковое ему льстило, а Стейнз был как раз таким человеком, с которым Нильссену очень бы хотелось завязать тесную дружбу. Нильссена слепил и завораживал яркий блеск, а уж тем более блеск личности человека, которым он искренне восхищался. Эмери Стейнз, обладающий и молодостью, и непоколебимой уверенностью в себе, естественным образом возбуждал зависть. Вызвав в памяти его образ, Нильссен вынужден был согласиться с Притчардом: крайне маловероятно, что Стейнз уехал из Хокитики втайне, по своей воле, под покровом ночи. Его участки нуждались в постоянном присмотре и надзоре, на него работало более пятидесяти человек - что ж, его отсутствие обойдется в кругленькую сумму, подумал Нильссен, причем с каждым днем долг станет расти как снежный ком. Нет, Притчард был прав: Стейнза либо похитили, либо - что куда более вероятно - убили, а тело надежно спрятали.
        На данный момент было известно, что Эмери Стейнза в последний раз видели где-то на закате дня 14 января: он шел на юг по Ревелл-стрит в направлении своего дома. Что случилось после, не знал никто. Его цирюльник явился на следующее утро к восьми и обнаружил дверь незапертой; он сообщил, что постель была смята, как если бы в ней спали, но очаг остыл. Ничего из ценных вещей не пропало.
        Врагов у Эмери Стейнза не было, насколько знал Нильссен. Нравом он обладал живым, веселым и очень открытым, а еще наделен был редким даром: умел поступать великодушно, одновременно выказывая смирение и кротость. Стейнз был очень богат, но в Хокитике богачей насчитывалось немало, в большинстве своем - куда более неприятных, нежели он. Безусловно, его нетипичная молодость вполне могла вызвать зависть в человеке постарше и более разочарованном, но зависть - слабый мотив для убийства, думал про себя Нильссен, если юношу действительно убили.
        - Да кого бы угораздило поссориться со Стейнзом?  - недоумевал Нильссен вслух.  - Этот паренек просто излучает удачу; подобно царю Мидасу, он превращает в золото все, к чему прикасается.
        - Удача - это не достоинство.
        - То есть его из-за денег убили?..
        - Оставим на минуту Стейнза.  - Притчард подался вперед.  - Тебе перепал изрядный кус состояния Кросби Уэллса.
        - Ну да - я же сказал тебе, десять процентов,  - подтвердил Нильссен, вновь обращая взгляд к желтой купчей на столе перед собою.  - Комиссия с продажи его имущества, но теперь, когда завещание оспаривается, выплата недействительна. Мне придется вернуть эти деньги. Собственность продавать не следовало.
        Нильссен тронул пальцем край документа. Он подписал эту купчую и ее копию за этим самым столом каких-то две недели назад - как сжималось его сердце, когда он выводил свое имя! В Хокитике продажа имущества покойного никогда не была прибыльным делом, но его бизнес отнюдь не процветал, и Нильссен в отчаянии хватался за что попало. Стыд какой (думал он)  - объехать полсвета только для того, чтобы убедиться: удача его оставила; только для того, чтобы подбирать крошки у стола богатых счастливцев. Имя на документе - Кросби Уэллс - ничего ему не говорило. Насколько он знал, Уэллс был нелюдимым одиночкой, жалким бедолагой, напивался до одури каждый вечер и снов не видел. Нильссен подписал купчую с горьким чувством, с опустошенной душой. Теперь ему придется нанять лошадь, пожертвовать целым рабочим днем, ехать - куда?  - к Богом забытой Арахуре и рыться в вещах покойника, как бездомный бродяга шарит в канаве в поисках еды.
        И тут… в банке из-под муки, в коробке из-под пороха, в ящике для мяса, в мехах, в растрескавшейся раковине старого умывальника - оно… все такое блестящее, тяжелое, мягкое. Его комиссионные составили чуть больше четырех сотен фунтов; впервые за всю свою жизнь он был богат. Он мог бы собраться да уплыть в Сидней; он мог бы вернуться домой, мог бы начать все заново, мог бы жениться. Но воспользоваться своим шансом он не успел. В тот самый день, когда комиссию наконец-то выплатили, прибыла миссис Уэллс; в течение нескольких часов продажа имущества была обжалована, наследство оспорено, а на состояние наложил арест банк. Если апелляцию удовлетворят - а так, видимо, и случится,  - Нильссену придется полностью вернуть комиссионные. Четыре сотни фунтов! Он столько за год не зарабатывал! Комиссионер провел пальцем по краю документа - и внезапно захлебнулся негодованием. Ему отчаянно захотелось, как хотелось уже столько раз за последнюю неделю, найти кого-то виноватого.
        Но Притчард покачал головой: завещание покойника его не интересовало, равно как и его правовые последствия.
        - Да выбрось ты это все из головы на минуту,  - предложил он.  - Давай вернемся к хижине. Ты видел клад своими глазами?
        - Так я ж его и нашел,  - не без гордости отозвался Нильссен. При этом воспоминании он слегка расслабился.  - Эх, тебе б на такое взглянуть… кабы превратить это все в листовое золото, я б целиком бильярдный стол им покрыл вместе с ножками. Тяжесть несусветная. А блеску-то, блеску!
        Но Притчард даже не улыбнулся:
        - Ты говоришь, это был не песок и не самородки. Я правильно понимаю?
        Нильссен вздохнул:
        - Да, точно; это были спрессованные бруски.
        - Спеченное золото,  - кивнул Притчард.  - А для этого нужно специальное оборудование и навык. Так кто же поработал кузнецом? Уж никак не Уэллс.
        Нильссен помолчал. Такая мысль в голову ему не приходила. Манера Притчарда выдвигать свои аргументы с самонадеянной уверенностью была ему неприятна, но он поневоле отдавал аптекарю должное: тот обнаружил ряд связей, которые он, Нильссен, упустил из виду. Он задумчиво посасывал трубку.
        В тонкостях разработки золотых месторождений Нильссен разбирался неважно. Он как-то попробовал свои силы в старательстве и нашел, что труд это тяжкий и неблагодарный: таскаешь из реки воду ведро за ведром, промывая руду, да отбиваешься от москитов, что заползают под куртку,  - пока совсем не обезумеешь и не запляшешь на месте. После у него ныла спина, жгло пальцы, а ноги распухли и отекли на много дней. А с щепоти песка, которую он унес домой, завязав в угол платка, взяли налог, и один и другой, и взвесили ее до малой частицы унции, и наконец дали за нее пять грязных шиллингов - невыразимое разочарование!  - этой суммы едва достало, чтобы заплатить за наем лошади до ущелья и обратно. Больше Нильссен не пытал счастья. По своим природным задаткам и самоопределению он был человеком Возрождения: такие на любом избранном поприще привыкли ждать мгновенного успеха; если с первой же попытки навыком овладеть не удалось, то они от ремесла вообще откажутся. (К подобному подходу сам он относился не без юмора: он частенько рассказывал о своей неудаче в ущелье Хокитики, преувеличивая перенесенные неудобства,
комично вышучивая деликатность своей конституции,  - однако такое толкование он позволял только себе одному и заметно конфузился, если собеседник смотрел на дело с той же точки зрения или с ним соглашался.)
        Теория, изложенная ему Джозефом Притчардом, в определенном смысле представлялась вполне логичной. Кто-то - возможно, что и несколько человек - наверняка знал про клад, спрятанный в доме Кросби Уэллса. Состояние было слишком огромным, а продажа имущества произошла слишком скрытно и спешно, чтобы вовсе отрицать такую вероятность. Далее, склянка с лауданумом, обнаруженная в непосредственной близости от трупа, наводила на мысль, что кто-то - возможно, тот же самый кто-то - побывал в хижине либо непосредственно до смерти отшельника, либо сразу после, предположительно с недобрыми намерениями. Склянка была от Притчарда: куплена в его лавке, этикетка надписана его же рукой, значит тот, кто лекарство принес, явно был жителем Хокитики и ехал на север, а не чужаком, направлявшимся на юг. Тем самым политик и его спутники, первыми обнаружившие тело Кросби и сообщившие о его смерти в городе, полностью исключались.
        В глубине души Нильссен полагал, что Притчард прав, подозревая покупателя имущества, Эдгара Клинча, а также и банковского служащего Фроста. Он, в отличие от Притчарда, конечно же, не думал, что эти двое причастны к убийству Эмери Стейнза, но похоже было на то, что Клинч и впрямь действовал по наводке, раз купил хижину и землю Кросби Уэллса так поспешно,  - уж в чем бы эта наводка ни состояла, Чарли Фрост наверняка о ней знал. Нильссен также признавал, что его собственное участие в деле, в которое он ввязался безо всякой задней мысли, наверняка покажется сомнительным беспристрастному стороннему наблюдателю, ведь он занес стеклянную склянку с лауданумом в свой регистр вместе со всем прочим (он составлял список вещей, подлежащих продаже), и он в результате этой сделки обогатился на четыреста фунтов.
        Однако сверх этих допущений (а ведь, в конце концов, это только допущения, основанные на сомнениях и личных впечатлениях) Нильссен не знал, что и думать. Притчард убеждал, что исчезновение Эмери Стейнза никак нельзя считать совпадением,  - а это гипотеза; он утверждал, что Стейнз был убит,  - а это догадка; он вообразил, что труп его спрятан в могиле Уэллса,  - а это предположение; он счел возможным, что юридическое фиаско в связи с собственностью Уэллса было спланировано заранее как своего рода западня, как приманка,  - а это Нильссену казалось уже чистой воды фантазией. Объяснить, откуда взялась склянка с лауданумом, Притчард не смог; ни мотива, ни правдоподобного подозреваемого он не предоставил… и, однако ж, комиссионер не находил в себе сил сбросить со счетов аргументы аптекаря, пусть манера их излагать ему весьма не нравилась.
        Нильссен не разделял восторженной одержимости аптекаря сокровенными тайнами; искать правду он не стремился, в отличие от Притчарда. Тот становился сам не свой, когда заговаривал о собственных страстях: об эликсирах, которые составлял и пробовал под низким потолком своей лаборатории, о смолах и порошках, которые он покупал и продавал в непрозрачных банках. Ощущалось в нем что-то холодное и безжалостное, думал про себя Нильссен, возводя собственную неприязнь, как это часто за ним водилось, в принцип эстетического неприятия.
        Наконец с недовольным видом - а он неизменно раздражался, когда аргументы собеседника доказывали несостоятельность его собственных,  - Нильссен извлек изо рта трубку и изрек:
        - Ну-с… может статься, у Уэллса были какие-то знакомства тут, в Резервном банке. Килларни, там, или кто-нибудь из представителей компании…
        - Нет.  - Притчард хлопнул по столу ладонью. Он давно ждал, чтобы Нильссен ошибся в своей догадке, и уже заготовил возражение: - Тут китаеза замешан. Готов на что угодно поспорить. В кумирне на Каварау всегда было полным-полно ребят без лицензии - они права на разработку промеж себя делят. Их друг от друга не отличишь, да и имена чужого языка поди разбери! Они там все в Чайнатауне подработать не прочь. Будь тут замешана компания, все бы выглядело…
        - Чище?  - с надеждой спросил Нильссен.
        - Наоборот. Если нужно следы заметать, если входить вынужден через черный ход, а не через вестибюль, как обычно,  - вот тогда и начинаешь принимать меры, чем-то жертвовать. Понимаешь? Человек изнутри вынужден считаться с пешками - со всеми элементами системы. А человек снаружи волен договариваться с дьяволом напрямую.
        Таких выражений Нильссен терпеть не мог. Он вновь опустил взгляд на купчую.
        - «Чайнатаунская кузня»,  - гнул свое Притчард.  - Помяни мое слово. Там при горне только один парень работает. Звать Цю.
        - Ты с ним поговоришь?  - вскинул глаза Нильссен.
        - Вообще-то, я надеялся, что с ним поговоришь ты,  - признался аптекарь.  - У меня сейчас с азиатами небольшая проблемка.
        - Могу ли я спросить, в чем дело?
        - Ох, да просто бизнес не заладился. Коммерческие тайны. Опиум.  - Притчард перевернул руку ладонью вверх и уронил ее на колени.
        - Ты ввозишь опиум из Китая?  - нахмурился Нильссен.
        - Ох господи, нет, конечно,  - запротестовал Притчард.  - Из Бенгалии.  - Он на мгновение замялся.  - Тут, скорее, частная ссора. Из-за той шлюхи, что едва не померла.
        - Анна,  - кивнул Нильссен.  - Анна Уэдерелл.
        Притчард насупился: он не хотел озвучивать ее имя. Он отвернулся и некоторое время следил, как под козырьком подъемного окна скапливаются и набухают дождевые капли.
        Повисла недолгая пауза. И не успел еще Притчард заговорить снова, как Нильссена вдруг осенило: а ведь аптекарь любит ее, эту проститутку Анну Уэдерелл. Он прикинул про себя такую возможность, наслаждаясь своим открытием. Девушка и впрямь задевала в душе тайные струны: она двигалась с этакой усталой смертоносной томностью, точно недовольный лебедь, но нравом отличалась несколько более ветреным, нежели Нильссен ценил в женщинах, а ее красота (впрочем, Нильссен не назвал бы ее красивой: это слово он сберегал для непорочных девственниц и ангелических образов) выглядела чересчур искушенной, на его вкус. А еще она курила опиум; в силу этой привычки ее черты всегда казались слегка смазанными, а сама она - бесконечно изнуренной. Неподобающее пристрастие, что и говорить, а теперь она еще и едва руки на себя не наложила. Да, подумал Нильссен, именно на такую девицу Притчард с легкостью западет; они бы встречались в темноте, и эти лихорадочные сближения несли бы в себе печать обреченности.
        Но тут комиссионер просчитался. Нильссеновы догадки подкрепляли сами себя: он отдавал предпочтение доказательствам, которые лучше всего подходили к его жизненным принципам, и держался тех принципов, что проще всего доказывались. Он частенько разглагольствовал о добродетели и производил впечатление характера жизнеутверждающего и оптимистичного, но его вера в добродетель была вверена господину менее гибкому, нежели оптимизм. Кредит доверия, если воспользоваться расхожим выражением,  - это дар случайный, а Нильссен слишком гордился своим интеллектом, чтобы отказаться от способности строить гипотезы. В его сознании кристаллические формы высоких абстракций покрывались защитной глазурью: он любил их разглядывать, дивиться их блеску, но ему никогда не приходило в голову снять их с каминной полочки резного дуба и пощупать, повертеть в руках. Он пришел к заключению, что Притчард влюблен, просто потому, что было так приятно обдумать и взвесить этот факт, придирчиво изучить субъекта и вернуться к своим неизменным убеждениям: что Притчард чудак каких мало, что Анна - погибшая женщина и что любить шлюх ни в
коем случае не следует.
        - Да, так вот,  - продолжал между тем Притчард,  - они прям взбеленились из-за этой истории, представляешь! Тот узкоглазый парень, что держит курильню в Каньере,  - А-Су его звать,  - он пошел к Тому Балфуру, после того как эта шлюха занемогла, прям весь такой расстроенный. Сказал Тому, что хочет посмотреть на мои экспедиторские отчеты и проверить последнюю поставку, что пришла мне на счет.
        - А почему он не обратился к тебе напрямую?  - удивился Нильссен.
        Притчард пожал плечами:
        - Небось думал, я какую-то пакость замыслил.
        - Он решил, что ты ее отравил нарочно?
        - Да.  - Притчард снова отвел взгляд.
        - Ну и что Том сказал?  - подтолкнул его Нильссен.
        - Он предъявил А-Су все мои учетные записи. Доказал, что там все чисто.
        - То есть с документами все в порядке?
        - Да,  - коротко ответил Притчард.
        Нильссен заметил, что задел гостя, и испытал злорадное удовольствие. Его понемногу начинало злить предположение, что они с Притчардом в равной степени окажутся замешаны в этом сговоре, если (или когда) обнаружится вероятное убийство Эмери Стейнза; ему казалось, что Притчард влип куда серьезнее, нежели он сам. Нильссен не имел никакого касательства к опиуму и иметь не желал. Опиум - это яд, истинное бедствие; он лишает людей разума.
        - Послушай,  - Притчард ткнул пальцем в поверхность стола,  - тебе обязательно надо разговорить этого Цю. Я бы сам за дело взялся, если б мог,  - я сунулся было в курильню, но Су меня на дух не переносит. Цю - дело другое. Он парень порядочный. Спроси его про клад - не его ли это золото, а если да, то как оно оказалось в доме Уэллса. Можешь сегодня же во второй половине дня туда наведаться.
        Нильссена больно задело, что им помыкают как мальчишкой-рассыльным.
        - Не вижу, отчего бы тебе самому не поговорить с Цю, если поцапался ты с совсем другим парнем.
        - Я под ударом. Считай, что я на дно залег.
        Про себя Нильссен назвал его поведение несколько иначе. А вслух с капризной раздражительностью (лучшая защита!) осведомился:
        - С какой бы стати этому китаезе со мной откровенничать?  - И отодвинул от себя желтую купчую.
        - По крайней мере, ты для них - человек нейтральный,  - отозвался Притчард.  - Ты не давал им повода составить о себе то или иное мнение, верно?
        - Это сынам Небесной империи-то?  - Нильссен вновь затянулся; табачный лист почти весь превратился в пепел.  - Нет, не давал.
        - Перед именем нужно произносить «А» - «А-Цю». Это у них вроде как «мистер».  - Притчард помолчал мгновение, не сводя глаз с собеседника, и наконец добавил: - Вот о чем еще подумай. Если нас подставили, то его, возможно, тоже.
        При этих словах в дверь постучали. Конторский служащий явился с известием, что в приемной ждет Джордж Шепард и просит его принять.
        - Джордж Шепард, начальник тюрьмы?  - переспросил Нильссен не без дрожи, искоса глянув на Притчарда.  - Он не объяснил зачем?
        - По обоюдовыгодному делу, так он сказал,  - отозвался клерк.  - Мне его ввести?
        - Я ухожу,  - тут же вскочил на ноги Притчард.  - Так ты к нему наведаешься, к этому парню по имени Цю? Ну, скажи, что наведаешься.
        - Это мне в Каньер тащиться, да?  - вздохнул Нильссен, вспоминая про ланч и про буфетчицу в «Нонпареле».
        - Да туда всего с час пути,  - возразил Притчард.  - Но только смотри не перепутай: тебе нужен такой тощий коротышка, чисто выбритый; ты его домишко узнаешь по торчащей трубе от кузни. Ну, жду известий.  - И он вышел за дверь.

* * *

        Кабинет Нильссена внезапно показался слишком тесным для тяжелого, негибкого поклона, что Джордж Шепард отвесил при входе. Комиссионер непроизвольно вжался в кресло, но тут же, чтобы сгладить впечатление, вскочил на ноги, протянул руку и воскликнул:
        - Мистер Шепард - да-да, пожалуйста! Я до сих пор не имел чести ознакомиться с вашим делом, сэр… но надеюсь, что смогу оказаться вам небесполезен в ближайшем будущем… Присаживайтесь, будьте так добры.
        - Я вас, конечно же, знаю,  - отозвался Шепард, усаживаясь на предложенный ему стул.
        Видя, что трубка Нильссена дымится, он извлек из кармана свою собственную. Нильссен передал через стол свой кисет и шведские спички. Повисла краткая пауза: Шепард набил чашечку табаком, умял его хорошенько, чиркнул спичкой. Трубка его была неглубокой, из корня вереска, с аккуратным янтарным колечком между мундштуком и черенком. Он пыхнул раз-другой, убедился, что табак занялся, и откинулся на стуле, оценивающе глянув налево, затем направо, словно пытаясь свыкнуться с планировкой помещения.
        - Понаслышке,  - добавил Шепард; он был из тех людей, что, дав ход мыслям, всегда доканчивают фразу. Набрав полный рот дыма, он разом выдохнул.  - Тот парень, что как раз уходил. Как бишь его?
        - Его зовут Джо Притчард, сэр,  - Джозеф. У него аптека на Коллингвуд-стрит.
        - Ах да.
        Шепард помолчал, обдумывая в уме свое дело. Бледные лучи дня косо ложились на рабочий стол Нильссена и замораживали клубы табачного чада, нависавшие над его головой,  - каждая спиралевидная прядь застывала в воздухе: так кварц сохраняет в себе извилистую золотую жилу и являет ее взгляду. Нильссен ждал. И думал про себя: «Если меня осудят, этот человек будет моим тюремщиком».
        Назначение Джорджа Шепарда начальником хокитикской тюрьмы почти не встретило возражений у тех, кто жил и старательствовал в пределах его юрисдикции. Шепард был человеком спокойным, внушительным, двигался неспешно; эта его повадка словно бы постоянно подчеркивала ширину его плеч и весомость его рук; ходил он размашистым, размеренным шагом, а если и говорил (что случалось нечасто), то распевным, мощным, низким басом. Манеры его, напрочь лишенные и искры юмора, к себе не слишком-то располагали, но суровость в его профессии считалась достоинством, и его никогда в жизни не обвиняли в пристрастности либо предвзятости, что, как соглашались все избиратели, несомненно, делало ему честь.
        Если Шепард и служил объектом досужих шуток, то разве что гипотетического плана, касавшихся главным образом его отношений с женой. Этот брак, по всей видимости, совершался в полном молчании, при мрачной решимости с его стороны и робкой пассивности - с ее. Женщина называла себя «миссис Джордж», и то еле слышным шепотом; у нее был растерянный, панически-испуганный вид истязаемой зверушки, что видит клетку там, где никакой клетки нет, и сжимается от любой неожиданности. Миссис Джордж почти не показывалась за пределами тюрьмы, разве что по редким торжественным случаям, когда, вся красная от смущения, семенила по Ревелл-стрит следом за начальником Шепардом. Они с мужем прожили в Хокитике четыре месяца, прежде чем хоть кто-то прознал, что у нее есть имя - Маргарет; хотя произнести его в присутствии бедняжки означало напугать ее до полусмерти: она тут же обращалась в бегство.
        - Я пришел к вам по делу, мистер Нильссен,  - начал Шепард, стискивая чашку трубки в кулаке и прижимая ее к груди.  - Наше нынешнее здание тюрьмы ничуть не лучше загона для скота. Света мало, воздуха не хватает. Чтобы проветрить, мы приоткрываем дверь на цепочке, а я караулю на пороге, с винтовкой на коленях. Помещение совершенно непригодно для жилья. У нас нет средств справляться с… более опытными преступниками. С более изощренными преступлениями. Как, скажем, убийство.
        - Нету… то есть да, да, вы правы,  - закивал Нильссен.  - Безусловно.
        Помолчав немного, Шепард продолжил:
        - Простите мне мой пессимизм, но, мне сдается, в Хокитике наступают темные времена. Этот город стоит на грани. В холмах по-прежнему царит закон прииска, а здесь - что ж, мы все еще захолустье Кентербери, но вскорости станем лучшим украшением его короны. Уэстленд отделится, а Хокитику ждет процветание[35 - Уэстленд - избирательный округ в пределах Уэст-Коста, но в 1873 г. он ненадолго стал самостоятельной провинцией со столицей в Хокитике.], но, прежде чем преуспеть, ей придется достичь примирения внутри себя.
        - Достичь примирения?
        - Примирить варварство и законность.
        - Вы имеете в виду туземцев - племена маори?
        В голосе Нильссена послышались восторженные нотки: он питал романтическую страсть к тому, что сам называл «родоплеменной жизнью». Когда маорийские каноэ поднимались по ущелью Буллер живым воплощением мощи и слепящего великолепия, он наблюдал за этим зрелищем издалека - во власти благоговейного восхищения. Воины казались ему могучими и грозными, их женщины - непостижными, их обычаи - первозданно-жуткими. В его завороженности было больше ужаса, нежели почтения, но к этому ужасу его тянуло возвращаться снова и снова. На самом деле, поехать в Новую Зеландию Нильссена впервые сподвигла случайная встреча с бывалым моряком в придорожной гостинице близ Саутгемптона, похвалявшимся (не слишком-то правдоподобно, как выяснилось позже) своим знакомством с первобытными племенами «Южных морей». Матрос был голландцем и куртку носил укороченную, выше бедер. Он обменивал железные гвозди на кокосовые орехи, он позволял островитянкам ласкать ладонями его белокожую грудь, а однажды подарил узел островному мальчишке. («Что за узел?» - взмолился Нильссен, подходя ближе; оказалось - турецкая оплетка. Нильссен не знал,
что это такое, и моряк нарисовал в воздухе петли цветочного узора.)
        Но в ответ на восклицание Нильссена Шепард лишь покачал головой:
        - Я не использую слово «варварский» применительно к коренному населению. Я имею в виду саму землю. Золотодобыча - дело грязное; человек начинает мыслить как вор. А здесь условия достаточно тяжкие, чтобы старатели дошли до крайности.
        - Но ведь на рудниках можно создать условия более цивилизованные.
        - Вероятно - когда реки окончательно истощатся. Когда старатели уступят место плотинам, и драгам, и золотодобывающим компаниям, когда вырубят леса… тогда - вероятно.
        - Вы не верите в силу закона?  - нахмурился Нильссен.  - Уэстленд скоро получит место в парламенте, знаете ли.
        - Вижу, я неясно выразился,  - отозвался Шепард.  - Вы мне позволите начать сначала?
        - Сделайте одолжение!
        Начальник тюрьмы тут же заговорил, не меняя ни позы, ни тона.
        - Когда два свода законов существуют одновременно,  - заявил он,  - человек неизбежно воспользуется одним, чтобы поносить второй. А теперь представьте себе старателя, который считает, что правильно и справедливо подать жалобу в магистратский суд на свою собственную потаскушку, ожидая, что закон будет соблюден, но сам он под него не подпадет. Ему отказали в справедливости, вероятно, даже обвинили в блудном сожительстве с девицей; и теперь он бранит и закон, и девицу. Закон не может отвечать за его старательские представления о том, что правильно, а что нет, так что он берет восстановление справедливости в собственные руки - и душит девицу. В былые дни он уладил бы свою ссору с помощью кулаков - таков был закон прииска. Вероятно, потаскушка бы погибла, а может, и выжила бы, но в любом случае он поступил бы так, как считал нужным. Но теперь - теперь он считает, что его святое право требовать справедливости оказалось под угрозой, и действует, исходя из этого. Он вдвойне зол - и ярость его проявляется вдвойне. И я вижу примеры тому всякий день.
        Шепард, откинувшись назад, вновь вложил в рот трубку. Держался он невозмутимо, но светлые глаза так и буравили хозяина кабинета.
        Нильссен никогда не упускал возможности выстроить гипотезу:
        - Да, но, продолжая вашу логическую цепочку, вы же не отдаете предпочтения закону прииска?
        - Закон прииска - филистерский и подлый,  - спокойно возразил начальник тюрьмы Шепард.  - Мы не дикари; мы - цивилизованные люди. Я не считаю закон несовершенным; я лишь хочу указать, что происходит, когда сталкиваются варварство и законность. Четыре месяца назад мои заключенные были пьяницы и карманники. А теперь я вижу пьяниц и карманников, которые исполнены негодования, помнят о своих правах и произносят праведные речи, как будто их судят несправедливо. Они в ярости.
        - Но опять же, в завершение,  - настаивал Нильссен.  - После того, как потаскушку придушили, а ярость старателя иссякла. Разве гражданское право не вмешается и не приговорит этого человека? И конечно же, в итоге итогов он понесет справедливое наказание?
        - Нет - если этот человек устроит целую кампанию в защиту своих старательских прав,  - отозвался Шепард.  - Никто не держится свода закона так ревностно, как тот, на чей свод закона покусились, мистер Нильссен, и что может быть свирепее орды разъяренных людей? Я прослужил тюремщиком шестнадцать лет.
        Нильссен откинулся на стуле.
        - Да,  - промолвил он,  - я понимаю вашу мысль. Сумерки между старым миром и новым - вот что несет в себе опасность.
        - Со старым миром длжно покончить раз и навсегда,  - отрезал Шепард.  - Я не потерплю шлюх и не потерплю тех, кто к ним таскается.
        Автобиография Шепарда (если бы такой документ когда-либо был составлен, то оказался бы строг, назидателен и немногословен) не содержала в себе неизбежную главу, в которой юноша ведет разгульную жизнь и сбивается по молодости лет с пути истинного; с момента женитьбы его воображение не рисовало ничего, кроме квадратной фигуры миссис Джордж, чей образ действий был столь знаком и столь упорядочен, что он мог бы карманные часы выставлять по ее суточным ритмам. Его поведение оставалось неизменно безупречным, и, как следствие, его способность к сочувствию была невысока. Профессия Анны Уэдерелл его совершенно не завораживала; у него не сохранилось мальчишеских воспоминаний о нежности или смущении, чтобы он смягчился в отношении нюансов ее ремесла. Глядя на нее, он видел лишь перечень ошибок, ветреный ум и удручающее отсутствие каких-либо ценных задатков. То, что потаскушка попыталась наложить на себя руки, не казалось ему ни событием из ряда вон выходящим, ни поводом для огорчения; в данном конкретном случае он даже счел бы смертельный исход наилучшим благом. Мисс Уэдерелл, в конце концов, жила под
властью опийного дракона - наркотика, что служил мажордомом при слабоумном короле, и она ревниво хранила сей трон.
        Справедливости ради стоит отметить, что из семи добродетелей начальник тюрьмы Шепард склонялся к четырем главным. Он был хорошо осведомлен о христианской доктрине прощения, но лишь как о принципе, который полагается изучать и которому должно следовать. Мы вовсе не собираемся принижать его религию, напоминая: для того чтобы научиться дарить прощение, сперва должно о нем попросить, а начальник тюрьмы Шепард в жизни никого ни о чем не просил. Он молился за душу мисс Уэдерелл, как за всех вверенных ему мужчин и женщин, но его молитвы были скорее продиктованы долгом, нежели надеждой. Он верил, что душа обитает в теле и, следовательно, осквернение тела - это насилие над душой; согласно этой весомой теологии участь обыкновенной шлюхи и впрямь была незавидна, а уж Анна Уэдерелл, истощенная жертва жестокого обращения, являла собою зрелище воистину жалкое. Он вовсе не хотел видеть ее в аду, но про себя полагал, что спастись ей не дано.
        Духовная судьба мисс Уэдерелл и способ, посредством которого девица попыталась определить ее раз и навсегда, Шепарда не занимали, равно как не интересовали и плотские ее прелести. Здесь Шепард расходился с большинством мужчин Хокитики, которые (как Гаскуан заметит Мади какими-то семью часами позже) вот уже две недели судачили главным образом об этом. Истощив первую тему, они возвращались ко второй, что позволяло длить беседу до бесконечности.
        Трубка Нильссена догорела. Он выбил чашку о край стола, высыпал пепел и принялся набивать ее заново.
        - Я так понимаю, Алистер Лодербек намерен все изменить к лучшему,  - сообщил он, развязывая шнурки кисета свободной рукой.  - Ну то есть если его все-таки изберут.
        Шепард ответил не сразу.
        - А вы следите за предвыборной кампанией?
        Нильссен, возясь с кисетом, не заметил заминки. Когда тюремщик переступил порог кабинета, Нильссен испугался за себя и насторожился, но он обычно недолго пребывал в замешательстве. Шепардова теория законности разбередила его интеллектуальные способности, несказанно его порадовала - и он снова взял себя в руки. Захватывающий ритуал набивания трубки - потрепанная истертость кожаных завязок, сухой пряный аромат табака - отчасти привел в порядок его чувства.
        - Да, разумеется,  - ответствовал он, не поднимая глаз.  - Каждый день речи читаю, и с неослабным вниманием. Лодербек ведь сейчас здесь, в Хокитике,  - верно?
        - Здесь,  - кивнул Шепард.
        - Думаю, место он получит,  - промолвил Нильссен, растирая щепоть табака между пальцами.  - «Литтелтон таймс» его поддерживает.
        - Вы его высоко ставите?
        - Туннели и железные дороги, он ведь на них ставку делает?  - откликнулся Нильссен.  - Прогресс, цивилизация, все такое. Сдается мне, ваш образ мыслей очень даже созвучен Лодербековой кампании.  - Он чиркнул спичкой.
        Шепард собирался уже ответить, но замялся:
        - Я обычно не говорю о политике в чужом кабинете, если меня о том не попросят, мистер Нильссен.
        - О, будьте так добры,  - вежливо откликнулся Нильссен, резким движением загасив спичку.
        - Но с вашего позволения, я скажу так.  - Шепард кивнул массивной светловолосой головой.  - Мне тоже кажется, что Лодербек получит и место в парламенте, и пост управляющего тоже. За ним - сила характера, и, конечно же, его связи с коллегией адвокатов и с Советом провинции наилучшим образом свидетельствуют о его репутации и опыте.
        - Для него ведь это повторное избрание,  - перебил Нильссен, который очень даже часто говорил о политике в чужих кабинетах и на минуточку позабыл, что дал гостю разрешение высказаться начистоту.  - Его все знают.
        - Знают - в его собственных кругах,  - кивнул Шепард.  - Он блюдет интересы Кентербери, и его туннели и железные дороги, цитируя вас же,  - это Литтелтонский туннель и проект железнодорожного сообщения между Крайстчерчской дорогой и Данидином. Как управляющий Советом, он перераспределит средства, которые еще не вложены в этот туннель и эту дорогу,  - а иначе он поступить и не может, надо же выполнять предвыборные обещания.
        - Насчет управляющего вы, вероятно, правы,  - отозвался Нильссен,  - но, как член парламента, он же будет представлять Уэстленд?..
        - Лодербек - уэстлендец только по избирательному округу,  - возразил Шепард.  - Я его не виню - я сам отдам ему голос, мистер Нильссен,  - но старательской жизни он не знает.
        Нильссен собирался было перебить, так что Шепард энергично продолжил, чуть повысив голос:
        - Так вот, я подхожу к делу, ради которого наша встреча и состоялась. Я получил разрешение комиссара полиции начать строительство новой тюрьмы - в стороне от полицейского управления, на террасе к северу от города. Вы ведь помните, что Хокитикскую дорогу расчищали заключенные? Я намерен и здесь поступить так же: использовать труд своих же заключенных на постройке тюрьмы в Сивью.
        Такая перспектива показалась Нильссену весьма справедливым воздаянием; он улыбнулся.
        - Однако ж, как вы уже отметили,  - продолжал Шепард,  - Алистер Лодербек делает упор на транспорт: в своем обращении к Совету он отстаивал необходимость использовать труд заключенных на постройке и ремонте Крайстчерчской дороги. Путь через Альпы все еще опасен: непригоден для всадника и уж тем более для кареты.
        - То есть последнее слово в этом вопросе за управляющим?  - уточнил Нильссен.  - Разве вы не вправе воспользоваться услугами своих же собственных заключенных?
        - Увы,  - вздохнул Шепард.  - Я поставлен держать их взаперти, и только.
        Вошел клерк, неся кофе на деревянном подносе. Он был не на шутку взволнован: к Нильссену нечасто заглядывали посетители и уж тем более столь интригующие персоны, как Притчард (прославленный своим опиумом) и Шепард (прославленный своей женой). Клерк аккуратно расставил на подносе кофейник и блюдца и торжественно внес его, растопырив локти и выпрямив спину. Нильссен одобрительно кивнул: у них обычно не водилось, чтобы клерк прислуживал нанимателю, но Нильссен остался доволен впечатлением, по-видимому произведенным на гостя. Клерк опустил поднос на подсобный столик и принялся разливать кофе. Он надеялся, что собеседники возобновят разговор, пока он все еще в кабинете, и старался не торопиться, остро пожалев внезапно о плавающих на поверхности крупинках цикория: он добавил их в кофе из соображений экономии, и теперь эта неприятная зернистая пленочка словно бы укоряла его за необоснованные претензии.
        За его спиною Шепард проговорил:
        - Кстати, мистер Нильссен, а что вам известно про Эмери Стейнза?
        Повисла пауза.
        - Я знаю, что он пропал,  - отозвался Нильссен.
        - Пропал, да,  - кивнул Шепард.  - Его вот уже две недели как не видели. Очень странный случай.
        - Я не слишком хорошо его знаю,  - поспешил уточнить Нильссен.
        - Да что вы?
        - Я с ним знаком, но не в дружбе.
        - А.
        Нильссен едва не закашлялся и наконец взорвался:
        - Альберт, ты наконец закончил?
        Клерк водрузил кофейник на стол:
        - Вам оставить поднос, сэр?
        - Да-да, и ступай уже, бога ради,  - отозвался Нильссен.
        Он качнулся к протянутой чашке, так что кофе выплеснулся в блюдце, и поставил ее с глухим стуком. Вторую чашку клерк подал Шепарду; тот к ней даже не прикоснулся - просто молча указал на стол перед собою.
        - Скажу вам прямо, как на духу,  - объявил Шепард, едва за разочарованным клерком закрылась дверь.  - Я намерен начать работы по возведению тюрьмы тотчас же, еще до выборов, чтобы, когда Лодербек вступит в должность, строительство уже шло полным ходом. Я отдаю себе отчет, что кому-то может показаться, будто я нарочно пытаюсь сорвать ему избирательную кампанию. Я пришел к вам, рассчитывая на ваше сотрудничество - и ваше благоразумие.
        - И что же вам нужно?  - осторожно осведомился Нильссен.
        - Строительные материалы и, возможно, десять-двенадцать рабочих, начать копать траншеи под фундамент,  - объяснил Шепард, извлекая из нагрудного кармана документы.  - Я могу предложить вам комиссионные по вашим обычным ставкам. Место для застройки уже куплено и одобрено. Вот архитектурный эскиз.
        - Это оригинал? Или копия?  - Нильссен забрал бумаги из здоровенной ручищи Шепарда и развернул их.
        - Оригинал. Никаких копий нет,  - отозвался Шепард.  - Я с этими документами, разумеется, не расстаюсь - всегда ношу при себе.
        - Разумеется,  - согласился Нильссен, потянувшись за очками.
        - Я обратился к вам,  - продолжал Шепард,  - а не к Кохрану, или Моррисону, или к другому конкуренту, чей бизнес, уж простите, в настоящий момент развивается куда успешнее вашего… обратился к вам лишь отчасти благодаря вашей репутации человека энергичного и компетентного.
        Нильссен вскинул глаза.
        - Позвольте мне высказаться начистоту,  - промолвил Шепард.  - Вопрос этот щекотливый, я понимаю и постараюсь выразиться как можно деликатнее. Мне стало известно, что вы заработали комиссию в размере многих сотен фунтов на юридическом оформлении продажи имущества мистера Кросби Уэллса.
        Нильссен вздрогнул, но Шепард, подняв руку, призвал его к молчанию.
        - Не компрометируйте себя, заговорив прежде, чем дослушаете меня до конца,  - предостерег он.  - Я скажу вам в точности, что мне известно. Тело покойного, прежде чем его предали земле, побывало в полицейском управлении; поскольку у мистера Уэллса не было ни друзей, ни родных, мы сами отдали ему последний долг. Мне выпала печальная обязанность осмотреть тело; я же присутствовал, когда врач осматривал жизненно важные органы в поисках признаков насильственной смерти. Доктор Гиллис пришел к заключению, что причиной смерти явился алкоголь; я небольшой специалист в данном вопросе, поэтому мог лишь согласиться с его вердиктом. Доктор Гиллис тщательно исследовал содержимое желудка и кишечника покойного, где обнаружились не только остатки еды и спирта, но и следы лауданума, хотя и в недостаточном количестве, чтобы возбудить подозрения. Я не верю, что причиной отравления Кросби Уэллса послужило что-либо, кроме алкоголя… Так вот, покойника не успели еще толком помянуть, а земля и лесопилка Уэллса были уже проданы. Землю, как вы знаете, востребовал банк - и ее практически тотчас же откупил некий мистер Эдгар
Клинч; притом что сделка абсолютно законна, тем не менее любопытно, как быстро собственность перешла из рук в руки. Я так понимаю, вас затем пригласили очистить дом покойного и продать его вещи, причем ваш гонорар составлял определенный процент от их общей стоимости; вы взялись за этот заказ и вскорости обнаружили большое количество золота - где, говорите, оно было спрятано, в банке из-под муки?  - на сумму в четыре тысячи фунтов. По местному выражению, «билет домой». Так вот, мистер Нильссен, вам бы тогда и уйти со своими комиссионными, на тот момент составившими изрядный кус, однако ж все предприятие оказалось сорвано, когда сошла с корабля и заявила о себе вдова мистера Уэллса. Она на неделю опоздала к похоронам, но зато явилась как раз вовремя, чтобы оспорить продажу его имущества и любую сделку как следствие этой продажи… Как я сказал, я не верю, что Кросби Уэллса отравили,  - продолжал Шепард.  - Но я также не верю, что золотой клад принадлежал ему и уж тем более его вдове. Появление вдовицы Уэллс - та еще странность в истории и без того странной, на мой вкус.  - Он помолчал.  - Не сказал ли я
чего-либо, что, как вам известно или как вам кажется, не соответствует истине? Можете не отвечать, если не хотите.
        - Вы собираетесь меня шантажировать?  - выдавил из себя Нильссен.
        - Ничуть не бывало,  - отозвался Шепард.  - Но согласитесь, что это попахивает сговором.
        - Соглашаюсь.
        - Я не детектив,  - промолвил Шепард,  - и никакой склонности к этой сфере деятельности не питаю. И мне дела нет до того, много ли вы знаете. Но мне нужна новая тюрьма, и я вижу шанс, выигрышный для нас обоих.
        - Так назовите его, сэр.
        - Вдова Уэллс подала апелляцию, оспаривая продажу имущества своего покойного мужа,  - напомнил Шепард.  - На рассмотрение апелляции, безусловно, уйдет не один месяц, как это водится в делах юридических, а тем временем деньги будут на депонировании в банке. В конце концов, полагаю, продажу аннулируют, и, если не обнаружится преступного сговора, вдовица заберет клад себе. Между прочим, я за последние месяцы несколько раз беседовал с Кросби Уэллсом, и он совершенно точно ни разу не упоминал о том, что женат,  - ни при мне, ни при ком-либо из моих знакомых.
        Нильссену представилась кошка, что треплет лапкой какого-то мелкого грызуна, втянув когти. Он ни в чем не провинился, ничего дурного не сделал и все же чувствовал себя виноватым; чувствовал, что скомпрометирован, как если бы во сне совершил какое-то страшное преступление и, проснувшись, обнаружил, что подушка запятнана кровью. Он не сомневался, что в любой момент тюремщик его уличит, но в каком преступлении, он до поры не знал. Какое такое слово употребил Притчард? Соучастник. Да, он остро ощущал свою причастность.
        Еще мальчишкой Нильссен утянул драгоценную пуговицу из шкатулки с «сокровищами» своего двоюродного брата. Пуговица была с обшлага военной куртки, латунно-желтая, с выгравированной на ней гибкой и грациозной лисой: лиса бежала, раскрыв пасть и прижав уши назад. Выпуклая и круглая, пуговица с одной стороны слегка потускнела, словно владелец то и дело поглаживал ее пальцем по краешку и со временем глянец поистерся. Двоюродный брат Магнус, кривоногий, рахитичный, одной ногою стоял в могиле; так что делиться игрушками его не заставляли. Но Нильссен так вожделел эту пуговицу, что однажды ночью, пока Магнус спал, прокрался к нему в комнату, отпер шкатулку и умыкнул сокровище; он походил немного по темной детской взад-вперед, вертя добычу в руках, чувствуя ее тяжесть, проводя пальцем по фигурке лисицы, ощущая, как металл согревается в его ладони, пока на него не накатило ну не то чтобы раскаяние, но забрезжившая усталость, опустошенность, и он возвратил пуговицу на место. Кузен Магнус так ничего и не узнал. Никто ничего не узнал. Но на протяжении многих месяцев и лет, да что там, десятков лет, долгое
время спустя после смерти Магнуса эта кража занозой сидела в его сердце. Всякий раз, произнося имя двоюродного брата, он, словно наяву, видел залитую лунным светом детскую; он заливался румянцем без видимой причины; он порою щипал себя или ругался сквозь зубы при этом воспоминании. Ибо хотя человека судят по поступкам его, по тому, что он сказал или сделал, сам человек судит себя по намерениям, по тому, что хотел бы предпринять, что мог бы сказать или сделать,  - и суждение такое неизбежно затрудняют не только размах и масштаб фантазии индивида, но и его постоянно меняющиеся критерии сомнений и самоуважения.
        - По моим оценкам, сделку окончательно аннулируют никак не раньше апреля,  - объяснял Шепард с той же несокрушимой серьезностью.  - Тем временем - в сущности, немедленно - я предлагаю вам вложить всю сумму вашей комиссии в строительство моей тюрьмы.
        Нильссен изумленно поднял брови.
        - Но эти деньги не мои,  - второй раз за день повторил он.  - Их уже отозвали де-юре, если не де-факто. Как только апелляционная жалоба вдовы будет удовлетворена и сделку по продаже имущества признают недействительной, мне придется полностью вернуть комиссионное вознаграждение.
        - Совет спонсирует вашу ссуду с прибавлением процентов,  - отозвался Шепард.  - В конце концов, постройка тюрьмы финансируется за счет бюджета; к тому времени, как ваше комиссионное вознаграждение затребуют обратно, я смогу привлечь средства из Резервного банка и заплатить вам. Мы составим контракт; вы вольны назвать свои условия. Вашим капиталовложениям гарантируется полная безопасность.
        - Если в вашем распоряжении бюджетное финансирование,  - возразил Нильссен,  - тогда зачем вы вообще обращаетесь ко мне? На что вам сдались эти четыреста фунтов?
        - У вас - наличные; речь идет о частной инвестиции,  - объяснил Шепард.  - Мое финансирование было одобрено Советом, но пока что не выплачено; если я стану сидеть сложа руки до тех пор, пока средства не выделят и не переведут на счет тюрьмы, мне придется ждать, пока три десятка работников банка перекладывают мой контракт по тридцати столам с одного на другой и обратно. Настанет март, а то и апрель, выборы уже завершатся.
        - И Лодербек получит своих заключенных,  - кивнул Нильссен.
        - Вот именно; и в придачу выкачает куда больше из бюджета округа.
        - Хорошо же,  - отозвался Нильссен.  - Предположим, что я соглашаюсь и вы получаете свою тюрьму. Но вы сказали, что мы оба на этом выгадаем.
        - Ну да,  - сощурился Шепард.  - Вы получаете неплохой заказ, мистер Нильссен. Комиссионное вознаграждение по вашим стандартным ставкам за рабочую силу, и железо, и древесину, и гвозди, и самые разные мелочи. Законную прибыль - вот что вы выгадаете.
        Нильссен не видел, к чему тут придраться (спору нет, вот уже много недель он не получал заказов настолько выгодных), но от шепардовской манеры ведения дел чувствовал себя не в своей тарелке. Тюремщик произнес слово «убийство» и назвал это преступление «изощренным»; он дождался свидетеля в лице Альберта и в его присутствии спросил про Эмери Стейнза, а рассказывая про историю с Уэллсом, устроил целое представление, не позволяя Нильссену вставить хоть слово, чтобы торговец-оптовик себя не скомпрометировал, заговорив слишком рано или сказав слишком много,  - как будто у того и впрямь совесть была нечиста. Шепард обращался с владельцем кабинета как с преступником.
        - А если я откажусь от вашего предложения, что тогда?  - осведомился Нильссен.
        Шепард растянул губы в редкой улыбке, впечатление от которой осталось довольно зловещее.
        - Вы непременно хотите усмотреть в моем предложении шантаж,  - отозвался он.  - В толк не возьму почему.
        Нильссен недолго выдерживал взгляд тюремщика.
        - Я дам вам ссуду и предоставлю свои услуги на комиссионной основе,  - наконец произнес он. Голос его звучал еле слышно. Он пододвинул к себе архитекторский эскиз.  - Будьте так добры подождать минуту, я составлю список нужных вам материалов.
        Шепард наклонил голову и наконец-то взял со стола быстро остывающую чашку кофе. Блюдце он придерживал с превеликой осторожностью; в его здоровенной ручище фарфор казался немыслимо хрупким: того и гляди кулак сожмется и одним движением раздавит его в пыль. Шепард осушил чашку и поставил ее в точности на прежнее место на Нильссеновом рабочем столе. А затем вновь вложил в рот трубку, скрестил руки и выжидающе замер. Тишину нарушало лишь прерывистое царапанье Нильссенова пера.
        - Я выпишу вам чек в понедельник утром,  - наконец произнес Нильссен, выводя окончательную сумму.  - Мы можем дать заявку на подряд в понедельничном номере газеты - я немедленно пошлю записку Левенталю. Я бы посоветовал, чтобы рабочие пришли записываться сюда, на Аукционный двор, ровно в десять,  - это даст людям шанс прочесть газету и всем рассказать о прочитанном. К полудню понедельника, если погода позволит, мы уже сможем начать работы на строительном участке.
        Шепард сощурился.
        - Вы сказали - Левенталь? Бен Левенталь - это который еврей?
        - Ну да,  - заморгал Нильссен.  - А где и разместить объявление, как не в газете? Если хотите, можно, конечно, напечатать рекламные листки или бюллетени, но «Таймс» читают все.
        - Надеюсь, мы договорились, что инвестиция вашего комиссионного вознаграждения - это строго конфиденциальное дело.
        - Договорились, сэр.  - Повисла пауза.  - Честное слово,  - добавил Нильссен и тут же пожалел о сказанном.
        - Вероятно, нам стоило бы добавить в договор отдельную статью на этот счет,  - небрежно обронил Шепард.  - Для вящего спокойствия.
        - Вы можете положиться на мое благоразумие,  - отозвался Нильссен и снова вспыхнул до ушей.
        - От души надеюсь, что и впрямь могу.  - Шепард встал и протянул руку.
        Поднялся на ноги и Нильссен; джентльмены обменялись рукопожатием.
        - Мистер Шепард,  - внезапно окликнул его Нильссен, когда гость уже собирался было уходить,  - вот вы говорили про варварство и законность, мир старый и новый…
        - Было дело.  - Шепард невозмутимо глядел на него.
        - Мне бы очень хотелось услышать, как такой образ мыслей применим ко всей этой истории - к имуществу, к «золотому кладу» и вдовице Уэллс.
        Шепард надолго задумался.
        - Золотой клад, «билет домой»,  - это возможность полного преображения, мистер Нильссен,  - изрек он наконец.  - Отыскав самородок, человек может выкупить собственную жизнь. Таких обещаний в мире законности не дают.
        После того как Шепард ушел, Нильссен еще долго сидел в своем офисе, снова и снова прокручивая в мыслях предложение тюремщика. В груди его зрели семена сомнения. Он чувствовал, что упустил какое-то связующее звено,  - как если бы нашел в старой жилетке, в кармане для часов, завязанный узлом и скомканный носовой платок и, хоть убей, никак не мог вспомнить, что именно этот узел должен подсказать ему: что за поручение, что за обязанность, и где он вообще находился, когда завязал уголки и спрятал платок у самого сердца. Он побарабанил пальцами; он потеребил лацкан. В окна хлестал дождь. Серые тени в комнате сдвинулись: солнце садилось в тучи. Внезапно Нильссен встал, подошел к двери, чуть приоткрыл ее.
        - Альберт!  - крикнул он сквозь щель.
        - Да, сэр!  - откликнулся клерк из приемной.
        - Кросби Уэллс - ну этот, покойник…
        - Сэр?
        - Кто нашел тело? Напомни мне.
        - Группа людей, сэр,  - отозвался Альберт.
        - Ты помнишь эту историю?
        - Ее в газетах пропечатали - могу найти, если надо.
        - Просто расскажи, что знаешь.
        - Маленький отряд остановился подкрепиться и обнаружил мистера Уэллса мертвым: он, как я понимаю, только-только испустил дух. Сидел себе за кухонным столом - так в газетах говорится.
        - А как нашедшего звали?  - Но Нильссен уже все понял. Он прижался лбом к дверному косяку: его затошнило.
        - Да это тот самый парень, который за уэстлендское место борется,  - отозвался Альберт.  - Он сам из Кентербери. Вы с ним на прошлой недели встречались в «Звезде». Звать Алистер Лодербек.

* * *

        Минут десять спустя Нильссен появился в дверях приемной и сдернул с вешалки цилиндр с таким громким треском, что клерк аж подпрыгнул на стуле. Нильссен сжимал в руке трость с видом весьма свирепым, перехватив ее посредине, словно дубину. И был бледен как полотно.
        - Мне визитеров в «Нонпарель» отправлять?  - крикнул Альберт вслед оптовому торговцу.
        - Нет, оставь меня в покое! Скажи им, пусть подождут. Скажи, пусть приходят в понедельник!  - рявкнул Нильссен с порога, не обернувшись.
        Он вышел из проходной и решительно зашагал по набережной, но, дойдя до своей любимой пирожковой на углу, даже не задержался. Лишь поплотнее запахнулся в пальто и свернул прочь от моря, в направлении Каньера и золотых приисков.

        Скорпион восходит в полночь

        Покинув офис Нильссена, Джозеф Притчард вернулся в свою лабораторию на Коллингвуд-стрит отнюдь не сразу. Вместо того он направился в «Гридирон», одну из шестидесяти или семидесяти гостиниц, выстроившихся вдоль Ревелл-стрит, на ее самом оживленном и людном участке. Это заведение, с его канареечно-желтой отделкой и «ложными» жалюзи, щеголявшее ярким фасадом даже в дождь, служило местом постоянного проживания мисс Анны Уэдерелл, и, хотя у нее было не в обычае принимать гостей в этот час дня, Притчард в свою очередь не привык вести дела, сообразуясь с чьим бы то ни было режимом, кроме своего собственного. Он протопал вверх по ступеням и потянул на себя тяжелую дверь, даже не кивнув старателям на веранде; те расселись рядком, закинув ноги в сапогах на поручень,  - кто резал по дереву, кто чистил ногти, кто сплевывал табак в грязь. Притчард мрачно проследовал в вестибюль; старатели проводили его взглядами, явно забавляясь про себя, и, едва за ним с глухим стуком захлопнулась дверь, отметили: вот человек, твердо намеренный разобраться, что к чему.
        Притчард вот уже много недель не видел Анны. О ее попытке самоубийства он узнал лишь из третьих рук, от Дика Мэннеринга, который, в свою очередь, передал дальше вести, полученные от китайца А-Су, хозяина опиумной курильни в Каньере. Анна частенько занималась своим ремеслом в каньерском Чайнатауне, и по этой причине Анну в обиходе прозвали Китайская Энни, каковое прозвище повредило ее репутации в одних кругах и изрядно поспособствовало в других. Притчард не принадлежал ни к какому лагерю - он мало интересовался чужой личной жизнью, так что его и не раззадорило, и не оттолкнуло известие о том, что потаскушку особенно жалует А-Су и что, как позже сообщил Притчарду Мэннеринг, узнав о том, как она едва не погибла, китаец впал в истерику. (Мэннеринг не говорил на кантонском диалекте китайского языка, зато знал несколько иероглифов, включая «металл», «хотеть» и «умирать»,  - достаточно, чтобы вести пиктографическую беседу с помощью блокнота, уже так густо покрытого пометками и пятнами от долгого использования, что владелец мог выстраивать изощренные риторические фигуры, просто отлистав страницы назад и
ткнув пальцем в старую ссору, былое соглашение или давнюю сделку купли-продажи.)
        Притчарда рассердило, что Анна не обратилась к нему напрямую. В конце концов, он - аптекарь и к югу от реки Грей по крайней мере единственный поставщик опиума в курильни Уэст-Коста, эксперт в вопросе передоза. Анне следовало зайти к нему и спросить совета. Притчард ни на минуту не верил, что Анна пыталась покончить с собой, вот не верил - и все. Он не сомневался, что наркотик ей дали насильно - либо так, либо в дурман что-то добавили с целью повредить девушке. Притчард попытался изъять остаток партии из китайской курильни, чтобы исследовать вещество на предмет яда, но взбешенный А-Су в этой просьбе отказал, недвусмысленно возвестив (опять же через Мэннеринга) о своем твердом намерении никогда более не вести дел с аптекарем. Угроза Притчарда не испугала: в Хокитике у него была обширная клиентура, а продажа опиума составляла лишь очень небольшой процент его дохода,  - но его профессиональное любопытство удовлетворено не было. Так что теперь ему требовалось лично расспросить девицу.
        Притчард вошел в вестибюль; хозяина гостиницы «Гридирон» на месте не оказалось, вокруг царила дребезжащая пустота. Но вот глаза Притчарда привыкли к темноте, и он разглядел слугу Клинча: прислонившись к конторке, тот читал старый номер «Лидера», одновременно проговаривая слова и водя пальцем от строчки к строчке. На стойке, там, где движение его пальца отполировало дерево до блеска, тускнело жирное пятно. Слуга поднял глаза и кивнул аптекарю. Притчард бросил ему шиллинг; тот ловко поймал монету и пришлепнул ею по тыльной стороне ладони. «Решка!» - крикнул паренек, и Притчард, уже двинувшись вверх по лестнице, фыркнул от смеха. Если задеть его чувства, Притчард разъярялся не на шутку; и прямо сейчас он действительно был разъярен. В коридоре царила тишина, но он на всякий случай приложил ухо к двери Анны Уэдерелл и на мгновение прислушался, прежде чем постучать.
        Харальд Нильссен был прав в своих догадках: отношения Притчарда с Анной Уэдерелл были несколько более надрывны, нежели его собственные, однако он ошибался, полагая, что аптекарь влюблен в девушку. На самом деле предпочтения Притчарда были насквозь традиционно-консервативны и даже инфантильны. Он бы скорее запал на молочницу, нежели на проститутку, сколь бы глупа и скучна ни была первая и эффектна - вторая. Притчард ценил чистоту и простодушие, скромное платьице, тихий голос, кроткий нрав и умеренность притязаний - иначе говоря, контраст. Его идеальная женщина должна была являть полную его противоположность: насквозь понятна там, где сам он непостижим, спокойна и сдержанна там, где сам он не таков. Она станет для него чем-то вроде якоря, свыше и извне, станет лучом света, утешением и благословением. Анна Уэдерелл, при всех ее крайностях и увлечениях, слишком походила на него. Не то чтобы Притчард ее за это ненавидел - но жалел.
        В общем и целом, в том, что касалось прекрасного пола, Притчард был весьма сдержан. Он не любил болтать о женщинах с другими мужчинами: эта привычка, по его мнению, недалеко ушла от вульгарного паясничанья. Он помалкивал, и в результате приятели верили в его многочисленные успехи, а женщины усматривали в нем глубокую, загадочную натуру. Он был по-своему хорош собой; дело его процветало; он считался бы весьма завидным женихом, если бы работал чуть меньше, а в обществе бывал чуть больше. Но Притчард терпеть не мог многолюдные разношерстные компании, где от каждого мужчины ждут, что он выступит как бы представителем своего пола и игриво представит все свои достоинства на тщательное рассмотрение присутствующих. В толпе он задыхался, делался раздражительным. Он предпочитал узкий круг немногих друзей, которым был безоглядно предан - как по-своему был предан Анне. Та доверительная близость, что он ощущал, будучи с ней, объяснялась главным образом тем, что мужчина не обязан обсуждать своих девок с другими; проститутка - дело личное, это блюдо полагается вкушать в одиночестве. Одиночества он в Анне и
искал. Она дарила ему покой уединения; будучи с нею, он неизменно держал дистанцию.
        По-настоящему Притчард любил один-единственный раз в жизни, однако уже шестнадцать лет минуло с тех пор, как Мэри Мензис стала Мэри Феркин и перебралась в Джорджию, к жизни среди хлопка, краснозема и (как навоображал себе Притчард) мешкотной праздности - следствия богатства и безоблачных небес. Не умерла ли она, не опочил ли мистер Феркин, народились ли у нее дети и выжили или нет, сильно ли она постарела или выглядит моложе своих лет, Притчард понятия не имел. В его мыслях она так и осталась Мэри Мензис. Когда он видел ее в последний раз, ей шел двадцать шестой год, на ней было простенькое узорчатое муслиновое платьице, волосы собраны в локоны у висков, на запястьях и пальцах - никаких украшений. Они сидели у коробчатого окна - прощались.
        «Джозеф,  - сказала она тогда (а он позже занес ее слова в блокнот, чтобы запомнить навсегда),  - Джозеф, сдается мне, ты с добром всегда в разладе. Хорошо, что ты за мной никогда не ухаживал. Так ты станешь тепло вспоминать меня. Ты бы не смог, сложись все иначе».
        По ту сторону двери раздались быстрые шаги.
        - О, это ты,  - вот и все приветствие, которым удостоила его Анна.
        Она была разочарована - верно, ждала кого-то другого. Притчард молча переступил порог и затворил за собою дверь. Анна вошла в поделенный начетверо прямоугольник света под окном.
        Она была в трауре, но по старомодному покрою платья (юбка колокол, лиф с мысиком) и выцветшей ткани Притчард догадался, что шилось оно не на нее,  - видимо, чей-то подарок или, что еще более вероятно, подержанная вещь от старьевщика. Он заметил, что подол был выпущен: полоса у самого пола шириной в два дюйма выделялась более густо-черным цветом. Странно было видеть проститутку в трауре - все равно что прифрантившегося священника или ребенка с усами; прямо-таки с толку сбивает, подумал Притчард.
        Ему вдруг пришло в голову, как редко он видел Анну иначе, нежели при свете лампы или при луне. Цвет ее лица был прозрачен до голубизны, а под глазами пролегали глубокие фиолетовые тени - словно ее портрет написали акварелью на бумаге, недостаточно плотной, чтобы удерживать в себе влагу, и краски растеклись. Ее черты, как сказала бы матушка Притчарда, были сплошь угловатые: очень прямой лоб, заостренный подбородок, узкий, геометрически четкий нос - скульптор изваял бы его четырьмя взмахами руки: по срезу с каждой стороны, один по переносице и вдавленная снизу ямочка. Губы у нее были тонкие, глаза - большие от природы, но приглядывалась она к миру подозрительно и нечасто прибегала к их помощи обольщения ради. Щеки у нее были впалы, так что просматривалась линия челюсти - так просматривается обод барабана под туго натянутой мембраной кожи.
        В прошлом году она забеременела, это состояние согрело восковую бледность ее щек и придало полноты жалостно-худым рукам, и такой она Притчарду очень нравилась: округлый живот и набухшие груди, спрятанные под бессчетными ярдами батиста и тюля - тканей, что смягчали ее облик и придавали ей живости. Но где-то после весеннего равноденствия, когда вечера сделались длиннее, а дни ярче и багряное солнце зависало совсем низко над Тасмановым морем на много часов, прежде чем наконец кануть в красные морские волны, ребенок погиб. Его тельце давно завернули в ситец и погребли в неглубокой могилке на уступе в Сивью. О смерти младенца Притчард с Анной не заговаривал. В ее номер он заглядывал очень нерегулярно, а когда заходил, то вопросов не задавал. Но, узнав эту новость, он оплакал ее наедине с собою. В Хокитике было так мало детей - трое-четверо, не больше. Им радовались, как радуются, заслышав знакомый акцент в речи или завидев у горизонта долгожданный корабль: они напоминали о доме.
        Притчард ждал, чтобы Анна заговорила первой.
        - Тебе нельзя здесь оставаться,  - заявила она.  - У меня деловая встреча.
        - Я тебя не задержу. Просто про здоровье хотел спросить.
        - О!  - взорвалась она.  - Мне этот вопрос осточертел - просто осточертел!
        Притчард не на шутку удивился ее вспышке:
        - Давненько я к тебе не захаживал.
        - Да.
        - Но я тебя на главной улице видел - сразу после Нового года.
        - Городишко у нас маленький.
        Он шагнул ближе:
        - От тебя морем пахнет.
        - Вовсе нет. Я вот уже много недель в море не купалась.
        - Тогда, значит, штормом и бурей. Вроде как, когда на улице метель метет, входишь в дом - и вносишь с собой холод.
        - Что это ты себе думаешь?
        - Что я себе думаю?
        - С какой стати ты заговорил поэтическим слогом?
        - Поэтическим?
        (У Притчарда была прескверная привычка в разговоре с женщинами отвечать на вопрос вопросом. Мэри Мензис как-то раз на нее пожаловалась - давным-давно.)
        - Сентиментальным. Затейливым. Не знаю. Не важно.  - Анна потеребила манжет платья.  - Я уже выздоровела,  - сообщила она.  - И следующий свой вопрос можешь не задавать. Я вовсе не собиралась совершать ничего такого противного природе. Трубочку хотела выкурить, как всегда, а потом заснула, ничего больше не помню, проснулась в тюрьме.
        Притчард положил шляпу на шкаф.
        - И с тех пор тебя только и делают, что травят.
        - Со свету сживают.
        - Бедная ты.
        - Сочувствие еще хуже.
        - Ну что ж, тогда я сочувствовать не стану, а, напротив, проявлю жестокость,  - промолвил Притчард.
        - Мне все равно.
        Казалось, говорит она с безразличным сожалением. Притчард разозлился было и собирался уже дать волю гневу, но вовремя напомнил себе, что он тут по делу.
        - И кто же твой клиент?  - осведомился гость, чтобы ее поддеть.
        Анна отошла было к окну - и теперь изумленно полуобернулась:
        - Что?
        - Ты сказала, у тебя деловая встреча. Кто же это?
        - Да нет никакого клиента. Мы тут с одной дамой договорились пойти шляпки посмотреть.
        Притчард хмыкнул:
        - Я, знаешь ли, про кодекс чести проституток наслышан. Тебе нет необходимости лгать.
        Анна изучающее рассмотрела его словно бы с огромного расстояния - словно для нее он был лишь пятнышком на горизонте, далекой тающей точкой. Наконец она заговорила - медленно, точно обращаясь к ребенку:
        - Ну конечно, ты ж не знал. Я этим делом покамест больше не занимаюсь.
        Притчард изогнул брови и, скрывая изумление, рассмеялся:
        - То есть ты теперь честная женщина? Шляпки, цветочки в ящиках, все такое? Без перчаток на улицу не выходишь?
        - Только пока я ношу траур.
        При этом ответе, высказанном просто и тихо, Притчард осознал, как глупо выглядит со своим нелепым смехом, и в груди у него стеснилось от досады.
        - А Дик что по этому поводу говорит?  - полюбопытствовал Притчард, имея в виду работодателя Анны мистера Мэннеринга.
        Анна отвернулась.
        - Он недоволен,  - признала она.
        - Да уж еще бы!
        - Джо, я не хочу с тобой это обсуждать.
        - Что ты имеешь в виду?  - ощетинился Притчард.
        - Я ничего не имею в виду. Ничего особенного. Просто я устала о нем думать.
        - Он тебя обижает?
        - Нет,  - покачала головой Анна.  - Не то чтобы.
        Притчард хорошо разбирался в проститутках. Есть жеманницы, они изображают, будто до глубины души шокированы, манерничают, сюсюкают; есть дебелые, услужливые тетехи, они носят ниспадающие рукава до локтя в любую погоду и всех называют «мальчиками»; есть пьянчуги, плаксивые и жадные, с растрескавшимися, покрасневшими костяшками пальцев и слезящимися глазами; и, наконец, есть категория, к которой принадлежала и Анна,  - непостижимые натуры, то ясные и прозрачные, а то яркие, искрометные; их манера держаться говорит об утонченном страдании, о несчастье настолько законченном и совершенном, что оно заявляет о себе как о невозмутимом внутреннем достоинстве. Анна Уэдерелл была больше чем темная лошадка - она была сама тьма или плащ тьмы. Она была безмолвной прорицательницей, думал про себя Притчард,  - жрицей, что знает не мудрость, но порок; какие бы жестокости ты ни совершил, ни сказал и ни наблюдал своими глазами, она явно повидала много чего похуже.
        - А ко мне ты почему не пришла?  - проговорил он наконец: ему хотелось обвинить собеседницу хоть в чем-нибудь.
        - Когда?
        - Когда тебе поплохело.
        - Я была в тюрьме.
        - Ну, после.
        - И чем бы ты мне помог?
        - Я бы, вероятно, избавил тебя от многих неприятностей,  - коротко отозвался Притчард.  - Я мог бы доказать, что в опиум подмешали яд, если бы ты позволила мне свидетельствовать в твою пользу.
        - Ты знал, что опиум отравлен?
        - Это всего лишь догадка. А как же иначе, Анна? Разве что…
        Анна снова отошла от него, на сей раз к изголовью кровати, обхватила пальцами железную шишку. Стоило ей двинуться, и Притчард снова почувствовал ее запах - запах моря. Сила этого чувства его просто ошеломила. Ему пришлось сдержать порыв шагнуть к ней, последовать за нею, вдохнуть ее всей грудью. Ему чудился запах соли, и железа, и тяжелый, металлический привкус ненастья… низко нависшие облака, подумал он, и дождь. И не просто море: корабль. Запах просмоленных канатов, штормовая влажность выбеленного тикового дерева, промасленная парусина, свечной воск. У Притчарда слюнки потекли.
        - Отравлен, значит.  - Анна покосилась на гостя.  - И кем же?
        (Возможно, это сработала сенсорная память - всего-то-навсего случайное эхо, что вдруг растекается по всему телу, а затем так же мгновенно гаснет. Притчард прогнал докучную мысль.)
        - Тебе наверняка приходила в голову такая возможность,  - нахмурился он.
        - Наверное. Ничего не помню.
        - Вообще ничего?
        - Помню, села с трубкой. Нагрела булавку. После - ничего.
        - Я-то верил, что ты не самоубийца, что ты ничего дурного не замышляла. Я ни на минуту в этом не сомневался.
        - Ну что ж поделаешь,  - отозвалась Анна,  - если некоторые от этой мысли отделаться никак не могут.
        - Да, действительно - никак не могут,  - быстро откликнулся Притчард. Он чувствовал, что над ним взяли верх, и на всякий случай отступил на полшага назад.
        - Я ничего не знаю про яд,  - заверила Анна.
        - Если бы я мог подвергнуть проверке то, что осталось от порции, я бы сказал тебе, подмешано ли к веществу что-то еще,  - объяснил Притчард.  - За этим я и пришел. Хотел узнать, нельзя ли откупить у тебя обратно небольшое количество, чтоб глянуть, в чем там дело. А-Су со мной даже не здоровается.
        Анна сощурилась:
        - Ты хочешь подвергнуть его проверке - или подменить вещество?
        - Ты это о чем еще?
        - Может, ты следы заметаешь.
        Притчард негодующе вспыхнул:
        - Какие еще следы?  - Анна промолчала, и он повторил вопрос: - Какие еще следы?
        - А-Су считает, это ты подмешал туда яду,  - наконец выговорила Анна, не сводя с гостя глаз.
        - Ах, он так считает? Чертовски сложный обходной способ, признаться, если бы мне и впрямь хотелось лишить тебя жизни.
        - Может, ты его хотел убить?
        - И потерять клиента?  - Притчард понизил голос.  - Послушай, на братские чувства и все такое я не претендую, но с азиатами я не ссорился и ссориться не собираюсь. Ты слышишь? У меня нет причин желать кому-либо из них зла. Вообще никаких.
        - Палатку на его участке снова изрезали. В прошлом месяце. И все его снадобья погибли.
        - Уж не думаешь ли ты, что это сделал я?
        - Нет, не думаю.
        - Тогда в чем фокус?  - не отступался Притчард.  - Анна, выкладывай! Что происходит?
        - Он думает, ты занимаешься рэкетом.
        - Травлю узкоглазых?  - фыркнул Притчард.
        - Да,  - кивнула Анна.  - И это не такая уж глупая мысль, знаешь ли.
        - Ах вот как! И ты с ним согласна, да?
        - Я этого не говорила,  - возразила девушка.  - Это не я так считаю…
        - Ты считаешь меня сварливым старым пнем,  - отозвался Притчард.  - Я знаю. Анна, я и впрямь сварливый старый пень. Но я не убийца.
        Убежденность проститутки развеялась так же быстро, как подчинила ее себе. Анна вновь отпрянула, шагнула в сторону, к окну, рука ее потянулась к плетеному кружеву воротника, затеребила его. Притчард тут же смягчился. Он узнал этот жест: это характерное движение, свойственное не ей одной, но любой девушке.
        - Ну как бы то ни было,  - проговорил он примирительно.  - Как бы то ни было.
        - Ты не так уж и стар,  - сказала Анна.
        Ему отчаянно хотелось к ней прикоснуться.
        - А потом еще эта проблема лауданума - несчастный случай с Кросби Уэллсом,  - промолвил он.  - У меня эта история из головы не идет.
        - Что еще за проблема лауданума?
        - Под кроватью отшельника нашли флакон с лауданумом. Мой.
        - Закупоренный или открытый?
        - Закупоренный. Но наполовину пустой.
        Анна явно заинтересовалась:
        - Твой - в смысле, он принадлежал тебе лично или просто был куплен в твоей аптеке?
        - Куплен,  - объяснил Притчард.  - И куплен не Кросби. Я этому человеку в жизни ни драхмы не продал.
        Анна задумчиво прижала ладонь к щеке:
        - Очень странно.
        - Эх, старина Кросби Уэллс.  - Притчард делано рассмеялся.  - При его жизни никто и никогда о нем вообще не задумывался, а теперь вон как вышло.
        - Кросби…  - проговорила Анна и вдруг, нежданно-негаданно, расплакалась.
        Причарду захотелось шагнуть к ней, раскрыть объятия, утешить девушку. Она пошарила в рукаве в поисках платка; Притчард ждал, сцепив за спиною руки. Она плакала не о Кросби Уэллсе. Она ж его даже не знала. Плакала она о себе.
        Разумеется, думал Притчард, это неприятно - когда тебя судят за попытку самоубийства в суде по мелким искам, и травят все кто попало, и обсуждают в «Таймс» как какую-то диковину, и сплетничают о тебе за завтраком и между партиями в бильярд, словно душа человеческая - это общее достояние и база для судебного разбирательства. Притчард не сводил с Анны глаз: вот она высморкалась, тонкими пальцами неловко затолкала платок обратно в рукав. Нет, это не просто усталость - это горе совсем иного рода. Она, похоже, не столько измотана и затравлена, сколько разрывается надвое.
        - Ничего, пустяки,  - наконец проговорила Анна, взяв себя в руки.  - Не обращай на меня внимания.
        - Если бы я только мог взглянуть хоть на кусочек,  - гнул свое Притчард.
        - Что?
        - Ну, дурман - я б его у тебя откупил. Я вовсе не собираюсь ничего подменять; ты можешь дать мне совсем чуть-чуть, вся порция мне не нужна.
        Девушка резко качнула головой, и Притчард внезапно понял, что в ней изменилось. Он шагнул вперед, за три стремительных шага преодолев разделяющее их расстояние, и схватил ее за рукав.
        - Где вещество?  - потребовал он.  - Где смола?
        Анна отдернула руку.
        - Я ее съела,  - заявила девушка.  - Последние остатки доела вчера вечером, если хочешь знать.
        - Нет, быть того не может!
        Притчард последовал за ней, развернул ее за плечи лицом к себе. Большим пальцем приподнял ей подбородок, запрокинув голову, и вгляделся в ее глаза.
        - Ты врешь,  - объявил он.  - Ты чиста.
        - Я его съела,  - повторила Анна, рывком высвобождаясь.
        - Ты опиум обратно А-Су отдала? Он его забрал?
        - Еще раз повторяю: я его съела.
        - Да брось ты! Анна, не лги мне!
        - Я не лгу.
        - Ты съела порцию отравленной смолы - и глаза у тебя ясные, как рассвет?
        - А кто говорит, что опиум был отравлен?  - сощурилась девушка.
        - И даже если не был…
        - Ты знаешь доподлинно, что опиум был отравлен? Ты уверен?
        - Я ни черта не знаю об этом треклятом деле и тон твой мне не нравится!  - рявкнул Притчард.  - Да ради бога, я всего-навсего хочу получить назад кусочек той порции, чтобы ее проверить!
        Анна вновь встрепенулась:
        - И кто же, интересно, его отравил, а, Джо? Кто пытался меня убить? Твои предположения?
        - А-Су, может статься,  - взмахнул рукой Притчард.
        - Обвинить обвинителя?  - Анна рассмеялась.  - Именно такую игру преступник и ведет!
        - Я пытаюсь помочь тебе!  - в бешенстве рявкнул Притчард.  - Я помочь пытаюсь!
        - Нечего тут помогать!  - закричала Анна.  - Помогать тут некому! В последний раз: это не попытка самоубийства, Джозеф, и - никакого - чертова - яда!
        - Тогда объясни мне, как ты, полумертвая, оказалась посреди Крайстчерчской дороги?
        - Я не могу этого объяснить!
        Впервые за этот день Притчард прочел в ее лице подлинные чувства: страх и ярость.
        - Ты тем вечером курила трубку - как всегда?
        - Как всякий день после того, как внесла залог.
        - А сегодня?
        - Нет. Говорю же: вчера вечером я съела все, что осталось.
        - В котором часу?
        - Поздно. Может, в полночь.
        Притчарду захотелось сплюнуть.
        - Не делай из меня дурака. Я сколько раз видел тебя и под кайфом, и под отходняком. Прямо сейчас ты трезва, как монахиня.
        Ее лицо исказилось.
        - Если ты мне не веришь, уходи.
        - Нет. Не уйду.
        - Черт тебя подери, Джо Притчард.
        - Черт подери тебя.
        Анна снова расплакалась. Притчард отвернулся. Где она его прячет? Он шагнул к гардеробу, открыл, стал перетряхивать содержимое. Платья на вешалках. Нижние юбки. Кальсоны, по большей части изодранные и замызганные. Платки, шали, корсеты, чулки, ботинки на пуговках. Ничего! Он отошел к комоду, где на треснувшей фарфоровой тарелке стояла спиртовая лампа,  - ее опиумная лампа, надо думать, и тут же - скомканная пара перчаток, расческа, подушечка для булавок, вскрытая упаковка мыла, разнообразные склянки с кремами и пудрой. Эти предметы он поочередно брал в руки и ставил на место; он задался целью перевернуть комнату вверх дном.
        - Что ты делаешь?  - вознегодовала Анна.
        - Ты его прячешь и не говоришь мне почему!
        - Это мои вещи.
        Притчард расхохотался:
        - Памятные подарочки, да? Ценные сувениры? Антиквариат?
        Он рывком выдвинул ящик из комода и перевернул его на пол. С грохотом посыпались мелочи и безделушки. Монеты, деревянные катушки ниток, ленты, обтянутые тканью пуговицы, портновские ножницы. Выкатились три пробки от шампанского. Мужская кисточка для бритья - она, верно, где-то ее стибрила. Спички, косточки для корсета. Билет, по которому она приехала в Новую Зеландию. Смятые клочки ткани. Зеркальце в посеребренной оправе. Притчард разгреб кучу. Вот Аннина трубка, и где-то должна быть от нее коробочка или, может, мешочек, а внутри - в вощеную бумагу завернута смола, точно магазинная ириска. Он выругался.
        - Скотина,  - произнесла Анна.  - Ты омерзителен.
        Не обращая на нее внимания, Притчард подобрал трубку.
        Трубка оказалась китайской работы; сделанная из бамбука, она была длиной с Притчардово предплечье. Чашка располагалась дюймах в трех от конца, выдавалась вперед, как дверная ручка, и крепилась к дереву с помощью металлической скобы. Притчард взвесил трубку в руках, держа ее, как флейтист - флейту. Затем принюхался. По краю чашки загустел темный нагар, как если бы к трубке прикладывались, причем недавно.
        - Ну, доволен?  - спросила она.
        - Придержи язык. Игла где?
        - Здесь.  - Она указала на кусок ткани среди жалкого мусора на полу, с воткнутой в него длинной шляпной булавкой, почерневшей на конце.
        Притчард обнюхал и булавку. Затем вставил ее в отверстие в чашке и повращал, держась за кончик.
        - Ты ее сломаешь.
        - Значит, окажу тебе услугу.
        (Притчарда удручало и шокировало Аннино пристрастие к наркотику - но почему бы? Он и сам частенько покуривал опиум. Обычно в Каньере, у А-Су, в маленькой хижине: Су завесил ее восточными тканями, обеспечивая неподвижность воздуха, чтобы его драгоценные лампы не мигали на сквозняке.)
        Наконец Притчард отшвырнул трубку - небрежно, так что чашка со звоном ударилась о половицу.
        - Скотина,  - повторила Анна.
        - Ах, скотина, значит?
        Притчард бросился на нее, не то чтобы собираясь причинить ей боль, но просто схватить за плечи и потрясти хорошенько, пока не скажет правду. Но он был неуклюж, Анна вывернулась, и в третий раз за день ноздри Притчарду защекотал густой солоноватый запах океана и, как ни странно, металлический привкус холода - как будто в лицо ему ударил ветер, как будто над его головой лопнул парус, как будто в воздухе повеяло штормом. Он дрогнул.
        - Отвали!  - приказала она. Она заслоняла лицо руками, неплотно сжав пальцы в кулаки.  - Я серьезно, Джозеф. Я не потерплю, чтобы меня называли лгуньей. Отвали и убирайся.
        - Я буду называть тебя лгуньей, если ты, черт тебя побери, лжешь.
        - Отвали.
        - Говори, где ты прячешь опиум.
        - Отвали!
        - И не подумаю, пока не скажешь!  - заорал Притчард.  - А ну говори, ты, шлюха непутевая!
        В отчаянии он снова бросился на нее; глаза ее полыхнули огнем, и в следующее мгновение она запустила руку под корсаж и достала однозарядный дамский пистолет. Совсем крохотный, не длиннее Притчардова пальца, но с расстояния двух шагов такой вполне смог бы разнести ему грудь. Притчард инстинктивно вскинул руки. Оружие смотрело назад, дуло торчало вверх, едва не упираясь в Аннин подбородок, так что ей пришлось развернуть пистолет, чтобы он лег ей в руку,  - но тут одновременно произошло три события. Притчард отпрянул назад и споткнулся о край ротангового коврика; за его спиной распахнулась дверь и кто-то вскрикнул; и Анна, полуобернувшись на голос, подалась вперед - и выстрелила себе в грудь.
        Выстрел из миниатюрного пистолета прозвучал глухо и даже неприметно, словно высоко над палубой топсель лопнул. Звук казался эхом самого себя: как если бы настоящий выстрел прогремел где-то очень далеко, а этот шум - не более чем отголосок. Притчард сдуру крутнулся на месте и развернулся к Анне спиной, чтобы оказаться лицом к лицу с новым участником событий. В голове у него помутилось; он отстраненно отметил, что вошедший - это Обер Гаскуан, новый секретарь магистратского суда. Притчард знал Гаскуана довольно поверхностно. Недели три назад клерк пришел к нему в лабораторию и попросил отпустить ему по рецепту лекарство от расстройства кишечника; как ни смешно, Притчард задумался об этом сейчас. Интересно, помогла ли его настойка пациенту, как он обещал?
        На краткую долю секунды все застыли… а может, времени не прошло вовсе. Гаскуан громко выругался, метнулся вперед, накинулся на проститутку, оттянул назад ее голову, пистолет со стуком отлетел в сторону, но на белизне шеи не обнаружилось ни царапины, крови не было - девушка дышала. Ладони ее взметнулись к горлу.
        - Дура - что ты за дура!  - заорал Гаскуан. В голосе его зазвенело рыдание. Он вцепился в ее истрепанный воротник обеими руками и рывком разорвал на ней платье.  - Холостой заряд, да? Восковая пулька? Решила еще раз нас напугать? Да что за игру, черт тебя дери, ты затеяла?
        Анна ощупывала грудь, пальцы ее смятенно теребили и мяли плоть. Глаза девушки расширились.
        - Холостой, думаешь?  - Притчард нагнулся и подобрал пистолет.
        Ствол был горячим на ощупь, в воздухе висел запах пороха. Но стреляной гильзы нигде видно не было, равно как и отверстия. Стена за спиною Анны, ровно оштукатуренная, выглядела такой же, как секунду назад. Мужчины озирались по сторонам, переводя глаза со стен на пол, с пола на Анну. Проститутка смотрела вниз, на собственную грудь. Притчард протянул Гаскуану пистолет - тот нелепо покачивался, вися на указательном пальце. Гаскуан взял оружие в руки. Ловко отщелкнул ствол, заглянул в патронник. Затем обернулся к Анне:
        - Кто заряжал пистолет?
        - Я сама,  - недоуменно отозвалась Анна.  - Могу показать запасные патроны.
        - Покажи. Давай их сюда.
        Девушка с трудом поднялась на ноги и отошла к этажерке рядом с кроватью; спустя мгновение она вернулась с жестяной коробкой, в которой на клочке оберточной бумаги перекатывались семь патронов. Гаскуан потрогал их пальцем. Затем вручил пистолет проститутке:
        - Заряди так, как заряжала прежде. Точно так же.
        Анна безмолвно кивнула. Откинула ствол вбок, вложила патрон в патронник. Со щелчком аккуратно вернула ствол на прежнее место, взвела курок на полувзвод, передала заряженный пистолет обратно. Да она, похоже, перепугана до смерти, подумал про себя Притчард,  - словно остолбенела, и двигается машинально. Гаскуан взял у нее пистолет, отошел на несколько шагов, прицелился и выстрелил в изголовье кровати. Выстрел прозвучал так же тихо, как и прежде, но на сей раз Притчард расслышал встревоженный шум голосов этажом ниже и торопливые шаги. Все пригляделись к тому месту, куда он стрелял. В центре подушки зияла аккуратная дырочка, чуть потемневшая по краям от жара; от набивки взметнулись клубы пылевидного пуха и медленно осели туманной дымкой. Гаскуан шагнул вперед, отбросил подушку. Ощупал спинку кровати - точно так же как Анна ощупывала шею, ища рану,  - и спустя мгновение удовлетворенно крякнул.
        - Что, есть?  - спросил Притчард.
        - Да пустячная царапина,  - отозвался Гаскуан, проверяя глубину отверстия пальцем.  - От этих дамских пукалок толку чуть.
        - Но где…  - в замешательстве начал было Притчард. Его язык с трудом поворачивался во рту.
        - Что случилось с первым?  - эхом подхватил Гаскуан.
        Оба уставились на второй патрон в его руке, вполне себе зримый и деформированный. Затем Гаскуан вскинул глаза на Анну, Анна - на Гаскуана, и Притчарду померещилось, будто эти двое обменялись понимающими взглядами.
        До чего же это мерзко - когда твоя же девка переглядывается с другим мужчиной! Притчарду хотелось презирать ее, но не получалось; накатила апатия, а вместе с нею - растерянность. В ушах звенело.
        Анна повернулась к нему.
        - Ты не сходишь вниз?  - попросила она.  - Скажи Эдгару, я играла с пистолетом или его чистила и он случайно выстрелил.
        - Его нет за стойкой,  - отозвался Притчард.
        - Ну, слуге скажи. Сообщи об этом, так или иначе. Не хочу, чтобы кто-нибудь сюда поднимался, и шумихи никакой не хочу. Пожалуйста, сделай это.
        - Хорошо, сделаю,  - произнес Притчард.  - А потом…
        - А потом ты уйдешь,  - отрезала Анна.
        - Мне нужно то, за чем я пришел,  - тихо проговорил Притчард, искоса глянув на Гаскуана, но тот тактично опустил глаза.
        - Джозеф, я ничем не могу тебе помочь. У меня нет того, что тебе нужно. Пожалуйста, уходи.
        Он вновь заглянул ей в глаза: зеленые, с широкой темной каймой по краю радужки, а вокруг зрачка лучиками поблескивали галечно-серые блики. Вот уже много месяцев он не видел цвета этих глаз, не видел этого зрачка как точку, как зернышко, а видел лишь размытый черный диск, одурманенный сном. Теперь она была трезва - ни малейшего в том сомнения. Выходит, она лгунья, а может, еще и воровка; выходит, она его обманывает. А «деловая встреча» у нее назначена с этим Гаскуаном. Еще один секрет. Еще одна ложь. С дамой она идет шляпки посмотреть!
        Но Притчард вдруг осознал, что гнев его иссяк. Ему было стыдно. Ему казалось, будто это он бесцеремонно ворвался без приглашения, это он нарушил интимное уединение Анны с Гаскуаном в ее же собственном номере. Устыдился же Притчард как-то безыскусно, по-детски: накатила горечь обиды и в горле застрял комок.
        Наконец он повернулся на каблуках и направился к выходу. В дверях он взялся за ручку, чтобы закрыть за собою дверь, но потянул ее на себя очень неспешно, наблюдая за оставшимися сквозь сужающуюся щель.
        Гаскуан стронулся с места еще до того, как дверь захлопнулась. Он кинулся к Анне, распахнул объятия, Анна рухнула ему на грудь, ее бледная щека легла в изгиб его шеи. Гаскуан крепко обнял ее за талию; тело девушки обмякло; он подхватил ее на руки, так что, тесно прильнув к нему, пола она чуть касалась пальцами ног; он наклонил голову и прижался щекой к ее волосам. Гаскуан стиснул зубы, глаз не закрывал и шумно дышал через нос. Притчарда, подглядывавшего у двери, захлестнуло одиночество. Ему казалось, будто он никогда в жизни не любил и ни одна живая душа не любила его. Он как можно тише закрыл дверь и неслышно зашагал вниз по лестнице.

* * *

        - Можно, я перебью? У меня есть вопрос.
        - Да, пожалуйста.
        - Вы не могли бы продемонстрировать мне в точности, как именно мисс Уэдерелл держала пистолет?
        - Безусловно. Вот так - ее ладонь упиралась вот сюда. Я стоял к ней под углом, примерно так, как сейчас мистер Мэннеринг сидит по отношению ко мне, а она развернулась вполоборота, вот так.
        - А если бы пистолет выстрелил, как ожидалось, какого типа ранение, скорее всего, получила бы мисс Уэдерелл?
        - Если бы ей посчастливилось, то поверхностную рану в плечо. Если бы не посчастливилось, то, наверное, чуть ниже. Вероятно, в сердце. Левая часть тела, сами понимаете… Любопытное дело: даже будь это холостой заряд, она все равно пострадала бы от стреляной гильзы или от порохового ожога, ну или ее хоть сколько-то бы опалило. Мы просто не знаем, что и думать.
        - Большое спасибо. Прошу прощения, что прервал.
        - Вы хотите чем-то с нами поделиться, мистер Мади?
        - Поделюсь вскорости, как только дослушаю историю до конца.
        - Не могу не отметить, сэр, вид у вас какой-то нездоровый.
        - Со мной все в порядке. Пожалуйста, продолжайте.

* * *

        Когда Притчард возвратился к себе в аптеку на Коллингвуд-стрит, полдень не так давно миновал, но самому ему казалось, что уже гораздо позже - что уже сгущаются сумерки,  - иначе отчего бы он с ног валился от усталости? Он вошел через лавку и какое-то время занимался совсем уж дурацким делом: выравнивал ремни для правки бритв строго в уголках полок, а пузырьки расставлял в ряд один к другому по краю прилавка, но внезапно понял, что больше не выдержит. Он поставил в витрине табличку, оповещающую покупателей, что до понедельника лавка закрыта, запер двери и уединился в лаборатории.
        На столе лежало несколько рецептов на приготовление лекарства, но Притчард глядел на бланки, толком их не видя. Он снял куртку, повесил ее на крюк рядом со стеллажом. По привычке завязал на поясе фартук. И застыл на месте, глядя в никуда.
        Фраза Мэри Мензис навеки определила его судьбу - стала его пророчеством и его проклятием. «Ты с добром всегда в разладе»,  - Притчард запомнил эти слова, записал их и тем самым заставил их сбыться. Он стал мужчиной, которого она отвергла,  - потому что она его таки отвергла, потому что она уехала. А теперь ему тридцать восемь, и он никогда не влюблялся, а у других мужчин есть любовницы и жены. Длинным пальцем Притчард коснулся упаковки для рецептурного препарата, что стояла на столе перед ним. В его памяти эта девушка так и осталась Мэри Мензис. Ей по-прежнему девятнадцать.
        Ему пришла на ум поговорка отца: дашь псу дурную кличку, таким он и вырастет. («Помни, Джозеф». Одной рукой он потрепал сына по плечу, другой - прижал к груди новорожденного щенка; на следующий день Притчард нарек звереныша Кромвелем, и отец коротко кивнул.) Вспоминая те слова, Притчард думал: «Вот, значит, что я сделал с самим собою и со своей судьбой? Я - неудачно названный пес из отцовского афоризма?» Но это не было вопросом.
        Он сел, положил руки ладонями вниз на лабораторный стол. Мысли его вновь обратились к Анне. По ее собственным заверениям, она вовсе не пыталась лишить себя жизни, и Притчард был склонен ей поверить. Жизнь Анне досталась тяжкая, но не вовсе лишенная удовольствий, и она была не из тех, кто бросается в крайности. Притчарду казалось, он хорошо ее знает. Он даже вообразить не мог, что девушка попытается покончить с собой. И однако ж - как она там сказала? Некоторые от этой мысли отделаться никак не могут. Да уж, тяжело вздохнул Притчард. Действительно, никак не могут.
        Анна была опиофагом с большим стажем. Она принимала снадобье едва ли не каждый день и давно привыкла к его воздействию на тело и разум. На памяти Притчарда она никогда не теряла сознание так, чтобы ее невозможно было привести в чувство на протяжении более двенадцати часов. Он очень сомневался, что так вышло по чистой случайности. И если она действительно не пыталась покончить с собой, как уверяет, остается лишь два варианта: либо ее одурманил кто-то другой, воспользовался ею в каких-то гнусных целях, а потом бросил на Крайстчерчской дороге, либо (Притчард медленно кивнул) она врет. Да. Она солгала насчет смолы; она вполне могла солгать и насчет передоза. Но чего ради? Кого она выгораживает? И зачем?
        Хокитикский врач подтвердил, что Анна действительно приняла большую дозу опиума ночью 14 января; его свидетельство было напечатано в «Уэст-Кост таймс» на следующий день после суда над Анной. Могла Анна ввести врача в заблуждение или как-то убедить его поставить ложный диагноз? Притчард задумался. Анна провела в тюрьме больше двенадцати часов, и за это время ее кто только не щупал и не тыкал, да и просто свидетелей набралось бы в количестве. Вряд ли она сумела бы одурачить их всех. Подлинное беспамятство не сымитируешь, думал Притчард. Даже из шлюхи такой хорошей актрисы не получится.
        Хорошо же; предположим, что дурман все-таки был отравлен. Притчард перевернул руки ладонями вверх и долго изучал узоры на подушечках пальцев: каждая рука казалась зеркальным отображением второй. Когда он прижимал пальцы один к другому, получалось идеальное удвоенное отражение - так бывает, когда прижимаешься лбом к зеркалу. Сам он, разумеется, в снадобье ничего не добавлял и китайца в этом с трудом мог заподозрить. Су был к Анне очень привязан. Нет, невозможно, чтобы Су попытался причинить ей вред. Получается, что в опиум подмешали яд либо до того, как Притчард закупил оптовую партию, либо после того, как Анна купила небольшую порцию у А-Су для домашнего употребления.
        Всевозможные опиаты Притчарду поставлял некто Фрэнсис Карвер. Кстати, а как насчет Карвера? В прошлом - каторжник, он, как следствие, пользовался дурной славой, однако с Притчардом всегда был вежлив и честен, и у Притчарда не было оснований полагать, будто Карвер желает повредить ему самому или его бизнесу. Не питает ли он неприязни к китайцам, Притчард понятия не имел, но напрямую Карвер с ними не торговал. Он продавал товар Притчарду, и никому другому.
        Притчард впервые познакомился с Карвером в игорном доме на Ревелл-стрит. Притчард был азартным игроком и как раз подкреплялся в перерыве между партиями в крэпс, подсчитывая в уме свои потери, когда к нему подсел незнакомец со шрамом на щеке. Притчард в порядке обмена любезностями осведомился, привержен ли тот к картам и что привело его в Хокитику; вскоре они разговорились. Когда в ходе беседы Притчард назвал свою профессию, Карвер явно насторожился. Отставил бокал и объяснил, что у него установлены давние деловые связи с бывшим представителем Ост-Индской компании, который владеет плантацией опиумного мака в Бенгалии. Карвер мог гарантировать неограниченную поставку продукта превосходного качества. На тот момент у Притчарда опиума в наличии не было, если не считать разбавленных настоек лауданума, купленных у знахаря; так что, недолго думая, Притчард поблагодарил Карвера, пожал ему руку и обещал вернуться на следующее утро, обсудить условия торгового договора.
        С тех пор Карвер поставил ему в совокупности три фунта опиума. Однако он привозил лишь по одному фунту зараз, потому что (как он со всей откровенностью объяснил) предпочитал жестко контролировать свои поставки и не дать Притчарду возможности перепродавать товар оптом другим торговцам и получать тем самым посредническую прибыль. (Сбывая опиум А-Су, Притчард, конечно же, именно это и делал, но Карвер оставался в неведении касательно сей дополнительной договоренности, поскольку в Хокитике бывал редко, а сознаваться Притчард, понятное дело, не собирался.) Смола поступала обернутой в бумагу, в жестяной коробке, что изрядно смахивала на чайницу.
        Притчард взял со стола гвоздь и принялся вычищать грязь из-под ногтей, попутно отметив, что пора бы их уже и подстричь.
        Дерзнет ли Карвер подмешать яду в наркотик, который продает оптом в аптечную лавку? Притчард вполне мог размельчить вещество в порошок и использовать для приготовления лауданума; мог продать его по частям любому количеству покупателей; мог, в конце концов, сам им воспользоваться. Правда и то, что у Карвера вышла неприятная история с Анной: он ей некогда причинил большое зло. Но даже если он рассчитывал убить ее с помощью передоза, никак нельзя было гарантировать, что порция отравленного опиума попадет именно в ее руки. Притчард скатал в пальцах комочек грязи. Нет, нелепо думать, будто кто-то затеет интригу, в которой столько всего неопределенного; Карвер, может, и скотина, но не дурак.
        Отказавшись от этой своей теории, аптекарь принялся обдумывать вторую возможность: что, если опиум был отравлен уже после того, как Анна Уэдерелл взяла кусочек у А-Су и унесла домой? Возможно, кто-то тайком проник в ее номер в «Гридироне» и подмешал яду в смолу. Но опять-таки - зачем? Зачем вообще такие сложности? Отчего бы не убить шлюху более привычными средствами - скажем, удушить руками или подушкой или избить до смерти?
        Обескураженный, Притчард обратился мыслями к тому, что инстинктивно почитал за истину. Он знал, что Анна Уэдерелл не рассказала всей правды о событиях 14 января. Он знал, что кто-то курил опиум из трубки, которую Анна прятала в своей комнате. Он знал, что Анна сама перестала принимать опиум; по ее глазам и ее движениям он мог с уверенностью сказать: она чиста - трезва как стеклышко. Эти несомненные факты, на взгляд Притчарда, позволяли сделать лишь один вывод.
        - Черт подери,  - прошептал он.  - Она лжет… причем лжет в интересах кого-то другого.
        День тянулся бесконечно.
        Наконец Притчард собрал не готовые еще заказы и, за неимением более увлекательного занятия, принялся за работу. Он совсем забыл о времени, но вот в дверь лаборатории тихо постучали, вернув его к действительности. Он обернулся, с легким удивлением отметив, что свет потускнел и уже сгущаются сумерки, и увидел, что в дверях топчется Альберт, Нильссенов младший клерк,  - запыхавшийся и явно сконфуженный. Он принес записку.
        - О, да это от Нильссена,  - промолвил Притчард, выходя ему навстречу.
        Он уже напрочь позабыл свой полуденный разговор с Нильссеном, равно как и свою к нему просьбу отыскать Цю и расспросить златокузнеца касательно спеченного золота, обнаруженного в доме у Кросби Уэллса. Он и Кросби Уэллса давно выбросил из головы, равно как и его состояние, и его вдову, и пропавшего мистера Стейнза. Как беззвучно вращается мир, если ты погружен в раздумья и одинок.
        Притчард пошарил в переднике, ища шестипенсовик, но Альберт, вспыхнув до корней волос, пробормотал: «Нет, сэр» - и выставил напоказ ладони, давая понять, что ему вполне довольно высокой чести доставить послание.
        На самом-то деле Альберт полагал, что такого волнующего дня ему за всю жизнь не выпадало. За полчаса до того его наниматель вернулся из каньерского Чайнатауна в таких смятенных чувствах, что едва дверь с петель не сорвал. Он набросал записку, ныне доставленную Альбертом, с пылом и страстью композитора, творящего симфонию в союзе со своей музой. Он неловко запечатал письмо, капнул на себя воском, выругался и наконец сунул сложенный измятый листок Альберту, хрипло приказав: «Притчарду - отнеси Притчарду, да побыстрее». В уединении аптекарской приемной, перед тем как войти в лабораторию, Альберт совместил уголки письма, так что сложенный листок образовал что-то вроде трубки, и, вглядевшись в нее по всей длине, разобрал несколько слов, что, на его взгляд, отдавали самым что ни на есть махровым криминалом. У юнца просто дух захватило при мысли, что работодатель затевает недоброе.
        - Хорошо, спасибо,  - промолвил Притчард, забирая письмо из его рук.  - Ответ нужен?
        - Нет, сэр, ответ не требуется,  - ответствовал юнец.  - Но мне велено дождаться и пронаблюдать, чтобы вы его сожгли, дочитав до конца.
        Притчард не сдержал смеха. Это было настолько в духе Нильссена: сперва он дуется, потом жалуется, что, дескать, не по нутру ему все это, потом тянет время, потом пытается снять с себя всякую ответственность, но, как только он сделался участником, как только ощутил собственную значимость и важность, тут-то и начинается пантомима, роман плаща и шпаги; он просто-таки упивается происходящим. Притчард отошел на несколько шагов (юнец остался разочарован), сорвал печать пальцами, разгладил лист на лабораторном столе. Письмо гласило:

        Джо!
        Я зашел к Цю согласно твоей просьбе. Ты был прав насчет золота - это его работа, хотя он клянется, что понятия не имеет, как оно оказалось у Уэллса. Во всем замешана шлюха - возможно, ты уже знаешь,  - хотя докопаться до сути никак не удается - «до инициатора», пользуясь твоим же выражением. Похоже, тут все затронуты так или иначе. Писать слишком долго. Предлагаю созвать совет. И азиатов тоже пригласить. Встречаемся в задней комнате «КОРОНЫ» на ЗАКАТЕ. Приму меры, чтоб нас не потревожили. Никому не говори, даже если им доверяешь и они тоже в это дело впутаны и в один прекрасный день того и гляди встанут с нами в один ряд как обвиняемые. Пожалуйста, уничтожь это письмо.
    Х. Н.

        Растущая Луна в Тельце

        Утренние расспросы Томаса Балфура в Новозеландском резервном банке разбередили любопытство банковского служащего в плане того, и другого, и третьего, и, как только грузоперевозчик покинул здание, мистер Фрост тотчас же вознамерился в свою очередь навести кое-какие справки. Он все еще держал в руках реестр акционеров золотого рудника «Аврора», владельцем и разработчиком которого являлся пропавший старатель Эмери Стейнз. «Аврора», размышлял про себя Фрост, постукивая по документу тощим пальцем. «Аврора». Он помнил, что совсем недавно где-то сталкивался с этим названием - но где? Спустя мгновение он отложил документ в сторону, слез с табуретки и неслышным шагом направился к шкафчику напротив своей кабинки, где ряды кожаных корешков были помечены словами «Квартальные отчеты». Он выбрал подшивки за третий и четвертый квартал прошлого года и вернулся за рабочий стол просмотреть документацию по руднику.
        Чарли Фрост широкой известностью не пользовался: ведь на известность нужно претендовать, а он был человеком тихим, одевался скромно, выглядел безобидно и спокойствие возмущать не любил, уж каков бы ни был повод. Говорил он неспешно, тщательно подбирая слова. На людях смеялся редко. И хотя в его манере держаться ощущалась некая расслабленная томность, он всегда был словно бы настороже, как будто постоянно помнил о некоем правиле этикета, что другие давно уже не соблюдали. Он предпочитал не заявлять о своих предпочтениях, не ораторствовать на публику; более того, в беседе он крайне неохотно провозглашал какую-либо повестку дня. Не то чтобы Фрост не строил никаких планов или что предпочтений за ним не водилось, на самом деле многие ритуалы его частной жизни были упорядочены до крайности, а амбиции весьма и весьма специфичны. Скорее, Фрост усвоил, как выгодно изображать непритязательность. Он по достоинству оценил тайное могущество неизвестности (ведь неизвестность так будоражит любопытство!) и умело ею пользовался, но тщательно скрывал свой талант. Тем самым при первой встрече у людей посторонних о
нем складывалось одно и то же впечатление: он - человек не столько действия, сколько противодействия; в бизнесе он довольствуется ролью подчиненного, в любви - соблазняемого и во всех своих развлечениях неизменно смирен и кроток.
        Фросту исполнилось всего-то-навсего двадцать четыре; родился он в Новой Зеландии. Его отец занимал высокий пост в ныне не существующей Новозеландской компании. Высадившись в устье реки Хатт и обнаружив там изобилие равнинных земель под размежевание и на продажу, он тотчас же послал домой за женой. Местом своего рождения Фрост не то чтобы гордился; для белого человека такое гражданство было редкостью, и сам он видел в нем нечто унизительное. Он не рассказывал никаких историй о своем детстве, проведенном в заболоченной низине долины Хатт, где он читал и перечитывал захватанный отцовский экземпляр «Потерянного рая» - единственную книгу в семье, не считая Библии. (К восьми годам Фрост мог продекламировать наизусть любой монолог Бога Отца, и Сына, и Адама, но не Сатаны - его Фрост находил неуживчивым драчуном - и не Евы - она казалась ему безвольной занудой.) Не то чтобы это было несчастливое детство, но, вспоминая о нем, Фрост чувствовал себя несчастным. Когда он заговаривал об Англии, казалось, он очень по ней скучает и дождаться не может возвращения.
        С ликвидацией Новозеландской компании мистер Фрост-старший практически обанкротился, и репутация его погибла безвозвратно. Он обратился за помощью к единственному сыну. Чарли Фрост подыскал себе канцелярскую работу в Веллингтоне, а вскоре ему предложили место в одном из банков квартала Лэмбтон; теперь он зарабатывал достаточно, чтобы при его поддержке родители жили в добром здравии и относительном комфорте. Когда в Отаго обнаружили золото, Фрост перешел в один из банков Лоренса, обещая бльшую часть заработков пересылать домой всякий месяц частной почтовой службой,  - и обещания своего ни разу не нарушил. Однако ж он больше не возвращался домой в долину реки Хатт - и возвращаться не собирался. Чарли Фрост был склонен воспринимать все свои взаимоотношения с другими людьми в терминах прибыли и оборота и, единожды решив, что долг свой исполнил, больше о других людях не вспоминал. Здесь, в Хокитике (а он последовал за золотой лихорадкой из Лоренса на побережье), он о своих родителях вообще не думал, кроме как раз в месяц, когда им писал. Задача была не из простых: краткие, отрывистые письма отца дышали
обидой, а материнские, исполненные смятенных умолчаний, полнились чувствами, что удручали Чарли Фроста, хотя и ненадолго. Написав и отослав ответные послания, он рвал родительские эпистолы на жгуты для раскуривания сигар - по всей длине, чтобы изничтожить самую их суть и смысл,  - а жгуты равнодушно сжигал.
        Фрост пролистал папку с отчетами, пока не дошел до раздела по Каньеру и Хокитикскому ущелью. Документация подшивалась в алфавитном порядке, «Аврора» шла второй, сразу под заявкой на участок, названный, на диво уместно для Уэст-Коста, «Авантюрой». Фрост наклонился совсем близко, разбирая цифры, а в следующий момент изумленно хмыкнул.
        В течение первого месяца после первичной покупки участок «Аврора» разрабатывался весьма успешно, давая почти сто фунтов прибыли; с августа, однако, доход с участка резко упал и наконец - Фрост поднял брови - практически иссяк. Совокупная прибыль с «Авроры» за последний квартал составила всего-навсего двенадцать фунтов. По фунту в неделю! Очень странно для перспективного рудника такой глубины! Один фунт в неделю - да этого на покрытие издержек едва хватит, подумал Фрост. Он приблизил страницу к самым глазам. Согласно учетной записи на руднике работал только один старатель. Имя было китайским, дешевая рабочая сила, стало быть… но даже так, отметил про себя Фрост, старателю причитается поденная оплата.
        Чарли Фрост нахмурился. Согласно реестру акционеров Эмери Стейнз принял во владение «Аврору» в конце осени прошлого года. По-видимому, несколько недель спустя после оформления покупки Стейнз продал пятьдесят процентов акций пресловутому Фрэнсису Карверу, однако сразу после заключения этой сделки, как явствует из учетных записей, рудник внезапно истощился. Либо «Аврора» нежданно-негаданно превратилась в выработанную шахту, не представляющую ровно никакой ценности, либо кто-то очень ловко создает такую видимость. Фрост закрыл папку и постоял мгновение, размышляя про себя. Обвел взглядом толпу: старатели в фетровых шляпах с широкими опущенными полями; инвесторы; охранники с украшенными галуном эполетами. Внезапно Фрост вспомнил, где видел это название прежде.
        Он повесил на кабинку табличку «Закрыто».
        - Ты насовсем уходишь?  - спросил один из сотрудников.
        - Не исключено,  - отозвался Фрост, сощурясь.  - Не думал, что придется; собирался вернуться после ланча.
        - Мы в два закроемся; сегодня больше никаких закупок не предвидится, как только с этой партией закончим,  - отозвался банковский служащий. Он потянулся, похлопал себя по животу.  - Так что до понедельника, Чарли, ты совершенно свободен.
        - Что ж!  - пробормотал Фрост, во все глаза глядя на тулью шляпы, как если бы не на шутку удивился, обнаружив сей предмет у себя в руках.  - Очень любезно с твоей стороны. Премного обязан.

* * *

        Дик Мэннеринг сидел один в своем кабинете, когда в дверь постучал Фрост. Заслышав этот стук, колли Мэннеринга вылетела из-под стола сгустком ликующего энтузиазма и радостно напрыгнула на Фроста, колотя хвостом по полу и разевая алую пасть.
        - Чарли Фрост! Вот уж кого не ждал!  - воскликнул Мэннеринг, отодвигая кресло от стола.  - Заходи, заходи же - и дверь прикрой. Есть у меня подозрение, что, о чем бы уж ты ни пришел мне рассказать, для чужих ушей оно не предназначено.
        - Лежать, девочка!  - приказал Фрост собаке, стискивая ей морду, заглядывая ей в глаза, трепля уши; очень довольная, колли прянула назад, приземлившись на все четыре лапы, затрусила обратно к хозяину, развернулась, плюхнулась на пол, прикрыла нос лапами и скорбно воззрилась на Фроста из-под мохнатых бровей.
        Фрост, как было велено, закрыл дверь.
        - Как поживаешь, Дик?
        - Как поживаю?  - Мэннеринг развел руками.  - Изнываю от любопытства, Чарли. Представляешь? В последнее время я только и делаю, что любопытствую. Насчет всего на свете. Ты ведь знаешь, Стейнз так и не объявился - исчез, как в воду канул. Мы с Холли ущелье обшарили из конца в конец, хотя какая из нее ищейка. Дали ей платок понюхать, она пулей прочь - и тут же обратно, ничего не нашла. Да-да, мне крайне любопытно. От души надеюсь, ты принес какие-никакие новости или, может, скандальную сплетню-другую, если новостей не случилось. Право слово, эти две недели ужас что такое! Давай снимай пальто - да-да,  - ох, забудь ты про дождь! Ну, подумаешь, водичка - Бог свидетель, нам пора бы уже к ней привыкнуть.
        Невзирая на ободряющие слова, Фрост осторожно повесил пальто так, чтобы не задеть одежды хозяина и чтобы с него не капало на Мэннеринговы галоши, выставленные под вешалкой; каждая была снабжена распоркой для обуви и сияла глянцевой чернотой. Затем гость не без робости снял шляпу.
        - Гнусный денек выдался,  - промолвил он.
        - Да ты присаживайся, присаживайся,  - пригласил Мэннеринг.  - Плеснуть тебе бренди?
        - Если сам будешь, то и я выпью,  - отозвался Фрост: такова была его неизменная стратегия в вопросах еды и питья. Он присел, уперся ладонями в колени, огляделся по сторонам.
        Кабинет Мэннеринга располагался над фойе оперного театра «Принц Уэльский»; оттуда открывался роскошный вид поверх полосатого навеса на Ревелл-стрит, и дальше за нею - на открытый океан, что просматривался между фасадами переднего ряда домов как сине-серая лента, порою отливающая зеленью, а сегодня, сквозь дождь, бело-желтая,  - вода вобрала в себя цвета неба. Дизайн помещения задумывался как зримое свидетельство богатства хозяина, ведь Мэннеринг, будучи директором оперы, имел еще несколько источников дохода: как сутенер, и как шулер, и как акционер, и как магнат-золотопромышленник. Во всех этих «профессиях» он демонстрировал поразительную способность к извлечению прибыли - особенно же той, что плохо лежит,  - мастерски наживаясь на чужих грешках. Об этом недвусмысленно возвещала меблировка кабинета. Стены были оклеены обоями, все комоды и шкафчики натерты маслом; на полу лежал плотный турецкий ковер; хмурый керамический бюст в римском стиле служил книгодержателем; под окном в стеклянном ящичке были выставлены три черные бабочки, каждая - размером с раскрытую ладонь ребенка.
        За рабочим столом Мэннеринга висел роскошный акварельный пейзаж в золоченой раме: на картине были изображены высокий утес, косые лучи солнца, силуэт листвы лиловатого оттенка и, в туманной дали, бледный, размытый изгиб радуги из-за облака. Чарли Фрост считал картину превосходным произведением искусства, несомненно делающим честь вкусу Мэннеринга. Он любил измыслить предлог зайти к старшему приятелю, чтобы посидеть в этом самом кресле, глядя на пейзаж снизу вверх и силою воображения переносясь в дальние, исполненные великолепия дали.
        - Да уж, эти две недели выдались - врагу не пожелаешь,  - сетовал между тем Мэннеринг.  - А теперь еще моя лучшая шлюха взяла да и объявила, что у нее-де траур! Сплошная нервотрепка, говорю тебе. Начинаю думать, что она умом тронулась. Что за удар судьбы! Когда это твоя лучшая шлюха. Что за удар! А знаешь, она ведь была с Эмери в ту ночь, когда он исчез.
        - Мисс Уэдерелл - и мистер Стейнз?  - Фрост, накрыв ладонями резные подлокотники кресла, кончиками пальцев водил по углублениям узора.
        Красота для Чарли Фроста была более или менее синонимична утонченности. В его представлении идеальная женщина посвящает себя самоусовершенствованию, она преуспела в женских искусствах вышивания, игры на фортепиано, высушивании цветов и листьев и тому подобном; она чудесно поет, тихо читает, от констатации какого бы то ни было мнения воздерживается, она - очаровательный, бесценный коллекционный экземпляр, а превыше всего она любит быть любимой. Анна Уэдерелл не обладала ни одним из этих качеств, но признать, что Анна совершенно не походила на фантастический образ Фростова воображаемого идеала, отнюдь не означало утверждать, будто служащий банка не питал к ней никаких теплых чувств или не услаждал естество, подобно всем прочим. Теперь, вообразив Анну и Стейнза вместе, он почувствовал некоторую неловкость - почти отвращение.
        - О да,  - подтвердил Мэннеринг, извлекая хрустальную пробку из графина и взбалтывая жидкость.  - Он купил ее на всю ночь - и еще не хватало, чтоб нагрянул констебль или еще кто-нибудь постучался! Он ее к себе домой забрал! Отели-бордели - это не для него, сами понимаете! А уж разборчив-то - подавайте ему только эту, и никакую другую, ни Кейт, ни Лиззи; Анну, говорит, и точка! А на следующее утро она - на пороге смерти, а он пропал бесследно. Прямо не знаю, что и думать, Чарли. От нее, понятное дело, никакой помощи. Говорит, ни черта не помнит до того момента, как пришла в себя в тюряге, и, судя по ее одурелому виду, я склонен ей поверить. Она моя лучшая шлюха, Чарли,  - вот только дьявол бы побрал этот ее дурман: вот право, побрал бы в собственное пользование! Сигару хочешь?
        Фрост взял из ящика сигару, Мэннеринг, наклонившись, поднес бумажный жгут к углям, но жгут оказался коротким и вспыхнул слишком быстро: Мэннеринг обжег себе пальцы. Он с проклятьем выронил бумагу в камин. Пришлось скрутить еще один жгут из промокашки; лишь несколько мгновений спустя обе сигары были зажжены.
        - И это не говоря уже о тех неприятностях, что выпали на твою долю,  - добавил Мэннеринг, усаживаясь обратно в кресло.
        Фрост страдальчески поморщился.
        - Мои неприятности, как ты говоришь, под контролем,  - заверил он.
        - А я бы сказал, что нет,  - покачал головой Мэннеринг.  - Взять хоть эту вдовицу, что заявилась в четверг,  - и теперь весь город гудит как пчелиный улей! Я тебе скажу, на что это все похоже с моей колокольни. Чертовски похоже на то, что ты знал о подброшенном в отшельникову хижину золоте и, как только он помер, сделал все, чтобы оформить сделку купли-продажи как можно скорее.
        - Это неправда,  - возразил банковский служащий.
        - Похоже на то, что вы тут оба вместе замешаны,  - продолжал Мэннеринг.  - Ты и Клинч; вы ж вроде как партнеры не разлей вода. Теперь небось судью пригласят. Кого-нибудь из Высокого суда. Такие проблемы сами собою не рассасываются. И мы все окажемся втянуты: где мы были в ночь на четырнадцатое января, все такое. И надо бы с нашими показаниями разобраться еще до того, как это случится. Я тебя не обвиняю. Я просто описываю ситуацию со своей колокольни.
        В Мэннеринговой манере изъясняться зачастую проскальзывали диктаторские ноты: его самовосприятие было непоколебимо, авторитарно и абсолютно. Мир он воспринимал лишь с позиций командования им, а еще он любил пафосные речи. В этом он составлял полную противоположность своему гостю: это различие у Мэннеринга вызывало некоторое раздражение, ибо, хотя он ценил почтительность в собеседнике, его нервировали те, кого он почитал недостойными своего внимания. К Чарли Фросту он всегда был щедр, угощал юношу дорогими напитками и сигарами, дарил ему билеты на балкон на все последние представления, но молчаливая сдержанность Фроста действовала ему на нервы. Мэннеринг имел обыкновение присваивать своему окружению определенные роли, вешать ярлыки - так людей маркируют по профессии, обозначая «доктор» или «капрал»; его ярлыки, составленные про себя и никогда не озвучиваемые вслух, характеризовали людей исключительно по их с ним взаимоотношениям: именно так он и воспринимал всех своих знакомых - как отражения или даже частицу себя самого.
        Мэннеринг, как уже отмечалось, был весьма тучен. В двадцать лет он отличался дородностью, в тридцать отрастил живот, а к сорока годам его торс приобрел почти сферические пропорции, и, к вящему своему ужасу, он уже не мог без посторонней помощи ни взгромоздиться верхом на лошадь, ни спешиться. Чем признать, что этакие габариты стали для него помехой в повседневной деятельности, Мэннеринг все списывал на подагру: этим заболеванием он никогда не страдал, зато звучало это солидно и аристократично. А ему очень хотелось сойти за аристократа; нередко даже и удавалось благодаря светлому цвету лица, бачкам и дорогой одежде. В тот день его шейный платок был сколот золотой булавкой, а жилет (пуговицы которого явно держались из последних сил) дополняли лацканы с разрезом.
        - Мы ни в чем таком вместе не замешаны,  - возразил Фрост.  - Понятия не имею, о чем ты.
        Мэннеринг покачал головой:
        - Я вижу, ты угодил в переплет, Чарли,  - невооруженным глазом вижу! Вы с Клинчем оба. Если дело дойдет до суда - а очень может быть, что и дойдет,  - тебе придется объяснять, почему сделка купли-продажи на дом была проведена так быстро. И это - самый важный момент, насчет которого вам неплохо бы договориться. Я не предлагаю давать ложные показания - я лишь намекаю, что ваши истории должны сойтись. Зачем ты пришел - за помощью? Тебе нужно алиби?
        - Алиби?  - удивился Фрост.  - Для чего бы?
        - Да ладно тебе!  - Мэннеринг отечески погрозил ему пальцем.  - Только не говори, что ты на голубом глазу все это провернул. Сделку-то оформил со свистом!
        Фрост пригубил бренди и сказал:
        - Не следует обсуждать это дело в такой легкомысленной манере. Ведь в него вовлечены и другие люди.
        (Такова была одна из его стратагем - неизменно давать понять, что ему не хотелось бы разглашать чужие тайны.)
        - Да пропади они пропадом, эти другие люди!  - рявкнул Мэннеринг.  - Пропади они пропадом, эти твои «следует» и «не следует»! Ты мне расскажи всю подноготную! Ну, давай выкладывай!
        - Хорошо, расскажу, но ничего криминального в том нет,  - заверил Фрост не без удовольствия: ему, пожалуй, нравилось заявлять о собственной невиновности.  - Сделка была абсолютно законна и совершенно правомерна.
        - Тогда чем ты это объясняешь?
        - Объясняю что?
        - Как все вышло.
        - Все легко объяснимо,  - спокойно отозвался Фрост.  - Когда Кросби Уэллс умер, Бен Левенталь узнал о том почти сразу же, так как взял интервью у приезжего политика, едва тот объявился в городе,  - чтобы следующим же утром дать спецматериал в газету. А политик - Лодербек его фамилия, Алистер Лодербек,  - так вот он только что побывал в хижине Уэллса, он-то и нашел труп. Естественно, он обо всем рассказал Левенталю.
        - Ишь пронырливый иудей!  - с наслаждением откомментировал Мэннеринг.  - Этот всегда окажется в нужном месте в нужное время, так?
        - Наверное,  - отозвался Фрост; он предпочитал держать свое мнение при себе.  - Но, как я уже говорил, Левенталь узнал о смерти Уэллса раньше всех прочих. Еще до прихода в хижину коронера.
        - Но ему-то не пришло в голову тотчас же купить эту землю,  - напомнил Мэннеринг.
        - Нет. Но он знал, что Клинч как раз ищет, во что бы вложить деньги, так что он оказал Клинчу добрую услугу и поделился с ним новостью: сообщил, что собственность Уэллса очень скоро выставят на продажу. Следующим же утром Клинч пришел ко мне с задатком, готовый совершить покупку. Вот, собственно, и все.
        - О нет, не все,  - возразил Мэннеринг.
        - Уверяю тебя, все,  - стоял на своем Фрост.
        - Я умею читать между строк, Чарли,  - заверил Мэннеринг.  - «Оказал добрую услугу»? Уж не по доброте ли сердечной? Только не он - только не Левенталь! Это называется наводка - наводка насчет того треклятого клада! Они спелись - Левенталь и Клинч! Ставлю мою шляпу, что спелись!
        - Если и так,  - пожал плечами Фрост,  - то мне о том ровным счетом ничего не известно. Я говорю тебе, что продажа дома абсолютно законна.
        - Законна, говорит мне работник банка! Но ты все еще не ответил на мой вопрос. Отчего все произошло так чертовски скоропалительно?
        - Да просто потому, что никакой бюрократической возни с документами не потребовалось,  - невозмутимо ответствовал Фрост.  - У Кросби Уэллса не было ничего: ни долгов, ни страховки; никаких проблем не возникло. И никаких бумаг.
        - Никаких бумаг?
        - Во всяком случае, в его хижине ничего не нашли. Ни свидетельства о рождении, ни билета, ни лицензии. Вообще ничего.
        Мэннеринг покатал в пальцах сигару.
        - Никаких бумаг,  - повторил он.  - Что ты об этом думаешь?
        - Не знаю. Может, он их потерял.
        - А как теряют бумаги?
        - Не знаю,  - повторил Фрост. Ему не нравилось, когда его принуждали высказать свою точку зрения.
        - Может, их сожгли? Кто-то решил от них избавиться?
        - Кто бы?  - слегка нахмурился Фрост.
        - Ну, этот политик, например,  - предположил Мэннеринг.  - Лодербек. Он же первым оказался на месте событий. Может, как раз он в этом деле и замешан. Может, он и сообщил Левенталю про спрятанный в хижине клад. Может, он его обнаружил и рассказал Левенталю, а Левенталь рассказал Клинчу! Нет, глупость какая-то,  - добавил он, опровергая собственную гипотезу.  - Ему-то с того никакой выгоды, верно? И для иудея никакой. Разве что всем по ходу дела перепадет какой-никакой откат…
        - Никому никакой откат не перепадет,  - возразил Фрост.  - Золото помещено на хранение в банк. Никто не может на него посягнуть. По крайней мере, до тех пор, пока не решится вопрос со вдовой.
        - О да - вдова!  - с наслаждением протянул Мэннеринг.  - Ишь ты, какой поворот событий-то! Что ты думаешь о ней? Я с ней знаком, знаешь ли,  - да, знаком. В девичестве она звалась Гринуэй. Я никогда не знал ее как миссис Уэллс - для меня она всегда была мистрис Гринуэй. Как она тебе, Чарли?
        Фрост пожал плечами:
        - Документы на ее стороне. Если брачное свидетельство окажется подлинным, продажу аннулируют и состояние достанется ей. На данный момент оно в руках чиновников.
        - Но как она сама тебе, я спрашиваю?
        Фрост раздраженно поморщился.
        - Видная женщина,  - проговорил он.  - Я нахожу, что она очень красива.  - Он сдвинул сигару в уголок рта и сжал ее зубами,  - казалось, он слегка морщится от боли.
        - Еще бы не красива!  - радостно подхватил Мэннеринг.  - Красива, а то ж! Играет мужчиной, как иная на фортепьяно играет,  - а репертуар-то каков! Думаю, именно это и случилось со стариной Кросби Уэллсом: им поиграли, как всеми прочими.
        - Этот их брак у меня вообще в голове не укладывается,  - признал Фрост.  - Что мог предложить старик вроде Кросби Уэллса - хотя бы и дурнушке, не говоря уже о красавице? Не понимаю, что ее привлекло; хотя что привлекло его - могу себе вообразить.
        - Ты забываешь о его состоянии,  - погрозил пальцем Мэннеринг.  - Сильнейший афродизиак, между прочим! Разумеется, она вышла замуж за старика Кросби ради его денег. Он же накопил целое состояние на черный день, а ей оставалось только дождаться, чтобы он помер. Какие еще тут возможны объяснения? Она ж объявилась сразу после его смерти - как если б сама ее спланировала, тебе не кажется? О, Лидия Уэллс себе на уме! Высматривает пенни, нащупывает фунты. Такая если уж руку приложит, то к вящей своей выгоде.
        Фрост ответил не сразу: рассуждения Мэннеринга заставили его вспомнить, зачем он пришел, и ему хотелось сперва собраться с мыслями, а потом уже объявлять о своем деле. Однако спустя мгновение Мэннеринг отрывисто рассмеялся и ударил кулаком по столу.
        - Вот оно что!  - воскликнул он в восторге.  - Я так и знал! Знал, что ты во что-то да влип, знал, что выведу тебя на чистую воду! Ну, выкладывай, что там такое? В чем твое преступление? В чем загвоздка-то? Ты себя выдал, Чарли,  - у тебя на лице все написано. Это что-то связанное с пресловутым кладом, да? Что-то насчет Кросби Уэллса?
        Фрост потягивал бренди. Никакого преступления в прямом смысле слова он не совершал, но загвоздка действительно возникла, и да, связанная с кладом, и да, имеющая отношение до Кросби Уэллса. Его взгляд скользнул поверх плеча Мэннеринга к окну, и Фрост помешкал минуту, любуясь видом и подбирая нужную формулировку.
        После того как обнаруженное в хижине Уэллса состояние было оценено банком, Эдгар Клинч сделал Фросту роскошный подарок, в благодарность за то, что банковский служащий поспособствовал сделке,  - вручил ему банковский билет в тридцать фунтов. Эта сумма произвела на Чарли Фроста мгновенный опьяняющий эффект, ведь доходы его шли главным образом на содержание родителей, с которыми он не виделся и которых не любил. В восторженном угаре, впервые за всю свою жизнь, Фрост твердо вознамерился промотать всю сумму, причем немедленно. О своей нежданной удаче он родителям не скажет, решил он, и потратит на себя все до последнего пенни. Он поменял билет на тридцать блестящих соверенов и купил на них шелковый жилет, ящик виски, комплект переплетенных в кожу исторических сочинений, рубиновую булавку на лацкан, коробку дорогих привозных сладостей и набор носовых платков с монограммой - с его собственными инициалами на фоне розы.
        А несколько дней спустя после этого приступа мотовства в Хокитику явилась Лидия Уэллс. Сразу по прибытии она посетила Резервный банк, объявив о своем намерении аннулировать продажу дома и имущества своего покойного мужа. И если сделка в самом деле будет признана утратившей силу, Фрост знал: ему придется вернуть пресловутые тридцать фунтов. Но перепродать жилет он уже не мог иначе как подержанную одежду; книги и булавку он сумел бы заложить, но за лишь ничтожную часть их стоимости; ящик виски он уже вскрыл; сласти были съедены; и какому олуху понадобятся платки с вышитыми чужими инициалами? В конечном счете ему очень повезет, если он вернет хотя бы половину потраченных денег. Он будет вынужден пойти к какому-нибудь из многих ростовщиков Хокитики и умолять его о ссуде; ему придется выплачивать этот долг в течение многих месяцев, а может быть, и лет; а хуже всего вот что: придется обо всем рассказать родителям. От такой перспективы его затошнило.
        Но Фрост пришел к Мэннерингу не затем, чтобы признаваться, в какое унизительное положение попал.
        - Ни во что я не влип,  - коротко отрезал он, вновь обращая взгляд на хозяина,  - но подозреваю, что здорово влип кто-то другой. Видишь ли, я не верю, что этот клад вообще принадлежал Кросби Уэллсу. Я подозреваю, что золото краденое.  - Фрост нагнулся стряхнуть пепел с сигары и обнаружил, что она потухла.
        - Так у кого же оно украдено?  - осведомился Мэннеринг.
        - Вот об этом мне и хотелось с тобою поговорить,  - промолвил молодой служащий банка. В кармане его жилета были шведские спички; чтобы их достать, он переложил сигару в правую руку.  - Мне не далее как нынче днем пришла в голову идея, и я решил с тобой посоветоваться. Насчет Эмери Стейнза.
        - О, вот кто и впрямь во всем этом замешан,  - согласился Мэннеринг, плюхаясь обратно в кресло; Фрост принялся снова зажигать сигару.  - Он же исчез в тот же самый день! Вне всякого сомнения, он причастен к событиям. Не питаю я особых надежд насчет нашего друга Эмери, честно скажу. У нас на приисках поговорка есть: если слишком долго везет - не к добру это. Слыхал, нет? Так вот, Эмери Стейнзу везло, как никому другому на моей памяти. Из грязи в князи поднялся, причем без чьей-либо помощи. Бьюсь об заклад, его убили, Чарли. Убили на реке или на взморье - и тело вода унесла. Кому приятно видеть, как мальчишка нажил целое состояние! А ведь ему еще и тридцати нет! А уж тем более, если богатство добыто честным путем. Бьюсь об заклад, уж кто бы его ни грохнул, он на двадцать лет его старше душой. По меньшей мере на двадцать лет. Хочешь пари?
        - Прошу меня простить,  - чуть качнул головой Фрост.
        - Ах да,  - разочарованно протянул Мэннеринг.  - Ты ведь на деньги не споришь! Ты - человек благоразумный. Деньгами если и бросаешься, то только в кошелек.
        На это Фрост отвечать не стал, пристыженно вспомнив о тридцати фунтах, выкинутых на ветер совсем недавно. Спустя мгновение Мэннеринг воскликнул:
        - Да ну же, не томи!  - сконфуженный тем, что последнее его замечание прозвучало оскорбительнее, нежели ему бы хотелось.  - Выкладывай все как есть! Что еще за идея?
        Чарли Фрост рассказал обо всем, что узнал тем утром: что Фрэнк Карвер владеет половиной акций золотого рудника «Аврора» и что они с Эмери Стейнзом, в сущности, были компаньонами.
        - Да, сдается мне, я что-то такое слышал,  - туманно отозвался Мэннеринг.  - Однако ж это долгая история; и это личное дело самого Стейнза. А почему ты об этом заговорил?
        - Потому что заявка на «Аврору» связана с проблемой Кросби Уэллса.
        - Это как еще?  - нахмурился Мэннеринг.
        - Сейчас расскажу.
        - Рассказывай.
        Фрост запыхтел сигарой.
        - Клад Уэллса передан на хранение в банк,  - сообщил он наконец.  - И прошел через мои руки.
        - И что?
        Дик Мэннеринг не терпел, чтобы кто-то другой долго оставался в центре внимания, и имел привычку часто перебивать рассказчика, как правило, чтобы сподвигнуть его сделать собственный вывод сколь можно более быстро и точно.
        Фрост, однако, торопиться не собирался.
        - Так вот,  - промолвил он,  - есть одна любопытная подробность. Золото уже переплавили, причем не силами представителя компании. Судя по всему, это было сделано в частном порядке, негласно.
        - Переплавили - уже!  - воскликнул Мэннеринг.  - Я об этом не слышал.
        - Разумеется, не слышал,  - кивнул Фрост.  - Все золото, что оказывается у нас на прилавке, должно быть спрессовано, даже если это уже делалось. Это нужно для того, чтобы внутрь не попало никаких добавок и чтобы обеспечить однородное качество. Так что Килларни все проделал заново. Он расплавил Уэллсов клад, прежде чем его оценить, и к тому времени, как кто-либо его увидел, тот уже превратился в слитки с печатью Резервного банка. Никто из посторонних банку людей не может знать, что золото ранее уже прошло переплавку,  - понятное дело, за исключением того, кто его спрятал. Ах да, и еще за исключением комиссионера, который обнаружил в доме клад и доставил его в банк.
        - А кто это был - Кохран?
        - Харальд Нильссен. Из «Нильссен и К°».
        - Почему не Кохран?  - нахмурился Мэннеринг.
        Фрост помолчал, затянулся сигарой.
        - Не знаю,  - произнес наконец он.
        - Зачем Клинчу вообще понадобилось втягивать кого-то в это дело?  - недоумевал Мэннеринг.  - Мог бы и сам имущество распродать. Зачем он еще и Харальда Нильссена впутал?
        - Да говорю ж тебе, Клинч понятия не имел, что в доме есть что-то ценное,  - настаивал Фрост.  - Он был прямо фраппирован, когда обнаружился этот самый клад.
        - Ах, фраппирован, значит?
        - Да.
        - Это твое словечко или его?
        - Его.
        - Фраппирован, ишь ты,  - еще раз повторил Мэннеринг.
        - Что ж, для Нильссена все сложилось лучше некуда. По условиям договора ему причитались десять процентов от общей стоимости движимого имущества, находящегося в доме. Удачный денек ему выпал. Ему перепало четыре сотни фунтов!
        Мэннеринг по-прежнему глядел скептически.
        - Ну-ну, продолжай,  - промолвил он.  - Переплавленное золото, говоришь. Итак, золото было переплавлено.
        - И вот я пригляделся к нему поближе,  - рассказывал Фрост.  - Мы всегда составляем краткое описание руды: ну, там, в чешуйках золото или как, прежде чем металл расплавить. Если золото уже переплавлялось, мы все равно следуем заведенному порядку: записываем, как оно выглядело при поступлении. Из соображений…  - Фрост замялся: он собирался сказать «безопасности», но особой логики в том не увидел.  - Из соображений благоразумия,  - неловко докончил он.  - Как бы то ни было, я осмотрел бруски, прежде чем Килларни положил их в тигель, и обнаружил, что внизу каждого бруска переплавщик, уж кто бы он ни был, начертал некое слово.
        Он умолк.
        - Ну же, что за слово?  - потребовал Мэннеринг.
        - «Аврора»,  - отозвался Фрост.
        - «Аврора».
        - Вот именно.
        Мэннеринг разом насторожился.
        - Но после того бруски, все до единого, снова были переплавлены,  - отметил он.  - Этот ваш Килларни перелил их в слитки.
        Фрост кивнул:
        - А затем, в тот же самый день, золото заперли в сейфе, после того как комиссионер получил свою долю и был выплачен налог на имущество.
        - То есть никаких свидетельств касательно этой надписи не осталось,  - предположил Мэннеринг.  - Я правильно понял? Названия больше нет. Оно сгинуло в переплавке.
        - Да, так,  - подтвердил Фрост.  - Но я, безусловно, сделал о том соответствующую официальную запись. Внес описание в свой реестр, я же сказал.
        Мэннеринг отставил бокал.
        - Ладно, Чарли. Сколько надо, чтобы эта одна страница исчезла - или весь твой реестр, если на то пошло? Во сколько обойдется небольшая небрежность с твоей стороны? Малая толика водицы или, может, огня?
        - Я не понимаю,  - удивился Фрост.
        - Просто ответь на мой вопрос. Ты мог бы сделать так, чтобы эта страница исчезла?
        - Мог бы,  - отозвался Фрост,  - но, понимаешь, я ведь не единственный, кто заметил надпись. Ее Килларни видел. И Мейхью. Видел один из скупщиков, кажется Джек Хармон. Сейчас он в Греймуте. И любой из них мог рассказать о надписи кому угодно еще. Прелюбопытная штука эта надпись. Такую не скоро забудешь.
        - Черт!  - воскликнул Мэннеринг. И с силой ударил по столу кулаком.  - Черт, черт, черт!
        - Ничего не понимаю,  - повторил Фрост.  - О чем вообще все это?
        - Чарли, да что с тобой?  - взорвался вдруг Мэннеринг.  - Тебе понадобилось две треклятых недели, чтобы явиться ко мне насчет этого дела! Чем ты до сих пор занимался, сидел сложа руки? Чем, спрашиваю?
        Фрост отпрянул.
        - Я пришел к тебе сегодня, потому что подумал, эти сведения, возможно, помогут отыскать мистера Стейнза,  - с достоинством произнес он.  - Учитывая, что эти деньги со всей очевидностью принадлежат ему, а не Кросби Уэллсу!
        - Чушь. Ты мог это сделать две недели назад. И в любой день после того.
        - Но я обнаружил связь со Стейнзом только сегодня утром! Откуда мне было знать про «Аврору»? Я не веду учет финансов всех и каждого, равно как и за каждой патентной заявкой не слежу. У меня не было повода…
        - Ты получил свою долю прибыли,  - перебил его Мэннеринг. Он наставил палец на Фроста.  - Ты получил свою прибыль с этого золота.
        Фрост вспыхнул:
        - Это к делу не относится.
        - Так ты получил или не получил свою долю прибыли с состояния Кросби Уэллса?
        - Ну, неофициально…
        Мэннеринг выругался:
        - Так что ты просто помалкивал себе в тряпочку, верно?  - Он откинулся в кресле и одним брезгливым взмахом руки швырнул окурок сигары в огонь.  - Пока не объявилась вдовица и ты не оказался загнан в угол. И только теперь ты раскрыл свои карты - якобы из самых добрых побуждений! Да будь я проклят, Чарли! Да будь я проклят!
        Фрост уязвленно воззрился на собеседника.
        - Нет, причина отнюдь не в этом,  - возразил он.  - Просто я только сегодня утром собрал воедино все разрозненные кусочки. Вот честное слово. В банк пришел Том Балфур, и стал вешать мне лапшу на уши насчет Фрэнсиса Карвера, и попросил меня поднять его профиль акций, и я обнаружил…
        - Что?
        - Что Карвер купил акции «Авроры» вскорости после того, как рудник приобрел мистер Стейнз. Я только сегодня утром об этом узнал.
        - Так что там насчет Тома Балфура?
        - Когда мистер Балфур ушел, я поднял документы по «Авроре» и заметил, что прибыли «Авроры» стали падать сразу после того, как Карвер купил акции; тогда-то я и вспомнил про надпись на брусках и сложил все воедино. Честно.
        - А что Тому Балфуру занадобилось от Фрэнсиса Карвера?  - подал голос Мэннеринг.
        - Хочет привлечь его к суду,  - сообщил Фрост.
        - На каком основании?
        - Говорит, Карвер украл целое состояние с чужого участка, или что-то в этом духе. Но он отвечал уклончиво и начал со лжи.
        - Хм,  - буркнул магнат.
        - Я с этим делом пришел прямиком к тебе,  - продолжал Фрост, все еще надеясь на похвалу.  - Из банка пораньше отпросился и - сразу сюда. Как только свел воедино все детали.
        - Все детали!  - воскликнул Мэннеринг.  - В твоем распоряжении, Чарли, далеко не все детали. Ты половины деталей в глаза не видел.
        - Что это значит?  - обиделся Фрост.
        Но Мэннеринг не ответил.
        - Джонни Цю,  - проговорил он.  - Джонни чертов Цю.  - Он встал так резко, что кресло позади него опрокинулось и ударилось об стену; колли ликующе вскочила и запыхтела.
        - Кто?  - переспросил Чарли Фрост и тут же вспомнил, о ком идет речь.
        Цю - так звался старатель, разрабатывающий «Аврору». Его имя значилось в учетных записях банка.
        - Это моя китайская проблема, а теперь, боюсь, еще и твоя,  - мрачно промолвил Мэннеринг.  - Чарли, ты со мной или против меня?
        Фрост скосил глаза на сигару.
        - С тобой, конечно. Не понимаю, зачем ты задаешь такие вопросы.
        Мэннеринг отошел в глубину комнаты. Открыл шкафчик, явил взгляду два карабина, богатую подборку пистолетов и огромный пояс с двумя кобурами оленьей кожи и кожаной бахромой. И принялся застегивать этот довольно нелепый аксессуар на объемистом животе.
        - Тебе бы тоже неплохо вооружиться - или ты уже?
        Фрост слегка покраснел. Наклонился вперед, загасил сигару - неспешно, обстоятельно, трижды потыкав тупым концом в тарелку, а потом и еще раз, размалывая пепел в мелкую черную пыль. Мэннеринг топнул ногой:
        - Эй, там! Ты, говорю, вооружен или нет?
        - Нет,  - отозвался Фрост, наконец-то выпуская окурок из рук.  - Буду с тобой абсолютно честен, Дик, я в жизни ни из чего не стрелял.
        - Да тут ничего сложного нет,  - заверил Мэннеринг.  - Просто, как дважды два.  - Он вернулся к шкафчику и снял с полки два изящных капсюльных револьвера.
        Фрост не спускал с него глаз.
        - Секундант из меня выйдет никудышный,  - предупредил он тут же, стараясь, чтобы голос не дрожал,  - если я так и не узнаю причину вашей ссоры и не буду иметь возможности положить ей конец.
        - Пустяки, пустяки,  - пробормотал Мэннеринг, проверяя револьверы.  - Я как раз хотел сказать, что у меня тут есть для тебя армейский кольт, но если подумать… заряжать его чертовски долго, а с пулями и порохом ты ведь связываться не захочешь. В такой-то дождь! Тем более, если прежде ты этого никогда не делал. Обойдемся тем, что есть. Обойдемся.
        Фрост скользнул взглядом по Мэннерингову поясу.
        - Впечатляет, правда?  - проговорил Мэннеринг без тени улыбки. Он засунул револьверы в кобуры, пересек комнату, подошел к гардеробу и снял с деревянной вешалки пальто.  - Не беспокойся; смотри - как только я это надену и застегнусь на все пуговицы, никто ничего не заметит. Я просто в бешенстве, Чарли! Вот ведь дрянной китаеза! Я в бешенстве!
        - Даже не представляю себе почему,  - промолвил Фрост.
        - Он представляет,  - отозвался Мэннеринг.
        - Погоди минуту,  - проговорил Фрост.  - Скажи мне… скажи мне одно. Что ты такое затеваешь?
        - Мы зададим косоглазому страху!  - отвечал магнат, засовывая руки в рукава пальто.
        - Как именно?  - осведомился Фрост, с трепетом душевным отмечая форму множественного числа.  - И по какому поводу?
        - Да китаец на «Авроре» работает,  - объяснил Мэннеринг.  - Это его рук дело, Чарли,  - слитки, про которые ты рассказывал.
        - Но чем он тебя разобидел?
        - Не то чтобы разобидел, скорее дал повод для недовольства.
        - О!  - внезапно осенило Фроста.  - Ты ведь не думаешь, что это он убил мистера Стейнза?
        Мэннеринг раздраженно буркнул что-то себе под нос, что прозвучало почти стоном. Сдернул пальто Фроста с вешалки и перебросил ему; тот поймать поймал, но надевать его не торопился.
        - Идем,  - торопил Мэннеринг.  - Время не ждет.
        - Да ради бога,  - взорвался Фрост,  - будь уже так любезен объясниться со мною начистоту. Мне необходимо внести в это дело ясность, если мы идем штурмовать треклятый Чайнатаун!
        (Об этой своей фразе Фрост пожалел, еще не успев договорить до конца: ему совершенно не хотелось штурмовать Чайнатаун ни при каких условиях - внеся в дело ясность или не внеся.)
        - Некогда,  - отрезал Мэннеринг.  - По пути расскажу. Одевайся давай.
        - Нет,  - возразил Чарли Фрост, обнаружив, к вящему своему удивлению, что в силах проявить твердость и деликатно настоять на своем.  - Ты не торопишься, ты просто возбужден. Расскажи сейчас.
        Мэннеринг в смятении мял в руках шляпу.
        - Этот китаец на меня работал,  - наконец признался он.  - Старательствовал на «Авроре» еще до того, как я продал ее Стейнзу.
        - Так «Аврора» была твоей?  - заморгал Фрост.
        - А когда Стейнз ее откупил,  - кивнул Мэннеринг,  - китаеза остался, вкалывает там и по сей день. По контракту типа. Звать Джонни Цю.
        - А я и не знал, что «Аврора» принадлежала тебе.
        - Да половина земель между Хокитикой и рекой Грей принадлежала мне на том или ином этапе,  - отозвался Мэннеринг, выпячивая грудь.  - Но как бы то ни было. Пока не появился Стейнз, мы с Цю слегка поцапались. Нет, не то чтобы всерьез. У меня свои методы вести дела, вот и все; у узкоглазых - свои. Вот как оно вышло. Каждую неделю я брал все, что выработал Цю,  - после того как золото замерили, разумеется,  - и возвращал обратно на участок.
        - Что?
        - Возвращал обратно на участок.
        - Ты «солил» собственный участок!  - потрясенно воскликнул Фрост.
        Чарли Фрост не был тонким наблюдателем человеческой природы и в результате часто переживал, что его якобы предали. В разговоре он нередко принимал такой вид, будто придерживается некой загадочной стратегии, и не то чтобы нарочно прикидывался, хотя и вполне сознавал, какое впечатление создает; это проистекало, скорее, из его полной невосприимчивости к любому стороннему опыту. Фрост не умел прислушаться к себе как к кому-то другому; не умел посмотреть на мир чужими глазами; не умел рассматривать натуру ближнего иначе, нежели сравнивая со своей собственной, будь то с завистью или с жалостью. Гедонист в душе, он постоянно закутывался в кокон собственных чувств и неизменно помнил о том, что у него уже есть и чего еще предстоит добиться; его субъективность отличалась всеобъемлющей полнотой. Он был чужд прямолинейности, никогда не заявлял о своих мотивах личного характера в общественной сфере и потому обычно сходил за человека беспристрастного и уравновешенного, способного мыслить в высшей степени объективно и непредвзято. Но истине это не соответствовало. Его шокированный вид не был призван
продемонстрировать праведное негодование, да на самом деле и неодобрения в себе не заключал. Фрост был просто-напросто сбит с толку - ведь он всегда воспринимал Мэннеринга не иначе как обладателя завидного дохода и прискорбно слабого здоровья, чьи сигары всегда отличаются наивысшим качеством, а декантер никогда не пустеет.
        Мэннеринг пожал плечами:
        - Я не первый, кто не прочь подзаработать, и уж всяко не последний.
        - Стыд какой!  - отозвался Фрост.
        Но для Мэннеринга такая эмоция, как стыд, сопутствовала лишь провалу; он не испытывал никаких угрызений совести, если, на его собственный взгляд, неудачи он не потерпел.
        - Ладно, свою точку зрения ты высказал. Так вот, как все вышло-то. Участок оказался никуда не годным. Ничем не лучше отвала. Как только я купил рудник, я закопал фунтов двадцать чистого золота в гравии, рассыпал тут и там, потом велел Цю начать разработку. Цю все благополучно отыскал. В конце недели пришел, как полагается, взвесить прибыль в пункт приема при лагере. Это еще до «золотого эскорта» было, ну, помнишь. В те времена банковские работники обслуживали такие пункты вдоль по реке, а скупщики работали поодиночке. Доходит дело до моего участка, мое золотишко взвешивают, представители банка спрашивают, не хочу ли я им его сдать; я говорю: нет, не сейчас; я его с собой заберу как есть. Состряпал басню: я-де откладываю добытое для частного покупателя, который намерен все целиком зараз вывезти. Или что-то в этом духе, уже и не помню толком. Так вот, после того как прибыль взвесили и стоимость ее внесли в реестр, я золотишко забираю, под покровом темноты прокрадываюсь на участок и снова рассыпаю его по гравию.
        - Ушам своим не верю,  - откликнулся Фрост.
        - Да хочешь верь, хочешь не верь, как тебе угодно,  - пожал плечами Мэннеринг.  - Надо отдать китайцу должное; это повторялось раз пять-шесть, и каждую неделю он являлся ровно с тем же количеством, более или менее. Все до крупинки подбирал, сколько я ни перемешивал гравий, сколь бы глубоко ни проседал песок, несмотря на погоду и все, что угодно. Рыл как крот. Китайцы, они такие: как дело доходит до доброй старой работенки, тут к ним не придерешься.
        - Но ты ему так ничего и не рассказал?
        - Конечно нет!  - возмутился Мэннеринг.  - В своих грехах каяться? Еще чего! Как бы то ни было. На сторонний взгляд, все выглядело так, словно «Аврора» дает по двадцать фунтов в месяц. Никто и не подозревал, что это одни и те же двадцать фунтов, снова и снова! Казалось, это надежный прибыльный участок.
        Мэннеринг приступил к рассказу в состоянии изрядного раздражения, но его врожденная тяга к красочным живописаниям быстро взяла свое: ему доставляло удовольствие приводить доказательства собственной находчивости. Расслабившись, он с головой ушел в повествование, постукивая краем цилиндра по ноге.
        - Но тут Цю что-то заподозрил. Небось подглядывал за мной или просто меня вычислил. И что же он, как ты думаешь, сделал? Хитрющая лиса! Он начал каждую неделю переплавлять золото в собственном маленьком тигле. И приносил на пункт приема уже в слитках, в фунтовых брусках вот примерно такого размера. Их среди камней не разбросаешь!.. Не важно, подумал я. У меня было много других участков на продажу, и остальные давали неплохое количество золотого песка. Я подумал, можно ж подменить одно на другое. Так что я стал класть в банк бруски Цю как выручку с участка «Мечта об Англии» и каждую неделю «подсаливал» «Аврору», в точности как раньше, только использовал золотишко с «Мечты об Англии», а не с «Авроры», понимаешь? Ведь прежде на «Авроре» добывалось по двадцать фунтов в неделю; и надо было поддерживать тот же размер выработки, а не то покажется, будто прибыли с нее падают,  - а тогда и я никакой прибыли не получу с ее продажи… Но Цю догадался и об этом,  - продолжал Мэннеринг, возвысив голос на финальной каденции,  - и треклятый гад начал вырезать на своих брусочках название участка - «Аврора». А я ж
не могу их класть в банк как выручку с «Мечты об Англии», это ж неминуемо вопросы вызовет! Нет, ну представляешь? Наглость какая!
        - Поверить не могу,  - повторил Фрост, все еще не на шутку разобиженный предательством друга.
        - Однако ж что есть, то есть,  - отозвался Мэннеринг.  - Вот такие пироги. И тут-то и появился Эмери.
        - И?
        - Что «и»?
        - Ну что дальше-то было?
        - Ты отлично знаешь что. Я продал ему «Аврору».
        - Но ты ж сказал, участок ни на что не годен!
        - Да,  - кивнул Мэннеринг.
        - Ты продал ему пустышку?
        - Да.
        - Но он же твой друг!  - воскликнул Чарли Фрост и, еще не договорив, пожалел о своих словах.
        Что за нелепая патетика - отчитывать человека вроде Мэннеринга по поводу дружбы! Жизнь Мэннеринга достигла своего апогея: он был богат, процветал, превосходно одевался, владел самым огромным и красивым особняком на Ревелл-стрит. На его цепочке от часов болтались золотые самородки. За каждой трапезой он ел мясо. У него перебывала сотня женщин - может, даже тысяча, а может, и еще больше. И на что ему сдались друзья? Фрост почувствовал, что краснеет.
        Мэннеринг некоторое время разглядывал молодого человека и наконец сказал:
        - Суть вот в чем, Чарли. Клад стоимостью в четыре тысячи фунтов - золото в слитках, причем на каждом бруске значится слово «Аврора»,  - обнаружен в доме покойного. Мы не знаем почему, не знаем как, но мы знаем кто, и этот «кто» - мой старый приятель Цю из Каньера. Понял? Вот поэтому нам и надо прогуляться в Чайнатаун. Задать парню вопрос-другой.
        Фрост чувствовал: Мэннеринг по-прежнему что-то от него скрывает.
        - Но само состояние - как ты его объясняешь?  - не отступался он.  - Если «Аврора» в самом деле пустышка, тогда откуда взялось все это золото? А если «Аврора» не пустышка, тогда кто подделывает документацию, чтобы создать впечатление, будто участок ни на что не годен?
        Магнат нахлобучил шляпу.
        - Все, что я знаю,  - промолвил он, проводя большим и указательным пальцем вдоль полей цилиндра и обратно,  - так это то, что мне надо уладить кое-какие счеты. Никому не позволяется одурачить Дика Мэннеринга больше одного раза, а, как я понимаю, этот узкоглазый малый всерьез попытался. Ну, пошли. Или ты хвост поджал?
        Никому не нравится, когда его называют трусом,  - меньше всего тому, кто откровенно трусит.
        - Ничего я не поджал,  - холодно заверил Фрост.
        - Вот и славно,  - отозвался Мэннеринг.  - Тогда без обид. Идем.
        Фрост засунул руки в рукава.
        - Надеюсь, до драки не дойдет,  - предположил он.
        - Поглядим,  - промолвил Мэннеринг.  - Поглядим. Пошли, Холли,  - пошли, девочка! Вставай давай! Есть дело в Хокитикском ущелье!

* * *

        Когда Фрост с Мэннерингом вышли из оперного театра «Принц Уэльский», надвинув шляпы пониже под проливным дождем, Томас Балфур как раз сворачивал на Уэлд-стрит, в трех кварталах южнее. Последние полтора часа Балфур провел в «Дойче гастхаусе» на Кэмп-стрит, где горка кислой капусты, сосиска и коричневый соус, местечко у огня и возможность поразмыслить некоторое время наедине с самим собою помогли ему вновь сосредоточиться на делах Алистера Лодербека. Он вышел из трактира освеженным и подкрепившимся и направился прямиком в «Уэст-Кост таймс».
        Внутри коробчатого окна жалюзи были опущены, парадная дверь закрыта. Балфур подергал за ручку: заперто. Охваченный любопытством, он обогнул здание и подступился к небольшой квартирке, где жил издатель газеты Бенджамин Левенталь. Прислушавшись под дверью и ничего не услышав, он осторожно повернул ручку.
        Дверь с легкостью подалась, и Балфур оказался лицом к лицу с самим Левенталем: тот сидел за столом, сложив руки на коленях,  - как если бы только и ждал, чтобы приход Балфура вывел его из транса. Он поспешно вскочил на ноги.
        - Том, что такое?  - воскликнул он.  - Что-то случилось? Почему ты не постучал?
        Сидел он, строго говоря, за лабораторным столом, поверхность которого, щербатую и потертую, испещрили пятна пролитых чернил и химикалиев, однако сегодня с него разгребли весь хлам, неразрывно связанный с Левенталевым ремеслом, и застелили вышитой скатертью. В центре красовалась тарелочка с толстой свечой; свеча горела.
        - О,  - отозвался Балфур.  - Извини, Бен. Привет. Извини. Извини еще раз. Не хотел тебя потревожить - ну, то есть, ну да, никак не хотел тебя потревожить.
        - Так добро пожаловать!  - поприветствовал его Левенталь, видя, что Балфур явился не с дурными вестями, но просто заглянул поболтать.  - Заходи, не стой на дожде.
        - Не хотел нарушить твой…
        - Да ничего ты не нарушил. Заходи-заходи - дверь только закрой!
        - Вообще-то, я не то чтобы по делу,  - покаянно признался Балфур, памятуя, что для Левенталя выходной день - это святое.  - И не то чтоб по работе. Просто хотел кое-что с тобой обсудить.
        - Побеседовать с тобой - это вообще никакая не работа, а сплошь удовольствие,  - великодушно заверил Левенталь. И в четвертый раз повторил: - Но заходи же!
        Наконец Балфур переступил порог и закрыл за собою дверь. Левенталь вновь сел и сложил руки:
        - Я всегда считал, что для еврея лучшего занятия, чем газетный бизнес, не найти. Воскресных-то номеров не бывает, словно нарочно подгадали под Шаббат. Я прямо-таки сочувствую своим христианским конкурентам. Им приходится в воскресенье набирать следующий выпуск, с чернилами возиться, готовясь к понедельнику; им вообще отдохнуть некогда. Я как раз об этом размышлял, пока ты поднимался по дорожке. Да повесь уже пальто. И присаживайся.
        - Я-то сам держусь англиканской церкви,  - промолвил Балфур, который, как многие приверженцы этой религии, чувствовал себя весьма неуютно при виде символов любой веры. На Левенталеву свечу он поглядывал настороженно, как если бы хозяин выложил напоказ власяницу или вериги.
        - Что у тебя на уме, Том?
        Бенджамин Левенталь ничуть не рассердился из-за того, что его еженедельный ритуал прервали: его религия отличалась самоуверенностью и не в его характере было усомниться в себе самом. Он частенько нарушал по мелочи обеты Шаббата и себя за это не порицал, ибо сознавал отличие между долгом, внушающим страх, и долгом, подсказанным любовью; он верил в собственную прозорливость и полагал, что если и преступает правила, то всякий раз - по веской причине. А еще ему (надо признать) после двухчасовой непрерывной молитвы уже не сиделось спокойно - Левенталь был человеком энергичным и нуждался во внешнем стимуле.
        - Слушай,  - объявил Балфур, упершись кончиками пальцев в поверхность стола между собою и собеседником.  - Я тут только что узнал насчет Эмери Стейнза.
        - А!  - удивился Левенталь.  - Только сейчас? Да ты никак голову в песке прятал!
        - Я был занят,  - отозвался Балфур, снова устремляя взгляд на свечу: с самого детства он не мог усидеть со свечой рядом, не испытав искушения дотронуться до нее, поводить указательным пальцем сквозь пламя, пока тот не почернеет, помять подтаявший край, где воск еще теплый, погрузить кончики пальцев в лужицу расплавленного жара и быстро их отдернуть, так что жир образует на подушечках желтые нашлепки, которые, остывая, сжимаются и белеют.
        - Так занят, что даже не до новостей?  - поддразнил Левенталь.
        - У меня тут в городе один клиент, в политику пробивается.
        - Ах, ну да, достопочтенный Лодербек,  - кивнул Левенталь, откидываясь в кресле.  - Ну что ж, надеюсь, хотя бы он мою газету читает в отличие от тебя! Он ведь на страницах то и дело мелькает.
        - Да уж, мелькает,  - подтвердил Балфур.  - Но послушай, Бен, я хотел тебе один вопрос задать. Я нынче утром заходил в банк и слыхал, будто кто-то давал объявления в газету. Насчет мистера Стейнза - его-де умоляют вернуться. Дозволено ли мне спросить, кто разместил эти объявления?
        - Безусловно,  - отозвался Левенталь.  - Объявление - это дело общественное, и в любом случае она дает внизу, под текстом, номер почтового ящика. Тебе достаточно наведаться на почту и просмотреть ящики, и ты обнаружишь ее имя.
        - «Ее»?
        - Да, ты удивишься,  - подтвердил Левенталь.  - Это одна из наших ночных бабочек! Угадаешь, которая?
        - Лиззи? Ирландка Лиззи?
        - Анна Уэдерелл.
        - Анна?  - переспросил Балфур.
        - Ага!  - расплылся в широкой улыбке Левенталь: он обладал чуткостью приобщенного к чужой тайне человека и всякий раз наслаждался от души, выступая в этой роли.  - Ты бы сам ни за что не догадался, правда? Она пришла ко мне, когда с момента исчезновения мистера Стейнза еще двух дней не прошло. Я попытался убедить ее подождать какое-то время: по мне, так это чистой воды расточительство - давать объявление насчет пропажи человека, если его всего два дня как нет. Может, он просто в ущелье отправился, предположил я, или уехал вверх по взморью к реке Грей. Может, уже завтра вернется! Я ее уговариваю, а она - ни в какую. Говорит, никуда он не отбыл, он пропал. Вот так и сказала. Ровно в этих словах.
        - Пропал, значит,  - эхом откликнулся Балфур.
        - И тем же утром бедняжка предстала перед судом,  - вздохнул Левенталь.  - До чего ж ей не везло весь последний год! Славная она девушка, Том,  - очень, очень славная.
        Балфур нахмурился: ему неприятно было слышать, как кто-то называет Анну Уэдерелл «славной девушкой».
        - Даже представить себе не могу,  - сказал он, помотав головой.  - Вообще не представляю их вдвоем. Они ж совершенно разные, как мел и сыр.
        - Как мел и сыр,  - эхом подхватил Левенталь: ему нравились иноязычные идиомы.  - А кто из них тогда мел? Стейнз, наверное,  - раз карьеры разрабатывает!
        Балфур пропустил его слова мимо ушей:
        - А тебе Анна пояснила, по какой такой причине расспрашивает про Стейнза? Ну, то есть зачем…
        - Да она пыталась с ним связаться, зачем бы еще?  - отозвался Левенталь.  - Но твой вопрос ведь не об этом, правда?
        - Я всего-навсего имел в виду…  - Балфур не стал доканчивать фразу.
        - Чему ж тут удивляться, Том!  - улыбнулся Левенталь.  - Если этот парень выказал к ней хоть чуточку симпатии, хм…
        - Что?
        Издатель хмыкнул:
        - Ну, ты должен признать: рядом с мистером Стейнзом мы с тобой довольно бесцветны.
        Балфур насупился. Что значит «бесцветны»? Это Бен про седину? Седина облагораживает мужчину.
        - Тогда второй вопрос,  - произнес Балфур, меняя тему.  - А что ты знаешь про некоего Фрэнсиса Карвера?
        Левенталь изогнул брови.
        - Не то чтобы много,  - признался он.  - Хотя историй наслушался, понятное дело. Про людей такого склада обычно чего только не рассказывают.
        - Да,  - подтвердил Балфур.
        - Итак, что я знаю о Карвере?  - размышлял вслух Левенталь, снова и снова прокручивая в уме заданный вопрос.  - Ну, я знаю, что у него корни в Гонконге. Его отец был вроде как финансистом - что-то по линии оптовой торговли. Но они с отцом, по-видимому, разорвали отношения; с родительской фирмой он уже никак не связан. Сам себе хозяин. У него торговое судно. Вероятно, они с отцом разошлись после того, как он угодил на каторгу.
        - Но что ты о нем думаешь?  - не отступался Балфур.
        - Пожалуй, мое о нем впечатление не самое положительное. Он, во-первых, сын богача и, во-вторых, бывший каторжник, но первое и второе можно с легкостью поменять местами. Я так понимаю, он воплощает в себе все худшее от обоих миров. Он головорез и бандит, и при этом себе на уме. Или, иначе говоря, он живет шикарно, но подло.
        (Такое резюме характера для Бенджамина Левенталя было весьма типично: в своих мыслях он всегда старался позиционировать себя как умудренное третье лицо между противостоящими силами. Давая оценку другим, Левенталь сперва выявлял в их характере ключевое несоответствие, а потом объяснял, как именно полюса этого несоответствия можно в принципе совместить с помощью его, Левенталя. Он был обречен прозревать врожденную двойственность во всем, даже в своей собственной оценке этой двойственности, и в результате ему пришлось принять жесткий личный кодекс категорических императивов - в качестве меры защиты от того, что сам он воспринимал как мир противоречивый и изменчивый. Этот личный кодекс основывался на невозмутимости, рефлексии и высоких принципах: таково было единственное надежно закрепленное сиденье, с которого он мог наблюдать за этими бесконечными проявлениями двойственности, и Левенталь целиком и полностью на него полагался. Он бывал нестрог в отношении своего распорядка дня, податлив в бизнесе, шутил о религии, но в том, что касается своих категорических императивов, он никак не мог ошибаться - и
на уступки не шел.)
        - Я из-за этого Карвера недавно здорово влип,  - продолжал Левенталь.  - Где-то недели две назад он снялся с якоря вне графика, притом среди ночи. Дело было в воскресенье, в субботнем выпуске уже опубликовали всю портовую информацию. Но поскольку, согласно расписанию, «Добрый путь» в тот день не должен был отплыть и поскольку корабль отбыл несколько часов спустя после заката, как-то так вышло, что в таможенном журнале соответствующей записи сделано не было. Ну и мне никто ничего об этом не сказал, так что и в газете о его отплытии ни словом не упоминалось. Как будто барк вообще не покидал гавани! Начальник порта очень расстроился.
        - Это в позапрошлое воскресенье, выходит? В тот самый день, когда Лодербек прибыл в город.
        - Да, наверное. Четырнадцатого.
        - Но той самой ночью Карвер был в долине Арахуры!
        Левенталь резко вскинул глаза:
        - Кто тебе сказал?
        - Один туземец-маори. Тай, как бишь его. Моложавый такой, со здоровенным зеленым кулоном. Я с ним не далее как нынче утром на улице разговорился.
        - А ему откуда знать?
        Балфур объяснил, что Те Рау Тауфаре и Кросби Уэллс были близкими друзьями и Тауфаре видел, как Фрэнсис Карвер вошел в хижину в день смерти отшельника. Побывал Карвер в Уэллсовом доме до того, как хозяин скончался, или уже после, Балфур не знал, но Тауфаре уверял, будто Карвер явился туда до Лодербека,  - а Лодербек, согласно его собственным показаниям, подъехал к хижине почти сразу после смерти отшельника, потому что на плите кипел чайник и вода еще не вся испарилась. Разумно было предположить, что Фрэнсис Карвер оказался в доме до того, как Кросби Уэллс испустил дух, а может статься (по спине Балфура пробежал холодок), даже был свидетелем его последних минут.
        Левенталь погладил усы.
        - Чрезвычайно любопытные новости,  - проговорил он.  - «Добрый путь» отплыл поздним вечером, спустя несколько часов после заката. Получается, Карвер вернулся из долины Арахуры прямиком в Хокитику, тут же взошел на корабль и снялся с якоря еще до рассвета. Вот это я называю поспешным отъездом!
        - По мне, как-то подозрительно оно выглядит,  - кивнул Балфур, думая о своем пропавшем упаковочном ящике.
        - А если вспомнить, что и Стейнз исчез примерно в это же время…
        - И Анна,  - перебил Балфур.  - В ту самую ночь ее нашли без сознания,  - собственно, Лодербек и нашел, помнишь, на дороге.
        - Ага!  - воскликнул Левенталь.  - Еще одно совпадение.
        - Ты, вероятно, скажешь, что в совпадения верят только глупцы,  - промолвил Балфур,  - но я на это отвечу… я отвечу, что цепочка совпадений - это уже не случайность. Целая цепочка!
        - В самом деле,  - сдержанно согласился Левенталь.
        Спустя минуту Балфур заметил:
        - А насчет молодого Стейнза. Это ж стыд и срам, вот что это такое. И нечего тут сердобольничать, Бен,  - давай называть вещи своими именами. Его, конечно же, убили. Человек так просто не исчезает бесследно. Неимущий бедняк - может быть. Но не человек со средствами.
        - Мм,  - пробормотал Левенталь; о Стейнзе он в тот момент не думал.  - Хотел бы я знать, что Карверу понадобилось от Уэллса на Арахуре. И от чего он убегал, если на то пошло. Или к чему.  - Издатель минуту подумал и вдруг воскликнул: - Слушай, а Лодербек, часом, с Карвером никак не завязан?
        Балфур медленно выдохнул.
        - Хороший вопрос,  - проговорил он, словно бы скрепя сердце.  - Но если я тебе скажу, я предам доверие Лодербека. Нарушу свое слово!
        Балфур снова уставился на свечной фитиль, надеясь, что приятель станет уговаривать его продолжать.
        Однако, к несчастью для Балфура, моральный кодекс Левенталя не допускал того нарушения, на которое был готов посмотреть сквозь пальцы Балфур. Смерив собеседника бесстрастным взглядом, он откинулся на стуле и сменил тему.
        - А ты знаешь,  - бодрым тоном осведомился он,  - ты ведь не первый, кто приходит ко мне в офис и спрашивает насчет того объявления в газете, ну про Эмери Стейнза.
        Балфур поднял взгляд, он был одновременно разочарован и удивлен:
        - Да ну - а кто еще?
        - В середине недели заглянул один человек. В среду или, может, во вторник. Ирландец. Священник по профессии, но не католик - методист, кажется. Он займет должность капеллана в новой тюрьме.
        - Он принадлежит к Свободной методистской церкви,  - уточнил Балфур.  - Я с ним утром познакомился. Он еще выглядит странновато. С зубами не повезло бедняге. Так, а у него-то какой интерес в этом деле?
        - Я имени никак не вспомню,  - пробормотал Левенталь, потеребив губу.
        - С какой стати он интересовался Стейнзом?  - вновь спросил Балфур. Имени капеллана он не знал и подсказать не мог.
        Левенталь сложил руки на столе.
        - Ну, все это как-то чудно вышло,  - промолвил он.  - Этот священник, по-видимому, сопровождал коронера в хижину Кросби Уэллса, чтобы забрать останки.
        - Да-да, а потом он же предал тело земле,  - покивал Балфур.  - Сам могилу вырыл.
        - Девлин!  - воскликнул Левенталь, ударив кулаком по столу.  - Вот как его фамилия: Девлин. А имени все равно не помню. Сейчас, минутку…
        - Так или иначе,  - откликнулся Балфур,  - я спрашиваю: ему-то что за дело до Стейнза?
        - Я сам не вполне понимаю,  - признался Левенталь.  - Из нашего очень краткого разговора я так понял, ему требовалось срочно переговорить с мистером Стейнзом - либо насчет смерти Кросби Уэллса, либо о чем-то имеющем к ней отношение. Но ничего сверх этого добавить не могу. Я не спросил.
        - Жаль, что не спросил,  - посетовал Балфур.  - Это ж лишняя ниточка, и непонятно, куда она ведет.
        - Ба, Том!  - просиял улыбкой Левенталь.  - Да ты рассуждаешь прямо как детектив!
        Балфур вспыхнул.
        - Не то чтобы,  - возразил он.  - Просто пытаюсь кое-что выяснить.
        - Кое-что выяснить - для своего доброго друга Лодербека, который обязал тебя молчать!
        Балфур тут же вспомнил, что священник тем же утром нечаянно подслушал Лодербекову исповедь, и ощутил смутную тревогу. Вот где лишняя ниточка-то болтается неприкаянно! Ей-ей, Лодербеку следовало вести себя осторожнее и не болтать о делах частного характера в общественном месте!
        - Ну так не странно ли оно?  - ощетинился Балфур.  - Этот парень, Девлин…
        - Коуэлл Девлин!  - воскликнул Левенталь.  - Вот как его звать! Я знал, что вот-вот вспомню. Коуэлл Девлин. Да, с зубами ему не повезло.
        - Уж кто бы он там ни был, лично я его прежде в глаза не видел,  - промолвил Балфур.  - Явился откуда ни возьмись, и туда же, волнуется за Эмери Стейнза! Тебе это не кажется подозрительным?
        - Да, очень подозрительно,  - согласился Левенталь, по-прежнему улыбаясь.  - Чрезвычайно подозрительно. Но ты начинаешь злиться, Том.
        Балфур и впрямь заметно раскраснелся.
        - Это все Лодербек,  - начал было он, но Левенталь покачал головой:
        - Нет-нет, я ни в коем случае не заставлю тебя предавать доверие. Я просто поддразниваю. Давай сменим тему. Я не стану задавать вопросов.
        Но Томасу Балфуру очень хотелось, чтобы Левенталь вопрос задал. Он был вполне готов предать доверие Алистера Лодербека и от души надеялся, что, притворяясь, будто ни за что не станет разглашать тайны политика, он сподвигнет Левенталя поуговаривать его именно это и сделать. Но, по-видимому, Левенталь в эти игры не играл. (Либо не хотел, либо не знал, что можно попробовать.) Балфур чувствовал, что ему не хватает воздуха. Почему он с самого начала не сел и не рассказал откровенно и полностью о шантаже, жертвой которого стал Лодербек, и о намеченной мести? А теперь придется уйти, так толком ничего и не выяснив,  - не может же он предложить поведать обо всем теперь, когда издатель заверил его, что не хочет ничего знать!
        Заметим вскользь, что об этой самоцензуре можно только пожалеть: если бы Балфур и впрямь пересказал историю Лодербека полностью, 27 января события, вероятно, повернулись бы несколько иначе и для него, и для ряда других людей. Отдельные подробности воскресили бы в памяти Левенталя некое происшествие, вспомнить о котором у него не было повода вот уже много месяцев; а между тем воспоминание это весьма помогло бы Балфурову расследованию в том, что касается Карвера, и объяснило бы, по крайней мере частично, тайну присвоения фамилии Уэллс.
        Однако так уж вышло, что Балфур Лодербекову историю не пересказал и никаких интересных подробностей в памяти Левенталя не воскресло, и наконец Балфур, поднявшись от замызганного стола, вынужден был поблагодарить своего друга и распрощаться с ним, причем оба остались смутно разочарованы беседой, которая сперва пробудила надежды, но тут же их и развеяла. Левенталь вновь погрузился в безмолвное религиозное созерцание, а Балфур - в чавкающую слякоть Ревелл-стрит. Колокола отзвонили половину четвертого; день шел своим чередом.
        Но неумолимо движется вперед и внешняя сфера - безграничное настоящее, вместившее в себя ограниченное прошлое. Эту самую историю, со множеством отсылок и нужных акцентов здесь и там, в данный момент излагают Уолтеру Мади; и Бенджамин Левенталь, который в курительной комнате гостиницы «Корона» тоже присутствует, отдельные ее фрагменты узнает впервые. Внезапно он вспоминает о событии, приключившемся за восемь месяцев до того. Левенталь выходит вперед, огибает бильярдный стол, поднимает руку, давая понять, что хотел бы кое-что добавить. Балфур приглашает его выступить, и Левенталь начинает пересказывать воспоминание, только что всплывшее в его мыслях, приглушенно-торжественным голосом, под стать новостям столь важным.
        Вот его повесть.
        Однажды утром в июне месяце 1865 года некий темноволосый человек со шрамом на щеке переступил порог маленького офиса Левенталя на Уэлд-стрит и попросил разместить объявление в «Уэст-Кост таймс». Левенталь согласился, взял ручку, приготовился записывать. Посетитель сообщил, что потерял транспортный ящик, в котором содержались личные вещи, очень ценные для владельца. Он готов заплатить двадцать фунтов, если ящик ему вернут, и пятьдесят, если вернут невскрытым. Он не стал уточнять, что именно находилось в ящике, помимо того факта, что содержимое представляет для него большую ценность; изъяснялся он в грубовато-резкой, немногословной манере. Левенталь попросил его назвать свое имя; тот не ответил. Зато вытащил из кармана свидетельство о рождении и выложил его на стол. Левенталь скопировал имя - мистер Кросби Фрэнсис Уэллс - и осведомился, куда направлять откликнувшихся, если потерянный ящик вдруг отыщется. Посетитель дал некий адрес на набережной Гибсона. Левенталь записал и его, заполнил квитанцию, принял оплату и попрощался с гостем.
        Вы спросите (Мади, собственно, и спросил), а почему Левенталь так уверен насчет подробностей этого визита, учитывая, что вспомнил он о нем только что, почти восемь месяцев спустя, и не имел возможности уточнить отдельные детали. Как может Левенталь со всей убежденностью утверждать, во-первых, что человек, поместивший объявление, действительно имел шрам на щеке, во-вторых, что это произошло в июне прошлого года, и, в-третьих, что в свидетельстве о рождении вне всяких сомнений значилось имя Кросби Фрэнсис Уэллс?
        Левенталь ответил учтиво, но несколько пространно. Он поведал Мади, что газета «Уэст-Кост таймс» была основана в мае 1865 года, примерно месяц спустя после того, как Левенталь высадился в Новой Зеландии. Первый ее выпуск составлял всего-навсего двадцать экземпляров, по одному на каждую из хокитикских гостиниц, один - для только что назначенного главы муниципалитета и один - для самого Левенталя. (Спустя месяц, благодаря приобретению парового печатного станка, тираж увеличился до двухсот экземпляров; а теперь, в январе 1866 года, Левенталь печатает под тысячу экземпляров каждого выпуска и нанял двух помощников.) Дабы подписчики не забывали, что «Таймс» был самой первой хокитикской ежедневной газетой, Левенталь поместил самый первый номер под стекло в рамочку и повесил на стену в главном офисе. Так что он хорошо помнил точную дату основания газеты (29 мая 1865 года): ведь памятный экземпляр представал его взгляду каждое утро. А человек, о котором шла речь, пояснил Левенталь, со всей определенностью явился в какой-то из июньских дней, потому что паровой печатный станок доставили первого июля, а он
отчетливо помнит, что печатал объявление посетителя со шрамом на старом ручном прессе.
        А как так вышло, что его память сохранила все эти подробности? Так ведь, набирая текст, Левенталь обнаружил, что двух квадратных дюймов (стандартный размер для объявления в рекламной колонке, оплаченный человеком со шрамом) для данного сообщения недостаточно: одно последнее слово в колонку уже не влезает. Либо Левенталю пришлось бы перетасовать повторные уведомления и вообще поменять формат газеты, либо он был бы вынужден создать верхнюю висячую строку, на жаргоне наборщиков - «вдовушку», то есть последнее слово объявления (а именно «Уэллс») некрасиво повисло бы вверху третьей колонки, сбивая читателя с толку. К тому времени, как это обнаружилось, человек со шрамом давным-давно ушел, и Левенталю совершенно не хотелось идти разыскивать его по всем улицам. Вместо того он прикинул, нельзя ли выкинуть какое-нибудь слово, и наконец решил сократить второе имя заказчика, Фрэнсис. Благодаря этому висячей строки не возникло и формат колонки не пострадал.
        Очередной выпуск «Уэст-Кост таймс» вышел на следующий день ранним утром, а задолго до полудня уже объявился человек со шрамом. Он настоятельно потребовал - причин, впрочем, не приводя,  - чтобы второе имя тоже фигурировало в объявлении; для него, дескать, это вопрос крайней важности. Он был возмущен тем, что Левенталь изменил текст без ведома заказчика, и выражал свое недовольство с той же резкой прямолинейностью, с какой впервые обратился к издателю за помощью. Левенталь, рассыпавшись в извинениях, напечатал текст снова - и еще пять раз после того, поскольку посетитель оплатил размещение объявления в течение недели, а в создавшихся обстоятельствах Левенталь счел оправданным предложить ему седьмую публикацию безвозмездно.
        Так что, как Левенталь объяснил Мади, он абсолютно уверен и насчет даты визита, и насчет полного имени заказчика: звался тот Кросби Фрэнсис Уэллс. Это происшествие намертво отпечаталось в памяти газетчика: оглядываясь назад, к истокам своего дела, предприниматель хорошо помнит свою первую ошибку, а недовольство клиента забудешь не скоро, если принимаешь свой бизнес близко к сердцу.
        Тем самым оставался открытым лишь вопрос внешности заказчика, потому что как Левенталь мог утверждать наверняка, что у загадочного визитера действительно шрам на щеке (ведь у бывшего каторжника, известного под именем Фрэнсис Карвер, шрам и впрямь наличествовал, зато у отшельника, известного как Кросби Уэллс, со всей определенностью нет)? Левенталь неохотно согласился, что насчет этой последней детали есть место сомнениям. Возможно, на воспоминание об объявлении наложилось другое, о человеке со шрамом. Но он счел нужным добавить, что обычно запоминает мельчайшие подробности, а образ того человека стоит перед его внутренним взором как наяву; он помнил, что посетитель держал в руках цилиндр и в ходе беседы стискивал его между ладонями, точно намереваясь расплющить в фетровую лепешку. Уж эта-то подробность вряд ли вымысел! Левенталь объявил, что готов поспорить на приличную сумму денег: у запомнившегося ему человека на щеке действительно шрам в форме серпа, а в свидетельстве о рождении в самом деле значилось имя Кросби Фрэнсис Уэллс. Левенталь, однако, признал, что не был знаком с Кросби Уэллсом лично
и вообразить его черты никак не мог, поскольку никаких набросков или портретов покойного не сохранилось.
        Эти новые сведения, как легко можно представить, были встречены настоящей какофонией восклицаний и предположений в курительной комнате гостиницы «Корона», и прошло какое-то время, прежде чем рассказ возобновился. Но мы оставим этих людей в настоящем и устремимся вперед, в прошлое.

* * *

        Паромная переправа между Каньером и устьем реки Хокитика из-за сложных погодных условий не прервалась, но замедлилась: перевозчики, за отсутствием пассажиров и дел насущных, рассевшись тут и там на открытом складе, примыкающем к пристани, курили и играли в вист. Ничуть не обрадовавшись перспективе бросить игру и выйти под проливной дождь, они назвали цену, отражающую их недовольство как в зеркале. Но Мэннеринг тут же согласился, и паромщики волей-неволей отложили карты, загасили сигареты и потащили лодку по скату к воде.
        Каньер находился в каких-нибудь четырех милях вверх по реке, это расстояние преодолевалось в мгновение ока на обратном пути, когда уже не приходилось грести против течения; а вот путь вглубь страны порою занимал целый час, в зависимости от уровня воды в реке, ветра и приливного потока. Старатели, что курсировали туда-сюда между Каньером и Хокитикой, обычно путешествовали в почтовой карете либо пешком, но карета к тому времени отбыла, а погода к пешим прогулкам не располагала.
        Мэннеринг заплатил за проезд, и они с Фростом устроились на носу крашеной шлюпки (вообще-то, это была спасательная лодка, подобранная при кораблекрушении), а между ними втиснулась колли по кличке Холли. Гребцы по левому борту оттолкнулись от берега лопастями весел и поднатужились; очень скоро лодчонка уже шла вверх по реке.
        Сидя спиной к носу, Фрост с Мэннерингом оказались лицом к лицу с гребцами - точно два габаритных, нарядных рулевых старшины; расстояние между ними сокращалось всякий раз, как гребцы наклонялись вперед и налегали на весла. Так что предстоящего им дела друзья не обсуждали, иначе им пришлось бы посвятить в свою тайну и гребцов. Вместо того Мэннеринг поддерживал неумолчную болтовню о погоде, обеих Америках, почве, стекле, завтраке, промывке на шлюзах, местной древесине, Балтийском театре военных действий и жизни на приисках. Фрост, подверженный морской болезни, вообще не двигался с места, вот разве что время от времени поднимал руку и стряхивал выступившие под полями шляпы капли. А на разглагольствования Мэннеринга отвечал лишь мычанием сквозь зубы в знак согласия.
        По правде говоря, Фроста одолевал страх, причем одолевал все сильнее, по мере того как каждое движение весел несло лодку все ближе и ближе к ущелью. Да что, ради всего святого, на него нашло?  - черт его дернул уверять, будто он вовсе даже не поджал хвост, когда на самом-то деле еще как поджал! Он с легкостью мог притвориться, будто ему необходимо вернуться в банк! А теперь вот его швыряет туда-сюда, под ногами три дюйма грязной воды, он продрог насквозь, он безоружен и неподготовлен - неудачно выбранный секундант для чужой дуэли - и чего ради? У него-то что за распря с китайцем Цю? Он-то что за обиду затаил? Он этого человека в жизни не видел! Фрост в очередной раз обтер поля шляпы.
        Река Хокитика петляла по гравийным равнинам, усыпанным одинаково круглыми, истертыми камешками. Берега реки обрамлял темный кустарник - зелень его потемнела от дождя еще больше; вдали над холмами клубились изменчивые тучи. При взгляде на них представлялось, что расстояние здесь измеряется отрезками: высокие деревья каикатиа[36 - Каикатиа - высокое голосемянное новозеландское дерево с вечнозеленой листвой; ценный источник древесины.] вздымались над кустарником, их силуэты зеленели на переднем плане, синели на среднем и, серые на гребне холмов, сливались с оттенком тумана. Альпы укрыла белесая пелена, но в ясный день (как отметил Мэннеринг) они выделялись вполне отчетливо, зубчатым белым хребтом на фоне неба.
        Лодка продвигалась все дальше. Мимо, вниз по реке, стремительно проскользила байдарка. В ней плыли бородатый землемер и двое проводников-маори: они приветливо приподняли шляпы, Мэннеринг поступил так же (Фрост рисковать не стал: каждое лишнее движение внушало ему страх). А после - вообще ничего; лишь берега плясали перед глазами, проносясь мимо, да дождь хлестал по волнам реки. Чайки, преследовавшие их от самого устья, утратили интерес и отстали. Так прошло минут двадцать, гребцы преодолели поворот - и внезапно, как если бы лампа осветила битком набитую народом комнату, повсюду вокруг вскипела и забурлила шумная жизнь.
        Палаточный городок Каньер стоял на полпути между Хокитикой и удаленными от моря участками. Земля вокруг была по большей части равнинная, изрытая сквозным узором оврагов и ручьев, и все они несли камни и гравий с вершин Альп к морю; здесь не умолкали звуки текучей воды - как отдаленный рев, как шум, как плеск, как капель. Один из первых землемеров побережья заметил: где вода, там и золото,  - а вода тут была повсюду, вода стекала с листьев папоротников, вода унизывала росинками ветви, вода насыщала свисающие с деревьев мхи и, просачиваясь сквозь землю, заполняла отпечатки ног.
        На взгляд Фроста, поселение в Каньере представляло собою унылое зрелище. Палатки старателей, выстроившиеся неровными ступенчатыми уступами, низко просели под тяжестью нескончаемого дождя, а несколько так и вовсе обрушились. Протянутые между ними тут и там веревки провисали под флагами и мокрым бельем. Отдельные палатки были укреплены самодельной облицовкой из шифера и глины и держались куда надежнее; какой-то предприимчивый субъект додумался растянуть второй лист между деревьями над палаткой в качестве дополнения к откидному клапану. К стволам деревьев были приколочены гвоздями раскрашенные щиты, рекламирующие все мыслимые развлечения и напитки. (Чтобы открыть на прииске кабак, достаточно было парусинового навеса да бутылки; хотя, если бы служители закона застали владельца на месте преступления, ему грозил бы штраф, а то и тюрьма; торговали там алкоголем, произведенным по большей части тут же, в лагере. Чарли Фрост однажды попробовал каньерское пойло и тут же с отвращением выплюнул: маслянистое, кислое на вкус, с какой-то густой взвесью и воняет фотоэмульсией.)
        Фрост дивился тому, что дождь не загнал золотодобытчиков под крышу,  - похоже, ничто не могло охладить их пыл. Они толпились у реки: кто, по колено в воде, промывал золото на лотке, кто громыхал промывочными корытами, кто надраивал кастрюли, купался, замачивал белье, штопал дыры и плел веревку на берегу. Все были одеты, как водится среди старателей, в молескин, саржу и твил. Некоторые щеголяли в кушаках ярчайшего алого цвета по тогдашней пиратской моде, большинство носили мягкие шляпы с широкими опущенными полями. Работая, они перекликались между собою, дождя словно бы не замечая. Фоном для этих возгласов служил привычный приисковый гвалт: звенящие удары топора, смех, посвист. В воздухе клубился синий дым и неспешными толчками рассеивался над рекой. Из-под деревьев донесся звук аккордеона, и откуда-то издалека - гром аплодисментов.
        - Тихо здесь, правда?  - промолвил Мэннеринг.  - Даже для субботы.
        Фрост так не считал.
        - И народу никого,  - продолжил Мэннеринг.
        Фрост видел вокруг десятки, если не сотни, людей.
        Панорама, открывшаяся их взорам, стала для Чарли Фроста первым впечатлением от Каньера - да собственно говоря, первым впечатлением от окрестностей Хокитики в общем и целом, ведь за семь месяцев с тех пор, как он преодолел Хокитикскую отмель, он так ни разу и не выбрался вглубь страны, да и вдоль берега ни разу не ездил дальше верхней террасы Сивью. И хотя он частенько жаловался на недостаток средств, в глубине души он знал, что его натуре приключения противопоказаны. Теперь же, видя, как какой-то человек подтаскивает ветку к костерку у кромки воды и бросает ее целиком на темные угли, взметнув столп дыма, который обволакивает его черным облаком, так что старатель заходится в ужасном, раздирающем легкие кашле, наводящем на мысль, что бедняга на этом свете не жилец, Фрост решил, что его консерватизм целиком и полностью оправдан.
        «Каньер,  - сказал он себе,  - мерзопакостное, Богом позабытое место».
        Лодка вышла на мелководье, киль заскреб по камням. Носовые гребцы спрыгнули за борт и вытащили суденышко из воды, чтобы Мэннеринг с Фростом смогли сойти на берег, не замочив ботинок,  - напрасная любезность, поскольку ботинки их уже промокли насквозь. Колли скакнула через планширь и плюхнулась брюхом в воду.
        - Фу-ты!  - проворчал Мэннеринг, неуклюже перебираясь на камни и потягиваясь всем телом.  - Надо было другие брюки надеть. Не тот денек, чтоб модничать,  - э, Чарли? В такую погоду франт полным идиотом выглядит! Вот чес-слово!
        Он уже понял, что Фрост не в духе, и пытался держаться бодрячком. Да, он искренне считал, что Фросту полезно своими глазами взглянуть на хорошую драку (в невозмутимом спокойствии Фроста ощущался привкус резонерства, что чрезвычайно раздражало Мэннеринга), однако упасть в глазах мальчишки ему совсем не хотелось. От природы склонный к соревновательности, среди прочих гипотетических призов, за которые он состязался всякий день, был и трофей с выгравированными на нем именами всех тех, с кем Мэннеринг когда-либо общался. Если бы ему пришлось вдруг выбирать между благом ближнего и уступчивостью ближнего, он бы в любом случае предпочел второе. Он Фросту послабления не даст, тот и без того слабак, и уж конечно, мальчишка должен знать свое место, но Мэннеринг не настолько горд, чтобы не протянуть руку помощи там, где в помощи явно нуждаются.
        Но Фрост не ответил ни словом. Он с ужасом созерцал ситцевую палатку А-образной конструкции, в которую едва уложишь бок о бок троих мужчин и на которой тем не менее красовалась начертанная от руки вывеска «Гостиница». В еще больший ужас пришел он при виде того, как какой-то старатель расстегнул ширинку и облегчился на глазах у своих сотоварищей на камни у воды. Фрост отшатнулся - и тут же не на шутку встревожился, заслышав смех. Двое золотодобытчиков устроились под деревянным каркасным навесом менее чем в десяти ярдах от причала паромной переправы и наблюдали за приближением спасательной шлюпки. Смятение Фроста их явно забавляло: один приподнял шляпу в знак приветствия, другой шутливо отсалютовал.
        - Потаращиться на нас приехал?
        - Да не, Боб,  - одежонку постирать в реке. Вот только позабыл сперва ее испачкать!
        Старатели вновь расхохотались; Фрост, красный как рак, отвернулся. Да, жизнь его ограничивалась двойными пределами привычки и долга; да, путешествовать он не путешествовал и на приисках вкалывать не хотел; да, пальто он вычистил щеткой не далее как нынче утром и надел свежую рубашку. И стыдиться тут нечего! Но детство Фроста прошло в таком месте, где других детей не было, и поддразниваний он не понимал. Если кто-то его вышучивал, он знать не знал, как ответить. К лицу его приливала кровь, горло конвульсивно сжималось, и он мог лишь неестественно улыбаться.
        Гребцы между тем уже вытащили шлюпку из воды. Они согласились перевезти обоих пассажиров обратно в Хокитику через два часа (два часа, подумал Фрост с замиранием сердца) и теперь бросили жребий, кому остаться при лодке. Неудачник разочарованно сел; остальные, позвякивая монетами, скрылись среди деревьев.
        Двое старателей напротив все не унимались.
        - Понюшку табаку у него попроси,  - советовал один насмешник другому.
        - Спроси, как часто он домой пишет - в свой Мейфэр![37 - Мейфэр - фешенебельный район лондонского Уэст-Энда.]
        - Спроси, умеет ли он рукава засучивать выше локтя.
        - Спроси его про папочкины доходы. Это ему понравится.
        Что за жестокая несправедливость, думал про себя Фрост,  - он в жизни не бывал в Мейфэре, у отца его ни гроша за душой, а сам он, между прочим, новозеландец! (Но такое самоназвание прозвучало глупо; никто ведь здесь не именует себя «англичанином».) У него у самого доход мизерный, если вспомнить, сколь громадную часть своего заработка он перекладывает в отцовский карман каждый месяц. Что до этого вот костюма, так он купил его на собственные деньги, а пальто нынче утром собственноручно вычистил! И да, засучивать рукава ему не внове. Манжеты у него на пуговицах, как и у старателей; рубашку он купил у хокитикского галантерейщика, точно так же как и они. Фросту очень хотелось все это озвучить, но вместо того он опустился на колени и вытянул руки ладонями вверх: колли тут же начала их вылизывать.
        - Может, пойдем уже?  - вполголоса намекнул Фрост Мэннерингу.
        - Минутку.
        Спрятав кошелек во внутренний карман, Мэннеринг возился с пуговицами пальто: никак не мог решить, оставить расстегнутыми все, кроме нижней, облегчая доступ к пистолетам, или все, кроме верхней,  - тем самым надежно сокрыв пистолеты от посторонних глаз.
        Фрост боязливо заозирался, избегая взгляда старателей под навесом. От причала паромной переправы отходила дорожка и, разветвляясь надвое, петляла между деревьями: одна тропа уводила на восток, к озеру Каньер, другая - на юго-восток, к Хокитикскому ущелью. За южным берегом реки раскинулось настоящее лоскутное одеяло бессчетных участков и рудников, среди которых, между прочим, была и «Аврора». Фрост об этом не знал,  - собственно, он не смог бы ткнуть пальцем в направлении севера, если бы его попросили. Он поискал глазами указатель на Чайнатаун, но не нашел. Китайцев в толпе явно не было.
        - Нам туда.  - Словно прочитав его мысли, Мэннеринг кивком указал на восток.  - Вверх по реке. Недалеко.
        Фрост, зажав собаку между колен, принялся валять и мять ее влажную шерсть, не столько чтобы приласкать колли, сколько чтобы успокоиться самому.
        - Не договориться ли нам заранее о… о каком-нибудь плане?  - предположил он, искоса глянув снизу вверх на собеседника.
        - Незачем,  - отрезал Мэннеринг, подтягивая пояс повыше.
        - План нам незачем?
        - У Цю пистолета нет. У меня два. Такого плана мне более чем достаточно.
        Заявление это Фроста отнюдь не утешило. Он выпустил Холли - собака стрелой метнулась прочь - и поднялся на ноги.
        - Ты ведь не станешь стрелять в безоружного?
        Мэннеринг наконец сделал выбор в пользу верхней пуговицы.
        - Ну вот,  - промолвил он.  - Так лучше.  - И довольно разгладил пальто по всей длине.
        - Ты меня слышишь?
        - Я тебя слышу. Чарли, хватит егозить. Ты только лишнее внимание к себе привлекаешь.
        - Если ты хочешь, чтобы я перестал беспокоиться, то мог бы мне ответить!  - откликнулся Фрост. Голос его едва не срывался на визг.
        - Слушай сюда,  - произнес Мэннеринг, наконец-то разворачиваясь лицом к собеседнику.  - Вот уже пять лет, как я нанимаю китайцев работать на моих участках, и сказать могу одно. Они на дурман падки, как «шляпник» до шлюхи,  - все до единого. К этому часу в субботу все желтолицые по эту сторону Альп валяются как пьяные, во власти опиумного дракона. Можно войти в Чайнатаун и повязать их всех одной рукой. Понял? Грубая сила не понадобится. И пистолеты тоже. Это все так, вящего эффекта ради. Все работает на нас, Чарли. Если кто опиумом накачался, так он лужицей растекается. Помни об этом. Он беспомощен. Прям как ребенок.

        Солнце в Козероге

        Подглядывая в щелку двери за Анной с Гаскуаном, Джозеф Притчард увидел лишь то, чего так страстно желал сам: любовь и искреннее сочувствие. Притчард был одинок, и, как большинству одиноких душ, ему везде мерещились счастливые пары. В тот момент - когда Анна всем телом прильнула к груди Гаскуана, а он обнял ее, оторвал от земли, прижался щекой к ее волосам - Притчард, чьи обмякшие пальцы обхватили холодный шар дверной ручки, вряд ли утешился бы, узнав, что Обер Гаскуан и Анна Уэдерелл просто-напросто и всего лишь друзья. Боль одиночества не смягчится при напоминании о том, что все познается в сравнении. Даже дружба показалась бы Притчарду пиршеством за чужим окном; даже от жалкого подаяния у него бы слюнки потекли - и он бы остро почувствовал свою обделенность.
        Предположения Притчарда насчет Гаскуана основывались на знакомстве самом что ни на есть шапочном - на одном-единственном разговоре, если на то пошло. Судя по Гаскуановой надменной манере держаться и по безупречному стилю в одежде, Притчард решил, будто тот занимает в магистратском суде пост весьма важный, но на самом-то деле секретарь мало за что отвечал. Главной его обязанностью было всякий день взыскивать залог в тюрьме при полицейском управлении. Сверх этого, Гаскуан целыми часами напролет заносил в реестр пошлины и сборы, вел учет квитанциям на разработку участков, рассматривал жалобы и время от времени выполнял распоряжения комиссара.
        Скромная должность, что и говорить, но Гаскуан в городе объявился не так давно: он был доволен, что подыскал себе хоть такое место, и нимало не сомневался, что недолго ему суждено получать лакейское жалованье.
        Гаскуан не пробыл в Хокитике и месяца, когда впервые увидел Анну Уэдерелл - закованную в кандалы, на полу тюрьмы Джорджа Шепарда. Она сидела, прислонившись спиной к стене, сложив руки перед собою. Широко открытые глаза лихорадочно блестели. Влажные пряди волос, выбившись из-под заколки, липли к щеке. Гаскуан опустился перед ней на колени и, повинуясь внезапному порыву, подал руку. Она крепко ее стиснула, притянула молодого человека еще ближе, так чтобы он оказался вне поля зрения начальника тюрьмы, который сидел у двери с винтовкой на коленях.
        - Я могу внести залог,  - прошептала она,  - могу собрать денег, но ты должен мне поверить. И вот ему нельзя говорить, откуда они.
        - Кому?  - переспросил Гаскуан, тоже понижая голос до шепота.
        Не отводя от него глаз, девушка кивнула в сторону начальника тюрьмы Шепарда. Крепче сжала пальцы, поднесла его руку к своей груди. Секретарь вздрогнул, едва не вырвал руку, но тут же ощутил под ладонью то, о чем она пыталась ему сообщить. Что-то прощупывалось под тканью в области ребер. Гаскуан подумал было, это что-то вроде кольчуги, да только с кольчугами он в жизни не имел дела.
        - Золото,  - шепнула Анна.  - Это золото. По всей длине корсетных косточек и под подкладкой, везде.  - Ее темные глаза умоляюще вглядывались в его лицо.  - Золото,  - повторила она.  - Не знаю, как оно туда попало. Оно было там, когда я очнулась,  - зашитое в платье.
        Гаскуан недоуменно нахмурился:
        - Ты хочешь внести залог золотом?
        - Я не могу его достать,  - зашептала она.  - Только не здесь. Без ножа не получится. Оно ж все внутрь вшито.
        Их лица почти соприкасались; Гаскуан чувствовал сладковатый душок опиума, точно сливовый привкус, в ее дыхании.
        - Это твое золото?  - тихо осведомился он.
        Лицо ее исказилось отчаянием.
        - Какая разница? Это ж деньги, нет?
        - Эта шлюха вас задерживает, мистер Гаскуан?  - донесся из угла гулкий голос Шепарда.
        - Нет, что вы,  - возразил Гаскуан.
        Анна выпустила его руку, Гаскуан выпрямился, шагнул назад. С деловым видом извлек из кармана кошелек - словно так и надо. Взвесил его на ладони.
        - Извольте напомнить мисс Уэдерелл, что мы не принимаем залог под обещание,  - произнес Шепард.  - Либо она вносит деньги здесь и сейчас, либо остается тут, пока кто-нибудь не соберет для нее необходимые средства.
        Гаскуан внимательно пригляделся к Анне. У него не было никаких причин прислушаться к просьбе этой женщины, равно как и поверить, что плотная прослойка, которая прощупывалась под корсетом, и в самом деле золото, как она уверяла. Он знал, что должен немедленно пожаловаться на нее начальнику тюрьмы, обвинить в попытке склонить его к нарушению служебного долга. Он должен вспороть ее корсет охотничьим ножом, что носил в сапоге,  - ведь если она таскает на себе чистое золото, так явно не свое. Она - шлюха. Она задержана за пребывание в состоянии опьянения в общественном месте. Платье у нее в грязи. От нее разит опиумом, и под глазами залегли фиолетовые тени.
        Но Гаскуан взирал на нее с состраданием. Его внутренний рыцарственный кодекс заставлял его глубоко сочувствовать людям, оказавшимся в отчаянной ситуации, и исполненный муки молящий взгляд огромных глаз всколыхнул в нем участие и любопытство. Гаскуан верил, что справедливость должна быть синонимом милосердия, а не его альтернативой. А еще он считал, что милосердный поступок диктуется внутренним чутьем прежде, чем каким-либо законом. В нежданном порыве жалости - а это чувство всегда захлестывало его потоком - Гаскуан решил выполнить просьбу девушки и защитить несчастную.
        - Мисс Уэдерелл,  - проговорил Гаскуан (он понятия не имел, как заключенную зовут, до того как начальник тюрьмы упомянул это имя),  - сумма вашего залога определена в один фунт и один шиллинг.
        Он держал кошель в левой руке, а реестр - в правой; теперь он, словно бы перекладывая реестр из одной руки в другую, воспользовался им как щитом, достал из кошелька две монеты и вложил их в ладонь. Затем вновь перехватил кошелек и реестр правой рукой, а левую протянул вперед, ладонью кверху, прижимая монеты большим пальцем.
        - У вас наберется эта сумма из тех денег, что, как вы мне продемонстрировали, спрятаны у вас под корсетом?  - проговорил Гаскуан громко и отчетливо, словно обращаясь к слабоумному или к ребенку.
        В первое мгновение она не поняла. А затем кивнула, пошарила между косточками корсета, сделала вид, будто что-то вытащила. Поднесла сложенные щепотью пальцы к ладони Гаскуана; тот убрал большой палец, кивнул, словно остался вполне удовлетворен появившимися в его руке монетами, и зарегистрировал внесенный залог в реестре. Затем со звяканьем опустил монеты в кошель и перешел к следующему заключенному.
        Этот добрый поступок, столь нетипичный для тюрьмы Джорджа Шепарда, для Гаскуана был делом не то чтобы непривычным. Ему доставляло удовольствие завязывать дружбу с прислугой, с детьми, с нищими, с животными, с женщинами-дурнушками и мужчинами-изгоями. Его любезность неизменно распространялась на тех, кто на любезность не рассчитывал: он никогда не бывал груб с человеком ниже себя по положению. Однако с представителями высших классов он дистанцию не сокращал. Не то чтобы он держался неприветливо, но в манере его ощущалась пресыщенная удрученность и отсутствие какого-либо интереса; такая практика, даже не будучи продуманной стратегией в прямом смысле слова, снискала ему немалое уважение и обеспечила место среди наследников земель и состояния, как если бы он нарочно задался целью проникнуть в эти круги.
        Вот так Обер Гаскуан, незаконнорожденный сын английской гувернантки, выросший в мансардах парижских сблокированных домов, вечно одетый в обноски, навсегда сосланный к ведерку для угля, ребенок, которого то бранят, а то игнорируют, с течением времени приобрел вес как обладатель пусть и ограниченных, но приличных средств. Он возвысился над собственным прошлым, а между тем он не был ни честолюбив, ни вопиюще удачлив.
        Облик Гаскуана представлял собою причудливый сплав разных классов, высших и низших. Гаскуан развивал свой ум с той же дотошной требовательностью, с какой ныне заботился о своем туалете,  - то есть согласно продуманной, но несколько устаревшей системе. Он питал истинную страсть к книгам и книжной учености - такая страсть знакома лишь тем, кто сам работает над своим образованием; и страсть эта, изначально приватная и целомудренная, тяготела к благоговейному экстазу и к презрительной надменности. Характер его был исполнен глубокой ностальгии - не по собственному прошлому, но по ушедшим эпохам; он скептически взирал на настоящее, страшился будущего и бесконечно сожалел об упадке мира. В целом он напоминал хорошо сохранившегося престарелого джентльмена (на деле ему исполнилось лишь тридцать четыре), чья жизнь комфортно, но приметно клонится к закату; сам он отлично понимает, что стал сдавать, и это либо забавляет его, либо погружает в меланхолию, в зависимости от настроения.
        Ибо переменам настроения Гаскуан поддавался с чрезвычайной легкостью. Порыв сострадания, вынудивший его солгать ради Анны, развеялся, как только проститутку освободили; омрачился отчаянием при мысли о том, что его помощь, чего доброго, была напрасной - неуместной, неправильной, а хуже всего - своекорыстной. Больше всего на свете Гаскуан страшился эгоизма. Он ненавидел любые его проявления в себе самом, точно так же как честолюбец ненавидит все проявления слабости, что могут помешать ему в борьбе за свою эгоистичную цель. Этой чертой своей личности Гаскуан, однако ж, чрезвычайно гордился и обожал морализировать на ее тему; всякий раз, когда иррациональность всего этого слишком уж бросалась в глаза, на него накатывал самый что ни на есть эгоистичный приступ раздражительности.
        Выйдя из тюрьмы, Анна последовала за ним; на улице Гаскуан предложил ей, едва ли не грубо, зайти к нему и объясниться наедине. Она покорно согласилась; они вместе зашагали сквозь дождь. Гаскуан уже не испытывал к ней жалости. Его сострадание, быстро вспыхнувшее, сменилось тревогой и неуверенностью в себе: ведь она, в конце концов, обвиняется в неудавшемся покушении на самоубийство; как предупредил его начальник тюрьмы, подписывая документ об освобождении, она, возможно, психически неадекватна.
        Теперь, две недели спустя, в гостинице «Гридирон» Гаскуан обнимал девушку, крепко распластав ладонь в прогибе ее спины, а она упиралась руками ему в грудь, и дыхание ее влажно щекотало ему ключицу - и мысли его вновь обращались к вероятности того, не пыталась ли Анна вторично покончить с собой. Но где тогда пуля, что должна была бы застрять в ее грудине? Знала ли она, что пистолет столь непостижимым образом даст осечку, когда наставляла дуло себе в горло и спускала курок? Откуда ей было о том знать?
        «Все мужчины хотят, чтобы их девки были несчастны»,  - сказала Анна тем вечером, когда ее выпустили из тюрьмы и она проследовала за Гаскуаном к нему домой, и они вместе потрошили ее платье, расстелив его на кухонном столе, а дождь все лил и лил, и в свете керосиновой лампы сглаживались острые контуры углов. «Все мужчины хотят, чтобы их девки были несчастны»,  - а он что ответил? Ответил односложно и резко, надо думать. А теперь вот она попыталась застрелиться. После того как Притчард закрыл дверь, Гаскуан еще долго удерживал девушку в объятиях, крепко прижимая к себе, вдыхая солоноватый запах ее волос. Запах этот утешал и успокаивал: Гаскуан много лет провел на море.
        А еще он некогда был женат. Агата Гаскуан, когда он впервые с ней познакомился, звалась Агатой Придо. Проказливая, остроумная насмешница, она болела чахоткой; делая предложение, Гаскуан уже знал об этом обстоятельстве, но оно тогда казалось несущественным, преодолимым, скорее свидетельством ее изысканной хрупкости, нежели предвестием грядущего зла. Но вылечить ее легкие так и не удалось. Супруги отправились на юг, уповая на целительную перемену климата; она умерла в открытом океане, где-то у берегов Индии,  - ужасно, но он не знал в точности где. Ужасно, как изогнулось ее тело, ударившись о поверхность воды,  - и этот глухой плеск. Она загодя взяла с него слово не заказывать и не подгонять по ней гроб, если она умрет, не добравшись до порта назначения. Если так случится, говорила она, пусть все будет по морскому обычаю: пусть ее зашьют в гамак двойным швом. А поскольку это был ее гамак, сбрызнутый алым, что теперь потемнел до бурого, Гаскуан опустился на колени и поцеловал его, пусть в этом жесте и ощущалось нечто жуткое. После того Гаскуан плыл все дальше и дальше. И остановился, только когда
закончились деньги.
        Анна была тяжелее, чем некогда Агата,  - более угловатая, более осязаемо-весомая, но, с другой стороны (подумал он), может статься, живые всегда кажутся осязаемо-весомыми тем, кто мысленно с умершими. Гаскуан провел рукою по спине девушки. Нащупал пальцами контур корсета, двойную прострочку дырочек, тесемочную шнуровку.
        Выйдя из тюрьмы, они завернули в магистратский суд, чтобы Гаскуан оставил кошель для сбора залогов в депозитном боксе и подшил в папку залоговые квитанции: все подготовил к завтрашнему утру. Анна наблюдала за его манипуляциями терпеливо и без любопытства; она словно бы смирилась с тем, что Гаскуан оказал ей услугу, и, в свою очередь, готова была молча ему повиноваться. По привычке она не шла по улице с ним рядом, но, приотстав, следовала на расстоянии нескольких ярдов, чтобы Гаскуан мог утверждать, будто ее не знает, если к ним протянется суровая рука закона.
        Когда они дошли до Гаскуанова домика (а жил он в отдельном коттеджике, пусть и небольшом: однокомнатном, обшитом вагонкой, ярдах в ста от взморья), Гаскуан велел Анне подождать под навесом на крыльце, пока он во дворе не наколет щепок на растопку. Он быстро расправился с бревном, ощущая себя немного неловко под неотрывным взглядом темных Анниных глаз. Пока сердцевинная древесина не отсырела на дожде, он собрал дрова в охапку и метнулся к двери. Анна посторонилась, пропуская его.
        - Это, конечно, не дворец,  - глупо ляпнул он, хотя по хокитикским стандартам жилье было и впрямь роскошное.
        Анна, не отозвавшись ни словом, шагнула через порог в душный полумрак коттеджа. Гаскуан сбросил растопку в очаг и, отступив назад, закрыл дверь. Зажег керосиновую лампу на столе, опустился на колени, развел огонь - всей кожей ощущая, как Анна молча оценивает комнату с ее более чем скудной обстановкой. Единственным роскошным предметом мебели было вольтеровское «крылатое» кресло, обитое плотной розово-желтой полосатой тканью: этот подарок Гаскуан сделал себе сам, впервые вступив во владение домом, и теперь оно красовалось на почетном месте в самом центре. Гаскуан гадал про себя, что за предположения она строит, что за картина складывается из этих скупых фрагментов его жизни. Узкий матрас, накрытый трижды сложенным одеялом. Миниатюрный портрет Агаты на гвозде над изголовьем кровати. Вдоль подоконника выложены рядком морские ракушки. Жестяной чайник на плите; Библия - страницы по большей части не разрезаны, за исключением Псалтыри и апостольских посланий; разрисованная под тартан жестянка из-под печенья, в которой Гаскуан хранил письма от матери, свои документы и ручки. Рядом с кроватью - ящик с
поломанными свечами; восковые фрагменты скреплял вместе веревочный фитиль.
        - У тебя очень чисто,  - только и сказала она.
        - Я живу один.  - Гаскуан ткнул палкой в сторону сундука в изножье кровати.  - Открой его.
        Гостья открепила защелки и с трудом подняла тяжелую крышку. Гаскуан указал ей на сверток темной ткани; Анна его вытащила, и на колени к ней легло платье Агаты - то самое, черное, с плетеным кружевным воротником, так презираемое Гаскуаном.
        («Меня, чего доброго, за монашку примут,  - весело говаривала она,  - но черный цвет - строгий, должно ж в гардеробе быть хоть одно строгое платье».
        Ей нужно было скрыть пятна крови, мелкие брызги, припорошившие манжеты; он об этом знал, но не сказал. Просто согласился вслух, что без строгого платья - никак.)
        - Надень,  - предложил Гаскуан, глядя, как Анна расправляет ткань на коленях.
        Агата была пониже ростом; подол надо будет отпустить. И даже так из-под юбки будут торчать лодыжки дюйма на три, а то и последний обруч кринолина. Ужас просто; ну да нищему выбирать не приходится, подумал Гаскуан, а Анна нынче - нищенка. Он обернулся к очагу и совком выгреб золу.
        Это было последнее из Агатиных платьев, сохранившихся у Гаскуана по сю пору. Остальные, упакованные в пропитанный запахом камфоры ящик кедрового дерева, погибли, когда пароход сел на мель,  - каюты сперва разграбили, затем внутрь хлынула вода, когда пароход наконец лег набок и волны сомкнулись над ним. Для Гаскуана утрата обернулась благом. У него осталась миниатюра с изображением Агаты - это все, что ему хотелось сберечь. Он отдаст подобающую дань ее памяти, но он ведь еще молод и пылок. Он начнет все сначала.
        К тому времени как Анна переоделась, в очаге уже пылал огонь. Гаскуан скосил глаза на платье. Оно сидело на проститутке так же плохо, как и на его покойной жене. Анна заметила его взгляд.
        - Теперь я смогу носить траур,  - промолвила она.  - У меня никогда не было черного платья.
        Гаскуан не стал спрашивать, кого она оплакивает и как давно этот человек умер. Он наполнил чайник, поставил его на плиту.
        Обер Гаскуан предпочитал сам начинать разговор, а не подстраиваться под чужую тему и темп. В обществе он не возражал и помолчать, пока не ощутит настоятельную потребность высказаться. Анна Уэдерелл, с ее чутьем проститутки, по-видимому, распознала эту сторону его характера. Она не понуждала хозяина к беседе, не следила за ним взглядом и не ходила за ним по пятам, пока он занимался рутинными вечерними делами: зажигал свечи, пополнял портсигар, переобувался, сменив грязные сапоги на домашние туфли. Она подхватила в охапку подбитое золотом платье, пересекла комнату, расстелила его на столе. Какое тяжелое! Золото добавляло к весу ткани еще фунтов пять, прикинула Анна, пытаясь подсчитать его стоимость. Корона покупает чистый металл по расценкам примерно три соверена за унцию, а в фунте шестнадцать унций, а тут по меньшей мере фунтов пять. Сколько ж это всего-то будет? Анна попыталась нарисовать в уме столбец чисел, но цифры расплывались.
        Пока Гаскуан сгребал угли, накрывая огонь на ночь, и ложкой засыпал чай в заварочное ситечко, Анна внимательно рассматривала платье. Тот, кто спрятал в нем золото, явно умел управляться с иголкой и ниткой - то есть это либо женщина, либо матрос. Уж больно аккуратно все прошито. Золото было проложено вдоль косточек корсета по всей длине, вшито в оборки и равномерно распределено по подолу: на этот дополнительный утяжелитель она сперва не обратила внимания, потому что сама частенько крепила свинцовые дробинки по краю кринолина, чтобы платье не задиралось на ветру.
        Гаскуан подошел к ней сзади, достал свой длинный охотничий нож, начал было вспарывать корсет, но он подступился к делу как мясник, и Анна страдальчески вздохнула.
        - Ты не умеешь,  - промолвила она.  - Пожалуйста, дай я.
        Мгновение поколебавшись, Гаскуан протянул ей нож и отступил на шаг, наблюдая. Анна трудилась медленно, пытаясь сохранить форму и вид платья, она сперва выпотрошила подол, затем стала продвигаться снизу вверх, вдоль каждой оборки, надрезая нитки кончиком ножа и вытряхивая золото из швов. Дойдя до корсета, Анна чуть подпарывала ткань снизу, а затем пальцами извлекала золото из вставок между косточками. Именно эти комковатые сверточки и напомнили Гаскуану кольчугу - там, в тюрьме.
        Золото, добытое из складок, слепило взгляд. Анна бережно собрала его в кучку в центре стола, чтобы песок не сдуло на сквозняке. Всякий раз, добавляя еще горсть золотой пыли или очередной самородок, она накрывала груду ладонями - как будто грелась в ярком сиянии. Гаскуан наблюдал за нею и хмурился.
        Наконец Анна закончила: золота в платье не осталось.
        - Вот,  - промолвила она, выбирая самородок размером примерно с последний сустав Гаскуанова большого пальца. И пододвинула его через весь стол к хозяину дома.  - Один фунт один шиллинг. Я не забыла.
        - Я к этому золоту даже не прикоснусь,  - отрезал Гаскуан.
        - И плюс цена траурного платья,  - вспыхнула Анна.  - В благотворительности я не нуждаюсь.
        - Сейчас - нет, потом - кто знает,  - отозвался Гаскуан.
        Он присел на край кровати, нашарил в нагрудном кармане портсигар. Со щелчком откинул крышку, выбрал сигарету, аккуратно зажег ее и только после того, несколько раз затянувшись, вновь обернулся к гостье:
        - На кого вы работаете, мисс Уэдерелл?
        - В смысле, кто хозяин над девушками? Мэннеринг.
        - Не знаю такого.
        - Увидишь - узнаешь. Толстый такой. Ему принадлежит «Принц Уэльский».
        - Толстяка я видел.  - Гаскуан пососал сигарету.  - Ну и какой из него работодатель?
        - Характер у него не сахар,  - признала Анна.  - Но условия его по большей части справедливые.
        - Это он дает тебе опиум?
        - Нет.
        - А он знает, что ты к опиуму привержена?
        - Да.
        - Так кто тебе его продает?
        - А-Су,  - сообщила Анна.
        - Это кто еще?
        - Да просто китаеза. «Шляпник». Держит курильню в Каньере.
        - То есть этот китаец шляпы мастерит?
        - Нет,  - покачала головой Анна.  - Это такое местное выражение. «Шляпник» - это одинокий старатель.
        Гаскуан, прервав расспросы, затянулся сигаретой.
        - А этот «шляпник»…  - промолвил он спустя какое-то время.  - Он держит опиумную курильню - в Каньере.
        - Да.
        - И ты к нему ходишь.
        - Да,  - сощурилась она.
        - Одна.  - Слово прозвучало укором.
        - Чаще всего,  - подтвердила Анна, покосившись на хозяина.  - Иногда я покупаю чуть больше, чтоб дома тоже было.
        - А он-то откуда берет опиум? Из Китая, верно.
        Она покачала головой:
        - Ему Джо Притчард продает. Он же аптекарь. У него аптека на Коллингвуд-стрит.
        Гаскуан кивнул:
        - Я знаю мистера Притчарда. Тогда в толк не могу взять: зачем связываться с китайцами, если можно покупать дурман напрямую у мистера Притчарда?
        Анна чуть вздернула подбородок, а может быть, просто поежилась - Гаскуан не вполне понял.
        - Не знаю,  - отвечала она.
        - Не знаешь?  - удивился Гаскуан.
        - Нет.
        - Каньер далеко, за глотком дыма туда не вот тебе набегаешься, сдается мне.
        - Пожалуй.
        - А лавка мистера Притчарда - чего там?  - минутах в десяти ходьбы от «Гридирона». Быстрым шагом так и того меньше.
        Она пожала плечами.
        - Зачем вы ходите в каньерский Чайнатаун, мисс Уэдерелл?  - ядовито осведомился Гаскуан; он полагал, что знает вероятный ответ на свой вопрос, и хотел, чтобы гостья произнесла эти слова вслух.
        - Может, мне там нравится.  - Лицо ее оставалось абсолютно непроницаемым.
        - А!  - кивнул он.  - Может, тебе там нравится.
        (Да ради всего святого! Что на него нашло? Какое ему дело, предлагает шлюха свои услуги китайцам или нет? Какое ему дело, ходит ли она в Каньер одна или со спутниками? Она ж шлюха! Он только нынче вечером с ней впервые познакомился! Гаскуан просто не знал, что и думать, а в следующий миг накатил гнев. В замешательстве он взялся за сигарету.)
        - Мэннеринг…  - произнес он, выдохнув дым,  - тот толстяк. Ты можешь от него уйти?
        - Как только выплачу долг.
        - И сколько ты должна?
        - Сто фунтов,  - отозвалась Анна.  - Может, чуть больше.
        Выпотрошенное платье лежало между ними, точно освежеванный труп.
        Гаскуан посмотрел на сверкающую груду. Анна проследила его взгляд.
        - Тебя, конечно же, будут судить,  - произнес Гаскуан, не сводя глаз с золота.
        - Я всего лишь появилась в нетрезвом виде в общественном месте,  - отозвалась Анна.  - Меня оштрафуют, и вся недолга.
        - Тебя будут судить,  - повторил Гаскуан.  - За покушение на самоубийство. Начальник тюрьмы подтвердил.
        - Покушение на самоубийство?  - Анна уставилась на него во все глаза.
        - Ты разве не пыталась свести счеты с жизнью?
        - Нет!  - Она вскочила на ноги.  - Кто это сказал?
        - Дежурный сержант, который подобрал тебя прошлой ночью,  - объяснил Гаскуан.
        - Чушь какая!
        - Боюсь, она занесена в протокол. Тебе придется оправдываться, так или иначе.
        Минуту Анна молчала. А затем в сердцах воскликнула:
        - Все мужчины хотят, чтобы их девки были несчастны,  - все до единого!
        Гаскуан выпустил тонкую струйку дыма.
        - Девки в большинстве своем и впрямь несчастны,  - промолвил он.  - Прости, но это чистая правда.
        - Как меня могут обвинять в покушении на самоубийство, не спросив сперва, неужели я?.. Как так можно? Где…
        - Доказательства?
        Гаскуан окинул ее сочувственным взглядом. Недавнее столкновение со смертью наложило свою печать на лицо Анны и на весь ее облик. Кожа бледная, словно воск; волосы тяжело обвисли и засалились. Девушка непроизвольно теребила рукава платья; на глазах у клерка по телу ее волной прошла крупная дрожь.
        - Начальник тюрьмы опасается, что ты психически больна.
        - За все те месяцы, что я провела в Хокитике, я с начальником тюрьмы Шепардом ни единым словом не обменялась!  - возмутилась Анна.  - Мы вообще незнакомы.
        - Он упомянул, что ты недавно потеряла ребенка.
        - Потеряла!  - с отвращением выговорила Анна.  - Потеряла! Отличное словечко!
        - Ты бы предпочла другое?
        - Да.
        - У тебя забрали ребенка?
        Лицо Анны посуровело.
        - Ребенка выбили из моего чрева. Причем выбил не кто иной, как родной отец ребенка! Но об этом, полагаю, начальник тюрьмы Шепард тебе не рассказывал.
        Гаскуан молчал. Сигарету он еще не докурил, но бросил, затушил тлеющий пепел каблуком, зажег другую. Анна снова села. Положила руки на разложенное по столу платье. Принялась поглаживать ткань. Гаскуан глядел вверх, на стропила, Анна - на золото.
        Такого рода вспышек Анна обычно себе не позволяла. Характер ее, наблюдательный и восприимчивый, демонстративным проявлениям был чужд; о себе она говорила редко. Ее профессия, как ни парадоксально это звучит, требовала строжайшей скромности. Ей приходилось выказывать ласковую нежность и проявлять сочувствие даже там, где сочувствие было неуместным, а нежность - незаслуженной. Мужчины, которые пользовались ее услугами, ни о чем ее не расспрашивали. Если они вообще вели какие-либо разговоры, то рассказывали о других женщинах - об утраченных возлюбленных, о брошенных женах, о матерях, сестрах, дочерях, воспитанницах. Этих женщин искали они в Анне, но лишь отчасти, потому что искали они еще и себя: она была отраженной тьмой и заимствованным светом. Ее несчастное убожество, как хорошо знала она сама, утешало и обнадеживало.
        Анна тронула пальцем один из золотых самородков в груде. Она знала, что должна отблагодарить Гаскуана традиционным способом, ведь он заплатил за нее залог, он немало рисковал, солгав начальнику тюрьмы, сохранив ее тайну и пригласив ее к себе домой. Она чувствовала: Гаскуан чего-то ждет. Он сидел как на иголках. Задавал вопросы резко и даже грубо - явный признак того, что его отвлекает надежда на вознаграждение,  - а когда говорила она, он обжигал ее негодующим взглядом и тут же отводил глаза, словно ее ответы выводили его из себя. Анна подобрала самородок и покатала его по ладони. Ишь бугристый, комковатый и весь свищами изрыт, как будто металл частично расплавили в горне.
        - Сдается мне,  - наконец проговорил Гаскуан,  - прошлой ночью кто-то ждал, чтобы ты выкурила трубку. Дождался, чтобы ты впала в беспамятство, и зашил золото в твое платье.
        Анна нахмурилась, глядя не на Гаскуана, но на кусочек металла в руках:
        - Зачем бы?
        - Понятия не имею,  - признал француз.  - С кем вы были прошлой ночью, мисс Уэдерелл? И сколько был готов заплатить этот человек?
        - Послушай,  - отозвалась Анна, пропуская вопрос мимо ушей,  - ты хочешь сказать, будто кто-то снял с меня платье, тщательно зашил в него весь этот золотой песок, затем снова зашнуровал на мне это самое платье, уже битком набитое золотом,  - только для того, чтобы бросить меня посреди дороги?
        - Звучит и впрямь малоправдоподобно,  - согласился Гаскуан. И тут же сменил тактику: - Хорошо, тогда ответь вот на какой вопрос. Как давно у тебя это платье?
        - С прошлой весны,  - отвечала Анна.  - Я его купила подержанным у торговца с Танкред-стрит, он распродавал вещи, вывезенные с затонувшего корабля.
        - А сколько у тебя всего платьев?
        - Пять… нет, четыре,  - отозвалась Анна.  - Но остальные для моего ремесла не подходят. В этом я работаю, видишь, цвет подходящий. У меня еще было особое платье на время беременности, но оно погибло, когда… когда ребенок умер.
        Между собеседниками вновь повисла тишина.
        - Интересно, золото туда за один раз вшили? Или на это ушло какое-то время?  - гадал Гаскуан.  - Боюсь, теперь уже не узнаешь.
        Анна не ответила. Спустя мгновение Гаскуан поднял глаза и встретился с ней взглядом.
        - С кем вы были прошлой ночью, мисс Уэдерелл?  - вновь спросил он, и на сей раз Анна проигнорировать вопрос не могла.
        - Я была с мистером Стейнзом,  - тихо проговорила она.
        - Не знаю такого,  - отозвался Гаскуан.  - Он был с тобой в опиумной курильне?
        - Нет!  - воскликнула Анна, глубоко шокированная.  - Я была не в курильне. Я была у него дома. В его… постели. Я ушла ночью выкурить трубку. Это последнее, что я помню.
        - Ты ушла из его дома?
        - Да, и вернулась в «Гридирон», я там живу,  - объяснила Анна.  - Странная выдалась ночь, я была сама не своя. Хотелось покурить. Помню, зажгла трубку. А следующее, что помню,  - я в тюрьме, а на дворе белый день.
        Она поежилась, внезапно обхватила себя руками. Рассказывала она, подумал Гаскуан, во власти упоительной истомы, что приходит с первым румянцем любви, когда собственное «я» теряет надежную опору и, захлебываясь, отдается во власть грозного потока. Но опиумная зависимость - это не любовь, и любовью быть не может. Гаскуан при всем желании не мог романтизировать фиолетовые тени под ее глазами, ее изможденное тело, ее мечтательную отрешенность, и все равно, думал он, жутко видеть, как опиумная отрава способна достоверно, словно в зеркале, отразить восторги любви.
        - Ясно,  - вслух сказал он.  - То есть мужчину ты оставила спящим?
        - Да,  - кивнула Анна.  - Он спал, когда я уходила… да.
        - А на тебе было вот это платье.  - Гаскуан указал на оранжевые лохмотья на столе.
        - Это мое рабочее платье,  - подтвердила Анна.  - Я его всегда ношу.
        - Всегда?
        - Когда работаю,  - уточнила она.
        Гаскуан ничего не ответил, но чуть сощурился и поджал губы, давая понять, что в голове его крутится вполне определенный вопрос, да задать его приличия не позволяют. Анна вздохнула. И решила, что не будет выражать благодарность традиционным способом: она вернет сумму залога в деньгах и завтра же утром.
        - Слушай,  - сказала она,  - все было так, как я говорю. Мы заснули, я проснулась, покурить захотелось, я вышла из его дома, пошла к себе, зажгла трубку - и это последнее, что я помню.
        - А ты не заметила ничего странного в своем номере, когда вернулась? Скажем, какие-нибудь следы того, что там побывал чужой?
        - Да нет,  - покачала головой Анна.  - Дверь была заперта, как всегда. Я открыла ее своим ключом, вошла, закрыла дверь, села, зажгла трубку - и это последнее, что я помню.
        Ей уже надоело пересказывать все заново, а в последующие дни надоест еще больше, как только обнаружится, что Эмери Стейнз ночью исчез и с тех пор его никто не видел. В связи с этим Анну Уэдерелл еще подвергнут допросу, и обычному и перекрестному, и заклеймят презрением, и поставят под сомнение каждое ее слово, и она станет повторять одно и то же до тех пор, пока история не зазвучит как чужая и она сама в себе не усомнится.
        Гаскуан, который лишь недавно приехал в Хокитику, Стейнза не знал, но теперь, глядя на Анну, внезапно преисполнился любопытства в отношении этого человека.
        - А мистер Стейнз мог желать тебе зла?  - спросил он.
        - Нет!  - тут же откликнулась она.
        - Ты ему доверяешь?
        - Да,  - тихо ответила Анна.  - Доверяю так же, как…
        Но сравнения она не докончила.
        - Он твой возлюбленный?  - спросил Гаскуан, помолчав.
        Анна залилась краской.
        - Он богаче всех в Хокитике,  - отозвалась она.  - Если ты о нем до сих пор не слышал, то вот-вот услышишь. Эмери Стейнз. Ему едва ли не весь город принадлежит.
        И вновь взгляд Гаскуана обратился к мерцающей груде золота на столе - на сей раз многозначительно: для первого богача Хокитики это, конечно же, ничтожное количество.
        - Так он твой возлюбленный?  - повторил Гаскуан.  - Или клиент?
        Анна замялась.
        - Клиент,  - выговорила она наконец слабым голосом.
        Гаскуан почтительно наклонил голову, как если бы Анна только что сообщила о его безвременной смерти. А она торопливо затараторила:
        - Он золотоискатель. Так и составил себе состояние. Но родом он из Нового Южного Уэльса, как я. На самом деле, мы на одном и том же корабле переплыли Тасманово море, когда сюда приехали,  - на «Попутном ветре».
        - Понятно,  - кивнул Гаскуан.  - Ну что ж, тогда, если он так богат, вероятно, это его золото.
        - Нет,  - встревоженно запротестовала Анна.  - Он бы не стал…
        - Не стал - чего? Не стал бы тебе лгать?
        - Не стал бы…
        - Не стал бы пользоваться тобой, как вьючной скотиной, чтобы переправить куда-то золото без твоего ведома?
        - Куда переправить-то?  - возразила Анна.  - Я никуда не уезжаю. Вообще никуда не собираюсь из города.
        Гаскуан помолчал, затянулся сигаретой. И снова заговорил:
        - Ты покинула его постель ночью - так?
        - Я собиралась вернуться,  - отозвалась Анна.  - И тогда уже проспаться.
        - Думается мне, ты ушла, ему не сказавшись.
        - Но я же собиралась вернуться.
        - И несмотря на то, что он наверняка снял тебя до утра.
        - Да говорю ж тебе, я не собиралась отлучаться надолго!
        - Но ты лишилась чувств,  - напомнил Гаскуан.
        - Может, просто обморок.
        - Ты сама в это не веришь.
        Анна закусила губу.
        - Ох, бессмыслица какая-то!  - воскликнула она спустя мгновение.  - С золотом какая-то бессмыслица, с опиумом какая-то бессмыслица. Почему я оказалась там, посреди дороги? На холоде, одна-одинешенька, на полпути к Арахуре?
        - Надо думать, многое из того, что происходит под воздействием опиума, не имеет смысла.
        - Да,  - кивнула она.  - Да, так.
        - Но здесь я готов целиком положиться на тебя, поскольку сам наркотика никогда не пробовал,  - промолвил Гаскуан.
        Засвистел чайник. Гаскуан сдвинул сигарету в угол рта, обмотал руку лоскутом сержа, снял чайник с плиты. Заливая кипятком заварку, он поинтересовался:
        - А этот твой китаеза? Он ведь прикасался к опиуму, так?
        Анна потерла лицо - неловко, как заспанный ребенок.
        - Прошлой ночью я А-Су не видела,  - сказала она.  - Говорю ж, я трубку дома раскурила.
        - Трубку, набитую его опиумом!  - Гаскуан поставил чайник на подставку над плитой.
        - Да… наверное,  - отозвалась Анна.  - Но с тем же успехом можно сказать, что это опиум Джозефа Притчарда.
        Гаскуан снова сел.
        - Мистер Стейнз, надо думать, гадает, что с тобой случилось, раз ты так внезапно покинула его постель посреди ночи и не вернулась. Хотя я вижу, он не пришел сегодня заплатить за тебя залог - ни он, ни твой работодатель.
        Он говорил в полный голос, чтобы пробудить Анну от ее сонливой истомы; расставляя блюдца, он громко брякнул тем, которое предназначалось для гостьи, и со скрежетом подвинул его через весь стол.
        - Это мое дело,  - отпарировала Анна.  - Я пойду к нему и извинюсь, как только…
        - Как только мы решим, что делать с этой грудой,  - докончил за нее Гаскуан.  - Да, это твоя прямая обязанность.
        Настроение Гаскуана снова поменялось: его внезапно захлестнула волна раздражения. До сих пор он не получил никакого внятного объяснения тому, почему Аннино платье оказалось набито золотом, и как она очутилась на улице в бессознательном состоянии, и связаны ли как-нибудь эти два события между собой. Он злился, что ничего не понимает, и, чтобы унять дурное настроение, взял пренебрежительный тон: такая позиция давала ему хотя бы некоторое подобие контроля над ситуацией.
        - А сколько оно может стоить?  - осведомилась Анна, снова потянувшись к груде золота.  - Ну хотя бы примерно. Я на глаз определять не умею.
        Гаскуан затушил окурок о блюдце.
        - Думаю, моя милая, тебе следовало бы задать совсем иной вопрос: не «сколько», а «кто» и «почему». Чье это золото? С чьего участка? И куда его пытались переправить?

* * *

        В тот первый вечер они договорились спрятать найденное золото. Решено было, что, если кто-нибудь спросит, с какой стати Анна сменила свое всегдашнее платье на новое, более темное, она честно ответит, что хотела бы с запозданием носить траур по своему нерожденному ребенку, а нужный предмет одежды добыла из сундука, выброшенного волнами на хокитикское взморье. Все это вполне соответствовало истине. Если кто-либо захочет взглянуть на старое платье или станет спрашивать, где оно хранится, Анне велено было тотчас же известить Гаскуана, ведь такой человек наверняка окажется осведомлен о золоте, зашитом в оборки, а также о его происхождении - и, вероятно, о том, куда драгоценный металл везли.
        Выработав стратегию, Гаскуан опорожнил тартановую жестянку из-под печенья, и они вместе пересыпали туда золото, завернули коробку в одеяло и спрятали сверток в мешке с мукой. Гаскуан завязал мешок бечевкой и предложил хранить его у себя под кроватью, вплоть до обнаружения новых сведений. Поначалу Анна сомневалась, но Гаскуан убедил ее, что в его доме золото в большей безопасности: гостей у него не бывало, днем коттедж заперт и ни у кого нет ни малейших оснований думать, будто клад доверен ему,  - в конце концов, в городе он совсем недавно и еще не обзавелся ни врагами, ни друзьями.
        Следующие две недели пронеслись в мгновение ока. Анна вернулась в дом Стейнза и обнаружила, что тот исчез бесследно; несколькими днями спустя она узнала о смерти Кросби Уэллса: оказалось, что и это событие произошло за те несколько часов, что сама она провела без сознания. Вскорости после того до нее дошел слух о громадном кладе (происхождение которого еще предстояло выяснить), обнаруженном в доме Кросби Уэллса, причем недвижимость к тому времени откупил отельер Эдгар Клинч, арендатор гостиницы «Гридирон», которая принадлежала Эмери Стейнзу и в которой в настоящий момент жила сама Анна.
        Гаскуан не говорил с Анной напрямую о каком-либо из этих событий: тему Эмери Стейнза она обсуждать отказывалась и ничего не могла сказать насчет Кросби Уэллса, кроме разве того, что не была с ним знакома. Гаскуан чувствовал: она горюет о пропаже Стейнза, но считает ли она его мертвым или верит, что он жив, Гаскуан судить не брался. Щадя ее чувства, Гаскуан к этому вопросу не возвращался; если они и беседовали, то о другом. Из высокого окна своего номера на верхнем этаже гостиницы «Гридирон» Анна наблюдала, как старатели бредут сквозь дождь в ту и другую сторону по Ревелл-стрит. Она почти не выходила из комнаты и каждый день надевала черное платье Агаты Гаскуан. Про перемену в одежде никто Анну не спрашивал; никто так и не дал ей понять, что знает про золото, некогда зашитое в корсет, а теперь надежно спрятанное под кроватью у Гаскуана. Причастные лица отчего-то никак не желали заявить о себе и открыть карты.
        В день после похорон Кросби Уэллса Анна предстала перед судом малых сессий по обвинению в попытке самоубийства, как и предсказывал Гаскуан. От защиты она отказалась и в конце концов была оштрафована на пять фунтов за покушение на фелонию, а потом еще и строго отчитана за то, что господин мировой судья вынужден тратить на нее свое драгоценное время.

* * *

        Все эти мысли вихрем пронеслись в голове Гаскуана, пока он стоял в гостинице «Гридирон», прижимая Анну Уэдерелл к груди, проводя пальцем по дырочкам корсета снизу вверх вдоль спины. Так он некогда обнимал Агату - в точности, совершенно так же, одну ладонь притиснув к ее лопатке, второй обняв ее округлое плечо; Агата же упиралась руками ему в грудь - всегда заслонялась ими, как щитом, в миг сближения. Как странно, что сейчас он о ней вспомнил. Можно познать тысячу женщин, подумал Гаскуан, можно на протяжении многих лет на каждую ночь снимать очередную девицу, но рано или поздно новые любовники будут всего-то-навсего вспоминать прежних и поневоле заплутают в рефлекторном лабиринте бесконечных сопоставлений, вечно разочаровываясь, вечно оглядываясь назад.
        Анна все еще дрожала крупной дрожью, потрясенная несостоявшимся выстрелом. Гаскуан дождался, пока ее дыхание не выровняется, и, минуты три-четыре спустя после того, как шаги Притчарда затихли внизу лестницы, почувствовав, что к девушке отчасти вернулись силы, прошептал:
        - Да что, ради всего святого, на тебя нашло?
        Но Анна лишь покачала головой и теснее прильнула к нему.
        - Это был холостой заряд? Патрон-пустышка?
        Она снова покачала головой.
        - Или вы с аптекарем сговорились?
        Это ее встряхнуло, она оттолкнула его ладонями и с омерзением в голосе воскликнула:
        - С Притчардом?
        Гаскуан с удовольствием отметил, как она оживилась, пусть даже под влиянием гнева.
        - Ну а что тогда ему от тебя понадобилось?
        Анна едва не рассказала ему всей правды, но вдруг устыдилась. За прошедшие две недели Гаскуан был к ней так добр; она не нашла в себе сил открыть ему, куда делся опиум. Не далее как вчера он так радовался, что она положила конец своей рабской зависимости от трубки, дивился ее силе воли, хвалил ее ясный взгляд, восхищался ею. У нее язык не повернулся вывести его из заблуждения - ни тогда, ни сейчас.
        - Уж этот мне старина Джо Притчард,  - проговорила она, отворачиваясь.  - Ему сделалось одиноко, вот и все.
        Гаскуан вытащил портсигар и внезапно осознал, что тоже дрожит всем телом.
        - У тебя бренди не осталось?  - спросил он.  - Мне б на минутку присесть, если ты не возражаешь. Надо взять себя в руки.
        Он осторожно положил пистолет на этажерку рядом с Анниной кроватью.
        - С тобой постоянно что-то происходит,  - промолвил он.  - Все то, чего ты объяснить не в силах. Все то, чего никто не в силах объяснить. Прямо даже и не знаю…
        Гаскуан умолк на полуслове. Анна отошла к шкафу за бренди, а Гаскуан присел на кровать зажечь сигарету, и на краткий миг они застыли живой картиной - такие сцены изображаются на тарелках, которые продают на ярмарке как винтажные: он - руки на коленях, голова опущена, в пальцах сигарета; она - подбоченившись, выставив вперед ногу, наливает ему бокал. Но любовниками они не были, и комната эта им не принадлежала.
        Гаскуан снова глубоко затянулся и прикрыл глаза.
        - Так как насчет обещанного сюрприза, мистер Гаскуан? Я прямо предвкушаю,  - произнесла Анна, пытаясь его подбодрить.
        Ибо она ни словом не солгала Джозефу Притчарду, сообщив, что у нее назначена деловая встреча: она собирается с одной дамой шляпки посмотреть. Гаскуан договорился с некой модницей о частной консультации,  - по-видимому, за консультацию он заплатил из собственного кармана, хотя посвящать Анну в свой замысел отказался: пусть, дескать, детали договоренности и имя дамы станут для нее сюрпризом. Анне отродясь не обещали никаких сюрпризов; такая перспектива волновала ее и пугала. Однако ж она очень мило поблагодарила француза за заботу.
        Гаскуан не ответил, и Анна подступилась снова:
        - А эта твоя дама ждет внизу, да?
        Гаскуан наконец-то стряхнул с себя задумчивость. И вздохнул:
        - Нет, я должен сам отвести тебя к ней - в приватную гостиную в «Путнике», ну да десять минут она подождет. Собственно, десять минут она уже прождала.  - Гаскуан провел рукой по лицу.  - Подождут твои шляпки.
        - Чего ты не знаешь?
        - Прости?
        - Ты сказал «Прямо даже и не знаю…», но фразы не докончил.
        За последние две недели они привыкли держаться друг с другом запросто, как оно частенько случается после совместно пережитого тяжкого испытания, хотя Анна по-прежнему звала его мистером Гаскуаном и никогда - Обером. На большей фамильярности Гаскуан не настаивал: подчеркнутое соблюдение приличий ему скорее нравилось, а обращение по фамилии ласкало слух.
        - Прямо даже и не знаю, что об этом всем думать,  - наконец выговорил Гаскуан. Принял у нее бокал, но выпить не выпил; его внезапно захлестнула волна неизбывной печали.
        Обер Гаскуан ощущал гнет тревоги куда острее прочих. Если уж его что-то обеспокоило, как, например, необъяснимая осечка Анниного пистолета, он давал волю бурным выплескам эмоций - потрясению, отчаянию, гневу и горю; он цеплялся за эти эмоции, поскольку они позволяли тревоге излиться вовне и в каком-то смысле регулировали давление, что он ощущал изнутри. Он завоевал репутацию человека сильного и уравновешенного в момент кризиса - как, например, нынче днем,  - зато разом сникал, как только кризис удавалось преодолеть или предотвратить. Его все еще бил озноб, причем эта дрожь возбуждения накатила, едва он выпустил шлюху из объятий.
        - Мне нужно кое-что с тобой обсудить,  - проговорила Анна.
        Гаскуан взболтнул бренди в бокале.
        - Слушаю.
        Анна вернулась к шкафу и налила бокал и себе.
        - Я задолжала плату за номер. За три месяца. Нынче утром Эдгар прислал мне уведомление.
        Она резко смолкла, обернулась, вскинула глаза на гостя.
        Гаскуан в очередной раз затягивался сигаретой; он задержал вдох, набрав полную грудь дыма, и развел руки в характерном жесте, осведомляясь: сколько?
        - Я плачу десять шиллингов в неделю, это вместе с питанием и ванной каждое воскресенье.  - (Гаскуан выдохнул.)  - За три месяца… это будет… не знаю… шесть фунтов.
        - За три месяца,  - эхом откликнулся Гаскуан.
        - Этот штраф меня здорово подкосил,  - проговорила Анна.  - Пять фунтов судье. Это мой заработок за целый месяц. Я все дочиста выгребла.
        Она ждала.
        - А разве сутенер тебе жилье не оплачивает?  - переспросил Гаскуан.
        - Нет,  - покачала головой Анна.  - Не оплачивает. Я сама отвечаю за все перед Эдгаром.
        - Твой домовладелец?
        - Да. Эдгар Клинч.
        - Клинч?  - Гаскуан поднял взгляд.  - Это ведь он купил недвижимость Кросби Уэллса.
        - Его хижину, да,  - подтвердила Анна.
        - Так на него ж только что свалилось баснословное богатство! Что ему до шести фунтов?
        Анна пожала плечами:
        - Однако ж он велит погасить долг. Немедленно.
        - Может, он опасается, как там в суде дело повернется,  - предположил Гаскуан.  - Может, боится, что придется все отдать обратно, как только апелляционную жалобу удовлетворят.
        - Он не объяснил почему,  - отозвалась Анна. (Она еще не слышала о нежданном прибытии вдовы и не знала о том, что сделку по продаже имущества Кросби Уэллса того и гляди аннулируют.)  - Но он ни разу не блефует, он настроен серьезно - вот так он мне и сказал.
        - А ублажить его хоть как-нибудь ты не можешь?  - спросил Гаскуан.
        - Про «как-нибудь» забудь,  - надменно отрезала Анна.  - Я в трауре. Мой ребенок мертв, я его оплакиваю. Я этим ремеслом больше не занимаюсь.
        - Можно найти иной род занятий.
        - Так ведь ничего другого нету. Все, что я умею,  - это с иголкой управляться, а здесь на рукоделье спроса никакого. Слишком мало женщин.
        - Как насчет починки одежды? Носки, там, пуговицы. Воротнички обтрепавшиеся. В лагере всегда найдется, чего подлатать да заштопать.
        - За починку одежды гроши платят,  - отозвалась Анна.
        Она вновь воззрилась на гостя - выжидательно воззрилась, подумал Гаскуан и от этой мысли рассердился не на шутку. Он припал к спасительному бренди. Разве его вина, что у нее нет денег? Со времен той ночи, что она провела в тюрьме, Анна ни разу за две недели не выходила на улицу, а ведь проституция - ее источник дохода; разумеется, она на мели. А эта ее нелепая затея с трауром! Можно подумать, ее кто-то заставляет. Не то чтобы она убита горем: да ради всего святого, ребенок уже три месяца как умер. И платье, казалось бы, тоже не помеха. Она бы зарабатывала свой шиллинг-другой в Агатином черном платье с той же легкостью, как и в привычном оранжевом: у нее же в Хокитике постоянные клиенты, а шлюх вдоль побережья - раз-два и обчелся. Да и вообще, думал про себя Гаскуан, какая разница-то? В темноте все кошки серы.
        Вспышка раздражения была вызвана отнюдь не отсутствием сострадания. Гаскуан знавал нищету и со времен молодости не раз и не два оказывался в долгах. Он бы помог Анне, охотно бы помог, если бы она попросила его о помощи иначе. Но как большинство остро чувствующих ранимых людей, Гаскуан не выносил чувствительности в других: если ему задавали вопрос, он требовал честности и прямоты - требовал тем более настоятельно, ежели бывал раздражен. Гаскуан видел, что шлюха прибегла к некой стратегии, пытаясь чего-то от него добиться. Он злился, потому что стратегию распознал, а еще потому, что знал доподлинно, о чем Анна собирается попросить. Он выпустил струю дыма.
        - Эдгар всегда был ко мне очень добр,  - продолжила Анна, когда стало очевидно, что Гаскуан так и не заговорит первым.  - Но в последнее время он здорово не в духе. Не знаю почему. Я уж его упрашивала, упрашивала, а он - ни в какую.  - Анна помолчала.  - Если бы мне только…
        - Нет.
        - Малая крупица - вот и все, что мне нужно,  - увещевала Анна.  - Всего-то-навсего один из самородков. Я скажу ему, что нашла его в реке или где-нибудь на дороге. Или совру, что мне заплатили золотом,  - старатели иногда так и платят. Скажу, получила его от какого-нибудь иностранца. Мне врать не привыкать.
        Гаскуан покачал головой:
        - К этому золоту нельзя притрагиваться.
        - Но до каких пор?  - воскликнула Анна.  - До каких пор?
        - До тех пор, пока не выяснишь, кто именно зашил это золото в твой корсет!  - рявкнул Гаскуан.  - И ни минутой раньше!
        - А что ж мне меж тем с арендной платой делать?
        Гаскуан сурово воззрился на нее.
        - Анна Уэдерелл,  - проговорил он,  - я тебе не опекун.
        Это заставило ее умолкнуть, хотя темные глаза вспыхнули досадой. Анна оглянулась, ища, чем бы себя занять и к какому бы рутинному делу приложить руку. Наконец она опустилась на колени и принялась собирать свои безделушки, рассыпанные по полу Притчардом, она сердито сгребала их к себе и яростно швыряла обратно в пустой ящик комода.
        - Правда твоя, ты мне не опекун,  - выговорила она наконец.  - Но на это я скажу, что и золото не твое - чтоб ты его хранил и распоряжался им, как тебе угодно!
        - Но и вам это золото не принадлежит, мисс Уэдерелл.
        - Оно было в моем платье,  - возражала девушка.  - Оно было на мне. Я рисковала собой.
        - Ты подвергнешь себя куда большему риску, если его потратишь.
        - Так чего же мне делать?  - воскликнула Анна.  - Шлюха - навсегда шлюха. Это все, что мне остается, так?
        Собеседники пепелили друг друга взглядами. «Я бы тебе золотой соверен заплатил, если б только ты со мной своим ремеслом занялась»,  - думал про себя Гаскуан. А вслух произнес:
        - Сколько у тебя есть времени?
        Анна яростно скомкала обрывок ленты:
        - Он не сказал. Сказал, гони деньги или выметайся.
        - Хочешь, я с ним поговорю?  - предложил Гаскуан, подначивая девушку; он ведь знал: хочет она вовсе не этого.
        - И что ты ему скажешь?  - парировала Анна, кидая скомканную ленту в ящик.  - Станешь умолять его оставить меня в покое еще на неделю? Или месяц? Или квартал? Какая разница? Мне ж все равно придется заплатить ему, рано или поздно.
        - Боюсь, таковы суть и свойство долга,  - ледяным тоном отозвался Гаскуан.
        - Жаль, я две недели назад не знала, что и ты из таких кредиторов,  - ядовито промолвила Анна.  - Иначе я ни за что не приняла бы от тебя помощи.
        - Тебя, по-видимому, память подводит,  - не задержался с ответом Гаскуан.  - Позволь тебе напомнить, что я помог тебе только потому, что ты об этом попросила.
        - Это? Эта линялая тряпка? Это ты называешь «помощью»? Да я бы лучше отдала тебе обратно платье и оставила себе золото!
        - Я вытащил тебя из тюрьмы, Анна Уэдерелл, подвергая себя немалому риску, а это платье принадлежало моей покойной жене, на случай, если ты не знаешь,  - парировал Гаскуан.
        Он бросил сигарету на пол и растер в прах каблуком. Анна уже открыла было рот, намереваясь ответить должным образом, но Гаскуан громко возвестил:
        - Боюсь, ты сейчас не в том состоянии, чтобы оценить мой сюрприз.
        - Еще как в состоянии, благодарствую.
        - Сюрприз,  - продолжал Гаскуан, все повышая голос,  - который я подготовил для тебя исключительно из милосердия и по доброте душевной…
        - Мистер Гаскуан!..
        - …Ибо мне казалось, тебе полезно было бы прогуляться и немного поразвлечься,  - договорил Гаскуан. Он был бледен как полотно.  - Я извещу даму, что ты не в настроении и не желаешь никого видеть.
        - И вовсе я в настроении,  - возразила Анна.
        - А по-моему, нет,  - отрезал Гаскуан. Он осушил бокал и отставил его на прикроватную тумбочку рядом с Анниной подушкой, в центре которой все еще темнела одна-единственная обугленная дырочка.  - А теперь я тебя оставлю. Мне очень жаль, что пистолет не выстрелил так, как тебе того хотелось, и мне очень жаль, что твой стиль жизни выходит за рамки твоих средств. Благодарю за бренди.

        Зенит / Надир

        Гаскуан уже пересекал вестибюль гостиницы «Гридирон», когда дверь рывком открылась и внутрь стремительно ворвался хозяин мистер Эдгар Клинч. Гаскуан замедлил шаг, чтобы им двоим не столкнуться ненароком,  - что Клинч посчитал за нерешительность совсем иного рода. Он резко затормозил в дверном проеме, заградив Гаскуану выход. За его спиной с глухим стуком захлопнулась дверь.
        - Я могу вам чем-то помочь?  - осведомился Клинч.
        - Благодарю вас, нет,  - учтиво отозвался Гаскуан и замешкался на миг, дожидаясь, когда Клинч сдвинется с места, чтобы выйти, не задев последнего плечом.
        Но на хлопанье дверью уже отозвался слуга.
        - Эй… вы!  - окликнул он Гаскуана, выходя ему навстречу из своей каморки под лестницей.  - Что там еще за история с пальбой из пистолета? Джо Притчард сошел вниз бледный как смерть. Точно привидение увидел.
        - Произошло недоразумение,  - коротко объяснил Гаскуан.  - Недоразумение, и ничего больше.
        - Пистолетная пальба?  - насторожился Эдгар Клинч, который с порога так и не сдвинулся.
        Клинч, высокий, рыжеватый сорокатрехлетний мужчина с располагающей внешностью, выглядел вполне безобидно. Его царственные усы, напомаженные на концах,  - аксессуар воистину роскошный!  - седели не так быстро, как волосы, тоже напомаженные, расчесанные на прямой пробор и подстриженные на уровне мочки уха. Прибавьте к этому щеки-яблоки, красноватый нос и скошенный профиль. Глаза его были так глубоко посажены, что словно бы закрывались сами собою, стоило Клинчу улыбнуться, а улыбался он часто, о чем свидетельствовали «гусиные лапки» морщин. Сейчас, однако, он грозно хмурился.
        - Я тут за стойкой сидел,  - объяснял слуга.  - Этот человек, он был здесь, он все видел. Крики заслышал - и сразу рванул наверх; едва вошел - и тут же прогремел выстрел. А за ним еще один, секунду спустя. Я как раз хотел подняться выяснить, в чем дело, а тут Джо Притчард спускается и говорит мне: не беспокойся, мол. Дескать, шлюха пистолет чистила, а он возьми да выпали; но это ж объясняет только первый выстрел.
        Эдгар Клинч перевел взгляд на Гаскуана.
        - Второй выстрел - мой,  - объяснил Гаскуан с плохо скрываемым раздражением: ему не нравилось, что его задерживают против воли.  - Я пальнул проверки ради, когда обнаружил, что первый раз пистолет дал осечку.
        - А крик-то подняли с чего?  - не отступался хозяин гостиницы.
        - Ситуация уже разрешилась.
        - Этот Джо Притчард ее избивал?
        - Отсюда казалось, что так,  - подтвердил слуга.
        Гаскуан метнул на слугу уничтожающий взгляд и вновь обернулся к Клинчу.
        - Никакого физического насилия по отношению к проститутке применено не было,  - заверил он.  - Она в полном порядке, и ситуация уже разрешилась, как я только что сообщил вам.
        Клинч сощурился.
        - Просто поразительно, до чего ж часто пистолетам случается ненароком выстрелить при чистке,  - проговорил он.  - Просто поразительно, что проституткам вечно приходит в голову почистить пистолет, когда рядом джентльмены. Просто поразительно, сколько раз такое происходило в моей гостинице.
        - Боюсь, что мне нечего сказать по этому поводу,  - пожал плечами Гаскуан.
        - А мне сдается, что есть,  - возразил Эдгар Клинч. Он шире расставил ноги и скрестил руки на груди.
        Гаскуан вздохнул. Вот только грубой демонстрации собственничества ему сейчас не хватало!
        - Что случилось?  - настаивал Клинч.  - Что-то случилось с Анной?
        - Почему бы вам не спросить у нее самой и не сэкономить ваше и мое время? Вам это труда не составит; она, знаете ли, наверху.
        - Не люблю, когда меня выставляют идиотом в моей собственной гостинице.
        - Я и не думал выставлять вас идиотом.
        Усы Клинча опасно задергались.
        - С кем у вас вышла ссора?
        - Я не уверен, что вообще с кем-то ссорился,  - покачал головой Гаскуан.  - А у вас с кем?
        - С Притчардом,  - сплюнул он.
        - А я-то здесь при чем?  - удивился Гаскуан.  - Притчард мне не друг и не брат.
        Он чувствовал себя словно в ловушке. Бесполезно пытаться урезонить человека, который для себя уже все твердо решил, а у Эдгара Клинча, по всему судя, руки чесались подраться.
        - Это чистая правда,  - встрял слуга, приходя Гаскуану на помощь. Он уже заметил, что хозяин не в духе.
        Лицо Клинча раскраснелось, штанина подергивалась, как если бы он раскачивался с пятки на носок,  - верный признак того, что он злится. Слуга успокаивающе объяснил, что Гаскуан всего лишь прервал спор между Притчардом и Анной, а начла его так даже и не застал.
        Клинч производил впечатление не то чтобы пугающе грозное, даже в боевой стойке, как вот сейчас; он выглядел сердитым, но не страшным. Осязаемая ярость превращала его в существо довольно беспомощное. Это чувство завладевало им полностью; он был слугой своего гнева, а не господином. При взгляде на Клинча Гаскуану представлялся скорее ребенок на грани истерики, нежели боксер в преддверии потасовки,  - хотя, конечно же, первый типаж таил в себе опасность ничуть не меньшую, дай только повод. Клинч по-прежнему загораживал собою дверь. Было понятно, что урезонить его не удастся, но, может статься, выйдет успокоить, подумал Гаскуан.
        - Что вам такого сделал Притчард, мистер Клинч?  - поинтересовался он, думая, что если даст собеседнику шанс высказаться, то ярость его, возможно, себя исчерпает и он поутихнет.
        - Не мне - Анне!  - сдавленно и невнятно прорычал Клинч.  - Снабжает ее наркотиком, который ее убивает,  - продает эту дрянь!
        Такое объяснение Гаскуана не удовлетворило: наверняка ведь это не все!
        - Да, но, если человек пьяница, трактирщика ли в том вина?  - шутливо откликнулся он, задабривая собеседника.
        Эту риторическую фигуру Клинч пропустил мимо ушей.
        - Джозеф Притчард,  - повторил он.  - Он эту дрянь, кабы мог, ей бы как грудному младенцу скармливал; этот на все способен. Вот вы со мной согласны, мистер Гаскуан.
        - А, так вы меня знаете!  - облегченно выдохнул Гаскуан. И тут же удивленно переспросил: - Я - согласен?
        - Это ваше обращение во вчерашнем выпуске «Таймс». Чертовски верно изложено, между прочим; чертовски недурная статья,  - напомнил Клинч. Сделав комплимент, он словно бы подуспокоился, но затем лицо его снова омрачилось.  - Вот ему недурно было бы с вашей проповедью ознакомиться. А вы знаете, где он ее берет? Эту свою дерьмовую пакость? Смолу то есть? Не знаете? Фрэнсис Карвер - вот кто поставщик-то!
        Гаскуан пожал плечами; это имя ничего ему не говорило.
        - Фрэнсис треклятый Карвер, который ударил ее ногой - ногой ударил, избил,  - а ребенок-то его был! Его ребенок у нее во чреве! Убил собственную плоть и кровь!
        Клинч почти кричал, а Гаскуан внезапно очень заинтересовался услышанным.
        - Что вы такое сказали?  - переспросил он, шагнув вперед.
        Анна некогда призналась ему, что нерожденного ребенка убил его же собственный отец,  - а теперь вот выясняется, что тот же самый человек имеет отношение к опиуму, от которого Анна едва не погибла!
        Но Клинч уже набросился на своего слугу.
        - Ты!  - рявкнул он.  - Если Притчард здесь снова объявится, а меня на месте не окажется, тебе поручено его выставить, понял?
        Хозяин гостиницы себя не помнил от возмущения.
        - А кто такой Фрэнсис Карвер?  - осведомился Гаскуан.
        Клинч отхаркнулся и сплюнул на пол.
        - Кусок дерьма,  - сообщил он.  - Кровожадный кусок дерьма. Джо Притчард - он просто подлец. А Карвер - он сам дьявол, дьявол во плоти.
        - Они друзья?
        - Не друзья,  - покачал головой Клинч.  - Нет, не друзья.  - Он ткнул пальцем в слугу.  - Ты меня слышал? Если Джо Притчард только ступит на эту лестницу - на самую нижнюю ступеньку!  - ты здесь больше не работаешь!
        По-видимому, хозяин гостиницы больше не видел в Гаскуане угрозы: он отошел от дверного проема и сорвал с головы шляпу. Гаскуан был свободен уйти. Однако ж с места он не стронулся, он ждал разъяснений. Клинч загладил ладонью волосы назад, повесил шляпу на вешалку - и приступил к таковым.
        - Фрэнсис Карвер торгует запрещенным товаром,  - пояснил он.  - Его корабль - «Добрый путь», вы его, верно, видели на якоре. Трехмачтовый барк.
        - А что связывает Карвера с Притчардом?
        - Опиум, конечно!  - нетерпеливо отозвался Эдгар Клинч. Допрос явно не пришелся ему по душе; он снова хмуро воззрился на гостя,  - похоже, его по новой захлестнуло недоверие.  - А вы чего позабыли у Анны в номере?
        - Я и не знал, что Анна Уэдерелл на вас работает, мистер Клинч,  - произнес Гаскуан с вежливым удивлением.
        - Она на моем попечении,  - буркнул Клинч. Он снова пригладил волосы назад.  - Она тут живет, это часть договоренности, а я имею право знать, что у нее за дела такие, если они происходят на моей территории, и притом пистолеты задействованы. Можешь идти, даю тебе десять минут.  - Это уже относилось к слуге; тот опрометью кинулся в обеденный зал перекусить.
        Гаскуан взялся за лацканы.
        - Вы, наверное, считаете, ей очень повезло, раз она живет здесь под вашим присмотром,  - предположил он.
        - Вы ошибаетесь,  - отозвался Клинч.  - Я так не считаю.
        Гаскуан удивленно помолчал. А затем деликатно осведомился:
        - И много таких девушек у вас на попечении?
        - Сейчас - только три,  - признал Клинч.  - Дик, он в них толк знает. Только самый высший сорт; и стандарта он не понижает: держит уровень. Хочешь шлюху за шиллинг, иди в дешевый притон, где того гляди трипак подцепишь. Здесь ты карманной мелочью не отделаешься. Счет идет на фунты. Это Дик вам Анну присоветовал?
        По-видимому, речь шла о Дике Мэннеринге, хозяине Анны Уэдерелл. В ответ Гаскуан пробормотал что-то невнятное. Ему очень не хотелось делиться историей их с Анной знакомства.
        - Ну так если вы не прочь с какой-нибудь из остальных трех поразвлечься, обращайтесь к Дику,  - продолжал Клинч.  - Кейт - пышечка, Сэл - кудряшка, а Лиззи - та, что с конопушками. С меня какой спрос? Я этими делами не занимаюсь - заказами и все такое. Девчонки просто спят здесь.  - Он с запозданием осознал, что глагол выбрал не самый удачный, и добавил, развеивая сомнения собеседника: - И говоря «спят», я имею в виду сон; я не жеманничаю. Ночные гости ко мне не допускаются. Я ж лицензию потеряю. Хочешь девчонку на всю ночь - забираешь под свою ответственность к себе в комнату.
        - Превосходное у вас заведение,  - учтиво похвалил Гаскуан, обводя рукой вестибюль.
        - Не мое,  - презрительно сощурился Клинч.  - Я только арендатор. По всей улице, из конца в конец, от Уэлда до Стаффорда, все сдается в аренду. Это здание принадлежит парню по имени Стейнз.
        - Эмери Стейнз?  - изумился Гаскуан.
        - Странно это,  - посетовал Клинч.  - Странно арендовать недвижимость у человека в два раза меня младше. Ну да времена нынче новые: все с ног на голову, каждый за себя.
        В словах Клинча Гаскуану почудилась некая принужденность: фразы были словно не его и звучали наигранно. Интонации сдержанные и даже опасливые… да он, похоже, оправдывался, стараясь не упасть в глазах Гаскуана, при всей безнадежности такой попытки! «Он мне не доверяет,  - подумал Гаскуан, а в следующий миг осознал: - Что ж, я ему тоже не доверяю».
        - Любопытно, а что станется с домом, если мистер Стейнз не вернется?  - вслух осведомился он.
        - Я тут останусь,  - отозвался Клинч.  - Может, смогу откупить.  - Он пошарил в ящике стола, а затем вернулся к прежнему: - Послушайте, не сочтите меня занудой, но все-таки что вы делали в Анниной комнате?
        Глядел он едва ли не умоляюще.
        - Мы поговорили насчет денег,  - объяснил Гаскуан.  - У нее в кармане шаром покати. Ну да вы об этом и сами знаете.
        - В кармане шаром покати!  - фыркнул Клинч.  - Скажете тоже! Да карманов у нее не один, уж здесь вы мне поверьте!
        Уж не тайный ли это намек на золото, зашитое в Аннино платье? Или просто-напросто грубая отсылка на профессию девушки? Гаскуан внезапно насторожился.
        - А с какой стати мне верить вам и не верить Анне?  - спросил он.  - По ее словам, у нее за душою ни пенни, а вы считаете себя вправе требовать от нее немедленной выплаты шести фунтов!
        Клинч вытаращил глаза. Выходит, Анна рассказала ему про свою задолженность по арендной плате. Выходит, Анна на него, Клинча, жаловалась - и жаловалась горько, судя по враждебному тону француза. До чего ж обидно! Клинчу очень не понравилась мысль о том, что Анна, оказывается, обсуждает его с другими мужчинами.
        - Это не ваше дело,  - тихо произнес он.
        - Напротив,  - возразил Гаскуан.  - Анна сама поделилась со мной своей проблемой. Она просила и умоляла меня.
        - Но почему?  - недоумевал Клинч.  - Почему ж?
        - Вероятно, потому, что она мне доверяет,  - отозвался Гаскуан не без толики злорадства.
        - Я хочу сказать, вас-то что толку молить?
        - Очевидно, чтобы я ей помог.
        - Но вас-то почему?  - не отступался Клинч.
        - То есть как это, почему меня?
        - С какой стати Анна просила вас?  - Клинч почти кричал.
        Глаза Гаскуана вспыхнули.
        - Я так понимаю, вы просите меня уточнить характер наших с Анной взаимоотношений.
        - Да об этом мне и спрашивать незачем,  - хрипло рассмеялся Клинч.  - А то я сам не знаю!
        В глазах Гаскуана потемнело от ярости.
        - Вы наглец, мистер Клинч,  - произнес он.
        - Наглец!  - повторил Клинч.  - Это кто еще тут наглец? Девка в трауре - вот и все, и вы не станете этого отрицать!
        - Из-за того, что она носит траур, она как раз и не в состоянии расплатиться с текущими долгами. А вы все равно ее тираните.
        - Тираню - я?
        - У меня сложилось впечатление,  - холодно произнес Гаскуан,  - что Анна вас очень боится.  - Правды в том, понятное дело, не было.
        - Да не боится она меня!  - возмущенно запротестовал хозяин гостиницы.
        - И что вам эти шесть фунтов? Какая вам разница, заплатит Анна завтра или через год? На вас только что нежданно-негаданно свалилось целое состояние - «билет домой», как здесь говорят. У вас в банке тысячи и тысячи фунтов! А вы тут занудствуете насчет шлюхиной арендной платы, точно какой-нибудь спекулянт из Лаймхауса!
        - Долг есть долг,  - ощетинился Клинч.
        - Чушь!  - парировал Гаскуан.  - Скорее, обида есть обида.
        - Это вы на что намекаете?
        - Еще не знаю,  - отозвался Гаскуан.  - Но начинаю думать, что ради Анны надо бы мне попытаться выяснить.
        Клинч вновь побагровел.
        - Не смейте так со мной разговаривать,  - отозвался он.  - Не смейте - в моей собственной гостинице!
        - А вы говорите так, как будто вы при ней сторож! Но где вы были нынче днем, когда Анне грозила опасность?  - осведомился Гаскуан, чувствуя, что его понемногу заносит.  - Где вы были, когда ее нашли полумертвой посреди Крайстчерчской дороги?
        Но на сей раз Клинч не стушевался под градом упреков, как прежде. Напротив, он словно бы ожесточился. Стиснув зубы, он смерил Гаскуана взглядом.
        - Вот только нотации мне читать насчет Анны не надо,  - отрезал он.  - Вы сами не знаете, что она для меня. И никаких нотаций я не потерплю!
        Мужчины пепелили друг друга взглядами, словно бойцовые псы на противоположных концах арены, но вот наконец каждый, отдавая должное другому, молча признал, что встретил достойного противника. Ибо Гаскуан и Клинч не так уж сильно различались темпераментами и даже в своих расхождениях демонстрировали своего рода гармонию: Гаскуан - верхняя октава, звук более чистый и прозрачный, Клинч - гудящая басовая нота.
        В характере Эдгара Клинча обнаруживалось нечто от замкнутого круга. Он был заботлив и вечно в себе сомневался - а эти свойства, противоположные друг другу, порождали в нем постоянную беспокойную смену настроений. Он обеспечивал тех, кого любил, требуя лишь безоговорочного одобрения своей опеки,  - а это требование в свою очередь пробуждало в нем стыд. Чуткий к нюансам своих поступков, Клинч сомневался в их ценности, в результате от требования он отказывался, заботу удваивал и все начинал сначала - только чтобы обнаружить, что его потребность в одобрении тоже выросла вдвое. Так он постоянно пребывал в движении - так в постоянном движении пребывает женщина, покорная лунным ритмам.
        Именно так и начались его отношения с Анной Уэдерелл. Когда Анна впервые прибыла из Данидина, Клинч был прямо-таки сражен: ему казалось, создания столь необыкновенного и столь горестного он в жизни не видел; он дал клятву, что не знать ему покоя, пока она не почувствует себя любимой. Он отвел ей лучший номер; он баловал ее как мог и обиделся не на шутку, когда она так и не заметила его стараний,  - а когда она и обиды не заметила, он разозлился. Гнев его был иррационален и бесплоден и не придавал ему сил, как иных порою подпитывает собственная ярость. Вместо того это чувство лишь ослабляло и опустошало его, тем самым делая еще более уязвимым для любви.
        Анна прибыла в Хокитику уже беременной, хотя живот ее еще не начал округляться и фигура до поры не выдавала ее тайны. Клинч повстречался с ней на набережной Гибсона, куда ее доставил лихтер,  - барк «Добрый путь» встал на якорь ярдах в ста от берега. День выдался погожий и солнечный, подмораживало. Устье реки ярко искрилось, звенели трели птиц. Даже сейчас Клинчу казалось, что он помнит все до мельчайших подробностей. Словно наяву, он видел широкий нимб ее капора и концы ее лент, трепещущие на ветру, видел ее ботильоны, ее перчатки на пуговичках, ее ридикюль. Видел переливчатый багрянец платья - платье было взято напрокат, как впоследствии выяснилось, у антрепренера Дика Мэннеринга, которому Анна платила за него посуточно до тех пор, пока не сможет себе позволить купить собственный наряд. Кричаще-яркий цвет ей не шел: он придавал ее лицу землистый оттенок и выпивал жизнь из глаз. Эдгара Клинча она просто ослепила. Широко улыбаясь, он сжал ее хрупкую кисть в своих ладонях и энергично встряхнул. Сказал «добро пожаловать в Хокитику», предложил руку, пригласил пройтись; она согласилась. Приказав
носильщикам доставить ее дорожный сундук в гостиницу «Гридирон», Клинч выпятил грудь колесом и повел Анну Уэдерелл по Ревелл-стрит - ни дать ни взять принц-консорт, сопровождающий королеву.
        К тому времени Эдгар Клинч еще не пробыл в Хокитике и месяца. Он не был знаком с Диком Мэннерингом, хотя имя слышал; в тот день он встречал Аннин корабль безо всякой предварительной договоренности ни с магнатом, ни с проституткой. (Мэннеринг задержался в Данидине и в Хокитике ожидался лишь на будущей неделе; в любом случае он предпочитал пароход паруснику.) В ясные дни Клинч частенько выходил на косу и приветствовал старателей, что высаживались на песчаный берег. Он пожимал им руки, улыбался, отдельно приглашал каждого остановиться в гостинице «Гридирон», как бы между делом замечая, что готов предложить хорошую скидку, но только тем, кто согласится в течение ближайшего получаса.
        В ходе недолгой прогулки от набережной Гибсона Клинч всем своим существом ощущал легкое прикосновение Анниной руки к своему локтю; к тому времени как они достигли парадного входа в «Гридирон», Клинч понял, что без этого прикосновения ему жизнь не в жизнь. Он взмолился о разрешении угостить молодую женщину вторым завтраком в обеденной зале; она согласилась, и в груди его всколыхнулась волна искупительных чувств, так что в результате он предложил ей свой самый лучший, самый просторный номер.
        Анна заплатила за жилье долговой распиской от Дика Мэннеринга; Клинч, нежданно преисполнившись великодушия, принял расписку без вопросов. К тому времени как он осознал, что Анна, надо думать, представительница древнейшей профессии, сердце его уже было отдано необратимо и бесповоротно. Когда неделю спустя в Хокитику прибыл Мэннеринг, он представился Клинчу как Аннин работодатель и выговорил для своей подопечной следующие условия: за еженедельную плату Анне предоставлялась защита, ненавязчивый надзор, два раза в день - питание и раз в неделю - ванна. Этот последний пункт считался дорогостоящей роскошью, его можно будет отменить (доверительно пояснил Мэннеринг), как только девица обживется в городке. Однако ж в течение первых нескольких недель ее найма необходимо потворствовать ее вкусам и поддерживать ощущение шика и блеска.
        Клинч был более чем счастлив каждое воскресенье наполнять медную ванну, пусть и трудоемкая то была обязанность. Он с восторгом ждал, чтобы Анна промелькнула на лестничной площадке, с мокрыми волосами, вся - чистота и свежесть; он любил пройти мимо нее в обеденной зале воскресным вечером и вдохнуть молочный аромат мыла на ее коже. Ему нравилось выливать использованную, мутную от грязи воду в сточную канаву на краю дороги и надеяться, по мере того как белая пена утекала прочь, что Анна глядит на него сверху вниз из окна на верхнем этаже.
        Любовные потуги Клинча неизменно оборачивались материнской заботливостью, ибо таково свойство человеческой природы - давать то, что мы больше всего хотели бы получить; а Эдгар Клинч отчаянно тосковал о матери - своей собственной матери он лишился во младенчестве, и с тех пор она воскресла в его сознании богиней, осиянной всеми достоинствами,  - богиней, чье лицо оставалось неясно-размытым, точно маячило за окном в туманной ночи. Однако все усилия его любви были отмечены печатью обреченности, ибо требовали от объекта тонкой интуиции, которой не обладал сам Клинч. Эдгар Клинч был безнадежным романтиком, но во всех привычных смыслах этого слова - романтиком неудавшимся; невзирая на его ежедневные заботы, Анна Уэдерелл оставалась в полном неведении того факта, что хозяин гостиницы любил ее со всем пылом одинокого, отчаявшегося сердца. Она обходилась с ним вежливо, поддерживала в номере порядок, но вот общества Клинча не искала, а беседы ограничивала темами самыми банальными. Надо ли говорить, что равнодушие Анны лишь распаляло угли Клинчевой страсти и нагромождало их все выше, так что горели они
дольше и алели ярче. Когда спустя месяц Мэннеринг заявил, что такому расточительству, как еженедельная ванна, пора положить конец, Клинч просто-напросто перестал вписывать эту услугу отдельной позицией в Аннин ежемесячный счет. Каждое воскресенье он готовил медную ванну, и выкладывал полотенца, и наполнял ее водою, как и прежде.
        В ходе этих первых нескольких месяцев казалось, будто ничто не способно притушить Клинчеву благоговейную любовь к Анне. Ее профессия его не отталкивала, хотя его весьма удручало, что она так часто подвергает себя опасности. Когда Клинч обнаружил, что Анна - опиоманка и принимает наркотик едва ли не каждый день, он опять-таки лишь глубоко огорчился и забеспокоился, но не преисполнился отвращения. (Он рассуждал так: наркотик в большой моде, да, в конце концов, он и сам принимает лауданум всякий раз, как накатит бессонница; так велика ли разница между опиумом в растворе и опиумным дымом?) Наиболее неприятные стороны Анниной жизни, вместо того чтобы отвадить Клинча, будили в нем лишь глубокую печаль, и, как следствие, он все отчаяннее желал ей счастья.
        Когда стало очевидно, что Анна ждет ребенка от другого мужчины, к печали Клинча подмешалась тревога. Он задумался, а не поведать ли теперь девушке о своих чувствах? Может, даже стоит предложить ей законный брак. А когда младенец появится на свет, он, глядишь, примет малыша как родного и станет о нем заботиться; глядишь, получится какая-никакая семья.
        Как раз об этом Клинч размышлял однажды днем в середине зимы, когда услышал глухой стук и сдавленный вскрик на веранде гостиницы. Он открыл подъемное окно (он растапливал камины в верхних комнатах) и, глянув вниз, увидел Анну: она споткнулась на невысокой лестнице, что вела к парадному входу. На его глазах девушка медленно подняла руку и зашарила вокруг в поисках перил.
        Клинч сбежал по ступеням, пересек вестибюль и открыл дверь впустить девушку: к тому времени Анна рывком выпрямилась и прошла через веранду. Клинч переступил порог, и Анна, уже потянувшаяся было к задвижке, рухнула на него и, чтобы не упасть, подалась вверх и обвила его отяжелевшими руками за шею. Уткнулась лицом ему в воротник, так что ее нос и губы прижались к его горлу, и вся словно бы обмякла. Клинч изумленно охнул - и застыл неподвижно. Ему казалось, что, стоит ему заговорить или порывисто двинуться, волшебство мгновения развеется и девушка обратится в бегство. Через ее плечо он глянул наружу. Стоял неяркий, ясный воскресный день, на улице не было ни души. Никто их не видел. Никто за ними не следил. Клинч обхватил Аннину талию ладонями, глубоко вдохнул, вдохнул еще раз,  - а в следующий миг одним стремительным движением привлек Анну к себе, приподнял над полом, крепко прижался губами к ее щеке. И на бесконечно долгий миг замер так, не прерывая поцелуя. Затем подхватил ее на руки, отступил в вестибюль, захлопнул дверь, поддев ее ногой, провернул ключ в замке и понес девушку наверх. Аннина ванна
была установлена в комнатке напротив лестничной площадки; чугунные котлы с водой уже ждали на полке у огня, накрытые крышками. Клинч, по-прежнему не размыкая объятий, опустился на диван рядом с ванной. Сердце его неистово колотилось. Он чуть отстранился - поглядеть на нее. Глаза девушки были закрыты; руки и ноги ее бессильно обвисли, словно превратившись в желе.
        Вот уже много месяцев прошло с тех пор, как Анна вернула Дику Мэннерингу взятое напрокат багряное платье, а вместо него приобрела несколько других, лучше сидевших по фигуре. Однако сегодня она щеголяла не в кричащем оранжевом наряде, посредством которого обычно заявляла о своем ремесле,  - ибо хокитикские шлюхи на работе цвета носили яркие, а вне работы предпочитали приглушенные тона. На сей раз она надела кремовое муслиновое платье, лиф которого был скроен в стиле куртки для верховой езды и застегнут наглухо. Плечи ее окутывала синяя треугольная шаль. По этим приметам, а также по тому, что девушка пребывала в состоянии почти бессознательном под воздействием опиума, Эдгар Клинч заключил, что она только что из Чайнатауна: когда Анна наведывалась туда, она отправлялась инкогнито, одевшись по возможности неброско.
        Трясущимися руками Клинч стянул с Анниных плеч шаль; она соскользнула на пол. Затем он развязал бант на спине ее платья и ослабил завязки корсета, продвигаясь медленно и постепенно. Пальцы его нащупывали потайные пуговки, одну за одной, и выпрастывали их из петель. Она казалась такой податливой в его объятиях; когда он попытался осторожно стянуть с нее платье, Анна послушно подняла вверх руки, точно ребенок. Затем Клинч открепил ее кринолин и вытащил свою подопечную из верхнего обруча, так что весь деревянный каркас со всеми его пряжками с грохотом лег на пол. Он вновь опустил девушку на диван - раздетую до комбинации - и накрыл ее шалью. А затем встал и принялся наполнять ванну. Анна лежала, подложив ладонь под щеку, неровно дыша во сне: грудь ее вздымалась и опадала. Приготовив воду, Клинч вернулся к ней, приговаривая что-то утешающее; через голову стянул с нее комбинацию, подхватил нагую девушку на руки, опустился на колени и мягко перенес ее в ванну.
        Анна издала воркующий звук, едва тело ее коснулось воды, но глаз не открыла. Клинч устроил девушку так, чтобы затылок ее удобно лег на медный выступ на краю, не давая ей соскользнуть и захлебнуться. Убрал с ее щеки прядь волос, провел большим пальцем по линии скулы. Погружая ее в воду, Клинч замочил рукава до самых плеч; теперь он шагнул назад, развел руки, стараясь не прижимать к себе пропитанную водой ткань, и воззрился на девушку. Он изнывал от одиночества и вместе с тем ощущал глубокое умиротворение.
        Спустя мгновение хозяин гостиницы присел подобрать с пола муслиновое платье, намереваясь отряхнуть его и, сложив, повесить на спинку дивана. Платье оказалось тяжелее, чем ему представлялось,  - и с чего бы? Это же всего-навсего муслин да нитки - теперь, когда открепили кринолин, сняли нижние юбки и прочие причиндалы! И чего ж оно такое увесистое-то? Клинч пощупал ткань - и ощутил между пальцами что-то странное. Он вывернул платье - а это что такое?  - что-то массивное явно проложено между швами, вроде как ряд камешков. Он просунул палец под нитку, нитка порвалась, и он протолкнул указательный и большой палец под подогнутый и подшитый край. Может, тут набивка какая-нибудь? К вящему своему изумлению, вытащил он щепоть чистого золота.
        Анна по-прежнему спала, прижавшись щекой к краю ванны. С неистово колотящимся сердцем Клинч прощупал швы платья, от оборок юбки до лифа. В ткани были спрятаны многие унции, если не фунты. И все - самородное золото! Что, спрашивается, Анна делала в Чайнатауне, если вернулась одурманенная опиумом и в платье, нашпигованном ценным металлом? Она, верно, куда-то переправляла золотишко - контрабандой переправляла, по всей видимости. В Чайнатаун? Что за нелепость! Должно быть, она из Чайнатауна его несла. Вероятно, в обмен на опиум! Клинч лихорадочно размышлял. Он припомнил, что прятать золото в подкладке одежды - это расхожий способ уклониться от уплаты таможенных пошлин, хотя дело, конечно, опасное: если поймают - плати огромные штрафы, а не то и в тюрьму загремишь. Но сама Анна ни разу не старатель - ради всего святого, она ведь женщина!  - золото наверняка не ее. Кто-то, по-видимому, Анне достаточно доверяет, чтобы спрятать это золото в ее одежде. И Анна достаточно доверяет этому человеку, чтобы пойти ради него на подобный риск.
        И тут его осенило: Мэннеринг. Дик Мэннеринг был хозяином чуть ли не всех китайцев Каньера; они трудились на его участках за ничтожное жалованье. А еще Мэннеринг был Анниным работодателем. Ну конечно же! Все знали, что Мэннеринг грязными делишками не брезгует,  - да чего и ждать от сутенера? И не сам ли он повторял снова и снова, что Анна Уэдерелл - лучшая из шлюх?
        Клинч вновь обернулся к Анне и вздрогнул, заметив, что глаза ее открыты и неотрывно глядят на него.
        - Как водичка?  - глупо спросил он, встряхивая платье, так чтобы скрыть щепоть золота в пальцах.
        Она довольно замурлыкала, но скромности ради сдвинула колено и, скрестив руки, прикрыла грудь. Ее округлый живот являл собою идеальную сферу, что покоилась на белесоватой поверхности воды, словно яблоко в ведерке.
        - Так ты пешком от самого Каньера шла?  - спросил Клинч.
        Вряд ли она только что отшагала четыре мили - она ж головы поднять не в силах! Она ж на ногах не держится!
        Она снова мурлыкнула что-то, дробя ноту надвое, в знак отрицания.
        - А как же?  - не отступался Клинч.
        - Дик как раз проезжал мимо,  - пробормотала она. Слова в ее устах были вязкими, как патока.
        Клинч шагнул ближе:
        - Дик Мэннеринг - проезжал через Чайнатаун?
        - Мм.  - Она вновь закрыла глаза.
        - И подвез тебя, да?
        Но Анна не ответила. Она опять заснула. Голова бессильно откинулась к краю ванны, скрещенные на груди руки упали, ушли под воду и снова всплыли на поверхность.
        Клинч по-прежнему держал в пальцах щепоть золота. Он осторожно повесил платье на спинку стула, золото опустил в карман, потер указательный и большой палец друг о друга, стряхивая чешуйки,  - словно жаркое солил.
        - Что ж, ванна в твоем распоряжении,  - проговорил он и вышел за дверь.
        Но вместо того чтобы спуститься в вестибюль, он быстро прошагал по коридору до Анниного номера и с легкостью отпер замок хозяйским ключом. Вошел внутрь, направился к гардеробу, где девушка хранила одежду. У Анны было пять платьев, все - купленные подержанными: их в числе прочих вещей удалось спасти с грузового парохода, потерпевшего крушение на отмели. Сперва Клинч принялся за «рабочее» платье проститутки. Проворно прощупал все до единого швы и обшарил изнутри турнюр. И этот наряд тоже, как и муслиновый, был просто-таки битком набит золотом! Клинч взялся за следующее платье, и за следующее, и еще за одно; и всякий раз повторялась та же история. Да в этих пяти платьях у Анны целое состояние сокрыто, подумал Клинч, быстро произведя в уме приблизительные подсчеты.
        Он присел на кровать.
        Анна никогда не надевала оранжевое платье, отправляясь в Чайнатаун,  - Клинч знал об этом доподлинно,  - и все-таки и оно тоже нашпиговано золотом, так же как и остальные. То есть речь идет не просто о договоренности с азиатами, как он сперва было подумал! Это махинация, выходящая далеко за границы Чайнатауна. Вероятно, даже за границы Хокитики. Кто-то замыслил грабеж с большим размахом, подумал Клинч.
        Он прикинул альтернативы. Мог ли Мэннеринг использовать Анну как вьючную скотину, чтобы перевозить драгоценный металл из ущелья, без ее ведома? Ну да, размышлял Клинч, эта задача не из трудных: надо лишь снабдить ее трубкой с опиумом, дождаться, чтоб заснула, и тогда зашивай себе преспокойно золото в платье, по щепоти зараз. Может статься… но нет: нелепо и думать, что Мэннеринг пойдет на такой риск, не заручившись согласием и поддержкой самой проститутки. Да ради всего святого, она ж на себе носит сотни фунтов - если не тысячи! Она просто не может о них не знать. Когда дело доходит до денег, Мэннеринг отнюдь не дурак. Он в жизни не доверил бы такое богатство самой обыкновенной шлюхе без поручительства. Анна наверняка предоставила ему гарантии - какой-нибудь долг, думал Клинч, какое-нибудь, там, обязательство. Но что такого она могла дать в качестве залога, когда речь идет о целом состоянии в самородном золоте?
        Внезапно разъярившись, Клинч замолотил ладонями по стеганому одеялу. Мэннеринг! Нет, ну каков наглец - подстроить этакое жульничество, когда Анна живет под его, Клинча, кровом и ест его, Клинча, хлеб! Что, если нагрянет полиция, что, если обыщут ее комнату? Кто тогда понесет ответственность? Право, думал Клинч, ему причитается часть прибыли - его могли хотя бы в известность поставить! А китайцы, конечно же, в тайну посвящены, не вопрос. Как унизительно. Чего доброго, вся Хокитика знает. Клинч выругался. Чтоб тебе в аду гореть, Дик Мэннеринг, мрачно подумал он.
        В соседней комнате послышался плеск,  - должно быть, Анна очнулась, и Клинч на миг задумался, а не следует ли ему конфисковать платья, висевшие в гардеробе? Пожалуй, он может удерживать их в качестве выкупа, как рычаг воздействия на Мэннеринга. Осталось дождаться, чтобы Анна пришла в себя, и допросить ее подробно. Глядишь, удастся вытянуть признание или хотя бы извинение. Но ему недостало мужества. Неприязнь всегда ставила Эдгара Клинча в тупик; он остро переживал в душе все свои обиды, но дальше этого обычно не шел. С тяжелым сердцем он вышел из Анниного номера, вновь спустился и отпер дверь вестибюля.
        - Пожалуйста, примите мои самые искренние извинения,  - промолвил Гаскуан.
        - За что это?  - недоуменно заморгал Клинч.
        - За все мои сомнения в том, что вы действуете исключительно в наилучших интересах мисс Уэдерелл.
        - А,  - кивнул Клинч.  - Да. Ну, это, спасибо.
        - До свидания,  - попрощался Гаскуан.
        Клинч остался разочарован. Он-то надеялся, что Гаскуан задержится еще на минутку - ну хотя бы до тех пор, пока слуга не вернется с обеда,  - и обговорит дело со всех сторон. Клинч всегда огорчался, обрывая разговор на не самой вежливой ноте, и, по правде сказать, он в самом деле хотел обсудить вопрос Анниного долга с Гаскуаном, пусть поначалу и воспринял его вмешательство в штыки. Накануне он вовсе не собирался искать ссоры с Анной. Но она солгала ему - сказала, что у нее ни шиллинга за душой, в то время как у нее в платья зашиты сотни и даже тысячи! Наряды по-прежнему висели в гардеробе; Клинч время от времени проверял, на месте ли ценный металл. Так с какой стати ему оплачивать ее ежедневные расходы, если у девицы есть доступ к такому баснословному богатству? С какой стати ему утешать ее в беде, когда она в заговоре против него же и лжет ему в лицо? За месяцы вынужденного молчания он разобиделся не на шутку, а горечь обиды в одночасье переродилась в озлобленность.
        Клинч шагнул вперед и даже протянул руку, рассчитывая задержать Гаскуана. Ему хотелось умолять гостя не уходить: внезапно ему отчаянно опротивело одиночество. Но какую причину привести, чтобы убедить Гаскуана остаться?
        - А вы, собственно, куда направляетесь?  - поинтересовался Клинч, пытаясь выиграть время.
        Вопрос Гаскуана покоробил. Жить на фронтире - это ж тоска зеленая! От любого ждут, что он поделится всеми подробностями своей частной жизни; то ли дело Париж или Лондон, где на каждом углу можешь позволить себе роскошь оставаться чужим всем и каждому, где ты в самом деле наедине сам с собою.
        - У меня важная встреча,  - коротко бросил он.
        - Встреча? А с кем? Что у вас за дела такие?
        Гаскуан вздохнул. Как его утомляли подобные расспросы! Клинч глядел хмуро, как будто досадовал, что гость уходит! С чего бы, они ж и познакомились каких-то десять минут назад!
        - Мы тут с одной дамой договорились пойти шляпки посмотреть,  - отвечал он.

        Истинный лунный узел в Деве

        В тот самый момент, когда Гаскуан, распрощавшись с Эдгаром Клинчем, довольно неучтиво хлопнул парадной дверью «Гридирона», Дик Мэннеринг и Чарли Фрост как раз сходили с парома на каменистый берег в Каньере. Комиссионер Харальд Нильссен стремительно приближался к тому же месту пешком; он только что миновал деревянный указатель, сообщающий, что до поселения осталось полмили; разом воодушевившись, он резко ускорил шаг, не забывая, впрочем, сбивать тростью мокрую траву вдоль обочины. Все трое, конечно же, направлялись в каньерский Чайнатаун, дабы побеседовать по душам с китайским златокузнецом Цю Луном - которого в этот самый момент застало врасплох (как вскорости застанет врасплох еще раз) появление совершенно нежданного гостя.
        Название «Чайнатаун», присвоенное небольшому скоплению палаток и сложенных из камня лачуг в нескольких сотнях ярдов вверх по реке от каньерских участков, не вполне соответствовало истине: ведь, хотя почти все здешние жители происходили из провинции Гуандун и по большей части из Гуанчжоу, все вместе взятые они едва ли составляли целый город - на тот момент в так называемом Чайнатауне жило только пятнадцать китайцев. В этом крохотном поселеньице дом Цю Луна выделялся статной трубой из шамотной глины. Кирпичная печка, от которой отходила труба, была сконструирована как миниатюрный кузнечный горн, оснащенный чугунным тиглем и выступающей глиняной полкой, и стояла посреди единственной комнаты; на этой-то полке Цю Лун спал ночами, согреваясь на кирпичах, что все еще удерживали в себе тепло дневной плавки. Когда он плавил недельную выработку руды, он клал в топку древесный уголь: ведь, при всей его дороговизне, пылал он жарче кокса. Однако сегодня тигель и кузнечные мехи оставались не у дел, а в топке, сложенные решеткой, медленно горели дрова.
        Цю Лун был широкогрудым здоровяком внушительных габаритов и недюжинной силы. Глаза его, скругленные во внутренних уголках, сужались к щекам; лицо казалось почти квадратным. Улыбаясь, он демонстрировал очень неполный ряд зубов: недоставало двух резцов, а также и передних нижних моляров. Эта щербатая улыбка наводила на мысль о ребенке, у которого выпадают молочные зубы,  - к такому сравнению вполне мог прибегнуть и сам Цю Лун, от природы наделенный критическим взглядом, живым умом и склонностью к едкой иронии, каковую тем более охотно обращал на себя самого. Всякий раз, заговаривая о себе, он рисовал портрет довольно-таки жалкий - и эта шутливая манера тем не менее представляла в ложном свете чрезвычайно уязвимую самооценку. Ибо Цю Лун все свои поступки оценивал, исходя из своего личного мерила совершенства, над которым непрестанно работал; как следствие, никакие предпринятые усилия его не удовлетворяли, равно как и результаты таковых, и в целом он тяготел к пораженчеству. Этих тонкостей его характера подданные Британской короны по достоинству оценить не могли: их общий с Цю Луном словарь насчитывал
от силы восемьдесят или сто слов; однако среди своих соотечественников он был известен циничным юмором, меланхолическим темпераментом и упрямым упорством в служении недостижимым идеалам.
        В Новую Зеландию он приехал по контракту. В обмен на стоимость билета туда и обратно из Гуанчжоу Цю Лун согласился уступить львиную долю своих заработков на золотом прииске корпоративному фонду. По условиям контракта, жестким и немилосердным, Цю Лун получал сущие гроши, и однако ж, он продолжал трудиться не покладая рук. Его мечтой - увы, нереальной!  - было вернуться в Гуанчжоу с семьюстами шестьюдесятью восьмью шиллингами в кармане; на это, решил Цю Лун, он будет жить до конца дней своих. (Точная сумма была выбрана им как доброе предзнаменование - на кантонском диалекте она звучала как «вечное богатство»,  - а также по причине личных пристрастий, ведь Цю Лун работал особенно хорошо, когда видел конкретную цель.)
        Отец Цю Луна, Цю Чжуан, был в Гуанчжоу городским стражником. На протяжении всей своей трудовой жизни он расхаживал взад-вперед по городской стене, надзирал за тем, как отпирают и запирают ворота, и бдительно следил, чтоб носильщики сменяли друг друга в должной очередности. Работа у него была важная, хоть и рутинная, и мальчишкой Цю Лун оправданно гордился положением отца. В торговых войнах последних лет, однако, относительная престижность должности Цю Чжуана сколько-то потускнела. Когда в 1841 году Гуанчжоу брали приступом, город понадеялся на свои укрепления - как выяснилось, зря. Британские солдаты заполонили бастионы, далеко превосходя численностью войска династии Цин, и китайская оборона пала. Британцы взяли город, Цю Чжуан, наряду с сотнями сотоварищей, угодил в плен - и все они были отпущены лишь при условии, что Гуанчжоу согласится открыть порт для торговли.
        Вполне понятный стыд, что Цю Лун испытывал в связи с неоднократной капитуляцией города (ведь за последующие два десятка лет британские солдаты захватывали Гуанчжоу не менее четырех раз), стократно усугублялся жгучей обидой за отца. От пережитого позора Цю Чжуан так и не оправился. Старик умер вскорости по завершении второй войны, а до тех пор ему довелось трижды стоять под прицелом британской винтовки.
        Цю Лун предпочитал не задумываться, что сказал бы отец, увидев его сейчас. Цю Чжуан отдал свою жизнь и честь, защищая Китай от непомерных претензий Британии; со дня смерти его не прошло и восьми лет, а Цю Лун - вот он, здесь, в Новой Зеландии, наживается на том самом обстоятельстве, что его отец и его страна тщетно пытались предотвратить. Он спал на чужой земле, добывал золото (золото, не серебро!) и львиную долю своего ежедневного заработка отдавал британской компании, в которой никогда не сможет занять руководящего поста. Подводя итог этим предательствам, Цю Лун испытывал неловкость не столько из-за сыновнего стыда, сколько из-за всеобъемлющего чувства освобождения. Оглядываясь назад, на затянувшийся кризис собственной жизни (ибо именно так он жизнь и воспринимал, как если бы его самость всегда балансировала на острие выбора - но какого именно выбора, он не знал, эта неопределенность не имела начала как такового, равно как и зримого конца), Цю Лун ощущал лишь собственную отчужденность: от своей работы, от желаний отца, от обстоятельств, при которых его страна и его семья претерпели позор. Ему
казалось, он просто не умеет чувствовать.
        Но в одном Цю Лун оставался верен памяти отца. Он ни за что не притронулся бы к опиуму и не позволял употреблять его в своем присутствии и тем, кого он любит. В этом наркотике Цю Лун видел символ вопиющего размаха западного варварства по отношению к его собственной цивилизации и пренебрежение жизнью китайца перед лицом мертвящих западных ценностей - прибыли и алчности. Опиум стал для Китая предостережением. Это теневая сторона западной экспансии, ее темная составляющая, как инь для ян. Цю Лун частенько говаривал, что человек, лишенный памяти, лишен и дара предвидения, и шутливо добавлял, что цитировал эту истину много раз и намерен продолжать цитировать, не меняя в ней ни слова. Любой китаец, берущий в руки трубку, в глазах Цю Луна был предателем и глупцом. Проходя мимо курильни опиума в Каньере, он отворачивался и сплевывал на землю.
        Тем большей неожиданностью будет для нас опознать в нынешнем собеседнике Цю Луна не кого другого, как Су Юншэна,  - именно он, хозяин каньерской опиумокурильни, продал Анне Уэдерелл порцию опиума, что едва не стала причиной ее смерти двумя неделями раньше. (Непререкаемый запрет Цю Луна на Анну Уэдерелл не распространялся: девушка частенько навещала его после курильни - тело ее под воздействием наркотика делалось мягким и податливым, а связная речь уступала место стонам. Но Цю Лун никогда не видел орудий ее пагубной привычки, хотя немало наслаждался ее последствиями; если бы она хоть раз достала наркотик в его присутствии, он бы выбил смолу из ее руки. Во всяком случае, так он себе внушал. А за этим расплывчатым притязанием стояло еще одно, не выраженное словами, убеждение: за Анниным пагубным пристрастием стоит некая высшая справедливость.)
        Су Юншэн и Цю Лун друзьями никогда не были. И когда нынче первый постучался к Цю Луну, моля соотечественника о помощи и гостеприимстве, тот впустил его не без внутреннего трепета. У них двоих, насколько мог судить Цю Лун, общего было не много: вот разве что место рождения, язык да пристрастие к западной шлюхе. Цю Лун предположил, что Су Юншэн хотел бы потолковать насчет третьего пункта, ибо за последние дни Анну Уэдерелл кто только не обсуждал и кто только не перемывал ей косточки. То-то Цю Лун удивился, когда гость объявил, что сведения он принес касательно двоих мужчин: некоего Фрэнсиса Карвера и Кросби Уэллса.
        Су Юншэн был лет на десять моложе Цю Луна. Брови его, едва очерченные, характерным образом приподнимались, выражая легкое удивление. Глаза были большие, нос широкий, а губы изящно изгибались купидоновым луком. Изъяснялся он с большим воодушевлением, зато, когда слушал, лицо его оставалось неподвижно-бесстрастным; в силу этой привычки он слыл человеком мудрым. И он тоже был гладко выбрит и носил косичку; хотя на самом-то деле Су Юншэн славился своими антиманьчжурскими настроениями и на империю Цин плевать хотел; его прическа была подсказана не политическими убеждениями, а привычкой, усвоенной с детства. Одет он был, опять-таки подобно хозяину дома, в серую хлопчатобумажную рубаху и немудрящие штаны, поверх которых обвязал вокруг пояса черную шерстяную куртку.
        Цю Лун в жизни не слыхивал ни о Фрэнсисе Карвере, ни о Кросби Уэллсе, но понимающе покивал, шагнул в сторону и пригласил гостя в дом, настаивая, чтобы Су Юншэн уселся на почетное место у самого очага. Он подал на стол самые лучшие яства, что только нашлись в доме, наполнил чайник и извинился за скудость угощения. Торговец опиумом молча ждал, пока хозяин не завершит хлопоты. Затем он низко поклонился, восхвалил непревзойденную щедрость А-Цю и отведал каждое из блюд, выставленных перед ним, одобрительно отозвавшись о каждом. Покончив с формальностями, Су Юншэн заговорил об истинной цели своего прихода, изъясняясь, как всегда, в живом, поэтически приподнятом стиле, щедро приправленном пословицами, суть которых была неизменно прекрасна, но не всегда вполне понятна.
        Так, он начал с замечания, что на вековом дереве всегда найдутся сухие ветви, что лучшие солдаты воинственностью не отличаются и что даже самые отборные дрова могут испортить печку,  - эти мысли, преподнесенные подряд одна за другой, вне какого бы то ни было упорядочивающего контекста, Цю Луна изрядно озадачили. Вынужденный напрячь ум, он довольно ядовито заметил, что к безмену всегда прилагаются гири,  - давая понять с помощью очередной пословицы, что речам гостя недостает последовательности.
        На сем мы вмешаемся и перескажем историю Су Юншэна, в точности воспроизведя события, о которых он желал поведать, но не стиль его повествования.

* * *

        В Хокитику А-Су заглядывал нечасто. Он почти не покидал своей хижины в Каньере, что была обустроена как модный салон: диваны-кровати у каждой стены, повсюду подушки, стены задрапированы тканями, дабы удерживать и вбирать в себя тяжелый дым, кольцами поднимающийся над трубками, над жаровнями, над спиртовыми лампами и над печкой. Курильня опиума производила ощущение непоколебимой устойчивости, и впечатление это еще усиливалось благодаря духоте и теплу здешней спертой атмосферы; только здесь А-Су привык чувствовать себя вполне комфортно. Однако ж за последние две недели он съездил к устью реки никак не менее пяти раз.
        Утром 14 января (где-то за двенадцать часов до того момента, когда Анна Уэдерелл едва не распростилась с жизнью) А-Су получил весточку от Джозефа Притчарда о том, что в аптеку только что доставлена на продажу долгожданная партия опиума. Собственные опиумные запасы А-Су почти иссякли. Он надел шляпу и тотчас же отправился в Хокитику.
        В Притчардовой аптеке он приобрел полфунта смолы и заплатил золотом. Уже выйдя на улицу - обернутый в бумагу брикет надежно покоился на дне наплечной сумы,  - он ощутил прилив особого летнего настроения, каким хокитикское утро дарило его куда как нечасто. Сияло солнышко, ветер с Тасманова моря придавал воздуху солоноватую, пикантную остроту. В уличных толпах ощущалось что-то радостное и яркое; А-Су переступил через сточную канаву, и проходящий мимо старатель приподнял шляпу и улыбнулся ему. Воодушевленный этим случайным жестом, А-Су решил ненадолго отложить возвращение в Каньер. Он с часок пороется в ящиках старьевщиков, что торгуют грузом с затонувших кораблей, на Танкред-стрит - в качестве подарка себе, любимому. А после, пожалуй, можно в лавке купить шмат мяса: дома суп сварить.
        Но на углу Танкред-стрит А-Су застыл как вкопанный: от его праздничного настроения не осталось и следа. В конце улицы стоял человек, которого А-Су уже больше десяти лет как не видел и кого, вплоть до этой минуты, увидеть вообще не надеялся.
        Со времен последней встречи его старый знакомец очень сильно изменился. Годы обезобразили его надменное лицо, а за десять лет в тюрьме его грудь и руки нарастили внушительную мышечную массу. Зато поза осталась знакомой: он стоял, чуть развернув плечи и подбоченившись, как в добрые старые времена. (Как странно, размышлял А-Су позже, что жесты и мимика остаются прежними, в то время как тело меняется, ветшает и понемногу сдается старости: как будто жесты - это и есть подлинный сосуд, ваза для цветка-тела. Ибо то был Фрэнсис Карвер собственной персоной: красовался, чуть выдвинув бедра и ссутулившись,  - в другом подобная осанка показалась бы расхлябанной. Но такова была сила личности Карвера и весь его облик, грозный, мрачный и внушительный, что он вполне мог позволить себе презреть предписанную манеру держаться, которая для иных, в силу их заурядности, обязательна.) Карвер, полуобернувшись, окинул взглядом улицу, и А-Су отскочил в сторону, за пределы его поля зрения. Прислонился к стене бакалеи, к грубо оструганным сосновым доскам, и подождал минуту, унимая неистовое сердцебиение.
        Цю Лун до поры ничего не знал об истории взаимоотношений Су Юншэна и Фрэнсиса Карвера, но на тот момент А-Су в детали вдаваться не стал. Просто объяснил хозяину дома, что Фрэнсис Карвер - убийца, а он, Су Юншэн, поклялся в отместку лишить Карвера жизни. Сообщил он об этом так беззаботно, как если бы давать клятву отомстить врагам было делом в высшей степени заурядным; на самом-то деле беспечность эта подсказывалась болью: он не любил распространяться о горьких подробностях приватного прошлого. А-Цю, чувствуя, что перебивать не время, только покивал, но относящиеся к делу факты сохранил в памяти на будущее.
        А-Су продолжил рассказ.
        Он постоял так несколько секунд, прижавшись лбом к шершавой обшивке стены бакалеи. Когда его дыхание выровнялось, он осторожно подобрался к углу дома посмотреть на Карвера еще раз - ибо наконец-то наяву увидеть лицо, которое силой воображения воскрешаешь в самых что ни на есть мстительных снах, это редчайшее, всепоглощающее наслаждение, а ведь Су Юншэну Карвер являлся во сне в течение почти пятнадцати лет. Ненависть китайца к недругу в возрождении не нуждалась, ведь он сам возрождал и оживлял ее каждую ночь, но теперь, при виде Карвера, А-Су внезапно захлестнула волна ярости, непривычной и неуправляемой: китаец в жизни не ненавидел этого человека так сильно, как сейчас. Будь при нем пистолет, он бы сей же миг выстрелил негодяю в спину.
        Карвер беседовал с молодым маори, хотя по их позам А-Су догадался, что эти двое близкими друзьями не являются: они стояли на некотором расстоянии один от другого, скорее как компаньоны, нежели приятели. Разговора как такового А-Су не слышал, но, судя по его быстрому и отрывистому стаккато, они торговались; туземец-маори решительно жестикулировал и то и дело отрицательно мотал головой. Наконец о цене, похоже, договорились: Карвер вытащил кошелек и отсчитал несколько монет в протянутую ладонь туземца. Он, по-видимому, купил некие сведения; теперь заговорил туземец-маори - и говорил долго, сопровождая речь утрированными телодвижениями. Карвер повторил услышанное, чтобы лучше запомнить. Маори согласно покивал и что-то добавил. Наконец они пожали друг другу руки и разошлись в разные стороны: туземец-маори - на восток, к горам, а Карвер - на запад, к устью реки и к причалам.
        А-Су прикинул, не последовать ли за Карвером на безопасном расстоянии, но решил, что не стоит: ему не хотелось бы спровоцировать встречу с этим человеком, пока должным образом к ней не подготовится. В настоящий момент он не при оружии, а у Карвера наверняка при себе нож найдется, а то и огнестрельное что-нибудь: глупо подступаться к врагу, будучи в невыгодном положении. Вместо того А-Су кинулся вдогонку за туземцем-маори - тот как раз направлялся обратно в долину Арахуры ставить ловушку на птиц, закупившись в хокитикской скобяной лавке несколькими ярдами крепкой лески, а заодно и галетами - раскрошить на приманку.
        А-Су нагнал молодого человека в следующем квартале и схватил его за рукав. И принялся уговаривать пересказать ему содержание разговора с Карвером, даже монету достал, давая понять, что готов за это заплатить. Те Рау Тауфаре мгновение бесстрастно глядел на него, затем пожал плечами, взял монету и пустился в объяснения.
        За много месяцев до нынешнего дня, поведал Тауфаре, Фрэнсис Карвер предложил ему денежное вознаграждение за любые известия о человеке по имени Кросби Уэллс. Вскоре после того Карвер возвратился в Данидин, а Тауфаре - в Греймут; дороги этих двоих больше не пересекались. Но случилось так, что Тауфаре действительно познакомился с тем самым человеком, которого разыскивал Карвер, и со временем Кросби Уэллс стал его близким другом. Мистер Уэллс, добавил Тауфаре, живет в долине Арахуры; в прошлом старатель, с недавних пор он целиком отдался постройке лесопилки.
        (Тауфаре медленно говорил и выразительно жестикулировал; он, по-видимому, привык общаться при помощи рук и мимики и после каждой фразы делал паузу - убедиться, что его правильно поняли. А-Су обнаружил, что и впрямь отлично воспринимает смысл, притом что английский язык для обоих не был родным. Он шепотом повторял про себя имена и названия: долина Арахуры, Те Рау Тауфаре, Кросби Уэллс.)
        Тауфаре объяснил, что вплоть до нынешнего утра - утра четырнадцатого января - с Карвером вообще не виделся. Еще и получаса не минуло, как он углядел Карвера в хокитикском порту и, вспомнив о предложении, сделанном много месяцев назад, решил, что вот она - неплохая возможность подзаработать. Он подошел к Карверу и объявил, что может сообщить ему известия о Кросби Уэллсе за определенную цену, если давнее предложение по-прежнему в силе,  - а по-видимому, так оно и было. Они сошлись в цене (два шиллинга), и, едва монеты перешли из рук в руки, Тауфаре рассказал собеседнику, где живет Кросби Уэллс.
        В том, что А-Су смог понять из повествования Тауфаре, не обнаружилось ничего, что могло бы пригодиться китайцу прямо сейчас; тем не менее он преучтиво поблагодарил туземца за полученные сведения и распрощался с ним. А затем возвратился в Каньер, где на солнечном пятачке перед входной дверью его уже дожидалась Анна Уэдерелл. Внезапно проникшись к ней нежностью (а любое напоминание о невзгодах прошлого переполняло А-Су покаянными чувствами в отношении настоящего), он подарил девушке свежую порцию в пол-унции, отрезав ее от брикета смолы, приобретенного у Притчарда не далее как нынче утром. Она завернула подарок в обрывок марли и засунула за ленту шляпы. Тогда А-Су зажег лампу, и они легли вместе и проснулись лишь тогда, когда с наступлением сумерек в воздухе повеяло прохладой; на том Анна распрощалась, а А-Су задумался об ужине.
        Златокузнец А-Цю, которому все это излагалось очень быстро, осознал, что его впечатление от гостя стремительно меняется. А-Цю никогда не питал к А-Су особого уважения: тот вечно драпировался в колдовские завесы своего вонючего дыма, избегал общества других людей, проматывал скудные доходы в игорном доме, где молча бросал кости да неизящно плевал на пол. Сейчас, глядя на А-Су, А-Цю думал, что ошибался, столь решительно ставя крест на репутации «шляпника». Сидящий перед ним человек теперь казался - каким? Добродетельным? Принципиальным? Все не то. Говорил он пылко, и ощущалось в этом пыле некое милое очарование и едва ли не простодушие. А-Цю, к вящему своему изумлению, осознал, что неприязни к гостю вовсе не испытывает. Ему льстило, что А-Су нынче ищет его общества и его доверия, и это удовольствие побуждало его к отзывчивости; более того, А-Цю до поры не догадывался о цели его прихода, и потому услышанная повесть изрядно его заинтриговала. На некоторое время он позабыл о своем неодобрении в том, что касалось ремесла А-Су и тошнотворного запашка дыма, пропитавшего одежду и волосы гостя.
        А-Су умолк и положил в рот ложку соевого творога. Еще раз похвалил блюдо и вернулся к рассказу.
        Ночью 14 января, сразу после встречи Фрэнсиса Карвера с Кросби Уэллсом, «Добрый путь» снялся с якоря, о чем А-Су несколько дней пребывал в неведении. Он оставался в Каньере, планируя логистику своего грядущего преступления. Он чтил этикет, и ему очень хотелось, чтобы смерть Карвера была должным образом обставлена; однако ж пистолета у А-Су не было, равно как и ни у кого из его соотечественников, насколько он знал. Придется его тайно приобрести и самостоятельно научиться им пользоваться. Он только что потратил всю сумму, вырученную за золотой песок, на опиум из Притчардовой аптеки, и других денег в его распоряжении не было. Не попросить ли кого-нибудь из приятелей о ссуде? А-Су как раз обдумывал этот вопрос со всех сторон, когда из Хокитики пришли новые нежданные новости: Анна Уэдерелл предприняла неудачную попытку покончить с собой.
        При этом известии А-Су чрезвычайно расстроился, хотя по зрелом размышлении понял, что не верит услышанному. Он решил, что в последней партии Притчардова опиума наверняка содержался яд. Аннин организм давно привык к наркотику, и доли унции явно недостало бы, чтобы девушка потеряла сознание на много часов и ее невозможно было привести в чувство. А-Су вернулся в Хокитику следующим же утром и тотчас же обратился к судовому агенту Притчарда, Томасу Балфуру, прося разрешения срочно с ним переговорить.
        Так уж вышло, что именно этим самым утром (16 января) Балфур обнаружил, что упаковочный ящик с личными вещами Алистера Лодербека пропал из хокитикского порта; в результате грузоперевозчик был немногословен и крайне рассеян. Да, у «Судоперевозок Балфура» есть договор с Притчардом, однако Балфур к его грузам никакого отношения не имеет. Пожалуй, А-Су стоит обратиться к поставщику Притчарда: это брутального вида здоровяк, коренастый, крепко сложенный, со шрамом на щеке и угрюмого нрава. Звать - Фрэнсис Карвер. Может, А-Су с ним знаком?
        Потрясенный А-Су по возможности не выдал своих чувств. Он спросил, как давно Карвер и Притчард стали компаньонами в бизнесе? Балфур не знал, но - поскольку Карвер с весны прошлого года показывался в Хокитике нечасто - предполагал, что сотрудничество этих двоих продолжается по меньшей мере с того времени. Странно, продолжал Балфур, что А-Су никогда с Карвером не сталкивался, раз они друг с другом знакомы! (Ибо это наглядно явствовало из выражения лица А-Су.) С другой стороны, не так уж и странно, учитывая, как редко Карвер удалялся от побережья и как редко А-Су бывал в городе. Неужто он знает Карвера еще со времен Кантона? Да? Ну что ж, в таком случае и впрямь досадно, что они опять разминулись! Да-да, разминулись; мистер Карвер только что снялся с якоря. Два дня назад, если на то пошло. Какая жалость! И ведь наверняка он в Кантон поплыл, а значит, не скоро в Хокитику вернется.
        Когда А-Су дошел в своем рассказе до этого момента, закипел чайник. А-Цю снял его с печки и заварил чай. А-Су помолчал, наблюдая, как чаинки медленно опускаются на дно его чашки и скапливаются там. После долгой паузы он продолжил.
        Принимая предположение Балфура как данность - что Карвер отбыл из Хокитики в Кантон и назад приплывет лишь через несколько месяцев,  - А-Су возвратился в Каньер обдумывать свой следующий шаг. От туземца-маори Тауфаре он знал, что перед самым отплытием Фрэнсис Карвер допытывался о некоем Кросби Уэллсе. Пожалуй, стоит обратиться к этому Кросби Уэллсу и расспросить его. Из недолгой беседы с Тауфаре ему запомнилось, что Уэллс живет в долине Арахуры, в нескольких милях вверх по реке от побережья. Китаец отправился туда и обнаружил, к вящему своему разочарованию, что хижина стоит пустая: отшельник умер.
        На протяжении всей последующей недели А-Су внимательнейшим образом следил за новостями, касающимися Уэллсовой собственности, не без оснований полагая, что смерть отшельника каким-то образом связана с отплытием Карвера. Это занятие поглощало его в течение почти восьми дней, пока этим самым утром, 27 января, если быть точным, он не сделал два открытия, немало его удививших.
        А-Су уже собирался было сообщить о причине своего визита, как вдруг прогремел выстрел,  - китаец вздрогнул от неожиданности, и с расчищенного участка перед дверью А-Цю донеслись крики:
        - А ну выходи, подлый китаеза! Выходи и держи ответ как мужчина!
        А-Су отыскал взглядом А-Цю. «Кто?» - молча вопросил он, и А-Цю ущипнул себя за губу, изображая отвращение: «Мэннеринг». Но в глазах его плескался страх.
        В следующее мгновение полог из мешковины рывком отдернули и в проеме воздвигся Мэннеринг с револьвером в руке.
        - Ишь расселись у горна - козни строят, не иначе! Оба, значит, тут замешаны, да? О тебе-то я был лучшего мнения, Джонни Су! Чтоб ты - да стал мараться в таком дерьме? Вот уж точно желтая угроза!
        Он шагнул в хижину - несколько менее угрожающе, нежели ему бы хотелось, поскольку при такой низкой притолоке ему пришлось пригнуться,  - одной мускулистой ручищей обхватил А-Цю за пояс и приставил дуло смит-вессона к его виску. А-Цю застыл неподвижно.
        - Итак,  - произнес Мэннеринг,  - я слушаю. Что у тебя там за делишки с Кросби Уэллсом?
        Мгновение А-Цю не двигался вовсе. Затем качнул головой - еле-еле, поскольку ощущал, как на висок давит револьверное дуло. О Кросби Уэллсе он не знал ничего, сверх того немногого, что услышал только что от А-Су, а именно что тот жил отшельником в долине Арахуры и недавно скончался. Следом за Мэннерингом в комнату проскользнул бледный как смерть Чарли Фрост, а минуту спустя ворвалась колли по кличке Холли, мокрая насквозь. Она обежала тесное помещение по периметру, шумно пыхтя, и пару раз хрипло гавкнула, но никто и не подумал на нее шикнуть.
        - Хорошо же,  - промолвил Мэннеринг, так и не дождавшись ответа.  - Я тогда по-другому спрошу, идет? Скажи мне вот что, Джонни Цю. А что Кросби Уэллс делал с четырьмя тысячами фунтов золота с «Авроры»?
        А-Цю оторопело хмыкнул. Золото с «Авроры»?  - недоумевал он. Никакого золота с «Авроры» не существует! «Аврора» - это же участок-пустышка! И уж кому о том знать, как не Мэннерингу!
        - Вот-вот! В банке из-под муки - доверху!  - прорычал Мэннеринг.  - Втиснуто в мехи. И в заварочный чайник. И в ящик для мяса. Ты меня понял, да? Четыре тысячи фунтов чистого золота!
        А-Цю сосредоточенно свел брови: английский он понимал постольку-поскольку, но знал слово «золото», и «Аврора», и «тысяча», и было совершенно ясно, что Мэннеринг стремится вернуть какую-то потерю. Должно быть, речь идет о золоте из Анниных платьев, подумал А-Цю,  - о том самом золоте, что он обнаружил однажды днем: приподнял оборку - а она тяжелая, битком набитая самородками; это золото он по-тихому «отсасывал» - неделя за неделей, выдергивая нитки, по одному шву зараз, пока девушка спала тут, на кирпичной полке этой самой печи: растущая полусфера ее беременности поднималась и опадала в лад дыханию; а если вдруг кончик иголки ненароком задевал ее кожу, Анна бормотала что-то неразборчивое. На протяжении недель и месяцев, последовавших за этим неожиданным открытием, китаец переплавлял металл и каждый брусок помечал клеймом с названием участка, с которым был связан контрактом,  - то есть «Авроры»,  - прежде чем нести его на приемный пункт в Каньере…
        - Четыре тысячи фунтов!  - бушевал Мэннеринг; Холли возбужденно залаяла.  - Эта распроклятая «Аврора» - пустышка, распроклятый отвал, вот что она такое! Я об этом знаю! Стейнз об этом знает! Сплошь пустая порода эта ваша «Аврора»! А теперь говори как на духу. Ты напал на жилу на «Авроре»? Золотоносный пласт раскопал? Отыскал пласт, плавил себе втихую золотишко и прятал в хижине у Кросби Уэллса? Говори, черт тебя дери! Уймись, Холли! Уймись!
        Именно к руднику «Аврора», и ни к какому другому, А-Цю был привязан контрактом: по его условиям китайцу дозволялось извлекать прибыль только из руды, добытой на этом участке. Переплавив золото, извлеченное из Анниных платьев, и пометив каждый брусок словом «Аврора», он нес слитки на приемный пункт при лагере, дабы их взвесили и положили в банк. Однако, когда на первой неделе января опубликовали квартальную отчетность по «Авроре», потрясенный А-Цю обнаружил, что золото так и не было помещено в банк как прибыль с участка. Кто-то обчистил сейф на приемном пункте.
        Мэннеринг посильнее ткнул А-Цю револьвером в висок и вновь призвал китайца к ответу, изрыгнув несколько ругательств, слишком непристойных, чтобы увековечить их на бумаге.
        А-Цю облизнул губы. Для того чтобы во всем признаться, ему недоставало знания английского; он с грехом пополам припомнил несколько известных ему английских слов.
        - Беда,  - выговорил он наконец.  - Совсем беда.
        - Это точно, что беда, черт тебя раздери!  - заорал Мэннеринг.  - А сейчас я тебе еще не такую беду устрою.  - Он ударил А-Цю по щеке рукояткой револьвера и вновь приставил дуло к его виску, больно свернув ему голову на сторону.  - Так что лучше поразмысли-ка хорошенько о своих бедах, Джонни Цю. И лучше подумай-ка, как беду отвратить. А то я ж тебя пристрелю. Я ж на глазах у двух свидетелей у тебя в голове дырку проделаю, даже не сомневайся.
        Но Чарли Фрост, не на шутку разволновавшись, счел нужным вмешаться.
        - А ну, прекрати,  - потребовал он.
        - Чарли, заткнись.
        - Не заткнусь,  - отрезал он.  - Опусти револьвер.
        - Ни за что на свете.
        - Ты его с толку сбиваешь!
        - Чушь.
        - Да точно!
        - Я говорю на том единственном языке, который он способен понять.
        - У тебя блокнот с собой!
        Чарли, конечно же, был прав. Спустя мгновение, словно идя на уступку, Мэннеринг убрал револьвер от виска А-Цю. Но в кобуру не спрятал. Минуту помешкав и взвесив оружие в руке, он вновь навел револьвер, только на сей раз не на А-Цю, а на А-Су: из этих двоих А-Су владел английским не в пример лучше. Наставив дуло точно в лицо А-Су, Мэннеринг объявил:
        - Я хочу знать, не обнаружилась ли, часом, на «Авроре» золотая жила,  - и мне нужна правда. А ну, спроси его.
        А-Су перевел соотечественнику вопрос Мэннеринга на кантонский диалект; тот пространно ответил. В подробностях пересказал историю золотого прииска «Аврора»: поведал, как Мэннеринг «солил» участок, а впоследствии его откупил Стейнз; объяснил причину, по которой впервые стал переплавлять добытый за неделю металл, а потом и помечать бруски названием рудника, к которому был привязан контрактом; заверил А-Су, что «Аврора», насколько ему известно, вообще никакой ценности не представляет,  - за последние полгода там и в россыпях-то руды было - кот наплакал. Мэннеринг переминался с ноги на ногу и смотрел волком. Все это время Холли кругами носилась по комнате, ухмыляясь во всю пасть и колотя по полу пышным хвостом. Чарли Фрост дал ей лизнуть руку.
        - Самородок - нет,  - перевел А-Су, как только А-Цю закончил рассказ.  - Золотая жила - нет. А-Цю говорит, «Аврора» - пустышка.
        - Значит, треклятый подонок врет и не краснеет,  - объявил Мэннеринг.
        - Дик!  - возразил Фрост.  - Ты ж сам говорил, что «Аврора» ни на что не годна!
        - Именно что!  - заорал Мэннеринг.  - Тогда откуда, черт подери, все это золото - все, между прочим, переплавлено этим вот грязным язычником и в этой самой комнате! Или он в сговоре с Кросби Уэллсом? А ну, спроси его!
        Он пригрозил А-Су револьвером, и тот, переспросив на всякий случай А-Цю, заверил:
        - Он Кросби Уэллса не знать.
        А-Су запросто поделился бы с Мэннерингом своими собственными сведениями - теми сведениями, из-за которых он и пришел нынче к А-Цю, ища его совета,  - но метод Мэннеринга вести допрос китайцу чрезвычайно не понравился, и он решил, что магнат помощи не заслуживает.
        - А как тогда насчет Стейнза?  - спросил Мэннеринг у А-Су. В его ярости зазвенело безысходное отчаяние.  - Как насчет Эмери Стейнза? Ага!  - это имя тебе знакомо, Джонни Цю,  - ну конечно знакомо! Давай выкладывай: где он?
        Как и прежде, вопрос был донесен до А-Цю с помощью А-Су.
        - Он не знать,  - снова перевел А-Су, едва А-Цю договорил.
        - Ах, он не знать?  - вскипел Мэннеринг.  - Он не знать? Что-то он много всего не знать, Джонни Су, ты не находишь?
        - Так он ничего тебе не скажет!  - воскликнул Фрост.
        - Заткнись, Чарли, слышишь!
        - Не заткнусь!
        - Это не твое дело, черт раздери. Не мешайся под ногами.
        - Если прольется кровь, это будет еще какое мое дело,  - возразил Фрост.  - Опусти ствол.
        Но Мэннеринг снова ткнул револьвером в А-Су.
        - Ну?  - прорычал он.  - И спрячь этот глупый вид к себе в карман, а не то я сам его с твоей физиономии сотру. Я теперь тебя спрашиваю - не его, не Джонни Цю,  - я тебя спрашиваю, Су. Ты что знаешь про Стейнза?
        А-Цю переводил взгляд с одного гостя на другого.
        - Мистер Стейнз очень милый человек,  - любезно сообщил А-Су.
        - Ах, милый, говоришь? А не будешь ли так добр поведать, и куда бы этот милый человек мог подеваться?
        - Он уйти,  - откликнулся А-Су.
        - Да ну?  - не отступался Мэннеринг.  - Вот прямо так вот взял да и снялся с места? Бросил все свои участки? Кинул всех своих друзей-знакомых и никому не сказался?
        - Да,  - кивнул А-Су.  - Так в газете было.
        - А теперь объясни почему,  - настаивал Мэннеринг.  - С какой стати он такой фортель выкинул?
        - Я не знать,  - покачал головой А-Су.
        - Да вы дурачками прикидываетесь, причем оба!  - рявкнул Мэннеринг.  - В последний раз спрашиваю - говорю медленно и четко, чтоб вы поняли. Речь идет об огромном состоянии. Его на днях обнаружили в хижине покойного. И все это золото - все, до последней чешуйки,  - переплавлено в слитки, на которых стоит клеймо «Аврора». А это, между прочим, подпись моего доброго старого друга Цю, и, если он вздумает отрицать самоочевидное, пусть гниет в аду. Так вот что я хочу знать. Это золото действительно с «Авроры» или нет? Спроси-ка у него. Да или нет?
        А-Су перевел вопрос для А-Цю, и тот решил, учитывая серьезность ситуации, отвечать правду. Да, он обнаружил золотую жилу, и нет, не на прииске «Аврора», хотя, переплавляя золото, действительно оттискивал на брусках это название, чтобы прибыль, хотя бы частично, вернулась к нему. Он объяснил, что, как ни странно, золото носила на себе Анна Уэдерелл - зашитым в швы платья. Он впервые сделал это открытие около полугода назад и, пораскинув мозгами, решил про себя, что Анна, по-видимому, незаконно переправляет драгоценный металл по чьему-то поручению. Он знал, что Анна Уэдерелл в числе прочих девок работает на Мэннеринга, знал и то, что Мэннерингу уже случалось подделывать свои финансовые отчеты. Разумно было заключить, что Мэннеринг использует Анну Уэдерелл для перевозки золота из ущелья, чтобы не платить пошлину в банке.
        - Что он говорит?  - насторожился Мэннеринг.  - Каков его ответ?
        - Он рассказывает какую-то жутко длинную историю,  - отозвался Фрост.
        Так и было - и теперь уже А-Су себя не помнил от изумления. Анна Уэдерелл скрывала на себе целое состояние? Анна, которой Мэннеринг и кошелька бы не доверил, чтоб ненароком не украли? Да немыслимо!
        А-Цю между тем продолжал.
        Он не мог позабыть свою давнюю обиду на Дика Мэннеринга, ибо именно Мэннерингу, и никому другому, китаец был обязан тем, что поневоле оставался привязан к участку-пустышке. И вот он шанс одновременно отомстить и заработать себе свободу. А-Цю стал приглашать Анну Уэдерелл к себе каждую неделю, всякий раз - когда она уже была одурманена опиумом, ведь от А-Су она всегда выходила сонная и отупелая; как правило, она засыпала, едва переступив порог дома, убаюканная жаром печки. Это А-Цю вполне устраивало. Как только Анна уютно укладывалась на кирпичном ложе этой самой печи, китаец принимался потрошить ее платье с помощью иголки и нитки. Крохотные самородки, зашитые по краю подола, он подменял кусочками свинца, чтобы, проснувшись, девушка не заметила, насколько легче сделалась ткань. Если гостья начинала ворочаться во сне, он подносил к ее губам чашку с горячительным напитком и заставлял выпить до дна. А-Цю попытался объяснить, как именно золото спрятали в оборках Анниных платьев, но, поскольку железная хватка Мэннеринга так и не разжалась, дополнить описание жестами он никак не мог и прибег к метафоре,
рассказывая, как драгоценный металл был вшит в ее корсет и в лиф, «точно доспехи», выразился он,  - и А-Су, всегда питавший слабость к поэтическим оборотам, заулыбался. Всего у Анны было четыре платья, сообщил А-Цю, и в каждом, по его подсчетам, содержалось приблизительно на тысячу фунтов чистого золота. Так А-Цю трудился, пока не опустошил все платья, переплавил все до последней чешуйки в именные слитки и каждый из них пометил названием участка, к которому был привязан, как если бы добыл это золото законным и честным путем в гравийном карьере «Авроры». Поначалу, добавил А-Цю, он себя не помнил от радости: как только удастся выплатить залог, он сможет наконец вернуться в Гуанчжоу, причем богатым человеком.
        - Ну?  - прикрикнул Мэннеринг на А-Су, нетерпеливо топнув ногой.  - О чем речь-то? Что он такое болтает?
        Но А-Су напрочь позабыл о своей переводческой роли. Он потрясенно глядел на А-Цю во все глаза. Что за невероятная история! Тысячи фунтов… На протяжении многих месяцев Анна носила на себе тысячи фунтов! Да такого богатства хватило бы на дюжину человек - чтоб отошли от дел да зажили в роскоши! На эту сумму Анна могла бы скупить всю набережную… и еще осталась бы при деньгах! Но где этот клад сейчас?
        В следующее мгновение А-Су все понял.
        - Sei qin,  - выдохнул он.
        Выходит, баснословное богатство, извлеченное А-Цю из Анниных платьев, по какой-то прихоти судьбы или в силу ошибки, в итоге оказалось во владении отшельника Кросби Уэллса. Но что стоит за этой ошибкой - и кто виноват?
        - Говори по-английски!  - рявкнул Мэннеринг.  - По-английски, дьявол тебя разрази!
        Внезапно разволновавшись не на шутку, А-Су спросил у А-Цю, как именно клад мог оказаться в хижине Уэллса. А-Цю с горечью заверил, что понятия не имеет. Вплоть до сегодняшнего дня он о Кросби Уэллсе слыхом не слыхивал. Насколько ему известно, последний, кто держал в руках злополучное переплавленное золото,  - это нынешний владелец «Авроры» Эмери Стейнз, а Стейнз, сами видите, как сквозь землю провалился. А-Цю объяснил, что в конце каждого месяца именно Стейнз отвозил добытое на «Авроре» золото с приемного пункта при лагере в Резервный банк,  - и, со всей очевидностью, эта обязанность исполнена не была.
        - Все, что я слышу,  - тарабарщина и чушь какая-то,  - объявил Мэннеринг.  - Если ты не скажешь мне, что, собственно, происходит, Джонни Су,  - вот так и знай…
        - Они договорили,  - вмешался Фрост.  - Погоди малость.
        А-Су нахмурился. Неужто Эмери Стейнз в самом деле крал золото из собственного сейфа только для того, чтобы припрятать переплавленные слитки в отшельнической хижине, в двенадцати милях от пункта приемки? Где тут логика? Зачем Стейнзу воровать свое собственное добро, только чтобы подарить его другому человеку?
        - Считаю до пяти!  - рявкнул Мэннеринг, багровея.  - Раз!
        А-Су наконец вскинул глаза на Мэннеринга и вздохнул.
        - Два!
        - Я все скажу,  - промолвил А-Су, поднимая руки.
        Но рассказать-то надо так много… и как вместить объяснение в несколько знакомых ему слов? Он на мгновение задумался, пытаясь вспомнить английское слово «доспех», дабы сохранить поэтическую метафору А-Цю. Наконец он откашлялся и произнес:
        - Золотая жила не с «Авроры». Анна носить тайком доспех, из золота сделан. Цю Лун найти секретный золотой доспех на Анне. Цю Лун пытаться положить в банк доспешное золото как будто с «Авроры». Тогда вор Стейнз красть у Цю Луна.
        Дик Мэннеринг, естественно, понял все не так.
        - То есть золото не с «Авроры»,  - повторил он.  - Эмери где-то напал на золотую жилу, но хранил дело в тайне - пока ее не обнаружил наш Цю. Тогда Цю попытался положить в банк золото Эмери как прибыль с «Авроры», так что мистер Стейнз все забрал.
        Ну и запутанная же история! А-Су быстро и взволнованно заговорил с А-Цю на кантонском диалекте, что Мэннеринг, по-видимому, расценил как подтверждение.
        - А где мистер Стейнз сейчас?  - осведомился он.  - Больше ни о чем не спрашивай. Только об этом. Где сейчас мистер Стейнз?
        А-Су послушно прервался и перевел вопрос. На сей раз в тоне А-Цю зазвенело неподдельное горе. Он отвечал, что в последний раз говорил с Эмери Стейнзом в декабре, но очень хотел бы увидеться с ним снова, ведь только после того, как в начале января был опубликован ежеквартальный отчет по «Авроре», он осознал, что его облапошили. Золото, найденное им в платьях Анны, так и не было положено в банк как прибыль с «Авроры», как он рассчитывал, и Цю Лун не сомневался, что в этой ошибке повинен мистер Стейнз. Однако к тому времени, как китаец это понял, мистер Стейнз исчез. А куда он мог подеваться, А-Цю понятия не имел.
        А-Су обернулся к Мэннерингу и повторил еще раз:
        - Он не знать.
        - Дик, ты это слышал?  - подхватил Чарли Фрост из своего угла.  - Не знает он!
        Мэннеринг пропустил его слова мимо ушей. По-прежнему целясь в лицо А-Су, он заявил:
        - Скажи ему: если он со мной ведет нечестную игру, так я тебя убью.  - Он поиграл оружием, давая понять, что не шутит.  - Вот так ему и скажи: либо Джонни Цю заговорит, либо Джонни Су умрет. Скажи ему. Вот прямо сейчас скажи.
        А-Су послушно перевел угрозу А-Цю, тот не ответил ни словом. Повисло молчание,  - похоже, каждый ждал, что заговорит кто-то другой,  - и тут внезапно Мэннеринг одним молниеносным движением правой руки толкнул А-Цю вперед, ухватил его за косичку и резко дернул его голову назад, по-прежнему целясь в А-Су. А-Цю не издал ни звука, но глаза его мгновенно наполнились слезами.
        - По китайцу плакать никто не станет,  - заявил Мэннеринг А-Су.  - Тем паче в Хокитике. Интересно, и как этот твой приятель станет объясняться с комиссаром полиции? Небось запричитает: «Беда! Су помер - в долине беда». А что на это скажет комиссар полиции?  - Мэннеринг больно дернул А-Цю за косичку.  - Скажет: «Джонни Су? Этот „шляпник“, который дурманом балуется, так? Валяется едва не каждый вечер в отключке да драконов видит? Это который продает отравленную смолу китаезам да никчемным шлюхам? Помер, говорите? Ну а мне-то, ради всего святого, что за дело?»
        Мэннеринг просто-таки брызгал ядом, вопреки обыкновению,  - ведь они с А-Су всегда неплохо ладили, но, если А-Су и разозлился или обиделся, он ничем этого не выказал. Он глядел на Мэннеринга стеклянным взглядом, не моргая и не отводя глаз. А-Цю, с оттянутой назад головой, так что под кожей шеи обозначились мышцы, тоже застыл неподвижно.
        - Не яд,  - проговорил А-Су спустя мгновение.  - Я Анну не травить.
        - А я так тебе скажу: ты Анну каждый день травишь,  - отрезал Мэннеринг.
        - Дик,  - взмолился Фрост,  - сейчас ведь речь не об этом!..
        - Не об этом?!  - заорал Мэннеринг.
        Он прицелился в точку где-то в футе от головы А-Су и спустил курок. Прогремел выстрел, А-Су испуганно вскрикнул и вскинул руки, от пробитого отверстия с дробным шорохом посыпался измельченный щебень.
        - Речь вот о чем!  - взревел Мэннеринг.  - Анна Уэдерелл валяется в отключке в грязном притоне вот этого человека,  - он ткнул револьвером в сторону А-Су,  - шесть дней из семи. Этот человек,  - Мэннеринг яростно рванул А-Цю за волосы,  - называет Стейнза вором. Он, по-видимому, раскрыл какой-то секрет, имеющий отношение и к золотой жиле, и к кладу. Я знаю доподлинно, что Анна Уэдерелл была с Эмери Стейнзом в ту ночь, когда он исчез,  - а это, между прочим, та же самая ночь, когда клад обнаружился в весьма неожиданном месте, а Анна, чтоб ее, потеряла рассудок! Дьявол тебя подери, Чарли, ты еще будешь мне указывать, о чем тут речь идет или не идет!
        В следующее мгновение все четверо заговорили одновременно.
        - Li goh sih hai ngh wiuh…  - выдохнул А-Цю.
        - Если ты так уверен насчет «Авроры»…  - начал было Фрост.
        - ‘Ngor moh zou chor yeh…  - пробормотал А-Су.
        - Ну кто-то же передал это золото Кросби Уэллсу!  - промолвил Мэннеринг.
        И тут из-за спины Чарли Фроста донесся новый голос:
        - Что, ради всего святого, тут происходит?
        Это подоспел комиссионер Харальд Нильссен. Он поднырнул под низкую притолоку и потрясенно обвел взглядом комнату. Колли метнулась к нему и принялась обнюхивать полы его пиджака и манжеты. Нильссен, нагнувшись, ухватил собаку за загривок.
        - Что происходит?  - повторил он.  - Да ради бога, Дик,  - ты так орешь, что тебя за пятьдесят шагов слышно! Эти сыны Небесной империи аж все из окон повысовывались!
        Мэннеринг крепче вцепился в косичку А-Цю.
        - Харальд Нильссен!  - воскликнул он.  - Свидетель обвинения! Ты-то нам и нужен!
        - А ну тихо! Лежать!  - Нильссен заставил Холли лечь на пол и накрыл ладонью ее голову, успокаивая собаку.  - Тихо! Того гляди полицейский на шум примчится. Что это ты тут вытворяешь?
        - Ты ж побывал в хижине у Кросби,  - продолжал Мэннеринг, даже не позаботившись понизить голос.  - Ты ж видел, что золото было переплавлено,  - видел, да? Этот желтый дьявол из нас тут дураков делает!
        - Да,  - кивнул Нильссен. И несколько неуклюже попытался стряхнуть с пальто капли дождя.  - Я видел, что золото переплавлено. Собственно говоря, по этой самой причине я здесь. Но ты мог бы задать тот же вопрос спокойно, без лишнего шума. Мы тут, вообще-то, не одни.
        - Видишь?  - обернулся Мэннеринг к А-Цю.  - Вот еще один человек пришел помочь развязать тебе язык! Еще один человек, чтобы взять тебя на прицел!
        - Прошу прощения,  - поправил Нильссен.  - Я пришел вовсе не затем, чтобы брать кого-то на прицел. И я не поленюсь спросить снова: что это ты тут вытворяешь? Потому что при любом раскладе выглядит это все безобразно.
        - Он доводам рассудка вообще не внемлет,  - встрял Фрост, спеша отмежеваться от пресловутого безобразия.
        - Пусть парень сам за себя скажет!  - рявкнул Нильссен.  - Что происходит?
        Ответ Мэннеринга, повышенно эмоциональный и не вполне точный, мы опустим; опустим и последовавшие за ним дебаты, в ходе которых Мэннеринг и Нильссен обнаружили, что явились в Чайнатаун с одной и той же целью; а Фрост, безошибочно почуявший, что комиссионер питает на его счет некоторые подозрения в связи с куплей-продажей Уэллсовой недвижимости, угрюмо хранил молчание. Разбирательство заняло некоторое время, и лишь десять минут спустя разговор наконец-то вернулся к златокузнецу А-Цю, которого до сих пор держали за загривок в позе крайне неудобной и унизительной. Мэннеринг предложил вообще оттяпать злополучную косичку, дабы донести до китайца всю серьезность происходящего; с этими словами он подергал А-Цю за волосы, так что голова бедняги мотнулась туда-сюда,  - подергал с явным наслаждением, словно взвешивая добычу. Однако этический кодекс Нильссена не позволял унижать ближнего, так же как эстетические взгляды не допускали безобразия; он вновь озвучил свое недовольство, спровоцировав ссору с Мэннерингом,  - что еще больше отдалило освобождение А-Цю, а Холли привело в состояние буйного,
необузданного экстаза.
        Наконец Чарли Фрост, на которого до сего момента благополучно не обращали внимания, предположил, что, возможно, китайцы просто не поняли логики расспросов Мэннеринга. Он подсказал, что надо бы снова задать А-Су те же самые вопросы, но на сей раз в письменной форме; так можно быть уверенными, что в ходе перевода ничего не потерялось. Нильссен счел идею разумной и всячески ее поддержал. Мэннеринг был разочарован, но он остался в меньшинстве, и потому ему пришлось согласиться. Он выпустил А-Цю, вернул револьвер в кобуру и извлек из кармана жилета блокнот, дабы составить вопрос с помощью китайской письменности. Этим своим артефактом Мэннеринг заслуженно гордился. Страницы были скомпонованы на манер букваря: над китайскими иероглифами вписаны их английские значения; Мэннеринг придумал также специальный указатель, с помощью которого иероглифы можно было составлять вместе в слова более длинные. Фонетический перевод отсутствовал, и по этой причине блокнот порою порождал больше путаницы, нежели устранял, но в целом это был оригинальный и весьма полезный разговорник. Мэннеринг, высунув от усердия язык, как
всегда при чтении или письме, принялся листать страницы.
        Но прежде чем Мэннеринг отыскал нужный вопрос, А-Су уже на него ответил. «Шляпник» поднялся со своего места рядом с кузней - теперь, когда и он стоял на ногах, комната вдруг показалась совсем крошечной - и откашлялся.
        - Я знать секрет Кросби Уэллса,  - сообщил он.
        Вот что он обнаружил в Каньере этим самым утром; вот что он пришел обсудить с А-Цю.
        - Что такое?  - насторожился Мэннеринг.  - Ну же!
        - Он был в Данстане,  - сообщил А-Су.  - На Отагском прииске.
        Мэннеринг разочарованно обмяк.
        - И что с того?  - огрызнулся он.  - Тоже мне тайна! Кросби Уэллс - в Данстане! Ну и когда он был, этот Данстан? Два года назад, если не три. Да я сам был в Данстане! Да все жители в Хокитике в Данстане перебывали!
        - А ты там с Уэллсом не встречался, часом?  - поинтересовался Нильссен у Мэннеринга.
        - Нет,  - покачал головой Мэннеринг.  - В глаза не видел. Зато я его жену знавал. Со времен Данидина.
        - Ты был знаком с его женой?  - удивился Нильссен.  - Со вдовицей то есть?
        - Да,  - коротко отрезал Мэннеринг, не вдаваясь в подробности. И перелистнул страницу.  - А вот с Кросби - не был. Они к тому времени разошлись. А теперь тихо, вы, все, а то с мыслями собраться не даете.

* * *

        - Данстан,  - повторил Уолтер Мади, пощипывая подбородок большим и указательным пальцем.
        - Это Отагский прииск.
        - В Центральном Отаго[38 - Центральный Отаго - один из четырех округов региона Отаго.].
        - Данстан уже не тот, что прежде. Сегодня там разве что бедные руды разрабатывают в промышленном масштабе. Но в свое время это было золотое дно.
        - За сегодняшний вечер этот рудник упоминается уже второй раз, я прав?  - уточнил Мади.
        - Вы абсолютно правы, мистер Мади.
        - Погодите, это с какой бы стати он прав?
        - Золото, с помощью которого шантажировали мистера Лодербека, было с Данстанского прииска. Так Лодербек сказал.
        - Именно, так сказал Лодербек,  - кивнул Мади.  - И меня гложут сомнения, а по чистой ли случайности мистер Лодербек столь небрежно упомянул название этого прииска в разговоре с мистером Балфуром нынче утром?
        - Что вы хотите этим сказать, мистер Мади?
        - Разве вы ему не доверяете - ну, Лодербеку?
        - С моей стороны было бы в высшей степени неразумно не доверять мистеру Лодербеку,  - возразил Мади,  - учитывая, что я в жизни с этим человеком не сталкивался. Я прекрасно сознаю, что существенные подробности его истории мною получены из вторых, а в ряде случаев и из третьих рук. Вот взять, например, упоминание про Данстанский золотой прииск. Фрэнсис Карвер, по-видимому, назвал его мистеру Лодербеку, а тот в свою очередь поведал об этой встрече мистеру Балфуру, а тот в свой черед пересказал этот разговор мне - нынче вечером! Вы все согласитесь, что глуп я был бы, если бы принял слова мистера Балфура на веру.
        Но Мади неверно судил о своей аудитории, подвергая сомнению такой деликатный предмет, как истину. Последовал взрыв негодования:
        - Как - вы не доверяете человеку, который рассказывает свою собственную историю?
        - Я ж все пересказал как есть, мистер Мади!
        - А что еще он может вам поведать сверх того, что услышал сам?
        Мади несколько опешил.
        - Я вовсе не считаю, будто вы искажаете или замалчиваете какие-либо факты,  - отвечал он, на сей раз осторожнее подбирая слова. Он переводил взгляд с одного лица на другое.  - Мне только хотелось отметить, что не следует чужую правду принимать безоговорочно.
        - Почему нет?  - раздалось сразу несколько голосов.
        Мади помолчал минуту, размышляя.
        - В зале суда,  - наконец произнес он,  - свидетель дает клятву говорить правду, то есть свою собственную правду. Он соглашается на два условия. Его показания должны составлять всю правду, и его показания не должны быть ничем, кроме правды. Но лишь второе из условий действительно ограничивает. Первое, конечно же в известной степени, остается на усмотрение свидетеля. Под «всей правдой» мы подразумеваем все факты и впечатления, имеющие отношение к делу. А то, что не имеет отношения к делу, не только несущественно, но во многих случаях намеренно вводит в заблуждение. Джентльмены,  - это собирательное обращение прозвучало странно, учитывая, сколь разношерстная компания собралась в комнате,  - я стою на том, что не существует «всей правды», есть лишь правда, уместная в данном конкретном случае или неуместная, а уместность, согласитесь, всегда зависит от точки зрения. Я не думаю, что кто-то из вас сегодня в чем-то лжесвидетельствовал. Я верю, что вы говорили мне правду, и ничего, кроме правды. Но точек зрения существует великое множество, и прошу меня извинить, если я не смогу воспринять вашу повесть
как некое единое целое.
        В комнате повисло молчание, и Мади понял, что задел чужие чувства.
        - Безусловно,  - добавил он уже тише,  - я опережаю события; рассказ ведь еще не окончен.  - Он обвел взглядом собравшихся.  - Мне не следовало перебивать. Повторяю, что никого не хотел обидеть. Пожалуйста, продолжайте.

* * *

        Чарли Фрост с любопытством воззрился на А-Су.
        - А почему вы так сказали, мистер Су?  - переспросил он.  - Почему вы сказали, будто знаете секрет Кросби Уэллса?
        А-Су смерил Фроста оценивающим взглядом.
        - Кросби Уэллс нарыл залежь в Данстане,  - отвечал он.  - Много большущий самородок. Очень свезло ему.
        - Кросби Уэллс напал на золотую жилу?  - встрепенулся Нильссен.
        Мэннеринг тоже поднял глаза:
        - Что? Золотую жилу нашел? Насколько богатую?
        - В Данстане,  - повторил Су Юншэн, по-прежнему не сводя взгляда с Фроста.  - Очень свезло ему. Золотое дно. Большое богатство.
        Нильссен шагнул вперед, что изрядно раздосадовало Фроста, ведь, в конце концов, не он ли подсказал эту новую линию допроса? Но и Нильссен, и Мэннеринг - оба словно напрочь позабыли о его существовании.
        - Как давно?  - расспрашивал Нильссен.  - Когда?
        - Два.  - А-Су поднял два пальца.
        - Два года назад!  - ахнул Мэннеринг.
        - Сколько? Сколько золотишка-то?  - допытывался Нильссен.
        - Много тысяч.
        - Но сколько именно - четыре?  - Нильссен поднял четыре пальца.  - Четыре тысячи?
        А-Су пожал плечами: он не знал.
        - А вы как об этом проведали, мистер Су?  - поинтересовался Фрост.  - Откуда вам известно, что мистер Уэллс нарыл в Данстане «билет домой»?
        - Я спросить эскорт,  - объяснил А-Су.
        - И банку не доверился!  - воскликнул Мэннеринг.  - Чарли, ты представляешь? Не доверился банку!
        - А чей эскорт? «Гиллиганз»? Или «Грейсвуд и Спирз»?  - полюбопытствовал Нильссен.
        - «Грейсвуд и Спирз».
        - Итак, Кросби Уэллс нашел в Данстане золотую жилу и нанял «Грейсвуд и Спирз», чтобы переправить добычу с прииска?  - уточнил Фрост.
        - Да,  - кивнул А-Су.  - Очень хорошо.
        - То есть Уэллс все это время сидел на золотом дне!  - покачал головой Нильссен.  - И это действительно были его деньги! А мы-то никто не верили.
        Мэннеринг указал пальцем на А-Цю.
        - А как насчет вот этого?  - спросил он.  - Он все знал?
        - Нет,  - отозвался А-Су.
        - Тогда нам-то что, черт подери, за дело до всей этой истории? Это ж его работа, помните - его работа, все то, что нашлось в хижине Кросби! Слитки, переплавленные Джонни Цю собственноручно!
        - Может, они с Кросби Уэллсом стакнулись?  - предположил Фрост.
        - Это так?  - переспросил Нильссен. Он указал на А-Цю и повторил: - Они с Кросби Уэллсом были заодно?
        - Он не знать Кросби Уэллса,  - отвечал А-Су.
        - Ох, господи ты боже мой,  - вздохнул Мэннеринг.
        Харальд Нильссен переводил испытующий взгляд с одной китайской физиономии на другую, словно рассчитывая уличить этих двоих в тайном сговоре. Нильссен относился к китайцам с большим подозрением, поскольку ни с одним не был знаком лично; его убеждения на эмпирическом опыте не основывались, и, на самом-то деле, опыт зачастую безоговорочно доказывал их ошибочность, хотя никакие опровержения не способны были изменить его образ мыслей. Он давным-давно решил про себя, что китайцы - народ вероломный и двуличный, и только так их и воспринимал, какие бы уж доказательства обратного ни подбрасывала ему жизнь. Теперь, глядя на А-Цю, Нильссен вспомнил про теорию заговора, изложенную ему Джозефом Притчардом несколькими часами ранее. «Если нас подставили, то его, возможно, тоже».
        - Кто-то за всем этим стоит,  - проговорил Нильссен.  - Кто-то еще тут задействован.
        - Да,  - кивнул А-Су.
        - Кто же?  - нетерпеливо воскликнул Нильссен.
        - Да ты от него никакого толку не добьешься,  - вмешался Мэннеринг.  - Зря только время теряешь, точно тебе говорю.
        Но «шляпник», вопреки ожиданиям, ответил, и слова его ошеломили всех присутствующих.
        - Те Рау Тауфаре,  - произнес он.

        Венера в Козероге

        Выйдя из «Гридирона», Обер Гаскуан направился прямиком в гостиницу «Путник», обозначенную раскрашенной вывеской, что болталась на двух коротких цепях на выступающем брусе. Никаких слов на вывеске не было, лишь нарисованный силуэт пешехода с высоко вздернутым подбородком, с оттопыренными локтями и узелком на плече - под стать Дику Уиттингтону[39 - Ричард Уиттингтон - английский средневековый купец, чья биография легла в основу известной народной сказки и одноименной пантомимы. Это история о бедном мальчике, который отправился из родной деревни в Лондон, чтобы заработать себе состояние, спустя некоторое время, отчаявшись, решил вернуться обратно, но его остановил звон колоколов: в нем прозвучало предсказание, что он станет трижды лорд-мэром Лондона.]. По лихой развязности его позы разумно было предположить, что эти меблированные комнаты предназначены исключительно для мужчин; и действительно, заведение в целом словно бы подчеркнуто отмежевывалось от всего женского, о чем наглядно свидетельствовала медная плевательница на веранде, уборная под навесом во дворе и отсутствие штор. Но на самом-то деле то
были признаки скорее экономии, нежели сознательной политики: гостиница «Путник» не проводила различия между полами и твердо придерживалась правила не задавать жильцам лишних вопросов, ничего им не обещать и взимать лишь самый низкий тариф за ночь. При таких условиях человек, разумеется, готов много с чем мириться; именно так и рассудила миссис Лидия Уэллс, проживающая ныне в гостинице, истинный гений по части бережливости.
        Лидия Уэллс вечно принимала томные позы, чтобы со смехом встрепенуться, стоило кому-нибудь приблизиться. Гаскуан застал ее в гостиной «Путника»: Лидия возлежала на диване, покачивая пальцем ноги тапочку, вальяжно отведя одну руку и запрокинув голову на подушку; в другой руке она сжимала роман карманного формата, как если бы книга была необходимым аксессуаром обморока. Ее нарумяненные щеки и возбужденный вид были сфабрикованы за несколько секунд до появления Гаскуана, хотя он о том и не подозревал. Все это наводило его на мысль, как Лидией и задумывалось, будто читает она нечто пикантно-непристойное.
        Когда Гаскуан постучал в дверную раму (только из вежливости, ведь дверь была открыта), Лидия Уэллс словно очнулась, широко распахнула глаза и рассмеялась серебристым смехом. Она резко захлопнула книгу, а затем небрежно бросила ее на оттоманку, так, чтобы и обложка, и название предстали гостю во всей красе.
        Гаскуан поклонился. Выпрямившись, он задержался взглядом на хозяйке, наслаждаясь зрелищем, ибо Лидия Уэллс была женщиной роскошной, истинной отрадой для глаз. Ей, вероятно, уже исполнилось сорок, хотя она сошла бы и за зрелую тридцатилетнюю, и за моложавую пятидесятилетнюю; точную цифру она скрывала. Она вступила в тот неопределенный средний возраст, что всегда словно бы привлекает внимание собственной неопределенностью, ибо, когда Лидия вела себя по-девчачьи, эта девичья непосредственность лишний раз подчеркивалась благодаря прожитым летам, а когда Лидия вела себя благоразумно, благоразумие это казалось тем более впечатляющим в существе столь юном. В ее чертах было что-то лисье: чуть раскосые глаза и вздернутый нос наводили на мысль о зверьке чутком и любопытном. А еще - полные губы и зубы изящные и ровные, когда она их показывала. И волосы - как красная медь; такой цвет мужчины называют рыжим, а женщины - каштановым; он темнеет при движении, как пламя. Сейчас волосы были стянуты назад в замысловатый шиньон из сплетенных кос, он закрывал и затылок, и темя. На Лидии было полосатое платье из серого
шелка: этот темный оттенок отчего-то не вполне подходил к траурному платью, точно так же как и выражение лица Лидии как-то не вязалось с образом зрелой женщины, равно как и юной девушки. Платье дополнялось высоким воротничком на пуговичках, собранным в сборки турнюром и рукавами типа «баранья лопатка» - пышными у плеча и узкими от локтя до запястья,  - их раздутые округлости подчеркивали полную грудь Лидии и умаляли ее талию. На концах этих громадных рукавов ее руки - сейчас Лидия восторженно всплеснула ими, завидев Гаскуана в дверях,  - казались совсем крохотными и очень хрупкими, точно у куклы.
        - Мсье Гаскуан,  - проговорила она, с наслаждением растягивая это имя,  - но вы один!
        - Позвольте передать вам ее глубокие сожаления,  - отозвался Гаскуан.
        - Вы передаете, а я испытываю.  - И Лидия смерила его взглядом.  - Дайте угадаю: мигрень?
        Гаскуан покачал головой и пересказал сколь можно вкратце историю о том, как Аннин пистолет дал осечку в ее руках. Говорил он правду. Лидия встревоженно ойкала и забрасывала его вопросами; он отвечал подробно и исчерпывающе, но в полном изнеможении, так что в горле что-то вибрировало. Наконец хозяйка сжалилась над ним и предложила сесть и пропустить глоток; и то и другое он принял охотно и с облегчением.
        - Боюсь, у меня только джин,  - посетовала Лидия.
        - Джин с водой мне в самый раз.  - Гаскуан присел в кресло поближе к дивану.
        - Вонючая дрянь - вот что оно такое,  - с чувством откомментировала Лидия.  - Придется вам изобразить мужественную улыбку и вытерпеть. Надо было мне привезти с собою из Данидина ящик чего-нибудь - эх, задним умом-то мы все крепки. Я в этом городишке ни глотка приличного спиртного не нашла.
        - У Анны в комнате стоит бутылка испанского бренди.
        - Испанского?  - заинтересовалась Лидия.
        - «Херес-де-ла-Фронтера»,  - кивнул Гаскуан.  - Андалусия.
        - Уж мне-то испанский бренди пришелся бы куда как по вкусу,  - вздохнула Лидия Уэллс.  - Интересно, где она раздобыла эту бутылку.
        - Я очень сожалею, что она не смогла прийти сама и ответить на ваш вопрос,  - машинально отозвался Гаскуан, но, едва Лидия вдела ножку в тапочку, приподняв юбки и явив взгляду пухленькие, затянутые в чулки лодыжки, гость прикинул про себя, что на самом-то деле не особенно и жалеет.
        - Да, мы бы восхитительно провели время все вместе,  - молвила Лидия.  - Но поход наш совсем нетрудно перенести на другой день, а я ужас до чего люблю попредвкушать прогулку! Разве что вы захотите пройтись по магазинам вместо Анны? Может, вы питаете тайную страсть к женским шляпкам?
        - Я могу убедительно притвориться,  - заверил Гаскуан, и Лидия вновь рассмеялась.
        - В страсти притворству места нет,  - проникновенно проговорила она. Поднялась с дивана и отошла к буфету, где на деревянном подносе стояла неказистая бутыль и три стакана донцем вверх.  - Я не удивлена, знаете ли,  - добавила она, переворачивая два стакана, а третий оставив как есть.
        - Это вы насчет пистолета? Вы не удивлены, что она снова попыталась покончить с собой?
        - Ох господи, нет… нет, конечно.  - Лидия помолчала, держа бутылку на весу.  - Я не удивлена, что вы пришли один.
        Гаскуан вспыхнул.
        - Я все сделал так, как вы просили,  - заверил он.  - Я не назвал вашего имени. Я сказал, это сюрприз. Мол, мы пойдем с одной дамой шляпки посмотреть. Она очень обрадовалась. Она бы пришла. Если бы не эта история с пистолетом. После такого потрясения она была не в себе.
        Гаскуан поймал себя на том, что невнятно оправдывается. Что за роскошная женщина - вдова Уэллс! Как элегантно изогнут ее турнюр!
        - Вы всегда были так добры и снисходительны к моим глупостям,  - утешающее промолвила Лидия Уэллс.  - Я вам так скажу: женщина в моем возрасте обожает время от времени играть добрую фею-крестную. Этак взмахнешь волшебной палочкой - и сотворишь магию, на благо молоденьких девушек. Нет-нет - я знаю, что сюрприза вы мне не портили. Просто у меня было предчувствие, что Анна не придет. У меня, Обер, часто бывают предчувствия.
        Она подала Гаскуану стакан, распространяя вокруг облако пряного запаха свеженарезанных лимонов,  - не далее как утром она отбеливала кожу и ногти лимонным соком.
        - Я не предал вашего доверия, я же обещал,  - повторил Гаскуан. В силу какой-то непонятной причины ему хотелось снова заслужить ее похвалу.
        - Конечно,  - согласилась Лидия.  - Конечно! Вы - да никогда!
        - Но я уверен, знай она, что речь идет о вас…
        - Она бы тут же взбодрилась!
        - Взбодрилась бы, да.
        (Эта убежденность, которой Гаскуан слабо поддакнул, опиралась на неоднократные заверения Лидии, что они с Анной когда-то были лучшими подругами. На основании этих заверений Гаскуан согласился поддержать подготовленный Лидией «сюрприз», чтобы две женщины смогли воссоединиться и немедленно возобновить былую тесную дружбу,  - а к таким предложениям Гаскуан был непривычен. Он не делал для других то, что они с легкостью сделали бы и сами, и светское манипулирование любого свойства обычно вселяло в него чувство неловкости: он предпочитал, чтобы манипулировали им, скорее чем действовать самому. Но Гаскуан, как все, безусловно, уже догадались, был сколько-то влюблен в Лидию Уэллс, и это безрассудство набрало достаточную силу, чтобы не только сподвигнуть его поступать вопреки собственным склонностям, но даже изменить таковые.)
        - Бедняжка Анна Уэдерелл,  - вздохнула Лидия Уэллс.  - Эта девушка - просто воплощенное невезение!
        - Начальник тюрьмы Шепард считает, она в уме повредилась.
        - Ах, начальник Шепард!  - весело рассмеялась Лидия.  - Ну, в этом вопросе он настоящий эксперт. Может, он и прав.
        У Гаскуана не было своего мнения о начальнике тюрьмы Шепарде, которого он не знал близко, а также и о его малахольной жене, с которой он вообще не был знаком. Мысли его вновь обратились к Анне. Молодой человек уже сожалел о том, как резко разговаривал с ней только что, в ее комнате гостиницы «Гридирон». Гаскуан никогда не сердился подолгу; самой короткой передышки хватало, чтобы в нем пробудились угрызения совести.
        - Бедняжка Анна,  - согласился он вслух.  - Вы правы: участь ее незавидна. Она не может внести арендную плату, и хозяин ее того гляди выставит на улицу. Но она наотрез отказывается нарушить траур и вернуться к своему ремеслу. Отказывается предать память о своем бедном погибшем малыше - и, как видите, загнана в угол. Горестное зрелище, что и говорить.
        Слова Гаскуана дышали восхищением и сочувствием.
        Лидия порывисто вскочила.
        - Ох, тогда она просто должна перебраться жить ко мне - должна, и все тут!  - воскликнула она, словно вот уже какое-то время пыталась внушить Гаскуану эту мысль, а не высказала ее впервые.  - Она может спать со мной на одной кровати, как сестра,  - может быть, у нее даже есть сестра, где-то далеко; может, Анна по ней скучает. Ох, Обер, она должна переехать ко мне! Пожалуйста, уговорите ее.
        - Думаете, она захочет?
        - Бедняжка Анна меня просто обожает,  - решительно заверила Лидия.  - Мы - лучшие подруги. Мы прямо как две голубки,  - по крайней мере, так было в Данидине в прошлом году. Но что такое время и расстояние перед лицом истинной привязанности? Мы снова обретем друг друга. Мы просто должны это устроить. Вы должны уговорить ее прийти.
        - Ваше великодушие делает вам честь, но, пожалуй, оно несколько излишне,  - возразил Гаскуан, снисходительно улыбаясь ей.  - Вы же знаете, каким ремеслом занимается Анна. И ремесло это она всенепременно притащит с собой, пусть лишь в виде своей запятнанной репутации. Кроме того, у нее нет денег.
        - Ох, вздор! Денег всегда можно добыть, на золотом-то прииске!  - отмахнулась Лидия Уэллс.  - Она может работать на меня. Мне так нужна горничная! Компаньонка, как говорят дамы. Через три недели старатели и думать позабудут, что она когда-то торговала собой! Вы меня не переубедите, Обер, ни за что! Я могу быть ужасной упрямицей, если уж мне что-то взбрело в голову,  - а сейчас мне в голову взбрело именно это!
        - Ну что ж.  - Гаскуан, опустив глаза, устало разглядывал свой стакан.  - Мне вернуться через улицу и пригласить ее?
        - Ничего подобного вы делать не станете, разве что вам искренне этого захочется,  - промурлыкала Лидия.  - Я сама к ней схожу. Сегодня же вечером.
        - Но тогда никакого сюрприза не получится,  - возразил Гаскуан.  - Вы же так мечтали устроить сюрприз!
        Лидия погладила его по рукаву.
        - Нет,  - решительно объявила она.  - Хватит с бедняжки сюрпризов. Давно пора дать ей возможность расслабиться; давно пора кому-то о ней позаботиться. Я возьму ее под свое крылышко. И стану ее баловать!
        - А вы ко всем своим подопечным так добры?  - заулыбался Гаскуан.  - Что за дивное видение: дама со светильником в руке переходит от одной кровати больного к другой, даруя утешение и помощь…
        - Как вы уместно произнесли это слово,  - отозвалась Лидия.
        - Утешение?
        - Нет, видение. Ох, Обер, если я не поделюсь новостью, я того гляди лопну!
        - Новостью насчет наследственного имущества?  - переспросил Гаскуан.  - Так быстро!
        Гаскуан не вполне понимал природу отношений между Лидией Уэллс и ее покойным мужем Кросби. Французу казалось странным, что этих двоих разделяли многие сотни миль: Лидия жила в Данидине, а Кросби - в глуши долины Арахуры, где Лидия Уэллс так ни разу и не побывала вплоть до настоящего времени, почти две недели спустя после мужниной смерти. Лишь из соблюдения внешних приличий Гаскуан не стал расспрашивать Лидию напрямую о ее браке, ибо его одолевало любопытство, а Лидия, по всей видимости, не слишком горевала о случившемся. Всякий раз, стоило упомянуть имя Кросби, она либо отвечала уклончиво, либо изображала дурочку.
        - Нет-нет-нет!  - покачала головой Лидия.  - Речь вообще не об этом! Вы просто обязаны спросить меня, чем я занималась с тех пор, как мы виделись в последний раз,  - чем я занималась не далее как сегодня утром, если на то пошло. Изнываю от нетерпения, жду, ну когда же вы спросите, ну когда же! Поверить не могу, что до сих пор не спросили.
        - Ну так расскажите же.
        Лидия выпрямилась и широко распахнула серые глаза, так что в них заплясали искорки.
        - Я купила гостиницу,  - призналась она.
        - Гостиницу!  - подивился Гаскуан.  - И какую же?
        - Да вот эту.
        - Эту?..
        - По-вашему, я вздорная причудница!  - Она захлопала в ладоши.
        - По-моему, вы предприимчивая, храбрая и очень красивая женщина,  - отозвался Гаскуан.  - И еще тысячу определений подобрал бы я для вас. Так поведайте, зачем вам целая гостиница?
        - А я собираюсь ее переоборудовать!  - сообщила Лидия.  - Вы же знаете, я женщина светская: у меня в Данидине был свой бизнес почти десять лет, а до того - в Сиднее. Из меня, Обер, предпринимательница хоть куда! Это вы меня в моей родной стихии не видели. А не то и впрямь оценили бы мою предприимчивость.
        - И какие же переделки вы затеяли?  - Гаскуан оглянулся по сторонам.
        - Тут-то мы и дошли наконец до моих «видений»,  - отозвалась Лидия. И заговорщицки подалась вперед.  - Вы ведь заметили в сегодняшней утренней газете объявление о спиритическом сеансе? О дате и месте проведения которого будет объявлено дополнительно?
        - Ох, да полно вам - нет!
        Лидия изогнула бровь:
        - Полно, нет - что?
        - Столоверчение и духи?  - не сдержал улыбки Гаскуан.  - Спиритический сеанс - забавная чушь, но это ж совсем не бизнес! Даже и не пытайтесь извлечь прибыль из салонных трюков! Если люди заподозрят, что их одурачили, выманив у них законные денежки, они разозлятся не на шутку. Кроме того,  - добавил Гаскуан,  - Церковь таких вещей не одобряет.
        - Вы говорите так, словно искусство уже и не искусство вовсе! Словно вся эта затея - чистой воды надувательство!  - возразила Лидия Уэллс: неодобрение Церкви наводило на нее скуку смертную.  - Область сверхъестественного - это никакой не трюк, Обер. Небеса существуют на самом деле, без обмана!
        - Ну, полно,  - повторил Гаскуан.  - Вы ж имеете в виду зрелищное развлечение, а не прорицание; так стоит ли поминать область сверхъестественного?
        - Да вы циник!  - Лидия разочарованно вздохнула.  - Вот никогда бы не подумала! Разочарованы - может быть; недоверчивы - сколько угодно, но - с чувствительной душой.
        - Если я и циник, то проницательный,  - с достоинством отозвался Гаскуан.  - Мне случалось бывать на спиритических сеансах, миссис Уэллс; и если я отметаю их как глупое суеверие, то, уж поверьте, не просто так!
        Она словно замялась, а в следующий миг ее пухлая ручка порывисто погладила его по рукаву.
        - Но я позабыл об учтивости; эта тема вас завораживает,  - промолвил Гаскуан, опомнившись.
        - Не в том дело.  - Лидия на мгновение задержала пальцы на его манжете и так же быстро отняла руку.  - Вам недолго осталось называть меня миссис Уэллс.
        Гаскуан коротко поклонился.
        - Вы предпочли бы, чтобы к вам обращались по девичьей фамилии?  - спросил он, думая про себя, что если так, то пожелание это граничит с неприличием.
        - Нет-нет.  - Лидия закусила губку, а затем наклонилась поближе и прошептала: - Я замуж выхожу.
        - Замуж?
        - Да-да, как только осмелюсь; но это секрет.
        - Секрет - от меня?
        - От всех на свете.
        - И мне не суждено узнать имени вашего возлюбленного?
        - Нет, ни вам и ни кому другому. Это мой тайный роман.  - Лидия захихикала.  - Вы только поглядите на меня - ни дать ни взять тринадцатилетняя девчонка собирается сбежать с любимым! Я даже кольцо его носить не отваживаюсь, хотя кольцо, между прочим, роскошное: рубин из Данстана, оправленный в данстанское золото!
        - Полагаю, мне следует вас поздравить,  - проговорил Гаскуан со всей доступной учтивостью, но с новообретенной сдержанностью, ибо эта новость сколько-то разбила его надежды.
        У него было такое чувство, словно завалили многообещающую шахту, словно погас свет, словно захлопнулась дверь. На самом деле, с тех самых пор как он впервые увидел эту женщину, Гаскуан предавался мечтам, что в один прекрасный день Лидия Уэллс его полюбит. Он представлял ее в своем коттеджике, фантазировал, как она распустит рыжие волосы у изголовья его кровати, мысленно наблюдал, как она, кутаясь в бумазейный халатик, растапливает его плиту поутру; воображал себе головокружительные дни начала ухаживания, постройку общего дома, течение лет. Гаскуан грезил обо всем об этом, не ощущая ни стыда, ни смущения и даже не сознавая толком, где блуждают его мысли. Все казалось таким простым и естественным: она - вдова, он - вдовец. Они оба - чужаки в незнакомом городе; межу ними завязалась сердечная дружба. Так ли невозможно, что рано или поздно они полюбят друг друга?
        Но теперь, узнав, что Лидия Уэллс помолвлена, Гаскуан был вынужден отказаться от своей фантазии, а чтобы от нее отказаться, должен был сперва ее признать и посчитать за глупость. Сперва он преисполнился жалости к самому себе, но как только задумался об этом своем горе, то обнаружил, что вполне способен посмеяться над его легковесностью.
        - Я себя не помню от счастья!  - ликовала вдова.
        Гаскуан улыбнулся:
        - И как же мне вас тогда называть, если не миссис Уэллс?
        - Ох, Обер,  - воскликнула вдовица,  - мы же лучшие друзья! Вам и спрашивать не нужно. Конечно, вы должны звать меня просто Лидией.
        (Небольшая поправка: Обер Гаскуан и Лидия Уэллс лучшими друзьями вовсе не были; на самом-то деле познакомились они всего только три дня назад. Гаскуан впервые увидел вдову в четверг после полудня, когда она явилась в магистратский суд справиться насчет состояния своего покойного мужа - состояния, которое уже обнаружили и поместили в банк другие люди. Гаскуан подал от имени миссис Уэллс ходатайство об аннулировании купли-продажи хижины, и в процессе эти двое разговорились. В пятницу утром вдова снова вернулась в суд, и Гаскуан, расхрабрившись при виде явного интереса, с которым она на него поглядывала, смиренно пригласил Лидию отобедать вместе. Она, кокетливо изумившись, приняла приглашение, и Гаскуан, торжественно держа над нею зонтик от солнца, сопроводил свою даму через дорогу в столовую «У Максвелла», где заказал две тарелки перлового супа, хлеб - самый белый, что только нашелся,  - и графинчик сухого хереса, а затем усадил ее на почетное место у окна.
        Немедленно обнаружилось, что у Лидии Уэллс и Обера Гаскуана очень много общего и им есть о чем поговорить. Миссис Уэллс любопытствовала узнать обо всем, что случилось после смерти ее покойного супруга, а эта тема естественным образом подвела Гаскуана к упоминанию Анны Уэдерелл и того странного эпизода, когда она оказалась на волосок от смерти на Крайстчерчской дороге. Лидия Уэллс подивилась еще больше - она объяснила, что Анну Уэдерелл знает. В прошлом году девушка несколько недель прожила в ее меблированных комнатах в Данидине, прежде чем надумала зарабатывать на жизнь на хокитикских приисках, и в течение этого периода женщины очень подружились. Как только разговор зашел об этом, Лидия и придумала свой «сюрприз». Сразу по завершении обеда, едва со стола убрали, она отправила Гаскуана в «Гридирон», где он сообщил Анне Уэдерелл, что дама, пожелавшая остаться неизвестной, приглашает ее пройтись по магазинам назавтра в два часа дня.)
        - Если у вас есть жених и новое деловое предприятие, тогда, вероятно, я могу надеяться, что ваше пребывание в Хокитике продлится подольше?
        - Надеяться всегда можно и нужно,  - отозвалась Лидия Уэллс; у нее в запасе был богатый репертуар клишированных сентенций вроде этой, и изрекала она свои афоризмы, непременно выдержав драматическую паузу.
        - Прав ли я, предполагая, что в вашем капиталовложении поучаствовал и ваш нареченный? Вероятно, он богат?
        Но вдовица лишь рассмеялась в ответ.
        - Обер,  - пожурила она,  - вы у меня ничего не выведаете!
        - Мне казалось, вы ждете, что я попытаюсь.
        - Да, но лишь попытаетесь, а не преуспеете,  - возразила вдова.
        - Полагаю, это чисто женская мотивация,  - иронически отозвался Гаскуан.
        - Очень может быть,  - со смешком подтвердила вдова.  - Но мы, женщины, так пристрастны - и, полагаю, видеть нас другими вы бы сами не захотели.
        За этим последовал довольно слащавый обмен комплиментами - игра, в которой вдова и вдовец составили достойную пару. Чем дословно записывать этот сентиментальный диалог, мы лучше поговорим о нем и опишем гораздо подробнее то, что иначе сочли бы вопиющей слабохарактерностью со стороны француза.
        Гаскуан был очарован Лидией Уэллс, восхищался утонченной экспансивностью ее манер и речи, но доверять этой женщине не доверял. Он не выдал секрета Анны Уэдерелл и, пересказывая ее историю Лидии, ни словом не упомянул про золото, что было обнаружено в Аннином оранжевом платье на прошлой неделе и теперь хранилось у него под кроватью, завернутое в мешок из-под муки. События 14 января Гаскуан описал так, словно полагал, будто Анна действительно попыталась покончить с собой,  - он инстинктивно чувствовал, что, пока лучшего объяснения не представится, разумно не привлекать лишнего внимания ко многим загадкам того вечера. Он отлично знал, что Анна понятия не имеет, куда, во имя всего святого, сгинули эти полуночные часы - или, перефразируя, кто, ради всего святого, их похитил,  - и Гаскуану вовсе не хотелось подвергать девушку какой-либо опасности. Потому Гаскуан держался «официальной» версии: Анна-де пыталась совершить самоубийство и была обнаружена без сознания и в состоянии самом жалком на обочине дороги. Он принял эту позицию, когда обсуждал происшествие с другими мужчинами, и теперь повторить все то
же самое ему труда не составило.
        Мы не беремся утверждать, что Гаскуан был очарован Лидией Уэллс и потому ее бессчетные капризы и причуды не сразу его насторожили. Однако отметим, что влечение Гаскуана возникло еще до того, как ему стало известно, что за причина привела Лидию в суд,  - строго говоря, еще до того, как вдова назвала свое имя. Но теперь Гаскуан знал, что Лидию с покойным супругом связывали отношения весьма загадочные; теперь он знал, что наследство - таинственный клад, обнаруженный в хижине покойного,  - в настоящий момент оспаривается. Он знал, что не должен доверять Лидии, как знал и то, что, когда он с нею, чистое, незамутненное обожание заполняет камеры его сердца. Куда доводам рассудка тягаться со страстью!  - если страсть совершенно завладевает человеком, она становится сама по себе доводом. Лидия обладала редким обаянием Старого Света, и Гаскуан об этом знал, как если бы то был логически доказанный факт. Он знал, что ее по-кошачьи холеные черты изъяты в целости и сохранности из более древней и лучшей эпохи. Он знал, что ее запястья и лодыжки - несравненной формы, а ее голос…
        Но мы уже все сказали; вернемся же на место действия.
        Гаскуан отставил стакан.
        - По мне, так очень хорошо, что вы выходите замуж,  - промолвил он.  - Для вдовы вы слишком очаровательны.
        - Но может статься,  - отозвалась Лидия Уэллс,  - может статься, я слишком очаровательна, чтобы выйти замуж за другого?
        - Ничуть не бывало,  - не задержался с ответом Гаскуан.  - Вы очаровательны ровно настолько, насколько полагается чужой жене; только благодаря таким, как вы, мужчины вообще женятся. При взгляде на вас сама мысль о браке покажется вполне приемлемой.
        - Обер, вы льстец,  - усмехнулась она.
        - Хотелось бы мне польстить вам еще, пригласив поговорить о вашем необычном искусстве, о котором я ненароком отозвался так уничижительно,  - промолвил француз.  - Ну же, Лидия, поведайте мне о дхах и о свойствах эфира, а я изо всех сил постараюсь посмотреть на дело с обнадеживающей наивностью и ни разу не скептически.
        До чего же обворожительно она смотрелась в приглушенном послеполуденном свете, что драпировал ей плечи на манер покрывала! Как роскошно легла тень в эту ямочку под губой!
        - Во-первых,  - произнесла Лидия Уэллс, с достоинством выпрямившись,  - вы ошибаетесь, полагая, что простецы не станут платить за гадание. Играя по-крупному, люди становятся ужасно суеверны, а золотой прииск - место особенное: здесь идут на огромный риск в ожидании огромных прибылей. Старатели выложат хорошие деньги за «подсказку» - да что там, слово «удача» у них едва ли не всякий день на устах! Они на что угодно пойдут в надежде склонить судьбу на свою сторону. В конце концов, что такое биржевой спекулянт, если не тот же цыган, только одетый иначе?
        Гаскуан рассмеялся.
        - Не думаю, что многие биржевики оценили бы это сравнение,  - промолвил он,  - но да, я с вами согласен, мисс Лидия, люди всегда рады заплатить за совет. Но поверят ли они в действенность ваших советов - в их практическую действенность, я имею в виду? Боюсь, вы окажетесь в непростом положении - вам придется выстоять под бременем доказательств! Как вы можете гарантировать, что никого не введете в заблуждение?
        - Что за невыносимо скучный вопрос,  - вздохнула Лидия Уэллс.  - Вы, по-видимому, сомневаетесь в моих профессиональных способностях?
        Так оно и было, но Гаскуан предпочел слукавить во имя вежливости.
        - Я в них не сомневаюсь, но я о них ничего не знаю,  - промолвил он.  - Я положительно заинтригован.
        - Десять лет я держала игорный дом,  - сообщила вдова.  - И за все это время, сколько колесо рулетки ни вращалось, джекпот выпал лишь раз, и только потому, что ось заклинило: подшипник грязью забило. Я откалибровала колесо так, чтобы стрелка всегда останавливалась на ближайшей к джекпоту цифре. А в качестве дополнительной меры предосторожности колышки по обе стороны от числа были смазаны жиром. В последний момент стрелка всегда проскальзывала мимо, но так дразняще-соблазнительно, что игроки наперебой выкладывали свои шиллинги, и колесо запускалось снова.
        - Но, мисс Лидия, это же чертовски нечестно!  - возмутился Гаскуан.
        - Ничуть не бывало,  - пожала плечами Лидия.
        - Еще как нечестно!  - настаивал француз.  - Это же жульничество!
        - Тогда ответьте мне вот на какой вопрос,  - не растерялась Лидия.  - А жульничает ли зеленщик, если откладывает самые отборные яблоки на дно тележки, так чтобы сначала раскупили те, что мятые и с червоточинками?
        - Но это же совсем другое!  - возразил Гаскуан.
        - Чушь, это абсолютно то же самое,  - отрезала вдова.  - Зеленщик заботится о своем кошельке: ведь если он выложит лучшие яблоки наверх, поврежденные плоды не купят, а тем временем они сгниют и отправятся на помойку. Он обеспечивает себе стабильный доход, предлагая своим покупателям довольствоваться товаром, который чуточку - ну самую малость!  - с изъяном. Если я не хочу разориться, мне тоже должно позаботиться о своей прибыли: и я поступаю в точности так же. Когда игрок уходит домой с небольшим выигрышем, ну допустим с пятью фунтами, и ощущением, что он едва не сорвал грандиозный куш,  - это как если бы он унес с собой яблочко с бочком. При нем - скромная прибыль, приятные воспоминания о чудесно проведенном вечере и убеждение, что он только что был буквально на волосок от чего-то совершенно невероятного. Он счастлив - более или менее. Да и я тоже.
        Гаскуан снова рассмеялся.
        - Но азартные игры - порочная практика,  - возразил он.  - А яблоко с бочком - нет. Простите, не хочу показаться занудой, но, сдается мне, ваш пример - точно так же как и ваше колесо рулетки - откалиброван в вашу пользу.
        - Разумеется, азартные игры порочны,  - насмешливо отозвалась вдова.  - Разумеется, это страшный грех и общественное зло, гибель и разорение для многих, и все такое. А мне-то что за дело? Попробуйте сказать зеленщику, что не любите яблоки. «Ну и что?  - отмахнется он.  - На свете полным-полно других людей, которые их просто обожают!»
        Гаскуан по-военному отсалютовал ей:
        - Я вполне убедился в вашей способности убеждать. Вы - сила, с которой нельзя не считаться, мисс Лидия! Жаль мне того беднягу, который выиграл джекпот и которому пришлось требовать у вас свой выигрыш!
        - О да… Но я ничего не выплатила,  - отвечала Лидия Уэллс.
        Гаскуан не верил ушам своим:
        - Вы - объявили дефолт и отказались выплачивать джекпот?
        Она вскинула голову.
        - Это кто еще объявил дефолт? Я лишь предоставила ему альтернативу. Я сказала, он может заполучить сто фунтов чистым золотом - или меня. Не в шлюхи,  - уточнила она, видя, как Гаскуан изменился в лице.  - В жены, глупенький. Это был Кросби. Он сделал свой выбор. И вы отлично знаете какой!
        У Гаскуана просто челюсть отвисла.
        - Кросби Уэллс!
        - Да,  - кивнула вдова.  - Мы поженились в ту же ночь. Что такое, Обер? У меня, сами понимаете, лишних ста фунтов не было, чтобы ими разбрасываться. Я ведь думать не думала, что выпадет джекпот,  - я ж откалибровала колесо так, чтобы этого не произошло ни в коем случае! Я никак не могла выплатить выигрыш - я б в трубу вылетела. Я бы по миру пошла. Только не говорите, что вы шокированы!
        - Признаться, есть немного,  - отозвался Гаскуан, хотя к его шоку примешивалась изрядная доля восхищения.  - Но… разве вы были с ним хоть сколько-то знакомы?
        - Разумеется, нет,  - пожала плечами Лидия.  - Что еще за современные идеи!
        Гаскуан вспыхнул.
        - Я не об этом,  - запротестовал он и поспешно добавил: - Разумеется, если вы пытались предотвратить собственное банкротство, как вы говорите…
        - Мы, конечно же, совершенно не подходили друг другу, и не прошло и месяца, как мы уже на дух друг друга не переносили. Чего и следовало ожидать. Да, ничего другого в создавшихся обстоятельствах никто из нас и ожидать не мог.
        Гаскуан недоумевал, почему эта пара не развелась, но задать такой вопрос не смел, не погрешив тем самым против приличий в глазах вдовы, и просто кивнул.
        - Видите, в этом отношении я вполне современна,  - добавила Лидия.  - Согласитесь, разве я не осмотрительно себя повела - настояла на раздельном проживании, а не на разводе! Вы же сами были женаты, мистер Гаскуан!
        Гаскуан отметил, как кокетливо Лидия обратилась к нему по фамилии, и улыбнулся ей.
        - Да,  - кивнул он.  - Но не будем вспоминать о прошлом, давайте лучше поговорим о настоящем и будущем и обо всем, что ждет впереди. Расскажите, какую перепланировку вы наметили в этой гостинице?
        Лидия была просто счастлива взять слово. Она вскочила на ноги и, сцепив руки в позе хористки, обошла оттоманку кругом. Круто развернулась, обвела взглядом гостиную: окно с многочастным переплетом, кое-как оштукатуренные стены; истрепанный «Юнион Джек» - британский национальный флаг, наверняка добытый с какого-нибудь затонувшего корабля и вертикально приколоченный гвоздями к стене напротив окна.
        - Я конечно же сменю название,  - сообщила Лидия.  - Теперь гостиница будет называться не «Путник», а «Удача путника».
        - Как музыкально.
        Это Лидию ублажило. Она отошла на несколько шагов от дивана и развела руки:
        - Я повешу портьеры - терпеть не могу комнаты без драпировок - и поставлю тахты в современном стиле. В гостиной отгорожу закуток за распашными дверями - вроде исповедальни или даже в точности как исповедальня. Передняя гостиная станет чем-то вроде приемной. Спиритические сеансы я, конечно же, буду проводить здесь. О, у меня столько идей! Стану предсказывать будущее, составлять гороскопы и гадать по картам Таро. На верхнем этаже… но что такое? Вы все еще скептически настроены, Обер?
        - Я уже не скептик! Я отрекся от этой ереси,  - заверил Гаскуан, потянувшись к ее руке.
        Это движение было отчасти подсказано его стремлением подавить улыбку. (Он действительно был скептиком до мозга костей и не мог без смеха слышать ее раскатистого «р» в слове «Таро».) Сжав ее пальцы, он молвил:
        - Я очень рассчитываю, что отречение мое будет должным образом вознаграждено.
        - В этом вопросе я - эксперт, а вы - непрофессионал,  - объявила Лидия Уэллс.  - И извольте не забывать об этом, какого бы уж низкого мнения вы ни придерживались о вышних сферах.
        Ее рука безвольно легла между ними - так дама протягивает для поцелуя унизанные кольцами пальцы,  - и Гаскуан с трудом сдержал порыв схватить ее и расцеловать.
        - Вы правы,  - промолвил он, снова сжимая ее руку.  - Вы совершенно правы.
        Гаскуан выпустил руку Лидии, и женщина отошла к каминной полке.
        - Я вознагражу вас некой данностью,  - промолвила она,  - но при условии, что вы меня воспримете совершенно серьезно - так же серьезно, как любого другого мужчину.
        - Безусловно,  - пробормотал Гаскуан с торжественным видом и выпрямился в кресле.
        - Так вот,  - объявила Лидия Уэллс,  - следующий месяц будет безлунным.
        - Бог ты мой!  - воскликнул Гаскуан.
        - Ну то есть я хочу сказать, что луна так и не станет полной. Февраль - короткий месяц. Полнолуние случится незадолго до первого числа, а следующее - сразу после двадцать восьмого; так что в феврале полнолуния не будет.
        - Так случается каждый год, верно?  - улыбнулся ей Гаскуан.
        - Вовсе нет,  - покачала головой Лидия.  - Это очень редкое явление.  - Она провела пальцем по гипсовому литью.
        - «Редкое» подразумевает «значимое», так? Или опасное?
        - Так бывает только раз в двадцать лет,  - продолжала Лидия, подводя дорожные часы.
        - И что же он предвещает, мисс Лидия, этот безлунный месяц?
        Лидия Уэллс развернулась к гостю, уперев руки в боки.
        - Дайте шиллинг - скажу,  - объявила она.
        - Ну, не так вот сразу!  - рассмеялся Гаскуан.  - У меня еще нет никаких доказательств вашей компетентности. Придется вас испытать, прежде чем я расстанусь с деньгами или чем бы то ни было, что принадлежит к этой сфере. Сегодня обещают облачность, но я сверюсь с газетами в понедельник и посмотрю данные по приливам и отливам.
        Вдова устремила на него непроницаемый взгляд.
        - Я не ошибаюсь,  - заверила она.  - У меня есть астрономический ежегодник, и я отлично в нем разбираюсь. Сейчас, за пеленой облаков, луна прибывает. К ночи понедельника наступит полнолуние, а во вторник луна пойдет на убыль. Следующий месяц - безлунный.

        Конъюнкции

        Преподобный Коуэлл Девлин оставался в обеденной зале гостиницы «Резиденция», пока не перевалило далеко за полдень, а к тому времени почувствовал, что голова у него тяжелая, соображает он туго и чтение уже не идет ему на пользу. Решив, что неплохо бы проветриться, он допил кофе, собрал брошюры, заплатил по счету, поднял воротник, спасаясь от дождя, и зашагал вдоль береговой линии в северном направлении. Послеполуденное солнце ярко сияло над тучей, одевая пейзаж серебристым заревом, что выпивало все краски у моря и вспышками белого света рассыпалось по песку. Даже дождинки переливались и мерцали в воздухе; знобкий ветер с океана нес с собою приятный запах ржавчины. Все это отчасти разогнало вялую апатию Девлина, и очень скоро он уже разрумянился и разулыбался, покрепче прижимая широкополую шляпу к голове. Он решил нагуляться всласть и вернуться в Хокитику по верхней террасе Сивью - именно там предполагалось возвести будущую хокитикскую тюрьму и будущую резиденцию самого Девлина.
        Поднявшись на гребень холма, он обернулся, слегка запыхавшись, и с удивлением обнаружил, что его догоняют. Молодой человек, одетый лишь в твиловую рубашку и штаны, мокро прилипшие к телу, стремительно шагал вверх по тропе к уступу. Он шел опустив голову, и опознать его удалось не сразу; Девлин понял, кто перед ним, только когда тот приблизился на расстояние двадцати ярдов. Да это же тот самый парень из долины Арахуры, подумал священник: туземец-маори, друг покойного Кросби Уэллса.
        Коуэлл Девлин в миссионеры не готовился и приехал в Новую Зеландию отнюдь не за этим. Он изрядно изумился, обнаружив, что Новый Завет был переведен на язык маори лет за двадцать до его прибытия, и поразился еще больше, узнав, что перевод можно приобрести в магазине канцелярских товаров на Джордж-стрит в Данидине за вполне разумную цену. Листая страницы переведенного текста, Девлин гадал, насколько упростили благую весть и какой ценой. Незнакомые слова, записанные буквами усеченного алфавита, звучали для него как-то инфантильно - сплошь повторяющиеся слоги и какая-то абракадабра, совершенно неузнаваемая, точно детская невнятица. Но в следующий миг Девлин отчитал себя: а что такое его собственная Библия, как не перевод, в свою очередь? Не длжно ему судить опрометчиво и свысока! Искупая невысказанные сомнения, он извлек записную книжку и тщательно скопировал несколько ключевых стихов из маорийского текста. «He aroha te Atua. E Aroha ana tatou ki a ia, no te ea ko ia kua matua aroha ki a tatou. Ko Ahau te huarahi, te pono, te ora. Hone 14: 6»,  - записал он и, дивясь, добавил: «Из посланий Paora»[40 -
То есть святого Павла (маори).]. Переводчик даже имена поменял.
        Молодой маори поднял глаза, заметил Девлина выше по склону, остановился; они глядели друг на друга с расстояния в несколько ярдов, не говоря ни слова.
        Налетевший порыв ветра пригнул к земле траву вокруг Девлина и заутюжил ему назад волосы на висках.
        - День добрый!  - крикнул Девлин.
        - День добрый,  - отозвался маори, слегка сощурившись.
        - Вижу, нас с вами непогода не пугает!
        - Нет.
        - Вот вид сегодня не из лучших; только и беды,  - добавил Девлин, широким жестом указывая на одетую туманом панораму перед ними.  - Когда облака сходят на гору, кажется, будто находишься неведомо где,  - вы не согласны? Так и представляешь себе: пелена расступится, глядь, а вокруг места все незнакомые!
        С террасы Сивью со столь уместным названием - Вид-на-море - открывалась замечательная панорама океана, который с этой высоты казался безликим пространством, раздольной одноцветной полосой, а небо - чуть светлее оттенком. Береговая линия с террасы была не видна - так круто обрывались утесы под нею, а край уступа резко переходил в каменистую, глинистую осыпь, и этот пустынный пейзаж, рассеченный натрое - землю, воду и небо, где никакие деревья не перечеркивали эту плоскость и никакие контуры не смягчали рельефа,  - вселял в душу смутную тревогу, так что вскоре ты вынужден был развернуться к океану спиной, а лицом - к восточным горам, что сегодня тонули в зыбкой пелене белых облаков. Ниже террасы скопления хокитикских крыш сменялись широкой бурой равниной реки Хокитика и серым изгибом косы; за рекой линия побережья уходила на юг и размывалась в дальней дали и дымке, пока совсем не исчезала в тумане.
        - Тут хороший обзор,  - отметил туземец-маори.
        - Совершенно с вами согласен, хотя должен признать, что в этом краю я еще не видел ни одного пейзажа, который бы не пришелся мне по душе.  - Девлин спустился на несколько шагов, протягивая руку.  - Что ж, меня зовут Коуэлл Девлин. А вот вашего имени, боюсь, не помню.
        - Те Рау Тауфаре.
        - Те Рау Тауфаре,  - очень серьезно повторил Девлин.  - Как поживаете?
        Этого выражения, что всего-то-навсего служит формулой приветствия, Тауфаре не знал. Пока маори ломал над ним голову, Девлин продолжил:
        - Вы ведь были близким другом Кросби Уэллса, как я помню.
        - Его единственным другом,  - поправил Тауфаре.
        - О, но если у человека есть хотя бы один близкий друг, он может почитать себя счастливцем.
        Тауфаре ответил не сразу. Спустя мгновение он промолвил:
        - Я учил его korero Maori.
        Девлин кивнул:
        - Вы делились с ним своим языком. Вы делились историями своего народа. Из такого камня строится хорошая дружба.
        - Да.
        - Вы называли Кросби Уэллса своим братом,  - продолжал Девлин.  - Помню, вы произнесли это самое слово в ту ночь в полицейском управлении - в ночь накануне погребения.
        - Это фигура речи.
        - Да, так - но за ней стоят высокие чувства. Зачем вы это говорите, если просто-напросто не для того, чтобы сказать: вам дорог этот человек, вы его любите, как любили бы собственную плоть и кровь? «Брат» - синоним любви, думается мне. Любви, которую мы готовы подарить - и с радостью.
        Тауфаре обдумал эти слова и наконец промолвил:
        - Некоторых братьев не выбираешь.
        - О,  - кивнул Девлин.  - Не выбираешь, верно. Мы не выбираем свою родню, так? Семью не выбираем. Да, вы тонко подметили разницу. Очень тонко.
        - А в одной семье,  - продолжил Тауфаре, ободренный похвалой,  - два брата порою совершенно не похожи друг на друга.
        Девлин рассмеялся.
        - И снова вы правы,  - кивнул он.  - Братья бывают очень разными. Вот у меня, знаете ли, только сестры. Четыре сестры, и все - старшие. Как они меня баловали!
        Девлин помолчал, давая Тауфаре возможность рассказать о своей собственной семье, но Тауфаре лишь повторил еще раз свое замечание о братьях, явно очень довольный собственной проницательностью.
        - Послушайте, Те Рау, могу ли я спросить у вас кое-что о Кросби Уэллсе?  - внезапно проговорил Девлин.
        Ибо он не забыл случайно подслушанного этим утром разговора в обеденном зале отеля «Резиденция». Политик Алистер Лодербек в силу какой-то загадочной причины был убежден, что покойный Кросби Уэллс и шантажист Фрэнсис Карвер приходятся друг другу братьями, невзирая на то что фамилии, похоже, носят разные; однако Лодербек наотрез отказался объяснять, почему он так считает. Может, Тауфаре, как близкий друг Уэллса, что-нибудь об этом знает.
        Тауфаре нахмурился.
        - Не спрашивайте меня про клад,  - отвечал он.  - Про клад я ничего не знаю. Меня уже допрашивали мировой судья, и полиция, и смотритель тюрьмы тоже. Не хочу повторять свои ответы еще раз.
        - О нет, клад меня не интересует,  - покачал головой Девлин.  - Мне хотелось расспросить вас про человека по имени Карвер. Фрэнсис Карвер.
        - Почему?  - заметно напрягся Тауфаре.
        - Я слыхал, он давний знакомец мистера Уэллса. По-видимому, этих двоих связывало какое-то неоконченное дело. Что-то… противозаконное.
        Тауфаре молча сощурился.
        - Вы что-нибудь об этом знаете?  - настаивал Девлин.
        Когда утром 14 января Те Рау Тауфаре в обмен на два шиллинга сообщил Фрэнсису Карверу, где живет Кросби Уэллс, он думать не думал, что подвергает своего друга какой бы то ни было опасности. В самом предложении ничего необычного не было, равно как и в способе его подачи. За сведения о пропавших на приисках люди нередко предлагали вознаграждение, причем речь необязательно шла о братьях, но и об отцах, дядьях, сыновьях, компаньонах, должниках и напарниках. В газете, безусловно, была рубрика «Пропавшие без вести», но не всякий старатель умел читать, и уж совсем немногие имели время и желание держаться в курсе ежедневных новостей. Предложить вознаграждение изустно было и дешевле, и порою куда действенней. Тауфаре радостно забрал два шиллинга, а когда тем же вечером он увидел, как Карвер подошел к хижине Уэллса, постучался и вошел, ему и в голову не пришло чего-либо заподозрить. Маори решил, что переночует на хребте рядом со своими силками, чтобы не помешать воссоединению Карвера с Уэллсом. Юноша предположил, что Карвер - давний сотоварищ Уэллса еще по данидинским временам, и, удовольствовавшись этим
предположением, иных догадок не строил.
        Однако на следующее утро Уэллса обнаружили мертвым; в день его похорон под кроватью нашли пузырек с лауданумом, а еще несколько дней спустя оказалось, что корабль Карвера «Добрый путь» снялся с якоря ночью 14 января, вне графика и под покровом тьмы. Тауфаре был в ужасе. Все свидетельства словно бы указывали на то, что Фрэнсис Карвер причастен к смерти отшельника, а если это правда, то не кто иной, как Те Рау Тауфаре, предоставил ему такую возможность, недвусмысленно сообщив, где Уэллса искать! Что еще ужаснее, он взял плату за свое предательство.
        Самообладание Тауфаре, как неотъемлемая часть его представления о себе самом, не позволяло ему поступать необдуманно. Осознание того, что он предал друга за деньги, жгло его стыдом, и стыд этот являл себя как пропитанная отвращением ярость, направленная одновременно внутрь себя и вовне. После похорон Уэллса маори целыми днями пребывал в настроении самом мрачном, скрипел зубами, дергал себя за вихор и проклинал Фрэнсиса Карвера на каждом шагу.
        Расспросы Девлина вновь ввергли Тауфаре в дурное расположение духа. Он вздернул подбородок, сверкнул глазами.
        - Если какое-то неоконченное дело промеж них и было, теперь оно окончено!  - гневно отвечал он.
        - Конечно-конечно,  - отозвался Девлин, успокаивающе замахав руками.  - Но понимаете, я где-то слыхал, будто они братья. Да, Кросби Уэллс и Карвер. Может, это просто фигура речи, как вы сами выразились, но мне хотелось уточнить.
        Тауфаре был ошеломлен. Скрывая свое замешательство, он сердито зыркнул на капеллана.
        - Вы что-нибудь об этом знаете?
        - Нет,  - сказал, как сплюнул, Тауфаре.
        - Уэллс никогда не упоминал при вас имени Карвера?
        - Нет.
        Девлин, видя, как разом испортилось настроение собеседника, решил испробовать иной подход:
        - А Кросби Уэллс далеко продвинулся в изучении языка маори?
        - Не так, как я в английском,  - покачал головой Тауфаре.
        - В этом я ни минуты не сомневаюсь! Ваш английский превосходен.
        Тауфаре вздернул подбородок:
        - Я путешествовал с землемерами. Многих водил через горы.
        Девлин улыбнулся:
        - А знаете, мне сдается, я чувствую в вас нечто от родственной души, Те Рау. Думается, не такие уж мы и разные, вы и я,  - мы делимся своими историями, своим языком, ищем в людях братьев. Нет, не такие уж мы и разные, если вдуматься.
        Девлин говорил скорее по наитию, нежели с дальним расчетом. Годы священнического служения научили его, что разумно всегда начинать с точек соприкосновения, а если их нет, то, значит, такую связь следует выдумать. Не то чтобы эту практику сочли бы нечестным приемом, но правда и то, что, будучи приперт к стене, Девлин затруднился бы описать это кажущееся сходство в деталях и отделался бы общими фразами.
        - Я не человек Божий,  - хмуро возразил Тауфаре.
        - И однако ж, в вас есть многое от Бога,  - отвечал Девлин.  - Сдается мне, вы интуитивно склонны к молитве, Те Рау, раз пришли сюда сегодня. Отдать дань уважения вашему близкому другу на его могиле - в сущности, помолиться за него.
        Тауфаре помотал головой:
        - Я не молюсь за Кросби. Я его помню.
        - Это хорошо,  - отозвался Девлин.  - Это правильно. Помнить - это прекрасное начало.  - Чуть улыбнувшись, он соединил подушечки пальцев и наклонил руки вниз в традиционной священнической позе.  - Молитвы нередко начинаются как воспоминания. Когда мы помним тех, кого любили, когда мы по ним скучаем, мы, конечно же, уповаем, что с ними все хорошо, что они счастливы, где бы они ни находились. Эта надежда претворяется в пожелание, а всякий раз, как пожелание высказано, пусть и про себя, пусть без слов, оно превращается в моление. Возможно, мы сами не знаем, к кому обращаемся; возможно, мы просим еще до того, как узнаем доподлинно, кто нас слушает, и даже до того, как поверим, что такой слушатель есть. Но я нахожу, что это прекрасное начало - взять за правило помнить тех, кого мы любили. Когда мы вспоминаем о ближнем с любовью, мы желаем ему здоровья, и счастья, и всего самого доброго. Таковы молитвы христианина. Христианин смотрит вовне, Те Рау; он любит других превыше себя. Вот почему у христианина так много братьев. Похожих на него и непохожих. Ведь не такие уж мы и разные - вы не согласны?  - если
посмотреть в общем и целом.
        (Мы, безусловно, понимаем, что если посмотреть в общем и целом, то у Те Рау Тауфаре и Коуэлла Девлина в самом деле очень много общего, однако нас в первую очередь занимает то, что оба держатся в тени и незамеченными. Ни один из них не любопытен настолько, чтобы потревожить горделивую невозмутимость другого или вытягивать из него секреты; им суждено навсегда остаться в непосредственном приближении: один - активное самовыражение, другой - зримое свидетельство такового.)
        - Разумеется, молитва - не всегда прошение,  - добавил Девлин.  - Иные молитвы - это выражение радости или благодарности. Но в любом добром чувстве всегда заключена надежда, Те Рау, даже в воспоминаниях о прошлом. Добрый человек - тот, кто молится и просит,  - всегда оптимист. Молитвы ведь обнадеживают.
        Тауфаре, с сомнением выслушавший эту проповедь, только кивнул.
        - То мудрые слова,  - добавил он, сжалившись над собеседником.
        Вообще-то, представление Тауфаре о молитве сводилось к строго ритуализированному образчику риторики. Упорядоченная почтительность whaikorero[41 - Формализованные речи, включающие в себя ритуальные песнопения, обычно произносятся на торжественных встречах и на общественных мероприятиях.] рождала в нем, как любой речевой и обрядовый ритуал, ощущение сосредоточенности и спокойствия, которого он не мог, да и не хотел добиться своими силами. Это чувство разительно отличалось от любви к семье, которая давала о себе знать тайным трепетом в груди; отличалось и от гордости собою самим, что ощущалась как сгусток возбуждения, как восторженная уверенность, что никто и никогда с ним не сравнится - и даже пытаться не дерзнет. Это чувство коренилось глубже, чем природная благостная доброта, с которой Тауфаре наблюдал, как его мать лущит на берегу мидии и складывает склизкие комочки в широкогорлую корзинку из льняного волокна, и знал про себя, глядя на мать, что любовь его - благая и незамутненно чиста; оно коренилось даже глубже похвальной усталости, что накатывает, если целый день наполняешь rua kumara[42 -
Особые ямы для хранения сладкого картофеля, предназначенного для еды и на посадку в следующем сезоне.], или трелюешь лес, или плетешь harakeke[43 - Новозеландское растение, волокна которого используются в ткачестве.], пока исколотые кончики пальцев не распухнут. Те Рау Тауфаре был из тех, для кого проявление любви - это истинная религия, и алтарь этой религии никакие идолы заменить не смогут.
        - Подойдем к могиле вместе?  - предложил Девлин.
        Деревянное надгробие на могиле Кросби Уэллса уже сдало позиции в неравной схватке с береговым климатом. Спустя каких-то две недели после смерти отшельника древесина уже набухла, мемориальную доску испещрила черная плесень. Вырезанные бондарем буквы утратили четкость, тонкий налет краски поблек от белого до грязного желтовато-серого, создавая впечатление, будто покойный отошел в мир иной давным-давно: и даже указанный год смерти эту иллюзию не вполне развеивал. Земля еще не заросла ни травой, ни лишайником и, невзирая на дождь, выглядела бесплодным пустырем - как будто эту почву не ворошили лопаты еще совсем недавно, как будто она уже осела и заново ее больше не потревожат.
        Самыми популярными эпитафиями здесь служили главным образом Заповеди блаженства из Евангелия от Матфея или часто цитируемые стихи из Псалтыри. Однако предписания покоиться в мире не слишком-то утешали, как могли бы в каком-нибудь уютном приходе с живыми изгородями и мощеными улочками в десяти тысячах миль отсюда. Кросби Уэллс уснул вечным сном в компании погибших и утопленников - надгробий на кладбище в Сивью было раз-два и обчелся, и те по большей части воздвигнуты в память о судах, потерпевших крушение или пропавших без вести в море. «Глазго», «Город Данидин», «Новая Зеландия» - словно бы целые города и нации держали курс на побережье лишь для того, чтобы сесть на мель, или затонуть, или исчезнуть бесследно. Справа от отшельника высился памятник бригантине «Дуб», первому кораблю, затонувшему в устье реки Хокитика: этот факт был запечатлен резцом на зеленоватом камне как грозное предостережение. Слева от отшельника торчало деревянное надгробие, немногим больше мемориальной доски; имени на нем не значилось, только стих безо всякой ссылки: «В Твоей руке дни мои»[44 - Пс. 30: 16.]. Неподалеку от
кладбища отвели место под постройку будущей тюрьмы Джорджа Шепарда: ее фундамент был уже замерен и размечен и вычерчен свинцовыми белилами прямо по земле.
        Тауфаре впервые поднялся на Сивью после погребения Уэллса: тело предали земле на глазах у немногочисленных равнодушных зрителей и невзирая на проливной дождь. И в этом отношении, и в том, как торопливо были озвучены все причитающиеся молитвы, похороны Уэллса словно бы воплотили в себе все мыслимые неудобства и все мыслимое уныние. Само собою разумеется, Те Рау Тауфаре к участию в обряде не пригласили; более того, Джордж Шепард отдельно приказал ему, зловеще погрозив пальцем с выпуклыми костяшками, придержать язык на протяжении всей церемонии, кроме разве когда капеллан произнесет «аминь»: к этому хору Тауфаре так и не добавил своего голоса, ибо благословение Девлина совершенно потонуло в шуме дождя. Однако маори разрешили помочь опускать гроб Уэллса в жидкую грязь на дне ямы и бросить поверх тридцать, сорок, пятьдесят лопат мокрой земли. Тауфаре предпочел бы все проделать сам и один, потому что общими усилиями яму засыпали в два счета, и маори показалось, что все закончилось уж слишком быстро. Люди подняли воротники, прикрывая уши, застегнулись на все пуговицы, собрали перепачканные в земле
инструменты и гуськом побрели вниз по слякотному серпантину обратно к теплу и свету Хокитики как таковой, где сняли пальто, и досуха вытерли лица, и сменили насквозь промокшие сапоги на домашние тапочки.
        Тауфаре молча подошел к могиле друга, Девлин - за ним, сложив руки, с безмятежным лицом. Тауфаре остановился в пяти-шести футах от деревянного надгробия и воззрился на могилу - так, как если бы смотрел на смертный одр из дверного проема, опасаясь переступить порог и все-таки войти в комнату.
        Тауфаре никогда не встречался с Кросби Уэллсом за пределами долины Арахуры. И уж конечно, никогда не сталкивался с ним здесь, на пустынном уступе под безжалостным небом. Не говорил ли он сам бессчетное количество раз, что хотел бы окончить дни свои в безлюдье Арахуры? Как бессмысленно, что его погребли здесь, среди людей, которые не приходились ему братьями, в земле, на которой он не трудился и которую не любил,  - в то время как милая его сердцу старая хижина стоит пустой и заброшенной всего-то в дюжине миль отсюда! Тамошняя земля, и никакая иная, должна была поглотить его. Тамошняя земля должна была обратить его смерть в плодоносящую жизнь. На Арахуре, а не где-нибудь Кросби подобало обрести свое последнее пристанище, размышлял про себя Тауфаре. Скажем, на краю расчищенного участка… или рядом с крохотным садиком… или с северной стороны от хижины, на солнечном пятачке.
        Те Рау Тауфаре подошел поближе - вступил в иллюзорную комнату, шагнул к подножию призрачной постели. Угрызения совести захлестнули его. Не следует ли ему все-таки исповедаться капеллану - что он, Тауфаре, невольно послужил причиной смерти Кросби? Да, он признается; и Девлин помолится за него как за христианина. Тауфаре опустился на корточки, осторожно накрыл ладонью влажную землю в том месте, где под нею скрывалось сердце Кросби, и замер так.
        - «Вечером водворяется плач, а на утро радость»[45 - Пс. 29: 6.],  - промолвил Девлин.
        - Whatu ngarongaro he tangata, toitu he whenua[46 - Человек умирает, земля стоит вечно (маори).].
        - Да хранит его Господь; да хранит Господь нас, тех, кто молится за него.
        Ладонь Тауфаре оставила в земле отпечаток; заметив это, он чуть приподнял руку и кончиками пальцев разровнял почву.

* * *

        В издательском офисе «Уэст-Кост таймс» (Уэлд-стрит) Бенджамин Левенталь уже заканчивал справлять Шаббат. Чарли Фрост обнаружил хозяина за столом в кухне: тот доедал ужин.
        Левенталь обрадовался Фросту куда меньше, чем несколькими часами раньше - Балфуру, поскольку не без оснований полагал, что Фрост пришел поговорить о наследственном имуществе Кросби Уэллса, а эта тема издателя уже изрядно утомила. Однако он учтиво пригласил молодого банковского сотрудника в кухню и предложил присесть.
        Фрост, в свою очередь, и не подумал извиниться за то, что нарушил религиозный обряд: ведь он был человеком неискушенным и обряда не распознал. Он уселся за изгвазданный чернилами стол, удивляясь про себя, что Левенталю взбрело в голову состряпать такой изысканный ужин для себя одного. По свече он лишь скользнул взглядом и списал на эксцентричность хозяина.
        - Я насчет наследственного имущества,  - начал он.
        Левенталь вздохнул:
        - Дурные новости, значит. Так я и думал.
        Фрост вкратце рассказал о происшедшем в Чайнатауне нынче днем и подробно расписал былые обиды Мэннеринга на А-Цю.
        - А где же дурные новости?  - поинтересовался Левенталь, едва гость умолк.
        - Боюсь, всплыло и ваше имя,  - пояснил Фрост сколь можно тактичнее.
        - В каком контексте?
        - Было высказано предположение,  - Фрост был сама деликатность,  - что, возможно, этот тип Лодербек воспользовался вами как пешкой в ту ночь четырнадцатого января. Ну то есть в ночь, когда умер отшельник, Лодербек направился прямиком к вам и все вам рассказал. Может статься - есть доля вероятности,  - что Лодербек пришел к вам не просто так, а с дальним умыслом.
        - Чушь какая,  - фыркнул Левенталь.  - Откуда бы Лодербеку знать, что я тут же отправлюсь к Эдгару Клинчу? Я со всей определенностью никогда не упоминал при нем имени Эдгара… и он ничего такого из ряда вон выходящего мне не рассказал.
        Фрост развел руками:
        - Мы, понимаете ли, составляем список подозреваемых, вот и все, и мистер Лодербек в нем значится.
        - И кто там еще в этом вашем списке?
        - Некто Фрэнсис Карвер.
        - А,  - кивнул Левенталь.  - Еще?
        - Конечно же вдова Уэллс.
        - Разумеется. Еще?
        - Мисс Уэдерелл,  - продолжал Фрост,  - и мистер Стейнз.
        По лицу Левенталя ничего невозможно было прочесть.
        - Обширная подборка,  - промолвил он.  - Продолжайте.
        Фрост объяснил, что нынче с наступлением ночи небольшая группа заинтересованных лиц соберется в гостинице «Корона», чтобы свести воедино все, что известно об этом деле, и обсудить его в подробностях. В группу войдут все, кто сегодня днем присутствовал в хижине Цю Луна, Эдгар Клинч, откупивший Уэллсову недвижимость, и Джозеф Притчард, чей лауданум был обнаружен в доме отшельника сразу после смерти хозяина. Харальд Нильссен поручился за Притчарда, а он, Фрост,  - за Клинча.
        - Вы поручились за Клинча?  - переспросил Левенталь.
        Фрост подтвердил, что да, и добавил, что будет рад поручиться и за Левенталя тоже, если тот захочет присоединиться к обсуждению. Левенталь отодвинулся от стола.
        - Я приду,  - объявил он, вставая, и потянулся за коробком спичек к полке у двери.  - Но, сдается мне, на этой встрече необходимо присутствие еще одного человека.
        - И кто же это?  - встревоженно осведомился Фрост.
        Левенталь вытащил спичку и чиркнул ею о дверной косяк.
        - Томас Балфур,  - проговорил он, наклоняя спичку и следя, как крохотный язычок пламени ползет вверх по черенку.  - Мне кажется, его сведения могут оказаться весьма ценными для нашего грядущего обсуждения - если, конечно, он сочтет нужным ими поделиться.  - Левенталь осторожно сунул спичку в настенное бра над столом.
        - Томас Балфур,  - повторил Фрост.
        - Томас Балфур, грузоперевозчик,  - подтвердил Левенталь.
        Он подкрутил ручку, расширяя отверстие, раздалось шипение, и плафон вспыхнул оранжево-алым.
        - Он к вам нынче утром заходил, так? Кажется, он упоминал, что виделся с вами в банке.
        Фрост нахмурился.
        - Заходил - что верно, то верно,  - кивнул он.  - Но он задавал престранные вопросы, и я, по правде сказать, не вполне понял, чего ему на самом деле надо.
        - Вот именно,  - отозвался Левенталь, резким движением загасив спичку.  - Во всем этом деле есть еще один аспект, о котором знает Том. Он мне сегодня рассказал, будто у Алистера Лодербека есть какой-то секрет - что-то очень важное. Он, конечно же, не захочет злоупотреблять чужим доверием (мне он ничего не выдал), но если я изложу ему дело в контексте этого собрания… что ж, пусть тогда решает сам. Выбор останется за ним. Может статься, как только все участники выскажутся начистоту, он тоже заговорит.
        - Заговорит,  - повторил Фрост.  - Заговорит - это пожалуйста. Но можно ли ему доверять настолько, чтобы пустить послушать?
        Левенталь помолчал, растирая обожженную спичку между двумя пальцами.
        - Поправьте меня, будьте так добры, если я ошибаюсь,  - холодно отозвался он,  - но по вашему приглашению у меня сложилось впечатление, что на это собрание сойдутся ни в чем не повинные люди: не интриганы, не заговорщики и никоим образом не злоумышленники.
        - Безусловно,  - кивнул Фрост,  - и все-таки…
        - И однако ж, вы спрашиваете, можно ли доверять Тому настолько, чтобы говорить при нем,  - продолжал Левенталь.  - Я надеюсь, уж вы-то не владеете какими-либо сведениями, что могли бы вас скомпрометировать? Уж вам-то ничего такого не известно, о чем вы не смогли бы сказать безбоязненно и вслух в присутствии ни в чем не повинных людей, объединенных общей целью?
        - Разумеется, нет,  - заверил Фрост, краснея.  - И все же мы должны соблюдать осторожность…
        - Осторожность?  - удивился Левенталь. Он бросил спичку на поленницу и потер палец о палец.  - Я начинаю сомневаться в вашей непредвзятости, мистер Фрост. Я поневоле задаюсь вопросом, а не заговор ли это в конечном итоге?
        Собеседники долго глядели друг на друга, глаза в глаза, но что до силы воли, не Фросту было тягаться с Левенталем! Молодой работник банка потупился, вспыхнул и коротко кивнул.
        - Вам в самом деле следует пригласить мистера Балфура, безусловно следует,  - проговорил он.
        Левенталь поцокал языком. Когда бывал задет его моральный кодекс, он вел себя в точности как школьный учитель; и его суровый выговор неизменно производил должный эффект. Теперь он взирал на юношу с выражением неизъяснимой скорби, так что Фрост залился румянцем еще более жгучим - словно школьник, которого застали за надругательством над книгой.
        Пытаясь оправдаться, Фрост сгоряча ляпнул:
        - И все-таки в том, что касается купли-продажи этой хижины, есть факты, достоянием гласности еще не ставшие,  - ну то есть мистер Клинч не хотел бы их обнародовать.
        Взгляд Левенталя просто-таки обжигал огнем.
        - Позвольте мне внести ясность. Я доверяю вашему благоразумию, точно так же как вы доверяете моему, а мы оба доверяем благоразумию мистера Клинча. Но благоразумие далеко не то же самое, что скрытность, мистер Фрост. Возможность того, что кто-то из нас утаивает информацию в юридическом смысле, я даже не рассматриваю. А вы?
        Делано-небрежным голосом Фрост обронил:
        - Ну, полагаю, мы можем только надеяться, что мистер Клинч с вами согласен,  - сдуру пытаясь улестить Левенталя похвалами его логике.
        Но Левенталь лишь покачал головой.
        - Мистер Фрост,  - произнес он,  - вы ведете себя неблагоразумно. Я вам этого не советую.
        Бенджамин Левенталь родом был из города Ганновера, что со времен его отъезда из Европы оказался под властью Пруссии. (Левенталь, с его вислыми, моржовыми усами и глубокими залысинами, изрядно смахивал на Отто фон Бисмарка, но сходство было ненамеренным: до внешнего подражательства Левенталь в жизни бы не опустился.) Он был старшим сыном торговца текстилем, чьи жизненные амбиции целиком сводились к тому, чтобы дать образование обоим своим мальчикам. Эта мечта, к безмерному удовольствию старика, исполнилась. Однако вскорости после того, как юноши завершили обучение, оба родителя слегли с инфлюэнцей. Умерли они, как впоследствии сообщили Левенталю, в тот самый день, когда Королевство Ганновер официально провозгласило эмансипацию евреев.
        Это событие стало важной вехой в жизни юного Левенталя. Хотя он не был суеверен и, следовательно, не придавал особого значения тому, что эти два события совпали по времени, тем не менее в его сознании они неразрывно увязались друг с другом: он решительно отмежевывался от того и другого обстоятельства, поскольку произошли они в один и тот же день. В ту пору его как раз предложили взять учеником в редакцию газеты «Die Henne» в Ильменау (отец с матерью, конечно же, посоветовали бы ему не упускать такой возможности), но, поскольку Тюрингия до сих пор официально не приняла закона о гражданском равенстве еврейского населения, Левенталю показалось, что согласиться - значит проявить неуважение к памяти родителей. Юноша разрывался надвое. Его одолевал навязчивый страх катастрофы; он был склонен к постоянному самоанализу и рефлексии; причин поступить так, а не иначе у него обычно насчитывалось великое множество, и все - в высшей степени логически обоснованные. Причины эти мы обойдем молчанием; отметим лишь, что Левенталь и в Ильменау не поехал, и в Ганновере не остался. Сразу после смерти своих родителей он
навсегда покинул Европу. Его брат Генрих возглавил отцовский бизнес в Ганновере, а Бенджамин Левенталь, с дипломом в кармане, поплыл через Атлантику в Америку, где на протяжении месяцев, и лет, и десятилетий пересказывал себе эту историю снова и снова, в одних и тех же словах.
        Повторение - надежнейшая защита. Со временем представление Левенталя о своем прошлом прочно зафиксировалось и (в силу своей фиксированности) обрело неуязвимость. Он утратил способность говорить о своей жизни в иных терминах, нежели те, что он сам себе предписал: он - высокоморальный человек, он - человек перед лицом парадокса; он - поступил правильно, поступает правильно и будет поступать правильно. Любой свой выбор он воспринимал как морально-этический. Он утратил способность различать между личным предпочтением и нравственным императивом и отказывался признавать, что такое различие вообще существует. В результате всего вышеописанного он так свободно и отчитывал сейчас Чарли Фроста.
        - Я помню о благоразумии,  - тихо отозвался Фрост, не поднимая глаз.  - Вы за меня не беспокойтесь.
        - Я сам пойду поговорю с Томом,  - заявил Левенталь, двумя стремительными шагами пересек комнату и распахнул перед работником банка дверь, недвусмысленно его выпроваживая.  - Спасибо за приглашение. Увидимся вечером в «Короне».

* * *

        По возвращении из Каньера Дик Мэннеринг тотчас же поспешил в гостиницу «Гридирон», где и застал Эдгара Клинча в уединении его личного кабинета, за рабочим столом. Магнат без приглашения сел, рассказал о послеполуденных событиях и в двух словах описал намеченное на вечер совещание. Загодя было решено, осторожности ради, сойтись на нейтральной территории, и курительная комната гостиницы «Корона», самое нерасполагающее к себе помещение в самом непопулярном заведении Хокитики, показалась вполне разумным выбором. Мэннеринг просто-таки фонтанировал энтузиазмом: идея тайного совета радовала его несказанно - он ведь всегда мечтал быть членом какой-нибудь гильдии с темной, мистической предысторией, с феодальной иерархией и с уставом. Но очень скоро он осознал, что хозяин гостиницы, по-видимому, слушает его вполуха. Клинч упирался в стол обеими ладонями, словно сопротивляясь порыву ветра, и на протяжении всей пространной речи Мэннеринга ни разу не переменил позы, хотя взглядом встревоженно обшаривал комнату. Его обычно румяное лицо покрывала смертельная бледность, усы подергивались.
        - Ну и видок у тебя, я скажу,  - как будто камень на душе лежит,  - отметил Мэннеринг наконец, и в тоне его явственно сквозило недовольство: ведь уж какая бы забота ни владела хозяином гостиницы, разумеется, она ни в какое сравнение не идет с его, Мэннеринга, приключениями в Чайнатауне или перспективой тайного совещания по поводу загадочной пропажи чрезвычайно богатого человека.
        - Тут вдовица побывала,  - глухо сообщил Эдгар Клинч.  - Сказала, у нее дело к Анне. Поднялась наверх, и получаса не прошло, как гляжу - спускается и Анну за собой ведет.
        - Лидия Уэллс?
        - Лидия Уэллс,  - эхом повторил Клинч. В его устах это имя прозвучало ругательством.
        - Когда?
        - Только что. Они ушли вместе, буквально за минуту до тебя.  - И Клинч снова умолк.
        - Вот только не заставляй вытягивать из себя рассказ капля по капле,  - нетерпеливо фыркнул Мэннеринг.
        - Они знакомы!  - взорвался Клинч.  - Они знакомы - Лидия и Анна! Они лучшие подруги!
        Это откровение не явилось для Мэннеринга новостью: он частенько захаживал в «Дом многих желаний» в Данидине и видел там обеих женщин; собственно, именно в «Доме многих желаний» Мэннеринг и нанял Анну Уэдерелл в свой «штат». Он пожал плечами:
        - Ну, допустим. И в чем проблема?
        - Да их водой не разольешь - воровская порука в чистом виде!  - удрученно проговорил Клинч.  - И если я говорю «воровская», Дик, так оно и есть.
        - И кто же тут вор?
        - Они одной веревкой повязаны!  - крикнул Клинч.
        Право, подумал Мэннеринг, Клинч совершенно невыносим, когда злится: его поди пойми! А вслух произнес:
        - Это ты про вдовушкину апелляцию?
        - Ты отлично понимаешь, о чем я,  - отозвался Клинч.  - Кому и знать, как не тебе.
        - Что такое?  - недоумевал Мэннеринг.  - Или ты про клад? Да о чем ты?
        - Я не про Уэллсов клад. Я про тот, второй.
        - Какой такой второй клад?
        - Сам знаешь какой!
        - Напротив, понятия не имею.
        - Я про Аннины платья!
        Так Клинч впервые упомянул о золоте, обнаруженном в Аннином платье прошлой зимой,  - когда он отнес девушку наверх, и уложил ее в ванну, и подобрал ее одежду, и нащупал вдоль швов что-то тяжелое, и надорвал подшитый край подола, и просунул туда пальцы, и извлек щепоть блестящего песка. Он так извелся под гнетом этой своей тайны, что в теперешней его вспышке ощущалось нечто от помешательства; он был по-прежнему убежден, что магнат причастен к каким-то махинациям, хотя в чем именно эти махинации состоят, Клинч так в точности и не выяснил.
        Но Мэннеринг лишь в замешательстве пялился на него:
        - Что? Ты вообще о чем?
        - Дурачка-то из себя не строй,  - насупился Клинч.
        - Прошу прощения, ничего подобного мне и в голову не приходило,  - запротестовал Мэннеринг.  - Эдгар, что ты такое несешь? При чем тут вообще потаскушкины наряды?
        Внимательно разглядывая собеседника, Эдгар Клинч вдруг ощутил укол сомнения. Озадаченность Мэннеринга казалась вполне искренней. Он вел себя не так, как полагается разоблаченному злодею. Значит ли это, что ему неизвестно про золото, спрятанное в Анниных платьях? Возможно ли, чтобы Анна вступила в сговор с кем-то еще - за спиною у Мэннеринга? Клинч был совершенно сбит с толку. И предпочел сменить тему.
        - Да я про это ее траурное платье,  - неловко вывернулся он.  - Ну то, что с дурацким воротничком,  - она вот уже две недели как в нем ходит.
        - У нее просто приступ благочестия,  - отмахнулся Мэннеринг.  - Ишь выделывается. Перебесится, помяни мое слово.
        - Я не был бы столь уверен,  - покачал головой Клинч.  - Понимаешь, на прошлой неделе я потребовал, чтобы она, прежде чем бросить это свое ремесло, расплатилась с долгами. Мы побранились, я, признаться, разозлился и пригрозил вышвырнуть ее из гостиницы.
        - А Лидия Уэллс здесь при чем?  - нетерпеливо осведомился Мэннеринг.  - Итак, ты вышел из себя - и что? При чем тут все это?
        - Лидия Уэллс только что погасила Аннин долг,  - объяснил Клинч. Он наконец-то оторвал ладони от стола: под ними, чуть повлажневший от соприкосновения с потными руками, обнаружился хрустящий банковский билет на сумму в шесть фунтов.  - Анна перебралась в гостиницу «Путник». На неопределенный срок. У нее теперь новая профессия, говорит. И в шлюхах она больше не числится.
        Мэннеринг долго глядел на банкноту, не говоря ни слова.
        - Но это ее долг тебе,  - наконец произнес он.  - Это всего-навсего арендная плата. А вот мне она должна сотню фунтов с лишним! Она в долгах как в шелках - с головой увязла - и она подотчетна мне, черт подери! Не тебе и, уж конечно, не Лидии, дьявол ее побери, Уэллс! И что значит, в шлюхах больше не числится?
        - Да то и значит,  - отозвался Эдгар Клинч.  - С проституцией она, мол, покончила. Вот так и сказала.
        Лицо Мэннеринга налилось кровью.
        - Нельзя просто так взять да и бросить свое ремесло! И плевать мне, шлюха ты, или мясник, или треклятый пекарь! Нельзя взять да и бросить - если долги не отданы!..
        - Это ведь…
        - В трауре она, видите ли!  - заорал Мэннеринг, взвившись над стулом.  - Временно, видите ли! Протяни девчонке палец, так она всю руку до плеча отхватит! Ну уж нет, со мной такие штуки не пройдут! Когда на ней висит долг в сотню фунтов! Еще чего удумала!
        Клинч смерил магната холодным взглядом:
        - Она велела передать вам, что деньги для вас хранятся у Обера Гаскуана. Спрятаны под его кроватью.
        - Кто таков, черт его раздери, этот Обур Гасквон?
        - Секретарь магистратского суда,  - объяснил Клинч.  - Гаскуан подал от имени миссис Уэллс апелляцию по поводу наследства Кросби Уэллса.
        - Ага!  - воскликнул Мэннеринг.  - То есть мы все-таки к этому вернулись, да? Да будь я проклят!..
        - Есть еще кое-что,  - продолжал Клинч.  - Сегодня днем, когда мистер Гаскуан был в номере у Анны, там началась стрельба. Прозвучало два выстрела. После я расспросил его об этом деле, а он в ответ упомянул о долге. Я поднялся наверх посмотреть. В Анниной подушке зияла дырка. В самой середке. Аж набивка вылезла наружу.
        - Две дырки?
        - Только одна.
        - И вдова все видела,  - предположил Мэннеринг.
        - Нет,  - покачал головой Клинч.  - Она пришла позже. Но Гаскуан, уходя, упомянул, что собирается переговорить с какой-то дамой… а два часа спустя объявилась Лидия.
        - А что еще за второй клад?  - внезапно спросил Мэннеринг.  - Ты вроде сказал, есть какой-то еще.
        - Я подумал…  - Клинч опустил глаза.  - Нет. Не важно. Я ошибся. Забудь.
        Мэннеринг нахмурился.
        - А с какой бы стати Лидии Уэллс выплачивать Аннины долги?  - вслух размышлял он.  - Ей-то какая с того выгода?
        - Не знаю,  - признал Клинч.  - Но сегодня дело выглядело так, что эти две - самые что ни на есть задушевные подруги.
        - Задушевная дружба - это не источник дохода.
        - Прямо и не знаю,  - повторил Клинч.
        - Они шли обнявшись? В хорошем настроении? Как?
        - Да, рука об руку,  - подтвердил Клинч.  - А когда вдова заговорила, Анна прижалась к ней теснее.  - И он замолчал, заново переживая воспоминание.
        - И ты ее отпустил?!  - внезапно рявкнул Мэннеринг.  - Ты дал ей уйти - не спросившись меня и меня даже не известив? Эдгар, это моя лучшая девчонка! Да ты и сам знаешь, не мне тебе объяснять! Остальные Анне в подметки не годятся!
        - Не мог же я ее силой удерживать,  - угрюмо возразил Клинч.  - А что мне следовало сделать - запереть ее? В любом случае ты-то был в Каньере.
        Мэннеринг вскочил со стула:
        - Значит, Китайская Энни стала теперь Энни Ничейная!  - Он с досадой хлопнул шляпой по ноге.  - Как у нее, однако, все просто! С проституцией она покончила! Как будто мы все вольны одним прекрасным утром проснуться и просто-напросто перерешить все заново!..
        Но Эдгару Клинчу развивать этот риторический аргумент отнюдь не хотелось. Он с тоской думал, что завтра - воскресенье, первое воскресенье за вот уже много месяцев, когда ему не придется больше с нетерпением предвкушать, как он наполнит для Анны ванну. А вслух он сказал:
        - Думаю, тебе стоит сходить к мистеру Гаскуану, поговорить насчет денег.
        - Знаешь, Эдгар, что меня бесит?  - отозвался Мэннеринг.  - Сообщения, переданные через третьих лиц,  - вот что бесит-то. Необходимость подтирать за другими - вот что бесит. То, что это все я услышал от тебя,  - бесит не могу сказать как. Чего Анна от меня ждет? Чтоб я постучался в двери к человеку, которого я едва знаю? И что я скажу? «Прошу прощения, сэр, я так понимаю, под вашей кроватью спрятано много денег и Анна Уэдерелл задолжала эту сумму мне!» Это невежливо. Просто невежливо. Нет уж: что касается меня, эта девчонка все еще работает на меня. Она не кто иная, как шлюха, и ее долг мне ни разу не выплачен.
        Клинч кивнул. Его боевой задор уже иссяк, теперь ему просто хотелось остаться одному. Он подобрал банковский билет, свернул его и убрал в бумажник, поближе к сердцу.
        - Во сколько, говоришь, нынче собрание?
        - На закате,  - отозвался Мэннеринг.  - Только смотри приходи либо чуть раньше, либо чуть позже, чтоб мы не всей оравой туда ввалились. Ты обнаружишь, что чертова прорва народу вышла из этой истории с ощущением, что надо искать виноватого.
        - Не могу сказать, что «Корона» мне по душе,  - пробурчал Клинч под нос.  - На стекле, похоже, экономят. Окна фасада надо бы пошире сделать и над крыльцом какой-никакой навес.
        - Да ладно, там нас не потревожат, а это главное.
        - Да.
        Мэннеринг нахлобучил шляпу.
        - Кабы меня спросили на прошлой неделе, кто повинен во всем этом сумасбродстве, я бы предположил, что жидюга. Кабы меня спросили вчера, я бы сказал: вдова. Нынче днем я бы ответил: китаезы. А теперь? Так вот, Эдгар, черт меня дери, если я не поставлю на эту шлюху. Попомни мои слова: Анна Уэдерелл знает доподлинно, как деньги оказались в доме Кросби Уэллса, и ей известно в точности, что приключилось с Эмери Стейнзом - Господь упокой его душу, пусть и преждевременно так говорить. Покушение на самоубийство, ничего себе! Траурное платье, скажете тоже! Они с Лидией Уэллс одной веревкой повязаны - и вместе что-то замышляют.

* * *

        Су Юншэн и Цю Лун бодро топали по Каньерской дороге к Хокитике, одетые в одинаковые широкополые фетровые шляпы, суконные плащи и парусиновые боты. Сгущались сумерки, температура резко падала, стоячая вода по обочинам меняла цвет с бурого на глянцево-синий. Дорога была почти пустынна: изредка проезжала телега или одинокий всадник поспешал к теплу и свету города, до которого оставалось еще две мили, хотя уже удавалось расслышать рев океана, размеренный и монотонный, и изредка на его фоне - крик какой-нибудь морской птицы, звук тонкий и невесомый, что парил над гулом дождя.
        Путники беседовали на кантонском диалекте.
        - Нету на «Авроре» никакого золота,  - доказывал А-Цю.
        - Ты уверен?
        - Участок бесплоден. Как будто землю там уже всю перелопатили не единожды.
        - Перекопанная земля таит немало сюрпризов,  - отвечал А-Су.  - Я знаю много тех, кто неплохо зарабатывает на отвалах.
        - Ты знаешь много китайцев, которые неплохо зарабатывают на отвалах,  - поправил А-Цю.  - И то их того гляди изобьют, а то и жизни лишат те, чьи глаза не столь зорки.
        - Деньги - тяжкое бремя,  - заметил А-Су. Эту пословицу он цитировал на каждом шагу.
        - И бедняки ощущают это бремя острее прочих,  - подхватил А-Цю. И искоса глянул на собеседника.  - У тебя вот торговля тоже в последнее время идет неходко.
        - Верно,  - безмятежно заметил А-Су.
        - Шлюха утратила вкус к куреву.
        - Да. Не могу понять почему.
        - Может, другого поставщика нашла.
        - Может.
        - Ты сам в это не веришь.
        - Я не знаю, чему верить.
        - Ты подозреваешь аптекаря.
        - Да, и не его одного.
        А-Цю на мгновение задумался и затем проговорил:
        - Не думаю, что обнаруженное мною богатство когда-либо принадлежало самой Анне.
        - Это вряд ли,  - согласился А-Су.  - В конце концов, покражи она так и не заметила.
        А-Цю вскинул глаза:
        - Ты считаешь мой поступок кражей?
        - Я не желаю ставить под сомнение твою честь…  - начал было А-Су и замялся.
        - Но смысл твоих слов идет вразрез с твоим желанием, Су Юншэн.
        А-Су понурил голову:
        - Прости мне. Я невежествен, и невежество мое сияет ярче моего умысла.
        - Даже невежды имеют свое мнение,  - проговорил А-Цю.  - Ну же, я в твоих глазах - вор?
        - Воровство определяется стремлением к скрытности,  - наконец неуклюже выразился «шляпник».
        - Говоря так, ты ставишь под сомнение не только мою честь!
        - Если я сказал неправду, я проглочу свои слова.
        - Ты сказал неправду,  - отрезал А-Цю.  - Если старатель находит на золотом прииске самородок, он о нем не объявляет во всеуслышание. Он прячет добычу и ни словом не упоминает о ней своим сотоварищам. Здесь, на золотых приисках, каждый стремится к скрытности. Лишь глупец трубит о своих находках на каждом шагу. Ты бы поступил точно так же, Су Юншэн, если бы набрел на богатое месторождение.
        - Но золото, о котором ты говоришь, найдено не на прииске,  - возразил А-Су.  - Ты свой клад отыскал в кармане женщины; ты отнял золото у нее, а не подобрал с земли.
        - Эта женщина понятия не имела, что носила на себе целое состояние! Она - все равно что старатель, который разбил лагерь у золотоносной реки, но ничего ровным счетом не видит и ни о чем не догадывается.
        - Но золото в реке не принадлежит никому, и реке - тем более.
        - Ты сам сказал, что золото никак не могло принадлежать Анне!
        - Анне - нет, но как насчет прав портного? Что за цель преследовал портной, спрятав такую сумму в складках женского платья?
        - Я знать не знаю никакого портного,  - горячился А-Цю.  - Найдя серебряный пенни, задаемся ли мы вопросом, кто его чеканил? Нет; мы лишь спрашиваем, в чьих руках монета побывала до нас! Я не вор оттого, что подобрал потерянное.
        - Потерянное?
        - Потерянное,  - твердо повторил А-Цю.  - На это богатство никто не претендовал. Его украли до меня - и украли после.
        - Прощения прошу,  - покаялся А-Су.  - Я был не прав.
        - Шлюха - это не то же, что наложница,  - заявил А-Цю, горячась все сильнее: он явно вознамерился оправдаться по всем статьям.  - Шлюхе не дано обрести уважение. Шлюхе не дано обрести богатство. И престиж, и выгода - все принадлежит сутенеру, шлюхе - ничего. Да, единственный, кто получает прибыль от ее ремесла,  - это мужчина, который стоит за ее спиною, в одной руке кошелек, в другой - пистолет. Я не крал у Анны. Что у нее можно украсть? У нее ровным счетом ничего нет. Это золото никогда ей не принадлежало.
        Позади раздался цокот копыт; китайцы обернулись - двое всадников, низко пригнувшись в седле, легким галопом неслись по направлению к Хокитике; оба коня были в пене, а хлысты в руках у наездников так и ходили ходуном, заставляя скакунов мчаться еще быстрее. Китайцы отошли в сторону, уступая дорогу.
        - Прощения прошу,  - повторил А-Су, когда всадники скрылись из виду.  - Я ошибся. Ты не вор, Цю Лун.
        Путники зашагали дальше.
        - Мистер Стейнз - вот кто настоящий вор,  - промолвил златокузнец.  - Он украл с умыслом - и без зазрения совести сбежал. Глуп я был, что ему доверился.
        - Стейнз заодно с Фрэнсисом Карвером,  - проговорил А-Су.  - Это доказывают и учетные документы по «Авроре». Это их сотрудничество - уже повод, чтобы усомниться в порядочности Стейнза.
        А-Цю искоса глянул на своего спутника.
        - Я не знаю этого твоего Фрэнсиса Карвера,  - промолвил он.  - В жизни не слыхал этого имени вплоть до сегодняшнего дня.
        - Он - владелец торгового судна,  - произнес А-Су безо всякого выражения.  - Я знавал его еще мальчишкой в Гуанчжоу. Он предал мою семью, и я поклялся забрать его жизнь.
        - Об этом я уже знаю,  - отозвался А-Су.  - Мне бы хотелось знать больше.
        - То жалостная история.
        - Значит, я выслушаю ее с сочувствием. Предательство в отношении моего соотечественника - это предательство в отношении меня.
        - За предательство отомщу я сам,  - нахмурился А-Су.
        - Я лишь имел в виду, что мы должны помогать друг другу, Су Юншэн.
        - Почему ты говоришь «должны»?
        - Жизнь китайца в этой стране стоит дешево.
        - На золотом прииске жизнь вообще дешева.
        - Ошибаешься,  - возразил А-Цю.  - Сегодня ты видел, как человек бил меня, дергал за волосы, оскорблял, угрожал убить, вообще не беспокоясь о последствиях. Потому что никаких последствий и не будет. Все жители Хокитики до единого скорее встанут на сторону Мэннеринга, нежели на мою, а почему? Потому что я китаец, а он - нет. Ты и я должны помогать друг другу, А-Су. Должны. Закон объединился против нас; мы должны иметь средства объединиться против закона.
        Таких речей А-Су в жизни не слыхивал; он какое-то время помолчал, осмысливая слова собеседника. А-Цю снял шляпу, похлопал по ней ладонью, вновь водрузил на голову. Где-то в кустах неподалеку голосисто завопил медосос-колокольчик[47 - Медосос-колокольчик - желтовато-зеленая новозеландская птица, чье пение напоминает звук колокольчика.], его крик подхватил еще один и еще, и на мгновение деревья вокруг словно ожили и взбурлили песней.
        Су Юншэн жил и работал один отнюдь не вынужденно, но по собственному выбору. Характер его вовсе не отличался угрюмой мрачностью, и на самом деле ему не составляло труда завязать дружбу, а раз завязав, позволить этой дружбе окрепнуть и обрести глубину; он просто предпочитал быть сам себе хозяином. Он терпеть не мог груза обязательств, тем более если от него этих обязательств ждали или принудительно ему их навязывали; а дружба, как подсказывал ему опыт, практически всегда сводилась к долгам, чувству вины и завышенным ожиданиям. В закадычные друзья он выбирал тех, кто ничего не требовал и многое давал; как следствие, в прошлом А-Су насчитывалось немало благотворителей и очень немного тех, кого он искренне любил. Он обладал идеологией социального авангарда: никаких привязок, голова битком набита убеждениями и никто его не понимает (по крайней мере, так ему казалось). Ощущению, что мир его вечно недооценивает, со временем суждено было переродиться в своего рода персональную демагогию; он ни минуты не сомневался во всеохватной полноте своих представлений и нечасто считал нужным перед кем-то
оправдываться. В целом его взгляды являлись проекциями некоего лучшего мира - мира более простого и чистого, где ему так нравилось жить в фантазиях, ибо он предпочитал безгрешную страстность собственного одиночества всем социальным обязательствам и даже в компаниях держался обособленно. Эту свою предрасположенность он вполне осознавал, при его-то склонности к рефлексии и к масштабному самоанализу самого что ни на есть скрупулезного и умозрительного толка. Но он исследовал свое сознание так же, как пророк - свои собственные причудливые видения,  - то есть с благоговением и неизменно полагая, что ему судьбою назначено стать провозвестником некоего космического смысла, некоего вселенского плана.
        - История моих отношений с Фрэнсисом Карвером - это повесть со многими началами, но уповаю, что финал будет только один.
        - Я слушаю,  - отозвался А-Цю.

* * *

        Харальд Нильссен прикрыл дверь своего офиса у набережной, плюхнулся за рабочий стол и, не сняв ни шляпы, ни пальто, поспешно нацарапал записку к Джозефу Притчарду. Послание вышло истерически-небрежным, но Нильссен ничего исправлять не стал. Даже не перечитав написанное, он промокнул страницу, сложил листок и тиснул по воску круглой печатью «Нильссен и К°». А затем позвал Альберта и велел мальчишке спешно доставить записку в аптеку Притчарда на Коллингвуд-стрит.
        Как только Альберт ушел, Нильссен повесил шляпу, сбросил насквозь промокшее пальто и переоделся в сухой халат, потянулся к трубке - но, даже закурив, и усевшись поудобнее, и задрав ноги выше, и скрестив лодыжки, он не почувствовал себя спокойнее. Его била дрожь. Кожа казалась влажной на ощупь, сердце колотилось учащенно и замедляться не желало. Нильссен сдвинул трубку в уголок рта, по обыкновению, и сосредоточился на предмете своего беспокойства - на обещании, данном несколькими часами ранее Джорджу Шепарду, начальнику хокитикской тюрьмы.
        Нильссен размышлял, длжно ли ему нарушить обет молчания и сообщить подробности предложения Шепарда всему собранию нынче же вечером. Этот вопрос, несомненно, имел прямое отношение к грядущему обсуждению, главным образом потому, что речь шла о проценте состояния Кросби Уэллса, но еще и в силу той причины, что Нильссен подозревал: глубокая неприязнь Шепарда к политику Лодербеку не сводится к проблеме тюрем, дорог и труда заключенных. Если вспомнить, что именно политик Алистер Лодербек первым обнаружил труп Кросби Уэллса, то, размышлял про себя Нильссен, ясно, что начальник Шепард так же увяз по уши в заговоре имени Кросби Уэллса, как и все прочие! Но много ли Шепарду известно и кому он служит, помимо собственных интересов? Знал ли он загодя про клад, спрятанный в хижине Кросби Уэллса? А если на то пошло, знал ли о нем Лодербек? Погруженный в раздумья, Нильссен поменял местами скрещенные ноги и сдвинул трубку во рту, придерживая чашечку между согнутым указательным пальцем и подушечкой большого. С какой стороны ни глянь, размышлял он, Джордж Шепард, конечно же, знает куда больше, чем признается.
        Харальд Нильссен умел подчинять внимание общественности: свой авторитет он приобрел благодаря остроумию, красноречию и комичной манере себя подать. Он довольно быстро начинал скучать, если в силу какой-то причины поневоле оказывался на периферии битком набитого людьми помещения. Его тщеславие требовало постоянной подпитки и постоянного подтверждения, что он сам контролирует непрерывный процесс творения своей личности. Сейчас он досадовал при мысли о том, что его обвели вокруг пальца как распоследнего идиота, и не потому, что он считал, будто такого обращения не заслуживает (Нильссен отлично знал, что он натура впечатлительная, и часто над этим своим свойством подшучивал), но потому, что взять не мог в толк, из каких побуждений Шепард так с ним обошелся.
        Он попыхивал трубкой, вызывая в воображении будущее здание тюрьмы, и работный дом, и подмостки эшафота высоко над обрывом. Все это будет построено благодаря его участию и посредничеству - и с его разрешения. «Да к черту начальника Шепарда!» - внезапно подумал он. Он, Нильссен, совершенно не обязан хранить Шепардов секрет - да он даже не знает доподлинно, в чем этот секрет состоит! Нынче вечером он расскажет о просьбе Шепарда всему собранию, а заодно и поделится своими собственными подозрениями на его счет. Он держать язык за зубами официально не договаривался. Никакого документа своей подписью не заверял. Да в чем вообще проблема? Тюрьма - это не частная собственность. Она принадлежит всей Хокитике. Здание тюрьмы возводится на средства и по заказу правительства - и ради законопослушных жителей.
        Вскоре Нильссен услышал, как в приемной открылась и вновь затворилась дверь. Он вскочил на ноги. Это Альберт вернулся от Притчарда. Куртка его насквозь вымокла, вместе с ним в кабинет ворвался земляной запах дождя.
        - Он сжег письмо?  - обеспокоенно спросил Нильссен.  - Ты видел, как он его сжег? Что это у тебя такое в руках?
        - Ответ Притчарда,  - отвечал Альберт, демонстрируя сложенный листок.
        - Я сказал, ответ не нужен! Я же сказал!
        - Ага,  - кивнул Альберт,  - так я и передал, но он все равно черкнул пару строк.
        Нильссен буравил глазами документ в руках у Альберта:
        - Но, по крайней мере, мое-то письмо он сжег?
        - Да,  - подтвердил Альберт и замялся.
        - Что? Что такое?
        - Ну,  - признался Альберт,  - когда я ему сказал, что записку надо сжечь, он прям расхохотался.
        - И что же его так рассмешило?  - сощурился Нильссен.
        - Не знаю,  - отозвался Альберт.  - Но я подумал, надо сказать вам. Может, оно и не важно.
        Под глазом Нильссена задергалась мышца.
        - Он рассмеялся, пока читал письмо? Пока читал мои слова?
        - Нет,  - покачал головой Альберт.  - До того, раньше. Когда я сказал, это надо сжечь.
        - Его, значит, это позабавило?
        - Ага, то, что вы велели сжечь записку,  - покивал Альберт, вертя в руках письмо.
        Ему отчаянно хотелось спросить хозяина, из-за чего весь сыр-бор-то, но он не знал, как бы этак изловчиться задать вопрос, чтобы не навлечь нагоняй. Вслух он произнес:
        - Вы ответ-то читать будете?
        Нильссен протянул руку.
        - Давай,  - приказал он.  - Ты сам его не читал, я надеюсь?
        - Не читал,  - с уязвленным видом заверил Альберт.  - Оно ж запечатано.
        - Ах, ну да, ну да.  - Нильссен забрал письмо из рук посыльного, перевернул и сломал печать.  - Чего ждешь?  - спросил он, еще не раскрыв письма.  - Ты можешь идти.
        - Домой?  - с великим сожалением в голосе протянул Альберт.
        - Да, домой, бестолочь. Ключ оставь на столе.
        Но мальчишка не стронулся с места.
        - По пути назад, как я шел мимо «Принца Уэльского», видел: нынче новую пьесу дают, да заграничную! Мистер Мэннеринг раздавал билеты забесплатно, потому что премьера ж! Так я и вам один взял.  - Альберт выпалил все это на одном дыхании и, скорчив рожу, отвернулся.
        - И что?  - осведомился Нильссен. Притчардова письма он так и не развернул.
        - «Дух Востока»!  - гнул свое мальчишка.  - Билет на галерку - первый ряд, в центре. Лучшее, что было. Я специально попросил.
        - Ты билет себе оставь,  - предложил Нильссен.  - Сам сходи. Мне в театр не хочется. Ну, давай беги.
        Мальчишка пошаркал ногою об пол.
        - Да я себе тоже взял,  - признался он.  - Подумал - нынче ж суббота, а скачки перенесли…
        Нильссен покачал головой:
        - Мне сегодня не до театров.
        - Ой,  - пискнул Альберт.  - А почему?
        - Чувствую себя неважно.
        - Тогда только на первое действие сходите,  - посоветовал мальчишка.  - Там шампанское давать будут. Шампанское для самочувствия в самый раз.
        - Позови с собой Генри Фуллера.
        - Перед входом для господ актеров я дамочку с зонтиком видел.
        - Говорю, возьми Генри.
        - А дамочка-то - японка,  - скорбно вещал Альберт.  - На грим не похоже. Небось настоящая. А Генри Фуллер на взморье. А вы-то почему не идете?
        - Я совсем расхворался.
        - А по виду не скажешь. Вы ж курите.
        - Ты наверняка найдешь себе компанию,  - заверил Нильссен, с каждой минутой раздражаясь все больше.  - Сходи в «Звезду», да поразмахивай там лишним билетом. Как тебе такая мысль?
        Альберт какое-то время пялился на половицы, беззвучно шевеля губами. И наконец со вздохом вымолвил:
        - Ну что ж, надеюсь, увижу вас в понедельник, мистер Нильссен.
        - Да, надеюсь, что увидишь, Альберт.
        - До свидания.
        - До свидания. А про спектакль ты мне потом непременно расскажи. Ладно?
        - Может, мы как-нибудь потом еще раз сходим,  - предположил Альберт.  - Просто билет-то на сегодня. Но может, еще как-нибудь, в другой раз.
        - Да-да,  - заверил Нильссен.  - С вероятностью, на будущей неделе. Когда я поправлюсь.
        Он дождался, чтобы разочарованный подчиненный, мягко ступая, вышел из кабинета и тихо прикрыл за собою дверь. А затем развернул Притчардово письмо и подошел к окну, на свет.

        Х. Подтверждаю. Но слушай: нынче днем у Анны произошло что-то странное. Стрельба из пистолетов и все такое. Подробнее при встрече объясню. Свидетель - секретарь суда О. Г. Раз уж играешь в детектива, может, тебе стоит с ним потолковать. Во что бы уж Анна ни вляпалась, наверняка О. Г. все знает. Ты ему доверяешь? Я - не то чтобы. У наших судей много затей, как гласит пословица. Уничтожь это письмо!  - Дж. С. П.

* * *

        Ближе к вечеру Томас Балфур вернулся в гостиницу «Резиденция», надеясь застать там Коуэлла Девлина - капеллана, который не далее как нынче утром случайно подслушал его разговор с Лодербеком. Ему хотелось извиниться за допущенную невежливость, а заодно (и это куда более насущно важно!) выспросить у капеллана, что он знает о пропавшем старателе Эмери Стейнзе. Балфур ни минуты не сомневался, что наведение Девлином справок в редакции «Уэст-Кост таймс» как-то связано с делом Кросби Уэллса.
        Однако в «Резиденции» Девлина не обнаружилось. Кухонный персонал сообщил Балфуру, что священник ушел из обеденной залы несколькими часами ранее. В палатке на берегу его тоже не было, равно как в тюрьме при полицейском управлении; равно как и ни в одной из церквей; его не было ни в магазинах, ни в бильярдных, ни на набережной. Балфур удрученно бродил по Хокитике вот уже несколько часов и как раз собирался сдаться и возвращаться домой, когда он наконец-то завидел предмет своих поисков. Капеллан шагал по Ревелл-стрит, его шляпа и пальто промокли насквозь, а рядом с ним шел человек куда выше и крупнее Девлина. Балфур перешел через улицу и уже поднял было руку, пытаясь привлечь внимание священника, как вдруг узнал и его спутника. Это был туземец-маори, с которым Балфуру тоже довелось уже побеседовать в первой половине дня и с которым он повел себя непростительно грубо.
        - Эй, привет!  - крикнул он.  - Преподобный Девлин! Глазам своим не верю! Вас-то я и искал! Здорво, Тед, рад тебя снова видеть.
        Тауфаре здороваться не стал; Девлин же, напротив, заулыбался.
        - Вижу, вы выяснили мою фамилию,  - промолвил он.  - Боюсь, вашей я по-прежнему не знаю.
        Балфур протянул ладонь.
        - Том Балфур,  - сияя, представился он. Джентльмены обменялись рукопожатием.  - Да, я заходил тут к Бену Левенталю в «Таймс», и там о вас речь зашла. К слову сказать, я вас вот уже несколько часов разыскиваю. Хочу кое-что спросить.
        - Тогда наша встреча вдвойне благоприятна,  - отозвался Девлин.
        - Я насчет Эмери Стейнза,  - перебил его Балфур.  - Я, видите ли, слыхал, вы про него расспрашивали. Выясняли, кто объявление в газету давал насчет его возвращения. Бен сказал, вы у него побывали. Мне бы хотелось знать, почему вы им интересовались, Стейнзом то есть, и кем этот человек вам приходится.
        Коуэлл Девлин замялся. Правда, конечно же, заключалась в том, что имя Эмери Стейнза, наряду еще с двумя, фигурировало в дарственной, которую священник извлек из зольного ящика плиты в хижине Кросби Уэллса на следующий день после смерти отшельника. Однако капеллан никому не показал этого документа и был твердо намерен не делать этого до тех пор, пока не узнает больше об упомянутых в нем людях. Длжно ли ему солгать Балфуру? Девлин не любил обманывать, но, может статься, удалось бы ограничиться частью правды? Он закусил губу.
        Балфур заметил, что собеседник колеблется, и ошибочно счел замешательство капеллана немым упреком. Он воздел руки.
        - Хорош же я!  - воскликнул он.  - Пристаю с расспросами на улице, да еще по такой погоде - с каждой минутой мы все мокрее делаемся! Послушайте, как насчет поужинать вместе? Подкрепимся чем-нибудь горяченьким. Глупо разговоры разговаривать под открытым небом, когда по обе стороны от нас полным-полно теплых гостиниц и доброго угощения.
        Девлин оглянулся на Тауфаре, который, невзирая на всю свою неприязнь к Балфуру, заметно оживился в предвкушении трапезы.
        Балфур откашлялся, затем, поморщившись, ударил себя кулаком в грудь:
        - Я нынче утром сам не свой был, изрядно не в духе - сам был не свой, одно слово. Мне страшно неловко… и я хотел бы загладить свою вину… перед вами обоими. Я всех угощаю ужином, и давайте выпьем вместе - по-дружески. Ну же, дайте человеку извиниться, раз он просит.
        Троица вскорости устроилась за угловым столиком «У Максвелла». Балфур, который всегда бывал рад сыграть роль щедрого хозяина, заказал три тарелки бульона, хлеба на всех, жирную кровяную колбасу, твердый сыр, сардины в масле, томленую морковь, горшок тушеных устриц и большую оплетенную бутыль крепкого пива. У него хватило предусмотрительности отложить все разговоры о Кросби Уэллсе и Эмери Стейнзе на потом, пока оба его гостя не насытятся едою и питьем, и вместо того он разглагольствовал о китобойном промысле: все трое представляли себе его в самом романтическом свете, и у всех троих нашлось что сказать на эту тему. Когда спустя три четверти часа их отыскал наконец Бенджамин Левенталь, вся компания веселилась от души.
        - Бен!  - крикнул Балфур, завидев приближающегося Левенталя.  - А Шаббат как же?
        Второй раз за день Балфур успел изрядно захмелеть.
        - Шаббат заканчивается с появлением звезд,  - коротко пояснил Левенталь. И вновь обернулся к Тауфаре.  - Сдается мне, мы друг другу не представлены. Я - Бенджамин Левенталь, издатель «Уэст-Кост таймс».
        - Те Рау Тауфаре,  - отозвался маори, крепко пожимая протянутую руку.
        - Еще можно просто Тед,  - встрял Балфур.  - Он - хороший приятель Кросби Уэллса.
        - В самом деле?  - обратился Левенталь к Тауфаре.
        - Его лучший друг,  - заверил Девлин.
        - Ближе брата,  - подхватил Балфур.
        - Что ж, в таком случае мое дело касается всех вас троих,  - отвечал Левенталь.
        Бенджамин Левенталь не обладал полномочиями включить Девлина и Тауфаре в число приглашенных на совет в гостинице «Корона». Но, как мы уже отметили, Левенталь, стоило покуситься на его морально-этический кодекс, становился суров и непререкаем, а Чарли Фрост нынче задел его за живое, предположив, что собрание в «Короне» следует ограничить несколькими избранными. Левенталь почувствовал необходимость исправить то, что посчитал этической ошибкой Фроста, и теперь пригласил в «Корону» Тауфаре и Девлина, косвенно выразив тем самым свое недовольство.
        - Славно,  - кивнул Балфур.  - Давай подсаживайся к нам.
        Левенталь присел, свел вместе ладони и вполголоса объяснил цель назначенного на вечер собрания. Балфур согласился тотчас же, Тауфаре - мрачно, Коуэлл Девлин - после долгой взвешенной паузы. Капеллан размышлял о дарственной, которую нашел в плите отшельника, а теперь хранил в Библии, между Ветхим Заветом и Новым. Он решил, что возьмет Библию с собой на совещание и предъявит документ, если будет к тому повод и момент окажется подходящим.

* * *

        Над трубой Гаскуана курился дым; Мэннеринг постучал, дверь тут же открылась, и хозяин выглянул наружу. Он уже снял форменный пиджак и был одет по-домашнему: в шерстяную фуфайку поверх рубашки. В пальцах он держал только что зажженную сигарету.
        - Да?  - спросил он.
        - Мне достоверно известно, что вам на хранение передана определенная денежная сумма,  - начал Дик Мэннеринг.  - Это мои деньги, я пришел забрать их.
        Обер Гаскуан окинул его взглядом, поднес сигарету к губам, затянулся, выпустил струю дыма под дождь, поверх плеча Мэннеринга.
        - А из какого же источника вам это достоверно известно?  - мягко осведомился он.
        - Мисс Анна Уэдерелл передала через мистера Эдгара Клинча,  - объяснил Мэннеринг.
        Гаскуан прислонился к дверному косяку:
        - И каких же действий мисс Анна Уэдерелл от вас ждет, передав вам эту достоверную информацию через мистера Эдгара Клинча?
        - Ты со мной не умничай,  - нахмурился Мэннеринг.  - Даже думать не смей. Заруби себе на носу - дважды повторять не стану!  - умников я не жалую. Она сказала, деньги у тебя под кроватью спрятаны.
        Гаскуан пожал плечами:
        - Если я и храню Аннино состояние, так делаю это по обещанию и не вижу причин обещание нарушать и передавать деньги другому человеку только потому, что он уверяет, будто это его собственность. Анна со всей определенностью не предупреждала меня о гостях.
        - Это мои деньги.
        - Как так?
        - Это долг,  - объяснил Мэннеринг.  - Она мне должна.
        - Долг - дело частное,  - парировал Гаскуан.
        - Долг нетрудно сделать достоянием гласности. Как вам понравится, если я пущу слух, будто у вас в доме хранится больше ста фунтов в чистом золоте? Так я вам скажу. К полуночи ваша дверь будет взломана, к рассвету вор окажется в пятидесяти милях отсюда, и завтра к этому часу вы отдадите Богу душу. Да делов-то! У вас тут никаких связей, и живете вы один.
        Гаскуан разом помрачнел:
        - Я - ответственный хранитель этого золота, и я никому не передам его без разрешения мисс Уэдерелл.
        - Я принимаю ваши слова за признание вины,  - усмехнулся Мэннеринг.
        - А я принимаю ваши слова за доказательство вашей логической непоследовательности,  - парировал Гаскуан.  - Доброй вам ночи. Если Анне нужны ее деньги, пусть сама за ними зайдет.
        Он попытался было закрыть дверь, но Мэннеринг, шагнув вперед и вытянув руку, ему воспрепятствовал.
        - Странно, не правда ли?  - промолвил он.
        - Что странно?  - нахмурился Гаскуан.
        - Странно, как у самой обыкновенной шлюхи внезапно оказывается достаточно золота, чтобы расплатиться со всеми долгами,  - и прячет она всю сумму под кроватью у человека, который в Хокитике прожил так недолго, что едва успел узнать, как ее зовут.
        - И в самом деле, чрезвычайно странно.
        - Вероятно, мне стоит представиться.
        - Я знаю, кто вы такой,  - отозвался Гаскуан.  - И знаю, на что вы способны.
        Мэннеринг расстегнул пальто и продемонстрировал пистолеты:
        - А знаете ли вы, что вот это такое? И на что способны эти штуки?
        - Конечно,  - невозмутимо кивнул Гаскуан.  - Это скорострельные капсюльные револьверы, и каждый способен выпустить шесть зарядов аккурат за шесть секунд.
        - Вообще-то, семь,  - поправил Мэннеринг.  - Смит-вессон второго выпуска. Семизарядный. Вот насчет шести секунд вы не ошиблись.
        Гаскуан снова затянулся сигаретой.
        Мэннеринг, усмехнувшись, накрыл ладонями кобуры:
        - Я вынужден просить вас пригласить меня к себе в дом, мистер Гаскуан.
        Француз ничего не ответил, но спустя мгновение затушил сигарету о дверной косяк, отшвырнул ее прочь, шагнул в сторону и преувеличенно учтивым жестом поманил Мэннеринга заходить. Мэннеринг обшарил глазами все углы и многозначительно задержал взгляд на Гаскуановой кровати. Едва Гаскуан закрыл за гостем дверь, тот резко обрушился на него:
        - Вы, вообще, за кого?
        - Не уверен, что вполне понимаю ваш вопрос,  - отозвался Гаскуан.  - Вы хотите, чтобы я составил для вас список своих друзей?
        Мэннеринг обжег его яростным взглядом.
        - Вопрос мой таков,  - рыкнул он.  - Вы - за Анну?
        - Да,  - кивнул Гаскуан.  - До известной степени, понятное дело.  - Он опустился в полосатое кресло с подголовником, но гостю сесть не предложил.
        Мэннеринг сцепил руки за спиной:
        - То есть если бы вы знали, что она во что-то впуталась, вы бы мне не сказали.
        - Безусловно, это от ситуации зависит,  - отвечал Гаскуан.  - «Во что-то впуталась» - это вы о чем?
        - Вы врете в ее интересах?
        - Я согласился спрятать крупную сумму денег в ее интересах,  - поправил Гаскуан.  - И храню ее под кроватью. Но об этом вы уже все знаете. Так что, полагаю, ответ мой - «нет».
        - А почему вы за нее? До известной степени?
        Запястья Гаскуана мягко покоились на подлокотниках кресла: он принял непринужденную позу, точно король на троне. Он объяснил, что заботился об Анне, когда ее две недели назад выпустили из тюрьмы, и с тех пор завоевал ее дружбу. Он жалел девушку - ему казалось, что ею воспользовались во зло,  - но он не может сказать, что был с нею как-то особенно близок; он никогда не платил за ее общество. Черное платье, добавил Гаскуан, некогда принадлежало его покойной жене. Он отдал его проститутке из милосердия, поскольку ее «рабочий» наряд оказался безнадежно испорчен во время пребывания в тюрьме. Он совсем не ожидал, что девица, заполучив это платье, вздумает соблюдать траур, и, по правде сказать, остался таким развитием событий несколько разочарован, поскольку видел в Анне весьма завидный образчик прекрасного пола и был бы очень не прочь поразвлечься с нею, как все прочие.
        - Эта ваша история не объясняет спрятанного под кроватью золота,  - указал Мэннеринг.
        Гаскуан пожал плечами. Он слишком устал и слишком разозлился, чтобы лгать.
        - На следующее утро после смерти Кросби Уэллса Анна очнулась в тюрьме, и ее платье было просто-таки нашпиговано золотом: металл заложили в швы корсета. Она понятия не имела, откуда при ней взялась такая сумма, и, естественно, очень испугалась. Она попросила меня о помощи. Я решил, разумнее всего будет спрятать находку; мы же не знали, кто зашил золото в ее платье и с какой целью. Оценку мы так и не произвели, но я бы предположил, что общая стоимость этого «клада» никак не меньше ста фунтов - и, по всей вероятности, куда больше. Вот вам, мистер Мэннеринг, вся правда как есть - во всяком случае, в том, что касается меня.
        Мэннеринг молчал. Это объяснение в его глазах не имело ни малейшего смысла.
        - Должен сказать,  - добавил Гаскуан,  - вы оказываете мне плохую услугу, вынося мне приговор еще до того, как допросили меня насчет моей невиновности. Меня крайне возмущает, что вы вторгаетесь в мое частное пространство и злоупотребляете моим временем в такой агрессивной манере.
        - Да бросьте вы,  - буркнул Мэннеринг.  - Агрессивно, скажете тоже! Я вам что, пистолетом в лицо тыкал? Угрожал физическим насилием?
        - Нет - и однако ж, я был бы куда счастливее, если бы вы сняли пояс.
        - Снять пояс?  - презрительно откликнулся Мэннеринг.  - Еще скажите положить его на середину стола, на равном расстоянии от нас обоих,  - и, выбрав момент, вы к нему метнетесь, а я замешкаюсь! Нет уж, на эту удочку я не попадусь; знаем, плавали!
        - Тогда я вынужден попросить вас ограничить ваше присутствие в моем доме сколь можно менее продолжительным сроком. Если у вас еще остались вопросы, задайте их сейчас, но я уже рассказал вам все, что знаю об этом золоте.
        - Послушайте,  - решительно проговорил Мэннеринг. (Он в толк не мог взять, как это он так быстро перестал быть хозяином положения.)  - Я вовсе не хотел положить такое неудачное начало нашему разговору.
        - Конечно хотели,  - возразил Гаскуан.  - Вероятно, сейчас вы уже об этом сожалеете, но, конечно же, хотели.
        Мэннеринг свирепо выругался.
        - Ни о чем я не сожалею!  - бушевал он.  - Вообще ни о чем!
        - Это, безусловно, объясняет вашу безмятежность.
        - Так я вам вот что скажу…  - начал было Мэннеринг, но резкий стук в дверь заставил его умолкнуть на полуслове.
        Гаскуан тут же встал. Мэннеринг, внезапно встревожившись, отступил на несколько шагов назад и извлек из кобуры один из пистолетов. Держа его у бедра, вне поля зрения, он кивнул Гаскуану, и тот поднял щеколду.
        На пороге, щегольски отставив трость чуть в сторону, с лихо сдвинутой на затылок шляпой, стоял Харальд Нильссен. Он поклонился и уже собирался представиться Гаскуану, как вдруг поверх его плеча углядел Дика Мэннеринга: тот застыл в неловкой позе, прижав руку к боку. Нильссен расхохотался.
        - Ну надо ж!  - воскликнул он.  - Похоже, я от тебя на два шага отстал, Дик! Куда сегодня ни пойду - а ты уже там, первым успел! Здравствуйте, мистер Гаскуан. Меня зовут Харальд Нильссен. Очень рад знакомству. Надеюсь, я вам не помешал.
        Гаскуан учтиво поклонился, хотя глядел по-прежнему холодно.
        - Ничуть не бывало,  - заверил он.  - Прошу вас, заходите.
        - Я-то пришел насчет Анны Уэдерелл с вами поговорить,  - весело сообщил Нильссен, вытирая ноги.  - Но вижу, меня у самого финиша обошли.
        - И что насчет Анны?  - осведомился Гаскуан, закрывая дверь.
        - А ты не зевай, мистер Нильссен,  - одновременно подал голос Мэннеринг.
        - Вообще-то, дело довольно необычное,  - отвечал Нильссен Гаскуану.  - Так что оно, наверное, не для всех ушей. Но послушайте: я не хотел вам помешать. Я и попозже могу зайти, когда вы освободитесь.
        - Нет-нет, что вы,  - запротестовал Гаскуан.  - Мистер Мэннеринг уже уходит; ему пора, он сам только что мне сказал.
        Мэннеринг не мог не подосадовать: его явно выпроваживали.
        - Ну что там еще такое?  - вопросил он у Нильссена.
        Нильссен коротко поклонился:
        - Ситуация довольно щекотливая, прошу меня извинить.
        - Да чтоб ты провалился со своей щекотливой ситуацией!  - взорвался Мэннеринг.  - Бога ради, уж от меня-то тебе таиться незачем, мы тут оба влипли! Это ты насчет вдовицы? Или насчет золота?
        Нильссен непонимающе захлопал глазами:
        - Ты имеешь в виду Уэллсов клад?  - Он обернулся к Гаскуану.  - Вы, значит, к этому делу причастны?
        Гаскуана внезапно разобрал смех.
        - Похоже, меня допрашивают со всех сторон,  - отозвался он.  - А вы тоже вооружились пистолетами, мистер Нильссен? Признавайтесь, да или нет.
        - Да нету при мне никаких пистолетов,  - заверил Нильссен. Он оглянулся на Мэннеринга и заметил у него в руке револьвер.  - А это еще зачем? Вы вообще чего затеяли?
        Но Мэннеринг молчал, временно спасовав перед сложным выбором: что скрыть от Нильссена и что утаить от Гаскуана. Он мялся, уже жалея, что упомянул про вдову и золото.
        - Мистер Мэннеринг мне как раз показывал свой смит-вессон второго выпуска,  - непринужденно пояснил Гаскуан.  - По-видимому, этот барабан вмещает семь патронов.
        - О,  - откликнулся Нильссен. Глядел он подозрительно.  - А зачем?
        И снова объяснение застряло у Мэннеринга в горле. Ему совсем не хотелось, чтобы Нильссен прознал про золото, спрятанное под кроватью Гаскуана… равно как и не хотелось сообщать Гаскуану о проблеме с Кросби Уэллсом, об А-Цю, А-Су, и об опиуме, и обо всем о том, что предстояло обсудить в гостинице «Корона» нынче же вечером.
        - Ситуация действительно щекотливая,  - отозвался Гаскуан, выручая того из собеседников, что постарше. И заговорщицки наклонился к Нильссену.  - Могу сообщить вам одно: мистер Мэннеринг имеет доступ к источнику достоверной информации в лице мисс Анны Уэдерелл, причем информация эта передается через мистера Эдгара Клинча.
        - Ну, довольно с меня,  - встрял Мэннеринг, вновь обретая дар речи.  - Нильссен, что у тебя там за новости насчет Анны? Что у тебя за дело-то?
        Но Нильссен неправильно истолковал намерения Мэннеринга, что вынуждал его заговорить на эту тему в присутствии Гаскуана. Комиссионер вспомнил, что в письме Притчарда упоминались пистолеты, и Анна, и косвенно - Эдгар Клинч, ведь Притчард писал, что в номере Анны в отеле «Гридирон» произошло что-то странное не далее как нынче днем. Ну конечно же!  - вдруг осенило Нильссена. Должно быть, речь идет об одной и той же «щекотливой ситуации»!
        - Послушайте!  - взмахнул он рукой.  - Сдается мне, мы все-таки говорим об одном и том же. Если мистер Гаскуан посвящен в тайну, так чего бы нам не подождать, пока все не соберутся на совет,  - вот тогда каждый своей историей и поделится. Не придется дважды рассказывать. Ну что, увидимся в «Короне»?
        Мэннеринг шумно выдохнул.
        - Боюсь,  - наконец выговорил Гаскуан,  - ни в какую тайну я не посвящен и на совет в «Короне» меня не звали.
        Повисло молчание. Гаскуан переводил взгляд с Нильссена на Мэннеринга. Мэннеринг - с Гаскуана на Нильссена. Нильссен покаянно взирал на Мэннеринга.
        - Ну и наделал ты дел!  - буркнул магнат. Выругался, убрал пистолет, наставил на Гаскуана указательный палец.  - Ладно,  - сказал он.  - Ничего уже не поделаешь… хотя черт меня раздери, если вам там обрадуются, и, черт меня раздери, я с вас глаз не спущу до конца вечера, да и потом тоже. Надевайте пальто. Вы идете с нами.

        Меркурий в Стрельце

        В курительной комнате гостиницы «Корона» воцарилась тишина - казалось, что в тишине этой дыхание на миг замерло у всех на устах и недвижно застыли кольца дыма, что поднимались над трубками, сигаретами, черутами[48 - Черуты - сигары с обрезанными концами.] и сигарами.
        Полночь миновала. Темнота скруглила углы комнаты, и пучки лучей от спиртовых ламп, еще недавно тусклые и знобкие, теперь обрели силу и потеплели. С улицы доносились отголоски субботней ночи - аккордеон, отдаленные вопли, нечастые возгласы, цокот копыт. Дождь перестал, хотя небо еще не расчистилось, и серповидная луна в низком небе заявляла о себе лишь квадратным пятном света.
        - Вот и все,  - произнес Томас Балфур.  - Вот и все. Вот до чего мы дошли.
        Мади, заморгав, огляделся. Рассказ Балфура, при всей его обрывочной хаотичности, действительно объяснил, что здесь делает каждый из присутствующих. Вон там, у окна,  - туземец-маори Те Рау Тауфаре, верный друг Кросби при жизни, пусть и невольно предавший его в конечном итоге. А вон в самом дальнем углу - Чарли Фрост, банковский служащий, оформивший куплю-продажу Уэллсова дома и участка, а напротив него - газетчик Бенджамин Левенталь, узнавший о смерти отшельника спустя каких-нибудь несколько часов. Эдгар Клинч, покупатель Уэллсовой недвижимости, устроился на диване рядом с бильярдным столом, расправляя двумя пальцами усы. У огня обосновался Дик Мэннеринг, сутенер, владелец театра и близкий приятель Эмери Стейнза, а за спиною магната - его недруг А-Цю. С кием в руках замер комиссионер Харальд Нильссен, нашедший в хижине Кросби Уэллса не только огромное состояние, но еще и закупоренную склянку с лауданумом, наполовину пустую,  - из аптеки Джозефа Притчарда. Последний, конечно же, занял место рядом с Мади, а с другой стороны - Томас Балфур, «подлипала» политика Лодербека, чей транспортный ящик с
багажом не так давно исчез бесследно. В кресле с подголовником рядом с Балфуром восседал Обер Гаскуан, внесший залог за Анну и обнаруживший еще один клад, поменьше, спрятанный в ее оранжевом «рабочем» платье. Позади него маячил А-Су, торговец опиумом, содержатель притона в Каньере, бывший знакомец Фрэнсиса Карвера, не далее как нынче днем выяснивший, что Кросби Уэллс некогда был богачом. И наконец, к бильярдному столу прислонился, скрестив на груди руки, капеллан Коуэлл Девлин - тот, кто предал останки отшельника земле на террасе Сивью.
        По мнению Мади, общество подобралось самое что ни на есть периферийное. Этих двенадцать человек объединяла лишь причастность к событиям 14 января: в ту ночь Анна Уэдерелл едва не умерла, Кросби Уэллс таки умер, Эмери Стейнз пропал, Фрэнсис Карвер снялся с якоря, а Алистер Лодербек прибыл в город. Мади вдруг осознал, что никого из этих людей на собрании не было. Отсутствовал и начальник тюрьмы Шепард, равно как и пронырливая вдовушка Лидия Уэллс.
        В голову Мади пришла еще одна мысль: а ведь именно вечером 14 января сам он впервые ступил на новозеландский берег. Сходя с почтово-пассажирского парохода, который доставил его из Ливерпуля в Данидин, он возвел глаза к небу и впервые ощутил, в каких странных местах оказался. Небеса словно опрокинулись, рисунок созвездий выглядел чужим и незнакомым, Полярная звезда была где-то под ногами, канула в никуда. Поначалу он сдуру все искал ее, надеясь определить широту с помощью вытянутой руки, как проделывал когда-то мальчишкой на другой стороне Земли. Он нашел перевернутый Орион - колчан под ним, а меч торчит от пояса вверх - и Большого Пса, он висел точно дохлая собака на крюке мясника. Что за грустное зрелище, подумал Мади. Как если бы древние узоры звезд не имели здесь никакого смысла. Наконец он высмотрел Южный Крест и попытался вспомнить, как определяется местонахождение полюса,  - ведь здесь, в бесформенной черноте антиподов, где все вверх дном, аналогичной звезды-вехи не было. Используется поперечная перекладина или вертикальный столб? Мади напрочь позабыл. Есть ведь какая-то формула: что-то
насчет длины сустава… какое-то уравнение. Вопрос дюймов. Ему не давало покоя, что нет здесь такой звезды, которая обозначала бы полюс.
        Мади неотрывно глядел в огонь: угли уже давно догорели и рассыпались золой. Томас Балфур излагал свою повесть отнюдь не в хронологическом порядке, и повествование его запутывалось еще больше из-за заминок, разъяснений и поддакиваний, поскольку рассказчика то и дело перебивали: все вторили друг другу, ходя вокруг да около бесконечными кругами. Что за хаотическая картина - как трудно разглядеть ее во всей полноте! Мади вновь перебрал в уме все, что ему довелось услышать в течение вечера. И попытался расставить перечисленные события в нужной последовательности.
        Где-то за девять месяцев до сегодняшнего дня бывший каторжник Фрэнсис Карвер преловко отжал у Алистера Лодербека его корабль «Добрый путь». В какой-то момент после того, при неизвестных обстоятельствах, он утратил грузовой контейнер, с помощью которого шантажировал политика. Внутри контейнера находился сундук, а в нем - чистого золота приблизительно на четыре тысячи фунтов; это состояние было тщательно зашито в подкладку пяти платьев. Иголкой поработала Лидия Уэллс, которая на тот момент выдавала себя за жену Фрэнсиса Карвера.
        Четыре тысячи фунтов - огромная сумма; естественно, что Карверу очень хотелось ее вернуть, как только он обнаружил пропажу контейнера. Он отплыл в Хокитику, предположительно догадываясь, что груз доставили туда по ошибке, и дал объявление в «Уэст-Кост таймс», предлагая крупное вознаграждение за возврат контейнера в целости и сохранности. Это объявление он разместил от имени Кросби Фрэнсиса Уэллса, предъявив в качестве удостоверения личности свидетельство о рождении,  - хотя он был известен и до и после того под именем Фрэнсис Карвер. Почему Карверу для шантажа Лодербека понадобилось (или захотелось) взять себе вымышленное имя, пока что оставалось невыясненным. Непонятно было также, почему свидетельство о рождении Кросби Уэллса (если, конечно, речь шла о подлинном документе) на тот момент оказалось в руках у Карвера.
        Настоящий Кросби Уэллс (или, может статься, какой-то другой Кросби Уэллс, думал про себя Мади) жил отшельником в долине Арахуры, в нескольких милях к северу от Хокитики. Уэллс скандальной известностью не пользовался, знакомых у него было наперечет; при жизни в Хокитике его почти не знали, а те, кто знал, даже не подозревали в нем человека богатого и влиятельного. Это А-Су, выясняя подробности его смерти, обнаружил, что несколькими годами ранее Уэллс напал на золотую жилу на приисках Данстана и добыл там целое состояние - не одну тысячу фунтов. По-видимому, Уэллс в силу каких-то причин желал сохранить это обстоятельство в тайне.
        Фрэнсис Карвер дал объявление в «Таймс» в начале июня (точность датировки подтвердил Бенджамин Левенталь). Будучи в Хокитике, он в частном порядке предложил Те Рау Тауфаре вознаграждение за любые известия о человеке по имени Кросби Уэллс. Однако Тауфаре человека с таким именем и с такими приметами не знал, и контейнер так и не нашелся; Карвер вернулся в Данидин с пустыми руками.
        Анна Уэдерелл также прибыла в Хокитику на «Добром пути», одетая в багряное «рабочее» платье, взятое напрокат у своего нового хозяина Дика Мэннеринга. Когда через несколько недель после прибытия она узнала, что с затонувшего судна удалось спасти сундук с женскими платьями, она купила все пять.
        Разумно было бы предположить, что Анна понятия не имела о сокровище, зашитом в платьях, равно как и не подозревала об их происхождении. Она никому ни словом не обмолвилась о спрятанном золоте и явно не пыталась как-то его извлечь. Мади задумался. Возможно ли такое абсолютное неведение? Пожалуй, опиоманка, в отличие от женщины в здравом рассудке, и впрямь могла не заметить, что таскает на себе какую-то дополнительную тяжесть. С другой стороны, как засвидетельствовал Гаскуан, она прежде приятельствовала с Лидией Уэллс и с вероятностью опознала бы вещи из ее гардероба. Как бы то ни было, решил Мади, с тех самых пор Анна носила на себе целое состояние - хорошо, некую его порцию зараз,  - если не считать месячного периода в сентябре-октябре, когда на поздней стадии беременности она вынуждена была обзавестись платьем особого покроя, из тех, что предназначены для будущих матерей.
        Когда хозяин гостиницы Эдгар Клинч обнаружил спрятанное в Анниных платьях золото, он решил, что это, должно быть, сутенер Дик Мэннеринг использует Анну, дабы контрабандой вывозить драгоценный металл с приисков, не платя пошлину в банке. Мысль об этом тайном сговоре глубоко уязвила Клинча, но у него не было никаких оснований призывать к ответу кого-либо из них, он и промолчал.
        Но не один Клинч случайно нащупал в платьях Анны спрятанное сокровище, и не он один превратно истолковал увиденное. Старатель Цю Лун тоже проник в секреты, сокрытые в швах,  - к слову сказать, примерно в то же самое время - и пришел к тем же самым скоропалительным выводам, что и Клинч. О том, что Мэннеринг вполне способен на мошенничество, А-Цю знал не понаслышке, ведь магнат уже оставил его в дураках один раз. А-Цю решил побить Мэннеринга его же оружием. Он начал понемногу потаскивать золото из Анниных платьев, переплавлял песок в бруски и помечал их клеймом с названием рудника «Аврора» - чтобы прибыль поступала в банк как выручка с его участка, который к тому времени откупил молодой старатель по имени Эмери Стейнз.
        Процесс изъятия золота из Анниного платья занял несколько месяцев. Всякий раз, как Анна навещала А-Цю в каньерском Чайнатауне, она бывала одурманена опиумом до потери разума; так что А-Цю спокойно и без ее ведома извлекал золото с помощью иголки и нитки, пока девушка спала. Оранжевое «рабочее» платье Анна в Чайнатаун не надевала. Вот почему оранжевое платье оставалось битком набито золотом еще долго после того, как А-Цю выпотрошил остальные четыре.
        Никто не знает как и почему, но переплавленное золото А-Цю было украдено из сейфа на лагерном приемном пункте. Наиболее вероятным подозреваемым, учитывая всю наличествующую информацию, был Стейнз, пропавший без вести старатель,  - у которого, что характерно, недоставало мотивировки. Молодой человек был баснословно богат и, по крайней мере в глазах общественного мнения, баснословно удачлив. Зачем бы ему воровать у своего собственного, связанного договором, рабочего? И зачем бы ему прятать золото в чужой хижине, так далеко от своего участка? Ну что ж, какими бы причинами юноша ни руководствовался, думал про себя Мади, в одном сомневаться не приходится: Стейнз так и не положил добытое А-Цю в банк как выручку с «Авроры», что был юридически обязан сделать. Загадочно, одно слово; если бы переплавленное золото поступило в банк, рудник «Аврора» за ночь превратился бы из пустышки в «золотой билет домой».
        А еще Эмери Стейнз оказался престранным образом впутан во все это дело посредством дарственной, которую Коуэлл Девлин обнаружил в зольном ящике у Кросби Уэллса,  - в ней значилось имя Стейнза, хотя и без подписи. Эта дарственная, по-видимому, подразумевала, что Эмери Стейнз и Кросби Уэллс были как-то друг с другом связаны и припрятанное состояние в силу какой-то причины предназначалось в дар Анне Уэдерелл от Эмери Стейнза. Что сбивало с толку еще больше: ведь, с какой стороны ни глянь, золото Стейнзу не принадлежало, чтобы вот так им разбрасываться!
        Анна носила ребенка - ребенка Карвера - с тех самых пор, как приехала в Хокитику, и весной ее беременность наконец стала заметна. Однако до родов дело не дошло; в середине октября Карвер вернулся в Хокитику, столкнулся с Анной и жестоко избил ее. Нерожденный ребенок погиб. Впоследствии, когда Анна описывала эту сцену Эдгару Клинчу, она дала понять, что Карвер уничтожил дитя хладнокровно и намеренно.
        И хотя о смерти ребенка упоминалось вскользь несколько раз за сегодняшний вечер, по-видимому, никто из присутствующих ничего не знал об этой роковой ссоре. Из врожденной деликатности Мади ни от кого не требовал дополнительных подробностей, но про себя размышлял, как именно взаимоотношения Анны с Карвером встраиваются в канву истории в целом. Он гадал, в самом ли деле Фрэнсис Карвер преследовал цель убить ребенка, а если так, что могло послужить причиной преступления столь гнусного. Разумеется, никто из двенадцати участников совещания не мог ответить на этот вопрос с какой бы то ни было объективной достоверностью; они могли лишь пересказывать то, что им выдали за правду.
        (До чего ж темны помыслы отсутствующих мужчин и женщин! И до чего ж труднораспознаваемы мотивации! Ведь Фрэнсис Карвер мог убить своего ребенка, бездушно от него отрекаясь, либо из ненависти, либо в качестве жестокой предупредительной меры, либо по чистой случайности; если не спросить его напрямую, так никогда и не узнаешь наверняка! Даже у Анны Уэдерелл, которая назвала Карвера убийцей, могут быть самые разные причины солгать.)
        Поразмыслив обо всем об этом, Мади продолжил.
        Те Рау Тауфаре, случайно повстречав Карвера утром 14 января, вспомнил о прошлогоднем предложении. За цену в два шиллинга Тауфаре был готов сообщить Карверу, где обретается Кросби Уэллс. Они ударили по рукам, Тауфаре объяснил, как отшельника найти, и Карвер в тот же день отправился в долину Арахуры; и этой ночи Уэллс не пережил. Вероятно, Карвер стал свидетелем смерти отшельника, а может, ушел за несколько минут до того, как Уэллс испустил последний вздох, но в любом случае он явился в хижину со склянкой лауданума, следы которого позже были обнаружены в желудке Кросби Уэллса в ходе вскрытия. Сразу после этой встречи Карвер возвратился в Хокитику, отдал приказ команде «Доброго пути» подняться на борт, снялся с якоря и уплыл еще до рассвета. Из Хокитики Карвер отправился не в Кантон (как предполагал Балфур), но в Данидин; этот факт Мади мог подтвердить, поскольку он взошел на этот самый корабль двенадцатью днями позже в Порт-Чалмерсе.
        Алистер Лодербек прибыл в хижину Уэллса вскоре после ухода Карвера и обнаружил отшельника мертвым: тот сидел за кухонным столом, уронив голову на руки. Лодербек доехал до Хокитики, где у него взял интервью редактор Бенджамин Левенталь: он собирался разместить внеочередную политическую статью в понедельничном выпуске «Таймс». Левенталь, узнав от Лодербека о смерти Кросби Уэллса, сделал вывод, что собственность отшельника вот-вот выставят на продажу. На следующее утро он сообщил отельеру Эдгару Клинчу о такой возможности, зная, что Клинч хотел бы вложить капитал в землю. Клинч тотчас же внес в банк задаток, а банковский служащий Чарли Фрост посодействовал ему с покупкой Уэллсовой недвижимости.
        Тогда Клинч уполномочил Харальда Нильссена освободить дом покойного и распродать его имущество. Так Нильссен и поступил - и, к вящему своему изумлению, обнаружил, что в хижине, в единственной комнате, во всех мыслимых потайных местах запрятано баснословное состояние. Золото, пройдя через банк, было оценено в четыре тысячи с лишним фунтов. Нильссену выплатили его десятипроцентную комиссию, после чего осталось чуть больше трех тысяч шестисот фунтов; из этого пришлось вычесть всевозможные налоги на наследство, пошлины, сборы и побочные расходы, включая подарок в тридцать фунтов банковскому служащему Чарли Фросту. Остаток - все еще вполне приличная сумма - в настоящий момент находился на условном депонировании в Резервном банке. Однако Клинчу, по-видимому, из этой суммы не достанется ни единого пенни: Лидия Уэллс, загадочным образом явившаяся из Данидина уже через несколько дней после похорон отшельника, подала апелляцию, требуя объявить куплю-продажу недействительной на том основании, что движимое и недвижимое имущество покойного по закону принадлежит ей.
        Безусловно, вся громадная сумма, поставленная на карту в этой игре, не сводилась только к золоту, найденному в хижине Кросби. А-Цю выпотрошил лишь четыре из пяти Анниных платьев. Последняя порция, зашитая в складки Анниного оранжевого «рабочего» наряда, была обнаружена самой Анной Уэдерелл всего-то две недели назад, когда она очнулась в тюрьме после передозировки опиума. Она не без оснований предположила, что золото ей подбросили только сейчас: ведь она напрочь не помнила, что происходило в течение двенадцати часов, предшествующих ее аресту, и была сама не своя. Она попросила Гаскуана о помощи, вместе они извлекли драгоценный металл из оранжевого платья и спрятали его в мешке из-под муки под Гаскуановой кроватью.
        Когда Анна возвратилась в гостиницу «Гридирон» в черном платье, что некогда принадлежало покойной жене Гаскуана, прежние подозрения Эдгара Клинча воскресли с новой силой. Он был уверен - и на сей раз не ошибался,  - что Аннино переодевание как-то связано со спрятанным золотом, и не без горечи отметил, что ее оранжевое «шлюшное» платье исчезло бесследно. Хотельера до глубины души возмутило, что Анна уверяла, будто не в состоянии заплатить ему свои долги, притом что он знал доподлинно: у нее золота куры не клюют. Дав выход раздражению, он сурово обрушился на Анну и предупредил, что выгонит ее из гостиницы за неуплату. Но угроза Клинча привела не к тем последствиям, которых он ждал. С тех пор Анна Уэдерелл полностью вернула ему долг, но не золотом, извлеченным из платьев, и не из законного заработка. Не далее как сегодня днем этот долг был заплачен из шестифунтовой ссуды, предоставленной Лидией Уэллс, вдовой Кросби; что до Анниного долга Мэннерингу, составлявшего, по подсчетам магната, более ста фунтов, его вполне покроет золото, извлеченное ею с Гаскуаном из оранжевого платья. С тех пор Анна
навсегда ушла из «Гридирона». Ее пригласили переселиться к Лидии Уэллс в «Удачу путника», где ей уже не придется заниматься проституцией.
        Знала ли Лидия Уэллс, что пропавший грузовой контейнер Карвера очутился в Хокитике, что платья купила Анна и что клад из хижины Кросби Уэллса и огромное богатство, с помощью которого Карвер шантажировал Лодербека месяцев десять назад,  - это одно и то же? На этот вопрос могла ответить только Анна. Много ли Анна знала о своей собственной вовлеченности в это запутанное дело? И многое ли, если на то пошло, была готова открыть Лидии Уэллс? Очень может статься, Анна и впрямь не подозревала, что платья прежде были собственностью Лидии. В таком случае миссис Уэллс и дальше осталась бы в неведении, поскольку Анна все еще носила черное платье, некогда принадлежавшее покойной жене Гаскуана: она ведь дала обет какое-то время соблюдать траур. Разумеется, думал Мади, Анне стоит только открыть гардероб в ее номере, чтобы вдова наряды узнала… но, учитывая, что златокузнец Цю предусмотрительно подбил платья кусочками свинца, миссис Уэллс при первом взгляде и при первом прикосновении могла бы и не догадаться, что подлинное сокровище заменено никчемным муляжом. Этот фокус уже ввел в заблуждение Клинча. Не под эту
ли фальшивую гарантию, спрашивал себя Мади, вдова заплатила Аннин долг нынче вечером?
        Однако если Анна все-таки знала, что пять платьев некогда принадлежали Лидии Уэллс, то не могла не знать и о спрятанном в них состоянии, а значит, и о том, как Лодербек, став жертвой шантажа, был вынужден продать «Добрый путь» за десять месяцев до того. В свете этого, подумал Мади, обстоятельства гибели Анниного ребенка внезапно оказываются напрямую связаны с нынешней тайной, ведь об отношениях Анны с Фрэнсисом Карвером, равно как и о ее отношениях с Лидией Уэллс, никому из присутствующих ровным счетом ничего не известно.
        Мади рассеянно провел пальцем по кромке бокала. Должно же быть этому всему объяснение получше, нежели ненароком совпавшие обстоятельства. Как там сказал Балфур несколько часов назад? «Цепочка совпадений - это уже не случайность». А что такое совпадения, подумал Мади, как не остановившееся мгновение в последовательности, которую еще предстоит объяснить?
        - По крайней мере, вот такова наша роль во всем в этом,  - добавил Балфур, словно бы извиняясь.  - Это, конечно, не ответ, мистер Мади, но хотя бы объяснение, зачем мы все сошлись здесь нынче вечером; повод, так сказать, для нашего собрания.
        - Такого он небось и вообразить себе не мог,  - подал голос Дик Мэннеринг.
        - Так всегда и бывает, когда правду говорят,  - отозвался Балфур.
        Мади переводил взгляд с одного лица на другое. Никого из этих людей нельзя было назвать «виновным» в прямом смысле слова, но и «безгрешным» - тоже. Они - сообщники? Сопричастники? Они вместе впутаны в это дело? Мади нахмурился. Он чувствовал, что не находит нужного слова для описания их взаимодействия. Притчард, помнится, воспользовался словом «заговор»… но такой термин едва ли применим, если каждый оказался вовлечен в происходящее по чистой случайности и отношение каждого к обсуждаемым событиям настолько ощутимо разнится. Нет, настоящие зачинщики и настоящие заговорщики - это, конечно же, те мужчины и женщины, которых нет среди собравшихся, у них у каждого есть свой секрет, который он или она пытается скрыть!
        Мади задумался об отсутствующих.
        У Фрэнсиса Карвера, как этим вечером утверждали неоднократно, рыльце явно в пуху. По крайней мере, по словам Лодербека, Карвер - заядлый интриган и шантажом не брезгует; более того, он навестил Кросби Уэллса в день его смерти и, с вероятностью, стал ее свидетелем. Такую репутацию не следует списывать со счетов, но и безоглядно на нее полагаться тоже не стоит, размышлял про себя Мади: не может же Карвер стоять за всеми событиями сразу и ему вряд ли удалось бы срежиссировать заговор такого масштаба и сложности, чтобы навлечь подозрение на двенадцать человек одновременно.
        Затем есть еще Лидия Уэллс, предполагаемая супруга и Уэллса, и Карвера, некогда любовница Алистера Лодербека, а теперь - как она только что доверительно призналась Гаскуану - тайно помолвленная с кем-то неизвестным. Подобно Карверу, миссис Уэллс показала себя способной на самое бессовестное вымогательство и самую беззастенчивую ложь. В прошлом ей уже доводилось работать на пару с Карвером. Закон в должный срок установит, насколько правомерны ее притязания на собственность Кросби Уэллса… но, даже если они имеют силу, подумал Мади, добивается она своего с помощью методов, что в лучшем случае неделикатны и в худшем - абсолютно бездушны. Мади чувствовал, что не доверяет Лидии Уэллс куда сильнее, чем Фрэнсису Карверу,  - хотя, конечно же, необоснованно, ведь он не был с нею знаком и в глаза ее не видел, знал лишь по рассказам, причем по рассказам обрывочным и разноплановым.
        Затем Мади обратился ко второй паре, к Анне Уэдерелл и к Эмери Стейнзу,  - ведь они были вместе ночью 14 января, за несколько часов до того, как Анна впала в беспамятство, а Эмери исчез. Что в действительности произошло той ночью и какую роль они оба сыграли, умышленно или неумышленно, в деле Кросби Уэллса?
        На первый взгляд могло показаться, что хотя Эмери Стейнз везением наделен в избытке, а Анна обделена вовсе, однако ж Анна, оказавшись на волосок от смерти, выжила, а Стейнз, по-видимому, нет. Мади вдруг пришло в голову, что все присутствующие, каждый по-своему, адски завидовали Стейнзу и адски ревновали Анну. Старательская удача Стейнза принадлежала только ему, и никому другому, а Анна, как приисковая шлюха, принадлежала всем и каждому.
        Еще оставались политик и тюремный надзиратель. Мади рассматривал их вместе. Алистер Лодербек, как и его противник Джордж Шепард, передоверял ответственность: он был надежно защищен от последствий собственных поступков благодаря тому, что его прихоти частенько исполняли и воплощали в жизнь иные люди. Находились и другие параллели. Лодербеку вскорости предстояло баллотироваться в парламент от округа Уэстленд; Шепард вот-вот собирался приступить к строительству тюрьмы и работного дома на террасе Сивью. У Лодербека были какие-то личные связи с Лидией Уэллс, некогда его любовницей в игорном доме, точно так же как у Шепарда - с Фрэнсисом Карвером, некогда его заключенным в сиднейской тюрьме.
        Мысленно Мади разбил этих отсутствующих персонажей на три пары: вдова и незаконный торговец, политик и тюремщик, старатель и шлюха. Такая систематизация ему понравилась: по складу ума Мади тяготел к упорядоченности и комфортнее всего чувствовал себя, имея дело со схемами. Забавы ради он прикинул, а какую роль играет сам в этом причудливом хитросплетении взаимосвязей, которое еще предстоит распутать. И нет ли у него двойника-противоположности? Может, Кросби Уэллс? То есть его антипод - покойник? Внезапно Мади вспомнил видение на борту барка «Добрый путь» и невольно поежился.
        - О чем призадумались?  - подал голос Харальд Нильссен, и Мади разом осознал, что собравшиеся в комнате вот уже некоторое время ждут от него хоть какого-то отклика.
        Все неотрывно глядели на него примерно с одним и тем же выражением обнадеженного ожидания - каждый из участников, в зависимости от характера, это чувство подавлял, либо выставлял напоказ, либо выдавал ненароком. «Стало быть, мне предстоит стать отгадчиком,  - подумал Мади.  - Детектив - вот моя роль».
        - Не торопите его,  - добавил Харальд Нильссен, обращаясь ко всем присутствующим, хотя не кто иной, как он сам, побуждал Мади нарушить молчание.  - Он заговорит, когда сочтет нужным.
        Но Мади осознал, что заговорить не в силах. Он переводил взгляд от одного лица к другому, тщетно подбирая слова.
        Спустя еще минуту Притчард, наклонившись, тронул длинным пальцем кресло Мади за подлокотник.
        - Послушайте,  - промолвил он,  - вы говорили, будто обнаружили нечто среди корабельного груза «Доброго пути», мистер Мади,  - что-то, что заставило вас усомниться в законности происходящего. Что это было?
        - Может, грузовой контейнер?  - предположил Балфур.
        - Опиум?  - подсказал Мэннеринг.  - Или что-то связанное с опиумом?
        - Да не торопите его,  - повторил Нильссен.  - Дайте ему собраться с мыслями.
        Тем вечером Уолтер Мади переступил порог курительной комнаты, вовсе не собираясь разглашать, что именно произошло в ходе его плавания из Данидина. Он с трудом сумел признать перед самим собою, что действительно стал свидетелем подобного ужаса, не говоря уже о том, чтобы донести смысл увиденного до других людей. Однако в контексте только что поведанной ему истории стало понятно, что его недавний опыт способен кое-что объяснить.
        - Джентльмены,  - произнес наконец Мади,  - сегодня вечером вы почтили меня своим доверием, и я благодарю вас за ваш рассказ. Со своей стороны мне тоже есть что поведать. Сдается мне, в некоторых своих аспектах моя история окажется для вас небезынтересной, хотя боюсь, что я всего лишь подменю ваши нынешние вопросы новыми.
        - Да-да,  - подбодрил его Балфур.  - Вам слово, мистер Мади; мы вас внимательно слушаем.
        Мади послушно поднялся на ноги и развернулся спиною к огню; в следующее же мгновение он почувствовал себя полным идиотом и пожалел, что не остался сидеть. Он сцепил руки за спиною, качнулся взад-вперед на каблуках и наконец заговорил:
        - Прежде всего мне хотелось бы заявить, что, как мне кажется, у меня есть новости об Эмери Стейнзе.
        - Хорошие или плохие?  - тут же встрял Мэннеринг.  - Он жив? Вы его видели?
        Обер Гаскуан с каждой новой репликой Мэннеринга заметно мрачнел; он еще не простил магнату его недавнюю грубость, и прощать не собирался. Гаскуан не терпел оскорблений и мог надолго затаить обиду. При этом вмешательстве он громко и неодобрительно шикнул сквозь зубы.
        - Не могу утверждать доподлинно,  - отвечал Мади.  - Я должен предупредить и вас, мистер Мэннеринг, и всех прочих, что в моем рассказе есть несколько деталей, которые - как бы это так выразиться?  - не приводят меня к однозначно рациональным выводам. Надеюсь, вы мне простите, что я не рассказал в подробностях о своем путешествии ранее; признаюсь, я сам не знал, что об этом обо всем и думать.
        В комнате повисла гробовая тишина.
        - Вы, безусловно, помните,  - начал Мади,  - что плыл я от Данидина до побережья в жуткий шторм; помните вы, надеюсь, и то, что купленный мною в спешке билет не предусматривал для меня койки как таковой, но всего-то навсего угол в трюме. Там было темно хоть глаз выколи, мерзко воняло, и для жилья это место было совершенно непригодно. Когда начался шторм, джентльмены, я находился на палубе, так же как и на протяжении почти всего пути… Поначалу казалось, что погода просто слегка испортилась, налетел ветер с дождем. Но буря набирала силу, и я с каждой минутой тревожился все сильнее. Меня предупреждали, что моря Уэст-Коста чрезвычайно опасны и что за каждый рейс на прииски Смерть играет в кости с госпожой Кошмар. К сердцу подступил страх… При мне был мой портфель. Я решил отнести его в грузовой отсек, чтобы, если меня смоет за борт, мои бумаги сохранились бы и меня отпели бы как подобает, под моим настоящим именем. Ведь матросам в порту я назвался иначе, как вы помните: я предъявил чужие документы. Мысль о том, что на похоронах прозвучит фиктивное имя…
        - Чудовищно,  - передернулся Клинч.
        Мади поклонился:
        - Вот вы меня понимаете. Ну что ж, я, спотыкаясь, пересек палубу, прижимая к груди портфель, с большим трудом открыл носовой люк: ветер налетал шквалами и судно ходило ходуном. Я наконец-то приподнял тяжелую крышку и швырнул портфель вниз… но я плохо прицелился. Застежка ударилась о закраину на палубе, портфель раскрылся, содержимое вывалилось наружу: мои вещи рассыпались по всему грузовому отсеку, и мне пришлось лезть за ними вниз по узкой лестнице… Спуск занял какое-то время. В трюме было темно; однако стоило качающемуся на волнах судну накрениться - и луч света, падая сквозь открытый люк, описывал круг по всему грузовому отсеку, точно блуждающий взгляд. Воняло там адски. Ящики поскрипывали, колотились о ремни и цепи с шумом поистине инфернальным. Стояло несколько клетей с гусями, и тут же ехало множество коз. Бедные животные блеяли, гоготали и выражали свое недовольство всеми возможными способами. Я принялся споро собирать свои вещи, поскольку не хотел задерживаться в этом месте ни одной лишней минуты. Однако сквозь всю эту какофонию я уловил новый звук… Изнутри ближайшего ко мне грузового
контейнера послышался стук - стук яростный и достаточно громкий, чтобы расслышать его даже сквозь общий гвалт и грохот.
        Балфур тут же насторожился.
        - Казалось,  - продолжал Мади,  - что внутри заперт человек и отчаянно колотит в стенки руками и ногами. Я окликнул его, пошатываясь подошел к ящику - корабль немилосердно раскачивало, а изнутри снова и снова доносилось одно и то же имя: «Магдалина, Магдалина, Магдалина». Я понял, что внутри в самом деле человек, а не крыса и не какое-нибудь иное животное. Я попытался вытащить гвозди из крышки и, торопясь изо всех сил, наконец взломал ящик. Думаю, это произошло где-то в два часа дня,  - добавил Мади с легким нажимом.  - То есть в любом случае за четыре-пять часов до того, как мы высадились в Хокитике.
        - Магдалина,  - протянул Мэннеринг.  - Это ж Анна.
        Гаскуан свирепо нахмурился.
        Мади вскинул глаза на Мэннеринга.
        - Простите,  - промолвил он,  - боюсь, я не вполне вас понимаю. Магдалина - это второе имя мисс Уэдерелл?
        - Да так любую шлюху кличут,  - отозвался Мэннеринг.
        Мади покачал головой, показывая, что объяснение его не удовлетворило.
        - Ну, как любого пса назовут Бобиком, а любую корову - Буренкой.
        - А… да, ясно,  - отозвался Мади, думая про себя, что человек, который сам зарабатывает сутенерством, мог бы подобрать парочку более лестных примеров.
        - Вероятно,  - медленно проговорил Бенджамин Левенталь,  - вероятно, мы можем утверждать, оставляя место для сомнения конечно же, что запертый внутри контейнера человек был Эмери Стейнзом.
        - Он на Анну здорово запал, это точно,  - согласился Мэннеринг.
        - Стейнз исчез в тот самый день, как Карвер снялся с якоря!  - резко выпрямился в кресле Балфур.  - И в тот же самый день мы недосчитались моего грузового контейнера! Ну конечно же, вот так все и было! Стейнз влез в ящик - Карвер ящик крадет и уплывает прочь!
        - Но с какой целью?  - недоумевал Притчард.
        - А вы, часом, на маркировку контейнера не посмотрели? На накладную?
        - Нет, не посмотрел,  - коротко отрезал Мади. Он еще не договорил, и он терпеть не мог, когда его прерывают на полуслове.
        Но благоговейная аудитория в который раз за вечер превратилась в гомонящую толпу: каждый высказывал свои догадки и бурно удивлялся.
        - Эмери Стейнз - на корабле Карвера!  - восклицал Мэннеринг.  - Остается понять, сам ли он спрятался и поехал зайцем, оказался ли на борту по чистой случайности, или Карвер захватил его силой и вполне умышленно замуровал в грузовом контейнере. Вот вам три варианта.
        Нильссен покачал головой:
        - Сказано ж, что крышка была гвоздями заколочена! Изнутри такого не проделаешь!
        - Да это ж все равно что гроб! Дышать-то человеку как?
        - Там щели между планками…
        - Воздуха все равно недостаточно!
        - Том, вот взять твой грузовой контейнер. Там внутри достаточно места для взрослого человека?
        - А контейнеры, они вообще большие?
        - Не забывайте, что Карвер со Стейнзом - деловые партнеры.
        - Размером с телегу. Да вы их видели, они вдоль набережной штабелями составлены. Внутри человек лежа вполне удобно разместится.
        - Деловые партнеры на выработанном участке!
        - Странно, однако, что он едет в заколоченном контейнере обратно из Данидина. Скажете, не странно? По мне, так выходит, Карвер не подозревал о том, что Стейнз внутри.
        - Давайте дослушаем мистера Мади до конца.
        - Кто ж так с деловым партнером обращается - заколачивает в ящике на верную смерть!
        Не присоединились к этому многоголосию догадок только двое китайцев, Цю Лун и Су Юншэн: они сидели выпрямившись, не сводя очень серьезных глаз с Мади, как и на протяжении всего вечера. Мади поймал взгляд А-Су, и, хотя выражение китайца не изменилось, Мади показалось, будто во взгляде этом промелькнуло сочувствие: А-Су словно бы хотел сказать, что хорошо понимает досадливое нетерпение Мади.
        Незнание языка помешало А-Су в подробностях рассказать собравшимся тем вечером историю своих взаимоотношений с Фрэнсисом Карвером, и в результате англоговорящие участники так и не узнали деталей, сверх того что Карвер совершил убийство, а А-Су вознамерился отомстить за него. Мади разглядывал китайца, так и впившись светлыми глазами в темные зрачки А-Су. Интересно, что за предыстория связывает этих двоих? А-Су признался лишь, что знавал Карвера еще мальчишкой; ничего больше он не открыл. Мади предполагал, что А-Су около сорока пяти лет, то есть родился он в начале двадцатых годов,  - вероятно, они с Карвером сталкивались в ходе китайских войн.
        - Мистер Мади,  - промолвил Коуэлл Девлин,  - позвольте задать вопрос вам. А вы сами полагаете, что человек в грузовом контейнере - это Эмери Стейнз?
        Все разом умолкли.
        - Я никогда не был знаком с мистером Стейнзом и не узнал бы его при встрече,  - скованно отозвался Мади,  - но да, мне так кажется.
        Притчард произвел в уме некоторые подсчеты:
        - Если Стейнз пробыл внутри этого ящика с тех самых пор, как Карвер отплыл в Данидин, то это получается тринадцать дней без воды и воздуха.
        - Несчастливое число,  - пробормотал кто-то, и Мади внезапно осознал, что в курительной комнате собралось именно тринадцать человек, и тринадцатый по счету - не кто иной, как он сам.
        - А такое возможно - тринадцать дней?  - усомнился Гаскуан.
        - Без воды? Вряд ли.  - Притчард пощипал подбородок.  - Но без воздуха, понятное дело… вообще немыслимо.
        - Но что, если он вовсе не находился внутри все это время, с тех пор как покинул Хокитику?  - предположил Балфур.  - Может, его в ящик только в Данидине запихнули - либо силой, либо сам залез…
        - Мой рассказ еще не окончен,  - напомнил Мади.
        - Да, точно,  - подхватил Мэннеринг.  - Он же еще не договорил. Придержите языки-то!
        Поток предположений иссяк. Мади снова покачался на каблуках вперед-назад и спустя мгновение продолжил.
        - Как только я понял, что внутри контейнера человек,  - рассказывал Мади,  - я помог ему выбраться - с трудом, ведь он был так изможден и дышал едва-едва. Он, по-видимому, совсем обессилел, колотя в стенки ящика. Я ослабил ему воротник - на нем был шейный платок,  - и сей же миг на груди его проступила кровь.
        - Вы его чем-то случайно поранили?  - уточнил Нильссен.
        На сей раз Мади не ответил; прикрыв глаза, он продолжал, словно в трансе:
        - Кровь изливалась наружу… пузырилась и булькала, словно насос работал; человек схватился за грудь, пытаясь остановить поток, и, захлебываясь рыданиями, снова и снова повторял это имя: «Магдалина, Магдалина…» Джентльмены, я глядел на него в ужасе. Я словно онемел. Столько крови…
        - Он о ящик поцарапался?  - настойчиво гнул свое Нильссен.
        - Кровь так и била фонтаном из его груди,  - отозвался Мади, открывая глаза.  - Это со всей определенностью не была царапина, сэр. Я-то уж никак не мог его поцарапать, разве что ногтем, а я ногти очень коротко подстригаю, как вы, верно, заметили. И повторяю: кровь хлынула потоком уже после того, как он выбрался из ящика и уселся прямо. Я подумал, может, у него в шейном платке булавка торчала, но нет, никакой булавки. Платок был завязан бантом.
        Притчард нахмурился.
        - Значит, он был уже ранен,  - предположил он.  - До того, как вы вскрыли ящик. Может, порезался обо что-нибудь до того, как на сцене появились вы.
        - Может,  - без особой уверенности проговорил Мади.  - Боюсь, я слабо понимаю…
        - Что такое?
        - Что ж,  - промолвил Мади, беря себя в руки.  - Скажем так: рана не показалась мне… чем-то естественным.
        - Это как?  - не понял Мэннеринг.
        Мади смущенно потупился. Он верил в аналитические свойства разума: он верил в логику с той же спокойной убежденностью, с какой верил в свою способность распознать ее. Он считал, что истину можно довести до совершенства, а совершенная истина всегда абсолютно прекрасна и предельно ясна. Мы уже упоминали, что Мади не придерживался никакой религии и потому не прозревал истины в таинственном, в необъяснимом и необъясненном, в туманах, что застят научное познание точно так же, как вполне материальные тучи в этот самый час затемняли хокитикское небо.
        - Понимаю, что прозвучит это странно,  - проговорил он,  - но я не вполне уверен, что человек из грузового контейнера принадлежал к миру живых. При тамошнем свете… в игре теней…  - Мади умолк на полуслове и вновь заговорил, уже резче: - Скажем так. Я даже не уверен, что назвал бы его человеком.
        - А что же такое это было-то?  - не понял Балфур.  - Что, если не человек?
        - Призрак,  - отозвался Мади.  - Видение какое-то. Фантом. Звучит глупо, понимаю. Наверное, Лидия Уэллс смогла бы описать это лучше меня.
        На краткое мгновение все голоса смолкли.
        - Что было дальше?  - промолвил Фрост.
        Мади обратился к банковскому служащему:
        - Боюсь, я поступил малодушно. Я развернулся, схватил портфель и проворно вскарабкался по лестнице. А его оставил там - всего в крови.
        - Вы ведь к накладной на ящике не приглядывались?  - вновь поинтересовался Балфур, но Мади отвечать не стал.
        - Больше вы с этим человеком не встречались?  - спросил Левенталь.
        - Нет,  - удрученно откликнулся Мади.  - Я не нашел в себе храбрости спуститься в трюм еще раз… а когда мы прибыли в Хокитику, пассажиров перевезли на берег лихтером. Если этот человек был реален, если это и в самом деле Эмери Стейнз, тогда в настоящий момент он все еще на борту «Доброго пути»… разумеется, как и Фрэнсис Карвер. Они оба - на некотором расстоянии от берега, сразу за устьем реки, дожидаются прилива. Но может статься, я все это себе навоображал. Незнакомца, и кровь, и все прочее. Прежде я никогда не страдал галлюцинациями, но… ну да вы сами видите, я не знаю, что и думать. На тот момент, однако, я был уверен, что мне явился призрак.
        - Может, так оно и было,  - отозвался Девлин.
        - Может, и так,  - кивнул Мади.  - Я приму такое объяснение за истину, если найдутся веские доказательства. Но, прошу меня простить, мне оно представляется чем-то из области фантастики.
        - Призрак там или не призрак, но к какому-то решению мы наконец пришли,  - промолвил Левенталь с безмерно усталым видом.  - Завтра утром, когда мистер Мади пойдет на пристань за дорожным сундуком…
        Но Левенталь не договорил. Дверь курительной комнаты внезапно распахнулась и ударилась о стену с такой силой, что присутствующие разом вздрогнули. Все как по команде обернулись: на пороге стоял мальчишка Мэннеринга, тяжело дыша и хватаясь за бок - видать, под ложечкой закололо.
        - Огни,  - выдохнул он.
        - Чего?  - пробасил Мэннеринг, тяжело поднимаясь на ноги.  - Какие еще огни? Что не так?
        - Огни на косе,  - отвечал мальчишка, по-прежнему держась за бок и хватая ртом воздух.
        - Ну, выкладывай!
        - Не могу…  - Мальчишка закашлялся.
        - Что еще за беготня мне тут?  - взревел Мэннеринг.  - Ты, вообще-то, должен стоять снаружи! Стоять, а не носиться сломя голову, черт тебя дери! Я тебе плачу не за оздоровительный моцион, чтоб тебе пропасть!
        - Это «Добрый путь»,  - выговорил наконец мальчишка.
        В комнате разом воцарилась гробовая тишина.
        - «Добрый путь»?  - рявкнул Мэннеринг, выпучив глаза.  - Что с ним такое? Да говори же, бестолочь!
        - Навигационные огни на косе,  - объяснил мальчишка.  - Они погасли… под ветром… и… прилив…
        - Что случилось-то?
        - «Добрый путь» затонул. Налетел на отмель… накренился, десяти минут еще не прошло.  - Мальчишка со всхлипом перевел дух.  - Грот-мачта сломалась, корабль опять завалился на борт… и тут волны хлынули в люки, и судно опрокинулось. Ему крышка, сэр. Крышка ему. Нету больше корабля.

        Часть II
        Пророчества

        18 февраля 1866 года
        42° 43 0 южной широты / 170° 58 0 восточной долготы

        Эклиптика

        Три недели минули с тех пор, как Уолтер Мади впервые ступил на прибрежный песок, с тех пор, как собрался тайный совет в «Короне», и с тех пор, как барк «Добрый путь» пополнил собою список кораблей, разбившихся на отмели. Теперь эти двенадцать человек здороваются друг с другом этак многозначительно - вот так вольный каменщик, встретив члена своей гильдии при свете дня, обменивается с ним красноречивым и серьезным взглядом. Дик Мэннеринг кивнул Коуэллу Девлину на Каньерской дороге; Харальд Нильссен дважды приподнимал шляпу, приветствуя Томаса Балфура; Чарли Фрост и Джозеф Притчард пожелали друг другу доброго утра в очереди на завтрак в шестипенсовой забегаловке. Любая тайна неизменно укрепляет только что завязавшуюся дружбу, равно как и коллективное ощущение, что виноват кто-то посторонний. Отметим, что участников собрания в «Короне» объединили не столько общие убеждения, сколько общие подозрения - направленные главным образом вовне. В своих разнообразных оценках Алистера Лодербека, Джорджа Шепарда, Лидии Уэллс, Фрэнсиса Карвера, Анны Уэдерелл и Эмери Стейнза соумышленники из «Короны» приходили все
к более знаменательным выводам, несмотря на то что ничего доказано не было, никого не допрашивали и никакой новой информации не обнаружилось. Их версии обретали все более фантастические очертания, их гипотезы все больше отрывались от земли, а советы звучали все менее уместно. Неподтвержденные подозрения имеют свойство постепенно перерождаться в злостные заблуждения, подверженные смене настроений, обретают все свойства банальных суеверий,  - а участники собрания в «Короне», чьи клятвы верности, как ни крути, шиты яркой нитью времени и движения, как все прочие люди, куда как уязвимы для чужого влияния.
        Ибо планеты сместились на фоне вращающегося звездного шатра. Солнце продвинулось на одну двенадцатую по наклонному колесу своего эклиптического пути, и с движением этим наступает новый миропорядок и меняется угол зрения. При Солнце в Козероге мы были замкнуты, взыскательны, возвышенно-отстраненны. Обращаясь к человеку, мы пытались раз и навсегда дать ему определение; мы оплакивали его недостатки и оценивали его таланты. Мы и вообразить не могли, каким он стал бы, если б поддался искушению предать собственную природу - или, еще лучше, предал себя безо всякого искушения. Но истина бывает не иначе как относительной, и небесные взаимозависимости состоят из подвижных колесиков, колеблющихся осей и вращающихся дисков; эта точная, как часы, оркестровка с каждой минутой меняется, ни разу не повторяясь, ни на миг не прекращаясь. Мы уже не прячемся в уединенных воспоминаниях о прошлом. Мы глядим вовне, сквозь иллюзии собственных убеждений; мы видим мир таким, как желали бы его усовершенствовать, и воображаем, что живем в нем.

        Овен в третьем доме

        Дойдя до редакции газеты на Уэлд-стрит, Те Рау Тауфаре обнаружил, что дверь открыта и приперта стоячей вешалкой, а изнутри доносится посвистывание. Он вошел, не стучась, и проследовал через цех в мастерскую в глубине здания, где издатель Бенджамин Левенталь за реалом набирал понедельничный выпуск «Уэст-Кост таймс».
        В левой руке Левенталь держал стальную верстатку размером примерно со школьную линейку, правой рукой отбирал и ловко составлял вместе крохотные брусочки литер, нарезками вверх, вдоль нижней стенки верстатки,  - чтобы справиться с этой задачей, ему приходилось читать не только справа налево, но и в обратном порядке, ведь набранный текст представал в зеркальном и перевернутом отображении. Набрав строку, он одним быстрым движением переставлял ее на наборную доску, плоскую стальную форму размером чуть больше газетного листа; под каждой строкой, отделяя одну от другой, он вкладывал тонкие свинцовые пластинки и время от времени - рельефную медную линейку для жирного подчеркивания. Переставив последнюю строку текста на наборную доску, он прилаживал деревянные заключки по краям формы с помощью молоточка: ведь литеры должны сидеть плотно. Затем выравнивал поверхность набора с помощью доски два на четыре, чтобы каждая литера крепилась на одинаковой высоте. Наконец, он окунал ручной валик в чернила и покрывал весь набор тонкой глянцевито-черной пленкой - работал он быстро, чтобы чернила не успели высохнуть, 
- и клал поверх трепещущий газетный лист. Левенталь всегда печатал первую корректуру вручную, чтобы проверить текст на наличие ошибок, прежде чем «спустить» на машину,  - хотя, будучи тем еще перфекционистом, редко допускал ошибки по невнимательности либо небрежности.
        Издатель тепло поприветствовал гостя.
        - Сдается мне, мистер Тауфаре, мы не виделись с той самой ночи, как потерпел крушение «Добрый путь»,  - промолвил он.  - Может ли такое быть?
        - Да,  - равнодушно обронил Тауфаре.  - Я был на севере.
        Он скользнул взглядом по реалу: по наборной кассе со шрифтами, по бутылочкам с чернилами и щелоком, кистям, пинцетам, молоточкам, наборам свинцовых и медных литер, по вазе с крапчатыми яблоками и фруктовому ножу.
        - Только вернулись, да?
        - Нынче утром.
        - Что ж, могу предположить почему.
        - Как это вы можете предположить?  - свел брови Тауфаре.
        - Так ведь сегодня ж вдовицын спиритический сеанс! Я угадал?
        Тауфаре помолчал минуту, по-прежнему супя брови. И наконец подозрительно осведомился:
        - Что такое сеанс?
        Левенталь усмехнулся. Отложил верстатку, пересек комнату, взял воскресный выпуск газеты, что лежал свернутым рядом с умывальником.
        - Вот,  - проговорил он. Развернул газету, ткнул перепачканным в чернилах пальцем в объявление, напечатанное на второй странице, передал номер Тауфаре.  - Вы непременно приходите. Не на сам сеанс - туда по билетам пускают,  - но на фуршет перед сеансом.
        Объявление занимало две колонки. Напечатано оно было жирным парангоном[49 - Парангон (или двойной боргес)  - типографский шрифт, кегль которого равен 18 пунктам (примерно 6,77 мм); используется для заголовков и титульных листов.] - кеглем, что Левенталь обычно использовал только для флаговых заголовков и важных рубрик,  - и обведено броской черной рамочкой. Заведение «Удача путника», владеет и распоряжается которым миссис Лидия Уэллс, прежде проживавшая в Данидине, вдова Кросби, впервые откроется для публики нынче вечером. В честь этого события миссис Уэллс, знаменитый медиум, изволит устроить дебютный сеанс для избранной аудитории; билеты распределяются по принципу «первым пришел - первым обслужен»; однако сеанс предваряется «напитками и размышлениями» для людей широких взглядов: их всех призывают прийти, настроившись на объективное, непредвзятое восприятие.
        Что до последнего - легче сказать, чем сделать! В газете говорилось, сеанс ставит целью уловить посредством чрезвычайно чувствительного инструмента (самой мисс Уэллс) некие вибрации духа, изучение которых открыло бы канал между нашим миром и иными сферами, тем самым установив контакт с мертвыми. В пределах же широкой категории мертвецов миссис Уэллс выказала исключительную привередливость и исключительную самонадеянность в своем выборе: она замыслила призвать тень мистера Эмери Стейнза, который так и не возвратился в Хокитику и чье тело, спустя пять недель отсутствия, так и не отыскалось.
        Вдова не уточнила, какие вопросы она собирается задать призраку мистера Стейнза, но все полагали, что она, по крайней мере, всенепременно спросит, какой именно смертью он умер. Любой медиум, который не зря свой хлеб ест, вам скажет: дух убитого обычно куда более словоохотлив, нежели дух, покинувший этот мир покойно и мирно,  - а надо ли уточнять, что Лидия Уэллс хлебушек кушала не даром.
        - Что такое сеанс?  - повторил Тауфаре.
        - Да чушь несусветная,  - охотно пояснил Левенталь.  - Лидия Уэллс раструбила по всей Хокитике, что собирается пообщаться с духом Эмери Стейнза, и больше половины города поверило ей на слово. Спиритический сеанс сам по себе - это просто-напросто спектакль. Она впадет в транс - как будто с нею припадок приключился или, там, истерика,  - произнесет несколько слов мужским голосом, или сделает так, чтобы шторы неожиданно заколыхались, или заплатит мальчишке пенни, чтоб влез по трубе и крикнул что-нибудь в дымоход. Это все дешевая театральщина. Но все, конечно же, разойдутся по домам, свято веря, что пообщались с призраком. Так где вы были-то?
        - В Мафере,  - отозвался Тауфаре.  - В Греймуте.  - Он все еще хмуро взирал на газету.
        - Там, полагаю, о мистере Стейнзе ничего не слышали?
        - Нет.
        - Вот и здесь тоже нет. Боюсь, надежды почти не осталось. Но может, нынче вечером какая-нибудь зацепка появится. Видите ли, настоящий повод для подозрений - это уверенность миссис Уэллс в том, что мистер Стейнз действительно мертв. Если она это знает - то откуда бы, и что еще ей известно? О, последние две недели люди только и делают, что языками чешут. Я этот фуршет ни за что на свете не пропущу. До чего ж досадно, что мне билета не досталось.
        Ибо вдова сочла нужным ограничить доступ на свой сеанс лишь семью персонами: дескать, семь - это магическое число, с намеком на темные тайны; и Левенталь, явившись к «Удаче путника» поутру, где-то без пятнадцати девять, к вящему своему сожалению, обнаружил, что эти семь мест уже заполнены. (Из соумышленников «Короны» только Чарли Фросту да Харальду Нильссену удалось разжиться билетами.) Левенталь, заодно с десятками других разочарованных, вынужден будет удовольствоваться «напитками и размышлениями» и уйти до официального начала сеанса. Он попытался перекупить билет за двойную цену у одного из счастливчиков, но безуспешно. Фрост и Нильссен - оба ответили решительным отказом, хотя Нильссен обещал впоследствии рассказать о событии сколь можно подробнее, а Фрост предложил Левенталю загодя помочь ему разработать стратегию рекогносцировки.
        - Цена три шиллинга, оплата на входе,  - сообщил Левенталь, на случай, если Тауфаре не умеет читать и скрывает это.
        - Три шиллинга?  - Тауфаре вскинул глаза. Развлечение на один вечер в жизни не стоило таких денег.  - За что?
        Левенталь пожал плечами:
        - Вдовица знает, что может любую цену заломить, и ровно это и делает. Может, бренди эти деньги окупит, если пить по-быстрому; напитки там подаются без ограничений. Но вы правы: это сущий грабеж. И уж конечно, каждый второй бьет копытом - как бы с Анной словечком перемолвиться. Вот кто гвоздь программы-то, вот где главная приманка! Вы же знаете, она вот уже три недели как сидит в «Путнике» почти безвылазно. Одному Господу ведомо, что там внутри происходит.
        - Я желаю дать объявление в вашу газету,  - объявил Тауфаре. И грубо бросил номер на реал, так что лист соскользнул на Левенталеву наборную доску.
        - Безусловно,  - откликнулся Левенталь с неодобрением, потянувшись за карандашом.  - У вас текст уже заготовлен?
        - «Проводник-маори с большим опытом, бегло говорит по-английски, хорошо знает местные края, предлагает свои услуги землемерам, старателям, геологоразведчикам и прочим. Успех и безопасность гарантируются».
        - «…Землемерам, старателям, геологоразведчикам…»,  - повторил Левенталь, записывая со слуха.  - «Успех и безопасность…». Так, очень хорошо. А теперь поставить ваше имя?
        - Да.
        - А еще мне понадобится адрес. Вы в городе остановились?
        Тауфаре замялся. Он собирался вернуться в долину Арахуры и заночевать в покинутой хижине Кросби Уэллса, однако ему совсем не хотелось сообщать о том Левенталю, учитывая его близкое знакомство с Эдгаром Клинчем, нынешним законным владельцем этого жилища.
        Со времен собрания в гостинице «Корона» тремя неделями ранее мысли Тауфаре то и дело возвращались к Эдгару Клинчу, ведь, невзирая на все договоры и сделки между маори и пакеха[50 - Белый человек, европеец (маори).], заключенные за последнее десятилетие, Те Рау Тауфаре по-прежнему смотрел на долину Арахуры как на свою собственность и приходил в ярость всякий раз, как какой-нибудь участок земли на Те-Таи-Поутини[51 - Маорийское название новозеландского региона Уэст-Кост.] покупали выгоды ради, а не в пользование. Насколько было известно Тауфаре, Клинч вообще не бывал на Арахуре до заключения сделки, а после покупки не потрудился даже обойти границу участка, что теперь принадлежал ему по закону. Так на что ему это приобретение сдалось-то? Клинч разве собирался там поселиться? Станет ли он пахать пашню? Валить местные деревья? Строить плотину на реке? Или, может, пробурит шахту и примется золото добывать? Вестимо, он ровным счетом ничего не сделал с хижиной Кросби, кроме как вынес из нее все, годное на продажу,  - и то через посредника! Это пустое, бездушное капиталовложение не подразумевает ни
умения, ни любви, ни многочасового терпеливого труда; такую прибыль можно лишь растратить впустую; ущербная по сути своей, она и обратится в никчемный мусор. Тауфаре никак не мог уважать человека, который обращается с землей точно с какой-то валютой. Землю нельзя перечеканить на монету! На земле нужно жить, землю нужно любить.
        Здесь Те Рау Тауфаре нисколько не лицемерил. Он исходил и изъездил Уэст-Кост вдоль и поперек до последнего дюйма, пешком, в телеге, верхом, на каноэ. Он мог мысленно представить побережье по всей его протяженности, словно на богато иллюстрированной карте: на крайнем севере - Мохикинуи и Карамеа, где топорщатся тучные влажные мхи, где листва с восковым налетом, где кустятся непролазные, пахнущие землей заросли, где сброшенные пальмами-никау[52 - Пальма-никау - единственная исконно новозеландская разновидность пальмы.] резные листья устилают землю, громадные и тяжелые, точно хвостовые плавники кита; а дальше на юг - бронзово-лакированная река Тарамакау, и зубчатые каменные башни в Пунакаики, и заболоченные низины к северу от Хокитики, над которыми непрестанно клубится туманное марево не-совсем-дождя; еще дальше - колыбели озер; безмолвные долины в густой зелени; извивы глетчеров, подернутые серо-голубой рябью; гребень высоких Альп; и, наконец, Окаху и Махитахи на крайнем юге - широкие галечные пляжи, замусоренные костяками могучих деревьев, где вечному аккумулятору прибоя вторит неумолчный рев
ветра. За Окаху береговая линия становилась отвесна и непроходима. Тауфаре знал: по ту сторону лежат глубокие водные артерии южных фьордов, где солнце рано садится за крутые пики и поверхность воды приобретает оттенок потемневшего серебра, а тени стекаются в лужицы, как нефть. Тауфаре в жизни не видел Пиопиотахи, но был об этом фьорде наслышан и любил его за то, что он часть Те-Таи-Поутини.
        Такова лента побережья, а в сердце всего этого река Арахура, taonga, wahi tapu, he matahiapo i te iwi![53 - Святыня, священное место, почитаемое народом (маори).] Если Арахура была для Тауфаре экватором и делила землю Те-Таи-Поутини надвое, то хижина Кросби в долине, более или менее на полпути между горами и океаном, служила ему меридианом. И однако ж, ни Тауфаре, ни его hapu, ни его iwi[54 - Хапу - нечто вроде клана, основная общественно-политическая единица народа маори. Несколько хапу составляли иви, то есть племя.] не могли предъявить на нее права. Еще до того, как останки Кросби Уэллса предали земле, эту сотню холмистых акров в долине Арахуры приобрел жадный до прибыли пакеха, который поклялся своей честью, что завладел землею без обмана; никакой грязной игры не велось, уверял он, и никаких законов он не нарушил.
        - Может, гостиница?  - подсказал Левенталь.  - Или ночлежка? Хватит просто названия.
        - У меня нет адреса,  - покачал головой Тауфаре.
        - Ну что ж,  - пришел ему на помощь Левенталь.  - Я напишу: «По всем вопросам обращаться в редакцию, Уэлд-стрит». Как вам такое? Вы сможете заглянуть ко мне на неделе и узнать, справлялся ли кто-нибудь о вас.
        - Мне подходит,  - кивнул Тауфаре.
        Левенталь ожидал изъявлений благодарности, но их не последовало.
        - Хорошо,  - произнес он, выдержав паузу. Голос его звучал холодно.  - Публикация на страницах нашей газеты в течение недели стоит шесть пенсов. Десять пенсов - за две недели; один шиллинг и шесть пенсов - за месяц. Оплата вперед, разумеется.
        - Неделя,  - произнес Тауфаре, осторожно вытряхивая содержимое своего кошелька на ладонь.
        Жалкая горстка пенни и фартингов наглядно свидетельствовала, как ему нужна работа. Со времен достопамятного вечера в «Короне» Тауфаре всего-то и заработал что серебряный шиллинг - выиграл в состязании силы две недели назад. Как только он заплатит Левенталю за объявление, ему едва удастся наскрести на завтрашний обед.
        Минуту Левенталь следил, как тот считает пенни, а затем произнес, уже добрее:
        - Послушайте, мистер Тауфаре, если у вас с наличностью туго, может, вам на косу прогуляться? На набережной Гибсона объявляли, там рабочие руки требуются. Вы, верно, не слышали: колокол прозвонил с час назад. «Добрый путь» наконец-то вытащили на берег, нужны люди на разгрузке.
        В течение минувших трех недель два больших буксира постепенно перетащили барк на мелководье; там корпус судна подняли на катки вровень с берегом; наконец нынче утром, при отливе, с помощью упряжки клейдесдальских тяжеловозов и лебедки корабль вытянули из воды. Теперь остов обсыхал под солнцем - эта разбитая громадина походила не столько на выброшенное на берег морское животное, сколько на поверженное создание воздуха. Поутру Левенталь побывал на косе; ему примерещилось, будто корабль рухнул с огромной высоты и разбился вдребезги. Все три мачты сломались у основания; без парусов и такелажа судно выглядело ободранным как липка. Левенталь долго и неотрывно глядел на него, прежде чем продолжить путь. Как только корабль разгрузят и снимут с него все крепежные детали, его разберут на части и распродадут по кускам в ремонт и на лом.
        - Раз уж я об этом заговорил,  - продолжал Левенталь,  - нам свой человек на разгрузке корабля и впрямь не помешает. Ну, памятуя о транспортном контейнере Тома, я хочу сказать… и уж чего бы там мистеру Мади ни примерещилось в трюме. Вы - наши глаза и уши, мистер Тауфаре. У вас превосходное оправдание, если вы на мели и хотите подзаработать честным трудом. Никто не станет приставать к вам с расспросами как и почему.
        Но Тауфаре помотал головой. Про себя он дал обет не вести больше никаких дел с Фрэнсисом Карвером - никогда, ни при каких обстоятельствах.
        - Я за случайную подработку не берусь,  - объявил он, выкладывая шесть пенсов на стол.
        - Идите на «Добрый путь»,  - настаивал Левенталь.  - Никто вас ни о чем не спросит. У вас отличный повод.
        Но Тауфаре не любил следовать чужим советам, пусть и преподнесенным из самых лучших побуждений.
        - Подожду маркшейдерской работы,  - сказал он.
        - Чего доброго, долго ждать придется.
        Тауфаре пожал плечами:
        - Подожду.
        - Вы не понимаете,  - гнул свое Левенталь, постепенно раздражаясь.  - У вас есть шанс оказать нам всем добрую услугу, да и себе заодно. Вы ж не сможете пойти на вдовицын прием без билета и не сможете заплатить за билет, если кошелек пуст. Ступайте на набережную Гибсона, поработайте день, уж сделайте нам всем одолжение.
        - Я не хочу на прием.
        - С какой стати нет?  - не поверил Левенталь.
        - Вы сказали, это глупость. Театральщина.
        Повисла пауза. Наконец Левенталь заговорил снова:
        - А вы знаете, что уже судебного адвоката пригласили? Некоего мистера Джона Другана из греймутской полиции. Ему поручено разобраться с делом Кросби Уэллса.
        Тауфаре пожал плечами.
        - В этот самый момент он ведет расследование,  - продолжал Левенталь,  - пытаясь выяснить, есть ли необходимость в судебном следствии. Он представит отчет в Верховный суд. А Верховный суд - это дело об убийстве, мистер Тауфаре. Об убийстве!
        - Я ни к какому убийству не причастен,  - возразил Тауфаре.
        - Может, и нет, но мы оба знаем, что вы так же замешаны в этом деле, как и любой из нас. Ну, право! Мистер Мади что-то такое видел в трюме «Доброго пути», и у вас есть отличная возможность выяснить, что это было.
        Но Тауфаре плевать хотел на то, что там видел или не видел мистер Мади.
        - Дождусь честной работы,  - повторил он.
        - Ну и где же вся ваша хваленая преданность?
        - Я клятвы не нарушил!  - вспыхнул Тауфаре.
        Левенталь потянулся через реал, накрыл ладонью кучку пенсов, смахнул их в карман фартука.
        - Я не про ребят из «Короны»,  - возразил он.  - Я имел в виду вашего доброго старого друга Уэллса. Речь идет о его вдове, в конце концов. О его вдове, о его наследстве, о его памяти. Вы, конечно, поступайте как знаете. Но на вашем месте я бы счел себя просто обязанным пойти на прием нынче вечером.
        - Зачем?  - презрительно бросил Тауфаре.
        - «Зачем?» - повторил Левенталь, вновь берясь за верстатку.  - Действительно, зачем бы хранить преданность вашему доброму другу Уэллсу? Мне просто подумалось, вы перед ним вроде как в долгу, после того как сдали его Фрэнсису Карверу.

        Юпитер в Стрельце

        Алистера Лодербека не было в Хокитике со среды, главным образом потому, что из своих апартаментов на верхнем этаже гостиницы «Резиденция» он наблюдал останки «Доброго пути» во всей красе, и зрелище это преисполнило его неизбывной горечи. Когда же ему предложили произнести речь в ратуше Греймута и перерезать ленточку на открытии шахты близ Кумары, он принял оба приглашения охотно и не раздумывая. В тот момент, когда к ним присоединились мы,  - в момент, когда Тауфаре распрощался с Левенталем,  - Лодербек стремительно шагал через кумарские болота, со спортивной винтовкой Шарпса на плече и патронной сумкой в руке. Сопровождал его Томас Балфур, сходным образом вооруженный и сходным образом раскрасневшийся от благородного усилия. Все утро они охотились, а теперь возвращались к лошадям, привязанным на краю долины: издалека те казались крохотными белым и черным пятнышками на фоне неба.
        - Чертовски славный денек выдался!  - воскликнул Лодербек, обращаясь столь же к себе, сколько и к Балфуру.  - Роскошный денек, одно слово! Тут и дождь, так и быть, простишь, когда в конце концов солнышко так рассияется!
        Балфур рассмеялся.
        - Простить, может, и смогу, но забыть - нет. Я такого не забываю.
        - Великая и прекрасная у нас страна,  - промолвил Лодербек.  - Вы на краски посмотрите! Новозеландские краски, промытые новозеландским дождем.
        - А мы - новозеландские патриоты,  - откликнулся Балфур.  - И вид целиком наш, мистер Лодербек. Любуйся - не хочу.
        - Именно так,  - кивнул Лодербек.  - Мы - патриоты Природы!
        - И никакого флага не нужно,  - усмехнулся Балфур.
        - Не счастливцы ли мы?  - продолжал Лодербек.  - Вы только подумайте, сколь немногим доводилось насладиться этим пейзажем. Вы только подумайте, сколь немногие ступали на здешнюю землю!
        - Да уж не столь немногие, как нам кажется,  - возразил Балфур,  - если птицы уже научились разлетаться во все стороны при виде нас.
        - Вы им льстите, Том,  - усмехнулся Лодербек.  - Птицы - твари довольно тупые.
        - Я припомню вам ваши слова в следующий раз, когда вы придете домой с парой уток и долгой историей о том, как вы их ловили.
        - Да пожалуйста, историю-то вы все равно выслушаете, никуда не денетесь.
        Эта добродушная пикировка Томасу Балфуру была что бальзам на душу. За последние три недели Лодербек сделался совершенно невыносим, и Балфур давным-давно устал от его капризных перепадов настроения, что колебалось между раздражением, гневом и недовольством. Всякий раз, когда надежды его терпели крах, Лодербек начинал вести себя совершенно по-детски, и гибель «Доброго пути» произвела в нем крайне неприятную перемену. Теперь он из кожи вон лез, стараясь окружить себя толпой; ему постоянно требовалось общество и внимание, он не желал оставаться один даже на краткий срок и возмущался, если такая необходимость возникала. Как публичный деятель он нимало не изменился - с трибуны он вещал энергично и убедительно, но в личном общении характер его совершенно испортился. Он выходил из себя по малейшему поводу и обращался со своими двумя преданными ассистентами откровенно уничижительно, а те списывали эти приступы дурного настроения на тяготы политической кампании и до поры не протестовали. В то воскресенье им, так и быть, дали увольнительную - по причине нехватки винтовок и нежелания Лодербека делиться своей;
вместо того им предстояло дожидаться босса в кумарской церкви, размышляя по велению Лодербека о своих грехах.
        Алистер Лодербек был чрезвычайно суеверен, и теперь ему казалось, будто счастье отвернулось от него в ночь его прибытия в Хокитику, когда он неожиданно обнаружил труп отшельника Кросби Уэллса. Перебирая в уме пережитые с тех пор злоключения - в частности, гибель «Доброго пути»,  - он озлоблялся на весь Уэстленд, как если бы этот Богом забытый округ нарочно задался целью помешать его успеху и опрокинуть его замыслы. Крушение «Доброго пути», на его взгляд, лишний раз доказывало, что для него Уэстленд - прклятое место. (Убеждение это не так уж и противоречило здравому смыслу, как можно подумать, поскольку предательская изменчивость Хокитикской отмели объяснялась главным образом тем, что река Хокитика несла с расположенных выше по течению участков ил и гравий: они незримо забивали устье реки, и зыбкие эти намывы подчинялись лишь приливам и отливам; в сущности, «Добрый путь» встретил свой конец на отвалах тысячи участков, и потому можно утверждать, будто к кораблекрушению приложили руку все до одного жители Хокитики.)
        Несколько дней спустя после гибели «Доброго пути» Томас Балфур признался Лодербеку, что грузовой контейнер с документами и личными вещами Лодербека исчез с набережной Гибсона из-за ошибки с накладной, за каковую ошибку, по-видимому, никто ответственности не несет. Лодербек воспринял это известие удрученно, но без особого интереса. Теперь, когда «Доброго пути» не стало, у него уже не было причин шантажировать Фрэнсиса Карвера: он-то всего-навсего хотел отобрать назад свой любимый корабль: купчая на судно, спрятанная в его сундуке среди прочего добра, уже не послужила бы ему козырем.
        В последнее время Лодербек пристрастился к игре в кости по вечерам: азартные игры были его слабостью, которой он время от времени давал волю - всякий раз, когда испытывал стыд или злился на невезение. Естественно, он потребовал, чтобы Джок и Огастес Смиты пали жертвой того же порока, не мог же он сидеть за столом в одиночестве. Они покорно согласились, хотя ставки неизменно делали с исключительной осторожностью и рано спешили откланяться. Лодербек ставил деньги на кон с мрачной решимостью человека, для которого выигрыш значит очень много, и фишками не разбрасывался, так же как и виски; пил он медленно, чтобы растянуть вечер до рассвета.
        - Вы ж назад не собирались сегодня вечером, я надеюсь?  - спрашивал он в этот самый момент Балфура с особым упором, намекающим на сожаление.
        - Собирался,  - возразил Балфур.  - То есть собираюсь. Надеюсь быть в Хокитике к вечернему чаю.
        - Задержитесь на денек,  - уговаривал Лодербек.  - Вечером заглянем в «Гернси» на партию в крэпс. Ехать назад одному смысла нет. Мне-то утром ленточку резать, но я вернусь в Хокитику к полудню. К полудню, никак не позже.
        Но Балфур покачал головой:
        - Не могу. У меня отгрузка спозаранку. Точнехонько в понедельник.
        - Ну вам же не надо лично отгрузкой заниматься!
        - Ох, так мне ж надо загодя бабки подбить,  - усмехнулся Балфур.  - Со среды я обеднел на двенадцать фунтов, а эти двенадцать фунтов ушли не куда-нибудь, а в ваш карман! По фунту на каждую грань кубика!
        (Об истинной причине такой спешки Балфур умолчал: ему очень хотелось попасть на «напитки и размышления» в гостиной «Удачи путника» нынче же вечером. Он ни разу не сослался на Лидию Уэллс в разговорах с Лодербеком с тех пор, как политик исповедался ему в обеденном зале «Резиденции», рассудив, что разумнее будет, если тему эту Лодербек затронет сам, на своих условиях. Однако Лодербек тоже избегал любых упоминаний о вдове, хотя Балфуру казалось, будто в замалчивании этом ощущается нечто вымученное и даже надрывно-отчаянное, словно политик того и гляди сломается и выкрикнет ее имя.)
        - Сразу школьные дни вспоминаются,  - вздохнул Лодербек.  - Нам доставалось по одному удару розгой за каждое очко на кубике - если попадешься с поличным. На одном кубике - двадцать одно очко. Этот любопытный факт я по гроб жизни запомнил.
        - Если вы к тому, чтоб я тут задержался, пока не сброшу двадцать один фунт, то нетушки.
        - Да ладно, оставайтесь,  - не отступался Лодербек.  - Всего-то на одну ночь. Право, останьтесь!
        - Вы только гляньте, какой папоротник роскошный,  - ушел от ответа Балфур, и действительно, посмотреть было на что: лист безупречной формы закручивался, как завиток скрипки. Балфур чуть тронул его дулом винтовки.
        Недавняя смена настроения в Лодербеке нанесла серьезный ущерб его дружбе с Томасом Балфуром. Балфур был уверен: Лодербек так и не сказал ему всей правды о своих былых отношениях с Фрэнсисом Карвером и Кросби Уэллсом, и это замалчивание отбило у Балфура всякую охоту Лодербеку потворствовать. Когда Лодербек принимался ворчать и жаловаться на Уэстленд, и отмели, и мясное ассорти, и одноразовые воротнички, и подделки, и немецкую горчицу, и премьера, и костлявую рыбу, и показушничество, и плохо пошитые сапоги, и дождь, Балфур отвечал с заметно меньшим энтузиазмом и восхищением, нежели какой-нибудь месяц назад. Попросту говоря, Лодербек утратил свое преимущество, и оба это отлично понимали. Однако политику очень не хотелось признавать, что дружба их поостыла; он упрямо обращался к Балфуру в обычной своей манере, то есть порою надменно, всегда напыщенно и крайне редко - со смирением; Балфур же, которому и самому при желании надменности было не занимать, постоянно на него обижался.
        Вскоре они уже вернулись к лошадям, заседлали их и неспешной рысью поскакали в Кумару. Но не проехали они и мили, как Лодербек снова взялся за свое.
        - Мы, помнится, говорили о том, чтобы на обратном пути завернуть в Сивью,  - промолвил он.  - Поглядеть на фундамент будущей тюрьмы.
        - Да,  - кивнул Балфур.  - Вы мне потом обязательно расскажите как и что.
        - То есть, выходит, мне придется одному ехать.
        - Одному - с Джоком и Огастесом! Один в компании из трех человек - скажете тоже!
        Лодербек с недовольным видом поерзал в седле. И наконец спросил:
        - Как, говорите, начальника тюрьмы звать - Шеффилд?
        Балфур резко вскинул глаза:
        - Шепард. Джордж Шепард.
        - Шепард, точно. Интересно, а не в мировые судьи ли он метит? Он на бюджете полиции неплохо себя проявил - сдвинул дело с мертвой точки, колесики так и закрутились. Очень, очень неплохо.
        - Да, наверное. А гляньте вот на этот!  - Балфур указал концом хлыста на очередной веер папоротника, еще рыжее и пушистее прежнего.  - Форма какая симпатичная! А двигается как - словно бы прямо в движении и застыл. Что за мысль!
        Но Лодербек вовсе не собирался отвлекаться на симпатичную форму папоротников.
        - Он, понятное дело, комиссаров ставленник,  - продолжал он, по-прежнему имея в виду Джорджа Шепарда.  - И, как я понимаю, старый друг мирового судьи.
        - Может, они не прочь должность в семье сохранить.
        - Амбициями попахивает. Вам не кажется? Я про тюрьму. Уж больно он радеет об этом проекте. Уж больно радеет обо всем этом деле. Очень хорошо себя на нем показал.
        Лодербек, сам тот еще честолюбец, был куда как склонен заподозрить в честолюбии других. Балфур, однако, лишь фыркнул.
        - Что такое?  - насторожился Лодербек.
        - Ничего,  - откликнулся Балфур. (Очень даже чего, если на то пошло! Он терпеть не мог, когда с похвалой, пусть и сдержанной, отзываются о чьей-то добродетели, притом совершенно незаслуженно.)
        - Что такое?  - повторил Лодербек.  - Вы вроде как голос подали.
        - А вы подсчитайте сами,  - предложил Балфур.  - Дерево для опор. Железо для ограждения. Камень на фундамент. Два десятка чернорабочих на поденной оплате.
        - И что?
        - Бюджет полиции, чтоб мне провалиться!  - возопил Балфур.  - Да деньги наверняка поступают из другого кармана - из другого источника! Вы в уме подсчитайте!
        Лодербек обернулся к собеседнику:
        - Частная инвестиция? Вы об этом?
        Балфур пожал плечами. Он отлично знал, что Джордж Шепард профинансировал строительство тюрьмы за счет комиссионных Харальда Нильссена с продажи имущества Кросби Уэллса, но он дал обет хранить тайну на совете в «Короне», а обещание, как ни крути, надо сдержать.
        - Частная инвестиция, говорите?  - настаивал Лодербек.
        - Послушайте,  - промолвил Балфур,  - не хочу нарушать никаких клятв. Не хочу наступать кому-нибудь на мозоль. Но я вот что скажу: если завернете в Сивью, поразнюхайте там чуток. Вот и все, что я скажу. Поразнюхайте вокруг и, может, чего-нибудь и нароете.
        - Так вы поэтому домой так торопитесь?  - воскликнул Лодербек.  - Чтоб с Шепардом не встречаться? Между вами двумя что-то произошло?
        - Нет!  - запротестовал Балфур.  - Нет-нет. Мне дали наводку, вот и все.
        - Наводку? Кто же?
        - Не скажу.
        - Да полно, Том. Нечего передо мною нос задирать. Что вы имели в виду?
        Балфур на миг задумался, сощурившись, обвел взглядом дно долины вплоть до измятых склонов на востоке. Его конь был чуть поприземистее Лодербековой вороной кобылы, а поскольку он и сам уступал Лодербеку в росте, его плечи казались на добрый фут ниже, сколько ни расправляй он их, вот как сейчас.
        - Это ж чистой воды здравый смысл, так?  - отозвался он.  - Целых два десятка поденных рабочих фундамент кладут? За все стройматериалы наличными заплачено? Муниципальное финансирование так не работает, кому и знать, как не вам! Шепард, должно быть, звонкой монетой рассчитывается.
        - Так это здравый смысл или наводка? Одно из двух?  - уточнил Лодербек.
        - Здравый смысл!
        - То есть никакой наводки вам не давали.
        - Хорошо, давали,  - запальчиво отозвался Балфур.  - Но я с тем же успехом и сам бы сообразил. Я, собственно, об этом: я бы и сам сообразил, что к чему, с тем же успехом.
        - Тогда какой в том смысл?
        - В чем?
        - Подбрасывать вам наводку.
        - Не понимаю, что вы такое говорите,  - набычился Балфур.  - Никакой логики в ваших словах не вижу.
        Однако ж в словах Лодербека логика звучала несокрушимая, и Балфур это отлично понимал.
        - В чем я не вижу логики,  - промолвил он,  - так в том, чтобы подбрасывать наводку насчет тюрьмы вам. Какое дело «Судоперевозкам Балфура» до бюджетного финансирования и до того, как оно расходуется? Вам-то какое дело до частных инвестиций - разве что за ними что-то еще стоит?
        - Вы меня не так поняли,  - покачал головой Балфур.
        - Может, кто-то из уголовников тут замешан,  - размышлял вслух Лодербек.  - Частная инвестиция - в обмен на…
        - Нет-нет,  - замотал головой Балфур.  - Ничего подобного.
        - Тогда что же?
        И, видя, что Балфур отвечать не торопится, Лодербек добавил:
        - Послушайте: если речь идет о частном финансировании, к избирательной кампании оно имеет самое прямое отношение, и мне необходимо о том знать. На все, что в спешке решается через голову комиссара непосредственно перед выборами, стоит посмотреть повнимательнее - а этот парень Шепард на ходу подметки рвет. Похоже, тут какие-то политические интриги плетутся, но какие? Если это все - вопрос здравого смысла, так просто расскажите мне, что знаете, а ежели ко мне кто подступится, я прикинусь, что сам сообразил, что к чему.
        Балфур не мог не признать, что Лодербек говорит дело. Его теплые чувства к политику не вовсе развеялись за последний месяц, и Балфуру очень не хотелось утратить его доброе мнение, как бы уж там ни поменялось его собственное. Что в том вреда, если он и расскажет Лодербеку, откуда Шепард взял деньги, тем более если Лодербек притворится, что до всего дошел своим умом!
        Кроме того, Балфура изрядно порадовала Лодербекова нежданная резкость и жадная настойчивость, с которой старший собеседник выпытывал нужные сведения. Лодербек подавленный и задумчивый ему не нравился; эта внезапная смена настроения напомнила Балфуру прежнего Лодербека - Лодербека времен Данидина, который отдавал приказы как генерал и держался как король; который составил себе состояние, а потом его удвоил; который был запанибрата с премьером и которому и в голову не пришло бы умолять своего спутника задержаться на ночь в Кумаре, чтобы ему не нести свои горести в игорный дом в одиночестве. Этому прежнему Лодербеку Балфур искренне сочувствовал, до сих пор питал к нему слабость, и ему изрядно льстило, что политик смиренно выспрашивает у него новости.
        Потому, выдержав долгую паузу, Балфур рассказал-таки своему старому приятелю обо всем, что знал насчет тюрьмы: о том, что строительство профинансировано за счет доли от того состояния, что обнаружилось в хижине Кросби Уэллса. Балфур не объяснил, почему и как возникла такая договоренность, и так и не признался, кто подбросил ему наводку. Зато сообщил, что деньги были вложены по инициативе Джорджа Шепарда, две недели спустя после смерти Кросби Уэллса, и что начальник тюрьмы постарался замолчать это дело.
        Но недаром Лодербек учился на юриста: следователем он был въедливым, особенно если знал, что всей правды ему не сказали. Он спросил, о какой в точности сумме идет речь; Балфур отвечал, что капиталовложение составило чуть больше четырех сотен фунтов. Лодербек тут же поинтересовался, почему данное капиталовложение равняется десяти процентам от общей стоимости имущества, обнаруженного в хижине, а когда Балфур промолчал, то политик с еще более пугающей быстротой догадался: десять процентов - это же стандартная ставка комиссионного вознаграждения и инвестиция эта - не иначе как гонорар комиссионера.
        Балфур ужаснулся тому, как Лодербек в мгновение ока докопался до сути, и принялся уверять, что Харальд Нильссен ни в чем не виноват.
        - Он согласился! Отдал свой гонорар как нечего делать!  - расхохотался Лодербек.
        - Шепард загнал его в угол. Нильссена нельзя винить. Его ж практически зашантажировали, как по нотам это дело разыграли - вот право слово! Не стоит вам раздувать скандала - не стоит, ради мистера Нильссена.
        - Частная инвестиция, причем в последний момент!  - воскликнул Лодербек. (Он был не слишком заинтересован в Харальде Нильссене, которого видел-то один-единственный раз в гостинице «Звезда» где-то с месяц назад. Нильссен показался ему нелепым провинциалом, чересчур привыкшим к преданной свите из трех-четырех человек и чересчур говорливым во хмелю. Лодербек тогда списал его со счетов как самодовольного зануду, который никогда ничего не добьется.) Он привстал в стременах.  - Это все политика, Том,  - политика как есть! Вы знаете, чего Шепард добивается? Пытается всеми силами продвинуть строительство тюрьмы до того, как Уэстленд получит место в парламенте, и прибегает к частному капиталовложению, чтобы ускорить процесс. Ну и ну! Мне найдется что сказать на этот счет в «Таймс», уж будьте покойны!
        Но Балфур о покое не помышлял. Он запротестовал, и после недолгих переговоров Лодербек согласился не упоминать имя Нильссена.
        - Хотя Джорджу Шепарду я в сей любезности не откажу,  - добавил он и снова расхохотался.
        - Я так понимаю, вы его мировым судьей видеть не хотите,  - предположил Балфур, гадая про себя, не претендует ли на эту высокопоставленную должность сам Лодербек.
        - Да я на пост мирового судьи чихать хотел!  - откликнулся Лодербек.  - Дело в принципе; я за принцип стою.
        - И что же это за принцип?  - осведомился Балфур, на миг сбившись с мысли. Ведь Лодербеку пост мирового судьи отнюдь не безразличен. Политик упомянул о нем в самом начале разговора, и как сердито!
        - Этот человек вор!  - воскликнул Лодербек.  - Состояние принадлежит Кросби Уэллсу, живому или мертвому. Джордж Шепард не имеет никакого права тратить чужие деньги по собственной прихоти, и плевать мне, на что!
        Балфур молчал. Вплоть до сего момента Лодербек ни разу не упоминал про клад, спрятанный в хижине Уэллса, и не выказывал интереса к его дальнейшей судьбе. Не заговаривал он и о юридических проблемах, возникших в связи с притязанием вдовицы на собственность покойного мужа. Балфур предположил, что молчание это объясняется причастностью Лидии Уэллс, ведь Лодербек до сих пор избегал произносить ее имя, стыдясь былого бесчестья. Но теперь Лодербек грудью встал на защиту Кросби Уэллса. Похоже, вопрос о богатстве Кросби задевал политика за живое. Балфур вскинул глаза на спутника - и тут же отвернулся. Не догадался ли Лодербек, что сокровище, обнаруженное в Уэлссовой хижине,  - это то самое золото, с помощью которого его зашантажировали годом ранее? Любопытство Балфура разыгралось не на шутку. Он попытался подначить собеседника.
        - А какая, в сущности, разница?  - небрежно обронил он.  - Да наверняка состояние это украдено у кого-то еще; Кросби Уэллсу оно явно не принадлежало. Откуда бы у такого, как он, взяться четырем тысячам фунтов? Не секрет, что он был бродягой и мотом, а от бродяги и мота до воришки - один шаг.
        - Доказательств нет,  - начал было Лодербек, но Балфур перебил его на полуслове:
        - Так какая разница, если кто-то и нагрел руки на этом золоте после того, как Кросби копыта откинул? Какая разница, я спрашиваю! С вероятностью, эти деньги с самого начала грязные.
        - Что значит «какая разница»?  - взорвался Лодербек.  - Это принципиальный вопрос - говорю же, принципиальный! Нельзя раскрыть преступление, совершая новое. Украсть у вора - это все равно воровство, как ни крути! Не говорите чуши.
        Итак, Лодербек теперь - заступник Кросби Уэллса, да какой пылкий, по всему судя! Это становится интересным.
        - Но вы же получите богадельню, о которой так мечтали,  - проговорил Балфур по-прежнему беспечно, как будто обсуждали они какой-нибудь пустяк.  - Швырять деньги на ветер никто не собирается. Их потратят на гражданское строительство.
        - Мне дела нету, набивает ли начальник тюрьмы Шепард свой собственный карман или строит алтарь,  - огрызнулся Лодербек.  - Это всего лишь отговорка - типа цель оправдывает средства. Я с такими аргументами дела иметь не желаю.
        - И это не просто гражданское строительство,  - продолжал Балфур, словно не слыша.  - Вы получаете свой работный дом, если на то пошло! Ну полно, неужто вы не помните наш давний разговор в «Резиденции»? «Куда женщине пойти?», «Шанс начать другую жизнь» и все такое? Ну что ж, мы вскорости сможем предоставлять такой шанс! И все благодаря Джорджу Шепарду!
        Лодербек был вне себя от ярости. Он отлично помнил, что наговорил три недели назад о ценности богоугодных заведений, но он терпеть не мог, когда ему цитировали его же собственные слова, разве что исключительно похвалы ради.
        - Это неуважение к мертвым,  - коротко отрезал он,  - и продолжать эту тему я не желаю.
        Но Балфур отступаться не собирался.
        - Послушайте,  - воскликнул он, словно эта мысль только что пришла ему в голову,  - а ведь то золото, за счет которого Фрэнсис Карвер оттягал у вас «Добрый путь»,  - ну, зашитое под подкладку…
        - И чего?
        - А то, что вы его с тех пор в глаза не видели, верно? И ничего о нем не слышали. А тут та же самая сумма - ну приблизительно та же - обнаруживается в хижине Кросби Уэллса, не прошло и года. Чуть больше четырех тысяч фунтов. Что, если это то же самое золото?
        - Очень вероятно,  - кивнул Лодербек.
        - Интересно, как оно там оказалось?  - размышлял вслух Балфур.
        - Действительно интересно,  - согласился Лодербек.
        У «Золотого льва» их пути разошлись - Лодербек, по всей видимости, отказался от мысли уговорить Балфура остаться в Кумаре еще на день: он распрощался с приятелем коротко и без сожалений.
        Балфур отправился назад в Хокитику, чувствуя себя крайне неловко. Он обещал сохранить рассказ Нильссена в секрете - от имени всех собравшихся в «Короне» - и обещание свое нарушил. А чего ради? Много ли он выиграл, изменив своей клятве и не сдержав слова? Преисполнившись отвращения к самому себе, Балфур пришпорил кобылу, посылая ее в легкий галоп, и не сбавлял темпа, пока не доскакал до реки Арахура, где вынужден был спешиться, провести лошадь вниз к воде, а затем, с большой осторожностью,  - через мелководье, в том месте, где поток пресной воды разливался во все стороны по песку.
        Лодербек даже не посмотрел вслед другу. Он уже начал составлять в уме письмо: губы его сосредоточенно поджались, лоб прочертила глубокая морщина. Он отвел коня в стойло, вложил шестипенсовик в руку конюха и тотчас же поднялся к себе. Едва оставшись один, политик запер дверь, подтащил бюро к ромбовидному пятну света под окном, сходил за стулом, сел, вытащил чистый лист бумаги, поразмыслил еще секунду-другую напоследок, прикусив кончик пера, отбросил назад манжет и принялся писать:
        ПОСМЕРТНАЯ ИНВЕСТИЦИЯ?  -

        Письмо редактору «Уэст-Кост таймс»
        18 февраля 1866 г.
        Сэр!
        Желательно, чтобы мистер Джордж Шеперд опубликовал на страницах этой газеты список лиц, занятых в строительстве хокитикской тюрьмы на террасе в Сивью, а также перечень работ, начатых согласно контракту; назвал суммы денег, оговоренные для проведения вышеозначенных работ, размер субсидий, предоставленных на сегодняшний день, и объем дополнительных средств (при необходимости) для завершения работ или для повышения их эффективности.
        Такая публикация помогла бы пролить свет на то, что нижеподписавшийся считает грубым нарушением со стороны мистера Шеперда, а именно: подготовительные работы по строительству хокитикской тюрьмы были профинансированы посредством частного вклада, сделанного без ведома Совета провинции, Уэстлендского комитета по общественным работам, муниципального правления, более того, без ведома самого вкладчика, поскольку капиталовложение было осуществлено спустя две недели после его смерти! Я имею в виду КРОСБИ УЭЛЛСА, чье наследственное имущество послужило поводом для различных предположений на этих страницах. Насколько я понимаю, данное пожертвование (если здесь уместно такое слово) было изъято из жилища мистера Уэллса после смерти владельца и позже использовано, втайне от общественности, в целях возведения будущей тюрьмы. Если такая интерпретация не соответствует истине, я охотно признаю свою ошибку; между тем я требую от мистера Шеперда немедленных разъяснений.
        Я считаю, что прозрачность действий мистера Шеперда в этом предприятии желательна, в частности в силу характера возводимого им учреждения и в силу происхождения денег, о которых идет речь, а также и по причине того, что финансовая прозрачность в управлении бюджетными средствами имеет первостепенное значение, учитывая, что данный неосвоенный регион нашей провинции так богат золотом и потому, к несчастью, особенно уязвим для коррупции, этого вульгарного соблазна.
        Я питаю глубочайшее уважение к инициативам мистера Шеперда и т. д. в том, что касается осуществления этого проекта, поскольку не сомневаюсь, что он действует в интересах простого поселенца и с должным почтением к колониальным законам. Я лишь прошу подтвердить мою убежденность в том, что все частные инвестиции в гражданское строительство должны быть абсолютно прозрачны в интересах всех и каждого, и заверить Вас, уважаемый сэр, и весь округ Уэстленд, что я остаюсь
        искренне Ваш и т. д.,
    мистер Алистер Лодербек,
    член Совета провинции, член парламента

        Откинувшись к спинке стула, Лодербек зачитал документ вслух, звенящим голосом, точно репетируя важное публичное выступление; затем, оставшись вполне доволен, он сложил лист, убрал в конверт и адресовал его издателю «Уэст-Кост таймс», сделав пометки «прочесть по получении» и «срочное». Запечатав послание, Лодербек пошарил в кармане жилета и сверился с часами: было уже почти два. Если Огастес Смит выедет в Хокитику прямо сейчас, то успеет к Левенталю до того, как будет отпечатан первый пробный оттиск понедельничного номера «Таймс». Лучше раньше, чем позже, подумал Лодербек, и пошел разыскивать своего помощника.

        Меркурий в Козероге

        Уолтер Мади доедал второй завтрак в столовой «У Максвелла», когда получил известие о том, что груз с «Доброго пути» наконец-то прошел таможенную очистку и его дорожный сундук доставлен в «Корону», к нему в номер.
        - Что ж!  - воскликнул он, кинул посыльному двухпенсовую монетку, и мальчишка весело умчался.  - Мы наконец можем поставить крест на моем так называемом призраке, верно? Если бы Эмери Стейнз находился на борту, его труп непременно бы обнаружили среди груза.
        - Не думаю, что все так просто,  - покачал головой Гаскуан.
        - То есть про обнаруженный труп могли не сообщить?
        - То есть трупа могли не обнаружить,  - отозвался Гаскуан.  - Человек - пусть и раненный - смог бы доползти до люка… а разбитое судно не вовсе ушло под воду. Думаю, куда вероятнее, что труп просто смыло.
        За последние три недели Мади сошелся с Обером Гаскуаном довольно близко, обнаружив, что от разговора к разговору характер последнего делается все приятнее: Гаскуан мастерски приспосабливался к любой ситуации общения и мог добиться чьего угодно расположения, если уж задался такой целью. Гаскуан твердо решил подружиться с Мади - знай тот о его непреклонной решимости, он, пожалуй, слегка встревожился бы; в любом случае Мади счел его человеком весьма эрудированным и был рад встретить ровню себе в интеллектуальном плане, с кем мог бы беседовать в свое удовольствие. Они едва ли не каждый день завтракали вместе и выкуривали по сигаре в «Звезде и подвязке» по вечерам, где на пару играли в вист.
        - Вы настаиваете на своей изначальной версии,  - заметил Мади.  - Не пошел на дно вместе с судном, но смыт волной, так?
        - Либо так, либо останки были уничтожены,  - откликнулся Гаскуан.  - Может, он позвал на помощь - и был убит; привязан к чему-нибудь тяжелому и сброшен в море. Карвер плавал на лодке к разбитому кораблю не раз и не два, как вы знаете,  - у него было сколько угодно возможностей утопить парня.
        - И такое вероятно,  - согласился Мади, складывая полученную записку пополам, затем еще раз пополам и проводя ногтем большого пальца по каждому сгибу.  - Но наша проблема в том, что мы не знаем доподлинно, как все произошло - так либо иначе; и ежели вы правы и Стейнз в самом деле утонул, то мы никогда не выясним, случайно это было или же по злому умыслу. Что за жалкое преступление - ни трупа, ни убийцы!
        - Согласен, преступление жалкое,  - кивнул Гаскуан.
        - И жалкие же из нас детективы!  - промолвил Мади, как бы подводя итог дискуссии, но Гаскуан как раз потянулся к соуснику и завершать разговор отнюдь не собирался.
        - То-то глупо все мы будем выглядеть,  - предположил он, поливая соусом остатки трапезы,  - если Стейнза найдут на дне оврага со сломанной шеей - и никаких следов покушения на убийство!
        Мади сдвинул нож чуть ближе к вилке.
        - Боюсь, мы все сколько-то хотим, чтобы мистер Стейнз оказался убит,  - даже вы и я, которые с ним вовсе не знакомы. Сломанной шеей мы явно не удовольствуемся.
        Пиджак Мади висел на спинке стула. Мади знал - невежливо было бы обернуться и надеть его, пока приятель еще не покончил с завтраком… но теперь, когда выяснилось, что дорожный сундук наконец-то доставили, Мади не терпелось поспешить к нему. Он же не только ведать не ведал, не пострадали ли его вещи во время крушения,  - он вот уже три недели ходил в одних и тех же брюках и пиджаке.
        Гаскуан усмехнулся.
        - Бедняжка мистер Стейнз,  - согласился он.  - А теперь еще миссис Уэллс над ним поиздевается всласть! Если бы мою тень призвали на спиритический сеанс за один шиллинг… да я был бы в ужасе, вот честное слово! Я бы просто не знал, как и принять этакое приглашение.
        - Если бы призвали мой призрак, я был бы только счастлив, явился бы не раздумывая,  - отозвался Мади.  - Сдается мне, загробный мир - место довольно унылое.
        - С чего вы взяли?
        - Мы всю свою жизнь неотвязно думаем о смерти. Без этого развлечения мы, полагаю, ужас до чего соскучились бы. Судите сами: бояться нечего, упреждать нечего, любопытствовать не о чем. Время утратило бы всякое значение.
        - Зато как забавно тайком подглядывать за живыми!  - предположил Гаскуан.
        - Напротив, я бы счел такую перспективу весьма безотрадной,  - возразил Мади.  - Смотришь вниз, на мир, но не можешь к нему прикоснуться, ничего в нем не в силах изменить, знаешь обо всем, что было, и обо всем, что есть.
        Гаскуан посыпал содержимое тарелки солью.
        - Говорят, по новозеландским поверьям, душа после смерти становится звездой.
        - В жизни не слыхивал более убедительного довода в пользу того, чтобы перенять обычаи туземцев.
        - Что, разрисуете лицо татуировкой и обрядитесь в юбочку из травы?
        - Может, и так.
        - Охотно бы на это полюбовался,  - промолвил Гаскуан, снова берясь за вилку.  - Еще охотнее, чем поглядел бы, как вы наденете мягкую шляпу с вислыми полями, сапоги до колен и приметесь шарить по заброшенным выработкам в поисках золотишка! Мне и в такое-то с трудом верится, сказать по правде.
        Мади уже купил себе скатку, лоток для промывки песка и полный старательский костюм из молескина и сержа, но, если не считать нескольких случайных вылазок в Каньер, он на самом-то деле не то чтобы всерьез настроился на мытье золота. Он еще не ощущал в себе готовности начать новую жизнь на ниве старательства и твердо вознамерился повременить до тех пор, пока дело Эмери Стейнза и Кросби Уэллса не будет окончательно закрыто,  - это решение он принял, оправдываясь необходимостью, но в реальности ему ничего не оставалось, как только ждать новых сведений да, подобно Гаскуану, обдумывать информацию, которой уже располагал.
        Мади уже дважды продлевал срок пребывания в «Короне» и ввечеру 18 февраля собирался сделать это в третий раз. Эдгар Клинч приглашал его перебраться в «Гридирон», всячески предлагая занять номер, некогда принадлежавший Анне Уэдерелл, а ныне пустующий. Роскошный вид поверх хокитикских крыш на одетые снегом вершины Альп на востоке не произведет впечатления на простого старателя, а Мади, будучи джентльменом, по достоинству оценит гармонию природы, по всей видимости недоступную прочим. Но Мади вежливо отказался: он уже успел полюбить «Корону», невзирая на всю ее обшарпанность, и, как бы то ни было, не хотел слишком сближаться с Эдгаром Клинчем, ведь дело о припрятанном состоянии Кросби Уэллса того и гляди будет передано в суд, а в таком случае Клинч - заодно с Нильссеном, и Фростом, и разными другими людьми - непременно подвергнется допросу. Тринадцать человек поклялись, каждый своей честью, сохранить в секрете совет в гостинице «Корона», но Мади не любил полагаться на чужую честь, поскольку не слишком верил в людскую принципиальность, за исключением разве что своей собственной; он ожидал, что рано или
поздно хотя бы один из оставшихся двенадцати нарушит слово, и твердо решил в преддверии этого события держаться от них на некотором расстоянии.
        Мади уже представился Алистеру Лодербеку, обнаружив, что, благодаря полученному обоими юридическому образованию, у них есть несколько общих знакомых: адвокатов и судей в Лондоне, каковых Лодербек то превозносит, то порицает, то вообще списывает со счетов в самонадеянных тирадах, которые не допускали ни вмешательства, ни ответа. Мади учтиво внимал им, но впечатление у него сложилось нелестное, так что он покинул сцену их первого знакомства, не имея намерения таковое возобновлять. Он видел, что Лодербек - из тех людей, которые не станут искать расположения человека, чьи связи не сулят ему никаких выгод.
        Это шло совершенно вразрез с его ожиданиями, более того, Мади с превеликим изумлением обнаружил, что его подлинные симпатии скорее на стороне начальника тюрьмы Джорджа Шепарда, нежели на стороне политика Лодербека.
        Мади видел Шепарда лишь мельком, на открытом собрании на Ревелл-стрит, но не мог не восхититься тюремщиком как человеком, который умеет держать себя в руках и неизменно вежлив, пусть от суровой вежливости этой и веяло холодом. На совете в «Короне» характер Шепарда получил оценку столь же критичную, сколь Лодербек - сочувственную; это лишний раз подтверждает, думал про себя Мади, что никогда не следует полагаться на чужие отзывы о третьем лице. Ведь нрав человеческий - это капризное сочетание восприятия и обстоятельств; только теперь Мади осознал, что столь же невозможно вычленить истинный образ Шепарда из Нильссенова рассказа о нем, сколь и истинный образ Нильссена - из его характеристики Шепарда.
        - А знаете,  - промолвил Мади, постукивая пальцем по сложенной вчетверо записке,  - вплоть до сегодняшнего дня я наполовину верил, что Стейнз все еще жив. Наверное, глупо с моей стороны… но я в самом деле думал, что он на борту разбитого корабля и что его непременно найдут.
        - Ну да,  - кивнул Гаскуан.
        - А теперь похоже на то, что он со всей определенностью мертв.  - Мади побарабанил по столу пальцами, напряженно размышляя.  - И сгинул навсегда, сомневаться не приходится. До чего ж досадно ни черта не знать! Я бы любые деньги заплатил за место на сегодняшнем вдовицыном сеансе.
        - И не только вдовицыном,  - подхватил Гаскуан.  - Не забывайте, что при ней будет ассистентка.
        Мади покачал головой:
        - Не думаю, что мисс Уэдерелл ко всей этой затее как-то причастна.
        - Она упомянута в газете по имени,  - напомнил Гаскуан.  - И не только по имени; ее роль оговаривалась особо. Она будет ассистировать вдовушке.
        - Что ж, ученичество ее оказалось на диво кратким,  - отметил Мади не без ехидства.  - Что заставляет усомниться либо в качестве обучения, либо в значимости предмета как такового.
        - А разве древнейшая в мире профессия не восходит к тайным обрядам и практикам?  - усмехнулся Гаскуан.  - Может, она всю жизнь этому учится.
        Такого рода разговоры всегда вгоняли Мади в краску.
        - В ее бывшем ремесле есть свои секреты, согласен,  - признал он, выпрямляясь,  - но женские искусства совершенно естественны, это вам не мертвецов из могилы вызывать.
        - О, я уверен, что в обеих профессиях используются примерно одни и те же фокусы,  - возразил Гаскуан.  - Шлюха - большая мастерица убеждать, так же как и прорицательница должна быть весьма убедительна, а то ей никто не поверит… и не забывайте, что красота и уверенность всегда убедительны, независимо от контекста. По мне, так Аннины обстоятельства не слишком-то и изменились. Можно по-прежнему звать ее Магдалиной!
        - Мария Магдалина не была ясновидящей,  - сухо возразил Мади.
        - Не была,  - подтвердил Гаскуан, по-прежнему усмехаясь,  - но она первая пришла к отверстой гробнице. Она первая поклялась, что камень был отвален от двери гроба. Надо отметить, что весть о Воскресении впервые прозвучала как свидетельство от женщины, и поначалу свидетельству этому не поверили.
        - Ну что ж, нынче вечером Анна Уэдерелл принесет клятву на могиле совсем другого человека,  - заметил Мади.  - И нас там не будет, чтобы подвергнуть эту клятву сомнению.
        Он сдвинул нож и вилку еще ровнее, мечтая про себя, чтобы пришел наконец официант и забрал его тарелку.
        - Мы, конечно, всяко рассчитываем на фуршет перед сеансом,  - промолвил Гаскуан, но в голосе его особой радости не прозвучало.
        Он тоже не на шутку расстроился из-за того, что не был допущен на грядущий вдовицын сеанс общения с миром мертвых. То, что он не вошел в число избранных, задевало его куда сильнее, чем Мади; Гаскуану казалось, что, раз уж он первым во всей Хокитике протянул Лидии Уэллс руку дружбы, уж для него-то должны были бы оставить местечко. Но после 27 января Лидия Уэллс так ни разу его и не навестила и в гости к себе тоже не приглашала, даже к чаю.
        Что до Мади, ни той ни другой женщине он официально представлен не был. Он видел мельком, как они развешивали шторы на окнах бывшей гостиницы - темными силуэтами на фоне стекла, точно бумажные куклы. Заприметив их, Мади ощутил странный волнующий трепет - что было для него в диковинку, ибо он не привык завидовать женской дружбе, как, собственно, и задумываться о женщинах с мало-мальским интересом. Но, проходя мимо затененного фасада «Удачи путника» и видя, как две фигуры двигаются за искажающим очертания переплетом, он вдруг испытал острое желание услышать, о чем эти две женщины говорят. Любопытно, отчего Анна покраснела, и закусила губу, и коснулась ладонью скулы, словно проверяя, не горит ли лицо; любопытно, чему Лидия улыбнулась, отряхивая руки, и с какой стати отошла, а Анна осталась стоять с ворохом ткани в руках; перед ее платья был весь утыкан булавками.
        - Думаю, вы правы, усомнившись насчет Анниной роли во всей этой истории или, по крайней мере, о ней задумавшись,  - продолжал Гаскуан.  - Когда я впервые заговорил с Анной о Стейнзе, у меня сложилось впечатление, что к юноше она относилась с явным пиететом; мне даже показалось, она к нему неровно дышит. А теперь вот, по всему судя, она собирается наживаться на его смерти!
        - Мы ничего не знаем о степени причастности мисс Уэдерелл,  - напомнил Мади.  - Все зависит от того, известно ли ей про золото, спрятанное в платьях, и, следовательно, про вымогательство, которому подвергся мистер Лодербек.
        - Про оранжевое платье никто с тех пор ни словом не упомянул,  - промолвил Гаскуан.  - Казалось бы, миссис Уэллс могла бы попытаться его вернуть, если бы Анна сказала ей, что платье спрятано у меня под кроватью.
        - По-видимому, мисс Уэдерелл полагает, что золото было выплачено мистеру Мэннерингу, как она и велела.
        - Да, по-видимому,  - отозвался Гаскуан,  - но не кажется ли вам, что в этом случае миссис Уэллс нанесла бы визит Мэннерингу и попыталась бы выцарапать свою собственность обратно? Уж они-то друг в дружке души не чают: она и Мэннеринг - добрые старые друзья еще со времен игорного дома. Нет, я думаю, куда более вероятно, что миссис Уэллс пребывает в полном неведении относительно оранжевого платья - и относительно всех остальных тоже.
        Мади задумчиво хмыкнул.
        - Мэннеринг к нему не притронется - побоится последствий,  - продолжал Гаскуан,  - а в банк я его точно не понесу. Так что оно так и лежит, где лежало. Под моей кроватью.
        - А вы, часом, не производили оценку этого золота?
        - Да, пусть и неофициально: мистер Фрост заходил поглядеть. Говорит, так что-то около ста двадцати фунтов.
        - Ну что ж, надеюсь, ради самой мисс Уэдерелл, что она не разоткровенничалась с миссис Уэллс,  - промолвил Мади.  - Боюсь и думать, как миссис Уэллс способна отреагировать на подобное признание за закрытыми дверями. Не сомневаюсь, что потерю огромного состояния она поставит в вину Анне, кому ж еще-то!
        Внезапно Гаскуан отложил вилку.
        - Мне только сейчас в голову пришло!  - воскликнул он.  - Деньги из платьев благополучно перекочевали в хижину, вот оно что! Так что если вдовицыну апелляцию удовлетворят и она получит клад в наследство от мужа, она все себе вернет - ну кроме золота из оранжевого платья, понятное дело. В конечном счете она придет к тому же, с чего начала.
        - Как подсказывает мне опыт, люди редко довольствуются возвращением к тому, с чего начали,  - возразил Мади.  - Если я правильно представляю себе Лидию Уэллс, думаю, она не на шутку разозлится из-за того, что эти платья побывали у Анны, и не важно, чем там руководствовалась девушка, и не важно, чем все закончилось.
        - Но мы можем быть практически уверены, что Анна даже не знала про золото, которое носила на себе,  - во всяком случае, вплоть до недавнего времени.
        - Мистер Гаскуан,  - поднял руку Мади,  - невзирая на свою молодость, я обладаю определенным запасом познаний относительно прекрасного пола и скажу вам со всей категоричностью, что женщины терпеть не могут, когда другие женщины носят их платья без разрешения.
        Гаскуан расхохотался. Шутка его развеселила, и он набросился на остатки завтрака с удвоенной энергией и в превосходном настроении. Вне зависимости от справедливости замечания Мади, надо признать, что его «запас познаний», как сам он выразился, носил эмпирический характер разве лишь в том, что основывался на внимательном наблюдении за его покойной матерью, его мачехой и двумя тетушками по материнской линии; иными словами, возлюбленной у Мади никогда не было, и о женщинах он мало что ведал сверх того, как к ним должным образом обращаться и как их полагается обхаживать почтительному племяннику и сыну. Отнюдь не вопреки естественным склонностям юности охват его житейского опыта был не больше замочной скважины, сквозь которую наш герой, метафорически говоря, наблюдал лишь мимолетные проблески сумеречных покоев зрелости, находившихся по другую ее сторону. По правде сказать, ему представлялись немалые возможности расширить это отверстие и даже отпереть дверь и пройти сквозь нее в эту самую приватную и самую уединенную из комнат… но он отклонил эти возможности с тем же чувством неловкости и чопорной
благопристойности, с какими сейчас отвечал на риторические подтрунивания Гаскуана.
        Когда ему исполнился двадцать один год, ночной кутеж в Лондоне привел его, обычными путями и способами, на освещенное фонарями подворье неподалеку от Смитфилдского рынка. На этом подворье, по уверениям приятелей Мади по колледжу, «работали» самые дорогие проститутки - опознаваемые по красным «гарибальдийкам» с медными пуговицами: этот последний крик парижской моды английские дамы восприняли с некоторой опаской. И хотя военный стиль рубашек придавал девицам вид нарочито развязный, они притворялись скромницами и отворачивались, чтобы поглазеть на мужчин через округлое плечико, они финтили, и хихикали, и тянули носочек. Мади, глядя на них, вдруг погрустнел. Он поневоле вспоминал отца - сколько раз в свои юные годы он обнаруживал родителя в каком-нибудь темном углу дома, с совершенно посторонней девчонкой на коленях! А та неестественно шумно дышала, или повизгивала, как поросенок, или же говорила писклявым, не своим голосом и всегда оставляла после себя один и тот же сальный мускусный запах - запах театра. Однокашники Мади складывали в общий котел свои соверены и тянули соломинки - кому выбирать
первому; Мади молча ушел с подворья, подозвал двухколесный экипаж и отправился домой спать. Впоследствии он всегда гордился тем, что не последовал примеру отца, не стал жертвой отцовских пороков, что он - не таков, как отец. И однако, как это было бы просто: внести свой соверен, и вытянуть соломинку, и выбрать одну из девиц в красных блузах, и уединиться с нею вместе в мощеной нише с неосвещенной стороны церкви! Приятели по колледжу дружно решили, что Мади нацелился на духовную карьеру. То-то они удивились несколько лет спустя, когда он поступил в «Иннер темпл» и принялся готовиться к адвокатуре.
        Так что Мади в разговорах с Гаскуаном, и Клинчем, и Мэннерингом, и Притчардом, и всеми прочими тщательно скрывал свое невежество, когда речь заходила об Анне Уэдерелл и о том, как они ценят ее услуги. Мади своевременно вставлял «безусловно», и «конечно же», и «именно», что, в сочетании с общей чопорной скованностью всякий раз, как упоминалось имя Анны, давало этим людям понять всего-то-навсего, что Мади испытывает неловкость от откровенной прямоты в отношении человеческих слабостей и, как большинство людей высокого общественного положения, предпочитает эти приземленные подробности не афишировать. Отметим, что одно из ключевых свойств сдержанности как раз и сводится к тому, что она способна замаскировать невежество в отношении всего самого низменного и пошлого, а Уолтер Мади был в высшей степени сдержан. По правде сказать, он за всю свою жизнь и двумя словами не обменялся с женщиной Анниной профессии или образа жизни и знать не знал, как к ней вообще подходить, буде возникнет необходимость.
        - И разумеется, нам длжно порадоваться тому, что сундук Анны Уэдерелл не переехал вместе с ней в «Удачу путника»,  - заявил он теперь.
        - А она его с собой не взяла?  - удивился Гаскуан.
        - Нет. Нашпигованные свинцом платья остались в «Гридироне» вместе с трубкой и опиумной лампой и прочими мелочами; она за ними так и не послала.
        - А мистер Клинч этого вопроса не поднимал?
        - Нет,  - покачал головой Мади.  - Что, сдается мне, обнадеживает: какую бы уж роль мисс Уэдерелл ни сыграла в исчезновении мистера Стейнза и какую бы уж роль ей ни предстоит сыграть в нелепом спиритическом сеансе сегодня вечером, мы, по крайней мере, можем быть относительно уверены, что девушка не во всем открылась миссис Уэллс. Меня это успокаивает.
        Он поискал глазами официанта: Гаскуан уже покончил с завтраком, и Мади хотелось поскорее расплатиться по счету, возвратиться в «Корону» и распаковать наконец-то сундук.
        - Вам невтерпеж уйти,  - отметил Гаскуан, вытирая губы столовой салфеткой.
        - Простите мою неучтивость,  - промолвил Мади,  - ваше общество мне нисколько не прискучило, но мне и впрямь не терпится воссоединиться со своим багажом. Я вот уже не первую неделю хожу в одном и том же пиджаке и по сей день знать не знаю, сильно ли пострадал от шторма мой дорожный сундук. Очень может быть, что вся моя одежда и все мои документы безвозвратно погибли.
        - Тогда чего ж мы ждем? Пойдемте скорее!  - воскликнул Гаскуан, для которого это объяснение не только прозвучало вполне убедительно, но еще и отчасти его успокоило.
        Гаскуан всегда страшился показаться утомительным и немало беспокоился всякий раз, когда уважаемый им собеседник выказывал в его обществе признаки скуки. Он настоял на том, чтобы самому заплатить по счету, шикнув на Мади на манер снисходительной гувернантки; после чего друзья вышли в бурлящую суету Ревелл-стрит: мимо веселой толпой поспешали старатели. Позади них верховой землемер с громким воплем осадил лошадь; перекрывая гвалт, одинокий колокол на уэслейской церкви прозвонил один раз, затем второй. Пытаясь перекричать весь этот шум - скрип колес двуколки, хлопанье парусины, смех, стук молотка, пронзительный голос какой-то женщины, окликающей мужчину,  - приятели пожелали друг другу доброго дня, обменялись сердечным рукопожатием - и разошлись каждый своим путем.

        Меньший злотворитель[Меньший злотворитель (Малое несчастье)  - в средневековой астрологии эпитет планеты Марс (Большое несчастье - Сатурн). Марс и Сатурн традиционно считались злотворными планетами, приносящими несчастья.]

        Всякий раз, как в редакцию «Уэст-Кост таймс» приходило письмо провокационно-обличительного характера, Левенталь, прежде чем отправить номер в печать, обычно связывался со всеми заинтересованными лицами. Он считал своим долгом загодя предупредить того, кого вот-вот разнесут в пух и прах; ибо суд общественного мнения в Хокитике приговоры выносил суровые, репутации гибли за одну ночь; любому, кто оказался под угрозой, издатель направлял приглашение написать ответ.
        Многоречивое и довольно-таки путаное обращение Алистера Лодербека по поводу служебного проступка начальника тюрьмы Шепарда не было исключением из этого правила; дочитав его до конца, Левенталь тут же сел снимать с документа копию. Копию он отдаст в набор, оригинал отнесет в полицейское управление и предъявит надзирателю, ведь Шепард, конечно же, захочет себя обелить по ряду пунктов, а до конца рабочего дня еще далеко, так что его ответ, как реакцию на сообщение Лодербека, вполне можно будет включить в тот же понедельничный номер «Таймс».
        Раскладывая письменные принадлежности, Левенталь удрученно хмурился. Он понимал, что информация о Шепардовой частной инвестиции могла просочиться только через кого-то из двенадцати участников собрания в «Короне», а значит, кто-то - как ни печально - нарушил обет молчания. Насколько было известно Левенталю, с Лодербеком знакомство водил только один человек - его друг Томас Балфур. С тяжелым сердцем издатель вытащил чистый лист бумаги, свинтил крышку чернильницы и окунул в нее перо. «Том,  - думал он укоризненно.  - Том». Вздохнув, он покачал головой.
        Левенталь уже дошел до последнего абзаца Лодербекова письма, когда зазвонил колокольчик. Он тут же встал, отложил перо на пресс-папье и прошел через цех; черты его лица уже понемногу смягчались в приветственной улыбке, но улыбка эта слегка заледенела на губах, когда издатель увидел, кто именно стоит в дверном проеме.
        На вошедшем было длинное серое пальто с отделанными бархатом лацканами и отогнутыми бархатными манжетами; глянцевая, похожая на котиковый мех ткань плотного переплетения маслянисто поблескивала при каждом движении. Шейный платок завязывался под самым горлом, отвороты жилета с шалевым воротником загибались кверху, благодаря чему плечи казались шире, а шея - массивнее. В чертах лица ощущалось нечто тяжелое, как если бы их вырубили из камня - основательного, шероховатого, что шлифовке не поддается и вес имеет немалый. Рот был широкий, нос приплюснутый; выпяченные брови сходились под прямым углом. На левой щеке, от внешнего уголка глаза вниз, к челюсти, змеился тонкий серебристый шрам.
        Замешательство Левенталя длилось не более секунды. В следующий же миг он поспешил навстречу вошедшему, вытирая ладони о фартук и широко улыбаясь; обтерев пальцы дочиста, он протянул гостю обе руки и воскликнул:
        - Мистер Уэллс! Как приятно видеть вас снова! Добро пожаловать в Хокитику!
        Фрэнсис Карвер сощурился, но на крючок не попался.
        - Хочу объявление разместить,  - сказал он.
        Границ личного пространства хозяина посетитель переступать не стал: остался стоять у двери, держа дистанцию футов в восемь.
        - Конечно-конечно,  - отозвался Левенталь.  - И должен признаться, я немало польщен и обрадован тем, что вы сочли возможным обратиться к услугам моей газеты вторично. Мне было бы очень жаль утратить клиента из-за собственной оплошности.
        И снова Карвер промолчал. Шляпы он не снял и, похоже, делать этого не собирался.
        Издатель, нимало не смущаясь демонстративной наглостью гостя, просиял улыбкой:
        - Но не будем вспоминать былые дни, мистер Уэллс, поговорим о дне сегодняшнем! Скажите, прошу вас, что я могу для вас сделать?
        По лицу Карвера наконец-то скользнула тень раздражения.
        - Карвер,  - поправил он.  - Меня зовут не Уэллс.
        Добившись своего, Левенталь сложил на груди руки. Большой и указательный палец его правой кисти были густо измазаны чернилами; теперь, при сцепленных в замок ладонях, это создавало любопытный эффект «полосатости», как если бы две руки принадлежали двум разным существам: одному - черному, другому - желтовато-коричневому.
        - По-видимому, меня память подводит,  - промолвил он,  - но мне кажется, я вас отлично помню. Вы заходили где-то с год назад, разве нет? При вас было свидетельство о рождении. Вы дали объявление о потерявшемся транспортном ящике и даже какое-то вознаграждение за него предложили. С вашим именем еще некоторое недоразумение возникло. Я неправильно его напечатал - опустил ваше второе имя, и вы вернулись на следующее утро и указали мне на ошибку. Сдается мне, в вашем свидетельстве о рождении значилось «Кросби Фрэнсис Уэллс». Но может быть, я вас с кем-то путаю?
        И снова Карвер не произнес ни слова.
        - Мне всегда говорили, что память у меня на редкость цепкая,  - добавил Левенталь, выждав минуту.
        Издатель, конечно, играл с огнем, позволяя себе откровенную дерзость… но вдруг Карвер купится на подначку? Выражение лица Левенталя оставалось учтиво-безмятежным. Он ждал ответа.
        Левенталь знал, что Карвер остановился в гостинице «Резиденция», откуда и отдавал распоряжения по вытягиванию остова злополучного «Доброго пути» на берег. Эти работы, безусловно, велись бы тихой сапой и со множеством ограничений, если бы Карверу надо было любой ценой скрыть находящийся на затонувшем корабле труп. Но по всем отзывам, в том числе и от грузоперевозчика Томаса Балфура, Карвер вел дело с максимальной прозрачностью. Он предоставил начальнику порта полную инвентарную опись груза, он пообщался с представителями всех хокитикских транспортных компаний и оплатил все счета и сам несколько раз плавал на лодке к разбитому судну в сопровождении корабельных плотников, старьевщиков, торгующих спасенным с корабля имуществом, и тому подобных людей.
        - Меня звать не Уэллс,  - наконец произнес Карвер.  - Я для другого человека объявление давал. Сейчас это уже не важно.
        - Прошу прощения,  - любезно откликнулся Левенталь.  - То есть это мистер Кросби Уэллс потерял транспортный ящик, а вы помогали ему в поисках.
        Повисла пауза.
        - Да.
        - Ну что ж, от души надеюсь, что все закончилось хорошо! Полагаю, контейнер был ему в конце концов возвращен?
        Карвер досадливо тряхнул головой.
        - Это не важно,  - буркнул он.  - Я ж сказал.
        - С моей стороны непростительно было бы не выразить вам свои соболезнования, мистер Карвер,  - промолвил Левенталь.
        Карвер буравил его взглядом.
        - Известие о смерти мистера Уэллса глубоко меня опечалило,  - продолжал Левенталь.  - Я не имел удовольствия знать его лично, но по всем отзывам он был человеком весьма достойным. Ох… я надеюсь, не я первый сообщаю вам печальную новость… о том, что знакомый ваш ушел из жизни.
        - Нет,  - коротко отозвался Карвер.
        - Вы меня успокоили. А как так вышло, что вы друг друга знали?
        Тень раздражения вновь омрачила лицо гостя.
        - Мы старые друзья.
        - По Данидину, надо думать? Или с еще более давних пор?
        С ответом Карвер не спешил, так что Левенталь продолжал:
        - Что ж, вам, верно, отрадно было узнать, что умер он хорошей смертью.
        Губы Карвера дернулись.
        - Что такое, по-вашему, хорошая смерть?  - спустя мгновение взорвался он.
        - Умереть во сне… в собственном доме?.. Смею предположить, это - лучшее, на что любой из нас может надеяться.  - Левенталь понял, что продвинулся на шаг-другой. И добавил: - Хотя жалко, конечно, что в последние минуты с ним рядом не было супруги.
        Карвер пожал плечами. Какое бы тайное пламя ни вызвало недавний выплеск эмоций, угасло оно так же внезапно, как и вспыхнуло.
        - В чужие семейные дела нос совать нечего,  - проговорил он.
        - Абсолютно с вами согласен,  - улыбнулся Левенталь.  - А вы с миссис Уэллс знакомы?
        Карвер пробурчал что-то невнятное.
        - Я имел удовольствие с ней встречаться, но лишь мельком,  - продолжал Левенталь, нимало не обескураженный.  - Кстати, собираюсь нынче вечером в «Удачу путника» - как скептик, понятное дело, но - широких взглядов! Могу ли я рассчитывать вас там встретить?
        - Нет,  - отрезал Карвер.  - Не можете.
        - По-видимому, вы еще более скептически настроены по отношению к спиритическим сеансам, чем даже я!
        - У меня вообще нет никакого мнения насчет сеансов,  - буркнул Карвер.  - Я там либо буду, либо нет.
        - Так или иначе, полагаю, миссис Уэллс очень порадовалась вашему возвращению в Хокитику,  - предположил Левенталь, чьи риторические маневры постепенно утрачивали убедительность.  - Да, я уверен, она была просто счастлива узнать, что вы снова здесь!
        Карвер уже не скрывал своего недовольства.
        - Почему это?  - спросил он.
        - Почему?  - откликнулся Левенталь.  - Да из-за всей этой неразберихи с его наследством, разумеется! Потому что судебное производство приостановилось именно что из-за Уэллсова свидетельства о рождении! Оно как сквозь землю провалилось!
        Голос Левенталя прозвучал несколько громче, чем входило в его планы, и издатель на миг забеспокоился, а не переусердствовал ли он. То, что он сказал, вполне соответствовало истине, более того - было известно всем и каждому: ходатайству миссис Уэллс об аннулировании сделки по продаже Уэллсова имущества мировой суд еще не внял, поскольку не сохранилось никаких документов, подтверждающих личность покойного. Лидия Уэллс прибыла в Хокитику несколькими днями спустя после того, как останки ее покойного мужа предали земле, и потому тела не опознавала; похоже, за исключением эксгумации трупа (здесь мировой судья просил вдову покорно извинить его), не было способа доказать, что отшельник, умерший в долине Арахуры, и мистер Кросби Уэллс, чья подпись стояла на брачном свидетельстве миссис Уэллс,  - это один и тот же человек. Учитывая значительные размеры наследства, мировой судья счел разумным отложить судебное разбирательство до тех пор, пока не удастся прийти к более определенному заключению,  - за это решение миссис Уэллс прелюбезно его поблагодарила. И заверила, что женское терпение ее воистину
несокрушимо и что она готова ждать столько, сколько нужно, пока невыплаченную задолженность перед нею (так она воспринимала наследство) наконец-то погасят.
        Но Карвер не поддался на подначку; он лишь смерил издателя взглядом, а затем угрюмо-безразличным голосом заявил:
        - Я хочу дать объявление в «Таймс».
        - Да, разумеется,  - отозвался Левенталь. Сердце его учащенно забилось. Пододвинув к посетителю лист бумаги, он осведомился: - Чего бы вы желали продать?
        Карвер объяснил, что корпус «Доброго пути» в самое ближайшее время будет демонтирован, и в преддверии этого события он хотел бы продать отдельные детали на аукционе в пятницу через компанию по утилизации металлического лома «Глассон энд Роули». Карвер коротко изложил свои указания. Никакие части до аукциона проданы не будут. Никаких преимуществ и льгот не предоставляется;