Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.


Библиотека / История / Ёсикава Эйдзи: " Честь Самурая " - читать онлайн

Сохранить .
Честь самурая Эйдзи Ёсикава
        Роман классика японской литературы посвящен реальным историческим событиям XVI века, когда в Японии шла жестокая борьба за власть между разрозненными самурайскими кланами. В центре романа — жизнь легендарного воина Тоётоми Хидэёси, прошедшего путь от сына простого крестьянина до военного правителя Японии. Сам император пожаловал ему высший придворный титул — тайко. Хидэёси, став самураем, провел лучшие годы жизни в бесконечных сражениях, совершенствуя военное мастерство, и в конце концов объединил отдельные княжества и укрепил свое владычество над страной. Его щедрое покровительство наукам и искусствам на закате дней привело к возникновению феномена, названного впоследствии японским Возрождением.
        Роман Э. Ёсикавы полностью вписывается в традиции японской литературы.
        Эйдзи Ёсикава.
        Честь самурая
        Книга первая.
        Пятый год Тэммон.
        1536
        Персонажи и места действия
        ХИЁСИ — детское имя Тоётоми Хидэёси, тайко
        ОФУКУ — приемный сын Сутэдзиро
        ОНАКА — мать Хиёси
        ОЦУМИ — сестра Хиёси
        КИНОСИТА ЯЭМОН — отец Хиёси
        ТИКУАМИ — отчим Хиёси
        КАТО ДАНДЗЁ — дядя Хиёси
        ВАТАНАБЭ ТЭНДЗО — глава разбойничьей банды самураев
        СУТЭДЗИРО — торговец гончарными изделиями
        ХАТИДЗУКА КОРОКУ — глава клана Хатидзука
        САЙТО ДОСАН — князь провинции Мино
        САЙТО ЁСИТАЦУ — сын Досана
        АКЭТИ МИЦУХИДЭ — вассал клана Сайто
        МАЦУСИТА КАХЭЙ — вассал клана Имагава
        ОДА НОБУНАГА — князь провинции Овари
        КИНОСИТА ТОКИТИРО — имя Хиёси, полученное при поступлении на самурайскую службу
        СИБАТА КАЦУИЭ — глава клана Сибата, вассал князя Нобунаги
        ХАЯСИ САДО — один из самых влиятельных вассалов князя Нобунаги
        Овари — место рождения Тоётоми Хидэёси, провинция, принадлежащая клану Ода
        Киёсу — главный город провинции Овари
        Мино — провинция, принадлежащая клану Сайто
        Инабаяма — главный город провинции Мино
        Суруга — провинция, принадлежащая клану Имагава
        «Обезьяна! Обезьяна!»
        - Это моя пчела!
        - Нет, моя!
        - Врешь!
        Ватага из семи-восьми мальчишек вихрем мчалась по полю, сшибая палками желтые метелки горчицы и белые цветы редьки. Они гонялись за медоносными пчелами, которых называли корейскими. Хиёси, сыну Яэмона, было шесть лет от роду, но его сморщенное личико походило на сливу-падалицу. Он не выдался ростом, однако почти никто во всей деревне не мог превзойти его в драках и иных шалостях.
        - Дурак! — крикнул Хиёси, когда мальчишка покрупней в схватке из-за пчелы сшиб его с ног. Хиёси сделал подножку другому приятелю, когда тот нечаянно наступил ему на ногу. — Пчела достанется тому, кто поймает ее. Поймаешь, значит, твоя, — сказал он, проворно вскочив на ноги и схватив пчелу на лету. — Моя!
        С пчелой, зажатой в руке, Хиёси отбежал шагов на десять. Он оторвал ей голову и крылышки, а остальное засунул себе в рот. Тельце пчелы наполнял мед. Для здешних детей, не знавших вкуса сахара, подобное лакомство было необыкновенным чудом. Косясь на мальчишек, Хиёси проглотил мед и облизнулся. Остальные глазели на него, истекая слюной.
        - Обезьяна! — крикнул рослый мальчик по кличке Нио, единственный, с кем Хиёси не осмеливался тягаться. Почувствовав силу на своей стороне, к насмешкам присоединились и другие.
        - Макака!
        - Обезьяна!
        - Обезьяна! Обезьяна! Обезьяна!
        Теперь они кричали хором, даже Офуку, самый крохотный среди всех. Говорили, что ему восемь, но он не слишком перерос шестилетнего Хиёси. Лицом, правда, он удался куда краше: светлокожий, с правильными чертами. Сын состоятельного родителя, Офуку единственный из всех носил шелковое кимоно. На самом деле его звали не то Фукутаро, не то Фукумацу, но его имя было сокращено и, как это принято у сыновей в богатых семьях, начиналось с почтительного «О».
        - И ты туда же! — воскликнул Хиёси, гневно взглянув на Офуку. Ему было наплевать, что другие называют его обезьяной, — все, но только не Офуку. — Или забыл, что я всегда заступаюсь за тебя, медуза ты бесхребетная?
        Пристыженный Офуку промолчал. Он смутился и принялся грызть ногти. Он и был еще ребенком, но обвинение в неблагодарности ранило его куда больнее, чем сравнение с медузой. А другие мальчишки уже отвернулись: забыв о пчелах, они разглядывали облако желтой пыли, поднимающееся далеко в поле.
        - Глядите-ка, войско! — закричал один из ребят.
        - Самураи, — поправил другой. — Возвращаются с битвы.
        Мальчишки замахали руками и завопили, приветствуя воинов.
        Ода Нобухидэ, правитель Овари, и его сосед, Имагава Ёсимото, были заклятыми врагами, что постоянно приводило к стычкам на границе двух княжеств. Однажды войска Имагавы перешли границу, сожгли деревни и уничтожили посевы. В ответ войска Оды вышли из крепостей Нагоя и Киёсу и разгромили противника, истребив всех до последнего. На следующую зиму у крестьян не было ни еды, ни крыши над головой, но своего князя они не упрекали. Когда им выпадало голодать, они голодали; когда приходилось мерзнуть — мерзли. Вопреки расчетам Ёсимото лишения только усиливали их враждебность к правителю соседнего княжества.
        Здешние дети видели и слышали все это с самого рождения, поэтому они встречали войско своего князя с великой радостью. Радость при виде вооруженных людей они всосали с молоком матери.
        - Бежим навстречу!
        Они дружно бросились туда, где показалось войско, лишь Офуку и Хиёси по-прежнему стояли не спуская друг с друга глаз. Малодушный Офуку хотел было присоединиться к остальным, но взгляд Хиёси пригвоздил его к месту.
        - Извини. — Офуку нерешительно подошел к Хиёси и положил ему руку на плечо. — Извини, ладно?
        Покрасневший от гнева Хиёси дернул плечом, но, поняв, что Офуку вот-вот расплачется, несколько смягчился.
        - Это все потому, что ты дразнил меня вместе с другими, — упрекнул он. — А они ведь и тебя дразнят. И китайчонком называют, и по-всякому. Разве я когда-нибудь над тобой потешался?
        - Нет.
        - Даже китайчонок, если мы его приняли в свою шайку, становится таким же, как все. Я всегда так говорю, верно?
        - Точно. — Офуку отер глаза грязной рукой, размазав по щекам темные разводы.
        - Дурачок! А все из-за того, что ты хнычешь, когда тебя обзывают китайчонком. Пошли-ка на воинов посмотрим. Быстрей, а то уедут! — Взяв Офуку за руку, Хиёси помчался вдогонку за остальными.
        Из клубов пыли показались боевые кони и знамена. В войске было примерно двадцать конных самураев и две сотни пеших воинов. Следом шла пестрая толпа оруженосцев, несших длинные пики, копья и колчаны со стрелами. Свернув с дороги Ацута, они пересекли долину Инаба и начали подниматься на берег реки Сёнаи. Дети, успев опередить самураев, уже взобрались на высокий берег. Хиёси, Офуку, Нио и остальные сопливые сорванцы принялись рвать дикие фиалки и розы и бросать их в воздух.
        - Хатиман! Хатиман! — кричали они во весь голос, взывая к богу войны. — Слава нашим победоносным воинам! — Встречая воинов в деревне или в чистом поле, дети неизменно приветствовали их таким образом.
        И командир войска, и конные самураи, и пешие воины шествовали в полном молчании, их мужественные лица застыли, как маски. Они не остерегали детей, чтобы те не попались под копыта коням, и не отвечали на их восторженные возгласы хотя бы улыбкой. Этот отряд, похоже, был частью армии, отступавшей из-под Микавы, и с первого взгляда было ясно, что их там хорошо потрепали. И люди, и кони выглядели смертельно изнуренными. Раненые, залитые кровью, опирались на плечи товарищей. Запекшаяся кровь черным лаком блестела на остриях и на древках копий. Пыль так покрыла потные лица, что виднелись одни лишь глаза.
        - Напоить лошадей! — приказал командир.
        Конные самураи громким криком передали приказ по цепочке. Самураи спешились, остальные воины остановились как вкопанные. С тихими вздохами облегчения они повалились на траву.
        Крепость Киёсу за рекой казалась отсюда совсем маленькой. Среди самураев был Ёсабуро, младший брат Оды Нобухидэ. Окруженный полудюжиной молчаливых соратников, он уселся на раскладной походный стул и уставился в небо.
        Воины принялись перевязывать раны. Судя по их бледности и унынию, они потерпели страшное поражение, но для мальчишек это не имело значения. Видя чужую кровь, они воображали себя омытыми кровью героями. Копья и пики, наконечники которых сверкали на солнце, убеждали в том, что враг истреблен. Гордость и восторг переполняли детские сердца.
        - Хатиман! Хатиман! Победа!
        Лошади напились, и мальчишки начали бросать им цветы, приветствуя их, как и людей.
        Один из самураев, держа коня за поводья, обратился к Хиёси:
        - Эй, сын Яэмона! Как поживает твоя мать?
        - Вы это мне?
        Хиёси подошел к самураю и посмотрел ему прямо в лицо, поражавшее суровостью. Кивнув, самурай положил руку на потную голову Хиёси. Лет ему было не больше двадцати. Ощутив тяжесть руки в кольчужной перчатке, принадлежащей воину, который только что возвратился с поля боя, Хиёси преисполнился великой гордостью.
        «Неужели наше семейство водит знакомство с такими самураями?» — удивился он. Друзья, выстроившиеся рядком поблизости, видели, как счастлив Хиёси.
        - Тебя ведь звать Хиёси, верно?
        - Да.
        - Хорошее имя. Правда очень хорошее имя.
        Молодой самурай потрепал Хиёси по затылку. Воин расслабил пояс на кожаных доспехах и выпрямился, не сводя глаз с лица Хиёси. Внезапно какая-то мысль рассмешила самурая.
        Хиёси умел быстро обзаводиться друзьями, даже среди взрослых. А сейчас — оттого, что к его голове прикоснулся незнакомец, да к тому же воин, — его большие глаза вспыхнули светом гордости. Он мгновенно обрел свое обычное красноречие:
        - Но меня, знаете ли, никто не называет Хиёси, только мать и отец.
        - Наверно, из-за твоего сходства кое с кем.
        - С обезьяной?
        - Хорошо, что ты это понимаешь.
        - Именно так меня все и зовут.
        - Ха-ха-ха!
        У самурая был зычный голос, и хохотал он громко. Тут же засмеялись и другие самураи, а Хиёси с деланным равнодушием достал из-за пазухи стебельки проса и принялся их жевать. Сок с привкусом свежей зелени был сладок на вкус. Хиёси равнодушно выплюнул жвачку.
        - Сколько тебе лет?
        - Шесть.
        - Вот как?
        - Господин, а вы откуда?
        - Я хорошо знаю твою мать.
        - Неужели?
        - Младшая сестра твоей матери часто заходит ко мне. Когда вернешься домой, передай матери мой поклон, скажи, что Като Дандзё желает ей доброго здоровья.
        Краткий привал закончился. Конные и пешие выстроились в цепочку и пошли вброд через Сёнаи. Еще раз глянув на Хиёси, Дандзё торопливо сел на коня. С мечом и в доспехах он, казалось, лучился мощью и благородством.
        - Скажи ей, что, когда все закончится, я заеду к Яэмону.
        Дандзё гикнул, пришпорил коня и пустился вперекат догонять своих. Мутная вода заплясала вокруг копыт.
        Хиёси, ощущая во рту вкус сочной травы, глядел ему вслед.
        Каждый раз, когда мать Хиёси наведывалась в кладовую, она впадала в глубокое отчаяние. Зачем бы она ни шла — за соленьями, за зерном или за дровами, — что-нибудь непременно оказывалось на исходе. При мыслях о будущем ком подкатывал к горлу. У нее было только двое детей — шестилетний Хиёси и девятилетняя дочь Оцуми, — и оба, понятно, еще не могли по-настоящему ей помочь. Муж, искалеченный в бою, все время неподвижно сидел у очага и глядел в одну точку под висящим чайником, даже летом, когда в очаге не разводили огня.
        «И эти вещи… Хоть бы они сгорели», — думала она.
        В сарае у стены стояло копье с черным дубовым древком, над ним висели шлем пешего воина и нечто, похожее на часть старых доспехов. В дни, когда ее мужу доводилось воевать, это снаряжение было самым ценным его достоянием. А сейчас оно было покрыто пылью и ни на что не годно, подобно своему хозяину. Она каждый раз при виде оружия и доспехов содрогалась от отвращения. Мысли о войне леденили ей душу.
        «Что бы ни твердил муж, мой Хиёси никогда не станет самураем», — решила она для себя.
        В пору сватовства Киноситы Яэмона она считала, что самурай — самый достойный жених. Небольшой дом в Гокисо, в котором она родилась и выросла, принадлежал самурайскому роду, и хотя Яэмон был всего лишь пешим воином, он входил в число соратников Оды Нобухидэ. Когда они стали мужем и женой, дав обет «нажить тысячу коку риса», оружие и доспехи служили символом их надежд, более важным, чем домашняя утварь, которой ей хотелось обзавестись. Ныне эти бессмысленные предметы, без сомнения, будили воспоминания о счастливой поре их супружества. Как далеки юношеские мечты от действительности. Суровая участь подтачивала мать Хиёси под самый корень. Ее муж стал калекой, не успев прославиться в бою. Поэтому он вынужден был уйти со службы у князя. Первые полгода они едва смогли прокормиться, и в конце концов Яэмону пришлось заняться крестьянским трудом. Сейчас он уже не способен даже на работу в поле.
        Пришлось женщине взяться за дело. Прихватив с собой обоих детей, жена Яэмона собирала листья шелковника, пахала, молотила просо, ежедневно борясь с нищетой. Но что же дальше? Много ли сил осталось в ее тонких руках? При мысли об этом на сердце становилось холодно, как в пустом амбаре… Она с трудом собрала еды на ужин — просо, немного сушеной редьки. Ей не исполнилось еще и тридцати, но тяжелые роды Хиёси придали ее коже цвет неспелого персика.
        - Хиёси, я тут.
        Хиёси помчался на голос матери и ухватил ее за руку, в которой была бамбуковая корзинка с едой.
        - Сегодня я встретил на берегу одного твоего знакомого!
        - Кого же?
        - Самурая! Като, а дальше забыл. Он сказал, что знает тебя, и передал тебе поклон. Он положил руку мне на голову! Он долго со мной говорил!
        - Это, верно, Като Дандзё.
        - Он был с целым войском! Они возвращались после сражения. И конь у него отменный! Кто он?
        - Дандзё живет неподалеку от храма Комёдзи.
        - Правда?
        - Он помолвлен с моей младшей сестрой.
        - Как это — помолвлен?
        - Что ты пристаешь?
        - Я просто спрашиваю.
        - Они собираются пожениться.
        - Значит, он станет мужем твоей сестры? — Хиёси необычайно обрадовался этой новости и рассмеялся.
        Мать, глядя на его хищную ухмыляющуюся мордочку, поневоле сравнила сына с беспокойным зверенышем.
        - Мама, у нас в амбаре лежит такой большой меч, да?
        - Ну меч. На что он тебе?
        - А можно я возьму его? Он такой старый! Папе он все равно не нужен.
        - Опять играть в войну?
        - А что в этом плохого? Можно?
        - Нет! Ни в коем случае!
        - Но почему?
        - Сам подумай, что скажут, если сын крестьянина начнет расхаживать с мечом.
        - Но ведь когда-нибудь я стану самураем! — Хиёси топнул ногой, как ребенок, которому не дали игрушку. Он понял, что просить бесполезно.
        Мать поглядела на него, и слезы навернулись ей на глаза.
        - Глупенький! — обругала она его и, неловко стерев слезы, потащила за руку. — Хоть немножко помоги сестре, воды принеси!
        - Нет! Нет! — сопротивлялся Хиёси, упираясь пятками в землю. — Нет! Ненавижу тебя! Дура! Ни за что!
        Мать настойчиво тянула его за руку, но в этот миг из окна, занавешенного бамбуковой циновкой, послышался кашель и потянуло дымком из очага. Услышав голос отца, Хиёси сразу же понурился и примолк. Яэмону было под сорок, но, обреченный прожить остаток дней калекой, он обладал резким, хриплым голосом мужчины за пятьдесят.
        - Вот пожалуюсь отцу, что с тобой нет сладу! — Пальцы матери разжались.
        Хиёси закрыл лицо руками и тихонько заплакал.
        Глядя на маленького мальчика, дерзкого не по годам, мать сокрушенно думала о том, что из него вырастет.
        - Онака! Почему ты опять кричишь на Хиёси? Зачем воевать с собственным сыном да еще и плакать? — спросил Яэмон из-за окна болезненно-раздраженным тоном.
        - Тогда сам накажи его! — укоризненно возразила Онака.
        - За что же? — рассмеялся Яэмон. — За то, что он хочет поиграть с моим старым мечом?
        - Да.
        - Он ведь только хотел поиграть.
        - Ему нельзя.
        - Он ведь мальчик, к тому же мой сын. Что в этом дурного? Ну-ка, дай ему меч!
        Онака изумленно поглядела в сторону окна и обиженно закусила губу.
        «Я победил!» — Хиёси возликовал, упиваясь своей победой, но через мгновение, увидев, как по изможденному лицу матери катятся слезы, он забыл о радости.
        - Ой, пожалуйста, не плачь! Не нужен мне никакой меч. Лучше помогу сестренке. — Он понесся в кухню, где сестра через бамбуковую трубку раздувала огонь в глиняной печке.
        Хиёси влетел в кухню с вопросом:
        - Воды принести?
        - Нет, спасибо, — ответила Оцуми, удивившись его порыву. Она недоуменно покачала головой.
        Хиёси приподнял крышку бадейки для воды.
        - Полное. Может, принести бобовую пасту?
        - Нет, не приставай!
        - Это я-то пристаю? Просто хочу тебе помочь. Что мне сделать для тебя? Может, соленья принести из амбара?
        - Мама, кажется, собиралась принести.
        - Ну, так что прикажешь мне делать?
        - Веди себя хорошо. И мама будет довольна.
        - А что, я разве плохо себя веду? Огонь есть? Давай я разведу! Ну-ка, подвинься!
        - Сама справлюсь!
        - Если ты только подвинешься…
        - Погляди, что наделал! Все погасло!
        - Врешь! Это у тебя все погасло!
        - Неправда!
        - Заткнись! — Хиёси, разозлившись на дрова, которые не хотели загораться, ударил сестру по щеке.
        Оцуми, громко заплакав, позвала на помощь отца. Кухня и жилая комната располагались по соседству, поэтому голос отца тут же загрохотал в ушах у Хиёси.
        - Не смей бить сестру! Мужчине недостойно поднимать руку на женщину. Хиёси, поди сюда! — послышался приказ из-за тонкой перегородки.
        Хиёси молча, с укоризной посмотрел на Оцуми. Мать вошла и застыла на пороге в отчаянии от того, что в доме, как всегда, ссорились.
        Яэмон был строгим отцом, самым грозным на свете. Хиёси поплелся в соседнюю комнату. Он сел на татами, выпрямился и посмотрел на отца.
        Киносита Яэмон сидел перед очагом. Под рукой у него был посох, без которого он уже не мог передвигаться. Его локоть покоился на деревянном ящичке с инструментами для вязания и плетения пеньки. Этим занятиям он, впрочем, предавался лишь под настроение. Таким образом он вносил скудную лепту калеки в доход семьи.
        - Хиёси!
        - Слушаю, отец.
        - Не огорчай мать.
        - Хорошо.
        - И не ссорься с сестрой. Подумай о своем поведении. Как ты будешь вести себя, став взрослым, как будешь обращаться с женщинами, которые нуждаются в заботе?
        - Но я… но я же не…
        - Помолчи! Я пока не оглох! Я все о тебе знаю и о твоих проделках, хотя никогда не выхожу из этой комнаты.
        Хиёси задрожал. Он свято верил каждому слову отца. Яэмон не мог скрыть любовь, которую он питал к единственному сыну. Рука и нога изувечены, но благодаря сыну он, как казалось ему, будет жить вечно. Взглянув на сына, Яэмон сменил гнев на милость. Отец должен быть лучшим судьей своему ребенку. Яэмон даже в самом благодушном настроении не мог вообразить, что этот невзрачный сопливый мальчишка со временем способен превзойти родителей и возродить славу семьи. И все же Хиёси был его единственным сыном, и Яэмон лелеял в душе несбыточные надежды.
        - Этот меч в сарае… Хочешь получить его?
        - Ну… — Хиёси покачал головой.
        - Отвечай вразумительно.
        - Хочу, но…
        - Так и говори!
        - А мама не разрешает.
        - Все потому, что женщины ненавидят оружие. Жди здесь!
        Взяв посох, Яэмон нетвердо побрел в соседнюю комнату. В отличие от обычного жилища бедного крестьянина, в их доме было несколько комнат. Когда-то дом принадлежал родственникам Онаки. У Яэмона почти не было родичей, зато у его жены в округе жило великое множество родни.
        Хиёси не наказали, но он по-прежнему чувствовал себя неуверенно. Яэмон вернулся с коротким мечом, завернутым в холстину. Он принес не тот клинок, что ржавел в амбаре.
        - Хиёси, этот меч — твой! Носи его!
        - Правда?
        - Я бы не хотел, чтобы ты щеголял с ним на людях. Ты еще мал, и тебя просто засмеют. Расти побыстрее, чтобы никто не посмел издеваться над тобой. Обещаешь? Этот меч выковали для твоего деда… — Яэмон надолго замолчал, а потом продолжил, медленно выговаривая слова и не сводя с сына тяжелого взгляда: — Твой дед был крестьянином. Когда он решил искать лучшей доли и выбиться в люди, он попросил кузнеца выковать этот меч. У нашего рода Киносита когда-то имелись семейные хроники, но они сгорели в пожаре. В бурные времена многим семействам выпала такая же участь.
        Лампа горела в соседней комнате, а та, в которой находились они, была озарена пламенем очага. Слушая отца, Хиёси не отрывал глаз от огненных языков. Яэмон не знал, понимал ли его Хиёси, но чувствовал, что не смог бы говорить об этом с женой или дочерью.
        - Если бы семейные хроники уцелели, я бы поведал тебе о наших предках. Существует, однако, живое фамильное древо, и ты — его наследник. Вот оно. — Яэмон погладил вену у себя на запястье. — Это кровь рода Киносита.
        Таков был отцовский урок. Хиёси кивнул и стиснул свое запястье. И в его теле текла такая же кровь. Вот оно, самое живое фамильное древо!
        - Мне неизвестны наши предки до твоего деда, но я убежден, что среди них были и великие люди. Возможно, самураи или ученые, но кровь их жива, и я передал ее тебе.
        - Да, — кивнул Хиёси.
        - Из меня, увы, не вышло великого человека. Я — жалкий калека, поэтому ты, Хиёси, должен стать великим человеком!
        - Отец, — произнес Хиёси, широко раскрыв глаза, — что я должен сделать для этого?
        - Нет предела тому, чего ты можешь достичь. Я умру спокойно, если ты станешь бесстрашным воином и сбережешь меч своего деда.
        Хиёси промолчал. Он выглядел растерянным. Он не был уверен в себе и тщательно избегал отцовского взгляда.
        «Что ж, естественно, он ведь еще дитя», — подумал Яэмон, заметив смятение сына. Пожалуй, дело не столько в крови, которая течет в жилах, а в окружении, где живет человек. От этой мысли сердце его наполнилось горечью.
        Онака тем временем приготовила ужин и молча сидела в углу, ожидая, пока муж закончит говорить. Их мечты о будущем сына не совпадали. Ей была ненавистна сама мысль о том, что муж сделает из Хиёси самурая. Она в душе молилась о счастье сына. Какое безрассудство обращаться с подобной речью к малому ребенку! «Хиёси, отец говорит все это из ожесточения! — хотелось воскликнуть ей. — Ты совершишь страшную ошибку, последовав по его стопам. Уродился дурачком, так оставайся им, но, пожалуйста, стань крестьянином, пусть даже у тебя лишь клочок земли». Вслух же она сказала:
        - Ладно, давайте ужинать. Хиёси, Оцуми, садитесь поближе к очагу.
        Она раздала всем миски и палочки для еды. Ужин ничем не отличался от любого другого в их доме и состоял из одного жидкого просяного супа. Яэмон, как обычно, почувствовал обиду и стыд, потому что был главой семейства, неспособным прокормить жену и детей. Хиёси и Оцуми, жадно схватив миски, раскрасневшись, уплетали скудную еду. По их аппетиту нельзя было заподозрить детей в том, что трапеза казалась им нищенской, ведь они и не знали других кушаний.
        - Хозяин лавки подарил мне бобовую пасту. У нас еще остались сушеные овощи и каштаны в амбаре, так что Оцуми и Хиёси должны есть как следует, — сказала Онака, пытаясь подбодрить мужа. Сама она не притронулась к пище, пока дети не наелись досыта и отец не отодвинул от себя миску. Сразу после ужина все отправились спать, как было принято в деревне. После заката никто не зажигал света в Накамуре.
        С наступлением тьмы отзвуки постоянных сражений — человеческие шаги по дорогам и полям — становились слышны издалека. И беженцы, и гонцы с тайными поручениями предпочитали передвигаться ночью.
        Хиёси часто снились страшные сны. Были они отголоском этой тайной ночной жизни или образы сражений за власть на этой земле заполняли его сознание? Этой ночью он во сне лягнул Оцуми, лежавшую рядом на циновке, а когда сестра вскрикнула от неожиданности, завопил:
        - Хатиман! Хатиман! Хатиман!
        Вскочив с постели, он насторожился, как перед дракой. Мать успокоила его, но Хиёси еще долго ворочался без сна.
        - Прижги ему шею моксой, — распорядился Яэмон.
        - Зря ты показал ему меч и рассказал о предках, — отозвалась жена.
        На следующий год в доме случились большие перемены: от тяжелого недуга умер Яэмон. Глядя в лицо покойного отца, Хиёси не плакал. На похоронах он баловался и дурачился.
        Осенью, когда Хиёси пошел восьмой год, к ним в дом понаехала многочисленная родня. Весь вечер они готовили рисовые колобки, пили сакэ и распевали песни. Один из родичей объяснил Хиёси:
        - У тебя будет новый отец. Он был другом Яэмона и тоже состоял на службе у князей Ода. Его зовут Тикуами. Ты должен стать ему почтительным сыном.
        Набив рот колобком, Хиёси заглянул в глубь дома. Мать накрасила лицо и выглядела необычно привлекательной. Рядом с нею был пожилой незнакомец, и она не смела поднять на него глаза. Картина эта привела Хиёси в восторг.
        - Хатиман! Хатиман! Цветы для новобрачных! — закричал он. Этой ночью мальчик веселился больше всех гостей.
        И вновь наступило лето. Высоко поднялись колосья в поле. Каждый день Хиёси вместе с остальными деревенскими ребятишками голышом купался в реке, ловил и ел маленьких красных лягушек в поле. Мясо полевых лягушек было даже вкуснее меда корейских пчел. Онака научила Хиёси есть лягушек. Она сказала, что это лучше любого лекарства для детей, — и сразу же лягушки стали его любимым лакомством.
        Отчим разыскивал Хиёси каждый раз, когда пасынок играл со сверстниками.
        - Обезьяна! Обезьяна! — издали кричал Тикуами.
        Отчим оказался неутомимым тружеником. Не прошло и года, как он поправил дела семейства настолько, что о голоде забыли. Хиёси нагружали мелкой работой по хозяйству, и трудиться ему надлежало с утра до ночи. Если он отлынивал или шалил, тяжелая рука Тикуами повсюду настигала его. Хиёси возненавидел новые порядки в семье. Работа его не страшила, но ему хотелось хотя бы на мгновение ускользнуть от пристального взгляда отчима. Каждый день, невзирая на множество дел, Тикуами позволял себе короткий послеобеденный отдых, а Хиёси тут же исчезал из дому. Счастье длилось недолго — издалека вырастала фигура Тикуами и слышался его голос:
        - Обезьяна! Куда подевалась наша обезьяна?
        Хиёси мгновенно прятался в высоких зарослях проса. Иногда Тикуами надоедало искать мальчика, и он поворачивал назад. Хиёси выскакивал из укрытия с победным кличем, каждый раз забывая, что вечером не получит ужина и будет наказан. Он забывал обо всем на свете, увлекшись играми.
        Сегодня Тикуами раздраженно рыскал по полям:
        - Куда запропастился этот дьяволенок?
        Хиёси взобрался на высокий берег реки.
        Тикуами, поднявшись на берег, обнаружил там Офуку, стоящего в полном одиночестве. Офуку, единственный из мальчишек, носил одежду и летом. Он никогда не купался и не ел красных лягушек.
        - Ты из посудной лавки? Не видел, куда спряталась наша обезьяна? — спросил Тикуами.
        - Не знаю, — ответил Офуку.
        - Если ты соврал, я пойду к твоему отцу и пожалуюсь, — припугнул его Тикуами.
        Трусливый Офуку побледнел.
        - Он вон там прячется. — Он указал на маленькое суденышко у берега.
        Увидев приближающегося отчима, Хиёси выскочил из лодки, как крошечный водяной.
        Тикуами рывком сшиб мальчика с ног. Хиёси разбил губы о камень, изо рта хлынула кровь.
        - Ай, больно!
        - Поделом тебе!
        - Извините меня!
        Залепив Хиёси оплеух, Тикуами схватил его за руку и поволок домой. Тикуами называл пасынка не иначе как обезьяной, но относился к нему неплохо. Желая поскорее выбраться из нищеты, он держался с домашними строго и надеялся вдобавок исправить характер Хиёси даже силой, если понадобится.
        - Тебе уже девять лет, а ты бездельник непутевый! — прикрикнул Тикуами.
        Дома он еще несколько раз ударил мальчика кулаком. Мать Хиёси попыталась было защитить сына.
        - Нечего с ним нежничать! — огрызнулся Тикуами.
        Он ударил Хиёси еще раз, когда Онака заплакала.
        - Чего слезы льешь? Я бью эту дрянную обезьяну, желая ей добра. Одни неприятности от него!
        Поначалу Хиёси, когда отчим занимался рукоприкладством, закрывал лицо руками и просил прощения. Теперь он плакал в три ручья, как полоумный в истерике, и выкрикивал бранные слова:
        - За что? Скажи! Неизвестно откуда взялся и прикидываешься тут отцом! Задираешь нас, а вот мой настоящий отец…
        - Как ты смеешь? — Мать бледнела, вздыхала и подносила руку к губам.
        - Сопляк! Нашелся умник! — гремел Тикуами, впадая в неистовый гнев.
        Он запирал Хиёси в амбаре и запрещал жене кормить его. До самой темноты вопли Хиёси оглашали дом.
        - Выпусти меня! Дурак! Болван! Ты что, оглох? Дождешься, что я сожгу здесь все дотла!
        Он выл по-собачьи, но к полуночи засыпал. Однажды Хиёси услышал чей-то голос у самого уха:
        - Хиёси! Хиёси!
        Ему снился покойный отец. Спросонья он воскликнул: «Отец!» Потом различил во мраке фигуру матери. Онака тайком принесла немного еды:
        - Поешь и успокойся. А утром я попрошу у отца прощения за тебя.
        Он покачал головой и ухватился за материнский рукав:
        - Ложь! Он мне не отец. Мой отец умер!
        - Почему ты постоянно твердишь такие глупости? Почему не хочешь вести себя хорошо? Сколько я умоляла тебя слушаться отца! — Каждый разговор с сыном был для Онаки как острый нож, но Хиёси не понимал, почему мать вдруг начинала судорожно рыдать.
        На следующее утро, едва встало солнце, Тикуами обрушился на жену с попреками:
        - Ты обманула меня и отнесла ему ночью еду, верно? Его никак не исправить из-за твоих потачек. И пусть Оцуми тоже не подходит к амбару!
        Ссора длилась полдня, пока Онака опять в слезах не ушла куда-то одна. Под вечер она вернулась с монахом из храма Комёдзи. Тикуами не спросил, где она пропадала. Он сидел перед домом вместе с Оцуми и плел циновку. Увидев жену, он лишь нахмурился.
        - Тикуами, — сказал монах, — твоя жена просит нас взять в послушники твоего сына. Ты согласен?
        Тикуами молча посмотрел на Онаку, которая стояла у задних ворот и тихо всхлипывала.
        - Ну что ж… По-моему, это совсем неплохо. Но ведь нужен поручитель.
        - К счастью, жена Като Дандзё согласилась. Они живут у подножия горы Ябуяма. И она, насколько мне известно, сестра твоей жены.
        - Вот как! Она и у Като побывала?
        Тикуами помрачнел, хотя и не возражал против отправки Хиёси в храм, но разговаривал с монахом односложно.
        Дав какое-то распоряжение Оцуми, он пошел приводить в порядок инструменты и проработал до конца дня с угрюмым видом.
        Хиёси, выпущенный из амбара, выслушал еще одно материнское наставление. Ночью его искусали комары, и лицо у него распухло. Узнав, что его решили отправить в храм, он разрыдался, но быстро утешился:
        - Там мне будет лучше.
        Монах засветло собрал все, что могло понадобиться Хиёси, и, когда наступила пора прощаться, даже Тикуами выглядел опечаленным.
        - Послушай, Обезьяна, в храме тебе придется вести себя иначе. Таких озорников там держат в строгости. Научись читать и писать, и мы скоро увидим тебя настоящим послушником.
        Хиёси, пробормотав что-то в ответ, поклонился. Из-за ограды он несколько раз обернулся на мать, провожавшую его взглядом.
        Маленький храм стоял на вершине горы Ябуяма, неподалеку от деревни. Это был буддийский храм секты Нитирэн. Настоятель преклонных лет не вставал с постели. Два молодых монаха следили за храмом и хозяйством.
        Деревня пришла в упадок из-за многолетних междуусобиц, и прихожан в храме осталось немного. Хиёси, быстро приспособившись к новым условиям, работал прилежно, словно переродившись. Он был сообразительным и трудолюбивым. Монахи относились к нему с добротой и обещали научить всему, что знали сами. Каждый вечер они занимались с Хиёси каллиграфией и другими науками. У послушника оказалась блестящая память.
        - Вчера я встретил твою мать, рассказал ей о твоих успехах, — однажды сообщил ему один из монахов.
        Хиёси толком не понимал, чем именно он расстраивал мать, но радости у них всегда были общими.
        Осенью, когда Хиёси исполнилось десять, пребывание в храме начало тяготить его. Молодые монахи разошлись по окрестным деревням за подаянием. Предоставленный самому себе, Хиёси достал припрятанные деревянный меч и дротик и отправился на вершину холма.
        - Эй вы, презренные враги! А ну, нападайте на меня откуда хотите! — обратился он к деревенским мальчишкам, всегда готовым поиграть в войну.
        В неурочный час внезапно ударил большой колокол храма. Люди внизу растерянно озирались. Сверху полетели камни, обломки черепицы. Один из них поранил девочку, работавшую в огороде.
        - Это тот мальчишка из храма. Собрал наших ребят, и опять играют в войну.
        Четверо взрослых поднялись на гору и подошли к главному храму. Ворота широко распахнуты, а все внутри покрыто пеплом. И молельня, и святилище разгромлены, курильницы сломаны, знамена выглядели как тряпки, золотой парчовый занавес разорван, а клочья разбросаны вокруг, барабан продырявлен.
        - Сёбо! Ёсаку! — Родители скликали своих детей. Хиёси нигде не было видно, все остальные тоже куда-то внезапно исчезли.
        Стоило взрослым спуститься с горы, в храме вновь начался переполох. Слышался треск раздираемой материи, летели камни, опять ударил колокол. Солнце село, и мальчишки в синяках и кровоподтеках едва приковыляли домой.
        Молодые монахи, возвращавшиеся из странствий, ежевечерне выслушивали жалобы крестьян на безобразия в храме, но они застыли в ужасе, увидев учиненный погром. Курильница перед алтарем была разбита пополам. Эту драгоценную вещь пожертвовал храму Сутэдзиро, богатый торговец посудой из Синкавы, остававшийся одним из немногих верных прихожан.
        - Огонь в этом драгоценном сосуде возжег мой господин, покойный Городаю. Я хранил его как драгоценную реликвию. Он изукрасил курильницу на свой вкус, отдав предпочтение синему цвету. Жертвуя ее храму, я надеюсь, что с нею будут здесь обращаться как с истинным сокровищем, — сказал Сутэдзиро четыре года назад.
        Эту курильницу, как правило, держали в особом ящике, но неделю назад в храм наведалась жена Сутэдзиро. Курильницу извлекли из ящика и воскурили в ней благовония, а потом забыли положить на место.
        Оба монаха смертельно побледнели. Настоятель мог окончательно слечь после доклада о случившемся.
        - Наверняка Обезьяна, — сказал один из монахов.
        - Не иначе, — согласился второй. — Никто больше не способен на подобное злодейство.
        - Как нам быть?
        Они привели Хиёси и ткнули его носом в осколки курильницы. Хиёси не помнил, что сломал ее, однако сказал:
        - Извините!
        Это слово привело монахов в неистовство, потому что мальчик держался спокойно и не проявлял признаков раскаяния.
        - Варвар! — сказали они и, скрутив руки ему за спиной, привязали к большой колонне внутри храма. — Оставим тебя здесь на день-другой. Может, крысы сожрут тебя.
        Хиёси наказывали так уже не раз. «Завтра придут друзья, — с горечью думал он, — а я не смогу с ними играть». И они действительно пришли, но, увидев, что Хиёси наказан, убежали.
        - Развяжите меня! — заорал он им вслед. — Или я изобью вас!
        Пожилые паломники и крестьянки, заходившие в храм, потешались над ним:
        - Настоящая обезьяна!
        Хиёси сумел совладать с собой и поклялся: «Я вам еще покажу!» Его хилое тело, привязанное к колонне, вдруг налилось силой, но он никому не сказал о пережитом чуде и, осознав знак свыше, лишь насупился, проклиная свои невзгоды.
        На какое-то время он провалился в сон и пробудился от собственного похрапывания. День тянулся невероятно долго. Изнывая от скуки, он уставился на разбитую курильницу. По днищу сосуда мелкими буквами шла надпись: «Неизменно служи Добру. Городаю».
        Городаю был гончаром. Ближайшая деревня Сэто, собственно говоря, и вся округа славились своими гончарами. Раньше Хиёси не было дела до этого ремесла, но сейчас, разглядывая расписные черепки сосуда, он размечтался.
        Любопытно, где все это находится? Высокие горы и каменные мосты, башни и люди, одежда и лодки, каких он никогда не видел в родных местах, были нарисованы синим на белом фарфоре. «Что это за страна?» — задумался он. Разве можно оставить без ответа такой вопрос. Он был смышленым и любознательным мальчиком, и ему не терпелось раскрыть секрет рисунка. Незнание должно восполниться фантазией.
        Неужели и правда где-то есть такая страна?
        И пока он терялся в догадках, что-то мелькнуло у него в голове — нечто такое, о чем он читал или слышал, но уже позабыл. Хиёси сосредоточенно думал.
        Китай! Вот что! Это же Китай!
        Он обрадовался, что память не подвела его. Глядя на расписной фарфор, он мысленно перенесся в Китай.
        Долгий день подошел к концу. Монахи вернулись с пожертвованиями. Они полагали, что найдут Хиёси заплаканным, но он радостно ухмылялся.
        - Любые наказания ему нипочем. Нам не справиться с этим сорванцом. Лучше отослать его назад к родителям.
        Тем же вечером один монах, покормив мальчика, повел его в долину к дому Като Дандзё. Хозяин лежал на татами, а рядом горел светильник. Он был самураем и привык сражаться с утра до ночи. В редкие дни отдыха он не находил себе места от пустого времяпрепровождения. Успокоение и расслабленность крайне опасны — к ним очень легко пристраститься.
        - Оэцу!
        - Да? — донесся из кухни голос жены.
        - Посмотри, кто к нам стучится!
        - Может, опять ежи топают?
        - Нет, кто-то в ворота стучит.
        Вытерев руки, Оэцу вышла и тут же вернулась.
        - Монах из Комёдзи. Он привел Хиёси. — Тень недовольства пробежала по ее молодому лицу.
        - Ага, — сказал Дандзё, ожидавший чего-то в этом роде, и рассмеялся. — Похоже, Обезьяну выгнали взашей.
        Дандзё выслушал подробный рассказ монаха о случившемся. Дандзё платил за обучение Хиёси, поэтому ему пришлось извиниться и взять на себя ответственность за мальчика.
        - Коли из него не получится монаха, ничего не поделаешь. Отправим его домой в Накамуру. Вы не обязаны держать его в храме. Сожалею, что он доставил всем столько хлопот.
        - Пожалуйста, сообщите всю правду его родителям, — попросил монах.
        В обратный путь он зашагал веселее, словно сбросил с плеч тяжелую ношу. Хиёси остался один. Он с любопытством огляделся по сторонам, гадая, в чей дом попал. По дороге в храм он не заходил к Дандзё, да ему и не сказали, что его родственники живут по соседству.
        - Ну что, парень, ты уже ужинал? — с улыбкой спросил Дандзё.
        Хиёси покачал головой.
        - Вот рисовые колобки. Угощайся!
        Набив рот, Хиёси осмотрелся и заметил копье, висевшее над входом, и кожаные доспехи, а затем изучающе уставился на Дандзё.
        А тот тем временем размышлял: «Неужели Хиёси и впрямь ни на что не годен?» Ему мальчик не показался глупым. Он прямо посмотрел в глаза гостя, но тот не отвернулся и не потупился. Ничто в нем не говорило о недостатке ума. И он дружелюбно улыбался Дандзё.
        Наконец Дандзё, выиграв игру в гляделки, расхохотался:
        - А ты подрос! Помнишь меня, Хиёси?
        В памяти Хиёси всплыл туманный образ самурая, который четыре года назад положил ему руку на голову.
        Дандзё, как это было заведено у самураев, ночевал обычно в замке Киёсу или на ратном поле. Изредка ему удавалось побыть дома с женой. Вчера он неожиданно приехал домой, а уже завтра ему предстоял путь в Киёсу. Оэцу не знала, сколько месяцев ей придется ждать новой встречи с мужем.
        «Злополучный ребенок», — подумала Оэцу. Прибытие Хиёси оказалось весьма некстати. Она в растерянности глядела на мальчика. О чем только думают ее родные? И неужели это действительно ее племянник?
        Она услышала пронзительный голос Хиёси из комнаты мужа:
        - Это ты был тогда на берегу реки! С отрядом самураев! На коне!
        - А, вспомнил?
        - Конечно! — И он продолжил уже смелее: — Выходит, мы с тобой родственники. Ты помолвлен с младшей сестрой моей матери.
        Оэцу со служанкой отправились за подносами. Оэцу раздраженно прислушивалась к речи племянника, говорящего по-деревенски громко. Раздвинув фусума, она позвала мужа:
        - Обед готов.
        Дандзё и мальчик в тот момент мерились силой на руках. Лицо Хиёси налилось краской, тело напряглось. Дандзё тоже был увлечен поединком, как ребенок.
        - Обед? — рассеянно переспросил он.
        - Стынет ведь.
        - Ну, так поешь сама. Этот мальчуган — крепыш. Мы славно забавляемся. Ха-ха-ха! Да, чудный малый!
        Дандзё, покоренный непосредственностью Хиёси, с головой ушел в игру. Хиёси, умевший подружиться с кем угодно, разве что не таскал дядюшку за нос. От состязания на руках они перешли к фигурам на пальцах, потом стали передразнивать друг друга. Детские шалости продолжались, пока Дандзё не нахохотался до слез.
        На следующий день, перед отъездом в замок, Дандзё, к явному неудовольствию жены, предложил:
        - Слушай, если его родители не против, может, оставим Хиёси у нас? Не думаю, что от него будет прок, но он забавнее домашней обезьянки.
        Оэцу решила отговорить его. У садовых ворот она сказала мужу:
        - Нет. Зачем докучать твоей матери. Пустая затея.
        - Ну, как знаешь.
        Оэцу понимала, что стоит мужу уехать из дому, как все его мысли сразу же поглощаются службой и бесконечными битвами. «Вернется ли он живым? — подумала она. — Почему для мужчины так важно прославиться?» Оэцу провожала его взглядом, грустно представляя долгие месяцы одиночества. Закончив дела по дому, она повела Хиёси в Накамуру.
        - Доброе утро, госпожа, — приветствовал Оэцу встретившийся по дороге путник.
        Он походил на купца, владеющего большим делом. На нем была накидка из дорогой ткани, кожаные таби с узором из цветков вишни, за поясом короткий меч. Добродушный на вид человек, лет сорока.
        - Вы жена господина Като, верно? Куда держите путь?
        - К сестре, в Накамуру. Веду домой этого мальчика. — На всякий случай она покрепче сжала руку Хиёси.
        - Ах, этого молодого господина! Это его выгнали из Комёдзи?
        - А вы уже знаете?
        - Ну разумеется. Я, собственно говоря, как раз из храма возвращаюсь.
        Хиёси тревожно огляделся по сторонам. Его никогда не называли молодым господином. От стыда за выходки в храме он покраснел.
        - Неужели вы ходили в храм из-за него?
        - Да. Монахи сами явились ко мне с извинениями за то, что курильница, которую я пожертвовал храму, разбита.
        - И конечно, разбил ее этот дьяволенок!
        - Ну что вы, не стоит так говорить. С любым может случиться.
        - Говорят, что это редкая и прекрасная вещь.
        - Самое обидное, что это творение рук Городаю, которого я сопровождал в путешествии в страну Мин.
        - Кажется, его еще называли Сёндзуй.
        - Да. Несколько лет назад он скончался от болезни. После его смерти было изготовлено много всевозможной утвари из сине-белого фарфора с печатью «Сделано Сёндзуем Городаю», но все это подделки, жалкие подражания. Единственный мастер, побывавший в стране Мин и освоивший искусство тамошних гончаров, обретает, увы, в ином мире.
        - Я слышала, что вы усыновили его сына Офуку.
        - Верно. Дети дразнят его китайчонком. В последнее время он вовсе не выходит на улицу.
        Купец внимательно посмотрел на Хиёси. А тот, неожиданно услыхав имя Офуку, гадал, что у важного господина на уме.
        - Знаете ли, — продолжил купец, — Хиёси, оказывается, единственный, кто всегда защищал Офуку, поэтому, услышав о печальном происшествии в храме, он попросил меня вмешаться. Выяснилось, однако, что мальчик натворил и много других шалостей. Монахи рассказали о его дурном поведении и отказались принять его обратно, несмотря на мои уговоры. — Грудь купца заходила ходуном от зычного хохота. — Решать, конечно, его родителям, но если они надумают отдать его еще куда-нибудь, я с радостью помогу, если мой дом и мое дело покажутся им подходящими, он, по крайней мере, подает надежды.
        Вежливо попрощавшись, купец пошел своей дорогой. Ухватившись за рукав Оэцу, Хиёси несколько раз посмотрел ему вслед:
        - Скажите мне, тетушка, кто этот человек?
        - Его зовут Сутэдзиро. Он владеет гончарными мастерскими в нескольких княжествах.
        Некоторое время они шли молча.
        - А страна Мин, это где? — внезапно спросил Хиёси, продолжая размышлять над услышанным.
        - Это Китай.
        - А где он? Большая это страна? Есть там крепости и самураи, как у нас? Бывают ли битвы?
        - Не говори глупостей! И вообще, лучше помолчи, ладно?
        Теперь уже Оэцу попыталась освободить руку из цепких пальцев племянника, но Хиёси даже не обратил внимания на ее усилия. Задрав голову, он пристально смотрел на лазурный небосвод. Небо изумляло его, казалось истинным чудом. Почему оно такое необыкновенно синее? Почему люди не могут оторваться от земли? Если бы люди могли летать, как птицы, он слетал бы в страну Мин. И в самом деле, птицы, нарисованные на курильнице, были точно такими как здесь, в Овари. Одежда людей отличалась, он хорошо запомнил это, другими были корабли, но птицы привычные. Значит, у птиц нет стран; небо и земля целиком принадлежат им.
        «Хорошо бы побывать в других странах», — подумал он.
        Хиёси никогда прежде не замечал, как убог его родной дом. Когда они с Оэцу вошли внутрь, он впервые увидел, что даже днем в нем темно. Тикуами дома не оказалось, он, вероятно, ушел по своим делам.
        - Одно горе с ним, — вздохнула Онака, выслушав рассказ о случившемся в храме.
        Мальчик держался невозмутимо. Глядя на сына, Онака не испытывала гнева. Она изумлялась, как он вырос за два года. Хиёси искоса уставился на младенца, которого мать кормила грудью. Выходит, в их семействе прибавление. Не говоря ни слова, он вдруг взял дитя за голову, отнял от материнской груди и стал внимательно рассматривать ребенка.
        - Когда родился этот ребенок? — спросил Хиёси.
        Не отвечая на вопрос, Онака произнесла:
        - Ты теперь старший брат и должен быть примером братику.
        - Как его зовут?
        - Котику.
        - Странное имя, — взволнованно произнес Хиёси, испытывая неведомое чувство власти над младенцем, превосходство старшего брата, который подчинит своей воле младшего.
        - С завтрашнего дня, Котику, — пообещал он, — будешь кататься у меня на спине.
        Обращался он с младенцем неловко, и тот заплакал.
        Отчим вернулся домой, когда Оэцу собралась домой. Онака успела поведать сестре, что Тикуами надоело надрываться в поле, чтобы выбраться из нищеты, и он пристрастился к сакэ. И сейчас лицо его было подозрительно красным от возлияний.
        Обнаружив Хиёси, он завопил:
        - Ах ты, негодяй! Тебя вышвырнули из храма и ты посмел явиться мне на глаза? — завопил он, увидев пасынка.
        Разбойник Тэндзо
        Хиёси прожил дома больше года. Ему исполнилось одиннадцать. Стоило Тикуами на миг потерять мальчика из виду, как он принимался искать его и неистово браниться:
        - Обезьяна! Хворост собрал? Нет? Почему бросил его в поле?
        Едва Хиёси пытался возразить, тяжелая рука отчима с глухим стуком обрушивалась ему на голову. В такие минуты мать, за плечами у которой был привязан младенец, молча отворачивалась. Лицо ее приобретало болезненное и обиженное выражение, словно наказывали не сына, а ее саму.
        - Одиннадцатилетний парень обязан помогать старшим. Будешь снова отлынивать от дел да играть, все кости тебе переломаю!
        Брань Тикуами обижала Хиёси, однако после изгнания из храма он старался по мере сил помогать по хозяйству. Мать порой по неразумению пыталась заступиться за него, и тяжелая рука и угрюмый голос Тикуами становились особенно жестокими. Онака решила, что лучше не обращать внимания на сына. Теперь Тикуами нечасто работал в поле, зато его часто видели далеко от дома. Он уходил в город, напивался там, а дома обрушивался на жену и детей с проклятиями.
        - Как бы я ни надрывался, из нищеты не вырваться! — причитал он. — Слишком много нахлебников, а подати растут с каждым днем. Коли не эта мелюзга, я бы стал вольным самураем — ронином! И пил бы самое отменное сакэ, но я скован по рукам и ногам!
        После пьяных сетований он часто приказывал жене сосчитать, сколько у них осталось денег, и посылал Оцуми или Хиёси купить сакэ. Порой дети бегали в лавку глубокой ночью.
        Хиёси изредка давал волю своим чувствам, если отчима не было поблизости. Он плакал, Онака обнимала и утешала его.
        - Мама, я хочу уйти из дому и начать работать, — сказал он однажды.
        - Пожалуйста, останься с нами. Если бы не ты… — Ее речь заглушили рыдания, но она тут же тщательно стирала со щеки каждую слезинку.
        Хиёси не мог спорить с плачущей матерью. Ему хотелось сбежать, но он понимал, что нужно остаться и терпеть бесконечные несчастья и унижения. Он жалел мать, но естественные для его возраста желания играть, есть досыта, учиться, убежать на волю не давали покоя его душе. Злобный норов и тяжелые кулаки Тикуами лишили Хиёси всех радостей детства.
        - Поешь дерьма! — пробормотал он, и ярость объяла пламенем его тщедушное тельце.
        Раздор между пасынком и отчимом в конце концов стал непереносимым.
        - Отдай меня в работники, — сказал Хиёси. — Лучше жить у чужих людей, чем оставаться в этом доме.
        Тикуами не возражал:
        - Ладно. Иди куда хочешь и объедай кого-нибудь другого. Но в следующий раз, когда тебя вышвырнут за ворота, не смей сюда возвращаться.
        Он говорил совершенно серьезно, хотя Хиёси было всего одиннадцать лет. Они спорили на равных, как взрослые, что еще больше повергало Тикуами в бешенство.
        Хиёси нанялся в работники в деревенскому красильщику.
        - Только болтает, а работать не хочет. Полеживает себе на солнышке и пузо чешет, — сказал один из мастеровых.
        Вскоре все начали в один голос твердить:
        - Из этого парня не выйдет толку.
        Хиёси вернулся в отчий дом.
        Тикуами мрачно посмотрел на него:
        - Ну что, Обезьяна? Нашел дурака, который будет задаром кормить лентяя? Дошло до тебя теперь, почему следует почитать родителей?
        Хиёси хотелось воскликнуть: «Я не таков, как обо мне говорят!» — но вслух он заявил:
        - Главный бездельник в доме — ты. В поле не работаешь, играешь в кости и пьешь сакэ на лошадином рынке. Все в округе жалеют мою мать.
        - Как ты смеешь говорить с отцом в таком тоне?!
        От громового голоса отчима мальчик вздрогнул, но Тикуами уже начал по-иному смотреть на пасынка. «Потихоньку, — подумал он, — мальчишка растет». Хиёси с каждым днем становился крепче. Взгляд его на родителей и их жилище был не по-детски серьезным. Глаза Хиёси раздражали, пугали и тревожили непутевого отчима.
        - Нечего прохлаждаться! Отправляйся искать работу! — приказал он.
        На следующий день Хиёси отправился к деревенскому бондарю. Оттуда его выгнали через месяц.
        - Он просто невыносим, — жаловалась жена хозяина.
        Мать Хиёси не могла взять в толк, почему ее сын нигде не приживается. Хиёси нанимался и в другие места: в лавку циновщика, в трактир на лошадином рынке, к кузнецу. Но нигде не задерживался больше полугода. Слухи о его нерадивости разошлись по округе, и никто уже не решался ни взять его в услужение, ни порекомендовать знакомому.
        - А, это никудышный парень из дома Тикуами! Ни на что не годен, к тому же грубиян и забияка.
        Мать Хиёси чувствовала себя неловко. Она стыдилась сына, а в ответ на дурные отзывы о нем сама жаловалась на никчемность Хиёси.
        - Ума не приложу, что с ним делать, — сокрушалась она. — Работу в поле ненавидит и по дому делать ничего не желает.
        Весной, когда Хиёси пошел четырнадцатый год, Онака сказала ему:
        - На этот раз ты должен исправно трудиться, иначе моя сестра не посмеет взглянуть в глаза мужу, господину Като. Все станут смеяться и говорить: «Вот, опять!» Если тебя еще раз выставят за дверь, не жди моего прощения.
        На следующий день тетя повела его в Синкаву. Большой красивый дом, в который они пришли, принадлежал Сутэдзиро, богатому гончару и купцу. Офуку вырос в бледного шестнадцатилетнего юношу; помогая приемному отцу, он и сам мало-помалу освоил гончарное дело.
        В лавке у гончара строго соблюдались различия между хозяином и работниками. Во время разговора Хиёси смиренно стоял на коленях на деревянной галерее, а Офуку находился в доме, ел рисовые колобки и весело болтал с родителями.
        - Ага, явилась обезьянка бедного Яэмона! Отец твой умер, а Тикуами стал тебе отчимом. Ты, значит, хочешь поступить ко мне на службу. У нас все работают в поте лица.
        Тирада была произнесена столь назидательным тоном, что оставалось лишь изумляться рассудительности юного Офуку.
        - Да, мой господин, — ответил Хиёси.
        Его отвели в помещение для работников, где слышны были смех и голоса хозяев, находившихся в гостиной. Былой приятель не выказывал ни малейших признаков дружелюбия, поэтому Хиёси совсем затосковал.
        - Эй, Обезьяна! — все с той же суровостью произнес Офуку. — Завтра с утра пораньше отправишься в Киёсу. Поскольку товар предназначен для важной особы, доставишь его на ручной тележке. На обратном пути заглянешь к перевозчику и выяснишь, не прибыл ли наш груз из провинции Дзэн. Зазеваешься в дороге или опоздаешь, как на днях случилось, тебя не пустят в дом.
        Хиёси отвечал не просто «Да» или «Да, мой господин», а так, как говорили старшие работники:
        - Воля ваша, мой господин, с величайшей охотой выполню ваше поручение.
        Хиёси часто посылали по делам в Киёсу или в Нагою. В этот раз он загляделся на белые стены и высокие каменные башни крепости Киёсу. «Интересно, какие люди живут там, — подумал он. — Вот бы мне тоже попасть туда». Он почувствовал себя жалким и ничтожным червяком. Бредя по городу с тяжелой тележкой, груженной гончарной утварью, он услышал ставшие привычными его уху слова:
        - Вот и Обезьяна к нам пожаловал!
        - Обезьяна тележку везет!
        Куртизанки в вуалях, изысканно одетые горожанки, красивые молодые женщины из приличных семей шептались, когда он проходил мимо, глазели и показывали на него пальцем. Ему тоже нравилось разглядывать самых хорошеньких из них, тем обидней было то, что все воспринимали его как уродца.
        Замком Киёсу владел Сиба Ёсимунэ, а одним из его главных приближенных состоял Ода Нобутомо. Вид с места, где крепостной ров сходился с рекой Годзё, хранил следы былого величия рода Асикага. Благополучие, сохранившееся здесь вопреки бесконечным усобицам в стране, снискало Киёсу славу самого процветающего города во всей Японии.
        «Хочешь сакэ — пожалуй в винную лавку, хорошего чаю — в чайный домик. Желаешь развлечься с изысканной женщиной — отправляйся в веселый квартал Сугагути в городе Киёсу», — гласила поговорка.
        В квартале Сугагути вдоль улиц тянулись и публичные дома. Днем обитательницы заведений играли на улице в пятнашки и распевали песни. Хиёси, погруженный в мечтания, проталкивался среди них с тележкой. Как стать великим? Ничего в голову не приходило, и он мучительно думал о будущем. Когда-нибудь… Да, со временем… Одна картина сменялась другой. В городе полно заманчивых вещей, недоступных Хиёси: вкусная снедь, богатые дома, дорогое оружие и конская сбруя, роскошные наряды и драгоценности.
        Представляя бедную, худенькую сестренку, оставшуюся в Накамуре, он глядел на пар, поднимающийся над чайниками в лавках сладостей, и мечтал накупить ей побольше вкусной еды. У старинной аптеки он завороженно всматривался в мешочки с целебными травами и мысленно говорил: «Мама, сумей я раздобыть такие лекарства, ты давно бы поправилась». Хиёси даже во сне часто грезил о том, как вызволяет из нищеты мать и сестру. О Тикуами он никогда не думал.
        Сегодня Хиёси вошел в город и побрел по улице, охваченный привычными размышлениями и мечтами. Когда-нибудь… В будущем… Но когда? Каким образом?..
        - Дурень!
        Он неожиданно очутился в середине шумной толпы на перекрестке двух торговых улиц и задел тележкой коня, на котором восседал знатный самурай. Десять оруженосцев шли следом с длинными копьями, ведя запасного коня. Переложенные соломой горшки и плошки вывалились на мостовую и разбились вдребезги. Хиёси в растерянности застыл над черепками.
        - Ты что, ослеп?
        - Дуралей!
        Оруженосцы накинулись на Хиёси, топча осколки разбитой посуды. Никто из прохожих не пытался ему помочь. Хиёси, собрав черепки, сложил их на тележку и продолжил путь. Лицо его пылало от оскорбления, нанесенного ему на глазах у всех. И впервые в его детских мечтах возник вопрос: сумеет ли он, став взрослым, подчинить себе тех, кто сейчас прилюдно унизил его?
        Вскоре он вспомнил и о том, какое наказание ждет его в доме у гончара; он представил суровое лицо молодого Офуку. Прекрасные мечты, парившие в небе как птица феникс, поглотила пучина тревоги.
        Опустились сумерки. Хиёси спрятал тележку в кустах и вымыл ноги в реке у дамбы. Хозяйство Сутэдзиро, именовавшееся Гончарной усадьбой, не уступало имению знатного воинского рода. Огромный главный дом был окружен множеством пристроек. Мастерские тянулись рядами.
        - Обезьянка! Эй, обезьянка!
        Офуку подошел поближе, и Хиёси поднялся на ноги:
        - Чего?
        Офуку стегнул Хиёси по плечу бамбуковой тросточкой, которую всегда имел при себе, когда заходил в жилища наемных работников или отдавал распоряжения по работе. Он бил Хиёси не в первый раз. Хиёси споткнулся, перепачкавшись грязью.
        - Кто это говорит «Чего?», обращаясь к хозяину? Сколько ни учи тебя хорошим манерам, все без толку! Тебе здесь не крестьянский двор!
        Хиёси промолчал.
        - Почему не отвечаешь? Не понял? Скажи: «Слушаюсь, мой господин!»
        - Слушаюсь, мой господин, — повторил Хиёси, опасаясь второго удара.
        - Когда ты вернулся из Киёсу?
        - Только что.
        - Врешь! Я спросил на кухне, мне сказали, что ты уже поел.
        - Голова закружилась. Я испугался, что упаду в обморок.
        - С какой стати?
        - От голода. Я ведь весь день был в дороге.
        - От голода! А почему сразу же не пошел к хозяину с докладом?
        - Я собирался, только решил сперва помыть ноги.
        - Отговорки, пустые отговорки! На кухне мне рассказали, будто большую часть товара ты умудрился разбить. Это правда?
        - Да.
        - Вот я и думаю, что ты нарочно не пошел ко мне с извинениями. Решил придумать какую-нибудь историю, обратить все дело в шутку или попросить поваров не выдавать тебя. На этот раз я тебя проучу. — Офуку схватил Хиёси за ухо и дернул изо всех сил. — Ну давай, выкладывай!
        - Прошу прощения.
        - Совсем разболтался. Пора разобраться с тобой как следует. Пошли к отцу.
        - Прости меня, пожалуйста. — Сейчас голос Хиёси действительно походил на жалобный крик обезьяны.
        Офуку, все еще крепко держа его за ухо, повел Хиёси к дому. Тропа, ведущая от склада к воротам в сад, терялась в зарослях бамбука.
        Хиёси внезапно остановился.
        - Послушай-ка! — сказал он, стряхнув с себя руку Офуку и глядя ему прямо в глаза. — Хочу кое-что тебе сказать.
        - Что еще такое? Я здесь хозяин, не забывай! — дрожащим голосом отозвался Офуку, побледнев.
        - Поэтому я выполняю твои приказания. Офуку, неужели ты забыл о прежних годах? Мы ведь с тобой дружили в детстве.
        - Что было, то прошло.
        - Положим, но тебе не следует забывать об этом. Помнишь, как тебя обижали и дразнили китайчонком? Кто тогда заступался за тебя?
        - Помню.
        - Тебе не кажется, что ты мне кое-чем обязан?
        Хиёси говорил сурово. Он был гораздо ниже ростом, чем Офуку, но выглядел не по годам серьезным.
        - Другие работники тоже жалуются, — добавил он. — Все говорят, что хозяин очень хороший, а вот у молодого нет ни жалости, ни стыда. Тебе, никогда не знавшему ни нужды, ни тяжелой работы, следовало бы послужить в чужом доме. Только посмей еще раз накинуться на меня или кого другого! Держись тогда! Не забывай, что я — родственник ронина из Микурии! В его в войске больше тысячи человек. Он может стереть с лица земли ваш дом за одну ночь!
        Нелепые угрозы, лившиеся потоком из уст Хиёси, и огонь, горевший в его в глазах, привели трусливого Офуку в ужас.
        - Господин Офуку!
        - Господин Офуку! Где вы, господин Офуку!
        Слуги повсюду разыскивали молодого хозяина, но он не решался откликнуться, завороженный пристальным взглядом Хиёси.
        - Тебя зовут, — сказал Хиёси и добавил повелительным тоном: — Можешь идти, но не забывай моих слов.
        Хиёси повернулся к Офуку спиной и не спеша направился к черному ходу в дом. Потом он с волнением ждал, накажут ли его, но ничего не произошло. Все сделали вид, будто ничего не случилось.
        Приближался конец года. Пятнадцатилетние юноши в деревнях и городах в это время обычно праздновали совершеннолетие. Никто и не подумал вручить подарок Хиёси, не говоря уж о том, чтобы устроить ему праздник. Но время было новогоднее, поэтому он уселся в углу с остальными работниками и накинулся на угощение.
        «Есть ли новогодние рисовые колобки у матери и Оцуми?» — горько размышлял он. Их семья сеяла рис и просо, но он помнил несколько новогодних праздников, когда у них не было положенных блюд на столе. Его сотрапезники между тем ворчали:
        - Вечером к хозяину пожалуют гости, придется нам опять сидеть не шелохнувшись и выслушивать в сотый раз его рассказы.
        - Я скажу, что у меня разболелся живот, и отпрошусь спать.
        - Невыносимая скука. Особенно на Новый год!
        Два-три раза в год Сутэдзиро созывал к себе множество гостей — гончаров из Сэто, важных заказчиков из Нагои и Киёсу вместе с семьями и непременно самураев, родственников, знакомых и даже знакомых своей родни. Под вечер в доме начинался переполох.
        Сегодня Сутэдзиро пребывал в необычайно приподнятом настроении. Он встречал каждого гостя низким поклоном и извинялся за то, что в минувшем году не уделил ему должного внимания. В чайной комнате, украшенной изысканным цветком, красавица жена Сутэдзиро подносила гостям чай. Посуда поражала редким изяществом.
        В конце прошлого столетия князь Асикага Усимаса превратил чаепитие в ритуал, совершенный, как искусство. Чайная церемония постепенно проникла в среду простых людей, и вскоре чай стал душой жизни народа. В небольшой чайной комнате, украшенной одним цветком и единственной чашкой чаю, полагалось отринуть превратности жизни и человеческие страдания. В мире, погрязшем в скверне, чайная церемония настраивала людей на возвышенные мысли и чувства.
        - Позволительно ли мне обратиться к хозяйке дома? — произнес огромного роста воин, пришедший вместе с другими гостями. — Меня зовут Ватанабэ Тэндзо, я друг вашего родича Ситиробэя. Он пригласил меня с собой, но, к глубочайшему сожалению, заболел, так что я оказался незваным гостем.
        Тэндзо вежливо поклонился. Несмотря на хорошие манеры, грубоватые черты лица выдавали в нем деревенского самурая. Жена Сутэдзиро подала ему чай в желтой чашке работы гончаров из Сэто.
        - Я не знаю этикета чайной церемонии, — сказал Тэндзо, оглядываясь по сторонам. — В доме столь достославного и богатого господина посуда несравненного качества. Простите за дерзость, но не принадлежит ли чашка, которую вы держите в руках, работе мастеров из школы Акаэ?
        - Как любезно, что вы обратили на нее внимание!
        - Хороша! — Тэндзо поглядывал вокруг, блаженно потягивая чай. — Попади она к купцам из Сакаи, бьюсь об заклад, они запросили бы за нее не меньше тысячи золотых монет. Дело, конечно, не в цене, куда удивительнее красота этой вещи.
        Так они и обменивались любезностями, пока гостей не позвали во внутренние покои на ужин. Хозяйка вошла в гостиную вместе с Тэндзо. Подушки для сидения разложили кругом. Сутэдзиро восседал в центре, поочередно приветствуя каждого гостя. Когда его жена со служанками закончили обносить всех сакэ, он занял место за одним из столиков. Поднимая чашечку сакэ, хозяин рассказывал истории о стране Мин, где прожил долгие годы. Он, казалось, мог бесконечно рассказывать о своих приключениях в Китае, который для большинства японцев оставался диковинной страной. Сутэдзиро, похоже, приглашал и угощал гостей столь щедро с единственной целью — предаться дорогим воспоминаниям о былом.
        - Да, пир на славу, — сказал один из гостей. — А какие удивительные истории!
        - Напился и наелся до отвала. Поздно уже, пора домой, — сказал другой.
        - Я тоже.
        Гости принялись откланиваться, застолье подходило к концу.
        - Вот и хорошо, — пробормотал слуга. — Гостям истории о Китае, может, и забавны, да мы-то слушаем их круглый год.
        Полусонные слуги и работники — и среди них Хиёси — лениво взялись за уборку. Наконец погасли лампы в главной кухне, в гостиной и в комнатах Сутэдзиро и Офуку. А ворота в глинобитной стене вокруг дома надежно закрыты на засов. Жилища зажиточных самураев и купцов обычно окружались глинобитной стеной или рвом с водой, за которым возвышалось несколько укреплений наподобие небольших бастионов. Ночами и горожане, и жители сельской местности не чувствовали себя в безопасности. Дома стали укреплять со времени больших смут прошлого века, и все уже привыкли к защитным стенам и рвам.
        Спать ложились с заходом солнца. Работники, единственной отрадой для которых был сон, спали безмятежно, как котята. Хиёси лежал в комнате для работников в углу, под тонкой соломенной циновкой, голова его покоилась на деревянном изголовье. Он выслушал сегодня рассказы хозяина о великой стране Мин, но, в отличие от других работников, получил огромное удовольствие. Он так разволновался, что ворочался без сна, словно в горячке.
        «Что это?» — насторожился он вдруг. Хиёси напряг слух. Ему показалось, что во дворе хрустнула ветка на дереве, а мгновением раньше прозвучали приглушенные человеческие шаги. Хиёси встал и, пройдя через кухню, вышел из дому. Стояла ясная и холодная ночь, вода в большом чане замерзла, и длинные сосульки свисали с деревянных решеток на окнах. Оглядевшись, Хиёси увидел, что по большому дереву во дворе карабкается человек. Значит, ветка, треск которой он слышал, сломалась под ногой незнакомца. Хиёси наблюдал за странным поведением ночного гостя. У него был фонарик, крохотный, как светлячок. «Запальный шнур?» — подумал Хиёси. Язычок пламени то разгорался, то гас, разбрасывая искры. Похоже, незнакомец подавал сигналы кому-то за стеной.
        «Спускается», — подумал Хиёси и притаился, как ласка, в густой тени. Мужчина, спрыгнув с дерева, широким шагом направился в глубь двора. Хиёси крадучись двинулся следом.
        - Ага! Так ведь он был сегодня в гостях! — пробормотал Хиёси, не веря собственным глазам. Этот гость представился хозяевам как Ватанабэ Тэндзо; хозяйка сама подала ему чай, и он до глубокой ночи увлеченно слушал рассказы Сутэдзиро. Все гости давно разошлись, а где же прятался Тэндзо? Зачем? Теперь он был одет не так, как на торжестве. На нем были соломенные сандалии, штанины хакама подвернуты, на поясе большой тяжелый меч. Тэндзо по-ястребиному хищно озирался по сторонам. Ясно, что он собирается кого-то убить.
        Не успел Тэндзо подойти к воротам, как люди, поджидавшие его снаружи, навалились на створки.
        - Подождите! Сейчас отопру! Тише!
        «Неужели разбойничий налет? Предводитель банды сигналил фонариком сообщникам. Сейчас они налетят на дом, как саранча», — думал Хиёси, затаившись в глубокой тени. Разбойники! Кровь его вскипела, и, сам того не осознавая, он был готов пожертвовать жизнью, лишь бы спасти хозяина и его добро. Последующие его поступки были совершенно безрассудными.
        - Эй, ты! — окликнул Хиёси разбойника, отчаянно шагнув из тени.
        Он оказался за спиной у Тэндзо в тот момент, когда тот почти открыл ворота. Тэндзо вздрогнул, не предполагая, что имеет дело с пятнадцатилетним разносчиком из гончарной лавки. Обернувшись, он испытал не страх, а изумление при виде мальчишки со странным выражением на обезьяньем лице. Тэндзо окинул его тяжелым взглядом.
        - Ты кто такой? — недоуменно спросил он.
        Хиёси начисто забыл о грозившей ему опасности. Он строго и смело смотрел на незваного гостя.
        - Скажи-ка лучше, как ты сам здесь оказался!
        - Что?
        Тэндзо растерялся. «Может, мальчишка — полоумный», — подумал он. Ярость и презрение взрослого, зрелого мужа, написанные на мальчишеском лице Хиёси, окончательно его смутили. Разбойник невольно отвел взгляд.
        - Мы — ронины, вольные самураи из Микурии. Поднимешь шум, и я прикончу тебя на месте, хотя мы здесь не для того, чтобы убивать детей. Убирайся! Марш в амбар! — Он недвусмысленно прикоснулся к рукоятке длинного меча.
        Но Хиёси лишь ухмыльнулся, сверкнув всеми своими белыми зубами.
        - Выходит, ты разбойник? Придется тебе убраться ко всем чертям!
        - Рехнулся! Пошел вон!
        - Я-то уйду, но если ты откроешь ворота, ни один из вас не останется в живых.
        - О чем это ты?
        - Не знаешь! Никто не знает! Только я знаю!
        - Слушай, ты соображаешь, что ты не в своем уме?
        - Вот именно. Это у тебя с головой не в порядке, раз ты решился напасть на этот дом.
        Люди Тэндзо нетерпеливо забарабанили по воротам.
        - Эй! Что случилось?
        - Погодите-ка минутку! — отозвался Тэндзо и вновь обратился к Хиёси: — Говоришь, нас всех убьют, если мы войдем в дом. С какой стати я должен тебе верить?
        - Это сущая правда.
        - Если ты меня дурачишь, я отрублю тебе голову. Выкладывай, что у тебя на уме!
        - Задаром не выложу. Придется дать мне кое-что взамен.
        - Вот как?
        Тэндзо сердился на себя за малодушие, но что-то настораживало его в словах мальчика. Небо посветлело, но усадьба гончара, обнесенная стеной, была погружена во тьму.
        - Чего же ты хочешь? — раздраженно спросил Тэндзо.
        - Хочу стать членом вашей шайки.
        - Хочешь к нам?
        - Именно так.
        - А сколько тебе лет?
        - Пятнадцать.
        - Почему ты хочешь стать вором?
        - Хозяин издевается надо мной. Все бранят меня и обзывают Обезьяной, проходу не дают. Лучше стать разбойником, чтобы за все с ними рассчитаться.
        - Хорошо, согласен, но прежде докажи, что говоришь правду. Ну а теперь растолкуй свои угрозы.
        - Что вас всех убьют?
        - Да.
        - Пожалуйста. Твой замысел сорвался. Вечером ты проник в дом под видом гостя.
        - Ну и что?
        - Тебя узнали.
        - Не выдумывай!
        - Как знаешь, но хозяин знал о тебе всю правду. Поздно вечером по его приказу я отправился в дом Като на Ябуяму и сообщил ему, что нынешней ночью на нас могут напасть, и попросил помощи.
        - Като с горы Ябуяма… Это, должно быть, соратник Оды по имени Като Дандзё.
        - Като и мой хозяин — родичи, поэтому Като собрал дюжину соседних самураев, и все они под видом гостей пришли на праздник. Сейчас они в доме и ждут твоего налета. Честное слово!
        По бледности, залившей лицо Тэндзо, Хиёси понял, что разбойник поверил ему.
        - Вот как? — произнес Тэндзо. — Где они сейчас, что делают?
        - Сперва сидели за столом, пили сакэ и ждали, потом, решив, что для налета уже слишком поздно, улеглись спать. А меня в такую стужу оставили дожидаться твоего появления.
        Тэндзо набросился на Хиёси.
        - Убью, если пикнешь! — зашипел он, зажав рот Хиёси огромной ладонью.
        Хиёси удалось на мгновение высвободиться и произнести:
        - Господин, ты только что обещал мне совсем другое! Кричать я не буду. Убери руку! — Хиёси вцепился ногтями в жесткую ладонь Тэндзо.
        Тэндзо покачал головой:
        - Ничего не поделаешь. Я действительно Ватанабэ Тэндзо из Микурии. По-твоему, в доме ждут моего налета, но я все равно не могу уйти отсюда с пустыми руками. Мои люди не простят мне этого.
        - Но послушай…
        - Что еще?
        - Я могу вынести из дома все, что прикажешь.
        - Ты?
        - Только так и надо поступить. Ты получишь свое, не убивая людей и не рискуя самому расстаться с жизнью.
        - Ты серьезно? — Пальцы Тэндзо сомкнулись на горле Хиёси.
        Разбойники, встревоженные и испуганные, громким шепотом призывали своего вожака и скреблись в створки ворот.
        - Эй, Тэндзо, ты там живой?
        - Что вам?
        - Почему не отпираешь?
        Тэндзо, приподняв засов, прошептал в щель:
        - Кое-что не заладилось, немного потерпите. Не стойте всей оравой, разойдитесь и спрячьтесь!
        Выслушав, чем желал завладеть Тэндзо, Хиёси прокрался в дом с черного хода. Только он заметил, что в комнате Сутэдзиро горит светильник.
        - Хозяин! — позвал Хиёси, подойдя к его комнате со стороны веранды.
        Ответа не последовало, но он чувствовал, что и гончар, и его жена не спят.
        - Хозяйка!
        - Кто там? — отозвалась госпожа Сутэдзиро дрожащим голосом.
        Они только что проснулись, разбуженные шумом и голосами у ворот. Оба оцепенели от страха. Хиёси отодвинул сёдзи и на коленях проскользнул в комнату. Сутэдзиро и его жена уставились на него широко раскрытыми глазами.
        - Разбойники! И их тьма-тьмущая за воротами, — произнес Хиёси.
        Сутэдзиро с женой тяжело вздохнули, словно утратив дар речи.
        - Беда, если они сюда ворвутся. Они свяжут вас обоих, убьют или искалечат много народу. Я кое-что придумал, их вожак ждет вашего ответа.
        Хиёси пересказал им разговор с разбойником.
        - Хозяин, лучше отдайте им все, что они хотят. Я передам вещи Тэндзо, и он уберется прочь.
        - Хиёси, что ему нужно? — спросил гончар, помолчав немного.
        - Чайник работы Акаэ.
        - Что?
        - Сказал, что уйдет, если получит чайник. Пустяк ведь! Отдайте его! Я все сам придумал, — гордо добавил Хиёси. — Я притворюсь, будто сам украл его для разбойника.
        Отчаяние и страх исказили лица Сутэдзиро и его жены, и мальчик принялся их уговаривать:
        - Тот самый, что достали вчера для чайной церемонии из шкафа? Этот, верно? Разбойник спятил, раз приказал мне принести такую ерунду!
        Хиёси упивался собственной изобретательностью.
        Госпожа Сутэдзиро сидела, словно окаменев. С тяжелым вздохом ее муж произнес:
        - Какое несчастье! — и умолк, предавшись невеселым мыслям.
        - Хозяин, стоит ли так расстраиваться? Чайник как чайник, зато никакого кровопролития!
        - Это не простой чайник. Даже в стране Мин есть всего несколько вещиц вроде этой. Мне стоило немалых трудов вывезти его из Китая. Это ведь и память о моем учителе Сёндзуе.
        - В гончарных лавках Сакаи, — добавила хозяйка, — за него дадут больше тысячи золотых.
        Налет, однако, страшил их. Если не отдать чайник, начнется резня, потом спалят дотла и дом, и мастерские. И не такое случалось в эти страшные времена!
        Размышлять было некогда. Сутэдзиро, казалось, не в силах расстаться с драгоценной вещью, но благоразумие взяло верх, и он произнес:
        - Придется покориться судьбе. — Он вынул из лаковой шкатулки ключи от кладовой и швырнул их под ноги Хиёси: — Отнеси ему! — Потрясенный случившимся, Сутэдзиро не мог выдавить из себя благодарности Хиёси, оценив изобретательность пятнадцатилетнего мальчика.
        Хиёси принес из кладовой деревянный ящичек с чайником. Положив ключи в ладонь хозяина, он сказал:
        - Вам, наверное, лучше погасить светильник и лечь спать. Будьте спокойны!
        Получив чайник, разбойник Тэндзо словно не верил своим глазам. Открыв ящичек, он тщательно осмотрел добычу.
        - Тот самый, — произнес он, и суровое выражение на его лице смягчилось.
        - А теперь поскорее уводи отсюда своих людей! Пока я искал эту штуку в стенном шкафу, мне пришлось зажечь свечу. Като и его самураи наверняка проснулись и вот-вот пойдут дозором по саду.
        Тэндзо рванулся к воротам.
        - В любое время разыщешь меня в Микурии. Я беру тебя! — С этими словами он растворился во тьме.
        Ужасная ночь миновала.
        Наступил полдень следующего дня. Шла первая неделя Нового года, и гости бесконечной вереницей тянулись в главный дом. В усадьбе гончара царило непривычное уныние. Сутэдзиро был мрачен и немногословен, а его приветливая жена вовсе не показывалась.
        Офуку сел у изголовья матери. Она не оправилась от недавнего кошмара и лежала в постели. Лицо ее было смертельно бледным.
        - Мама, я только что говорил с отцом. Надеюсь, все уладится.
        - Правда? А что он сказал?
        - Сначала он сомневался, но когда я рассказал ему о том, как Хиёси напал на меня на заднем дворе, грозя позвать на подмогу разбойников из Микурии, отец задумался.
        - Он его выгонит?
        - Нет. Сказал, что Обезьяна подает серьезные надежды. Я поинтересовался, уж не хочет ли отец вырастить подручного с большой дороги.
        - Мне никогда не нравилось, как Хиёси смотрит на тебя.
        - Я и об этом сказал отцу. В конце концов он порешил, что Обезьяну придется уволить, если с ним никто не уживается. Сделать это непросто, потому что он отвечает перед Като с Ябуямы за этого негодника. Он рассудил, что лучше всего выгнать его, воспользовавшись безобидным поводом.
        - Хорошо. Противно, что этот мальчишка с обезьяньим лицом у нас работает. Чем он сейчас занимается?
        - Укладывает товар в лавке. Позвать его к тебе?
        - Пожалуйста, не надо. Отвратительно смотреть на него. Теперь, когда твой отец дал согласие на увольнение, может, прямо сейчас объявишь ему хозяйскую волю и отправишь его восвояси?
        - Хорошо, — неуверенно сказал Офуку. — А его жалованье?
        - Мы заранее не уговаривались о деньгах. Работник он никудышный, но мы кормили и одевали его, хотя он не заслужил и этого. Ну ладно, оставь ему одежду, которая сейчас на нем, и выдай две мерки соли.
        Офуку боялся с глазу на глаз объявлять Хиёси такое решение, поэтому взял с собой одного из приказчиков. Придя в лавку, он застал Хиёси одного. Облепленный соломой с головы до ног, он упаковывал товар.
        - Ну? Зачем явился? — бодро произнес Хиёси.
        Он решил особенно не распространяться о ночном происшествии, но чрезвычайно гордился собой, втайне рассчитывая на хозяйскую похвалу.
        Офуку, пришедший в сопровождении того самого крепкого приказчика, который особенно зло издевался над Хиёси, неожиданно заявил:
        - Собирайся, Обезьяна!
        - Куда? — Удивленный Хиёси даже не понял, о чем идет речь.
        - Домой. У тебя ведь есть свой дом, верно?
        - Верно, но…
        - Ты уволен с сегодняшнего дня. Одежду можешь оставить себе.
        - Поблагодари хозяйку за доброту! — Приказчик протянул Хиёси две мерки соли и узелок с одеждой. — Прощаться с господами тебе не обязательно, можешь немедленно убираться.
        Потрясенный Хиёси почувствовал, как краска заливает ему лицо. Гнев, вспыхнувший в его взоре, испугал Офуку. Он отступил на шаг, принял из рук приказчика соль и одежду и, опустив их наземь, быстро пошел прочь. Ярость во взгляде Хиёси не оставляла сомнений в том, что он мог броситься вдогонку за молодым господином. На самом деле сейчас Хиёси не видел ничего — глаза его застилали слезы. Ему вспомнилось заплаканное лицо матери, когда она предупреждала его, что не посмеет взглянуть никому в глаза, если сына еще раз откуда-нибудь выгонят, что он навлечет позор на голову мужа своей тетки. Представив себе ее лицо и изнуренную нищетой фигуру, Хиёси проглотил слезы. Какое-то время он простоял неподвижно, не зная, что теперь делать. Ярость бушевала у него в груди.
        - Обезьяна! — окликнул его один из работников. — Что случилось? Опять поругались, что ли? Он тебя выгнал? Тебе всего пятнадцать — тебя повсюду хотя бы накормят. Не хлюпай носом и веди себя как мужчина.
        Не отрываясь от дела, работники принялись потешаться над Хиёси. Их смех и подначки звенели у него в ушах, но он твердо решил, что не расплачется на глазах у всех.
        - Кто это распускает нюни? Просто мне опротивела эта жалкая лавчонка. Теперь я поступлю на службу к самураю!
        Забросив узелок за спину, Хиёси привязал к бамбуковой палке мешок с солью и перекинул ее через плечо. Вид у него был бравый.
        - Идет на службу к самураю! — потешались работники. — Хорошее дело!
        Никто из них не питал особой злобы к Хиёси, но и жалеть его они не собирались. Хиёси, едва очутившись по другую сторону глиняной стены, почувствовал, как душа его наполняется синевой небосвода. Он ощутил себя отпущенным на волю.
        Осенью прошлого года Като Дандзё участвовал в битве при Адзукидзаке. Сгорая от нетерпения отличиться, он в одиночку врезался в гущу воинов Имагавы и был тяжело ранен. Ему пришлось отправиться домой на поправку. В последнее время он только отсыпался в Ябуяме. К зиме похолодало, и колотая рана в животе начала нестерпимо болеть. Он стонал день и ночь напролет.
        Оэцу заботливо ухаживала за мужем. Сейчас она стирала его испачканное гноем исподнее в ручье рядом с домом. Она услышала, как кто-то вдалеке беззаботно распевает веселую песню.
        Она встревоженно огляделась по сторонам. Дом их располагался на полпути к вершине горы Комёдзи, но из-за глинобитной стены виднелась дорога, вьющаяся у подножия горы, а за ней — поля Накамуры, река Сёнаи и широкая долина Овари.
        Было очень холодно. Новогоднее солнце клонилось к закату, возвещая об окончании еще одного зимнего дня. Громкий и веселый голос, похоже, принадлежал человеку, которому еще не выпало испытать ни превратностей судьбы, ни человеческого страдания. Путник пел песню, популярную в конце прошлого века, но здесь, в Овари, молодые крестьянки обычно напевали ее за прялкой.
        «Да уж не Хиёси ли?» — подумала Оэцу, когда путник подошел к подножию холма. Узелок с одеждой болтался у него за спиной, а с перекинутой через плечо бамбуковой палки свисал какой-то мешок. Она изумилась, как возмужал племянник, но, пожалуй, еще больше ее удивила его прежняя мальчишеская беззаботность.
        - Тетушка! Что вы тут делаете?
        Хиёси кивком поприветствовал Оэцу. Песня его совпадала с ритмом шагов, а безыскусный голос обратил приветствие в шутку. Оэцу не улыбнулась, она, казалось, совсем забыла, что такое смех.
        - Как ты тут оказался? Несешь весточку монахам Комёдзи?
        Хиёси почесал в затылке:
        - Гончар меня уволил. Я подумал, что следует известить об этом дядюшку.
        - Как, опять? — Оэцу нахмурилась. — Тебя выгнали, и ты посмел явиться к нам?
        Хиёси хотел было рассказать тетке всю правду, но решил попусту не тратить слов. Он спросил дружелюбным тоном:
        - А дядюшка дома? Не позволишь ли мне побеседовать с ним?
        - Ни в коем случае! Его ранили в бою. Мы не знаем, доживет ли он до завтра или даже до сегодняшнего вечера. Не смей приближаться к нему! — Она говорила решительно. — Мне очень жаль сестру, что у нее такой сын.
        Печальная новость расстроила Хиёси.
        - Я только хотел попросить дядюшку об одной услуге, но сейчас, похоже, не стоит, а?
        - Что еще?
        - Я подумал, не поможет ли он мне поступить на службу к какому-нибудь самураю.
        - Ну и ну! Да сколько тебе лет?
        - Пятнадцать.
        - Пятнадцать, а все как дитя малое!
        - Потому мне и скучно работать у ремесленников. Надоело! Тетушка, а ты не слышала, нет ли у кого-нибудь места?
        - Да откуда ж мне знать об этом? — Оэцу укоризненно сверкнула на него глазами. — На службу к самураю не берут людей, нарушающих семейные традиции. Да и какая польза от сорванца и пройдохи вроде тебя?
        В это мгновение к ним подбежала служанка Оэцу:
        - Госпожа, скорее! Вашему мужу опять плохо!
        Не сказав ни слова, Оэцу бросилась домой. Хиёси принялся разглядывать темные тучи над Овари и Мино. Вскоре он прошел через ворота во двор и направился в сторону кухни. Больше всего на свете ему хотелось отправиться домой, в Накамуру, и повидаться с матерью, но его удерживала мысль об отчиме, который внушил пасынку, что забор вокруг их дома порос колючками. Хиёси решил, что прежде всего он обязан найти работу. Он пришел сюда, собираясь гордо поведать своему благодетелю всю правду, но теперь, когда Като Дандзё оказался в таком тяжелом состоянии, Хиёси не знал, что предпринять. Его вдобавок мучил голод. Он размышлял, где найти ночлег, и вдруг почувствовал, как что-то мягкое приникло к его ноге. Это был котенок. Хиёси взял его на руки и уселся у входа в кухню. Закатное солнце освещало их холодными лучами.
        - Ты ведь тоже голоден? — спросил он у котенка.
        Тот дрожал, и Хиёси прижал его к груди. Ощутив живое тепло, котенок благодарно лизнул щеку Хиёси.
        - Кис-кис, — пробормотал он и отвернулся.
        Хиёси недолюбливал кошек, но котенок был единственным живым существом, которое сегодня обратило на него внимание.
        Хиёси внезапно насторожился, зрачки котенка расширились от испуга. Из комнаты, прилегавшей к веранде, донесся отчаянный крик мужчины, терзаемого болью. В кухню прошла Оэцу со слезами на глазах. Она вытирала их рукавом, готовя на очаге какое-то снадобье.
        - Тетушка, — вкрадчиво произнес Хиёси, поглаживая котенка, — малыш голоден и очень замерз. Он умрет, если вы не покормите его.
        О своем пустом желудке он промолчал, но разжалобить Оэцу не удалось.
        - Ты все еще здесь? Скоро ночь, и я не позволю тебе остаться у нас в доме.
        Она закрыла лицо рукавом, чтобы племянник не видел ее слез. Молодая жена самурая, красивая и счастливая года три назад, поникла, как цветок под дождем. Хиёси, держа котенка в руках, думал об ужине и постели, близких и недостижимых. И, внимательно посмотрев на Оэцу, Хиёси заметил в ее внешности странную перемену.
        - Тетушка! У вас живот! Вы ждете ребенка?
        Оэцу резко вскинула голову, словно ее хлестнули по щеке. Неожиданный вопрос смутил ее.
        - Неразумное дитя! Неприлично задавать такие вопросы! Какой ты невежа! Живо ступай домой, пока совсем не стемнело! В Накамуру или куда хочешь! Мне нет дела до тебя. — Задохнувшись от гнева, Оэцу скрылась в глубине дома.
        - Что ж, и пойду, — пробормотал Хиёси, готовый уйти, но котенку не хотелось покидать насиженное местечко.
        Служанка принесла немного холодного супа и рис, показала миску котенку и поманила его в кухню. Котенок, мгновенно спрыгнув с рук Хиёси, устремился к еде. Хиёси почувствовал, как рот наполняется голодной слюной, но его кормить здесь не намеревались.
        Хиёси решил идти домой. У ворот его окликнули.
        - Кто там? — раздался голос из комнаты, где лежал больной.
        Хиёси поспешил ответить Дандзё и сразу выложил, что его выгнали из гончарной лавки.
        - Оэцу, открой дверь!
        Оэцу возражала, говоря, что муж непременно простудится на сквозняке и тогда раны его заноют еще сильнее. Она не подпускала Хиёси к комнате Дандзё, пока тот не впал в ярость.
        - Дура! — закричал он. — Какая разница, проживу я десять дней или двадцать? Сказано, отпирай!
        Заплакав, Оэцу выполнила приказ мужа.
        - Ты его только расстроишь. Поздоровайся и ступай прочь, — сказала она Хиёси.
        Хиёси просунул голову в комнату больного и поклонился. Дандзё полулежал в постели.
        - Хиёси, тебя и оттуда выгнали?
        - Да, господин.
        - М-да. Вот и хорошо!
        - Что? — Хиёси озадаченно взглянул на Дандзё.
        - Нет позора в том, что тебя выгнали, если только ты сам не предал хозяина или не проявил неблагодарность.
        - Понятно.
        - Вы ведь и сами были раньше самураями. Слышишь, Хиёси, самураями!
        - Да, господин.
        - Самурай не служит за мерку риса, он не раб своего желудка. Он живет во имя своего призвания, во имя служения долгу. Пища — лишь дополнительное благо, ниспосланное Небом. Не становись одним из тех, кто готов на все за жалкую чашку риса.
        Время близилось к полуночи.
        Котику уродился хворым, плохо спал и без умолку плакал. Он лежал на соломенном матрасе и то и дело криком звал мать.
        - Не выходи на улицу, там очень холодно, — сказала Оцуми матери. — Ложись спать.
        - Отец ведь еще не вернулся.
        Онака вместе с Оцуми устроилась у очага, взявшись за рукоделие.
        - Куда он запропастился? Верно, опять не придет ночевать!
        - Что ж, сегодня Новый год.
        - Никто в нашем доме не отпраздновал его хотя бы кусочком просяной лепешки. И стужа невыносимая. Трудимся не покладая рук, а жизнь беспросветная.
        - У мужчин свои радости.
        - Мы называем его хозяином, а он что? Знай себе пьет сакэ, потом еще и тебя попрекает. С ума сойти можно.
        Оцуми ступила в тот возраст, когда пора подумывать о замужестве, но она не могла оставить мать. Задавленная нищетой, девушка не смела мечтать о румянах и белилах, не говоря уже о новогоднем наряде.
        - Пожалуйста, не осуждай его, — расплакавшись, сказала Онака. — Отец твой неудачник, зато Хиёси когда-нибудь выбьется в люди. Мы удачно выдадим тебя замуж, будешь счастлива, не то что я.
        - Нет, мама, я не хочу замуж. Я всегда буду с тобой.
        - Женщина не должна влачить жалкое существование, как мы с тобой. Я скрыла от Тикуами, что мы припрятали связку монет из той суммы, которую выплатил Яэмону его господин за увечье. Эти деньги пойдут тебе на свадьбу. Я прикопила достаточно шелка, чтобы сшить тебе кимоно.
        - Мама, кажется, кто-то идет.
        - Отец? — Онака выглянула в окно.
        - Нет.
        - Кто тогда?
        - Не знаю. Не волнуйся! — сказала Оцуми, не выдав тревоги.
        - Мама, ты дома? — позвал Хиёси из темноты.
        Он вошел в прихожую, но не торопился в комнату с очагом.
        - Хиёси?
        - Он самый.
        - Так поздно!
        - Меня выгнали.
        - Выгнали?
        - Прости, мама. Пожалуйста, прости. — Он едва сдерживал слезы.
        Онака и Оцуми бросились его обнимать.
        - Ничего не поделаешь, — сказала Онака. — Проходи!
        - Мне надо идти. Останься я в этом доме хотя бы на ночь, еще труднее будет расставаться с вами.
        Онаке не хотелось, чтобы сын жил в их убогом доме, но ее терзала мысль о том, что он уйдет в глухую ночь.
        - Куда ты собрался?
        - Не знаю пока. Теперь я поступлю на службу к самураю и позабочусь о вас.
        - К самураю? — прошептала Онака.
        - Ты всегда возражала против того, чтобы я стал самураем, но я мечтаю стать им. И дядя Дандзё согласен. Он говорит, что мне уже пора подумать о будущем.
        - Тебе придется посоветоваться с отчимом.
        - Не желаю видеть его, — покачал головой Хиёси. — На ближайшие десять лет забудь обо мне. Сестренка, жаль, что тебе придется подождать с замужеством, но наберись терпения. Ладно? Я стану великим человеком и разодену нашу мать в шелка, а тебе куплю на свадьбу атласный пояс с узорами.
        Женщины расплакались, поняв, что Хиёси уже рассуждает, как взрослый. Их чувства изливались в бурном потоке слез, способном, казалось, поглотить их и унести в пучину моря.
        - Мама, вот две мерки соли, их дал мне гончар. Это все, что я заработал за два года. Сестренка, отнеси мешок на кухню.
        - Спасибо, — сказала Онака с поклоном. — Соль — твой первый заработок.
        Хиёси радовался, видя счастливое лицо матери. Он поклялся, что в будущем сделает ее еще счастливее. Так тому и быть! «Это — соль моей семьи, — подумал Хиёси. — Нет, не только моей семьи. Соль всей деревни. Или нет — всей Поднебесной».
        - Я теперь, верно, не скоро вернусь, — сказал Хиёси, отступая к двери и не сводя глаз с Онаки и Оцуми.
        - Подожди, Хиёси! Подожди! — Оцуми кинулась к брату. Затем она обратилась к матери: — Ты говорила о связке монет. Мне не нужны эти деньги. Я не собираюсь замуж. Пожалуйста, отдай их Хиёси.
        Утерев слезы рукавом, Онака достала из укромного места связку монет и протянула ее сыну. Хиёси поглядел на деньги.
        - Они не нужны мне. Оставьте их себе, — сказал он.
        Оцуми, исполненная сострадания к младшему брату, спросила:
        - Как же ты сможешь обойтись вдали от дома без денег?
        - Мне не надо денег. Мама, не дашь ли ты мне отцовский меч? Тот, который выковал себе дедушка?
        Онака покачнулась, словно от удара в грудь.
        - Деньги помогут тебе остаться в живых. Умоляю, не проси меч! — воскликнула она.
        - Ты ведь по-прежнему хранишь его?
        - Ах нет… — Онаке пришлось признаться, что Тикуами давным-давно пропил фамильный меч.
        - Ладно. У нас есть еще ржавый меч в амбаре, верно? Он цел?
        - Ну… Если он пригодится тебе…
        - Можно я возьму его?
        Хиёси щадил материнские чувства, но должен был настоять на своем. Он вспомнил, как страстно ему хотелось заполучить эту ржавую железку в шестилетнем возрасте, как тогда плакала и негодовала мать. Теперь она вынуждена смириться с мыслью о том, что сын станет самураем, хотя она всегда молилась, чтобы эта участь миновала Хиёси.
        - Возьми. Хиёси, прошу, никогда не вступай в поединок с другими людьми. Никогда не доставай его из ножен. Оцуми, пожалуйста, принеси меч.
        - Я сам принесу.
        Хиёси кинулся в амбар. Он снял меч с балки, на которой тот висел. Укрепив оружие на боку, он вновь вспомнил, как рыдал шестилетним ребенком, требуя у матери меч. В это мгновение он впервые ощутил, что стал взрослым.
        - Хиёси, мать зовет, — сказала Оцуми, заглядывая в амбар.
        Онака зажгла свечу перед домашним алтарем, положила на деревянное блюдо несколько просяных зерен и щепотку соли, из той, что принес Хиёси, и принялась молиться. Хиёси вернулся, и мать, велев ему присесть, достала из алтаря острое лезвие.
        - Зачем это? — удивленно спросил Хиёси.
        - Устраиваю тебе церемонию совершеннолетия. Мы не можем соблюсти ритуал, как положено, но все же отпразднуем это событие.
        Она выбрила сыну волосы надо лбом, затем размягчила в воде несколько соломинок и завязала волосы в пучок на затылке. Хиёси навсегда запомнил эту церемонию. Он с печалью ощущал на лице прикосновение огрубевших ладоней матери, но им владело и радостное чувство. «Наконец-то, — думал он, — я стал таким, как все. Взрослым».
        Он услышал вдалеке лай бродячей собаки. Хиёси вышел во двор.
        - Ну, я пошел. — Он был не в силах произнести ничего другого, даже пожелать счастья матери и сестре, слова застревали в горле.
        Мать склонилась перед алтарем. Оцуми, подхватив на руки расплакавшегося Котику, выбежала во двор вдогонку за братом.
        - Прощай! — сказал Хиёси и пошел не оглядываясь.
        Его фигура становилась все меньше и меньше и наконец исчезла вдали. Ночь выдалась на редкость светлая, видимо из-за мороза.
        Ружье Короку
        Неподалеку от Киёсу, менее чем в десяти ри к западу от Нагои, была деревня под названием Хатидзука. С любого края деревни виднелся холм, похожий на шапку. В жаркий летний полдень здесь стрекотали цикады, ночами громадные летучие мыши заслоняли лик луны.
        - Эй!
        - Эй! — как эхо, донеслось из рощи.
        Ров, наполненный водой из реки Каниэ, огибал крупные камни и высокие деревья на склоне холма. На первый взгляд можно было и не заметить, что вода в нем заросла темными сине-зелеными водорослями. Водоросли цеплялись за источенные камни стен и за глинобитные изгороди, многие столетия защищавшие эту землю и потомков здешней знати, их власть и богатство.
        Издали невозможно угадать, сколько тысяч, а то и десятков тысяч тё помещичьей земли находится на холме. Усадьба принадлежала могущественному роду из деревни Хатидзука, а здешних князей уже на протяжении нескольких поколений звали уменьшительным именем Короку. Нынешний глава рода носил имя Хатидзука Короку.
        - Эй, там! Откройте ворота! — донеслись из-за ручья голоса нескольких мужчин. Короку был среди них.
        Ни Короку, ни его предки на самом деле не обладали той родовитостью, которой они хвастались, да и не имели официальных прав на землю в округе и на управление ею. Они были выходцами из влиятельного провинциального клана, не более. Короку величали князем, а его людей — вассалами, хотя держались последние бесцеремонно и даже грубо. Другие князья тоже общались со своими воинами почти на равных, но отношения Короку и его людей походили на отношения атамана с разбойниками.
        - Спит, что ли? — пробормотал Короку.
        - Эй, страж, чего ждем? — крикнул один из воинов Короку.
        - Эй!
        Наконец стражник услышал их, и деревянные ворота со скрипом открылись.
        - Кто здесь?
        Около ворот стояли люди с железными лампами в форме колоколов на длинных шестах, с какими выходят на поле боя или под проливной дождь.
        - Это я, Короку! — ответил он, ослепленный светом.
        - Добро пожаловать домой.
        Проходя через ворота, каждый из спутников Короку называл свое имя.
        - Инада Оиноскэ.
        - Аояма Синсити.
        - Нагаи Ханнодзё.
        - Мацубара Такуми.
        Они с топотом зашагали по широкому темному коридору в глубь дома. Из дверей выглядывали слуги, служанки, жены и дети — многочисленные домочадцы Короку. Обитатели дома дружно приветствовали своего повелителя, вернувшегося домой. Короку здоровался с каждым хотя бы взглядом и, добравшись до главного зала, тяжело опустился на круглую соломенную циновку. Пламя маленького светильника четко обрисовало черты его лица. «Почему он в дурном расположении духа?» — тревожились женщины, которые принесли ему воду, чай и пирожки из черных бобов.
        - Оиноскэ! — окликнул Короку воина, севшего поодаль от хозяина. — Как мы опозорились сегодня вечером, верно?
        - Оплошали, — подтвердил Оиноскэ.
        Четверо воинов выглядели мрачно. Короку, казалось, искал, на ком бы выместить дурное настроение.
        - Такуми, Ханнодзё! А вы что скажете?
        - О чем?
        - О сегодняшнем дельце! На славное имя рода Хатидзука ведь пало пятно позора?
        Вассалы впали в глубокое молчание. Ночь была душной, ни ветерка. Дым от курильницы с травами от комаров ел глаза.
        Утром того же дня Короку получил приглашение от одного вассала клана Ода на чайную церемонию. Он никогда не был любителем таких посиделок, но на этот раз должны были собраться влиятельные люди из всей Овари, поэтому предоставился случай поговорить с ними. Отвергнуть приглашение — значит стать посмешищем. «Подумаешь, важничает, надувается, как лягушка. Да кто он такой? Вожак шайки ронинов. Видно, испугался выказать невежество на чайной церемонии».
        Короку и четверо его спутников степенно отправились в дорогу, но на церемонии внимание одного из гостей привлек чайник работы Акаэ.
        - Чудеса! Уверен, я видел этот чайник в доме у Сутэдзиро. У гончара Сутэдзиро. Не тот ли это знаменитый чайник, который похитили разбойники? — воскликнул незадачливый гость.
        Хозяин, гордившийся чайником, естественно, растерялся.
        - Глупости какие! Я на днях купил его в лавке в Сакаи, выложил за него почти тысячу золотых. — Он даже предъявил бестактному гостю счет хозяина лавки.
        - Можно допустить, что воры продали чайник торговцу в Сакаи, и по цепочке вещица оказалась в вашем достопочтенном доме. Разбойника, похитившего чайник у гончара, зовут Ватанабэ Тэндзо из Микурии. Никаких сомнений!
        Все гости невольно вздрогнули. Словоохотливый человек, верно, не был осведомлен о родословной другого гостя — Хатидзуки Короку, но хозяин дома и многие гости знали, что Ватанабэ Тэндзо приходится родным племянником Короку, что у них с дядей немало общих делишек. Короку торжественно поклялся хозяину дома расследовать странную историю с чайником, но чувствовал себя опозоренным. Он вернулся домой злым и угрюмым. Никто из ближайших соратников не мог дать ему толковый совет. Коснись дело кого-либо из собственных друзей и близких, они бы быстро разобрались что к чему. Под подозрением оказался Тэндзо, а он приходился Короку родным племянником — семья Тэндзо в Микурии была побочной ветвью здешнего рода, — и в поместье у него всегда было два-три десятка ронинов.
        Короку выходил из себя именно потому, что Тэндзо доводился ему племянником.
        - Безобразие! — ворчал он, сознавая ответственность за бесчинства Тэндзо. — Каким же дураком я был, постоянно прощая его! Он завел себе дорогие наряды и дюжину наложниц. Обесчестил нашу семью, опозорил имя! Необходимо от него избавиться, иначе весь род Хатидзука прослывет шайкой воров и бандой бесстыдных разбойников. Позор для добропорядочного семейства, которое считается одним из самых именитых в провинции. Даже мне, Хатидзуке Короку, приходится слышать на людях, будто я — разбойничий атаман!
        Ханнодзё и Оиноскэ смущенно потупились при виде слез своего господина.
        - Послушайте! — Короку посмотрел приближенным прямо в глаза. — Черепица на крыше моего дома украшена знаком счастья «мандзи», хотя сейчас она заросла мхом. Он передавался из поколения в поколение от моего далекого предка князя Минамото Ёримасы, а ему его пожаловал принц Такакура в благодарность за помощь войсками. Наша семья когда-то служила сёгунам, но со времен Хатидзуки Таро мы утратили былое влияние, превратившись в обычный провинциальный род. Мы никогда не смиримся с этим и не намерены прозябать в глуши до конца своих дней. Нет! Я, Хатидзука Короку, говорю — настало время! Я долго ждал часа, когда смогу восстановить фамильную честь и доказать всему миру, чего мы стоим.
        - Ты всегда так говорил.
        - Я говорил вам о том, что нужно прежде подумать, а потом действовать, что нужно защищать слабых. Мой племянник неисправим. Глухой ночью он вломился в дом к купцу и обокрал его. — Короку помолчал. — Оиноскэ, Синсити! Вы сегодня же вечером отправитесь в Микурию, привезете сюда Тэндзо, ничего ему не объясняя. У него под началом немало вооруженных людей, и сам он не из тех, кого можно связать веревкой.
        Настал рассвет, и птицы защебетали на лесистых склонах холма. В одном из домов поместья утро встретили рано.
        - Мацу! Мацу!
        Мацунами, жена Короку, вошла в спальню. Муж лежал на боку под пологом от комаров.
        - Не вернулись люди, посланные в Микурию?
        - Нет.
        - Г-м-м…
        Короку выглядел озабоченным. Племянник был сущим мерзавцем, не делавшим ничего, кроме зла, но обладал проницательным умом. Может, он почуял опасность и скрылся?
        «Что-то мои воины подзадержались», — вновь подумал Короку.
        Госпожа Короку подняла полог. Их двухлетний сын Камэити играл у постели.
        - Иди-ка сюда! — Короку обнял дитя и поднял его на вытянутой руке. Пухлый, как младенцы на китайских гравюрах, ребенок был тяжеловат даже для отцовских рук. — Что случилось? Веки у тебя красные и опухшие.
        Короку чмокнул сына в глаза. Ребенок в ответ царапнул щеку отца.
        - Комары, верно, покусали, — сказала Мацунами.
        - Тогда не о чем волноваться.
        - Он очень беспокойный, даже во сне. Все норовит из-под полога выползти.
        - Как бы во сне не простудился!
        - Не тревожься.
        - Как бы корью не заболел.
        - Не произноси этого слова.
        - Сынок — наш первенец. Так сказать, трофей первой битвы.
        Короку был молод и упрям. Как ни прекрасны минуты покоя, он порывисто выбежал из спальни, как человек, которого ждут великие дела. Он не засиживался за завтраком. Приведя себя в порядок, он вышел в сад и широко зашагал на поляне, которую недавно очистили от огромных деревьев.
        По одну сторону узкой тропы, на месте недавно срубленных могучих деревьев, размещались небольшие кузницы. Здесь, в гуще леса, топор дровосека не касался деревьев со времен предков Короку.
        Оружейник Куниёси, которого Короку тайком переманил из города Сакаи, и его подмастерья были заняты работой.
        - Как дела? — спросил Короку.
        Оружейник и подмастерья простерлись ниц на земляном полу.
        - Безуспешно? Не удается скопировать огнестрельное оружие, которое вам дали для образца?
        - Мы пробовали и так и этак… Забыли о еде и о сне, но…
        Короку кивнул.
        - Господин, посланцы только что прибыли из Микурии, — сообщил прибежавший из главного дома молодой воин.
        - Вернулись?
        - Да, господин.
        - Тэндзо привели?
        - Да, господин.
        - Хорошо. — Короку одобрительно кивнул. — Пусть подождет.
        - В доме?
        - Да. Я скоро вернусь.
        Короку был умелым стратегом, и клан безраздельно полагался на него, но у него имелась не подобающая главе рода черта — склонность к мягкосердечию. Сурового Короку порой трогали чужие слезы, особенно когда дело касалось кого-нибудь из ближайших родственников. Сегодня он твердо решил, что пора серьезно разобраться с племянником, но все равно медлил и не покидал кузницу, наблюдая за работой Куниёси.
        - Неудачи естественны, — заметил он. — Огнестрельное оружие попало к нам всего лет восемь назад. С тех пор все самурайские кланы соперничают друг с другом, стремясь научиться изготавливать ружья или покупая их на кораблях у европейских варваров. В Овари в этом смысле мы имеем преимущество. Большинство сельских самураев на Севере и на Востоке в глаза не видывали ружей. Тебе тоже прежде не доводилось изготовлять подобного оружия. Старайся не за страх, а за совесть. Если удастся сделать хоть одно ружье, потом можно изготовить целую сотню. Ружья, поверь, нам пригодятся!
        - Господин! Они ждут тебя. — Гонец прибежал еще раз и опустился на колени на траву, влажную от росы.
        - Скоро вернусь. Передай, чтобы подождали немного.
        Короку, решивший принести собственного племянника в жертву справедливости, разрывался между родственными чувствами и требованиями чести. Он направился было к дому, но вновь обратился к Куниёси:
        - За год ты ведь сумеешь изготовить десяток-другой добротных ружей?
        - Да, — серьезно ответил кузнец. Он сознавал возложенную на него ответственность. — Стоит сделать одно, безукоризненное, так не составит труда изготовить и сорок, а то и целую сотню.
        - Трудности, значит, только с первым ружьем?
        - Вы тратите много на мое содержание.
        - Тебя это не должно тревожить.
        - Благодарю, мой господин.
        - Не думаю, что война закончится в этом году, или в следующем, или в ближайшие годы… Постарайся по возможности побыстрее добиться успеха.
        - Буду стараться.
        - И помни, дело это секретное.
        - Слушаюсь, господин.
        - Стук молота разносится по всей округе. Нельзя ли работать так, чтобы не было слышно по ту сторону рва?
        - Постараюсь, мой господин.
        Уже собравшись выйти из кузницы, Короку заметил у стены ружье.
        - А это что? — спросил он. — Образец или твоя работа?
        - Только что сделано.
        - Давай его опробуем.
        - Боюсь, мой господин, оно еще не совсем готово для испытания.
        - Ничего! У меня есть хорошая мишень! А оно выстрелит?
        - Пуля вылетит, но механизм пока не работает, как в образце. Буду работать еще упорнее.
        - Испытание — тоже важное дело. Дай-ка сюда!
        Взяв ружье из рук у Куниёси, Короку положил ствол на локоть, словно целясь. В этот миг в дверях кузницы показался Инада Оиноскэ:
        - Вы еще не закончили!
        - В чем дело? — Короку повернулся к Оиноскэ с ружьем наперевес.
        - Думаю, вам следует поторопиться. Мы уговорили Тэндзо пойти с нами, но он встревожился. Неверный шаг, и он превратится, как говорят, в тигра, вырвавшегося из клетки.
        - Хорошо, сейчас приду.
        Передав ружье Оиноскэ, Короку быстро зашагал по лесной тропе.
        Ватанабэ Тэндзо сидел у входа в кабинет хозяина, размышляя, что произошло. Какая срочность в спешном приезде сюда? Аояма Синсити, Нагаи Ханнодзё, Мацубара Такуми и Инада Оиноскэ — верные воины клана Хатидзука — сидели вокруг, не спуская глаз с гостя. Тэндзо заволновался, едва переступив ворота усадьбы. Он уже хотел под каким-нибудь предлогом удалиться, когда увидел в саду Короку.
        - Ах, дядюшка! — Тэндзо улыбнулся вымученной улыбкой.
        Короку безучастно поглядел на племянника. Оиноскэ опустил приклад ружья на землю.
        - Тэндзо, выйди в сад.
        Короку выглядел как обычно, и Тэндзо немного успокоился.
        - Мне передали, чтобы я немедленно прибыл к тебе. Верно?
        - Именно так.
        - А в чем дело?
        - Иди сюда!
        Тэндзо обулся в соломенные сандалии и спустился в сад. Ханнодзё и Такуми следовали за ним.
        - Встань вон там! — приказал Короку, усевшись на большой камень, и поднял ружье.
        Тэндзо понял, что дядя целится в него, но сделать ничего не мог. Воины неподвижно стояли вокруг. Атамана разбойников из Микурии заманили в ловушку. Лицо его побледнело. Волны гнева словно исходили от Короку. Тэндзо понял, что слова бесполезны.
        - Тэндзо!
        - Да?
        - Ты, конечно, не забыл, что я неоднократно говорил тебе?
        - Я все запомнил.
        - Наш мир — хаос, и ты пришел в него человеком. Самое позорное в жизни — излишества в нарядах, чревоугодие, издевательства над простыми людьми. Именно этим отличаются так называемые крупные провинциальные кланы. Под стать им и ронины. Род Хатидзука Короку — не чета остальным, и, по-моему, я давным-давно объяснил тебе это.
        - Да.
        - Наш род дал обет хранить высокие стремления и исполнять их. Мы поклялись не угнетать земледельцев и не разбойничать, поклялись позаботиться о том, чтобы плоды процветания достались всем, если власть над провинцией окажется в наших руках.
        - Истинная правда.
        - Кто же нарушил нашу клятву? — спросил Короку.
        Тэндзо промолчал.
        - Ты, Тэндзо! Ты злоупотребил властью над вооруженными людьми, которую я тебе доверил. Ты использовал ее во зло, предпочтя жизнь ночного вора. Это ты вломился в дом гончара в Синкаве и украл чайник Акаэ? Ты? Отвечай!
        Тэндзо оглядывался по сторонам, прикидывая, куда лучше бежать.
        Короку встал с камня:
        - Скотина! Стоять! Или удрать надумал?
        - Я… я не собираюсь бежать… — Голос Тэндзо задрожал. Он опустился на траву.
        - Свяжите его! — приказал Короку.
        Мацубара Такуми и Аояма Синсити мгновенно накинулись на Тэндзо. Заломив ему руки за спину, они скрутили его перевязью от его же меча. Тэндзо осознал, что преступление раскрыто и ему грозит опасность. На его бледном лице появилось решительное и дерзкое выражение.
        - Д-д-дядюшка, что ты собираешься со мной сделать? Ты мой родной дядя, но твое поведение кажется мне диким.
        - Замолчи!
        - Клянусь, я не понимаю, о чем ты говоришь.
        - Молчать!
        - Кто наплел небылиц про меня?
        - Закрой рот!
        - Дядюшка… ты ведь мой кровный родственник! Зачем доверять слухам, не лучше ли спросить у меня?
        - Не хочу слушать твои трусливые отговорки!
        - Главе большого клана нельзя принимать решения на основании сплетен. Он сначала расследует дело…
        Короку было мерзко слушать это нытье. Он поднял ружье и положил его на сгиб локтя.
        - Негодяй! Ты мне не племянник, а живая мишень. Испытаю на тебе новое ружье, которое сделал для меня Куниёси. Отведите его подальше и привяжите к дереву.
        Синсити и Такуми пинками подняли Тэндзо с земли и за шиворот поволокли по саду. Они потащили его в дальний конец сада, на расстояние, которое не преодолела бы стрела опытного лучника.
        - Дядюшка! Выслушай меня! Умоляю, позволь мне сказать!
        Голос Тэндзо дрожал от отчаяния, но Короку не внял крикам племянника. Короку взял фитиль из рук Оиноскэ, зарядил мушкет и прицелился в истошно вопящего Тэндзо.
        - Признаюсь в воровстве! Выслушай меня!
        Приближенные Короку невозмутимо наблюдали за происходящим, скрестив руки на груди. Через несколько минут умолк и Тэндзо. Голова его поникла. Он, вероятно, уже примирился с собственной смертью или просто пал духом.
        - Не работает, — пробормотал Короку, отведя взгляд от живой мишени. — Жму на курок, а оно не стреляет. Синоскэ, сбегай-ка в кузницу и приведи сюда Куниёси.
        Когда пришел кузнец, Короку протянул ему ружье:
        - Попробовал выстрелить, но ружье не сработало. Почини его!
        - Мой господин, это не так-то просто, — сказал Куниёси, осмотрев мушкет.
        - Сколько времени потребуется?
        - Может, к вечеру управлюсь.
        - А побыстрее нельзя? Живая мишень, на которой мне хочется опробовать ружье, уже готова.
        Кузнец только сейчас сообразил, какая участь уготована Тэндзо.
        - Это… ваш племянник? — с трудом выговорил он.
        Короку промолчал.
        - Ты оружейник. Твое дело — побыстрее исправить неполадки в ружье. Тэндзо — дурной человек, но он мой родственник. Он не умрет, как бродячий пес, а поможет в испытании нового оружия. Так что пошевеливайся!
        - Слушаюсь, господин!
        - Чего еще ждешь? — Глаза Короку вспыхнули, как сигнальные огни.
        Куниёси кожей почувствовал, как его обожгло жаром. Он торопливо пошел в кузницу.
        - Такуми, принеси попить нашей живой мишени, — распорядился Короку. — Выставьте стражу из трех человек, пока не починят ружье.
        С этими словами он удалился в дом, чтобы позавтракать.
        Такуми, Оиноскэ и Синсити тоже покинули сад. Нагаи Ханнодзё собирался сегодня съездить домой, и он вскоре сообщил, что отправляется в путь. Вскоре отбыл с поручением и Мацубара Такуми, так что в доме на холме остались только Инада Оиноскэ и Аояма Синсити.
        Солнце поднималось, становилось все жарче. Пели цикады, и только муравьи не замечали зноя. Из кузницы доносился яростный стук молота. Что чувствовал в эти минуты привязанный к дереву Тэндзо?
        - Ружье еще не готово? — выкрикивал Короку из внутренних покоев, и Аояма Синсити, обливаясь потом, мчался в кузницу.
        - Еще немного придется подождать! — докладывал он, сообщая, как продвигается дело.
        Короку задремал. Синсити тоже заснул, устав после треволнений минувшего дня.
        Их разбудил громкий голос одного из стражников:
        - Он сбежал, господин Синсити, сбежал! Быстрее сюда!
        Синсити босиком помчался в сад.
        - Племянник хозяина убил двух стражей и скрылся!
        Лицо стражника было землисто-серым. Синсити побежал со стражником, крикнув на бегу в сторону дома:
        - Тэндзо убил двух стражников и сбежал!
        - Что? — воскликнул Короку, очнувшись ото сна.
        В саду все так же пели цикады. Резким движением Короку вскочил на ноги и обнажил меч, который постоянно держал у изголовья во время сна. Обогнув веранду, он натолкнулся на Синсити и уцелевшего стражника.
        Они подбежали к дереву, но Тэндзо там, конечно, не оказалось. Под деревом валялась развязанная веревка. Шагах в десяти ничком лежал убитый. Тело второго стражника они нашли у глинобитной стены; его голова была расколота надвое, как спелый гранат. Оба стражника были с ног до головы залиты кровью. Кровь на траве в такой зной быстро запеклась и почернела. Тучи мух слетелись не ее запах.
        - Стражник!
        - Да, мой господин! — Стражник простерся перед Короку.
        - Руки Тэндзо были скручены перевязью меча, а сам он привязан к дереву пеньковой веревкой. Как ему удалось освободиться? Веревка не разрезана.
        - Да… верно… это мы развязали ее.
        - Кто?
        - Один из убитых.
        - Почему? Кто позволил?
        - Сперва мы и слушать его не хотели, но ваш племянник сказал, что ему нужно по нужде, и мы…
        - Болван! — заорал Короку, едва сдерживая желание втоптать стражника в землю. — Поддаться на такой старый трюк! Безмозглые скоты!
        - Господин, пожалуйста, простите меня. Ваш племянник сказал, что вы человек с добрым сердцем. Он внушил нам, что родной дядя никогда не убьет племянника. Сказал, что его наказывают для острастки, что вы назначили расследование, которое закончится к вечеру, и тогда его освободят. Твердил, что нас строго накажут, если мы обойдемся с ним жестоко. В конце концов один из нас развязал его. Два стражника повели его вон под то дерево, чтобы племянник ваш справил нужду.
        - Дальше?
        - А потом я услышал крик. Он убил стражников, а я бросился к дому, чтобы доложить вам о происшествии.
        - В какую сторону он побежал?
        - Я видел, как он перелез через стену. И потом вроде бы слышал плеск в ручье.
        - Синсити, надо догнать его! Вышли людей на дорогу, ведущую в деревню. Быстро!
        Короку решительно устремился к главным воротам, чувствуя холодок страха в душе.
        Истекающий потом Куниёси не ведал о случившемся, потеряв счет времени. Для него сейчас не существовало ничего, кроме ружья, которое надо исправить. Искры с наковальни обжигали его. Наконец он изготовил недостающую деталь. Удовлетворенный результатом своих трудов, он ласкал мушкет, как младенца. Полной уверенности в том, что оружие на сей раз не подведет, у него не было. Он прицелился в стену незаряженным ружьем и спустил курок. Щелчок прозвучал весьма угрожающе.
        «Вроде бы в порядке», — подумал он. Какой позор, если он торжественно вручит ружье Короку, а в нем окажется изъян. Куниёси засыпал порох в ружье и вложил пулю в ствол. Он выстрелил в пол. Грянул гром, и в земле образовалась маленькая воронка.
        - Получилось!
        Перезарядив ружье, Куниёси пошел по лесной тропе в хозяйский сад.
        - Эй, ты! — окликнули его из-за дерева.
        Куниёси остановился, растерянно оглядываясь по сторонам.
        - Кто там? — спросил он.
        - Я.
        - Кто?
        - Ватанабэ Тэндзо.
        - Племянник хозяина?
        - Не удивляйся! Утром я был привязан к дереву, и на мне собирались опробовать твое ружье. А теперь я здесь.
        - Что случилось?
        - Не твое дело. Наши семейные дела. Дядя преподал мне хороший урок.
        - Вот как?
        - Послушай-ка! Сейчас в деревне, у запруды, идет битва. Там и крестьяне, и самураи. Дядя, Оиноскэ, Синсити и все остальные там. Мне велено отправляться следом. Ты починил ружье?
        - Да.
        - Давай сюда!
        - Это приказ князя Короку?
        - Да. Поживее! Если враг побежит с поля боя, мы не успеем опробовать оружие.
        Тэндзо выхватил у Куниёси ружье и скрылся в чаще.
        - Чудеса, — пробормотал кузнец.
        Он пошел следом за Тэндзо, который пробирался к внешней стене поместья. Кузнец увидел, как тот перелез через ограду и оказался во рву.
        Погрузившись по грудь в стоячую воду, Тэндзо стремительно рванулся вперед, как дикий зверь.
        Куниёси взобрался на стену следом за ним.
        - Эй, люди! Держите вора! Помогите! Сюда! — закричал он, поняв, что его обманули.
        Тэндзо выкарабкался из воды, серый от грязи, как крыса. Услышав крики Куниёси, он обернулся, прицелился и выстрелил из мушкета.
        Ружье издало страшный грохот. Тело Куниёси рухнуло с ограды. Тэндзо мчался по полю, как дикий зверь, уходящий от охотников.
        «Всем прибыть немедленно».
        Под приказом стояла подпись главы клана Хатидзуки Короку. К вечеру усадьба и ее окрестности наполнилась самураями, явившимися по зову князя.
        - Война?
        - С кем? — спрашивали воины друг друга, возбужденные предстоящей битвой.
        Значительную часть жизни они возделывали поля, разводили лошадей, торговали шелковичными червями и на рынке ничем не отличались от обыкновенных крестьян и торговцев, но в глубине души вассалы были иными людьми. Они похвалялись предками, принявшими мученическую смерть, и роптали на свою судьбу. Они без колебаний брались за оружие, при малейшей угрозе их сюзерену. Подобные люди служили истинной опорой клану на протяжении столетий.
        Оиноскэ и Синсити отдавали воинам распоряжения у ворот.
        - Проходите в сад!
        - Не шумите!
        - Идите к главному входу!
        Прибывшие были вооружены длинными боевыми мечами, но, являясь членами провинциального клана, они не носили полных доспехов, а только боевые перчатки и ноговицы.
        - Отправляемся на битву, — предположил один из воинов.
        У владений рода Хатидзука не было четко установленной границы. Собравшиеся люди не жили в крепостях и не присягали никому на верность. Они не имели ни постоянных союзников, ни врагов, но время от времени они уходили на войну — когда кто-то вторгался во владения клана, или в составе объединенного войска с другими князьями, или отправлялись наемниками в дальние провинции. Некоторые князья за деньги оказывали помощь своими войсками, но Короку никогда не гнался за выгодой. Соседние кланы Ода, Токугава из Микавы, Имагава из Суруги уважали Короку. Хатидзука был одним из нескольких могущественных провинциальных кланов, но достаточно влиятельным для того, чтобы не опасаться посягательств на его земли.
        Получив приказ князя, все члены клана немедленно явились в усадьбу. Они с надеждой и тревогой смотрели на своего повелителя. Он стоял на возвышении, неподвижный, как статуя. Смеркалось, в небе появилась луна. Короку был в доспехах из черной кожи, на боку висел длинный меч. Снаряжение выглядело легким, но никто не сомневался, что Короку — полководец и истинный глава воинского рода.
        Короку перед лицом двухсот своих соратников торжественно объявил, что отныне Ватанабэ Тэндзо больше не является членом клана. Подробно рассказав о случившемся, он повинился в своей ошибке:
        - В результате моего недосмотра возникли серьезные трудности. Тэндзо должен заплатить головой за побег. Мы обшарим всю землю, перевернем каждый камень, проверим каждую травинку, но он от нас не уйдет. Если он не умрет, род Хатидзука на долгие века прославится как шайка воров. Это дело нашей чести. Нашей с вами, наших предков и наших потомков. Мы обязаны поймать Тэндзо. Забудьте, что он мой племянник. Он — предатель!
        Едва Короку закончил речь, как появился запыхавшийся юный гонец:
        - Тэндзо со своими людьми в Микурии! Они ждут нападения и укрепляют подходы к деревне.
        Соратники Короку опешили, узнав, что врагом оказался на этот раз Ватанабэ Тэндзо, однако честь клана была превыше всего. Они дружно отправились в арсенал, в котором имелось большое количество разнообразного оружия. В прошлом оружие и доспехи часто бросали на поле брани. Теперь, когда усобицы не утихали ни на день и Япония погрузилась во мрак и смуту, оружие стало едва ли не самым ценным достоянием. Оружие хранилось чуть ли не в каждом крестьянском доме. Меч или копье были самым ходовым товаром на рынке, уступая лишь продовольствию.
        Много оружия хранилось в здешнем арсенале с первых дней возникновения клана, но в правление Короку запас пополнялся особенно быстро. В нем не было только огнестрельного оружия. Тэндзо сбежал, прихватив их единственное ружье, что привело Короку в такой гнев, который могли умерить лишь стремительными боевыми действиями. Он считал племянника диким зверем, полагая, что чрезмерно милосердно разорвать его на куски. Короку торжественно поклялся, что не снимет доспехов, пока Тэндзо не будет убит.
        Короку во главе своего войска выступил на Микурию.
        У деревни колонна остановилась и выслали лазутчика. Вскоре он доложил, что Тэндзо и его подручные жгут дома и грабят крестьян. Отряд двинулся вперед и столкнулся с беженцами, которые тащили на себе детей и стариков, котомки, гнали скот. Войско Хатидзуки еще больше напугало их.
        Аояма Синсити обратился к ним со словами утешения:
        - Мы пришли не грабить, а наказать Ватанабэ Тэндзо и его разбойников.
        Крестьяне, немного успокоившись, стали наперебой жаловаться на бесчинства Тэндзо. Список его злодеяний не исчерпывался кражей в доме гончара Сутэдзиро. Помимо ежегодной дани в пользу властителя края, Тэндзо взимал мзду в свой карман, которую называл «платой за охрану полей». Захватив дамбы на реках и озерах, он ввел «подать за воду». Если кто-нибудь осмеливался воспротивиться, Тэндзо присылал воинов, и те разоряли надел бунтаря. Угрожая вырезать семью каждого, кто посмеет пожаловаться князю, он ухитрился держать свои темные дела в секрете. Сам князь был слишком занят постоянными войнами, чтобы обращать внимание на мелочи вроде закона и порядка.
        Тэндзо с сообщниками вели себя нагло: играли в кости, на храмовом дворе забивали и поедали крестьянский скот и домашнюю птицу, крали женщин, устроили в храме склад оружия.
        - Ну а что сегодня случилось? — спросил Синсити.
        Крестьяне заговорили в один голос. Беспорядки начались с того, что из арсенала раздали мечи и копья. Разбойники пили сакэ и вопили о решимости сражаться до последней капли крови и внезапно начали грабить и жечь дома. В конце концов банда взяла с собой оружие, еду и все ценное, награбленное в деревне, и бежала. Громкими разговорами о смертном бое они, похоже, хотели отпугнуть возможных преследователей.
        «Может, они меня перехитрили?» — размышлял Короку, спешиваясь. Он велел крестьянам идти домой, а затем с помощью своих воинов потушил пожар, бушевавший в деревне. Короку спас оскверненный разбойниками сельский храм. На заре он предался молитве.
        - Тэндзо — один из многих побегов на древе нашей семьи, но тень его злодеяний падает на весь род Хатидзука. Прошу прощения за содеянное им и клянусь, что Тэндзо ждет смертная казнь. Обещаю облегчить жизнь здешним крестьянам и преподнести щедрые дары храму.
        Верные воины окружали своего сюзерена.
        - Неужто это — вожак разбойников? — перешептывались крестьяне.
        Их недоумение и подозрительность не были напрасными. Именно именем Хатидзуки Тэндзо подкреплял права на бесчисленные преступления и поборы. Он приходился племянником Короку и считал его своим повелителем, поэтому крестьяне не верили и Короку. Короку понимал, что поражение неизбежно, если не заручиться поддержкой богов и местных жителей.
        Наконец вернулись лазутчики, посланные по следу Тэндзо.
        - В его отряде человек семьдесят, — доложили они. — Судя по следам, разбойники ушли в горы у Хигаси Касугаи и бегут к дороге Мино.
        - Половина воинов возвращается домой для охраны владений клана Хатидзука. Часть остается здесь, чтобы помочь крестьянам. Ближайшие мои соратники отправляются в погоню, — распорядился Короку.
        Короку оставил при себе полсотни человек. Миновав Комаки и Кубосики, они столкнулись с частью шайки. Тэндзо выставил дозоры на нескольких дорогах и, обнаружив погоню, избрал кружной путь. Пришли вести, что его люди спускаются с вершины горы Сэто в деревню Асукэ.
        В полдень на четвертый день после того, как спалили Микурию, стояла жара. Дорога взбиралась в гору, а люди Тэндзо несли на себе оружие и доспехи. Шайка выбилась из сил. Они уходили все дальше, бросая по пути лошадей и поклажу, чтобы не мешкать, и вошли в ущелье реки Додзуки изнуренными, голодными, промокшими от пота. На привале маленький отряд Тэндзо был атакован с двух сторон воинами Короку, которые спустились по стенам ущелья. Валуны и люди обрушились на беглецов, и вскоре вода в реке окрасилась кровью. Одних закололи, других забили до смерти камнями, третьи утонули. Никто не думал о том, что врагов связывали родственные узы. В бою сошлись дядья и племянники, двоюродные братья. Клан занимался самоуничтожением, но оно было необходимым. Род считал себя единым целым, и если в его теле появлялась опухоль, надлежало избавиться от нее любой ценой.
        Бесстрашный воин Короку был залит кровью сородичей. Он громко вызывал Тэндзо на поединок, но племянника не было видно. Девять человек из отряда Короку погибло, зато уничтожили почти всех разбойников. Среди убитых Тэндзо не оказалось. Он, вероятно, бежал с поля боя и петлял теперь по горным тропам.
        «Собака! — Короку заскрежетал зубами. — Он направляется в Каи».
        Короку с вершины холма осматривал окрестности. Внезапно откуда-то донесся ружейный выстрел — эхо его прокатилось по горам, словно насмехаясь над Короку. Слезы ярости навернулись ему на глаза. Ведь он с племянником, оказавшимся негодяем, люди одной крови. Плакал он и от сознания своего бессилия. Короку сознавал, что безвозвратно минуло то время, когда он мог возвыситься из главы рода до правителя всей провинции. «Если я не в состоянии управиться даже с родней… — горько подумал он. — Одной воинской силы мало, надо уметь властвовать людьми и хотя бы поддерживать порядок в собственном доме».
        Короку невольно улыбнулся сквозь слезы. «И все же мерзавец Тэндзо кое-чему научил меня», — подумал он и приказал прекратить погоню.
        Его отряд, уменьшившийся до тридцати с лишним человек, двинулся из ущелья Додзуки в Коромо. Они встали на привал в окрестностях города и на следующее утро выслали гонца в крепость Окадзаки за разрешением проследовать через нее. К Окадзаки отряд подошел в полночь. По главным дорогам, ведущим к дому Короку, располагалось множество крепостей и укрепленных застав. Через некоторые заставы не пропускали вооруженных людей. Поход по суше длился бы долго, поэтому Короку решил плыть на лодках по реке Яхаги, а потом следовать от Охамы до Ханды. Из Токонамэ им предстояло проплыть морем до устья реки Каниэ, а затем вверх до Хатидзуки.
        К реке Яхаги отряд вышел в полночь. Лодок поблизости не оказалось. Река была широкой и быстрой. Огорченный Короку и его спутники расположились под деревьями.
        - Если не найдем лодок, чтобы спуститься по реке, надо нанять паром и отправиться по другому берегу.
        - Уже поздно. Дождемся рассвета.
        Короку беспокоила необходимость испрашивать в крепости Окадзаки разрешение на ночлег.
        - Поищем паром, — распорядился он. — Если нам повезет вскоре переправиться через реку, то к рассвету мы проделаем тот же путь, что и на лодках.
        - Парома не видно.
        - Хотя бы один паром обязательно должен быть. Как, по-твоему, днем люди переправляются на тот берег? Река очень широкая! В прибрежном тростнике наверняка припрятаны лодки на всякий случай. Поищите лучше!
        Воины разбились на два отряда. Один отправился вверх по течению, другой — вниз.
        - Нашел! — раздался голос.
        На подмытом участке берега росло несколько ив. Их корни торчали из земли, а ветки склонялись к воде. Река в этом месте, спокойная и темная, походила на глубокое озеро. Под деревьями была привязана лодка.
        - Для переправы годится!
        Нашедший лодку спрыгнул с обрыва, чтобы спустить ее вниз по течению, и потянулся к веревке. Воин внезапно отдернул руку и посмотрел на днище лодки. Обычная плоскодонка для перевозки небольших грузов. Она уже отслужила свое. Лодка была с трещиной в бортах, на дне полно ила, но переправиться через реку на ней все же можно. Воина смутил не убогий вид посудины, а человек в ней, который спал под драной циновкой, издавая оглушительный храп. На спящем была странная одежда — кимоно с короткими не по росту рукавами, грязные штаны и рукавицы, на босых ногах соломенные сандалии. Непонятно было, подросток это или взрослый мужчина. Он лежал на спине под открытым небом, и ночная роса сверкала на его бровях и ресницах. Незнакомец спал безмятежным сном.
        - Эй, ты! — Воин безуспешно пытался разбудить его. Он окликал спящего снова и снова и наконец легонько ткнул древком копья в грудь. — Просыпайся, слышишь!
        Хиёси открыл глаза, вскрикнул и ухватился за копье, уставившись на воина. Вода вокруг лодки текла так же тихо, как теперешняя жизнь Хиёси. В начале прошлого года, когда морозной ночью он простился с матерью и сестрой, он поклялся вернуться домой, став великим человеком. У Хиёси пропало желание скитаться по чужим домам, нанимаясь в услужение то к купцу, то к ремесленнику. Он мечтал поступить на службу к самураю. Уродливая внешность и жалкая одежда отталкивали людей, к тому же у него не было документа о рождении, не говоря уже о низком происхождении.
        Хиёси побывал в Киёсу, Нагое, Сумпу, Одаваре. Набравшись смелости, он подходил к воротам самурайского дома, но его просьба неизменно вызывала хохот и насмешки. Однажды его даже прогнали метлой. Деньги кончились, и он теперь согласился с тетушкой из Ябуямы, которая твердила ему о жестокости мира. Он не расставался с мечтой и верил в ее исполнение. Хиёси делился своими планами с каждым встречным. Он ночевал в чистом поле, в траве или, как сегодня, в рассохшейся лодке, но постоянно думал, как осчастливить мать, которая всю жизнь влачила жалкое существование. Беспокоился он и о печальной участи сестры, которая из-за нищеты не могла выйти замуж.
        Были у Хиёси и свои собственные тревоги. Он постоянно ощущал голод, сколько бы ни съел. Он с завистью смотрел на красивые и большие дома, на изысканную одежду самураев, стыдясь своих лохмотьев. Заглядывался на красивых женщин, упиваясь исходившим от них ароматом. Хиёси ни на минуту не забывал о главном — сделать счастливой мать. Собственные желания могут подождать. Он бездельничал и скитался, не замечая постоянную пустоту в желудке. Хиёси делал множество открытий, узнавая, как устроен мир, наблюдая человеческие страсти, обычаи разных краев. Он пытался разобраться в происходящем в стране, приглядывался к боевой мощи разных провинций, сравнивал жизнь в городе и в деревне.
        В конце прошлого столетия с началом смуты многие мужчины занялись изучением бусидо. Воинский кодекс обрекал человека на жизнь, полную тягот и испытаний. Полтора года Хиёси следовал Пути Воина, но ему ни разу не довелось пустить в дело свой длинный меч. На оставшиеся деньги он купил у купца большой запас иголок и стал бродячим торговцем. Со своим товаром он забрел даже в Каи и Хокуэцу. Коробейник из него получился ловкий.
        - Кому иголки? Швейные иголки из Киото! Подходите. Шьют шелк и хлопок. Швейные иголки из Киото!
        Заработков едва хватало на пропитание. Хиёси не заболел купеческой страстью к наживе.
        В Одаваре правил клан Ходзё, в Каи — Такэда, в Суруге — Имагава. Побывав в больших укрепленных городах на севере, Хиёси почувствовал, что грядут великие перемены. Ему казалось, что назревающие события уже не будут беспорядочными стычками, которые до сих пор не давали покоя людям во всей Японии. Разразится великая война, и в ее пламени страна исцелится от многолетних хворей. «И тогда, — думал он, шагая по деревням с коробом иголок, — даже я сумею…» Страна устала от бесчинств сёгунов Асикага. Вокруг царит хаос, и время призывает молодых.
        Из северных провинций Хиёси перебрался в Киото и Оми. Из Овари он добрался до Окадзаки, прослышав, что в этом городе-крепости живет его родственник по отцу. Хиёси не собирался просить милостыню у родственников, но этим летом он заболел, отравившись несвежей пищей. Ему захотелось немного отдохнуть и узнать новости из дома. Два дня он безуспешно искал в городе своего родственника. Стояла сильная жара, и Хиёси выпил воды из пруда. Вскоре он почувствовал резь в желудке. Вечером он доплелся до берега Яхаги и набрел на лодку под ивами. Его знобило. Рот пересох, словно набитый сухими колючками. И в эти минуты он думал о матери, а когда задремал, она явилась ему во сне. Потом Хиёси провалился в глубокий сон, и мать, сестра, боль в желудке, звездное небо куда-то исчезли. Забытье длилось до тех пор, пока воин из отряда Короку не постучал ему по груди древком копья.
        Хиёси истошно завопил и ухватился за древко копья. В те стародавние дни считали, что душа обитает в груди, как в храме, таящемся в глубине человеческого тела.
        - Живо просыпайся! — Воин дергал копье из рук Хиёси, но юноша не отпускал его.
        - Я уже проснулся! — сказал он, садясь в лодке.
        - Прочь из лодки! — сердито закричал воин, дивясь силе тщедушного юноши.
        - Как это?
        - Немедленно! Нам нужна эта лодка, ясно?
        - А что, если я не захочу? — насупился Хиёси.
        - Что-что?
        - Если я не захочу уйти?
        - Что?!
        - Почему я должен подчиняться тебе?
        - Поговори у меня, ублюдок!
        - О ком это ты? Разбудил меня, ударив копьем, а теперь гонишь? Кто же из нас ублюдок?
        - Придержи-ка язык. Не видишь, с кем разговариваешь?
        - С каким-то мужчиной.
        - Ничего себе ответ!
        - Каков вопрос, таков и ответ.
        - Слишком ты говорлив, юнец! Сейчас язык у тебя отсохнет. Мы — воины клана Хатидзука Короку. Мы только что прибыли сюда, и нам необходима лодка, чтобы переправиться на тот берег.
        - Лодку увидел, а человека в ней проглядел. Это моя лодка.
        - Я ведь разбудил тебя. Хватит болтать!
        - А ты грубиян. Знаешь?
        - Что ты сказал? Ну-ка повтори еще раз!
        - Я не уйду. Это моя лодка.
        Воин резко дернул копье на себя, решив выкинуть Хиёси из лодки. Юноша внезапно отпустил древко. Оно взметнулось вверх, застряв в ветвях ивы, а воин опрокинулся на спину. Перевернув копье, он наставил острие на Хиёси. В ответ из лодки полетели гнилые деревяшки, черпак, тростниковая циновка.
        - Ну и дурачина, — рассмеялся Хиёси.
        В это время к ним подбежали другие воины Короку.
        - Прекратите! Что случилось? — спросил один из них.
        - А это кто? — поинтересовался второй.
        Они толпились на берегу, громко крича, и тут к ним подоспел Короку со своими приближенными.
        - Ну что, нашли лодку? — спросил он.
        - Найти-то нашли, но…
        Короку неторопливо подошел к воде. Хиёси, сразу распознав в нем главного, выпрямил спину и в упор посмотрел на Короку. Тот выдержал его взгляд. Они не произнесли ни слова. Не странный вид юноши поразил Короку, а его глаза, смотревшие на него в упор. «Сразу видно, что он отчаянный парень», — подумал Короку. Глаза Хиёси, сверкавшие во тьме, напоминали ему глаза полуночного хищника. Наконец Короку не выдержал и отвел взгляд.
        - Мальчишка, — невозмутимо произнес Короку, прерывая молчаливое соревнование.
        Хиёси не ответил. Его зрачки, как две стрелы, по-прежнему целились в лицо Короку.
        - Это мальчишка, — повторил Короку.
        - Это вы обо мне? — угрюмо поинтересовался Хиёси.
        - Разумеется. Или в лодке еще кто-то есть?
        Хиёси пожал плечами:
        - Никакой я не мальчишка. Я принял обряд совершеннолетия.
        - Вот как? — Короку расхохотался. — В таком случае обойдусь с тобой как со взрослым.
        - Ну конечно. Вон вас сколько против одного. Что вы собираетесь со мной сделать? По-моему, вы разбойники. Ронины.
        - Шутить изволишь!
        - Ничуть. Я спал, никого не трогал. У меня болит живот. Впрочем, какая мне разница, кто вы такие. Я никуда не уйду отсюда.
        - Вот как? Живот у тебя, значит, болит. А почему?
        - Отравился. Или из-за жары.
        - Откуда ты родом?
        - Из Накамуры в Овари.
        - Из Накамуры? Хорошо. А как зовут твоего отца?
        - Его имени я не скажу, а меня зовут Хиёси. Но, позвольте, скверные у вас манеры — разбудили человека и спрашиваете, как зовут его отца? А вы сами откуда? Из какой вы семьи?
        - Я твой земляк из Овари. Живу в имении Хатидзука в Кайто. Меня зовут Хатидзука Короку. Я и не знал, какие люди живут по соседству. Чем ты занимаешься?
        Не отвечая на вопрос, Хиёси в свою очередь поинтересовался:
        - Так вы из Кайто? — и продолжал: — Это совсем недалеко от нашего села. — Юноша мгновенно настроился на дружелюбный лад, подумав, что сможет узнать новости из Накамуры. — Раз мы земляки, я готов услужить. Забирайте лодку!
        Он взял узелок с пожитками, который служил ему подушкой, перекинул его через плечо и выбрался на берег. Короку молча следил за ним. Он заметил и повадку бродячего торговца, и дерзкие речи юноши, давным-давно предоставленного самому себе. Хиёси тяжело вздохнул и собрался было продолжить путь.
        - Подожди, Хиёси. Куда ты направляешься?
        - Лодку я вам отдал, так что спать мне негде. Если я лягу в траву, то простужусь, и живот разболится еще сильнее. Ничего не поделаешь, пойду, пока не взойдет солнце.
        - Пойдем со мной, если хочешь.
        - Куда?
        - В Хатидзуку. Поживешь у нас. Позаботимся о тебе, пока ты не поправишься.
        - Благодарю вас. — Хиёси робко поклонился. Глядя в землю, он размышлял над предложением. — Означает ли это, что вы зовете меня к себе на службу?
        - Мне нравится, как ты разговариваешь. Ты подаешь надежды. Если хочешь служить мне, считай, что я тебя принял.
        - Нет! — твердо сказал Хиёси, высоко подняв голову. — Моя цель состоит в том, чтобы служить самураю, и я странствую по свету и приглядываюсь к самураям и князьям из различных провинций. Если уж служить самураю, так только настоящему.
        - Ха-ха-ха! Забавный ты парень! Выходит, я, Короку, недостаточно хорош для тебя?
        - Я не смогу понять этого, пока не поступлю к вам на службу. В нашей деревне клан Хатидзука пользуется недоброй славой. И дом человека, у которого я служил раньше, ограбил разбойник, причисляющий себя к роду Хатидзука. Моя мать умрет от горя, узнав, что я поступил на службу к вору, поэтому я не могу принять ваше предложение.
        - Ты, значит, служил у гончара Сутэдзиро.
        - Откуда вы знаете?
        - Ватанабэ Тэндзо был членом клана Хатидзука, однако я сам изгнал этого негодяя. Он сбежал от расправы, но мы разгромили его банду и возвращаемся домой. Неужели дурная молва о роде Хатидзука разошлась так далеко?
        - Г-м-м… Вы на того разбойника вроде бы не похожи, — искренне произнес Хиёси, глядя Короку прямо в глаза. Затем, словно внезапно о чем-то вспомнив, он продолжил: — Я готов следовать с вами до Хатидзуки, не беря на себя никаких обязательств. Мне хочется погостить у родичей в Футацудэре.
        - Футацудэра совсем рядом с Хатидзукой. А кто у тебя там?
        - Бондарь Синдзаэмон, родственник по материнской линии.
        - Синдзаэмон — выходец из самурайского рода, стало быть, твоя мать из самураев.
        - Теперь я бродяга, но и отец мой был самураем.
        Воины сели в лодку и ждали Короку. Он обнял Хиёси за плечи, и в лодку они сели вдвоем.
        - Хиёси, решай сам, где тебе остаться — в Футацудэре или Хатидзуке.
        Неудавшийся ростом Хиёси затерялся среди дюжих мужчин и их копий, как в лесу. Лодка направилась к другому берегу, но из-за сильного течения переправа заняла немало времени. Хиёси заскучал. Он вдруг заметил, что на плечо одному из воинов сел светлячок. Хиёси поймал его и, держа в ладони, залюбовался мерцающим крошечным огоньком.
        Гора Золотого цветка
        После возвращения в Хатидзуку Короку не оставил мысли о наказании Тэндзо. Он отправил убийц по следу племянника и разослал князьям из отдаленных провинций послания с просьбой сообщить о местонахождении Тэндзо. Наступила осень, а его так и не нашли. Прошел слух, будто Тэндзо нашел прибежище у клана Такэда в Каи. Он подарил тамошним властителям украденное ружье и поступил к ним на службу в качестве одного из многочисленных лазутчиков и подстрекателей, которых клан рассылал по всей стране.
        - Ну, раз он добрался до Каи… — угрюмо пробормотал Короку, вынужденный смириться с выжиданием удобного случая для мести.
        Вскоре после этого к Короку прибыл гонец из клана Ода с приглашением на чайную церемонию. Гонец привез и чайник работы Акаэ.
        - Нам известно, что этот предмет доставил вашему семейству много неприятностей. Мы приобрели его добропорядочным образом, но мы считаем невозможным держать его в доме. Мы уверены, что честь вашего имени будет восстановлена, если вы возвратите украденное гончару.
        Короку, приняв чайник, пообещал прибыть на церемонию. В конце концов он все же туда не поехал, но отправил гонца с дарами — дорогим седлом и золотыми украшениями, цена которых вдвое превышала стоимость чайника. В тот день он призвал к себе Мацубару Такуми и велел ему готовиться к небольшому путешествию.
        - Обезьяна! — позвал Короку, выйдя на веранду.
        Хиёси выскочил из-за деревьев и опустился на колени перед своим господином. Он проведал родню в Футацудэре, но затем вернулся в Хатидзуку и окунулся здесь в новую жизнь. Он оказался на редкость смышленым и расторопным. Люди по-прежнему подшучивали над ним, но он не обижался. Он был разговорчив и простодушен. Короку велел ему работать в саду. Хиёси был простым слугой, но он не только подметал дорожки. Благодаря этой службе он денно и нощно находился на глазах у Короку, а после заката превращался в стражника. На такой пост, разумеется, назначают только того, кому всецело доверяют.
        - Отправишься вместе с Такуми и покажешь ему дорогу в лавку гончара в Синкаве.
        - В Синкаве?
        - А почему у тебя такая кислая физиономия?
        - Но…
        - По-моему, тебе не хочется ехать, но Такуми должен вернуть украденный чайник законному владельцу. И почему бы тебе не навестить гончара?
        Хиёси простерся ниц и коснулся лбом земли.
        Они прибыли к дому Сутэдзиро, и Хиёси остался ждать у ворот, хотя и был полноправным гонцом. Собрались старые знакомые из мастерской. Хиёси, казалось, совсем забыл, что прежде многие из них издевались над ним и поколачивали его. Приветливо улыбаясь всем, он нежился на солнышке в ожидании Такуми. Наконец Такуми вышел из дома Сутэдзиро.
        Сутэдзиро и его жена не могли поверить своим глазам. Они услужливо помогли гостю обуться в прихожей, открыли перед ним ворота и на прощанье склонились в глубоком поклоне. С родителями был и Офуку, который взирал на Хиёси с недоумением.
        - Мы постараемся лично прибыть в Хатидзуку, чтобы засвидетельствовать свое почтение вашему господину, — сказал Сутэдзиро. — Пожалуйста, передайте ему нашу глубочайшую признательность. И еще раз поблагодарите за то, что он нашел столь изысканный способ разрешить наши затруднения.
        Муж, жена, Офуку и все работники и слуги замерли в низком поклоне. Хиёси помахал на прощанье рукой.
        Когда они миновали холмы Комё, Хиёси с грустью подумал о тетушке в Ябуяме. Как дядюшка? Может, его уже нет в живых? Они с Такуми находились неподалеку от Накамуры, и все мысли Хиёси были о матери с сестрой. Ему хотелось помчаться в родной дом и обнять их, но клятва, данная морозной ночью, останавливала его. Он ведь не совершил ничего для счастья матери. С горечью в душе он повернул в сторону от Накамуры и столкнулся с мужчиной в доспехах пешего воина.
        - Ты, случаем, не сын Яэмона?
        - А вы, позвольте спросить, кто будете?
        - Ведь ты Хиёси, верно?
        - Да, Хиёси.
        - Ну и здоровенный ты вымахал! Меня зовут Отовака. Мы дружили с твоим отцом и служили в одном отряде под началом Оды Нобухидэ.
        - Да, я припоминаю! Я и вправду так вырос?
        - Еще бы! Видел бы тебя покойный отец!
        Слезы навернулись на глаза Хиёси.
        - А матушку мою в последнее время вы не видели?
        - В дом к вам я не заходил, но в Накамуре бываю часто. Слышал, что она, как всегда, трудится не щадя себя.
        - Здорова ли она?
        - А почему бы тебе не проведать ее?
        - Я не могу вернуться домой, пока не стану великим человеком.
        - Загляни на минутку, поздоровайся. Ты же ей сын родной.
        Хиёси едва не зарыдал в голос. Он отвернулся, а когда совладал с собой, Отовака уже неторопливо удалялся от него в противоположном направлении. Такуми ушел далеко вперед.
        Изнурительная летняя жара постепенно спадала, утром и вечером становилось по-осеннему прохладно.
        - Ров не осушали лет пять, — бормотал себе под нос Хиёси. — Мы учимся верховой езде и мечем дротики, а под ногами непролазная грязища! Так дело не пойдет. — По дороге от рубщика бамбука Хиёси осматривал старый ров, опоясывающий хозяйские владения. — И вообще, зачем он? Надо поговорить с господином.
        Хиёси бамбуковой палкой замерил глубину рва. Вода в заброшенном рву зацвела, листья и тина, копившиеся здесь годами, сделали ров мелким. Замерив глубину в двух-трех местах, Хиёси отшвырнул палку и ступил было на мостик, ведущий к боковым воротам, как кто-то окликнул его:
        - Эй ты, плюгавый!
        Это слово не содержало намека на его рост. Подобным образом, по обыкновению, обращались к домашним слугам в любом провинциальном клане.
        - Ты кто такой? — спросил Хиёси у незнакомца, который сидел под дубом, растирая колени.
        Он был одет в грязно-серое кимоно, из-за пояса торчала бамбуковая флейта. Взгляд его был голодным.
        - Подойди-ка сюда. — Незнакомец поманил его к себе.
        Это был комусо — странствующий монах и флейтист, какие время от времени забредали в деревню. Он, как и его собратья, был неопрятным и небритым, а бамбуковую флейту во время странствий носил в тростниковой циновке, перекинутой через плечо. Подобно дзэнским монахам, комусо бесцельно бродил по стране, привлекая к себе внимание звоном колокольчика.
        - Подашь что-нибудь монаху? Или ты занят мыслями о близком обеде?
        - Нет!
        Хиёси едва не посмеялся над ним, но, вспомнив о тяжелой участи странника, сказал, что принесет монаху еды, а если нужно, то и снадобий.
        Покачав головой, монах осмотрел Хиёси с ног до головы и расхохотался:
        - Почему бы тебе не присесть?
        - Благодарю, я лучше постою. Так чего ты хочешь?
        - Ты здесь на службе?
        - Не то чтобы… Меня здесь кормят, но официально на службе я не значусь.
        - Вот как! Во дворе или в доме служишь?
        - Подметаю в саду.
        - Страж внутренних владений, верно? Значит, один из любимчиков господина Короку.
        - Не знаю.
        - Он сейчас дома?
        - Нет.
        - Какая жалость! — воскликнул монах. — Сегодня вернется?
        Поведение этого человека показалось Хиёси подозрительным, и он решил, что нужно быть осторожнее с ответами.
        - Так он сегодня вернется? — повторил монах.
        - Готов побиться об заклад, что вы самурай, — сказал Хиёси. — А если и монах, то простой послушник.
        - С чего ты взял? — Незнакомец пристально посмотрел на Хиёси.
        - С первого взгляда ясно. Кожа у тебя загорелая, но подушечки пальцев совсем белые. И уши чистые. Сидишь на циновке как самурай, скрестив ноги, словно на тебе доспехи. Нищий или монах сидели бы согнув спину и подавшись вперед, — ответил Хиёси с невозмутимым видом.
        - Г-м-м… Впрочем, ты прав. — Мужчина встал, не сводя с Хиёси взгляда. — Уж больно ты глазастый. Я миновал множество постов и застав на вражеской территории, но никто меня ни в чем не заподозрил.
        - В мире немало мудрецов, но и глупцов предостаточно. Выкладывай, что тебе нужно от моего господина!
        - По правде говоря, я пришел из Мино, — тихо произнес мужчина.
        - Из Мино?
        - Если ты назовешь имя Намбы Наики, соратника Сайто Досана, господин Короку поймет, о ком идет речь. Я хотел тайно повидаться с ним и поскорее удалиться, но раз его нет дома, я погуляю по деревне до сумерек, а вечером зайду еще раз. Если он возвратится раньше меня, передай ему с глазу на глаз то, что я тебе сказал.
        Наики собрался в путь, но Хиёси остановил его:
        - Я солгал тебе.
        - Вот как?
        - Солгал, что его нет дома. Я ведь не знал, кто ты. Господин занимается верховой ездой.
        - Значит, он дома.
        - Да. Я отведу тебя к нему.
        - А ты умный парень.
        - В доме воина необходима предусмотрительность. Или у вас в Мино дело иначе поставлено?
        - Так же, — заверил Наики.
        По кромке рва они миновали огород и вышли на тропу, которая огибала лес и выводила на поле для верховой езды.
        От жары пыль на поле стояла столбом. Воины Хатидзуки не щадили себя в учении. Сейчас они не просто упражнялись в верховой езде, а, разбившись на два отряда, обменивались на скаку палочными ударами, готовясь к предстоящим сражениям.
        - Подожди здесь, — сказал Хиёси своему спутнику.
        Короку, устав от полевых учений, поехал передохнуть в хижину. Пот градом катился у него со лба.
        - Горячей воды, господин?
        Хиёси налил в чашку кипятка и добавил немного холодной воды. Он на коленях протянул чашку Короку, сидевшему на походном стуле.
        - Прибыл тайный посланец из Мино. Привести его сюда или вы сами к нему выйдете? — прошептал Хиёси.
        - Из Мино? — Короку резко вскочил со стула. — Веди меня, Обезьяна. Где ты его оставил?
        - По ту сторону леса.
        Между родом Сайто из Мино и кланом Хатидзука не существовало гласного договора о союзничестве, но на протяжении многих лет они оказывали друг другу тайную помощь во всякого рода срочных делах. Чаще всего помощь исходила от воинов Короку. Взамен клан Хатидзука ежегодно получал из Мино солидное денежное вознаграждение.
        Короку окружали многочисленные соседи — клан Ода в Овари, Токугава в Микаве, Имагава в Суруге, — но он никогда не вступал в союз ни с кем из них. Независимостью он был обязан зоркому оку князя Сайто Досана, владельца крепости Инабаяма. Владения их находились на значительном удалении друг от друга, поэтому корни этого союза оставались неясными.
        Рассказывали, будто Масатоси, предок Короку, когда-то спас человека, умиравшего недалеко от дома Хатидзуки. Это был странствующий воин, постигавший суровые правила бусидо. Масатоси взял его в дом и выходил. Воин поправился, и Масатоси дал ему денег на дорогу.
        - Я никогда не забуду вашей доброты, — поклялся спасенный.
        На прощанье он сказал Масатоси:
        - Когда ко мне придет удача, я непременно вознагражу вас за участие в моей судьбе.
        Назвался он Мацунами Сокуро.
        Несколько лет спустя прибыло письмо от князя Сайто Досана. Все в усадьбе удивились, узнав, что князь — это человек, знакомый им под именем Сокуро. Так возник союз, верность которому передавалась из поколения в поколение. Неудивительно, что Короку поспешил на встречу с вестником от Сайто Досана.
        Под сенью дубравы двое мужей обменялись приветствиями, а затем, поглядев друг другу в глаза, приложили к груди ладонь.
        - Я — Хатидзука Короку.
        - Я — Намба Наики из Инабаямы.
        В молодости Досан постигал буддизм в храме Мёкакудзи, поэтому теперь среди своих пользовался тайными буддийскими символами и знаками.
        Завершив с формальностями, Короку и Наики завели разговор начистоту. Короку велел Хиёси встать на стражу и никого не подпускать, и двое собеседников углубились в лесную чащу. Предмет их беседы, равно как и тайные документы, которые, возможно, передал Короку посланец Досана, остались секретом для Хиёси, да он и предпочитал ничего не знать. Он честно нес стражу на опушке. Хиёси всегда выполнял любое задание беспрекословно: надо подмести в саду — он подметал; надо стоять на страже — он стоял на страже. Хиёси умел найти удовольствие в любой работе не только потому, что вырос в нищете. Любое задание казалось ему ступенькой на пути к более важному делу. Он верил в то, что упорство и исполнительность помогут ему добиться поставленной цели в жизни.
        Что делать, чтобы не затеряться в огромном мире? Этот вопрос непрестанно преследовал его. Хиёси не мог похвастаться ни богатой родословной, ни высоким происхождением. У него не было ни денег, ни связей. Как же добиться успеха? Вопрос этот терзал Хиёси, потому что он не удался ни ростом, ни силой. Образования он тоже не получил. Свои умственные способности он расценивал как посредственные. Чем же ему заручиться? Преданность — вот то единственное, что он мог предложить своему господину. Он не хотел проявлять это качество в зависимости от ситуации. Он вынужденно уповал на верность, потому что иного у него не было.
        Все или ничего! Так решил для себя Хиёси. Любое поручение он будет исполнять в совершенстве, словно урок задали ему сами боги. Подметая сад, неся господские сандалии, чистя конюшню, он всей душой отдавался делу. Он не имел права лениться. Отлынивать от работы сегодня — значит похоронить свое завтра.
        Над головой Хиёси щебетали птицы. На деревьях не было видно плодов, которыми они могли бы полакомиться. Наконец Короку вышел из чащи. Он был в приподнятом настроении, глаза его сияли. Лицо Короку, обычно сосредоточенное в трудные минуты, сейчас раскраснелось от возбуждения. Новости оказались важными.
        - А где монах? — спросил Хиёси.
        - Пошел в другую сторону по тропе. Держи язык за зубами! — строго произнес Короку.
        - Ясное дело, господин.
        - Кстати, Намба Наики от тебя в восторге.
        - Правда?
        - Недалек день, когда я дам тебе пост повыше. Надеюсь, ты останешься у меня на службе?
        Настала ночь, и главные соратники Короку собрались в господском доме. Тайный совет длился до зари. Хиёси доверили ответственную роль стража.
        Содержание послания от Сайто Досана по-прежнему оставалось в строжайшей тайне, которую доверяли узкому кругу преданных помощников Короку. Вскоре после ночного совета соратники Короку один за другим начали исчезать из Хатидзуки. Это были самые смелые и самые смекалистые. Они уезжали переодетыми. В деревне шептались, что отправляются они в Инабаяму.
        Ситинаи, младший брат Короку, тоже тайно уехал в Инабаяму. Хиёси велено было сопровождать его.
        - Мы отправляемся в разведку или в бой? — полюбопытствовал Хиёси.
        - Не твое дело, — последовал быстрый ответ. — Помалкивай и держись рядом!
        Ситинаи больше ничего не объяснил ему. Младшие члены клана и даже простые работники за глаза называли его Чумой. Никто не любил его. Он пьянствовал, устраивал скандалы и не обладал и малой долей добросердечия, присущего его старшему брату. Хиёси считал Ситинаи человеком неприятным, но не жаловался на задание, зная, что его избрали, потому что Короку ему доверял. Хиёси пока не предлагали вступить в клан, но он уже обязался неукоснительно исполнять приказы. Он был исполнен решимости и желания служить Ситинаи, пусть даже его называют господином Чумой, и, если понадобится, отдать за него жизнь.
        В день отъезда Ситинаи изменил свою внешность до неузнаваемости, не пожалев даже косицы. Он собрался путешествовать под чужим именем, выдавая себя за торговца маслом из Киёсу. Хиёси вновь облачился в лохмотья, в которых бродяжничал прошлым летом. Ситинаи и Хиёси выдавали себя за путников, случайно повстречавшихся по дороге в Мино.
        - Обезьяна, заставу лучше миновать порознь.
        - Хорошо.
        - Ты — болтун, но тут придется держать язык за зубами. О чем бы тебя ни спросили, не распинайся.
        - Хорошо, господин.
        - Если попадешься, я сделаю вид, что прежде в глаза тебя не видел, и оставлю тебя разбираться со стражниками.
        По дороге было немало застав. Тесные узы родства между кланами Ода и Сайто должны были бы служить залогом дружбы, но в действительности все было иначе. Оба клана тщательно стерегли общую границу. Путники уже вошли в Мино, но атмосфера подозрительности не рассеялась. Хиёси спросил у Ситинаи, почему так происходит.
        - Вечно ты задаешь глупые вопросы! Князь Сайто Досан и его сын Ёситацу уже долгие годы не в ладах.
        Ситинаи, казалось, не удивляла подобная вражда. Хиёси невольно призадумался, умен ли его нынешний господин. Конечно, в кругу самураев с незапамятных времен имелось множество примеров вражды между отцом и сыном. Порой они даже брались за оружие, но каждый раз на то имелись серьезные причины.
        - А почему князь Досан и князь Ёситацу поссорились? — полюбопытствовал Хиёси.
        - Не приставай! Спроси кого-нибудь другого.
        Ситинаи не произнес больше ни слова, как язык проглотил. По дороге в Мино Хиёси подумал, что ему, возможно, придется исполнять нелепые приказы.
        Инабаяма оказалась живописным укрепленным городом, окруженным невысокими холмами. Осенняя листва на горе Инабаяма затуманилась мелким дождем, но сквозь облака лился солнечный свет. Стояла осень, и горой можно было любоваться с утра до ночи. Ее склоны, казалось, покрыты золотой парчой, поэтому Инабаяма получила свое второе название — гора Золотого Цветка. У подножия горы текла река Нагара, украшавшая город и окрестные поля. У Хиёси перехватило дыхание, когда на самой вершине он разглядел белые стены крепости. Она казалась совсем крошечной на таком расстоянии и походила на одинокую белую птицу.
        Из города в крепость вилась крутая тропа. Крепость надежно снабжалась водой, что произвело большое впечатление на Хиёси. Такие твердыни сложно атаковать и практически невозможно взять штурмом. Хиёси подумал, что провинция держится не только на крепостях.
        Ситинаи снял комнату в купеческом квартале в богатой части города. Дав Хиёси немного денег, он велел ему устроиться на дешевом постоялом дворе в переулке.
        - Через некоторое время я дам тебе распоряжения, а пока изволь каждый день торговать своими иголками. Люди с подозрением относятся к бездельникам.
        Хиёси почтительно поклонился, взял деньги и поступил, как ему было велено. На постоялом дворе было, конечно, грязно, зато теперь он был сам себе хозяин. Он по-прежнему не мог вообразить, какое поручение ему предстоит выполнить. На постоялом дворе находили приют люди всяких сортов: бродячие актеры, полировщики зеркал, лесорубы. Запах ночлежки был хорошо знаком юноше, равно как и блохи со вшами, делившие жилье с постояльцами.
        Хиёси торговал иголками, а вечером на обратном пути покупал соленые овощи и рис. В ночлежке каждый готовил еду сам. Пользоваться очагом дозволялось лишь тем, кто отдельно платил за дрова.
        Прошло семь дней, и никаких вестей от Ситинаи. Он что, тоже слоняется без дела? Хиёси казалось, что о нем забыли.
        И вот однажды, когда Хиёси прохаживался со своим товаром по богатой части города, он увидел человека с кожаным колчаном и с парой старых луков на плече. Человек этот был куда лучшим зазывалой, чем Хиёси.
        - Починяю старые луки! Починяю старые луки! — зычным голосом кричал он.
        Подойдя поближе, ремесленник остановился в изумлении:
        - Обезьяна, ты ли это? Как ты сюда попал? С кем ты тут?
        Хиёси тоже удивился, узнав Нитту Хикодзю, который состоял на службе у Короку.
        - Господин Хикодзю, вы чините луки в Инабаяме?
        - Я тут не один, наших человек тридцать, если не сорок. Тебя я здесь не ожидал встретить.
        - Я прибыл семь дней назад вместе с господином Ситинаи, но он ничего не объяснил мне. Велел просто торговать иголками на улице. Что это значит?
        - А ты ничего не знаешь?
        - Он ничего не рассказал мне. Неприятное дело не знать, что происходит.
        - Могу себе представить.
        - А вы наверняка все знаете.
        - Иначе не расхаживал бы здесь, починяя луки.
        - Пожалуйста, расскажите мне.
        - Г-м-м… Ситинаи — порядочная свинья. Ты даже не представляешь, что рискуешь здесь жизнью и почему. Нельзя обсуждать это на улице.
        - Нашей жизни грозит опасность?
        - Если тебя схватят, наш замысел окажется под угрозой. Ты ведь все разболтаешь. Ради нашего общего блага я, пожалуй, тебе объясню кое-что, чтобы ты имел кое-какое представление о происходящем.
        - Буду вам очень признателен.
        - Посреди улицы мы бросаемся в глаза, навлекая на себя подозрение.
        - Вон там храм. Зайдем за него и спокойно поговорим.
        - Там и перекусим.
        Хиёси побрел следом за Хикодзю. В храмовом парке было тихо. Они достали еду, завернутую в бамбуковые листья. Солнечные зайчики играли на листьях деревьев. Сквозь завесу ярко-желтой листвы виднелась огненно-красная вершина горы Золотого Цветка. Крепость, гордость клана Сайто и символ его могущества, взмывала в синее небо.
        - Вот наша цель! — Палочками для еды с прилипшими крупинками риса Хикодзю указал на крепость Инабаяма.
        Хиёси разинул рот, уставившись на палочки.
        - Мы что, должны взять эту крепость штурмом?
        - Не говори глупостей! — Хикодзю сломал палочки и швырнул на землю. — Ёситацу, сын князя Досана, удерживая крепость, контролирует всю округу, а также дороги на Киото и на восток. Он муштрует своих воинов и пополняет боевой арсенал. Ни Ода, ни Имагава, ни Ходзё с ним не потягаться. Неужели он под силу клану Хатидзука? Я собирался посвятить тебя в наши намерения, но, право, не уверен теперь, стоит ли.
        - Простите. Я больше ни о чем спрашивать не буду. — Хиёси пристыженно замолчал.
        - Нас тут никто не подслушивает? — Хикодзю огляделся по сторонам и облизнул губы. — Ты, верно, кое-что слышал о союзе нашего клана с князем Досаном? — Хиёси кивнул. — Сын с отцом враждуют уже долгие годы.
        Хикодзю поведал Хиёси о распре и последовавшей за ней смуте, охватившей весь край Мино.
        - Досан некогда странствовал под чужими именами, одним из которых было Мацунами Сокуро. Мастер на все руки, он торговал маслом, был наемным воином и даже послушником в монастыре. В конце концов ему удалось возвыситься — власть над Мино он захватил чуть ли не голыми руками. Для достижения цели он сначала убил своего князя и господина Токи Масаёри и изгнал его наследника Ёринари. Он взял к себе одну из наложниц убитого Токи. Ходило великое множество историй о его зверской жестокости и бесчисленных злодеяниях, но мудрости и отваги ему было не занимать. Достаточно сказать, что с тех пор, как Досан стал правителем Мино, никто не отвоевал у него ни клочка земли.
        Судьба превыше человеческого разумения. Небеса карают за неправедные деяния. Досан усыновил Ёситацу, сына наложницы Токи, но постоянно сомневался, не сын ли это убитого князя. Ёситацу подрастал, и сомнения Досана все сильнее терзали его сердце.
        Ёситацу вырос в могучего мужчину. Его сделали хозяином Инабаямы, а отец перебрался в крепость Сагияма на другой берег Нагары. Боги распорядились судьбами сына и отца, поселившихся на разных берегах реки. Ёситацу, находившийся сейчас в расцвете сил, презирал человека, который считался его отцом. Стареющий Досан, одержимый подозрениями, проклял Ёситацу и лишил его наследства. Он намеревался передать всю власть над Мино своему второму сыну — Магосиро. Ёситацу, однако, разгадал этот замысел.
        Ёситацу заболел проказой и получил прозвище Прокаженный князь. Он был человеком переменчивым и вспыльчивым, но отличался смелостью и находчивостью. Ёситацу укрепил оборону своих владений на случай нападения из Сагиямы и никогда не уклонялся от стычек. Желая избавиться от презренного Прокаженного князя, Досан решился на кровопролитие. — Хикодзю перевел дух. — Приверженцев Досана здесь все знают в лицо, поэтому нас попросили устроить пожар в городе.
        - Сжечь весь город?
        - Не просто поджечь. Прежде необходимо распустить всякие слухи, а когда Ёситацу со своим войском забеспокоится, выбрать ветреную ночь и предать город огню. Досан со своими воинами переправится на этот берег и пойдет на штурм.
        - Понятно. — Хиёси сдержанно кивнул, как подобает мужчине. Он не выказал ни восторга, ни осуждения. — Значит, мы здесь, чтобы распространить тревожные слухи и совершить поджог?
        - Именно так.
        - Мы всего лишь подстрекатели, верно?
        - Да, можно и так сказать.
        - Разве подстрекательство — не самое низкое дело?
        - Ничего не поделаешь. Наш клан Хатидзука с давних пор зависит от князя Досана.
        Хикодзю просто смотрел на вещи. Хиёси смерил его взглядом. «Что ж, ронин всегда остается ронином», — с горечью подумал юноша. Он высоко ценил свою жизнь и не собирался растрачивать ее бездумно, хотя и кормился за счет ронина.
        - А почему господин Ситинаи прибыл сюда?
        - Присматривает за нами. Когда сюда поодиночке проникло человек сорок наших, необходим начальник.
        - Понятно.
        - Понял теперь, что нам предстоит?
        - Пожалуй. Не возьму в толк, зачем здесь я?
        - А действительно, зачем?
        - Что, по-твоему, поручат мне? Я до сих пор не получал никаких распоряжений от господина Ситинаи.
        - Ты маленький и ловкий, может, ты и запалишь город.
        - Понятно. Роль поджигателя.
        - Мы в этом городе с секретными заданием, поэтому надо соблюдать осторожность. Прикидываясь мастерами-лучниками и продавцами иголок, мы должны вести себя осмотрительно и не болтать языком.
        - Один неверный шаг — и нас схватят.
        - Конечно. Стоит самураям Ёситацу пронюхать о наших планах, так начнется резня. Страшно вообразить, что будет с нами, если кто-то из нас окажется в их руках.
        Хикодзю считал, что опасно для общего дела держать Хиёси в неведении, но теперь он волновался, что Обезьяна может проговориться. Хиёси прочел эти сомнения в его глазах.
        - Не беспокойся. Я привык ко всему в своих странствиях.
        - Не проболтаешься? — недоверчиво произнес Хикодзю. — Не забывай, мы находимся в стане врага.
        - Будь уверен во мне.
        - Ладно, засиделись мы с тобой.
        У Хикодзю затекла поясница, и, встав, он несколько раз похлопал себя по спине.
        - Обезьяна, а где ты остановился?
        - На боковой улочке, неподалеку от гостиницы, где живет господин Ситинаи.
        - Вот как? Загляну к тебе как-нибудь вечерком. Не распускай язык с соседями! — Перекинув луки через плечо, Нитта Хикодзю зашагал в центр города.
        Хиёси посмотрел на высокие белые стены далекой крепости, парившие над верхушками деревьев. Теперь, когда он узнал о раздоре в семействе Сайто, ни могучие стены, ни мощные бастионы уже не казались ему надежными и крепкими. В этой семье правило зло. «Кто станет следующим владельцем крепости? — невольно подумал он. — Досан добром не кончит, это ясно. Рано или поздно ему придет конец. Может ли быть могущественной страна, властелин которой враждует со своими подданными? Как могут люди доверять друг другу и правителям, если обличенные властью отец и сын ослеплены взаимной ненавистью и готовы в любой миг пролить родную кровь?»
        Провинция Мино — благодатный край, окруженный горами, была перекрестком дорог, ведущих в столицу из разных уголков Японии. Природа благословила эти места, земледелие и ремесло достигли расцвета, воды в Мино были чисты, а женщины — прекрасны. Но все здесь прогнило! Хиёси было недосуг размышлять, какой червь источил души здешних людей. Его больше занимали предположения о том, кто станет следующим князем Мино.
        Хиёси тревожила роль, которую в этой истории играл Хатидзука Короку. У ронинов всегда была дурная репутация, но, служа Короку, Хиёси понял, что его господин — не обыкновенный разбойник. Короку имел открытый характер, довольно древнюю родословную, и никто не посмел бы назвать его высокомерным выскочкой. До сих пор Хиёси не считал зазорным служить такому господину и выполнять его повеления, но сейчас он поневоле призадумался.
        Досан давно поддерживал клан Хатидзука деньгами, и дружба их была крепкой. Невозможно представить, что Короку не ведал о злодейской натуре Досана и совершенных им предательствах и убийствах. И тем не менее он, однако, в споре между отцом и сыном принял сторону первого. Хиёси ломал голову над путаницей событий и отношений, но не мог решиться на участие в коварных замыслах. На свете тысячи слепцов, может, и Короку — один из них? От негодования Хиёси готов был сбежать из города.
        Однажды утром в конце октября Хиёси вышел с постоялого двора и отправился со своим товаром на улицу. На перекрестке на окраине он внезапно столкнулся с Хикодзю. У того от ветра раскраснелись щеки и нос. Хикодзю вплотную приблизился к юноше и сунул записку ему в руку.
        - Прочтешь, так немедленно разжуй и выплюни в реку! — велел он.
        Хикодзю с равнодушным видом резко повернул направо, а Хиёси пошел налево. Юноша понял, что это послание от Ситинаи. Сердце его отчаянно забилось.
        «Надо расстаться с этими людьми», — твердо сказал он себе. Хиёси не раз уговаривал себя на этот шаг, но просто сбежать еще опасней, чем оставаться в городе. На его постоялом дворе никого другого из Хатидзуки не было, но Хиёси предполагал, что за ним денно и нощно следят. Наверняка и за теми, кто приглядывал за ним, тоже шпионили. Все лазутчики из клана Короку были связаны друг с другом в неразрывную цепь. Теперь, похоже, настал решительный час. Хиёси впал в полное уныние. Его отвращение к этой истории, вероятно, проистекало из нерешительности, но он не мог вообразить, как станет подстрекать людей к беспорядкам, сеять страх и беду и в конце концов превратит город в пепелище.
        Он потерял уважение к Короку, ему не хотелось служить Досану и тем более связываться с Ёситацу. Если бы он и выбрал чью-то сторону, то присоединился бы к горожанам. Он всем сердцем сочувствовал им, особенно детям, матерям, отцам. Простые семьи становятся первыми жертвами любой войны. Хиёси от волнения не мог даже прочесть записку.
        - Иголки! Иголки! Столичные иголки! — закричал он и двинулся по безлюдному переулку. Вскоре он остановился у небольшого ручья. — Ах черт, и не перебраться! — воскликнул он нарочито громко.
        Хиёси огляделся по сторонам, никого вокруг не было. Удача сопутствовала ему, однако он на всякий случай встал лицом к ручью и, справив малую нужду, осмотрел другой берег. Затем вынул записку и прочитал:
        «Сегодня ночью, в час Собаки, приди в рощу за храмом Дзёдзайдзи, если ветер будет южный или западный, при северном или безветрии оставайся дома».
        Он порвал записку в клочья, скатал их в комок, сунул в рот и принялся жевать.
        - Продавец иголок!
        От неожиданности Хиёси чуть не проглотил бумагу. Он достал ее изо рта и зажал в кулаке.
        - Эй, продавец!
        - Где вы?
        - Да здесь, рядом! Нам нужны иголки.
        Вокруг никого не было видно, и Хиёси не мог определить, откуда доносится голос.
        - Эй, продавец, поди сюда!
        Противоположный берег был повыше, и на нем виднелась двойная глинобитная ограда с маленькими воротцами. В распахнутых створках показался слуга. Хиёси тяжело вздохнул. За такой оградой мог жить только самурай. А любой самурай в здешних местах должен быть сторонником Сайто, вот только которого из них — отца или сына? Будь обитатель дома на стороне отца, Хиёси можно не беспокоиться, но в противном случае ему несдобровать.
        - Нам понадобились иголки.
        Беспокойство Хиёси усилилось, но выбора у него не было.
        - С превеликим удовольствием, — сказал Хиёси, пытаясь не выдать волнения.
        Вслед за слугой Хиёси прошел сквозь воротца и обогнул насыпной холм, являвшийся частью сада. Усадьба, должно быть, принадлежала важному человеку. У главного дома было множество пристроек. Замедлив шаг, Хиёси невольно залюбовался великолепием постройки, изяществом рукотворных ручьев и свезенных в сад каменных глыб. Кому нужны иголки в этом богатом доме? Судя по словам слуги, заказ исходил от его господина или от кого-то из членов семейства, но это явная бессмыслица. Хозяйке усадьбы или ее дочери иголки ни к чему, для них шьют служанки. В любом случае нелепо зазывать уличного торговца и тащить его в дом с черного хода.
        - Подожди здесь! — сказал слуга, оставив Хиёси в саду.
        Юноша обратил внимание на двухэтажный дом с грубыми глинобитными стенами, стоящий на значительном удалении от главной постройки. На первом этаже, похоже, располагался кабинет, на втором — библиотека. Туда и отправился слуга, крикнув из сада:
        - Господин Мицухидэ, я привел его!
        Мицухидэ показался в квадратном окне, больше напоминающем бойницу. Это был молодой человек лет двадцати пяти, хорошо сложенный, с проницательным острым взглядом. Он держал в руках какой-то свиток.
        - Сейчас спущусь. Проводи его на веранду! — сказал он и исчез в глубине дома.
        Хиёси поглядел вверх и понял, что из библиотеки видно было, как он читал записку у ручья. Мицухидэ, значит, заметил его и хочет допросить. Хиёси соображал, какую небылицу придумать, чтобы не попасть в беду.
        Слуга подозвал его со словами:
        - Племянник господина сейчас спустится. Подожди у веранды. И не забывай о том, что нужно прилично себя вести в этом доме.
        Хиёси опустился на колени в нескольких шагах от веранды и устремил взгляд в землю. Никто не появился, и он поднял голову. Множество свитков в доме поразило его. Они лежали повсюду: на столике для письма и вокруг него, на полках в кабинете и во всех уголках первого и второго этажей. Сам господин или его племянник наверняка был ученым. Книги редко попадались на глаза Хиёси. Внимательно вглядываясь в обстановку дома, он заметил подвешенное тонкое копье меж потолочных балок и мушкет около ниши-токонома.
        Наконец Мицухидэ появился в комнате и присел за столик. Подперев голову рукой, он пристально посмотрел на Хиёси.
        - Ну, здравствуй, — произнес он.
        - Я торгую иголками, — сказал Хиёси. — Вы хотели купить их у меня, господин?
        Мицухидэ кивнул:
        - Да, хочу, но прежде ответь мне на один вопрос. Ты тут иголки продаешь или шпионишь?
        - Иголки продаю!
        - А как ты оказался у этого дома?
        - Заблудился.
        - Лжешь. — Мицухидэ полуобернулся к нему. — С первого взгляда ясно, что ты бродяжка и уличный торговец с немалым опытом. Такой никогда не забредет туда, где нет покупателей.
        - А я кое-что продал, немного, правда.
        - Могу себе представить.
        - Кое-что заработал.
        - Ладно, оставим иголки в покое. Что ты читал в глухом месте у ручья?
        - Читал? Я?
        - Ты достал какую-то записку, полагая, что тебя никто не видит, но всюду есть люди, а у них глаза. Чего только не увидишь и не услышишь на свете! Итак, что ты читал?
        - Письмо.
        - Секретное?
        - Письмо от моей матушки! — Хиёси постарался ответить предельно искренне.
        - Вот как! Письмо от твоей матушки? — Мицухидэ испытующе посмотрел на него.
        - Да.
        - В таком случае разреши мне взглянуть на него. По законам нашего города, любую подозрительную личность следует задержать и доставить в крепость. Позволь мне убедиться, что письмо действительно от твоей матушки, иначе придется передать тебя властям.
        - Но я съел его!
        - Что?
        - К сожалению, господин, я его съел по прочтении.
        - Неужели?
        - Именно так, — серьезно произнес Хиёси. — Покуда я жив, моя матушка для меня превыше богов и Будды. И поэтому…
        Мицухидэ внезапно сорвался на яростный крик:
        - Не морочь мне голову! Ты проглотил его, потому что это было секретное сообщение. Не отпирайся!
        - Нет! Нет! Вы ошиблись! — Хиёси всплеснул руками. — Подумайте сами! Я не смею использовать письмо от дражайшей матушки для того, чтобы вытереть нос, бросить на дорогу, где его затопчут в грязь. Это непочтительно со стороны сына, потому я и съел его. Я всегда съедаю матушкины письма. Я не лгу! Я так люблю мать и тоскую по ней, что даже письма ее съедаю. Не могу просто так расстаться с весточкой из дома.
        Мицухидэ не сомневался в том, что юноша лжет, но лгал он весьма искусно. Невольно он проникся симпатией к незнакомцу, тем более что и сам жил в разлуке с матерью.
        «Ложь, но не подлая», — подумал Мицухидэ. Глупо утверждать, что съедено письмо от матери, но и у этого невзрачного юноши с обезьяньим лицом наверняка есть родители. Мицухидэ пожалел неотесанного и невежественного оборванца. Глупый и неопытный юноша, став игрушкой в руках подстрекателей, может навредить больше, чем дикое животное. Он не из тех, кого немедленно следует препроводить в замок, но и убивать его на месте стыдно. Мицухидэ подумал было, не отпустить ли юношу на все четыре стороны, но потом стал сверлить его взглядом, пытаясь решить, как ему все-таки следует поступить.
        - Матаити! — позвал он. — Мицухару дома?
        - Полагаю, что дома, господин.
        - Передай ему: я прошу его заглянуть ко мне ненадолго.
        - Слушаюсь, господин. — Матаити помчался исполнять поручение.
        Вскоре из дома широким шагом вышел Мицухару. Он был моложе Мицухидэ. На вид ему было лет девятнадцать. Он был сыном и наследником хозяина дома, Акэти Мицуясу, покинувшего монашескую обитель, и двоюродным братом Мицухидэ. Мицухидэ носил родовое имя Акэти и жил у дяди, почти не выходя из своего кабинета. Он переехал сюда не по бедности, родной дом Мицухидэ находился в захолустной Эне, оторванной от культурных и политических центров страны. Дядя часто ставил племянника в пример сыну: «Возьми пример с Мицухидэ и займись наукой».
        Мицухидэ преуспел в постижении наук. До прибытия в Инабаяму он немало поездил по стране, от столицы до западных провинций. Он познакомился со странствующими воинами, стремился разобраться в происходящем в стране, учился превозмогать жизненные трудности и лишения. Решив изучить огнестрельное оружие, Мицухидэ посетил вольный город Сакаи и сумел внести большую лепту в оборону и организацию военного дела в Мино. Дядя и все округа почитали его знатоком новомодных знаний.
        - Нужна моя помощь, Мицухидэ?
        - Ничего серьезного, — произнес он с напускным безразличием.
        - Ну а все-таки?
        - Сделай мне одолжение, если сочтешь дело справедливым.
        Оба вышли в сад и в нескольких шагах от Хиёси обсуждали, как с ним поступить. Выслушав рассказ двоюродного брата, Мицухару воскликнул:
        - Ты про это ничтожество говоришь? — Он презрительно взглянул на Хиёси. — Если он кажется тебе подозрительным, отдай его Матаити. Немного пыток — скажем, отхлестать негодника сломанным луком, и он непременно заговорит. Только и всего!
        - Нет. — Мицухидэ внимательно посмотрел на Хиёси. — Он не таков. Пытками его не сломишь. И вообще, мне его жаль.
        - Если он так тебя разжалобил, так ты не добьешься от него признания. Дай-ка его мне дней на пять. Запру его в амбаре без еды. От голода он разговорится как миленький.
        - Извини, что обременяю тебя своей просьбой, — сказал Мицухидэ.
        - Связать его? — спросил Матаити, выкручивая Хиёси руку.
        - Подождите! — крикнул Хиёси, пытаясь вывернуться. Он поглядел снизу вверх на братьев. — Вы только что сказали, что я не заговорю и под пыткой. Просто задайте мне вопрос. Впрочем, я сам все расскажу. Сидения в темном амбаре я не вынесу.
        - Ты готов говорить?
        - Да.
        - Хорошо. Я буду допрашивать, — сказал Мицухару.
        - Начинай.
        - Что ты скажешь о…
        Выдержка Хиёси заставила его умолкнуть на полуслове, и Мицухару пробормотал:
        - Он какой-то чудной. Может, просто дурковат от природы, а может, дурачит нас.
        Хиёси зло усмехнулся, но Мицухидэ оставался серьезным, обеспокоенно поглядывая на юношу. Мицухидэ и Мицухару снова принялись расспрашивать его.
        - Ладно, — ответил Хиёси. — Я расскажу о том, что задумано. Сам я в заговоре не участвую и не имею с разбойниками ничего общего, поэтому обещайте сохранить мне жизнь!
        - Договорились, тем более что цена ее невелика.
        - Сегодня ночью вспыхнет большой пожар, если ветер будет подходящий.
        - Где?
        - Точно не знаю, но ронины, остановившиеся на постоялом дворе, тайком обсуждали это. При южном или западном ветре они соберутся в роще за храмом Дзёдзайдзи, потом разобьются на группы и подожгут город.
        - Что?
        Мицухару разинул рот. Мицухидэ сглотнул комок, подкативший к горлу.
        Хиёси, не обращая внимания на их смятение, поклялся, что больше ничего не знает, а все сказанное случайно подслушал из разговора соседей по ночлежке. Он заверил, что хочет поскорее распродать свой товар и немедленно вернуться домой, в Накамуру, к любимой матушке. Мицухидэ и Мицухару понемногу пришли в себя.
        - Мы тебя отпустим, но не раньше ночи. Матаити, забери его и покорми, — распорядился Мицухидэ.
        Ветер начал усиливаться, он дул с юго-запада.
        - Мицухидэ, что, по-твоему, они предпримут? Ветер западный.
        Мицухару озабоченно смотрел на проносящиеся по небу тучи. Мицухидэ молча сел на веранде у входа в библиотеку. Уставившись в пустоту, он погрузился в размышления.
        - Мицухару, — произнес он, — в последние дни не говорил ли дядя чего-нибудь необычного? Может быть, даже странного?
        - Нет.
        - Ты уверен?
        - Ну, сейчас, когда ты задал такой вопрос… Сегодня утром, отправляясь в крепость Сагияма, он сказал, что нас ждут большие неприятности, поскольку отношения между князем Досаном и князем Ёситацу резко ухудшились. Сказал, что на случай непредвиденных событий следует, по обыкновению, держать наготове людей, лошадей и оружие.
        - Он сказал это сегодня утром?
        - Да.
        - Вот оно что! — Мицухидэ хлопнул себя по колену. — Он намекнул тебе на то, что ночью будет сражение. В заговорах даже ближайших родственников держат в неведении. Он, вероятно, участвует в этих кознях.
        - Ночью будет битва?
        - Люди, собирающиеся в полночь за храмом Дзёдзайдзи, — вражеские лазутчики, засланные князем Досаном. Скорей всего, они из клана Хатидзука.
        - Князь Досан, похоже, решился изгнать князя Ёситацу из крепости.
        - Да.
        Мицухидэ самодовольно кивнул, но тут же мрачно закусил губу:
        - Мне кажется, что план князя Досана провалится. Князь Ёситацу готов к любым неожиданностям. Кровопролитие между отцом и сыном — великий грех. Их покарают боги! Не важно, кто из них победит, в любом случае прольется родная кровь, а владения клана Сайто не увеличатся. Соседи выжидают подходящий момент для вторжения в наши пределы. Смута охватит всю провинцию. — Он тяжело вздохнул.
        Мицухару, не говоря ни слова, мрачно следил за облаками. Ничего не поделаешь, когда у тебя двое господ и они вступают в поединок. Мицуясу, отец Мицухару — преданный сторонник Досана, следовательно, он в первых рядах пойдет на штурм крепости, в которой засел Ёситацу.
        - Мы должны предотвратить зверскую резню! В этом состоит долг верноподданных. Мицухару, немедленно отправляйся в Сагияму и разыщи там отца. Вы с отцом должны отговорить князя Досана от его замыслов.
        - Хорошо.
        - А я вечером отправлюсь к храму Дзёдзайдзи и попытаюсь расстроить планы лазутчиков. Остановлю их любой ценой.
        Три больших очага стояли в ряд на кухне. Над ними высились огромные котлы, каждый вмещал несколько мешков риса. Стоило приподнять крышки, как из-под них вырывались облака пара. Хиёси прикинул, что в доме обитает не менее ста человек. «Здесь столько риса, а матушка и сестра, наверно, голодают», — подумал он. Еда напомнила ему о родном доме.
        - Ветер нынче разгулялся! — сказал старый повар, входя на кухню. Обращаясь к поварятам, он добавил: — Ветер не стихнет и после захода солнца. Поосторожней с огнем! — Он с любопытством посмотрел на Хиёси.
        - А это что за обезьяна? У нас вроде не было таких? — спросил он у слуги.
        - Его поймал господин Мицухидэ. Матаити сторожит его.
        Старый повар взглянул на Матаити, пристроившегося в теплом уголке.
        - Славное занятие! — сказал он, не понимая, что происходит. — Он что, надерзил господам?
        - Нет. Я и сам не знаю, что случилось. Выполняю приказ господина Мицухидэ.
        Матаити было велено держать язык за зубами.
        - Господин Мицухидэ не по годам мудр и проницателен. — Повар почитал Мицухидэ и не упускал случая выразить свое восхищение им. — Редкий человек! Господин Мицухидэ не из тех, кто презирает учение, похваляется тяжестью своего меча и меткостью копья или количеством убитых на поле боя. Как ни заглянешь в библиотеку, он все читает и читает, а ведь и воин отменный! Он много добьется в жизни, уверяю вас.
        Матаити, польщенный тем, что так расхваливают его хозяина, добавил:
        - Ты прав. Я состою при нем с тех пор, когда он был еще мальчиком. Никогда не встречал такого доброго господина. Он — почтительный сын, любит мать, никогда не забывает ей написать.
        - Случается, что годам к двадцати пяти смельчак становится хвастуном, а благородный человек — хлыщом, — заметил старик. — И ведет себя так, словно появился на свет в стойле. Забывает родителей, живет только ради себя…
        - Кстати, несмотря на благородство, — заметил Матаити, — господин мой — человек буйного нрава, хотя с виду и не скажешь. Ярость редко находит на него, но в гневе нет страшнее господина Мицухидэ.
        - Значит, хотя с виду он хладнокровный, но если вдруг рассердится…
        - Точно. Вот, например, как сегодня.
        - Как сегодня?
        - В затруднительном положении, когда ему предстоит решить, кто прав, а кто виноват, он тщательно все взвешивает. Но приняв решение, действует с напором, как мощный поток, прорывающий дамбу. Отдает распоряжения своему двоюродному брату Мицухару.
        - Быть ему полководцем, он прирожденный военачальник.
        - Господин Мицухару во всем полагается на двоюродного брата и выполняет любые его поручения. Сегодня он помчался в крепость Сагияма.
        - Что-то случилось там?
        - Не знаю.
        - Приготовьте побольше рису и сделайте колобки для воинов. Ночью может произойти битва. Так сказал господин Мицухару перед отъездом.
        - Предосторожность, верно?
        - Хорошо бы дело ограничилось одной предосторожностью. Начнись война между Инабаямой и Сагиямой, на какой стороне нам прикажешь сражаться? В любом случае придется стрелять из лука в друзей и родственников.
        - Ну, может, до этого дело и не дойдет. Господин Мицухидэ предпримет все для предотвращения битвы. Я молюсь за его успех. Вот коли соседи на нас нападут, я готов с ними сразиться!
        Настала ночь. Небо было черным-черно. Порывы ветра проникали и в кухню, раздувая пламя в очагах. Хиёси, сидевший около очага, почувствовал запах пригоревшего риса.
        - Эй, рис пригорел! Слышите!
        - Не лезь не в свое дело! — закричали слуги.
        И, пригасив огонь в очагах, один из слуг подставил лестницу к чану и начал перекладывать рис из больших чанов. Свободные от работы начали лепить рисовые колобки. Хиёси работал наравне со всеми. Он отправил себе в рот несколько пригоршней риса, но никто не обратил на это внимания. Все сосредоточенно готовили колобок за колобком, оживленно болтая.
        - Видать, сразимся, а?
        - Неужели не договорятся?
        Готовя припасы на случай боевых действий, каждый надеялся на мирный исход.
        В час Собаки Мицухидэ прислал человека за Матаити. Тот вышел, но сразу же вернулся и закричал с порога:
        - Продавец иголок! Где тут продавец иголок?!
        Хиёси вскочил с места, на ходу слизывая крупинки риса с пальцев. Он вышел из дома, и пронзительный ветер чуть не сшиб его с ног.
        - Пошли! Господин Мицухидэ ждет. Поторапливайся!
        Хиёси поспешил за Матаити. Слуга был в легких доспехах, словно приготовился к битве. Хиёси не знал, куда они направляются. Они оказались у главных ворот, и он понял, что его привели с заднего двора в сад перед домом. Их поджидал какой-то всадник. Это был Мицухидэ в той же одежде, что и днем. В руках он сжимал поводья, а под мышкой держал копье.
        - Матаити?
        - Да, господин.
        - Продавец иголок с тобой?
        - Да.
        - Оба идите вперед.
        - Пошли, парень! — скомандовал Матаити, повернувшись к Хиёси.
        Они побрели в непроглядную ночь. Мицухидэ ехал следом, приноравливая лошадь к их шагу. На перекрестках Мицухидэ приказывал повернуть то налево, то направо. Наконец Хиёси увидел, что они добрались до ворот храма Дзёдзайдзи, где был назначен сбор лазутчиков из клана Хатидзука. Мицухидэ молча спешился.
        - Матаити, стой здесь и держи коня, — сказал он, передавая слуге поводья. — Мицухару через час должен прибыть сюда из крепости Сагияма. Если он не появится в назначенный срок, мы все отменим. Наш город стал прибежищем демонов разрушения. Может ли простой человек ведать, что предвещает ему грядущий день, — мрачно заметил Мицухидэ. — Продавец, показывай дорогу.
        - Куда? — Хиёси съежился от порыва ветра.
        - В рощу, где собираются люди Хатидзуки.
        - Да, но я ведь не знаю этих мест.
        - Они, по крайней мере, узнают тебя в лицо.
        - А?
        - Не прикидывайся дурачком!
        «Плохо дело, — подумал Хиёси. — Не удалось обвести его вокруг пальца».
        Мицухидэ разгадал хитрость юноши.
        В роще стояла непроглядная тьма. Ветер сгибал макушки деревьев, и тяжелые ветви бились о крышу храма, подобно морским валам, захлестывающим в бурю корабельную палубу. Роща напоминала разбушевавшийся океан.
        - Продавец!
        - Да, господин.
        - Твои дружки уже тут?
        - Откуда мне знать?
        Мицухидэ присел на низкий каменный фонарь у задней стены храма.
        - Близится половина часа Собаки. Если ты — единственный посланный ими лазутчик, они забеспокоятся о тебе.
        Под мощным порывом ветра копье Мицухидэ уткнулось острием под ноги Хиёси.
        - Иди покажись им!
        Хиёси понял, что Мицухидэ разгадал его замысел.
        - Скажи им, что Акэти Мицухидэ хочет поговорить с предводителем людей Хатидзуки.
        - Слушаюсь, господин. — Хиёси поклонился, но не двинулся с места. — Можно объявить это вслух?
        - Да.
        - Для этого вы привели меня сюда?
        - Да. Ступай.
        - Хочу вам кое-что сказать на тот случай, если нам больше не доведется встретиться.
        - Слушаю.
        - Позорно уйти, не объяснившись с вами. По-вашему, я — всего лишь лазутчик Хатидзуки.
        - Верно.
        - Вы очень умны, но взгляд ваш слишком острый — он пронзает цель насквозь, не успев разглядеть ее. Забивая гвоздь, человек не вгоняет в стену шляпку. Это было бы так же неосмотрительно, как забить его лишь наполовину. Ваша проницательность похожа на гвоздь. Я сознаюсь, что прибыл в Инабаяму с людьми Хатидзуки. Но душой я совсем не с ними. Я родился в крестьянской семье в Накамуре и пробавляюсь пустяками вроде торговли иголками, но стремлюсь к иному. Я не намерен всю жизнь есть холодные объедки со стола разбойников или за ничтожную плату заниматься подстрекательством. Если судьба сведет нас еще раз, я докажу вам, что ваша проницательность не всегда полезна. Сейчас я пойду к Хатидзуке Ситинаи, передам ему ваши слова и немедленно исчезну. Удачи вам! Берегите себя и учитесь прилежно!
        Мицухидэ молча выслушал отповедь странного юноши. Хиёси скрылся во тьме, когда Мицухидэ крикнул ему вслед:
        - Продавец! Вернись!
        Хиёси в реве бури уже не мог расслышать его оклик. Он мчался под черными деревьями, пока не очутился на маленькой поляне, защищенной от ветра. Он увидел людей, похожих на табун диких лошадей на водопое. Одни стояли, другие сидели, третьи переминались с ноги на ногу.
        - Кто там?
        - Я!
        - Хиёси?
        - Да.
        - Куда ты запропастился? Последним пришел. Все беспокоятся, — заворчал один из воинов.
        - Извините за опоздание, — сказал Хиёси. Он дрожал. — А где господин Ситинаи?
        - Где-то здесь. Поди и извинись перед ним. Он очень сердится.
        Ситинаи стоял в окружении пятерых соратников.
        - Обезьяна явилась? — спросил он, оглядываясь по сторонам.
        Хиёси пробормотал невнятные извинения.
        - Где тебя черти носили?
        - Я весь день просидел под арестом у сторонника клана Сайто, — признался Хиёси.
        - Что?
        Все гневно уставились на юношу, страшась того, что их план может сорваться.
        - Болван! — Ситинаи грубо схватил Хиёси за ворот и выволок его на середину круга. — Кто и где держал тебя под арестом? Не проболтался ли ты?
        - Я все им рассказал.
        - Что?!
        - Иначе меня бы убили, и я не смог бы прийти к вам.
        - Ах ты, ублюдок! — Ситинаи грубо встряхнул Хиёси. — Мерзавец! Заговорил, чтобы спасти собственную шкуру! Придется тебе стать первой жертвой в сегодняшней битве.
        Ситинаи отпустил Хиёси и размахнулся, чтобы ударить его, но юноша успел отскочить. Двое воинов схватили Хиёси и заломили ему руки за спину.
        - Не сходите с ума! Сначала выслушайте меня! Я проболтался, но выслушайте! Я был у приверженцев князя Досана!
        Новость немного успокоила людей, но не рассеяла их сомнений.
        - Выкладывай, кто они такие.
        - Дом Акэти Мицуясу. Поймал меня не сам господин Акэти, а его племянник Мицухидэ.
        - А, он живет у дяди, — пробормотал один из воинов.
        Хиёси обвел взглядом весь отряд:
        - Господин Мицухидэ хочет встретиться с нашим предводителем. Он пришел вместе со мной и ждет у храма. Господин Ситинаи, не соизволите ли побеседовать с ним?
        - Племянник Акэти Мицуясу пришел с тобой?
        - Да.
        - И ты обо всем рассказал Мицухидэ?
        - Он и сам догадался бы. Он — истинный гений.
        - Зачем он пришел?
        - Не знаю. Он велел мне привести его в храм.
        - И ты выполнил его приказ?
        - А что мне оставалось?
        Воины ловили каждое слово Хиёси и Ситинаи, затаив дыхание. Ситинаи возвестил о завершении разговора, громко щелкнув языком.
        - Так где этот Акэти Мицухидэ? — спросил он.
        Все заговорили наперебой, обсуждая предстоящую встречу. Идти в одиночку слишком опасно, кто-то должен сопровождать Ситинаи, а может, следует тайком окружить место встречи.
        - Люди клана Хатидзука! Я сам пришел к вам и хочу поговорить с господином Ситинаи! — послышался незнакомый голос.
        Все ошеломленно обернулись на голос. Мицухидэ, неслышно подкравшись к отряду, хладнокровно разглядывал воинов.
        Ситинаи смутился, но с важным видом шагнул навстречу пришельцу.
        - Вы Хатидзука Ситинаи? — спросил Мицухидэ.
        - Он самый. — Ситинаи гордо поднял голову.
        Он находился под защитой сообщников, к тому же не в обычае разбойников робеть перед самураем, состоящим на службе у князя или у более могущественной особы.
        У Мицухидэ было копье, но он смиренно поклонился и вежливо заговорил:
        - Весьма польщен встречей с вами. Много слышал о вас, равно как и о достопочтенном господине Короку. Я — Акэти Мицухидэ, сторонник князя Сайто Досана.
        Учтивость удивила Ситинаи.
        - Что вам угодно? — спросил он.
        - План действий на сегодняшнюю ночь.
        - Какой еще план? — с наигранным простодушием осведомился Ситинаи.
        - Речь идет о подробностях того, что я выведал у продавца иголок. Сегодняшний мятеж, — вероятно, правильней назвать его выступлением, — так вот, ваше выступление с военной точки зрения подготовлено скверно. Не могу поверить, что князь Досан разработал подобную операцию. Прошу вас немедленно отказаться от этой затеи.
        - Ни за что! — надменно воскликнул Ситинаи. — Все затевается не по моему приказу. Это распоряжение господина Короку, а действует он по просьбе князя Досана.
        - Нечто похожее я, увы, и предполагал, — спокойно возразил Мицухидэ. — Разумеется, вы не будете отвечать за отмену вылазки. Мой двоюродный брат Мицухару отправился в Сагияму, чтобы получить согласие князя Досана. Мицухару приедет сюда. Прошу ничего не предпринимать до его прибытия.
        Мицухидэ всегда и со всеми держался вежливо, что не умаляло ни его решительности, ни отваги. Подобная учтивость по-разному действует на людей, порой лишь раздражает собеседника или придает ему чрезмерную уверенность в собственных силах.
        «Вот еще! Жалкий юнец! Понахватался учености, а у самого молоко на губах не обсохло. Бормочет какие-то извинения», — думал Ситинаи. А вслух он произнес вот что:
        - Мы никого не собираемся ждать! Господин Мицухидэ, не лезьте в чужие дела. Вы — всего лишь приживал в дядюшкином доме.
        - Я не намерен обсуждать мое положение с вами. Я действую в интересах моего сюзерена.
        - В таком случае вы запаслись бы оружием и продовольствием, как мы, и с факелом в руках пошли бы в первых рядах на штурм Инабаямы.
        - Я бы так не поступил. Верность князю состоит в другом.
        - Любопытно!
        - Князь Ёситацу — наследник князя Досана. Верно? Князь Досан — наш господин, следовательно, и князь Ёситацу тоже наш господин.
        - Но они враждуют друг с другом.
        - Весьма прискорбно. Неужели отец и сын вправе идти друг на друга войной? Ни у птиц, ни у зверей такого не заведено. Люди не должны нарушать законы природы.
        - Не морочьте нам голову! Возвращайтесь домой, а мы уж как-нибудь справимся с грязной работой.
        - Не могу.
        - Почему?
        - Я не уйду, не дождавшись Мицухару.
        Ситинаи вдруг почувствовал решимость и силу в голосе молодого человека. Он посмотрел на острие копья, которое держал Мицухидэ.
        - Мицухидэ, ты здесь? — задыхаясь, спросил Мицухару.
        - Да. Какие вести из крепости?
        - Ничего утешительного. — Мицухару взял двоюродного брата за руку. — Князь Досан и слышать не хочет об отмене выступления. Мой отец поддержал его. Отец считает, что мы, младшие члены семьи, не должны быть в стороне от дела.
        - Неужели дядюшка не послушал тебя?
        - Он в ярости. Я готов пожертвовать жизнью, лишь бы остановить его от неверного шага. Положение отчаянное. Войска готовы к выступлению из Сагиямы. Я опасался, что город уже подожгли, поэтому мчался сюда сломя голову. Мицухидэ, что будем делать?
        - Значит, князь Досан намерен сжечь Инабаяму?
        - Ничего не поделаешь. Нам, кажется, остается исполнить свой долг и сложить голову за нашего повелителя.
        - Нет! Будь он трижды нашим господином и князем! Недостойно умирать за столь презренное дело. Воистину собачья смерть!
        - Но как нам поступить?
        - Если город не подожгут, войско вряд ли выступит из Сагиямы. Надо остановить поджигателей! — Мицухидэ преобразился. От учтивости не осталось и следа. Он обернулся к Ситинаи, держа копье наизготове.
        Люди Хатидзуки зажали братьев в кольцо.
        - Что ты надумал? — заорал Ситинаи на Мицухидэ. — Метишь в меня копьем! Сдурел, что ли? Копье у тебя никудышное!
        - Вы не ошиблись! — Голос Мицухидэ звучал твердо. — Ни один из вас отсюда не уйдет. Подумай немного и сам согласишься, что лучше отказаться от поджога по собственной воле. Тогда вы сможете вернуться в Хатидзуку. Мы оставим вас в живых, и я щедро награжу тебя за послушание. Согласен?
        - Шутишь?
        - Положение тяжелое. Дело может обернуться крушением клана Сайто. Я хочу предотвратить события, которые способны погубить обе крепости — и Инабаяму, и Сагияму.
        - Дурень! — злобно выкрикнул Ситинаи. — Молоко на губах не обсохло! И ты надеешься остановить нас? Одна попытка, и ты мертв!
        - Смерть меня не страшит. — Брови Мицухидэ изогнулись дугой, как у злого демона. — Мицухару, грядет смертный бой. Готов ли ты умереть со мной?
        - Конечно! Не беспокойся за меня!
        Мицухару обнажил длинный меч, и они с Мицухидэ встали спиной к спине, готовясь отразить нападение. Не теряя надежды на торжество здравого смысла, Мицухидэ обратился к Ситинаи:
        - Если ты боишься позора вернуться с пустыми руками в Хатидзуку, возьми меня в заложники! Я кое-чего стою! Я докажу господину Короку свою правоту, и он одобрит нас за то, что мы сумели избежать кровопролития.
        Слова, исполненные терпения и рассудительности, показались заговорщикам жалкой отговоркой.
        - Заткнись! Не слушайте его! Торопитесь! Условленное время истекает!
        Разбойники издали воинственный клич, и в мгновение ока братьев словно окружила волчья стая. На них обрушились мечи, алебарды и копья. Вопли и лязг оружия смешались с воем ветра.
        Обломки мечей разлетались во все стороны, мелькали окровавленные копья. Хиёси поспешно вскарабкался на дерево. Он прежде видел, как мужчины обнажают мечи, но впервые наблюдал настоящее сражение. Неужели Инабаяма погибнет в огне? Разгорится ли война между Досаном и Ёситацу? При виде смертельного боя Хиёси почувствовал небывалое волнение.
        Трое заговорщиков рухнули наземь, и люди Хатидзуки обратились в бегство.
        «Ага, удирают!» — подумал Хиёси. На всякий случай он не слезал с дерева. Это был, верно, каштан, потому что руки и шея у Хиёси оказались исколотыми. Орехи и ветви с треском падали на землю от бури. Хиёси презирал разбойников, хвастунов и трусов, банду которых с легкостью рассеяли двое смельчаков. В воздухе потянуло гарью. Хиёси раздвинул ветви. Люди Хатидзуки, убегая, поджигали все вокруг. Роща кое-где пылала, огнем было охвачено несколько домов за храмом Дзёдзайдзи.
        Хиёси, спрыгнув с дерева, помчался прочь, боясь, что заживо сгорит в роще. Из горящего леса он попал в горящий город. Языки пламени взмывали высоко в небо. Сейчас в багровых отсветах белые стены крепости Инабаяма казались ближе, чем днем. Красные тучи войны клубились над ними.
        - Война! — кричал Хиёси, мчась по улицам. — Война! Конец всему! Погибнут и Сагияма, и Инабаяма! На пепелище вырастет свежая трава. Никто не посмеет спалить молодую поросль!
        Он с разбегу врезался в толпы людей, высыпавших на улицу. Мимо промчалась лошадь без седока.
        На перекрестках толпились горожане, охваченные ужасом. В небывалом волнении Хиёси несся вперед, выкрикивая мрачные пророчества. Куда ему бежать? В Хатидзуку возвращаться нельзя. Он без сожаления прощался с тем, что казалось ему самым ненавистным, — со злыми людьми, с коварным князем, со смутой, со всем злом, которое обрушилось на провинцию Мино.
        Зиму он продрожал в тонком хлопковом кимоно, продавая иголки под холодным небом и бредя туда, куда несли ноги. На следующий, двадцать второй год правления Тэммон, когда повсюду зацвели персики, он все еще странствовал, крича: «Иголки! Иголки из столицы! Швейные иголки из столицы!»
        На окраине города Хамамацу он оказался в обычном для себя беззаботном настроении.
        У нового хозяина
        Мацусита Кахэй был сыном сельского самурая из провинции Энсю. Став сторонником клана Имагава в Суруге, он получал ежегодное жалованье в три тысячи канов. Он являлся комендантом крепости Дзудаяма и распорядителем станции у моста Магомэ. В те времена река Тэнрю распадалась на два рукава — Большую и Малую Тэнрю. Дом Мацуситы находился на берегу Большой Тэнрю, в нескольких сотнях дзё к востоку от Дзудаямы.
        Кахэй возвращался из соседнего замка Хикума, в котором встречались приверженцы Имагавы. Влиятельные люди провинции постоянно проводили такие встречи, чтобы укрепить власть и предотвратить вторжение соседних кланов Токугава, Ода и Такэда.
        Кахэй на скаку обернулся.
        - Нохатиро! — окликнул он одного из своих спутников.
        Тага Нохатиро, бородатый воин с длинным копьем, поспешил к господину. Они проезжали по дороге между Хикуманаватой и переправой Магомэ. Вдоль дороги тянулась аллея деревьев, а за ними простирались рисовые поля.
        - Не крестьянин, и на паломника не похож, — пробормотал Кахэй.
        Нохатиро, посмотрев в ту же сторону, что и его хозяин, увидел ярко-желтые цветы горчицы, зеленые всходы ячменя, затопленные водой рисовые поля. Но человека не заметил.
        - Что-нибудь подозрительное?
        - На тропе, возле рисового поля, какой-то человек идет, шагает, как цапля. Интересно, куда он направляется?
        Нохатиро разглядел путника, бредущего вдоль рисового поля.
        - Выясни, кто такой.
        Нохатиро поскакал по узкой тропе. В провинции существовал неписаный закон: не оставлять без внимания ничего, что казалось подозрительным. Живя в постоянном страхе за безопасность своих границ, местные правители особенно остерегались людей со стороны.
        - Утверждает, что он продавец иголок из Овари. Одет в белое хлопковое тряпье, порядочно перепачканное. Вот почему вам показалось, будто он похож на цаплю. Роста маленького, а лицом — вылитая обезьяна! — доложил Нохатиро.
        - Ха-ха-ха! Значит, не цапля и не ворона, а обезьяна!
        - И говорящая к тому же! Кого угодно заболтает. Я его допрашивал, а он все пытался вывернуть разговор наизнанку. Выспрашивал меня, кому я служу, а когда я назвал ваше имя, так он нагло поглядел в вашу сторону. Говорит, что остановился на постоялом дворе в Магомэ, а сейчас идет к пруду, собирать ракушек на ужин.
        Кахэй заметил, что Хиёси не пошел к пруду, а направился по дороге, обогнув остановившихся всадников.
        - Не показался он тебе подозрительным?
        - Вроде бы нет.
        Кахэй тронул поводья.
        - Не следует винить бедняков за дурные манеры. Поехали! — кивнул он своим спутникам.
        Они быстро нагнали Хиёси. Поравнявшись с ним, Кахэй испытующе посмотрел на юношу. Хиёси, уступив им дорогу, вежливо опустился на колени в тени деревьев. Их взгляды встретились.
        - Стойте! — Кахэй сдержал коня и, обернувшись к спутникам, приказал: — Приведите его сюда! — и вполголоса, обращаясь к самому себе, добавил: — Какой-то он чудной… ничего подобного прежде не видел.
        Нохатиро, расценив приказ как очередную причуду господина, подъехал к юноше:
        - Эй! Продавец иголок! Мой господин хочет поговорить с тобой. Следуй за мной!
        Кахэй сверху вниз посмотрел на Хиёси. Он не мог понять, что привлекает его в низкорослом неопрятном парне в грязных лохмотьях. Не сходство же с обезьяной. Он долго вглядывался в лицо Хиёси, но так и не сумел определить свои ощущения. Нечто расплывчатое, завораживающее взгляд. Ну конечно, глаза! Недаром их называют зеркалом души. В этом невзрачном человечке не было ничего примечательного, но взгляд его искрился смехом, непосредственностью и таил в себе… Что? Несокрушимую волю или знание чего-то неведомого?
        «Он по-своему обаятелен», — подумал Кахэй, чувствуя, что чудаковатый на вид юноша ему нравится. Кахэй не заметил под дорожной грязью красные, как петушиный гребень, уши Хиёси. Не сумел он проникнуть и в то, что в морщинах на лбу юноши, придававших ему старческий облик, залегли знаки великих свершений, которые предстояло Хиёси осуществить в грядущем. Кахэй не был столь проницательным, он просто ощутил симпатию к Хиёси и неясное предчувствие незаурядности юноши.
        Не сказав ни слова Хиёси, Кахэй повернулся к Нохатиро.
        - Приведи его к нам! — распорядился он и, тронув поводья, помчался вперед.
        Главные ворота, обращенные к реке, были открыты, и несколько соратников дожидались Кахэя. Неподалеку от ворот паслась стреноженная лошадь, видимо, прибыл какой-то важный гость.
        - Кто приехал? — спросил Кахэй, спешившись.
        - Посол из Сумпу.
        Кахэй прошел в сад. Сумпу был столицей владений клана Имагава, поэтому гонцы часто наведывались к Кахэю. Погруженный в размышления о встрече в крепости, Кахэй забыл о Хиёси.
        - Куда это ты собрался? — окликнул Хиёси привратник, когда тот хотел войти вслед за спутниками Кахэя.
        Хиёси с головы до пят был покрыт грязью. Грязь покрывала и его лицо, раздражая кожу. В ответ на грозный окрик Хиёси поскреб щеки, и привратник воспринял его жест как намеренную издевку. Он рванулся вперед, чтобы схватить нахала за шиворот.
        - Я продавец иголок, — пояснил Хиёси, отпрянув в сторону.
        - Бродячих торговцев сюда не пускают. Кто тебя звал? А ну, проваливай!
        - Сначала справься у своего хозяина.
        - Зачем?
        - Я здесь по его приказу. Меня привел самурай, который только что вошел в ворота.
        - Мой господин никогда не привел бы оборванца вроде тебя.
        В это мгновение Нохатиро, вспомнив о Хиёси, вернулся к воротам.
        - Он с нами, — сказал он привратнику.
        - Воля ваша.
        - Пошли, Обезьяна!
        Привратник и служивый люд у ворот разразились хохотом.
        - Откуда он взялся? В белом тряпье и с коробом, обмотанном соломой! Не Будда ли послал нам эту обезьяну?
        Насмешки обожгли слух Хиёси, но к семнадцати годам он притерпелся к издевательствам. Досаждали они ему или он привык к ним? Он неизменно краснел, слыша нелестные отзывы о своей внешности, а уши у него становились пунцовыми. Они-то и выдавали обиду, но внешне Хиёси не давал волю чувствам. Он оставался невозмутимым, словно при нем оскорбляли лошадь. Именно в такие минуты он выглядел обескураживающе обаятельным. Его сердце походило на цветок, стебель которого обвился вокруг ствола бамбука, поэтому никакая буря его не страшила. Хиёси не выказывал ни высокомерия, ни подобострастия в те минуты, когда его высмеивали.
        - Эй, Обезьяна, тут есть пустое стойло, обожди в нем, чтобы людей не пугать, — сказал Нохатиро и тут же удалился.
        Вечером из кухни потянуло запахом ужина. Из-за деревьев выглянула луна. Переговоры с посланцем из Сумпу завершились, в ярко освещенном доме готовили пир для гостя, слышались звуки барабана и флейты, собирались даже дать спектакль театра Но.
        Клан Имагава из Суруги был влиятельным и могущественным семейством, известным и просвещенностью. Имагава тонко чувствовали поэзию, музыку и танцы, любили столичную роскошь — украшенные драгоценными камнями мечи для самураев и узорные нижние кимоно для женщин. Кахэй был человеком грубоватым и неприхотливым, но его дом выделялся богатством среди убогих жилищ самураев в Киёсу.
        «Театральное представление так себе», — думал Хиёси, лежа на соломе в углу пустого стойла. Он любил музыку, хотя и не понимал ее, но его увлекал призрачный мир сновидений, который она пробуждала в его душе. Он забывал обо всем, слушая музыку, но сейчас его мучил голод. «Раздобыть бы горшок да разжиться огнем», — тоскливо думал он.
        Засунув пожитки под мышку, Хиёси вышел из стойла и направился в кухню.
        - Прошу прощения, но не одолжите ли мне горшок и жаровню? Есть хочется.
        Повара изумленно уставились на него.
        - Ты откуда взялся?
        - Князь привел меня сегодня с собой. Мне нужно сварить ракушки, которые я собрал в канаве на рисовом поле.
        - Из канавы?
        - Говорят, они очень полезны для желудка, поэтому я каждый день ем их. Живот никогда не болит.
        - Их едят с бобовой пастой. У тебя есть?
        - Да.
        - А рис?
        - И рис есть, спасибо.
        - Горшок и жаровню найдешь там, где едят работники. Стряпай там.
        Хиёси сварил рис, ракушки и после ужина отправился спать. Комната, где спали работники, оказалась уютней пустого стойла, поэтому Хиёси задержался здесь до полуночи, пока не вернулись после трудов ее постоянные обитатели.
        - Ты, свинья! Кто разрешил тебе разлечься здесь?
        Хиёси разбудили и, изрядно помяв, вышвырнули во двор. В стойле он обнаружил лошадь гостя из Сумпу. Лошадь не обрадовалась его появлению.
        Барабаны умолкли, луна начала бледнеть. Хиёси теперь уже не хотел спать. Он готов был работать или забавляться, только бы не сидеть без дела.
        «Почищу-ка стойло, а там, глядишь, и солнышко взойдет», — решил он и принялся чистить стойло, сгребать сухие листья и солому.
        - Кто здесь?
        Хиёси отставил метлу и огляделся по сторонам.
        - Ты, продавец иголок?
        Хиёси сообразил, что голос доносится из уборной на углу веранды главного дома. В окошечке он разглядел лицо Кахэя.
        - Это вы, мой господин.
        Гость из Сумпу оказался большим охотником до сакэ, и Кахэй поневоле перебрал лишнего, но сейчас он почти протрезвел.
        - Рассвет скоро? — спросил он устало.
        Кахэй исчез из окошечка, открыл ставни от дождя и посмотрел на бледнеющую луну.
        - Петух еще не кричал, так что придется немного подождать рассвета.
        - Послушай, торговец… Нет, лучше называть тебя Обезьяной… Почему ты подметаешь среди ночи?
        - От нечего делать.
        - Не лучше ли поспать?
        - Я выспался. Не могу без дела.
        - Сандалий здесь нет?
        Хиёси быстро отыскал пару новых соломенных сандалий и ловко поставил их так, чтобы Кахэю оставалось лишь вставить в них ноги.
        - Вот они, мой господин.
        - Когда же ты успел выспаться и при этом узнать, где что лежит?
        - Простите меня, господин.
        - За что?
        - Ваши подозрения напрасны. Я даже во сне слышу всякие звуки в любом доме и могу догадаться, где находятся разные вещи, представить размер помещений, предположить, где оросительные канавы, где горит огонь.
        - Хм. Понятно.
        - Я еще с вечера заметил, где стоит обувь. Я подумал, что она может кому-нибудь понадобиться.
        - А я о тебе совсем забыл. Извини!
        Хиёси рассмеялся в ответ. Он был юнцом, но не питал к Кахэю особого почтения. Кахэй поинтересовался, чей он сын, откуда родом, не собирается ли поступить к кому-нибудь на службу. Хиёси поспешил уверить его в том, что мечтает о службе. Он возлагает большие надежды на будущее и с пятнадцати лет скитается по Японии.
        - Два года ты странствуешь, желая поступить на службу к самураю?
        - Да.
        - Так почему же ты до сих пор торгуешь иголками? — Подозрения вновь шевельнулись в душе Кахэя. — Два года не можешь найти себе господина! Ты, верно, вздорного нрава.
        - Как и у любого, у меня есть достоинства и недостатки. Сначала я думал, что смогу служить любому самураю, пусть даже захудалому, но, пожив среди людей, я начал смотреть на мир иначе.
        - Иначе? Как это?
        - Я присматривался к разным воинам — к хорошим, плохим, к правителям огромных провинций, к хозяевам крошечных имений — и понял, что необходимо правильно выбрать себе господина. А до той поры я решил торговать иголками, не успел оглянуться, как пролетело два года.
        Кахэй понял, что юноша не глуп, хотя и странноват. В словах Хиёси была истина, но звучали они вызывающе. Не вызывала сомнений лишь явная незаурядность юноши. Кахэй решил взять любой ценой его на службу.
        - А ко мне на службу пойдешь?
        - Благодарю вас, мой господин. Я попробую. — В голосе Хиёси не прозвучало ни радости, ни признательности.
        Кахэй был разочарован равнодушным ответом, потому что ему и в голову не приходило, что он мог показаться недостаточно внушительной и важной особой для убогого странника в жалких лохмотьях.
        Подобно самураям из других кланов, воины Мацуситы постоянно упражнялись в верховой езде. Рано утром они с мечами и копьями отправлялись в чистое поле, по одну сторону которого стояли рисовые амбары.
        - Пошел!
        Копье ударялось о копье, меч о меч. Рано поутру все, включая худородных самураев, ведавших кухней, и простых стражников, бросив дела, мчались в поле, а возвращались оттуда раскрасневшимися от изнурительных упражнений. Вскоре все узнали, что Хиёси взят на службу, но даже конюхи смотрели на него свысока.
        - Эй, Обезьяна! Каждое утро, когда мы выгоняем лошадей на выпас, будешь чистить стойла. Навоз собирай в бамбуковую корзину.
        Хиёси убрал в конюшне навоз и тут же получил распоряжение: наполнить чаны водой. Потом его заставили рубить дрова.
        Пока он занимался дровами, кто-то из старших придумывал очередное задание. Словом, он стал слугой у слуг.
        Поначалу он всех забавлял.
        - Веселого нрава парень! Что ни скажи, никогда не обидится.
        Особенно он понравился молодым самураям, которые играли с ним, как дети с новой игрушкой, и порой делали ему небольшие подарки. Вскоре начались и первые попреки.
        - Вечно всем перечит.
        - Он стелется перед хозяином.
        - Обезьяна держит нас всех за дураков.
        Молодые самураи, как правило, вздорны и вспыльчивы, поэтому их жалобы на Хиёси, случалось, доходили до его господина.
        - Посмотрим, что будет, — неизменно отвечал Кахэй.
        Молодых самураев сердило то, что жена и дети Кахэя тоже любили Обезьяну. Хиёси решил, что ему завидуют, потому что он, в отличие ото всех, работал по-настоящему.
        В тесном мирке слуг с их мелкими обидами и склоками Хиёси научился еще проницательней видеть характеры людей. Живя в усадьбе Мацуситы, он разобрался в силе и слабости больших кланов, обосновавшихся вдоль приморского тракта. Ему нравилось служить здесь. Хиёси стал лучше понимать обстановку в стране, в которую недосуг вникнуть во время скитаний. Обычному работнику, пекущемуся лишь о сытости желудка, нет дела до остального мира, но Хиёси пытливо всматривался в жизнь. Ему казалось, будто он следит за игрой в го, разгадывая замыслы игроков по их ходам.
        Гонцы от Имагавы из Суруги прибывали так же часто, как и посланцы из соседних провинций Микава и Каи. Хиёси постепенно вник в очередность и смысл их посещений и пришел к выводу, что Имагава Ёсимото, князь Суруги, хочет захватить власть над всем краем. Судя по всему, до достижения желанной цели было далеко, однако он уже преуспел в проникновении в столицу страны Киото под видом того, что печется об интересах сёгуна. В действительности Имагава мечтал править от его имени.
        На востоке, в Одаваре, располагался могущественный род Ходзё; на севере, в Каи, — Такэда; а дорогу к столице преграждал клан Токугава в Микаве. Первой задачей Ёсимото было овладение Микавой. Токугава Киёясу, князь Микавы, покорился Ёсимото, признав себя его вассалом. Хиротада, сын Киёясу, ненадолго пережил отца, а внук Иэясу жил заложником в Сумпу.
        Ёсимото назначил одного из своих приближенных комендантом крепости Окадзаки и поручил ему управлять Микавой и собирать подати. Приверженцев Токугавы едва ли не силой заставили служить Имагаве, а все доходы и воинское снаряжение провинции, за исключением самого необходимого, повелели отправлять в крепость Ёсимото в Суруге. Хиёси будущее Микавы казалось мрачным. Странствуя бродячим торговцем, он понял, что люди в Микаве упрямы и горды, чтобы навсегда смириться с притеснением.
        С особым интересом Хиёси наблюдал за кланом Ода в Овари, ведь там он родился и там жила его мать. Из дома Мацуситы родная провинция казалась ему маленькой и нищей, особенно в сравнении с процветающими владениями клана Имагава. Родная Накамура была нищей деревней, жалким был и дом Хиёси. Что станет в будущем с Овари? Он надеялся, что когда-нибудь на этой скудной почве взойдет что-нибудь достойное. Хиёси раздражали изысканные манеры знати и вежливость простолюдинов в Имагаве. И те и другие по-обезьяньи подражали столичным манерам, что казалось ему опасным.
        В последнее время гонцы особенно зачастили к его хозяину. Хиёси понял, что обсуждается заключение союза между Суругой, Каи и Сагами. Опорой его должен стать клан Имагава, который и навязывал этот союз своим сторонникам. Прежде чем войти в столицу во главе большой армии, Имагаве Ёсимото необходимо заручиться поддержкой Ходзё и Такэды. Ёсимото с этой целью решил выдать свою дочь за старшего сына Такэды Сингэна, а одну из дочерей Сингэна отправить невесткой в дом Ходзё. Тонкая и дальновидная политика Ёсимото превратила клан Имагава в силу, с которой приходилось считаться всему Восточному побережью. Отсвет могущества ложился и на приверженцев Имагавы. Мацусита Кахэй был не четой ближайшим сподвижникам Ёсимото, но он был куда богаче самураев из Киёсу, Нагои и Окадзаки, в домах которых Хиёси побывал в прежние времена. Усадьба Кахэя всегда была полна гостей, и даже слуги ни в чем не нуждались.
        - Обезьяна! — Нохатиро вышел в сад в поисках Хиёси.
        - Я здесь.
        Нохатиро поднял голову. Хиёси сидел на крыше.
        - Ты что там делаешь?
        - Чиню крышу.
        - В такую жару, — удивился Нохатиро. — Зачем?
        - Погода сейчас прекрасная, но скоро зарядят дожди. А в сезон дождей звать кровельщиков поздно, вот я и заменяю поврежденную черепицу.
        - Вот потому тебя здесь и не любят! Все отдыхают в тени.
        - Если бы я работал там, где они спят, я потревожил бы их покой. А здесь я никому не мешаю.
        - Врешь! Готов побиться об заклад, что ты забрался на крышу, чтобы разведать окрестности.
        - Господин Нохатиро, вы всегда меня в чем-то подозреваете. Не позаботишься заранее, так беда врасплох застанет.
        - Умник нашелся! Господин рассердился бы, услышав твои наставления. Немедленно слезай!
        - Слушаюсь. У вас поручение для меня?
        - Вечером прибудут гости.
        - Опять?
        - Что значит «опять»?
        - А кто приедет?
        - Человек, который путешествует по стране, изучая воинские искусства.
        - И сколько народу с ним?
        Хиёси спустился на землю. Нохатиро развернул свиток:
        - Мы ожидаем господина Хитту Сёхаку, родного племянника князя Камиидзуми из Ого. Его сопровождают двенадцать человек. И кроме того, еще один всадник с тремя вьючными конями и прислугой.
        - Уйма!
        - Эти люди посвятили себя овладению воинским искусством. У них огромная поклажа, множество лошадей, так что убери комнаты для работников, мы их слуг там поселим. Управься до вечера, пока гости не приехали.
        - Слушаюсь, господин. А долго ли они здесь пробудут?
        - Месяцев шесть. — Нохатиро устало смахнул пот со лба.
        Вечером Сёхаку и его свита подъехали к главным воротам. Путники осадили коней и стряхнули пыль с одежд. Старшие и младшие члены клана высыпали наружу, вежливо приветствуя гостей. Хозяева произносили длинные речи, на которые столь же учтиво и пространно отвечал Сёхаку, человек лет тридцати. Церемония приветствий закончилась, и слуги занялись лошадьми и поклажей, а гости во главе с Сёхаку вошли в дом.
        Хиёси понравилась встреча, проведенная в соответствии с правилами этикета. Ее торжественность свидетельствовала о почете, которым окружены воины, что, несомненно, связано с их серьезной ролью в судьбах страны. В последнее время выражения Путь Воина, Искусство Меча, Искусство Копья были у всех на устах. Имена знаменитых мастеров ратного дела Камиидзуми из Ого или Цукахары из Хитати упоминались в каждой беседе. Их странствия по Японии почитались более, чем паломничества известных буддийских монахов. Цукахара путешествовал в сопровождении семидесяти человек, включая сокольничих. Разъезжали они с великой пышностью.
        Численность свиты Сёхаку не удивила Хиёси. Хиёси предчувствовал, что его теперь загоняют со всевозможными поручениями. Через несколько дней многочисленные гости начали обращаться с Хиёси как с собственным слугой.
        - Эй, Обезьяна! Постирай мне белье!
        - Обезьяна князя Мацуситы! Сбегай к лекарю, купи притираний!
        Летние ночи были коротки, и у Хиёси почти не оставалось времени на сон, и однажды в полдень он едва не уснул под сенью павлонии. Он стоял, обхватив дерево руками, низко свесив голову. По пересохшей земле ползла цепочка муравьев.
        В это время с поля для верховой езды возвращались двое молодых самураев, недолюбливавших Хиёси.
        - Смотри, Обезьяна!
        - Заснул на ходу!
        - Второго такого бездельника не найти! Как он сумел стать любимчиком у господина и госпожи? Застань они его сейчас, им бы не понравилась его лень.
        - Давай его разбудим и проучим.
        - Как?
        - Он единственный из слуг, кто ни разу не упражнялся в военном деле, верно?
        - Его все не любят, поэтому он боится, что ему крепко достанется на занятиях.
        - Упражнения в военном деле — святая обязанность каждого, кто живет в доме воина. Служба не за страх, а за совесть — таков неписаный закон в самурайском доме.
        - Я все это знаю, ты это лучше Обезьяне растолкуй.
        - Разбудим его и отведем на поле для верховой езды.
        - Вот смеху будет!
        Один из них коснулся плеча Хиёси кончиком копья:
        - Эй, проснись!
        Глаза Хиёси оставались закрытыми.
        - Проснись, тебе говорят!
        Молодой самурай копьем подцепил ноги Хиёси, и он мгновенно проснулся.
        - Ты что? — удивился Хиёси.
        - А ты? Спишь среди бела дня у всех на виду.
        - Кто это спит?
        - Ты, конечно. Или скажешь, что не спал?
        - Ну, может, нечаянно задремал.
        - Ах ты, ленивый бездельник! Говорят, ты никогда не упражнялся в военном деле.
        - Я не гожусь для военной службы.
        - Почему ты так решил? Ты простой слуга, но по правилам самурайского дома военным делом должны заниматься все. С сегодняшнего дня мы возьмемся за тебя.
        - Нет уж, увольте от ваших забот.
        - Отказываешься подчиняться самурайским правилам?
        - Нет, но…
        - Хватит болтать, пошли!
        Молодые самураи силой поволокли Хиёси за амбары с рисом. Они вознамерились преподать ему хороший урок, чтобы впредь он не смел нарушать законы.
        На поле приезжие мастера боевых искусств и воины Мацуситы упражнялись в полную силу, несмотря на зной.
        Один из самураев, приволокших Хиёси, сильным ударом в спину вытолкнул его вперед:
        - Бери деревянный меч или копье — и в бой!
        Хиёси подался вперед, едва устояв на ногах, но потешного оружия в руки не взял.
        - Чего ты ждешь?
        Один из воинов сильно ткнул его в грудь копьем:
        - Мы собираемся поучить тебя, так что бери оружие!
        Хиёси, закусив губу, еще раз качнулся на ногах, но сражаться по-прежнему не намеревался.
        Двое воинов Сёхаку, Дзинго Горокуро и Сакаки Итинодзё, в ответ на вызов людей Мацуситы мерились силой на боевых копьях. Горокуро насаживал на копье тяжелые мешки с рисом и подбрасывал их в воздух, демонстрируя богатырскую силу.
        - С такой силищей да сноровкой он и врага, как песчинку, подбросит. Могучий воин! — произнес кто-то из зрителей.
        - Вы ошибаетесь, — возразил Горокуро, — если думаете, что мастерство заключается в силе. Если вкладывать в этот прием только силу, древко сломается, а руки быстро устанут. — Горокуро отложил копье и продолжил: — Между мечом и копьем, по сути, нет разницы. Секрет всех боевых искусств заключается в особой энергии «ти», исходящей вот из этого места, пониже пупка. Это сила без силы. Необходимо обладать духовной мощью, чтобы направлять поток «ти» и избавиться от потребности в физической силе.
        Слушатели с благоговением внимали рассказу. Внезапно откуда-то сзади раздался шум.
        - Ах ты, упрямая Обезьяна! — Молодой самурай ударил Хиёси тупой стороной копья.
        Хиёси отчаянно завопил. Удар, пришедшийся по бедру, был нестерпимым. Лицо Хиёси исказилось от боли, он согнулся пополам, растирая ушибленное место.
        Люди, слушавшие Горокуро, обступили Хиёси.
        - Скотина ленивая! — кричал самурай, избивавший Хиёси. — Притворяется, что не годен к военным занятиям.
        Со всех сторон на Хиёси посыпались упреки, насмешки и оскорбления.
        - Будет вам, — сказал незаметно подошедший Сёхаку. — Он ведет себя как сосунок, хотя вступил в тот возраст, когда надо уметь постоять за себя. Не дело жить в доме у воина и пренебрегать военной подготовкой. Я сам поговорю с ним. Юноша, — обратился он к Хиёси.
        - Да. — Хиёси взглянул Сёхаку прямо в глаза. С одного взгляда он понял, что Сёхаку — человек, с которым можно говорить свободно.
        - Похоже, ты не хочешь заниматься воинским делом, хотя состоишь на службе у воина. Верно?
        - Нет. — Хиёси покачал головой.
        - Почему ты не хочешь принять любезное приглашение молодых самураев и поупражняться с ними?
        - Если постигать искусство владения копьем и мечом, потребуется вся жизнь стать подлинным мастером.
        - Ты должен стремиться к этому.
        - Дело не в том, что мне не нравятся меч и копье. Раз уж мне суждено прожить одну жизнь, то, наверно, можно ограничиться постижением лишь внутренней сути боевого искусства. Я мечтаю изучить многое другое.
        - Что именно?
        - Науку.
        - Какую же?
        - О том, как устроен наш мир.
        - А что ты хочешь совершить?
        Хиёси улыбнулся:
        - Не хотелось бы говорить.
        - Почему?
        - Я мечтаю о таких деяниях, разговор о которых сейчас покажется глупым бахвальством. Вы поднимете меня на смех, едва я раскрою рот.
        Сёхаку пристально смотрел на Хиёси, размышляя о незаурядном поведении юноши:
        - Мне кажется, я отчасти понял тебя, но ты заблуждаешься относительно военного дела. Оно — не грубая сила и простое умение, как ты считаешь.
        - А что же?
        - Человек, овладев одним искусством, овладевает всеми искусствами. Военное искусство — вовсе не тупая сила и простая сноровка, а определенное состояние духа. Если в совершенстве развить дух, то сумеешь постигнуть все, включая науку и искусство правления, науку постижения мира и законы, по которым надлежит вершить суд над людьми.
        - По-моему, ваши молодцы почитают высшим искусством умение бить и дырявить копьем своих противников. Простому воину или рядовому самураю больше и не надо, но настоящему полководцу, который…
        - Ну-ка, заткнись! — заорал один из самураев и ударил Хиёси по щеке.
        - Ай! — Хиёси стиснул лицо ладонями, словно ему сломали челюсть.
        - Подобные оскорбления нельзя оставлять без ответа, иначе этот наглец совершенно забудется. Пожалуйста, господин Сёхаку, отойдите, мы сами с ним разберемся.
        Слова Хиёси озлобили всех воинов.
        - Он оскорбил нас!
        - Издевательство над правилами!
        - Надо как следует проучить выскочку!
        - Прикончить на месте! Господин не упрекнет нас!
        Воины готовы были привести угрозу в исполнение — оттащить Хиёси в кусты и снести ему голову. Сёхаку с трудом отбил юношу, чтобы не допустить смертоубийства.
        В тот же вечер Нохатиро пришел в комнату, где жили слуги, и негромко окликнул Хиёси, который в одиночестве сидел в углу с таким видом, словно у него разболелись зубы.
        - Да, слушаю вас!
        Лицо у него распухло.
        - Больно?
        - Не очень, — соврал Хиёси, прижимая к лицу мокрое полотенце.
        - Господин хочет поговорить с тобой. Пройди с черного хода, чтобы тебя не заметили.
        - Вот как? Господин? Он, верно, узнал о том, что произошло днем.
        - Твои бесстыдные речи довели до его сведения. Он только что повидался с господином Хиттой, так что наверняка знает обо всем. Он сам назначит тебе наказание.
        - Вы уверены?
        - В доме Мацуситы существует правило, обязывающее слуг и работников заниматься военным делом. Теперь господину придется особо поддерживать уважение к этому правилу. Можешь считать, что ты пропал.
        - Тогда я убегу отсюда. Не хочу умереть из-за такой ерунды.
        - Не говори глупости! — Нохатиро цепко схватил Хиёси за запястье. — Если ты сбежишь, мне придется совершить сэппуку. Мне приказано немедленно доставить тебя.
        - Значит, я не могу даже сбежать? — простодушно спросил Хиёси.
        - Слишком много ты болтаешь. Подумай, прежде чем рот разинуть. Услышав, что ты наговорил сегодня, и я назову тебя хвастливой обезьяной.
        Нохатиро велел Хиёси идти вперед, а сам двинулся следом, держа руку на рукояти меча. В густеющих сумерках порхали мотыльки. Свет из библиотеки падал на веранду, пол которой еще не просох от мытья.
        - Я привел Обезьяну! — Нохатиро опустился на колени.
        Кахэй вышел на веранду:
        - Ну и где он?
        Услышав над головой голос господина, Хиёси поклонился так низко, что уткнулся лбом в мох.
        - Обезьяна!
        - Слушаю, мой господин!
        - До меня дошло известие, что в Овари делают новый вид брони. Его называют домару. Поезжай туда и купи ее! Ты ведь родом оттуда, так что, по-моему, тебе это не составит труда.
        - Мой господин!
        - Отправишься сегодня!
        - Куда?
        - Туда, где ты сможешь раздобыть домару.
        Кахэй, достав из шкатулки немного денег, завернул их и протянул Хиёси. Тот, не веря своим глазам, смотрел то на деньги, то на хозяина. На глазах у него навернулись слезы, они покатились по щекам и закапали на руки.
        - Ты должен незамедлительно уйти, но назад можешь не торопиться. Ищи хорошенько, даже если несколько лет потребуется. Доставь мне самую лучшую броню. Выпусти его из задних ворот и проследи, чтобы все было спокойно. Он должен уйти до рассвета, — обратился Кахэй к Нохатиро.
        Невероятный поворот событий! Хиёси почувствовал, что дрожит. Он только что ждал казни, а сейчас… он дрожал от благодарности за сочувствие, проявленное Кахэем.
        - Благодарю вас, мой господин.
        Кахэй не выдал своих намерений, но Хиёси прекрасно понял хозяина.
        «Его не любят за его острый ум, — думал Кахэй. — Неудивительно, что Хиёси вызывает злобу и ревность».
        - За что, собственно, ты благодаришь меня? — произнес он с горькой улыбкой.
        - За то, что вы меня отпускаете.
        - Верно, но, Обезьяна…
        - Да, мой господин?
        - Ты никогда не добьешься успеха, если не научишься скрывать свой ум.
        - Знаю.
        - Почему тогда не сумел сдержаться сегодня на поле? Зачем восстановил всех против себя?
        - По глупости. Я потом даже поколотил себя.
        - Хватит наставлений. Ты очень умен, и я хочу помочь тебе. Люди, которые на тебя злились или завидовали тебе, обвиняли тебя в кражах. Стоило запропаститься булавке или пузырьку с пилюлями, недоброжелатели говорили, что это дело рук Обезьяны. Пересудам не было конца, ты возбуждаешь в людях злобу. Не забывай об этом!
        - Да, мой господин.
        - Я мог бы сегодня и не защищать тебя. На этот раз обвинения справедливы, но господин Сёхаку заранее рассказал мне о случившемся, поэтому сделаем вид, будто я, ничего не зная, отправил тебя с важным поручением. Понял?
        - Нет слов выразить мою признательность, господин. — Хиёси кланялся Кахэю, не сводя с него взгляда.
        Этой же ночью он покинул дом Мацуситы.
        Бросив на усадьбу последний взгляд, он поклялся, что никогда не забудет великодушия Кахэя.
        Потрясенный добротой бывшего господина, Хиёси раздумывал, как воздать должное Мацусите. Лишь тот, кто вечно подвергается издевательствам и побоям, способен оценить человеческую доброту.
        Когда-нибудь… да, в будущем… Каждый раз, переживая удивление или ужас, Хиёси повторял эти слова, как паломник молитву.
        Он вновь отправился в странствия, как бродячий пес, не зная, куда и зачем. Тэнрю широко разлилась, и, оказавшись вдали от человеческого жилья, Хиёси едва не расплакался от одиночества и страха перед неведомой судьбой. Но природа — ни звездное небо, ни глубокая река — не послала ему никакого знамения.
        Глупый князь
        - Прошу прощения! — Голос прозвучал дважды.
        Отовака, получивший сегодня выходной, отсыпался в помещении для отдыха воинов. Он глянул наружу и огляделся по сторонам:
        - Кто там?
        - Это я! — Голос доносился из-за живой изгороди, где усики вьюнка обвивали листья и колючки китайского апельсина.
        С веранды Отовака мог разглядеть только то, что кто-то стоит по ту сторону изгороди. Он вышел на веранду:
        - Кто это? Если у тебя дело, так ступай через главные ворота.
        - Они заперты.
        Отовака вгляделся попристальней и радостно воскликнул:
        - Обезьяна! Сын Яэмона, точно?
        - Да.
        - Почему ты не назвал своего имени? Скулишь, как собака.
        - Главные ворота заперты, а когда я подошел сюда, то увидел, что ты спишь. Ты заворочался, и я решил еще раз окликнуть тебя.
        - Нечего было церемониться. Жена, наверно, заперла ворота. Она пошла в лавку. Сейчас отопру.
        Хиёси помыл ноги и вошел в дом, и Отовака пристально уставился на него:
        - Где ты пропадал? Мы встретились с тобой на дороге два года назад. Никто не знает, жив ли ты. Твоя мать исстрадалась. Ты дал ей знать о себе?
        - Нет еще.
        - А дома был?
        - Заглянул ненадолго, прежде чем сюда направиться.
        - И не показался матери на глаза, а?
        - Я вообще-то украдкой пробрался домой прошлой ночью. Мать и сестра спали. Я только взглянул на них и поспешил сюда.
        - Чудной ты все же! Это ведь твой родной дом! Почему не сообщил близким, что жив и здоров? Как они бы обрадовались!
        - Я очень хотел повидать их, но, уходя из дома, я поклялся, что не вернусь, пока не добьюсь чего-то в жизни. Ничего путного из меня не вышло, и я не хочу попадаться на глаза отчиму.
        Отовака оглядел Хиёси с головы до ног. Белая хлопковая одежда на нем почернела от пыли, дождя и росы. Грязные волосы и темные от загара впалые щеки дополняли картину крайней нужды и изнурения.
        - А чем зарабатываешь на жизнь?
        - Продаю иголки.
        - Ни у кого не служишь?
        - Служил у нескольких самураев, не самых высокородных, но…
        - Ну, понятно. Тебе, по обыкновению, все быстро надоело. А сколько тебе лет?
        - Семнадцать.
        - Уродился дурачком, так ничего не попишешь, только не переигрывай, изображая простака. Всему есть предел. У дураков и терпение дурацкое, они все вынесут, но ты не таков, да и проделки у тебя иного свойства. Нечего удивляться, что мать горюет, а отчим сердится. Обезьяна! Чем же ты намерен заняться в этой жизни?
        Отовака бранил Хиёси за легкомыслие, но в душе жалел юношу. Он был близким другом покойного Яэмона и хорошо знал, как жестоко относится Тикуами к пасынку и к падчерице. Отовака молился, чтобы Хиёси совсем не пропал, оскорбив память несчастного отца.
        Вскоре вернулась жена Отоваки. Она заступилась за Хиёси:
        - Он — сын Онаки, а не твой. Зачем ты его ругаешь? Время попусту теряешь. Мне жаль мальчика. — Она достала арбуз, охлажденный в колодце, и угостила Хиёси. — Ему только семнадцать. Совсем несмышленыш! Вспомни себя в этом возрасте. Тебе уже за сорок, а ты по-прежнему пеший воин. Не самый подходящий пример для подражания.
        - Уймись, — обиделся Отовака. — Я не хочу, чтобы молодые люди прожили, как я, вот я и учу их уму-разуму. После церемонии совершеннолетия они только на словах считаются взрослыми, но в семнадцать пора быть настоящим мужчиной. Вот, к примеру, наш господин, князь Нобунага, да простит он мою неучтивость. Сколько ему лет, по-вашему?
        Отовака начал рассказывать о князе, но быстро сменил тему разговора, боясь, видимо, поругаться с женой.
        - Ах да! Завтра утром мы отправимся на охоту с князем. На обратном пути переправимся через реку Сёнаи — кто верхом, кто вплавь. Так что приготовь шнур к доспехам и соломенные сандалии.
        Хиёси, до сих пор сидевший с поникшей головой, посмотрел на воина:
        - Прости меня, мой господин.
        - Что за церемонии в моем доме?
        - Князь Нобунага занят только плаванием да охотой?
        - Да простят меня Небеса, но он на редкость никчемный человек.
        - И злобного нрава?
        - Да, хотя порой бывает учтивым.
        - По всей стране о нем идет дурная молва.
        - Вот как? Полагаю, врагам не за что любить нашего господина. Они боятся его.
        - Простите, что побеспокоил в выходной день, — сказал Хиёси, внезапно поднявшись на ноги.
        - Куда это ты заторопился? Переночуй у нас! Или я тебя обидел?
        - Нет.
        - Не стану задерживать тебя, если такая срочность. Почему бы тебе не зайти к матери?
        - Обязательно. Прямиком отправлюсь в Накамуру.
        - Вот и хорошо.
        Отовака проводил Хиёси до ворот и посмотрел, куда тот направился. Сердцем он чувствовал что-то неладное.
        Хиёси не пошел в Накамуру. Где же он нашел ночлег? Возможно, улегся у дороги или под деревьями возле храма. Деньги, полученные от Мацуситы Кахэя, он прошлой ночью подсунул матери и сестре. Летние ночи коротки, и он недолго ждал рассвета.
        С утра пораньше он вышел из деревни Касугаи и двинулся по направлению к Бивадзиме. Шел он медленно, перекусывая на ходу. У него было в запасе несколько рисовых колобков, завернутых в листья лотоса. Что он будет есть потом, не имея денег?
        Вообще-то еду можно раздобыть повсюду. Не зря она считается даром, ниспосланным нам Небесами. Хиёси, во всяком случае, верил в это. Благословение небесное нисходит на животных и птиц, а человеку предопределено зарабатывать пропитание в поте лица. Кто не работает, тот не ест. Человек, живущий ради насыщения желудка, существует понапрасну. Работай — и дары Небес придут сами собой. Словом, Хиёси ставил труд выше еды.
        Решив поступить на службу, Хиёси останавливался перед первым попавшимся домом и предлагал свои услуги плотникам или каменщикам. Видя, как человек тянет тяжелую тележку, он непременно подталкивал ее. Видя невыметенную дорожку, он спрашивал метлу и подметал. Он принимался за работу, когда его и не просили о помощи. Работал он добросовестно, поэтому ему всегда предлагали еду или давали мелочь. Такая жизнь не тяготила его, потому что он сам избрал ее. Он работал чистосердечно на пользу людям и верил, что Небеса вознаградят его.
        В это утро он проходил в Касугаи мимо кузницы, где засветло принялись за работу. Жена кузнеца хлопотала с малыми детьми. Хиёси убрал в кузнице, выгнал двух коров на выпас и наполнил ведра водой, за что был вознагражден завтраком и рисовыми колобками на обед.
        «День будет жарким», — подумал Хиёси, взглянув на утреннее небо. Еда подкрепила еще на один день его существо, хрупкое, как росинка. Мысли его были далеки от мирских забот. В такую погоду князь Нобунага непременно отправится на реку, и Отовака сказал, что будет там.
        Вдалеке показалась река Сёнаи. Хиёси поднялся с росистой травы и пошел к берегу, любуясь красотою утренних вод.
        С начала весны и до глубокой осени князь Нобунага упорно тренировался в форсировании реки. «Интересно, где он занимается? Надо было спросить у Отоваки», — подумал Хиёси. Камни на берегу высохли под жарким солнцем. Его лучи озаряли траву, и кусты, и лохмотья на Хиёси. «Подожду здесь», — решил Хиёси, усевшись на землю около кустарника. Князь Нобунага… Князь Ода Нобунага… Какой он человек? Недавно во сне и сейчас наяву имя Нобунаги сверлило мозг Хиёси, неизвестно что суля ему.
        Хиёси хотелось встретиться с князем, поэтому он и пришел на берег с утра пораньше. Нобунага являлся законным наследником Оды Нобухидэ, но было неясно, долго ли он усидит на княжеском престоле со своим буйным нравом. Молва гласила, что он глупый и очень вспыльчивый.
        Долгие годы Хиёси верил этим слухам, сожалея, что его родимый край не только беден, но и попал во власть к недостойному правителю. Понаблюдав жизнь в других провинциях, он начал думать иначе. Нельзя судить о людях поверхностно. И войны выигрываются не на полях сражений. У каждого края свой уклад и свои обычаи, под которыми таились неведомые стороннему глубины. Беззащитная на первый взгляд провинция могла обладать потаенной мощью. А внешне процветающие края, например Мино и Суруга, давным-давно прогнили изнутри.
        Владения Оды и Токугавы казались маленькими и бедными в окружении больших и могущественных провинций. Оба этих края обладали внутренней силой, которой недоставало их влиятельным соседям, иначе они бы не уцелели.
        Если Нобунага действительно так глуп, как о нем рассказывали, то как ему удается удерживать крепость Нагоя? Нобунаге всего девятнадцать, отец его умер три года назад. И за это время юный жестокий, неумный военачальник не только удержал доставшееся по наследству, но и прибрал к рукам всю провинцию. Как это ему удалось? Кое-кто утверждал, что дело не в Нобунаге, а в его многоопытных приверженцах, попечению которых несчастный отец поручил судьбу безумного сына. Их звали Хиратэ Накацукаса, Хаяси Садо, Аояма Ёсаэмон и Найто Кацускэ. Четыре столпа поддерживали могущество клана Ода, а юный князь представал в молве марионеткой. Пока живы верные слуги, порядок в доме обеспечен, но стоит обрушиться хотя бы одной колонне, и клан неизбежно падет. С особым нетерпением выжидали этот момент Сайто Досан из Мино и Имагава Ёсимото из Суруги. Их отношение к Нобунаге не было ни для кого секретом.
        Услышав боевой клич, Хиёси взглянул в ту сторону, откуда он доносился. Вдалеке над берегом реки клубилась желтая пыль. Хиёси встал и прислушался. «Похоже, что-то затевается», — взволнованно подумал он. Битва, что ли? Хиёси сломя голову помчался по траве и вскоре увидел, что происходит. Отряд воинов Оды, который он ждал с утра, прибыв на место, начал боевые учения.
        Князья и предводители кланов иносказательно величали эти учения «рыбалкой», «соколиной охотой» и «уроком плавания». Пренебрежение боевой подготовкой равносильно самоубийству.
        Сидя в высокой траве, Хиёси невольно вздохнул. На другом берегу разбили лагерь между крутым прибрежьем и пологой равниной. Знамена с изображением родового герба Оды трепетали на ветру между шатрами для отдыха. Там и тут мелькали воины, но самого Нобунаги не было видно. И на этом берегу, впрочем, разбили точно такой же лагерь. Лошади ржали и топтались на месте, а от возбужденных голосов воинов вода в реке зарябила. В воде неожиданно оказалась лошадь без всадника. Она нервно фыркала, пока не выбралась на отмель чуть ниже по течению.
        «Это называется у них „уроком плавания“», — изумленно подумал Хиёси.
        Молва, шедшая по всей стране, была по большей части ошибочной. Нобунагу называли слабоумным и жестоким, но никто не имел доказательств того и другого. Люди видели только, что Нобунага почти полгода каждый день отправляется на «плавание» или «рыбалку». Теперь Хиёси понял, что дело не в забавах или купанье изнеженного князя. На реке происходили настоящие боевые учения.
        Сначала самураи в обычной одежде скакали небольшими группами. По сигналу барабанов они разбились на два отряда и въехали в реку. Следом в воду устремились и пешие воины. Вода вскипела, и в белой пене началась подлинная битва: самураи бились с самураями, пешие воины — с пешими. Бамбуковые копья и дротики тучей взметнулись в воздух. Копьеносцы в основном кололи остриями. Дротики, не попавшие в цель, падали в воду, поднимая брызги. Восемь военачальников в одеждах, цвета которых означали принадлежность к тому или иному лагерю, участвовали в сражении с копьями наперевес.
        - Дайскэ, я здесь! — воскликнул молодой самурай на коне, врезавшийся в гущу противника.
        На нем поверх белого кимоно были латы, а в руке он держал роскошный ярко-красный меч. Он вплотную подъехал к сидящему на коне Дайскэ Итикаве, командиру лучников и копьеносцев, и без предупреждения ударил его в бок бамбуковым копьем.
        - Ах ты, негодяй! — закричал от боли Дайскэ. Ухватившись за копье, он преодолел напор самурая и ударил его в грудь. Молодой соперник был хрупкого сложения. Покраснев от натуги, он одной рукой ухватился за копье Дайскэ, а другой занес драгоценный меч над головой противника. Дайскэ оказался сильнее, и молодой самурай свалился с лошади в реку.
        - Нобунага! — невольно воскликнул Хиёси.
        Дозволительно ли вассалам позволять такое отношение к своему господину? Не был ли вассал сейчас более жестоким, чем князь, снискавший нелестную молву?
        Так думал Хиёси, хотя со своего места он не мог утверждать, что поверженным был Нобунага. Захваченный зрелищем, Хиёси привстал на цыпочки. Потешный бой на реке продолжался. Если с лошади упал Нобунага, то его соратники должны поспешить на помощь, но никто не обратил внимания на исход скоротечного поединка.
        Вскоре один из воинов вскарабкался на противоположный берег. Это был тот самый самурай, которого вышибли из седла. Издали он походил на Нобунагу. Отряхиваясь, как мокрая крыса, он топал ногой и орал:
        - Никто со мной не совладает!
        - Вон командир восточного войска! Окружите его и возьмите живым! — приказал Дайскэ соратникам.
        Поднимая тучи брызг, пешие воины устремились к Нобунаге. Бамбуковым копьем он свалил одного из противников ударом по шлему, затем бросился с копьем на следующего врага.
        - Не подпускай их к себе!
        Несколько соратников поспешили на выручку своему князю.
        - Подайте мне лук! — скомандовал Нобунага с высокого берега.
        Двое оруженосцев выбежали из шатра с луками в руках.
        - Не дайте им пересечь реку!
        Отдавая приказ, Нобунага прицелился, выстрелил из лука и вновь натянул тетиву. Стрелы были учебными, без боевых наконечников, но, пападая в голову с малого расстояния, стрела валила «врага» с ног. Нобунага стрелял с необыкновенной скоростью. Трудно было поверить, что он стреляет в одиночку. У него дважды рвалась тетива, ему приходилось брать другой лук, но смена оружия отрывала его от стрельбы лишь на мгновение. Воины рядом с командиром сражались самоотверженно, но выше по течению реки оборону восточного войска прорвали. Западное войско, овладев противоположным берегом, с победными кличами окружило шатры Нобунаги.
        - Мы проиграли!
        Нобунага отшвырнул лук и разразился хохотом. Повернувшись к торжествующим победителям, он с улыбкой внимал их победной песне.
        Дайскэ и его стратег Хирата Самми побежали навстречу Нобунаге.
        - Князь, вы не поранились?
        - Со мной ничего не может произойти в воде.
        В душе Нобунага чувствовал себя униженным.
        - Завтра верх возьму я, — сказал он Дайскэ. — Готовься, тебе придется нелегко, — он приподнял бровь.
        В разговор вступил Самми:
        - Мой князь, когда мы вернемся в крепость, не позволите ли вы мне объяснить просчеты в ваших сегодняшних действиях?
        Нобунага его уже не слышал. Скинув доспехи, он нырнул в воду, чтобы освежиться.
        Правильные черты лица, изящная фигура Нобунаги свидетельствовали о красоте его предков. Нобунага поражал всех ярким блеском немигающих глаз. Зная это, он обычно маскировал этот свет искорками беззаботного смеха, а его собеседник чувствовал себя одураченным. Двенадцать братьев и семь сестер Нобунаги отличались такими же утонченными манерами и благородной внешностью, которые передавались из поколения в поколение истинно княжеского рода.
        - Тебе это может досаждать, но денно и нощно, как молитву, ты не должен забывать о своем происхождении. Клан Ода основал священник из храма Цуруги. В далеком прошлом один из твоих предков принадлежал к роду Тайра, восходящему к самому императору Камму. В твоих жилах течет императорская кровь.
        Нобунага постоянно выслушивал это наставление от Хиратэ Накацукасы, одного из четырех мудрецов, на попечение которым оставил его отец, переезжая из родной Фуруватари в Нагойский замок. Накацукаса был воистину преданным соратником, но нагонял тоску и скуку на Нобунагу.
        - Ну, ясно. Я понял, — бормотал обычно в ответ Нобунага и отворачивался от старика.
        Старец, не обращая внимания на недовольство князя, причитал:
        - Вспомни о своем достославном отце. Защищая Овари, он утром бился на северной границе, а вечером отражал вторжение с востока. Можно было по пальцам одной руки пересчитать дни, когда ему удавалось снять доспехи и побыть дома с детьми. Несмотря на непрерывные войны, он оставался верным слугой императора и однажды послал меня в столицу, чтобы укрепить стену вокруг императорского дворца. Он к тому же послал ко двору четыре тысячи канов. И нашел время для возведения большого храма в Исэ. Таков был твой отец! А среди твоих предков…
        - Хватит! Я много раз слышал твои рассказы!
        Когда Нобунага сердился, его изящные уши багровели. Он с самого детства впадал в гнев, выслушивая эти истории, и Накацукаса прекрасно знал это. Он понимал, что в споре с Нобунагой лучше взывать к чувствам, а не к здравому смыслу. Когда его подопечный готов был выйти из себя, Накацукаса менял тему разговора:
        - А не подышать ли нам воздухом?
        - Может, верхом покататься?
        - Если хочешь.
        - Ты, старик, тоже поедешь.
        Верховая езда была излюбленным занятием Нобунаги. Площадки для верховой езды были тесными для него. Он уезжал на три-четыре ри от крепости, а потом во весь опор мчался обратно.
        В тринадцать лет Нобунага впервые принял участие в битве, а в пятнадцать лишился отца. С годами он стал держаться все более вызывающе. В день похорон отца он оделся самым неподобающим образом.
        Все изумленно смотрели на него, не веря собственным глазам. Нобунага подошел к алтарю, взял горсть благовоний и развеял их над телом отца. Затем, ко всеобщему изумлению, вернулся к себе в крепость.
        - Позор! Неужели это наследник!
        - Безумец!
        - До чего мы дожили!
        Таковы были первые впечатления тех, кто привык к сиюминутным выводам. Люди, склонные к размышлениям, проливали горькие слезы, оплакивая судьбу клана Ода.
        - У Кандзюро, младшего брата Нобунаги, превосходные манеры, и он достойно вел себя на похоронах, — заметил один из приближенных покойного князя.
        Он, как и многие, жалел о том, что наследником стал не Кандзюро, а Нобунага. Монах, сидевший в дальнем конце комнаты, спокойно возразил:
        - Нет-нет… Нобунага — человек с большим будущим. Он внушает ужас.
        Эти слова потом передали старшим членам клана, но никто не воспринял их всерьез.
        Незадолго до смерти сорокашестилетний Нобухидэ, следуя доброму совету Накацукасы, настоял на помолвке старшего сына с дочерью Сайто Досана из Мино. Долгие годы Мино и Овари враждовали, так что предстоящий брак имел политическое значение. Подобных союзов было много в охваченной раздорами Японии.
        Досан охотно воспользовался предложением, хотя ему пришлось отдать любимую дочь наследнику клана Ода, которого все — от ближайших соседей до самой столицы — считали слабоумным. Досана не смутило это, потому что он давно с завистью поглядывал на Овари.
        Глупость, жестокость и безобразия Нобунаги день ото дня становились все очевидней. Такое поведение соответствовало его тайным намерениям. На четвертый месяц двадцать второго года правления Тэммон Нобунаге исполнилось девятнадцать.
        Стремясь поскорее повидаться с будущим зятем, Сайто Досан назначил первую встречу в храме Сётокудзи в Тонде, на границе между их провинциями. В Тонде обитала буддийская секта Икко. Храм находился неподалеку от деревни в семьсот дворов.
        Во главе внушительного отряда Нобунага выехал из крепости Нагоя, пересек реки Кисо и Хида и прибыл в Тонду. Пятьсот человек из его воинства были вооружены большими луками или мушкетами, еще четыреста были с красными пиками в восемнадцать сяку длиной. Процессию замыкали триста пеших воинов. Путь они проделали в глубоком молчании. Нобунага ехал в середине войска, в окружении конной свиты. Они подготовились к любым неожиданностям.
        Стояли первые дни лета. Ячменные колосья наливались нежной желтизной. Легкий ветерок с Хиды освежал воинов. Из-за заборов свешивались ветви деревьев. Дома в Тонде были ладными, у многих имелись свои рисовые амбары.
        - Вот они!
        Сайто выставил дозор из двух самураев низкого ранга на краю деревни. В аллее шелковичных деревьев, тянущейся через деревню, мирно щебетали ласточки. Дозорный опустился на колени перед маленькой хижиной и произнес:
        - Процессия уже показалась. Скоро прибудут.
        Темные, закопченные стены хижины с земляным полом скрывали мужчин в богатых кимоно с дорогими мечами.
        - Хорошо. Вы, двое, спрячьтесь в кустарнике за шатром, — приказал князь Досан своим приближенным.
        Сам он стоял у стены, внимательно наблюдая за происходящим.
        О Нобунаге рассказывали немало историй. «Каков же он в жизни? — думал Досан. — Что он за человек?» Ему хотелось посмотреть на будущего зятя до торжественной встречи. Предусмотрительность никогда не изменяла Досану, вот почему и сейчас он скрывался в придорожной хижине.
        - Мой господин! Люди из Овари прибыли.
        Досан со вздохом посмотрел через окошко на дорогу. Его приближенные сгрудились у входа, приникнув к щелкам в деревянной двери. Наступила мертвая тишина.
        Затихли и птицы на деревьях. Шорох крыльев, когда они внезапно срывались с насиженной ветки, нарушал настороженное молчание. Все отчетливее слышалась мерная поступь пеших воинов. Стрелки с отполированным до блеска оружием шагали по десятку в ряд, отрядами по сорок человек. Пики копьеносцев показались людям из Мино лесом красных деревьев. Досан с затаенном дыханием вглядывался в лица воинов, запоминая при этом способ их построения. Вскоре послышался стук подков и громкие голоса. Досан завороженно смотрел на текущий мимо поток воинов.
        Лошадь всадника в центре группы выделялась благородством породы, грива ее пламенела на солнце. В инкрустированном перламутром седле гордо восседал Нобунага, сжимая в руке красные поводья, перевитые белой нитью. Он весело перекликался со своими спутниками.
        - Что это? — вырвалось у Досана.
        Нобунага выглядел ослепительно. Досан слышал о том, что глава клана Ода одевается с чрезмерной роскошью, но вид Нобунаги изумил его.
        Нобунага ловко сидел на породистом скакуне. Узел волос на затылке перевязан бледно-зеленой лентой. Одежда играла буйством красок. И большой, и малый меч были увиты жгутами освященной рисовой соломы. На поясе висели мешочек с трутом, фляга из тыквы-горлянки, склянка с целебным снадобьем, складной веер, деревянная фигурка лошади и несколько драгоценных камней. Поверх кимоно из златотканой парчи была накидка из тигровой и леопардовой шкур.
        - Дайскэ, мы приехали? Это Тонда? — спросил Нобунага.
        Он говорил так громко, что Досан отчетливо слышал каждое его слово.
        Дайскэ, возглавлявший свиту, подскакал к князю:
        - Да, это Тонда, и храм Сётокудзи вон там. Нам надо предстать перед будущем тестем в лучшем виде.
        - Храм принадлежит секте Икко, верно? Г-м-м… Здесь очень тихо. Похоже, никто не воюет в этих краях.
        Нобунага посмотрел поверх шелковичных деревьев, возможно разыскивая в синем небе своих соколов. Мечи у него на поясе тихо постукивали друг о друга.
        Приверженцы Досана едва удерживались от смеха.
        - Это вся процессия? — спросил Досан.
        - Вся.
        - Вы его внимательно разглядели?
        - Насколько возможно с такого расстояния.
        - Его внешность не противоречит тем слухам, которые до нас доходили. Лицом он хорош и фигурой ладен, но тут у него явно чего-то не хватает! — Досан постучал себя пальцем по лбу.
        Несколько соратников Досана вбежали в хижину через черный ход.
        - Пожалуйста, поторопитесь, господин! Не беда, если насторожится Нобунага, но беда, если неладное почувствуют его приверженцы. Вам следовало бы первым прибыть в храм.
        Они вышли из хижины и поспешили по неприметной тропе к храму. В ту минуту, когда первые всадники из Овари подъехали к главным воротам, Досан и его спутники проскользнули на территорию храма через боковую калитку. Быстро переодевшись, они подошли изнутри к главным воротам, где уже собралось множество народу. Встреча должна была состояться в храмовом парке, поэтому все люди Мино стояли у ворот. Храм с огромным залом и просторными помещениями для гостей опустел, и по его анфиладам гулял ветер.
        Касуга Тангэ, один из главных советников Досана, спросил у своего господина, когда тот собирается выйти к гостям.
        - Я к ним вообще не выйду, — покачал головой Досан.
        Высокомерие было у него в крови. Нобунага всего лишь его будущий зять.
        Дело заключалось, однако, в другом. Нобунага, как и Досан, был и князем, и правителем провинции, поэтому его приверженцам казалось, что на встрече должен быть соблюден одинаково высокий уровень сторон. Досан обладал преимуществом как тесть Нобунаги, но не лучше ли при первой встрече руководствоваться не родственными узами, а положением обоих князей? Размышляя так, Тангэ решился повторить свой вопрос. Досан упрямо утверждал, что можно обойтись без его выхода.
        - В таком случае мне выйти к нему без свиты?
        - Нет, не нужно. Достаточно будет приветствий Хотты Доку.
        - Как вам угодно.
        - Ты будешь наблюдать за встречей. Проследи, чтобы семьсот человек в коридоре, ведущем в зал, выстроились как подобает.
        - Они, верно, уже там.
        - Держи опытных воинов наготове и прикажи им хорошенько прочистить глотку, когда мой зять пойдет мимо них. Построй лучников и стрелков в саду. Всем остальным прикажи держаться высокомерно.
        - Все ясно. Едва ли нам представится лучшая возможность, чтобы продемонстрировать могущество Мино и сокрушить гордыню вашего зятя. Мы готовы.
        - Так называемый зять еще глупее, чем я предполагал. Съедят все, что ни подадим, на этикет можно внимания не обращать. Я подожду пока здесь. — Досан с трудом сдерживал зевоту и явно намеревался прилечь.
        Тангэ направился в коридор осмотреть стражу, затем, подозвав подчиненного, шепнул ему что-то на ухо.
        Нобунага поднимался по ступеням главного входа, где собралось не менее сотни приверженцев Сайто — от старейшин рода до молодых, еще не посвященных в самураи. Они простерлись ниц, приветствуя важного гостя.
        Нобунага внезапно прервал неторопливое восхождение по ступеням.
        - Где бы мне передохнуть? — Голос его звучал непринужденно, почти нагло.
        По толпе пробежал недоуменный шепот.
        - Разумеется, господин!
        Опущенные в пыль лица мгновенно оторвались от земли. Хотта Доку прополз вперед и простерся у ног князя из Овари:
        - Извольте сюда! Пожалуйста, отдохните, мой господин!
        Встав на ноги, но продолжая непрерывно кланяться, он показал Нобунаге дверь справа от основного входа и повел его по восходящему вверх коридору.
        Нобунага осмотрелся по сторонам.
        - Недурно устроились, — произнес он. — Хороший храм! Глицинии в полном цвету. Чудесный аромат!
        Не обращая ни на кого внимания, он вошел в комнату, за ним проследовали оруженосцы. Отдохнув около часа, он выглянул из-за ширмы:
        - Эй, кто-нибудь! Показывайте дорогу. Полагаю, тесть хочет со мной побеседовать. Верно? Где князь Мино?
        Нобунага изменил прическу и вплел в волосы другую ленту. Сбросив накидку из шкур тигра и леопарда, он переоделся в белое кимоно, на котором золотом был вышит фамильный герб клана Ода. Поверх он надел безрукавную накидку с изображением павлонии на пурпурном фоне. Малый меч он заткнул за пояс, а большой нес в руке. Он походил на изящного юного придворного.
        Люди Мино не узнали преобразившегося князя. Приверженцы Нобунаги, привыкшие к его роскошно-вычурным одеждам, тоже поразились. Нобунага в одиночестве решительно зашагал по коридору. Он шел, глядя по сторонам, и громогласно восклицал:
        - К чему эскорт! Хочу поговорить с тестем с глазу на глаз!
        Доку призвал на помощь Касугу Тангэ. Встав по обе стороны входа в главный зал, они поспешно представились князю.
        - Меня зовут Хотта Доку, я старший советник князя Сайто Досана.
        - Я также старший советник, Касуга Тангэ. Вы совершили утомительное путешествие, и я счастлив, что оно обошлось благополучно. Можно лишь пожалеть о скоротечности нашей встречи.
        Пока советники расточали любезности, Нобунага быстро прошел мимо них и вступил из коридора в зал с отполированным до зеркального блеска полом. В зале вдоль стен стояло множество народу. Нобунага словно не заметил собравшихся.
        - Здесь недурно! — воскликнул он.
        На доблестных воинов он смотрел как на придорожную траву.
        Подойдя к входу в покои, в которых расположился Сайто, он обернулся к Доку и Тангэ:
        - Здесь?
        - Да, мой господин, — ответил Доку, запыхавшийся от беготни следом за гостем.
        Нобунага, важно кивнув, бесцеремонно прошел в указанную комнату. Войдя в нее, он непринужденно уселся в углу, откинувшись спиной к колонне, и уставился вверх, якобы любуясь росписью на потолке. Глаза его были холодны, а лицо непроницаемо. Он отличался изяществом, которое нечасто встретишь даже при императорском дворе. Человек, залюбовавшийся им, упустил бы из виду дерзость его взгляда. Из другого угла комнаты послышался легкий шорох, словно кто-то лежавший поднимался на ноги. Из глубокой тени появился Досан. Он прошел на середину комнаты и величаво сел, всем своим видом демонстрируя превосходство.
        Нобунага притворился, будто не заметил этого. Он с равнодушным видом обмахивался веером. Досан отвел глаза. Не существовало определенного этикета, предписывающего, как должно тестю говорить с зятем, поэтому он предпочел не нарушать молчание. Атмосфера в комнате накалялась. Досан нервно подергивал бровью. Доку, не выдержавший напряжения, приблизился к Нобунаге и простерся перед ним на татами.
        - Господин, позвольте представить — князь Сайто Досан. Не соизволите ли, мой господин, обратиться к нему с приветствием?
        - Вот как? — произнес Нобунага, выпрямившись. — Я — Ода Нобунага. Рад встретиться с вами, — он слегка поклонился.
        Настала очередь Сайто выказывать уважение.
        - Я давно ждал этой встречи. Счастлив, что настал день, когда мое желание сбылось.
        - Мое сердце преисполнено радости и гордости. Мой тесть в преклонном возрасте, но пребывает, по-моему, в добром здравии.
        - Что значит — преклонный возраст? Мне недавно исполнилось шестьдесят, и я не чувствую себя стариком. А ты рядом со мной — цыпленок, едва вылупившийся из скорлупы. Ха-ха-ха! В шестьдесят начинается лучшая мужская пора!
        - Счастлив, что у меня есть тесть, на которого можно положиться.
        - В любом случае сегодня знаменательный день. Надеюсь, при нашей следующей встрече ты порадуешь меня внуком.
        - С превеликим удовольствием.
        - Мой зять — человек прямодушный. Тангэ!
        - Да, мой господин!
        - Настал час трапезы. — Произнося эти слова, Досан одновременно отдал взглядом и другое распоряжение.
        - Понятно.
        Тангэ не был уверен, что правильно истолковал приказ во взоре повелителя, но понял, что настроение его переменилось к лучшему. Тангэ решил, что старик попытается очаровать зятя, и приказал заменить простые блюда на более изысканные.
        Досан одобрил старания Тангэ. Он даже вздохнул с облегчением. Тесть и зять обменялись здравицами, и застольная беседа приняла неофициальный характер.
        - Ах да, вспомнил! — внезапно вырвалось у Нобунаги. — Князь Досан, мой дорогой тесть, на пути сюда я встретил чрезвычайно потешного человечка.
        - Вот как! И кто же он?
        - Уморительный старичок вроде вас, даже лицом на вас похожий. Он подглядывал за тем, как мы ехали сюда, спрятавшись у окна в жалкой хижине. У меня сегодня первая встреча с вами, но когда я увидел вас… Не стану скрывать — вы точная копия того человека. Правда забавно? — Весело расхохотавшись, Нобунага прикрыл рот веером.
        Досан сидел с таким видом, словно проглотил горькую пилюлю. Холодный пот прошиб Хотту Доку и Касугу Тангэ. Трапеза закончилась, и Нобунага поднялся со своего места:
        - Я злоупотребляю вашим гостеприимством. Пора! Нам надо успеть переправиться через Хиду и встать на привал до заката. Позвольте откланяться.
        - Неужели вы нас покидаете? — Досан тоже поднялся с места. — Жаль отпускать вас, но я вас провожу.
        Ему тоже надо было вернуться в крепость до заката.
        Лес из пик взметнулся ввысь и двинулся на восток; закатное солнце светило воинам в спину. По сравнению с воинством Нобунаги копьеносцы Мино казались карликами, и они явно уступали в боевом духе.
        - Зачем я дожил до этого дня! Настанет время, и моим детям придется вымаливать жизнь у этого ненормального. Такова судьба! — сетовал Досан, покачиваясь в паланкине.
        В чистом поле ударили барабаны и гулко запели раковины. Некоторые воины Нобунаги купались в Сёнаи, другие упражнялись в верховой езде и метали бамбуковые копья. Услышав сигнал раковины, все мгновенно выстроились перед шатром, ожидая, пока их предводитель усядется на коня.
        - Пора возвращаться в крепость.
        Нобунага плавал в реке больше часа, понежился на солнышке, потом вновь бросился в реку, резвясь, как водяной. Наконец он сказал, что пора в обратный путь, и тут же направился к шатру. Скинув белую набедренную повязку, в которой купался в реке, он вытерся и облачился в охотничий костюм и легкие доспехи.
        - Коня! — нетерпеливо бросил Нобунага.
        Его приказы исполнялись мгновенно и беспрекословно, но порой ставили в тупик приверженцев Нобунаги. Случалось, они ошибочно истолковывали смысл его очередного приказа и попадали впросак из-за непредсказуемости молодого князя. Положение спасал Итикава Дайскэ. Когда невнятные речи Нобунаги приводили его воинов в замешательство, Дайскэ произносил одно слово, и ряды пеших и конных выстраивались, как колосья на рисовом поле.
        Нобунага был явно в хорошем настроении. Он развернул войско и двинулся в сторону крепости Нагоя. Нобунага, как всегда, находился в середине процессии. Сегодняшние учения длились около четырех часов. Нещадно палило летнее солнце. Взмыленные лошади и потные пешие воины выступили в поход. Зеленые кузнечики с пронзительным стрекотом прятались в придорожной траве. Бледные лица воинов заливал пот, Нобунага вытирал лоб рукавом. Он передохнул и вернулся в привычное состояние вспыльчивости.
        - А это что за пугало бежит?
        Ничего не ускользало от взора Нобунаги. Несколько пеших воинов, заметивших Хиёси раньше предводителя, кинулись к нему по высокой, по плечи, траве. Хиёси просидел в зарослях весь день в надежде встретиться с молодым князем. Он следил за тем, что происходило утром на реке. Его заметили и прогнали дозорные, поэтому он, решив подстеречь Нобунагу на обратном пути в крепость, притаился в высокой придорожной траве.
        «Сейчас или никогда», — думал Хиёси. Он словно не чувствовал себя, сосредоточившись на князе Овари. Хиёси надрывно закричал, сам не понимая вылетавших из его глотки слов. Он знал, что рискует собственной жизнью. Хиёси могли заколоть длинной пикой, прежде чем он успел бы приблизиться к своему кумиру, но он не испытывал страха. Или он сделает шаг к великой цели, или расстанется с жизнью.
        Вскочив на ноги, он увидел Нобунагу и с закрытыми глазами бросился навстречу ему:
        - Умоляю! Пожалуйста, возьмите меня к себе на службу! Я мечтаю служить вам и отдать за вас жизнь!
        Хиёси хотел произнести эти слова, но когда стражи преградили ему дорогу скрещенными пиками, от волнения голос его сорвался, и речь превратилась в бессмысленный лепет.
        Он выглядел ничтожнее самого последнего оборванца. Грязные волосы были в пыли и колючках. Пот и грязь размазались по лицу коричневато-серыми пятнами. Живыми на этом лице оставались только глаза, но и они не разглядели скрещенные пики. Один из воинов зацепил Хиёси за ноги древком копья, но юноша все же прорвался на расстояние в десять шагов от того места, где восседал на лошади Нобунага.
        - Прошу вас, мой господин! — закричал Хиёси, ухватившись за конскую сбрую.
        - Ну и свинья! — грозно произнес Нобунага.
        Воин, стоявший за спиной у Хиёси, сгреб его за ворот и швырнул наземь. Он было занес над ним пику, но внезапно Нобунага воскликнул:
        - Не трогай!
        Настойчивая мольба жалкого заморыша заинтересовала князя. Он, возможно, почувствовал и отчаянную надежду, горевшую в душе странного создания.
        - Говори!
        Хиёси мгновенно забыл о боли, причиненной стражем.
        - Мой отец служил у вашего отца пешим воином. Его звали Киносита Яэмон. Я его сын, Хиёси. После смерти отца я жил с матерью в Накамуре. Я хотел поступить к вам на службу и долго искал человека, который за меня поручился бы, но понял, что мне суждено обратиться прямо к вам. Ради этого я рискую собственной жизнью. Меня можно убить прямо на месте. Я без колебаний отдам жизнь за вас, служа вам. Соизвольте распорядиться моей жизнью. Сбудется наша мечта — отца, покоящегося под листьями и травой, и сына, рожденного в этой провинции.
        Он говорил быстро и сбивчиво, как в бреду, но его бесхитростная откровенность тронула Нобунагу. Сильнее слов об искренности Хиёси свидетельствовала одержимость его поведения и речей.
        Нобунага усмехнулся.
        - Забавный парень, — сказал он одному из приближенных и обратился к Хиёси: — Значит, ты хочешь служить мне?
        - Да, мой господин.
        - А что ты умеешь делать?
        - Ничего, мой господин.
        - Ничего не умеешь и просишься ко мне на службу.
        - У меня нет ничего, кроме желания умереть за вас.
        Нобунага пристально вглядывался в юношу.
        - Ты несколько раз назвал меня своим господином, хотя тебе не дано право быть моим подданным. Почему ты называешь меня так?
        - Родившись в Овари, я всегда считал, что если я поступлю на службу, то моим господином непременно окажетесь вы. Наверно, поэтому я и называю вас «мой господин».
        Нобунага одобрительно кивнул.
        - Забавный, — сказал он, обращаясь к Дайскэ.
        - Действительно. — Дайскэ выдавил из себя улыбку.
        - Хорошо, беру тебя. С сегодняшнего дня ты у меня на службе.
        Хиёси не сдержал слез радости. Многие из свиты Нобунаги удивились такому решению, но подумали, что их господин, по обыкновению, поддался капризу. Хиёси, ликуя, ворвался в ряды воинов, но его встретили хмурые взгляды.
        - Не сюда! Ступай в самый конец войска и держись за хвост лошади, груженной поклажей.
        - Да, да, конечно!
        Переживая неземное блаженство, Хиёси послушно побежал в последние ряды колонны.
        Войско приближалось к Нагое, и дорога перед ним пустела, словно ее выметали громадной метлой. Мужчины и женщины падали ниц и на обочине, и на пороге собственного дома.
        Нобунага не утруждал себя приличиями даже при народе. Он одновременно шумно прочищал глотку, беседовал с подчиненными и смеялся. Мог есть дыню в седле, выплевывая семечки на дорогу.
        Хиёси впервые шагал не по обочине, а по середине этой дороги. Не спуская глаз со своего нового повелителя, он думал: «Вот она, дорога! Значит, я ступил на мой единственный Путь».
        Перед ними выросла крепость Нагоя. Вода во рву была болотного цвета. Миновав мост Карабаси, процессия проследовала через площадь и скрылась за воротами крепости. Хиёси много раз доведется ходить по этому мосту и входить в крепостные ворота, но сегодня он впервые приблизился к замку.
        Наступила осень.
        Поглядывая на жнецов в рисовом поле, невысокий самурай быстрым шагом шел по направлению к Накамуре. Дойдя до дома Тикуами, он остановился и громко закричал:
        - Матушка!
        - Неужели! Это же Хиёси!
        Онака родила еще одного ребенка. Сидя посреди разложенных на просушку красных пеленок, она баюкала дитя на руках, подставляя его бледное тельце последним лучам еще жаркого солнца. Увидев, как изменился ее старший сын, Онака разволновалась. Радовалась она или горевала? Губы у нее задрожали, а на глазах выступили слезы.
        - Это я, матушка! Как вы поживаете?
        Одним прыжком Хиёси оказался на соломенной циновке рядом с Онакой. Мать обняла его так же ласково, как баюкала младенца. От нее исходил запах материнского молока.
        - Что случилось? — спросила она.
        - У меня выходной. Сегодня я в первый раз покинул крепость с тех пор, как там очутился.
        - Какое счастье! Твой внезапный приход испугал меня. Подумала, что у тебя новые неприятности.
        Она облегченно вздохнула и улыбнулась. Теперь Онака внимательно оглядела повзрослевшего сына. Она рассматривала его чистую шелковую одежду, прическу, два меча за поясом. К удивлению Хиёси, мать разрыдалась.
        - Матушка, надо радоваться! Я ведь состою на службе князя Нобунаги. Порой мне приходится выполнять черную работу, но я правда зачислен на самурайскую службу.
        - Ты давно мечтал о ней. Ты немалого добился в жизни. — Онака закрыла лицо руками.
        Хиёси обнял мать:
        - Я специально переоделся в чистое и причесался, чтобы вас порадовать. Но дело не в этом! Я докажу вам, на что способен, и сделаю вас счастливой. Матушка, вы проживете долго-долго!
        - Когда я услышала о том, что случилось летом… Я уже и не чаяла с тобой свидеться!
        - Отовака вам рассказал?
        - Да, зашел к нам и сказал, что ты подкараулил князя, и он взял работником к себе в крепость. Я едва не умерла от счастья.
        - Если такой пустяк так обрадовал вас, то представляете, как счастливы вы будете потом? Мне разрешили теперь носить родовую фамилию.
        - И какую ты взял?
        - Киносита, как у отца. Изменили и мое собственное имя. Теперь меня зовут Токитиро.
        - Киносита Токитиро.
        - Да. Красиво, правда? Вам придется пожить в бедности еще какое-то время в этом жалком доме, но наберитесь терпения! Вы — мать Киноситы Токитиро!
        - Впервые в жизни я такая счастливая! — повторила Онака, и слезы катились у нее из глаз.
        Хиёси радовался от всей души. Кто, кроме матери, заплачет от счастья, видя успех сына. Хиёси подумал, что годы скитаний, голода и унижений не пропали даром, воспоминания о них делали нынешнюю встречу еще отраднее.
        - А как поживает Оцуми?
        - Она в поле убирает урожай.
        - Она здорова?
        - Она такая же, как всегда, — ответила Онака, вспомнив о безрадостной юности дочери.
        - Расскажите ей, пожалуйста, что скоро ее невзгодам придет конец. Недалек тот день, когда у нее будет и узорчатый шелк, и накидка с золотым гербом, и все приданое для свадьбы. Ха-ха-ха! Вы, конечно, считаете, что я, как всегда, мечтаю о невозможном?
        - Ты скоро уходишь?
        - Дисциплина в крепости строгая. Да, вот еще что, матушка, — тихо сказал он. — Люди плетут небылицы о моем господине, но поверьте, князь Нобунага на людях и в крепости Нагоя — два разных человека.
        - Похоже на правду.
        - Его положение незавидное. У него мало подлинных союзников. Многие его приверженцы и даже родственники настроены против него. Ему девятнадцать, и он совершенно одинок. Вы ошибаетесь, думая, что на свете нет горше страданий голодных крестьян. Поверьте мне, нужно еще немного потерпеть. Мы не должны сдаваться из-за наших слабостей. Мы оба — мой господин и я — на дороге к счастью.
        - Пожалуйста, не торопи события. Как бы высоко ты ни поднялся в этой жизни, самую большую радость я чувствую сейчас.
        - Поберегите себя. Не надрывайтесь на работе.
        - А ты не мог бы еще немного задержаться?
        - Пора в крепость.
        Он встал и молча положил немного денег на соломенную циновку, на которой сидела мать. Окинул взглядом маленький сад — хурму и хризантемы у ограды, — остановил взгляд на амбаре.
        В этом году он больше не появлялся дома, но в канун Нового года в Накамуру заглянул Отовака. Он передал матери Хиёси немного денег, лекарства и шелк на кимоно.
        - Он по-прежнему слуга, — рассказал Отовака. — Когда ему исполнится восемнадцать, он получит прибавку к жалованью, и собирается купить в городе дом, чтобы жить в нем вместе с вами. Он странный немного, но умеет нравиться людям. Считай, он чудом избежал неминуемой смерти на реке Сёнаи. Видать, везучий, дьяволенок!
        Новый год Оцуми встречала в новом кимоно.
        - Мне прислал его мой младший брат Токитиро, который служит в крепости!
        Она рассказывала об этом всем и всюду. Оцуми буквально через слово упоминала имя младшего брата.
        Буйный нрав Нобунаги время от времени сменялся приступами тоски и уныния. Многие считали, что князь специально дает передышку своему норову.
        - Приведите Удзуки! — заорал он однажды и помчался на поле для верховой езды.
        Его отец Нобухидэ всю жизнь провоевал, и у него никогда не оставалось времени на отдых в своей крепости. По многу месяцев он воевал то на западе, то на востоке. По утрам он успевал отслужить поминальную службу по предкам, выслушать прошения вассалов, послушать лекцию о старинных трактатах. До вечера он упражнялся в военном деле и занимался делами провинции. Завершив повседневные дела, он изучал труды по воинскому искусству или держал совет с избранными приближенными. Порой он вспоминал о своем большом семействе. Стоило Нобунаге занять место отца, и привычный распорядок рухнул. Ему была отвратительна мысль о заранее определенном расписании. Нобунага был человеком настроения, а его ум — переменчив, как вечерние облака. Он внезапно хватался за дело и так же бросал его. Казалось, и тело его, и душа противятся любым правилам.
        Характер князя обременял жизнь его чиновников и соратников. Сегодня он сначала посидел за книгой, потом смиренно проследовал в буддийский храм, чтобы помолиться предкам. Внезапное громогласное требование подать коня прозвучало в тиши храма как гром среди ясного неба. Оруженосцы не сразу сообразили, откуда исходит странный приказ. Они вывели коня из стойла и подвели к князю. Нобунага промолчал, но на лице его было недовольство их нерасторопностью.
        Белый конь Удзуки был любимцем князя. Он притерпелся к хозяйской жестокости и не замечал ударов плетки. Нобунага часто водил Удзуки под уздцы, жалуясь каждому на его медлительность. Иногда он велел силком поить коня. Конюх с трудом разжимал Удзуки челюсти и вливал воду в глотку. Нобунага ухватывал коня за язык, мучая его.
        - Удзуки, у тебя злой язык, поэтому ты едва ноги переставляешь, — сказал князь.
        - Он немного простудился.
        - Может, возраст сказывается?
        - Он был здесь еще при старом князе.
        - Что ж! Уздуки не единственный, кто состарился и одряхлел в этой крепости. Со времен первого сёгуна сменилось десять поколений, и мир закоснел в церемониях и обмане. Все вокруг старые и жалкие!
        Нобунага разговаривал с самим собой, словно сетуя на судьбу. Он вскочил в седло и сделал первый круг по полю для верховой езды. Он был прирожденным наездником. Его учителем в этом искусстве был Итикава Дайскэ, но чаще всего князь ездил в одиночестве.
        Внезапно Нобунагу обогнал темный рысак, несшийся с бешеной скоростью. Отстав от него, Нобунага впал в ярость.
        - Городза! — заорал он, устремляясь вдогонку.
        Городза, отважный молодой человек лет двадцати четырех, старший сын Хиратэ Накацукасы, служил командиром стрелков. Его полное имя было Городзаэмон, и у него было двое братьев — Кэммоцу и Дзиндзаэмон. Нобунага гневался. Его обошли, заставили дышать пылью из-под копыт чужой лошади! Он хлестал Удзуки плеткой, тот рванулся вперед. Удзуки летел с такой скоростью, что копыта едва касались земли, а серебряная грива разметалась по ветру. Нобунага нагонял соперника.
        - Поберегись, мой господин! Как бы не треснули копыта! — крикнул Городза.
        - Сдаешься? — бросил в ответ Нобунага.
        Разозлившись, Городза пришпорил своего рысака. Коня Нобунаги везде, даже среди врагов, называли «конем клана Ода», рысак Городзы уступал ему и статью и норовом, но он был моложе, а Городза превосходил князя в верховой езде. Нобунага вырвался вперед, но потом расстояние между всадниками сократилось до двадцати корпусов, затем до десяти, и вскоре они поравнялись. Нобунага не хотел уступить сопернику, но у него перехватило дыхание. Городза обогнал его, обдав своего господина облаком пыли. Взбешенный Нобунага спрыгнул на землю.
        - Крепкий коняга! — пробормотал он.
        Нобунага не мог признать собственное поражение. Приближенные должны считать, что их господин добровольно отказался от состязания.
        - Вряд ли он радуется тому, что его обогнал Городза, — заметил один из оруженосцев.
        Они смущенно обступили князя, предчувствуя бурю хозяйского гнева. Один из оруженосцев опустился на колени перед Нобунагой и предложил ему черный кубок.
        - Не угодно ли воды, мой господин?
        Это был Токитиро, получивший повышение в должности. Он носил за князем его обувь. Должность невысокая, но то обстоятельство, что Токитиро из простых слуг перевели в личную свиту князя, свидетельствовало о небывалой благосклонности господина. За короткое время Токитиро изрядно продвинулся по службе. Он вкладывал душу в любое поручение.
        Сейчас Нобунага не заметил и самого преданного слугу. Он не удостоил Токитиро ни взглядом, ни словом, но кубок взял и осушил его залпом.
        - Позовите Городзу! — приказал князь.
        Городза привязал коня к иве на краю поля. Весть о приказе Нобунаги мгновенно донеслась до него.
        - А я и сам собирался к нему, — сказал командир стрелков.
        Он отер пот с лица, поправил одежду и прическу.
        - Мой господин, я, к сожалению, проявил сегодня неучтивость, — собравшись с духом, произнес он.
        Голос его прозвучал бесстрастно.
        Нобунага, однако же, подобрел.
        - Ловко ты меня сегодня обошел! Откуда у тебя этот рысак? Как его зовут? — миролюбиво отозвался князь.
        Оруженосцы успокоились.
        Городза, стоя на коленях, поднял глаза на Нобунагу:
        - Хорош, верно? Моя радость и гордость! Барышник с севера вел его в столицу, чтобы продать при дворе. Он заломил такую цену, что пришлось продать семейную реликвию — драгоценный чайник, подаренный мне отцом. Чайник носил имя Новакэ, поэтому и скакуна я назвал Новакэ.
        - Он стоит любых денег. Конь превосходный! Я заберу его у тебя.
        - Но, мой господин!
        - Назови цену!
        - К сожалению, я не могу принять ваше предложение.
        - Повтори, что ты сказал!
        - Я вынужден отказаться.
        - Почему? Ты купишь другого коня.
        - Хорошего коня найти труднее, чем хорошего друга.
        - Именно поэтому ты должен уступить его мне. Мне необходим быстрый и выносливый конь.
        - Я вынужден отказать. Конь дорог мне не только из гордости и тщеславия, а потому что на поле брани он позволит мне достойно послужить моему господину, а в этом и заключается смысл жизни самурая. Мой господин изволил приобрести коня, но для самурая это не повод отказываться от такого сокровища.
        Даже Нобунага смутился, столкнувшись со столь откровенным и весомым проявлением самурайской гордости. Чувств, однако, он скрыть не мог.
        - Городза, ты решительно отказываешь в моей просьбе?
        - Вынужден отказать, мой господин.
        - По-моему, конь не соответствует той скромной должности, которую ты занимаешь. Будь ты могущественным человеком, как, например, твой отец, ты по праву владел бы Новакэ. Ты слишком молод для такого скакуна.
        - При всем глубочайшем уважении к вам не могу не возразить. Неужели этот конь рожден для того, чтобы на нем разъезжали по окрестностям с дыней или хурмой в руках? Призвание Новакэ — принадлежать мне, воину.
        Как ни сдерживался Городза, но он высказал все, что накопилось у него на душе. И эти хлесткие слова он произнес не в защиту любимого коня, а от гнева, который вызывал в нем его господин.
        Хиратэ Накацукаса наглухо запер ворота и уединился в своем доме почти на месяц. Более сорока лет он верой и правдой служил клану Ода. С той поры, как Нобухидэ на смертном одре доверил ему судьбу своего сына, он опекал Нобунагу, оберегая его, и управлял всей провинцией от его имени.
        Однажды вечером, взглянув в зеркало, он поразился тому, как поседел за эти годы. Причин было немало. Накацукасе шел седьмой десяток, но он прежде не задумывался о старости. Он занавесил зеркало.
        - Кагэю, гонец уже отбыл? — спросил он у своего слуги Амэмию Кагэю.
        - Да.
        - Как ты думаешь, они прибудут?
        - Полагаю, что все приедут.
        - Сакэ готово?
        - Да, господин. Угощения тоже.
        Был конец зимы. Зима выдалась суровой, и толстый слой льда все еще сковывал озеро. Гостями, которых Накацукаса ждал сегодня, были его трое сыновей, живших своими домами. По обычаю, и старшему сыну, и особенно младшим надлежало жить с отцом, но Накацукаса распорядился иначе. Он предпочел одиночество, сославшись на то, что забота о сыновьях и внуках может помешать его государственным делам. Он заботился о Нобунаге как о родном сыне, но в последнее время тот относился к нему холодно, выказывая раздражение. Накацукаса расспросил оруженосцев Нобунаги о происшествии на поле для верховой езды. Именно с того дня он почувствовал отчужденность князя.
        Городза, навлекший на себя гнев Нобунаги, не появлялся в крепости и вел уединенный образ жизни. Сибата Кацуиэ и Хаяси Мимасака, вассалы клана Ода и вечно на пару интриговавшие против Накацукасы, почувствовали, что наступал их час. Они вкрадчиво льстили молодому князю и постоянно клеветали на его опекуна, углубляя их разлад. Сила интриганов заключалась в их сравнительно молодом возрасте, позволявшем укреплять их власть.
        За месяц, проведенный в добровольном заточении, Накацукаса осознал, насколько он стар. Чувствуя непомерную усталость, он не находил в себе сил для борьбы с недругами. Он знал, что у князя великое множество врагов, и тревожился за судьбу клана. Накануне он составил важный и обстоятельный документ, а сегодня переписал его набело.
        От холода вода в тушечнице застывала.
        - Городзаэмон и Кэммоцу прибыли, — доложил Кагэю.
        Они сидели в ожидании отца, не зная, зачем их позвали.
        - Так неожиданно! Я испугался, подумав, не заболел ли отец, — сказал Кэммоцу.
        - По-моему, он узнал о том, что у меня произошло с князем. Сейчас он меня отчитает.
        - Он бы вызвал тебя раньше. Нет, дело в чем-то другом.
        Братья по-прежнему побаивались отца. Третий брат, Дзиндзаэмон, был в отъезде.
        - Холодно! — С этими словами отец вошел в комнату.
        Сыновья с горечью смотрели на его седину и изнуренное лицо.
        - Ты здоров?
        - Конечно. Просто захотел повидаться с вами. Возраст дает о себе знать, порой я чувствую себя одиноким.
        - Так, значит, ничего не случилось?
        - Нет, нет. Давно мы с вами не ужинали вместе, засиживаясь до утра в застольных беседах. Садитесь поудобнее.
        Он вел себя как всегда. На дворе бушевала непогода, по карнизам что-то стучало, может, град. В доме становилось холодно, но общение с отцом заставило сыновей забыть об этом. Отец был в таком добром расположении духа, что Городзаэмон никак не мог улучить подходящую минуту, чтобы извиниться за непочтительность. После ужина Накацукаса распорядился подать зеленый чай, который он очень любил.
        И невзначай, словно потому, что в руках у него оказался чайник, Накацукаса сказал:
        - Городза, я слышал, что ты отдал Новакэ в чужие руки. Это правда?
        Городза не стал лукавить.
        - Да. Я знаю, что этот чайник — фамильная реликвия, но я увидел замечательного скакуна и продал твой подарок, чтобы купить его.
        - Вот как? Хорошо! Если ты так ревностно относишься к жеребцам, я не сомневаюсь, что ты достойно послужишь князю и после моего ухода. — Тон его резко переменился. — Продать чайник ради боевого коня — замечательный поступок. Правильно ли мне доложили, что на этом коне ты обогнал Удзуки, а когда князь потребовал твоего рысака, ты отказал?
        - Поэтому я впал в немилость. К сожалению, мой поступок скажется, возможно, и на тебе, отец.
        - Дело не во мне сейчас. Как ты посмел отказаться? Это неблагородно!
        Городзаэмон растерялся:
        - Я огорчил тебя. Мне очень стыдно.
        - Почему ты не отдал князю Нобунаге коня?
        - Я состою на службе у князя и готов пожертвовать за него жизнью. Скупым меня не назовешь. Коня я купил не для собственной утехи, а для того, чтобы послужить моему господину на поле брани.
        - Понимаю.
        - Уступи я Новакэ, князь не прогневался бы на меня. Мне отвратительно его себялюбие. Увидев коня получше Удзуки, он тут же потребовал его. Разве это справедливо? Я не единственный, кто опасается за будущее клана. Ты, отец, знаешь это лучше меня. Порой молодой князь проявляет выдающиеся качества и способности, но его тщеславие и вспыльчивость в столь юном возрасте вызывают сожаление, даже если он таким уродился. Он постоянно досаждает нам своим высокомерием. Потакать его вздорному нраву — значит притворяться преданным своему господину. Вот я и решил настоять на своем.
        - Ты ошибся.
        - Неужели?
        - Ты хотел урезонить его, а в результате разгневал. Когда он был маленьким, я носил его на руках чаще, чем вас. Я знаю, каков он в гневе. Незаурядные способности у него есть, но и недостатков предостаточно. Ты оскорбил его, князь тебе этого не простит.
        - Вероятно. Боюсь задеть тебя за живое, но Кэммоцу и мне, как и большинству служивых людей Нобунаги, противно подчиняться такому самураю. Людишки вроде Сибаты Кацуиэ и Хаяси Мимасаки в восторге от своенравного господина.
        - Ты заблуждаешься. Я не верю молве. Вы обязаны служить князю и, если понадобится, сложить за него головы, плох он или хорош. И это ваш долг, независимо от того, жив ваш отец или умер.
        - Не беспокойся. Я не изменю самурайской чести даже попав в опалу.
        - Приятно слышать. Я скоро умру, как старое дерево. А вы, молодая поросль, замените меня.
        Позже, обдумывая эту беседу, Городзаэмон и Кэммоцу поняли, что отец давал им намеки, но этим вечером по дороге домой они еще не осознали, что Накацукаса решил умереть.
        Труп Хиратэ Накацукасы обнаружили на следующее утро. Он покончил с собой, сделав сэппуку. Сыновья не увидели на смертном лике отца следов горечи или раскаяния. Он не оставил ни завещания, ни письма сыновьям, а лишь пространное послание Нобунаге. Каждое слово в нем свидетельствовало о верности и глубочайшем почтении покойного к князю.
        Весть о смерти наставника повергла Нобунагу в ужас. Гримаса исказила его лицо. Своим уходом из жизни старый Накацукаса пристыдил молодого князя. Ему были известны и выдающиеся способности, и чудовищные черты в характере Нобунаги, и сейчас, читая предсмертное письмо, князь не сдержал слез. Грудь ему полоснула нестерпимая боль, словно от удара хлыста.
        - Прости меня, старик! Прости меня, — шептал Нобунага.
        Он жестоко обидел Накацукасу, который был ему не только верным союзником, но и человеком более близким, чем родной отец. После происшествия с конем Городзы он рассердился и на опекуна.
        - Позовите Городзу!
        Командир стрелков прибыл к князю и простерся перед ним ниц. Нобунага сел и посмотрел ему прямо в глаза:
        - Послание твоего отца разорвало мне сердце. Я никогда его не забуду. Других извинений у меня нет.
        Нобунага готов был пасть ниц перед Городзой, но молодой воин почтительно взял князя за руки. Они обнялись и заплакали.
        В тот же год князь Ода выстроил в городе храм в память о своем опекуне. Городской голова спросил у него:
        - Как будет называться храм? Вы должны сообщить настоятелю свои пожелания.
        - Старик захотел бы, чтобы я дал название храму, — сказал Нобунага. Взяв кисть, он написал: «Храм Сэйсю».
        Впоследствии он не раз внезапно срывался с места и приезжал в этот храм, но редко заказывал поминальную службу или читал сутры вместе со служителями.
        - Старик! Старик! — бормотал он себе под нос, расхаживая по храму, а потом столь же стремительно возвращался в крепость.
        Странные поездки в храм многим казались очередной блажью безумца.
        Однажды на соколиной охоте Нобунага вдруг разорвал небольшую птицу и подбросил ее растерзанное тельце в воздух.
        - Старик! Держи мою добычу! — воскликнул он.
        В другой раз, на рыбалке, он вдруг ринулся в воду и заорал:
        - Старик! Стань Буддой!
        Исступленность в глазах и голосе князя напугала оруженосцев.
        Нобунаге в первый год Кодзи исполнился двадцать один год. В мае, придравшись к какому-то пустяку, он объявил войну Оде Хикогоро, который формально возглавлял клан Ода. Он осадил его крепость в Киёсу, а после взятия ее переехал туда из Нагои.
        Токитиро с радостью следил за успехами своего господина. В своем собственном доме Нобунага был в окружении ненавидящих его родственников. Среди них были его дядья и родные братья. Князю важнее было устранить их с дороги, чем победить внешних врагов.
        - За ним нужно присматривать! — предупреждал Хикогоро.
        Притесняя Нобунагу, он замышлял расправу с ним. Сиба Ёсимунэ, комендант крепости Киёсу, и его сын Ёсиканэ были тайными сторонниками Нобунаги. Обнаружив измену, Хикогоро гневно заговорил о черной неблагодарности, а затем велел казнить Ёсимунэ. Ёсиканэ бежал в Нагою под покровительство Нобунаги. В тот же день Нобунага во главе своего войска выступил на Киёсу, воодушевляя воинов призывом отомстить за казненного коменданта крепости.
        Пойдя войной на главу клана, Нобунага воевал за правое дело, но попутно он использовал случай, чтобы устранить некоторые препятствия со своего пути. Комендантом крепости Нагоя он назначил своего дядю Нобумицу, но тот скоро пал жертвой наемного убийцы.
        - Настал твой черед, Садо. Ты единственный, кому я могу доверить крепость.
        Когда Хаяси Садо получил новую должность, некоторые приверженцы Нобунаги горестно вздохнули:
        - И все-таки князь — глупец! Проблеск ума мгновенно оборачивается глупостью! Доверился Хаяси!
        Сомнения в преданности Хаяси Садо не были безосновательными. При жизни отца Нобунаги Хаяси был едва ли самым верным человеком клана, именно поэтому Нобухидэ и назначил его и Хиратэ Накацукасу опекунами сына. Из-за строптивости Нобунаги Хаяси отошел от него. Он втайне сговорился с Нобуюки, младшим братом Нобунаги, и с его матерью, жившими в крепости Суэмори, свергнуть Нобунагу.
        - Князь Нобунага не подозревает о предательстве Хаяси.
        Эти слухи не раз доходили до Токитиро. Утверждали это самые преданные люди Нобунаги.
        - Знай он об измене, так не назначил бы Хаяси.
        Токитиро спокойно отнесся к этим разговорам. Он верил, что его господин справится с этой задачей. В Киёсу, казалось, было лишь два воистину счастливых человека — Нобунага и Токитиро.
        Значительная часть приближенных, включая Хаяси Садо, его младшего брата Мимасаку и Сибату Кацуиэ, по-прежнему считала своего повелителя безнадежным глупцом.
        - Согласен, что на первой встрече с тестем Нобунага вел себя весьма прилично. Как говорят, дураку счастье привалило. А во время официальной церемонии он держался так бесстыдно, что оскорбил Сайто Досана. Дураком родился, дураком и умрешь! Нет оправданий его наглому поведению.
        Сибата Кацуиэ, произнесший эти слова, и люди, разделявшие его мнение, решили, что нельзя ждать ничего хорошего от князя. Когда Хаяси перебрался в Нагою, Сибата Кацуиэ зачастил к нему, и вскоре в крепости начали плести заговор против Нобунаги.
        - Какой приятный дождик!
        - Да, он делает нашу беседу более приятной.
        Садо и Кацуиэ сидели лицом к лицу в маленьком чайном домике на краю небольшой рощи за пределами крепости. Сезон дождей закончился, но короткие дожди все еще выпадали. Зеленые сливы срывались с ветвей.
        - Утром будет ясное небо, — пробормотал Мимасака, брат Садо, который прятался от непогоды под сливовым деревом.
        Он вышел в сад, чтобы зажечь фонарь. Засветив огонь, он внимательно огляделся по сторонам.
        - Ничего подозрительного. Вокруг ни души, так что можно спокойно разговаривать, — доложил он, вернувшись в чайный домик.
        Кацуиэ кивнул:
        - Перейдем к делу. Вчера я тайно посетил крепость Суэмори. Я обсудил наши намерения с матерью князя Нобунаги и князем Нобуюки. Они поручили дело нам.
        - А что сказала его мать?
        - У нее нет возражений. Нобуюки ей дороже Нобунаги.
        - Хорошо. А Нобуюки?
        - Сказал, что если Хаяси Садо и Сибата Кацуиэ восстанут против Нобунаги, то он непременно присоединится к ним во благо всего клана.
        - Пришлось их уговаривать, вероятно?
        - Мать безраздельно на нашей стороне, а Нобуюки — юноша слабовольный. Не надави я на них, так они, пожалуй, остались бы в стороне.
        - У нас есть веские причины для свержения Нобунаги, тем более мы заручились согласием матери и брата. Его глупость и судьба клана тревожат не одних нас.
        - «За Овари и вечное правление клана Ода!» — таков наш боевой клич. Готовы ли мы в военном отношении?
        - Сейчас удача на нашей стороне. Я могу выступить из Нагои по первому сигналу барабанов.
        - Прекрасно! Что ж, тогда… — И Кацуиэ подался вперед с заговорщическим видом.
        В это мгновение что-то с шумом упало в саду. Это были всего лишь неспелые сливы. Послышался еще какой-то звук, но его поглотили дождь и ветер. Из-под приподнятого на столбах пола чайного домика на четвереньках выполз человек. Мгновение назад сливы упали не сами по себе — их бросил неизвестный в черной одежде, который подглядывал и подслушивал из подполья. Заговорщики в чайном домике насторожились, услышав шум, и он, воспользовавшись их минутным замешательством, растворился во тьме.
        Ниндзя были глазами и ушами хозяина замка. Ни один из князей, живших в крепостях и правивших оттуда провинциями, не обходились без тайных соглядатаев. Нобунага нанял лучшего невидимку, но даже самые верные приближенные князя не знали его имени.
        В свите у Нобунаги три человека носили за ним обувь — Матаскэ, Гаммаку и Токитиро. Они были простыми слугами, но каждый жил в отдельной комнате и нес дозорную службу в саду.
        - Ты что это, Гаммаку?
        Токитиро и Гаммаку подружились. Гаммаку забрался под одеяло. Больше всего на свете он любил поспать и предавался этому занятию при первой возможности.
        - Живот болит, — пробормотал Гаммаку из-под одеяла.
        - Не ври! Вставай! Я по дороге из города купил кое-что вкусное, — сказал Токитиро, подойдя к другу.
        - А что? — Гаммаку выглянул из-под одеяла, но, сообразив, что попался на крючок, вновь укрылся с головой. — Дурачина! Не дразни больного! Уходи!
        - Вставай! Матаскэ куда-то запропастился, а мне нужно спросить у тебя кое-что.
        Гаммаку неохотно выбрался из-под одеяла.
        - Стоит человеку уснуть… — Ворча, он поднялся и побрел в сад ополоснуться у ручья.
        Токитиро пошел следом.
        Их домик стоял в глубине сада, откуда открывался прекрасный вид на крепостной город, и юноши с замиранием сердца могли воображать себя полководцами перед битвой.
        - В чем дело? О чем хотел спросить?
        - О прошлой ночи.
        - Ночь как ночь.
        - Можешь прикидываться сколько влезет, но я все знаю. Мне кажется, ты прошлой ночью ходил в Нагою.
        - Неужели?
        - По-моему, ты подслушал в крепости тайные переговоры между комендантом и Сибатой Кацуиэ.
        - Т-с-с, Обезьяна! Попридержи язык!
        - Нечего таиться. Не держи секрета от друга. Я давно прознал об этом, но никому не сказал, а только следил за тобой. Ты ведь ниндзя при князе Нобунаге, верно?
        - Токитиро, тебя не проведешь! Как ты догадался?
        - Мы живем в одном доме, так? И князь Нобунага дорог мне ничуть не меньше, чем тебе. Люди вроде меня за него тревожатся, хотя предпочитают помалкивать о своих переживаниях.
        - Ты об этом хотел меня спросить?
        - Гаммаку, клянусь, что я ничего никому не скажу!
        Гаммаку с важным видом поглядел на Токитиро:
        - Ладно уж. Нас непременно подслушают днем. Потерпи немного.
        Позже Гаммаку поведал о делах, творящихся в клане Ода. Токитиро, который любил своего господина и понимал искусно разыгрываемую князем роль, в душе поклялся служить ему еще усерднее. Он не сомневался, что молодой князь Нобунага, несмотря на козни противников, победит всех. В клан Ода проникло предательство, и даже верные князю люди заколебались, но Токитиро всецело доверял ему.
        «Интересно, как он на этот раз выпутается», — подумал Токитиро. Простой слуга мог только издали наблюдать за тонкими ходами своего господина.
        В конце месяца Нобунага, обыкновенно пускавшийся в дорогу с несколькими соратниками, внезапно потребовал коня и умчался из крепости. Расстояние между Киёсу и Мориямой составляло всего три ри, и князь обычно успевал съездить туда и обратно перед завтраком. На этот раз Нобунага внезапно поскакал к востоку от Мориямы.
        - Мой господин!
        - Куда это он?
        Шестеро всадников из свиты князя в недоумении поскакали за ним следом. Пеших воинов и слуг, разумеется, не стали дожидаться, оставив далеко позади. Лишь Гаммаку и Токитиро бросились вдогонку, стараясь не потерять из виду своего господина.
        - Нас ждет какая-то беда, помяни мое слово, — вздохнул Токитиро.
        Они с Гаммаку переглянулись, понимая, что нужно держать язык за зубами, ибо Нобунага помчался в крепость Нагоя, которая, по словам Гаммаку, была центром заговора, замышлявшего свергнуть молодого князя и привести к власти его младшего брата.
        Нобунага, как всегда непредсказуемый, мчался прямо туда, где его поджидали опасность и неизвестность. Он пошел на самый рискованный шаг, и Гаммаку с Токитиро трепетали от страха за своего господина.
        Внезапное появление князя потрясло Хаяси Садо и его младшего брата. Один из воинов в смятении ворвался к коменданту, крича:
        - Мой господин! Мой господин! Скорее! К нам прибыл князь Нобунага!
        - Что? Не может быть!
        Не веря собственным ушам, Хаяси не стронулся с места.
        - Князь Нобунага здесь в сопровождении шестерых спутников. Они вихрем промчались через главные ворота. Князь громко смеялся, на скаку переговариваясь с приближенными.
        - Правда?
        - Клянусь!
        - Князь Нобунага здесь? Что бы это значило?
        Садо потерял самообладание, лицо его побелело.
        - Мимасака, как ты думаешь, зачем он явился?
        - В любом случае нам лучше выйти к нему.
        - Да, конечно! Скорее!
        Заговорщики мчались по коридору, слыша уверенную поступь Нобунаги у главного входа. Братья простерлись ниц перед князем.
        - Садо и Мимасака! Как поживаете? Я собрался было съездить в Морияму, а потом решил сначала попить чаю в Нагое. Оставьте ваши поклоны и церемонии. Они ни к чему. Подайте чаю, да поживее! — бросил Нобунага через плечо.
        Он прошел в главный зал крепости и уселся на возвышении, а затем обратился к приближенным, тяжело дышавшим после бешеной скачки.
        - А здесь жарко! Невыносимая духота! — Князь принялся обмахиваться веером.
        Принесли чай, потом сладости и в последнюю очередь подушки для сидения. От полнейшего замешательства все делалось наоборот. Братья, пробормотав что-то о преданности князю, поспешно удалились.
        - После скачки он, верно, проголодался и потребует полный обед. Распорядитесь, чтобы в кухне все приготовили.
        Пока Садо давал указания слугам, к нему подошел Мимасака и, потеребив за рукав, прошептал:
        - Кацуиэ зовет тебя.
        Хаяси кивнул:
        - Скоро приду. Ступай к нему.
        Сибата Кацуиэ прибыл в крепость Нагоя тремя часами раньше. Он собирался домой после тайного совещания, но внезапное появление Нобунаги вынудило его отложить отъезд. Попав в западню, он сидел в потайной комнате и трясся от страха. Братья пришли к нему, и все трое облегченно вздохнули.
        - Как снег на голову, — пробормотал Садо.
        - Это похоже на него, — сказал Мимасака. — Голову сломаешь, соображая, что он придумает. Никогда не знаешь, что он выкинет в следующую минуту. Причуды дурака!
        Невольно скосив глаза в сторону главного зала, где находился Нобунага, Сибата Кацуиэ изрек:
        - Поэтому ему и удалось перехитрить старого лиса, Сайто Досана.
        - Да, — отозвался Садо.
        - Послушай, Садо. — На лице у Мимасаки заиграла зловещая усмешка. — Не использовать ли нам эту возможность?
        - О чем ты?
        - С ним всего шестеро приближенных. По-моему, этот благоприятный случай ниспослали нам боги.
        - Расправиться с ним?
        - Вот именно. Пока он обедает, соберем надежных воинов. Потом я выйду прислуживать ему и по моему сигналу убьем его.
        - А если не получится? — спросил Садо.
        - Как это не получится? Расставим людей и в коридоре, и по всему саду. Возможны какие-то потери у нас, но если мы обрушимся на него всей мощью…
        - Что скажешь, Садо? — взволнованно произнес Мимасака.
        Хаяси Садо сидел потупив взгляд, а Кацуиэ и Мимасака пристально смотрели на него.
        - Хорошо. Возможно, это и есть самый подходящий случай.
        - Договорились?
        Глядя друг другу в глаза, трое заговорщиков поднялись на ноги, но в это мгновение по коридору прокатился гул тяжелых шагов и черная дверь в потайную комнату распахнулась.
        - Так вот вы где! Хаяси! Мимасака! Я выпил чаю и поел сладостей. Сейчас возвращаюсь в Киёсу!
        У заговорщиков поджилки задрожали от страха. Нобунага заметил Сибату Кацуиэ:
        - И Кацуиэ здесь! Ты ли это?
        Кацуиэ простерся ниц, а Нобунага с усмешкой взглянул на него с высоты своего роста:
        - В крепости я увидел рысака, весьма похожего на твоего. Выходит, конь твой?
        - Да… Я ненароком заехал сюда сегодня. Как видите, я в повседневной одежде, поэтому решил, что неучтиво показаться вам на глаза в таком виде, и я, мой господин, решил спрятаться здесь.
        - Насмешил ты меня! Посмотри, какие обноски на мне!
        - Пожалуйста, простите меня, мой господин.
        Нобунага веером пощекотал затылок Кацуиэ.
        - Князь и преданные ему люди не должны обращать внимание на внешний вид друг друга и служить глупым формальностям. Учтивость — удел столичных придворных. Мы, члены клана Ода, — сельские самураи!
        - Да, мой господин.
        - В чем дело, Кацуиэ? Почему ты дрожишь?
        - От сознания, что я вас оскорбил, мой господин.
        - Ха-ха-ха! Я тебя прощаю. Вставай! Нет, подожди. У меня развязались шнурки. Кацуиэ, раз ты внизу у моих ног, не завяжешь ли?
        - Слушаюсь, мой господин.
        - Садо!
        - Да, мой господин?
        - Я не помешал тебе?
        - Нет, мой господин.
        - А ведь средь бела дня в крепость могу прорваться не только я. Ты и вторжение из вражеской провинции проморгаешь! Бди, ты ведь комендант!
        - Я с утра до ночи начеку.
        - Вот и прекрасно. Рад, что у меня такие достойные соратники. Дело не только во мне. Одна твоя ошибка — и под угрозой жизнь твоих подчиненных. Кацуиэ, готово?
        - Я завязал шнурки, мой господин.
        - Большое спасибо.
        Нобунага вышел из комнаты, оставив заговорщиков простертыми в поклоне, прошел кружным путем по главному коридору к воротам и уехал. У бледных Кацуиэ, Садо и Мимасаки круги поплыли перед глазами. Опомнившись, они помчались к главным воротам и еще раз пали ниц у самого входа. Нобунаги там не было. Стук лошадиных копыт удалялся. Спутники Нобунаги, обычно ехавшие на некотором удалении от князя, теперь держались вплотную к нему, чтобы не отстать, как утром. Гаммаку и Токитиро, выбиваясь из сил, все-таки старались не отстать.
        - Послушай, Гаммаку!
        - Да?
        - Удачно все обошлось!
        - Да.
        Они бежали за своим господином, любуясь им издали. Гаммаку и Токитиро сговорились в случае опасности послать с пожарной вышки дымовой сигнал в Киёсу и при необходимости убить часовых.
        Крепость Надзука была ключевым пунктом в системе обороны, разработанной Нобунагой, а комендантом в ней состоял один из его родственников — Сакума Дайгаку. Ранней осенью в предрассветной тьме обитателей крепости разбудило неожиданное прибытие какого-то войска. Враги? Воины мгновенно взялись за оружие… Оказалось, что прибыли союзники.
        В тумане со сторожевой башни донесся голос:
        - В Нагое мятеж! У Сибаты Кацуиэ тысяча воинов, у Хаяси Мимасаки — более семисот!
        Гарнизон крепости Надзука был небольшим. Гонцы исчезли в тумане, чтобы оповестить Киёсу. Нобунага еще спал. Услышав донесение, он вмиг облачился в доспехи, схватил копье и выбежал во двор. Оруженосцы не поспевали за ним. У ворот Карабаси его уже поджидал какой-то воин, который держал под уздцы княжеского коня.
        - Ваш конь, мой господин, — сказал он, передавая Нобунаге поводья.
        Нобунага удивленно взглянул на воина, словно изумляясь, что кто-то сумел его опередить.
        - Ты кто? — спросил Нобунага.
        Воин снял шлем и хотел было опуститься на колени. Нобунага был уже в седле.
        - Обойдемся без церемоний. Кто ты?
        - Токитиро, слуга из вашей свиты.
        - Обезьяна?
        Нобунага поразился. Почему простой слуга, который обязан носить за князем обувь и работать в саду, первым оказался готовым к предстоящему сражению? Его снаряжение было незатейливым, но все ладно прилажено на положенных местах. Нобунагу позабавил и подбодрил вид юноши.
        - Ты готов сражаться?
        - Позвольте мне следовать за вами, мой господин.
        - Хорошо!
        Нобунага и Токитиро удалились от крепости примерно на триста дзё, и в редеющем утреннем тумане до них донесся стук подков. Двадцать… тридцать… пятьдесят всадников, а за ними чернели фигуры около пятисот пеших воинов. Люди в Надзуке сражались отчаянно. Нобунага в одиночку врезался в пеший строй на своем скакуне.
        - Ну, кто осмелится поднять руку на своего князя? Я перед вами. Садо, Мимасака, Кацуиэ, где вы? Сколько воинов вы привели? Почему восстали? Пусть один из вас выйдет вперед, и сразимся в открытом поединке!
        Грозный голос Нобунаги заставил мятежников притихнуть.
        - Предатели! Я жестоко покараю вас! И тех, кто попрятался по углам!
        Мимасака с перепугу обратился в бегство. Голос Нобунаги катился вдогонку, как раскаты грома. Повстанцы, на которых рассчитывал Мимасака, знали, что Нобунага законный князь по праву рождения. Увидев князя, услышав его речи, они не нашли в себе сил обратить против него свои копья.
        - Стой! Предатель!
        Нобунага, догнав Мимасаку, пронзил его копьем. Отряхнув с острия кровь, он повернулся к воинам Мимасаки и гордо произнес:
        - Изменнику, который поднял руку на своего князя, никогда не стать правителем провинции. Не надоело вам быть марионетками и бесчестить себя, позорить своих детей и внуков? Просите прощения! Кайтесь!
        Узнав, что левый фланг сдался без боя, а Мимасака убит, Кацуиэ помчался в крепость Суэмори под защиту матери и младшего брата Нобунаги.
        Мать Нобунаги разразилась рыданиями, узнав о поражении мятежников. Нобуюки затрепетал от страха.
        - Мне лучше покинуть этот мир, — произнес Кацуиэ, поверженный командир их воинства.
        Он выбрил голову, снял доспехи и облачился в одеяние буддийского монаха. На следующий день вместе с Хаяси Садо, Нобуюки и его матерью он явился в Киёсу просить прощения за свои грехи.
        Мать Нобунаги страстно молила о снисхождении. Она просила прощения за всех, кто предстал сейчас перед князем. Нобунага, вопреки всеобщим ожиданиям, не выказал гнева.
        - Я прощаю их, — коротко сказал он матери и повернулся к Кацуиэ, которого прошиб холодный пот. — Монах, зачем ты выбрил голову? Ничтожный ты человек! — Нобунага заставил себя улыбнуться и обратился к Садо: — И ты с ними! В твои года это неприлично! После смерти Хиратэ Накацукасы я полагал, что ты станешь моей главной опорой. Как я сожалею о том, что стал причиной смерти Накацукасы! — Слезы подступили к его глазам. Нобунага умолк. — Причина в моих прегрешениях. Из-за них ушел из жизни Накацукаса, из-за них ты ступил на тропу предательства. С сегодняшнего дня я буду ответственно относиться ко всему на свете, а вы будете верно служить мне. Иначе какой смысл становиться воином? Что лучше для истинного самурая — служить своему князю или скитаться вольным разбойником-ронином?
        Хаяси Садо впервые увидел подлинную суть Нобунаги и осознал его выдающиеся способности. Он дал клятву впредь верой и правдой служить Нобунаге и удалился, так и не посмев поднять голову.
        Нобуюки так и не понял того, что открыл в Нобунаге Хаяси Садо. Младший брат по-своему истолковал великодушие старшего. «Этот убийца ничего со мной не сделает, потому что рядом наша мать», — подумал он.
        Ослепленный ненавистью к брату и пользуясь защитой любящей матери, Нобуюки продолжал плести интриги против князя.
        - Я бы с радостью простил Нобуюки его неблагодарность, но дело не только в нем. Он способен вынудить многих моих соратников пренебречь самурайской честью. Он мне родной брат, но благополучие клана требует его смерти, — сказал Нобунага, узнав о вероломстве Нобуюки.
        Под каким-то предлогом Нобунага взял Нобуюки под арест и приговорил его к смертной казни.
        Никто уже не считал Нобунагу дураком, теперь все трепетали перед его проницательностью и отвагой.
        - Снадобье оказалось слишком сильным, — порой повторял Нобунага, и жестокая усмешка играла на его лице.
        Он долго, и вовсе не по своей воле, разыгрывал из себя глупца. Ему не хотелось морочить голову родственникам и соратникам, но после смерти отца он столкнулся со множеством врагов, посягавших на его провинцию. Он начал прикидываться дурачком, чтобы никто не ждал от него неприятностей. Он убедил в собственной глупости родных и приближенных, чтобы обмануть недругов и их лазутчиков. Разыгрывая спектакль безумия, Нобунага досконально изучил человеческую натуру и порядки, которые правят в мире. Он был совсем молодым, и враги устранили бы его, прояви юный князь свои таланты.
        Фудзи Матаэмон, старший над челядью, вбежал в хижину, где отдыхал Токитиро.
        - Обезьяна, скорее! — крикнул он.
        - Что стряслось?
        - А ты как думаешь?
        - Откуда мне знать?
        - Наш господин вдруг приказал тебя привести. Ты что-нибудь натворил?
        - Нет.
        - Ладно, разберемся.
        Фудзи повел Токитиро не в сторону главного дома. Что-то осенило Нобунагу, когда он сегодня осматривал склады, кухни и штабеля дров.
        - Я привел его, господин. — Фудзи простерся перед князем.
        - Привел, говоришь? — Нобунага подошел поближе. — Обезьяна, иди сюда!
        - Слушаюсь!
        - С сегодняшнего дня я перевожу тебя в повара.
        - Благодарю, мой господин.
        - Конечно, кухня — это тебе не поле брани, где можно помахать копьем. С точки зрения толкового военачальника кухня играет важную роль в боеспособности воинов. Знаю, тебя не нужно заставлять работать, но будь прилежным.
        Это было повышение по службе. Увеличилось и его жалованье. Став поваром, он уже не считался слугой, но перевод на кухню считался постыдным для самурая и воспринимался как печальный итог неудавшейся службы. «И в конце концов его спровадили на кухню», — говорили в подобных случаях. Истинные воины относились к стряпне как к занятию для бестолковых людей, а челядь и слуги самураев оскорбились бы, получив назначение на кухню, а для молодого самурая это означало прощание с надеждами на продвижение по военной стезе. Матаэмон утешал Токитиро:
        - Послушай, Обезьяна, тебя обидели, переведя на кухню. Правда, жалованье тебе прибавили, так что можешь считать, что тебя повысили, так ведь? В личной свите князя, хотя и на низкой должности, ты иногда попадался на глаза нашему господину, поэтому у тебя была надежда на продвижение по службе. С другой стороны, ты рисковал жизнью. А на кухне не о чем беспокоиться! И корову продашь, как у нас говорят, и без молочка не останешься.
        Токитиро смиренно кивнул в ответ. В глубине души он не чувствовал досады. Он был даже польщен тем, что получил неожиданное повышение от самого Нобунаги. Кухня поразила Токитиро мраком, чадом и грязью. Кухонные работники забыли, как выглядит солнце в полдень, а старик, главный повар, и вовсе провел всю жизнь среди запахов перебродивших бобов.
        «Никуда не годится, — угрюмо размышлял Токитиро. Мрачная кухня угнетала его. — Надо прорезать в стене большое окно». На кухне царили свои порядки, и главный повар по старости лет не любил перемен. Токитиро дотошно проверил, сколько сгнило сушеной рыбы, и не принимал товар у поставщиков, тщательно не осмотрев его. С появлением Такитиро на кухне заметно улучшилось качество продуктов, из которых готовили в крепости.
        - Когда с тобой вежливо обходятся, так и товар хочется привезти получше, и цену сбросить, — сказал как-то Токитиро один из поставщиков.
        - Вы, господин Киносита, любого купца за пояс заткнете. И все цены знаете — и на овощи, и на рыбу, и на рис! И глаз у вас острый. Нас радует, когда вы выбираете самый лучший товар, поэтому мы и уступаем вам его подешевле, — заметил другой.
        Токитиро, засмеявшись, ответил:
        - Глупости! Я не купец и не умею торговаться. Мне с этого прибыли нет, но из ваших продуктов готовят еду для воинов моего господина, вот я и стараюсь. Как поешь, так и службу выполнишь. Как видите, мощь нашей крепости зависит от качества ваших продуктов. Мы обязаны хорошо кормить наших воинов.
        Он нередко угощал торговцев чаем и задушевно беседовал с ними.
        - Вы торговцы, поэтому каждый раз, привозя товар в крепость, волей-неволей думаете о барыше. Понятно, в убытке оставаться не хочется. Представьте себе, что крепость попала под власть наших врагов. На долгие годы вы окажетесь без покупателей и, может быть, без товара. Торговцы, прибывшие в неприятельском обозе, перехватят ваши дела. Если мы хотим быть цветущими ветвями, то стволом нашего дерева мы должны почитать господствующий клан. Вот с какой меркой следует подходить к барышам, тогда и выяснится, что выгода от нечестной торговли сиюминутна.
        Токитиро обращался к главному повару с величайшим почтением. Он советовался со стариком по любому пустяку. Он подчинялся его приказам, даже нелепым. Среди кухонных работников нашлись и злые языки, распускавшие о юноше всякие слухи, чтобы поскорее от него избавиться.
        - Хлопотун!
        - И всюду сует свой нос.
        - Обезьяна, которая воображает, что занята важным делом.
        Не желая усугублять раздор на кухне, Токитиро старался равнодушно относиться к недоброжелателям. Главный повар одобрил его план усовершенствования кухни. Получили разрешение и самого Нобунаги. Плотники сделали отверстие в потолке и большое окно в стене. Затем переделали сток для слива воды. С утра до вечера солнце заливало кухню крепости Киёсу, в которой долгие десятилетия повара даже в полдень стряпали при свечах. Исчезли чад и духота. Начались, конечно, и жалобы.
        - Еда быстро портится на свету.
        - Пыль повсюду!
        Токитиро не обращал внимания на попреки. В конце концов кухня засверкала чистотой. Пыль мгновенно стирали. Через год после появления Токитиро на кухне она радовала глаз обилием света и свежего воздуха. В кухне царило веселье, под стать беспечной натуре Токитиро.
        Этой зимой Мураи Нагато, ведавший складами дров и угля, был отстранен от должности, и на нее заступил Токитиро. Почему уволили Нагато? Почему именно Токитиро назначили на его место? Токитиро после недолгих раздумий разгадал замысел князя. Нобунага решил рачительно расходовать запасы дров и угля в крепости. Год назад он дал распоряжения Мураи Нагато, но тот не выполнил поручения князя.
        Новые обязанности заставили Токитиро досконально изучить всю крепость. Он обошел все места, где топили, а следовательно, расходовали уголь и дрова: конторы, жилые помещения для слуг и воинов, внутренние покои и внешние пристройки. В комнатах для слуг и в жилищах молодых самураев уголь лежал чуть ли не до потолка, свидетельствуя о чрезмерном расходовании топлива.
        - Где господин Киносита? Не видели его?
        - Какой еще Киносита?
        - Киносита Токитиро, новый надзирающий за дровяными и угольными складами. Он совершает обход и явно рассержен.
        - А, Обезьяна!
        - Надо срочно вычистить очаг от золы!
        Молодые самураи, услышав о приближении Токитиро, присыпали золой пламенеющие угли в очаге, вытряхнули из него сажу, решив, что обхитрят Обезьяну.
        - Вот вы где! — Токитиро направился прямиком к очагу и погрел над ним руки. — Меня, столь недостойного человека, назначили присматривать за расходом угля и дров. Буду вам признателен за помощь.
        Молодые самураи встревоженно переглянулись. Токитиро взял в руки большие железные щипцы для очага.
        - Холодная зима! Присыпая уголь таким количеством золы, вы замерзнете. — Он извлек из очага несколько пламенеющих углей. — Стоит ли так экономить? Я понимаю, что до сих пор существовало строгое предписание о ежедневном расходовании угля, но лучше не жадничать, иначе замерзнете. Пожалуйста, грейтесь вволю! Когда уголь закончится, приходите на склад и берите сколько вам нужно.
        И в казармах пеших воинов, и в помещениях, где жили оруженосцы самураев, он приказывал всем, не скупясь, тратить топливо.
        - Что-то он расщедрился на этой должности! Может, неожиданное повышение господину Обезьяне в голову ударило? Не стоит буквально выполнять его распоряжения, а то как бы потом не пришлось отвечать за транжирство.
        Вопреки расточительным приказаниям Токитиро, каждый экономно расходовал дрова и уголь.
        В крепости Киёсу за год сжигали топлива на сумму, которая равнялась стоимости тысячи коку риса. Огромное количество деревьев превращалось в золу. За два года, пока складами заведовал Мураи Нагато, расходы увеличились. Тщетные призывы Мураи к бережливости только раздражали людей. Токитиро избавил их от наставлений.
        - Зимой молодые самураи, пешие воины и челядь подолгу находятся в помещении. Они объедаются, пьют сакэ да языки чешут. Прежде чем приступить к экономии дров и угля, осмелюсь посоветовать моему господину предпринять меры для искоренения этих вредных привычек, — сказал Токитиро князю, явившись к нему с докладом.
        Нобунага отдал распоряжения старшим советникам. Призвали к себе старшего над челядью и командира пеших воинов, они обсудили новый распорядок дня в крепости в мирное время. Служивым людям вменялись в обязанности починка доспехов, лекции, изучение дзэн-буддизма, учебные и инспекционные походы по провинции, учебные стрельбы и метание дротиков, усовершенствование укреплений в крепости. Слуги в свободное время должны были подковывать лошадей. Цель нововведений состояла в том, чтобы люди не бездельничали. Военачальнику подчиненные самураи дороги, как родные дети. Узы, связующие князя с вассалами, вручившими ему свои жизни, прочны, как кровные.
        В день сражения многим выпадал жребий погибнуть на глазах у своего господина. Если военачальник не заботился о воинах, как о собственных детях, он рисковал потерять привязанность подчиненных. В мирное время князья, как правило, не скупились на содержание воинов, готовя их к будущим сражениям.
        Нобунага изменил привычный распорядок жизни, не оставив своим людям свободного времени. Он ввел учебные занятия для служанок и стряпух, чтобы подготовить их к возможной осаде крепости. У самого князя тоже не было свободной минуты.
        - Обезьяна, как дела? — постоянно подшучивал молодой князь над Токитиро.
        - Хорошо! Ваши распоряжения неукоснительно выполняются, но многое предстоит сделать.
        - По-твоему, этого недостаточно?
        - Это только начало преобразований.
        - Чего же нам недостает?
        - Порядки, заведенные вами в крепости, следовало бы перенести на весь город.
        - Понятно.
        Нобунага прислушивался к дельным советам Токитиро. Приближенные князя, понятно, злились. Редко случалось, чтобы человек в возрасте Токитиро за короткий срок проходил путь от низкого слуги до советчика князя. Все недоумевали, что Токитиро свободно разговаривал с князем, а тот следовал его советам. К середине зимы расход угля и дров значительно уменьшился.
        Ни у кого в крепости теперь не было свободного времени, чтобы праздно греться у очагов. Тела, уставшие от физических усилий, но и согретые ими, не требовали дополнительного обогрева, так что теперь дрова и уголь расходовали в крепости лишь на приготовление горячей пищи. Прежнего месячного запаса угля хватало теперь на три месяца.
        Токитиро, однако, не считал, что целиком выполнил поручение князя. Подряды на годовую поставку угля и дров были заключены летом. Токитиро решил подготовить годовой отчет, который прежде делался весьма небрежно. До сих пор его составитель узнавал у поставщиков, много ли дубов осталось на окрестных горах. Токитиро решил осмотреть все собственными глазами. И не только осматривал, но и подмечал и запоминал многое. Он считал, что превосходно изучил и городскую жизнь, и деревенскую. Теперь он понял, что не в состоянии определить, сколько дров и древесного угля можно заготовить в том или ином лесу.
        Не зная тонкостей дела, Токитиро вынужден был время от времени изрекать что-нибудь в ответ на замечания сопровождавших его поставщиков.
        По неписаному закону день завершился пиром, который устроили поставщики княжескому чиновнику в доме у богатого купца. За столом говорили о пустяках.
        - Извините, что утомили вас тяжелой работой.
        - Мы не богаты, так что не обессудьте за скромное угощение.
        - Надеемся на вашу милость и в будущем.
        Купцы наперебой льстили Токитиро. Сакэ, как принято, подавали молодые красавицы. Они ухаживали за Токитиро, споласкивали чашечку и вновь наполняли ее сакэ, предлагали яства одно изысканнее другого. Любое его желание мгновенно выполнялось.
        - Вкусное сакэ, — сказал Токитиро.
        Он был в веселом настроении. Присутствие прелестных девушек волновало его.
        - Какие красавицы! — заметил он. — Глаза разбегаются!
        - Вы неравнодушны к прекрасному полу, — сказал один из купцов, словно бы поддев важного гостя.
        - Я люблю и женщин, и сакэ. Все сущее на земле прекрасно. Правда, и красота может быть опасной, — совершенно серьезно ответил Токитиро.
        - Наслаждайтесь добрым сакэ да и прелестными цветами не пренебрегайте!
        - С удовольствием. Вам неловко сейчас говорить о делах, так что позвольте мне приступить к главному. Не покажете ли вы мне план лесов на той горе, где мы побывали сегодня?
        План незамедлительно принесли.
        - Замечательно сделан! — сказал Токитиро, взглянув на план. — И все деревья точно сосчитаны?
        - По нашему разумению ошибок нет.
        - Здесь указано, что в крепость поставлено восемьсот коку. Можно ли заготовить столько дров и угля на небольшой горе?
        - Расход меньше прошлогоднего, но все количество поставлено с той горы, которую вы сегодня осматривали.
        На следующее утро, когда купцы прощались с хозяином дома, им сообщили, что Токитиро еще до рассвета выехал в горы. Они помчались следом. Застали они его за странным занятием — Токитиро стоял в кругу пеших воинов, крестьян и лесников, каждый из которых держал в руках связку коротких веревок. Веревки нужно было привязать к каждому дереву и таким образом подсчитать их количество в лесу. Сравнив результат с показаниями на плане, Токитиро обнаружил существенную приписку.
        - Позовите поставщиков! — распорядился он, сев на пень.
        Торговцы пали ниц перед ним. Сердца их отчаянно бились в предчувствии наказания. Никто из смотрителей складов топлива в крепости не подсчитывал количество деревьев в лесу, поэтому торговцы смело подсовывали чиновникам любые планы. Впервые они столкнулись с человеком, которого не удалось обмануть.
        - Видите разницу между количеством деревьев и вашими данными?
        - Да… — неопределенно отозвались торговцы.
        - Что «да»? Вы, верно, забыли, сколько лет пользуетесь благосклонностью князя. Теперь изобличены ваши неблагодарность, нечестность, лживость и безмерная алчность. Похоже, у вас и в конторских книгах полно приписок. Жадность обуяла вас.
        - Не слишком ли вы суровы, господин Киносита.
        - Но цифры не сходятся! Почему? Не более семидесяти коку из каждой сотни в действительности поставлены в крепость. Следовательно, вы обманули князя на треть количества.
        - Ну, если так считать…
        - Молчать! Нет прощения людям, занимающимся бессовестным обманом. Если мои подозрения подтвердятся, значит, вы виновны в хищении и в нанесении ущерба казне нашей провинции.
        - Уж не знаем, что и ответить…
        - За подлог вас можно осудить и конфисковать в казну все ваше имущество. Вина лежит и на моих предшественниках, которые недобросовестно выполняли свои обязанности. На этот раз я вас прощу, но только при условии, что вы честно сосчитаете все деревья. Конторские книги должны отражать правду. Ясно?
        - Да, господин Киносита.
        - И еще одно условие.
        - Слушаем, господин Киносита.
        - Старинная пословица гласит: «Срубишь одно дерево — посади десять». Я вижу, что вы много лет вырубаете лес в здешних горах, а новые деревья не сажаете. Недалек тот день, когда с гор пойдут оползни и лавины, которые погубят поля в предгорьях. Наша провинция ослабеет, и вам худо придется. Если хотите хороших барышей, благополучия своим семьям и счастья потомкам, вы в первую очередь должны позаботиться о процветании провинции.
        - Верно, — согласились поставщики.
        - Вашу жадность и нечестность искупите тем, что, начиная с сегодняшнего дня, вы, вырубив тысячу деревьев, обязаны посадить пять тысяч. Я буду следить за выполнением приказа. Согласны?
        - Чрезвычайно признательны за вашу милость. Торжественно клянемся сажать деревья.
        - В таком случае я могу повысить вам плату на пять процентов.
        В тот же день Токитиро сообщил крестьянам, помогавшим ему в подсчете деревьев, о новых насаждениях. Плату за каждую сотню посаженных саженцев он обещал установить позднее, но заверил крестьян в том, что расходы возьмет на себя крепость.
        - Пора возвращаться! — сказал Токитиро.
        Поставщики радовались, что беда миновала, Токитиро внушал им ужас.
        - С таким начальником держи ухо востро!
        - Умен не по летам.
        - Денег из воздуха больше не сделаешь. В проигрыше мы все равно не останемся, барыш обеспечен, небольшой, но верный, — переговаривались торговцы, спускаясь с горы.
        У подножия горы они собрались было разойтись по домам, но Токитиро решил отблагодарить торговцев за вчерашнее угощение.
        - С делами мы разобрались, так что давайте вволю повеселимся.
        Он на славу угостил их на постоялом дворе.
        Токитиро был счастлив, несмотря на одиночество.
        - Обезьяна! — порой Нобунага еще называл его так. — С кухней ты сотворил чудеса, с дровами тоже. Тебя ждут другие дела. Назначаю тебя конюшим.
        Эта должность означала, кроме всего прочего, жалованье в тридцать канов и собственный дом в городе, в квартале, где жили самураи. Токитиро не сдержал ликующей улыбки. Первым делом он навестил Гаммаку.
        - Ты сейчас не занят? — осведомился Токитиро у приятеля.
        - А что?
        - Я хочу угостить тебя чашечкой сакэ в городе.
        - Не знаю, право…
        - Почему?
        - Ты ведь теперь чиновник, а я по-прежнему простой слуга. Тебе не следует пить со мной на людях.
        - Глупости! Конечно, даже работа на кухне — честь для меня, но сегодня меня назначили конюшим с жалованьем в тридцать канов.
        - Ну и дела!
        - Я пришел к тебе, потому что ты честный и преданный слуга князя. Хочу, чтобы ты порадовался вместе со мной.
        - Поздравляю от всей души! Токитиро, мне стыдно перед тобой. Ты очень честный, а я…
        - О чем ты?
        - Ты ничего от меня не скрываешь, а я постоянно кое-что от тебя утаиваю. Честно говоря, я выполняю особые задания, помнишь, ты меня однажды приметил. Я получаю отдельное вознаграждение из рук князя. Я отсылаю эти деньги домой.
        - У тебя есть семья?
        - В Цугэмуре, в провинции Оми, у меня есть дом, семья и человек двадцать прислуги.
        - Правда?
        - Мне неудобно угощаться за твой счет. Если нам суждено чего-то добиться в этой жизни, мы оба сможем и угощать, и принимать угощение. Все в наших руках.
        - Ты прав.
        - Нас с тобой ждет счастливое будущее.
        Токитиро ощутил прилив сил. Мир казался ему необыкновенно ярким и радостным.
        Токитиро был счастлив не из-за того, что получал теперь тридцать канов. Новый пост означал и награду за два года безупречной службы. Расход дров и угля снизился более чем наполовину. Но больше всего Токитиро радовала похвала князя. «Тебя ждут другие дела. Назначаю тебя конюшим», — звучали у него в ушах слова Нобунаги. Прирожденный военачальник, Нобунага знал, как разговаривать со своими воинами. Неожиданный взлет вскружил голову Токитиро. Он походил на дурачка, когда в полном одиночестве с блуждающей улыбкой на лице бродил по улицам Киёсу. Впрочем, он всегда любил гулять по городу.
        В день, когда Токитиро объявили о новом назначении, ему предоставили пятидневный отпуск… Ему нужно было устроиться в новом доме, обзавестись всем необходимым, нанять управляющего и слугу. Правда, дом, отведенный ему, располагался на задней улочке. На воротах его не было таблички с именем хозяина, глинобитная стена оказалась невысокой и непрочной, как обыкновенная изгородь. Дом состоял из пяти комнат. В любом случае это был его дом, и он впервые в жизни чувствовал себя хозяином. Он рассмотрел дом со всех сторон. По соседству жили только конюшие. Токитиро направился засвидетельствовать почтение главному конюшему. Хозяина не оказалось дома, и Токитиро поговорил с его женой.
        - А вы не женаты? — поинтересовалась она.
        Токитиро кивнул в ответ.
        - Это доставит вам некоторые неудобства. У меня есть слуги и лишняя мебель. Пожалуйста, берите все, что вам необходимо.
        - Вы очень добры, — сказал Токитиро.
        Жена главного конюшего проводила его до ворот и кликнула двух своих слуг:
        - Это господин Киносита Токитиро, новый конюший. Он скоро поселится в доме под павлонией. Помогите ему привести там все в порядок.
        В сопровождении слуг Токитиро осмотрел свое жилище. Внутри дом оказался просторнее, чем ему показалось снаружи.
        - Замечательный дом, — пробормотал Токитиро.
        Токитиро узнал, что последним обитателем дома был некто Комори Сикибу. Дом долгое время простоял в запустении, но Токитиро он казался дворцом.
        - Павлония на заднем дворе — вещий знак, ведь с древнейших времен на гербе рода Киносита изображено именно это дерево, — сказал Хиёси слуге.
        Он сомневался в истинности своих слов, но прозвучали они внушительно. Он вроде бы видел похожий герб на старых доспехах или на ножнах отцовского меча.
        Радость переполняла сердце Токитиро, и ему хотелось поделиться ею со всем миром, но его ждали великие свершения, поэтому он воспитывал в себе выдержку. Токитиро уже корил себя за то, что проговорился о павлонии, но не из каких-то опасений, а потому, что не придавал значения гербам. Он не хотел прослыть хвастуном. В душе он признавался себе, что любит прихвастнуть. В конце концов, завистливые и недоброжелательные люди, превратно толкующие каждое его слово, не будут его союзниками и помощниками на пути к блистательному будущему.
        Позже люди видели, как Токитиро покупал мебель. В лавке ношеной одежды он присмотрел себе накидку с вышитой на спине белой павлонией. Такие накидки носили поверх доспехов. Она оказалась недорогой. Токитиро сразу же облачился в обновку. Синяя накидка из тонкого хлопка трепетала на ветру. Ворот украшала золотая парча. Токитиро гадал, кем был прежний владелец накидки, повелевший вышить белую павлонию.
        «Вот бы показаться матушке», — радостно думал Токитиро.
        Здесь, в богатой части города, его охватили горькие воспоминания. Он мысленно вернулся в гончарную лавку в Синкаве. Он вспомнил, какое жалкое зрелище являл собой. Босой мальчонка, толкающий тяжелую тележку с гончарной утварью. Загадочные и высокомерные обитатели города смотрели на него с презрением. Какими красивыми ему казались горожане. Он остановился у мануфактурной лавки, заваленной отменными товарами из Киото.
        - Пожалуйста, доставьте все немедленно, — распорядился Токитиро, расплачиваясь за покупки.
        Оказавшись на улице, он с грустью подметил, что стоит полдня походить по лавкам, и кошелек пустеет.
        «Горячие пышки» — было выведено перламутровыми иероглифами на изящной вывеске у перекрестка. Пышки славились далеко за пределами Киёсу.
        - Добро пожаловать! — поклонилась служанка в красном переднике. — Здесь хотите полакомиться или домой возьмете?
        Токитиро уселся на высокий стул и важно произнес:
        - Сначала я съем одну пышку здесь, а потом попрошу отправить корзину побольше ко мне домой, в Накамуру. Спроси у возчика, когда он собирается в ту сторону. Я заплачу за его усердие.
        Человек, стоявший спиной к Токитиро, пек пышки с завидным старанием. Это был владелец лавочки.
        - Огромное вам спасибо, господин, за вашу щедрость.
        - Я рад, что у вас неплохо идут дела. Я попросил доставить пышки в мой дом.
        - Непременно, господин.
        - Спешки нет, но я надеюсь, вы выполните мою просьбу. Вложите в корзину вот это письмо. — Он протянул лавочнику письмо, на котором значилось: «Матушке от Токитиро».
        Лавочник, взяв письмо, спросил, действительно ли дело не очень срочное.
        - Как вам удобно будет. Твои пышки всегда придутся матушке по вкусу. — С этими словами Токитиро откусил от пышки.
        Ее вкус пробудил в нем грустные воспоминания. Мать очень любила эти пышки. Он вспомнил дни нищего детства, когда, проходя мимо лавочки, мечтал купить пышки для нее и хотя бы одну для себя. Увы, в те дни ему оставалось лишь безропотно толкать перед собой тяжелую тележку.
        Самурай, сидевший в лавочке, поглядывал на Токитиро.
        - Вы не господин Киносита? — спросил он, доев пышки.
        Самурай был с молодой девушкой.
        Токитиро низко поклонился. Это был лучник Асано Матаэмон. Он по-доброму относился к Токитиро еще с тех пор, когда тот был простым слугой. Юноша выказывал лучнику особое уважение. Лавочка находилась далеко от крепости. Матаэмон пребывал в хорошем настроении.
        - Ты здесь один?
        - Да.
        - Садись с нами. Я с дочерью.
        - Так это ваша дочь!
        Токитиро взглянул туда, где девушка лет семнадцати нарочито повернулась к нему спиной. Он видел только белую шею. Вокруг шумели посетители. Девушка была хороша собой, и не только на взгляд Токитиро, в котором рано проснулся вкус к прекрасному. Красота девушки бросалась в глаза всем.
        Токитиро по приглашению Матаэмона пересел к ним.
        - Нэнэ, — представил Матаэмон дочь.
        Красивое имя шло девушке. Взгляд ее был не возрасту проницательным, а черты лица безупречны.
        - А это Киносита Токитиро, его на днях произвели в конюшие. Знакомьтесь!
        - Я… — Нэнэ залилась краской. — Мы с господином Киноситой знакомы.
        - Как это знакомы? Где и когда вы успели познакомиться?
        - Господин Токитиро шлет мне письма и подарки.
        - Неужели! А ты отвечаешь на его письма? — спросил потрясенный отец.
        - Ни разу.
        - Непростительно утаивать такие письма от отца.
        - Я всегда говорила матушке, и она возвращала подарки, кроме тех, что приходили по праздникам, как положено.
        Матаэмон перевел взгляд на Токитиро:
        - Я всегда опасался чего-нибудь подобного. И все же недоглядел. Невероятно! Я слышал, что Обезьяна очень ловкий, но не ведал, что он подбирается к моей дочери.
        Токитиро почесал в затылке. Он побагровел от стыда. Наконец Матаэмон засмеялся, и Токитиро с облегчением вздохнул, хотя щеки у него пылали. Он влюбился в Нэнэ, не ведая о ее чувствах.
        Книга вторая.
        Второй год Кодзи.
        1556
        Персонажи и места действия
        АСАНО МАТАЭМОН — вассал клана Ода
        НЭНЭ — дочь Матаэмона
        ОКОИ — жена Матаэмона
        МАЭДА ИНУТИЁ — оруженосец Оды Нобунаги
        ЯМАБУТИ УКОН — вассал клана Ода
        ТОКУГАВА ИЭЯСУ — князь Микавы
        СЭССАЙ — буддийский монах и военный советник клана Имагава
        ИМАГАВА ЁСИМОТО — князь Суруги
        ИМАГАВА УДЗИДЗАНЭ — старший сын Ёсимото
        ЁСИТЭРУ — тринадцатый сёгун династии Асикага
        НАГОЯ — двоюродный брат Оды Нобунаги
        ИКЭДА СЁНЮ — вассал клана Ода и друг Токитиро
        ТАКИГАВА КАДЗУМАСУ — один из самых влиятельных вассалов Нобунаги
        Сумпу — главный город провинции Суруга
        Окадзаки — главный город провинции Микава
        Киото — императорская столица Японии
        Красивый мужчина
        - Окои! — крикнул Матаэмон с порога собственного дома.
        Жена поспешила навстречу.
        - Приготовь сакэ. Я привел гостя.
        - Кого же?
        - Друга нашей дочери.
        Следом за хозяином в дом вошел Токитиро.
        - Господин Киносита?
        - Окои, ты меня обманывала все это время. Подобное поведение непростительно для жены самурая. Оказывается, господин Киносита и наша Нэнэ давно знакомы, а ты об этом знала, а мне ничего не говорила. Почему?
        - Твои упреки справедливы. Прости меня!
        - Ну ладно! Вообрази, каким скверным отцом считает меня Токитиро!
        - Дочь получала письма, но никогда не скрывала их от меня.
        - Надеюсь.
        - Нэнэ ведь умная девочка. Я уверена, она ничего предосудительного не сделала. Вот мне и казалось, что не обязательно тревожить тебя из-за каждого письма, которое она получает.
        - Захвалила нашу дочь! Впрочем, я совсем не понимаю современную молодежь!
        Матаэмон повернулся к Токитиро, который чесал в затылке, недоуменно поглядывая на хозяев. Матаэмон расхохотался, поняв, что невольно преградил гостю дорогу в дом.
        У Токитиро замирало сердце от счастья, что его пригласили в гости к возлюбленной, причем ее родной отец.
        - Что же мы на пороге топчемся!
        Матаэмон провел Токитиро в гостиную.
        Дома лучников были не лучше жилища Токитиро. Все вассалы клана Ода, независимо от ранга, жили довольно скромно. И здесь единственной роскошью были дорогие доспехи хозяина.
        - А где Нэнэ?
        - Пошла к себе.
        Окои предложила гостю воды.
        - А почему она не ухаживает за гостем? Вечно убегает и прячется.
        - Она, должно быть, приводит себя в порядок.
        - Глупости какие! Скажи, чтобы быстро пришла и помогла накрыть на стол. Угостим Токитиро простой домашней едой.
        - Что ты говоришь! — смутилась Окои.
        Токитиро чувствовал себя скованно. В компании грубых обитателей крепости он слыл остряком и весельчаком, но здесь оказался застенчивым юношей.
        Наконец появилась Нэнэ и учтиво поприветствовала гостя. Девушка немного подкрасилась.
        - Извините за скромный прием, но чувствуйте себя, как дома, — сказала Нэнэ, ставя на стол поднос с закусками и кувшинчиком сакэ.
        Матаэмон расспрашивал Токитиро о жизни, а тот отвечал как во сне, завороженно глядя на красивую девушку. «Прелестный профиль», — думал он, но его пленяло ее безыскусное обаяние. В Нэнэ не было жеманства, присущего многим женщинам, которые пренебрегают мужчинами или притворяются, будто они равнодушны к ним. Кому-то она показалась бы худой, но это была хрупкость полевого цветка, залитого светом луны. Токитиро не сводил с Нэнэ восхищенного взгляда.
        - Еще сакэ? — предложил Матаэмон.
        - Спасибо.
        - Ты ведь сказал, что сакэ понравилось тебе.
        - Правда очень вкусное.
        - Чувствуешь себя хорошо? Голова не кружится?
        - Нет.
        Оперевшись локтем на край стола, Токитиро не отрываясь смотрел на личико Нэнэ, казавшееся при свете лампы болезненно бледным. Она взглянула в его сторону, и юноша смутился.
        - Я, похоже, сегодня слегка переусердствовал, — сказал он, закрыв глаза ладонью, и покраснел, поняв, что выдал свои чувства Нэнэ.
        Токитиро подумал, что когда-нибудь и ему придет пора жениться. Невеста его непременно должна быть красавицей. Он невольно задался вопросом: смогла бы Нэнэ справиться с нищетой и невзгодами и родить ему здоровых детей? В его положении женитьба повлекла бы за собой серьезные денежные затруднения, однако он твердо знал, что и в будущем его не ждут несметные богатства, а неприятностей и тревог окажется в избытке.
        Приглядывая невесту, мужчина обычно судит о ней по внешности и добродетели. Токитиро считал, что не менее важно найти такую жену, которая искренне полюбила бы его мать, простую крестьянку, и воодушевляла и вдохновляла мужа на великие свершения. Вдобавок ко всем достоинствам избранница Токитиро должна смириться с бедностью. «Не такова ли Нэнэ…» — думал он.
        Токитиро серьезно заинтересовался Нэнэ не сегодня. Он давно поглядывал на дочку Матаэмона, думая, что такая девушка достойна его. Он приметил ее, не зная, чья она дочь, и начал втайне посылать ей письма и подарки. Сегодня вечером он осознал глубину своих чувств.
        - Нэнэ, я хочу потолковать с Токитиро с глазу на глаз, пожалуйста, оставь нас ненадолго.
        Слушая Матаэмона, Токитиро представил, будто уже доводится ему зятем, и вновь залился краской.
        Нэнэ вышла из комнаты, а Матаэмон, выпрямив спину, заговорил:
        - Киносита, я буду говорить без обиняков. Я знаю, ты честный человек.
        - Слушаю вас.
        Токитиро польстила откровенность Матаэмона, о чем бы ни зашел разговор. Он тоже выпрямился, готовый выполнить любую просьбу Матаэмона.
        - Видишь ли… Ну ладно… Нэнэ в том возрасте, когда пора замуж.
        - Да, возраст подходящий…
        В горле у Токитиро пересохло, и он почему-то испугался. Зачем он сделал это замечание? Достаточно было промолчать или кивнуть в ответ. Впрочем, Токитиро имел обыкновение вступать в разговор там, где следовало бы помалкивать.
        - Дело в том, что к ней уже сватаются несколько человек. Предложения очень лестные. Женихи занимают высокое положение в обществе. Как отец, я должен сделать выбор.
        - Это, верно, непросто.
        - И все-таки…
        - Да?
        - Тот, кто нравится отцу, не обязательно придется по душе дочери.
        - Понятное дело. Счастье женщины зависит от удачного замужества.
        - У нашего господина есть молодой оруженосец Маэда Инутиё. Ты его, конечно, знаешь.
        - Господина Маэду? — Токитиро часто заморгал.
        - Господин Инутиё из хорошей семьи. Он упорно домогается руки и сердца Нэнэ.
        Токитиро не смог ничего сказать в ответ, лишь горестно вздохнул от внезапного появления опасного соперника. Изящное лицо, красивый голос, безупречные манеры Инутиё, которыми он обзавелся на службе у Нобунаги, вызывали у Токитиро дикую ревность. Его собственная внешность, мягко говоря, удручала его. Все в крепости по-прежнему обзывали его Обезьяной. Слова «красивый мужчина» повергли его в дрожь. Красота Инутиё была очевидной и предвзятому глазу.
        - Вы собираетесь выдать за него Нэнэ?
        Собеседники становились все откровеннее друг с другом.
        - Что? А, нет! — Матаэмон покачал головой. Он поднес к губам чашечку с сакэ с таким видом, словно вопрос Токитиро вывел его из глубочайших раздумий. — Я, как отец, был бы счастлив видеть своим зятем столь благородного господина, как Инутиё, и, честно говоря, уже дал ему согласие. Моя дочь и слышать не хочет отцовского совета. Правда, это единственный пример ее непослушания.
        - Вы хотите сказать, что ей неприятен разговор об Инутиё?
        - Она молчит, но и радости не выказывает. Можно сказать, что она не в восторге от жениха.
        - Понятно.
        - Разговоры о замужестве порой скучны, — сказал Матаэмон, но лицо у самурая оставалось озабоченным.
        В конце концов, замужество дочери — дело чести отца. Матаэмон восхищался Инутиё, считая его молодым человеком с блестящим будущим. Инутиё попросил руки его дочери, и Матаэмон радостно согласился, не посчитав нужным посоветоваться с Нэнэ. Он горделиво объявил дочери о предстоящем замужестве, превознеся достоинства Инутиё, но она восприняла эту весть без радости. Нэнэ разволновалась, но больше от гнева. Отца и дочь связывают кровные узы, но Матаэмон понял, что их взгляды на идеального мужа не совпадают. Теперь Матаэмон не знал, что делать. Ему было стыдно перед Инутиё и как отцу, и как самураю.
        Инутиё, заручившись согласием Матаэмона, объявил друзьям о предстоящей женитьбе на дочери Асано и позвал их на свадьбу.
        Матаэмон поведал Токитиро о возникших затруднениях, а день помолвки неотвратимо приближался. Пока ему удавалось откладывать свадьбу, ссылаясь на то, что «мать Нэнэ нездорова» или, «что, по словам жены, этот год для замужества неудачен». Но запас отговорок иссяк, и Матаэмон совершенно растерялся.
        - Ты парень сообразительный, придумай что-нибудь!
        Токитиро не менялся в лице, если и напивался. До разговора с Матаэмоном он дал волю мечтам, но сейчас, выслушав откровения отца Нэнэ, посерьезнел.
        «Трудный у меня соперник», — подумал он. Инутиё был из тех красавцев, которых ненавидел Токитиро. Безупречным человеком молодого самурая назвать было нельзя. Выросший в охваченной раздорами стране, он был храбр, но упрям и подвержен припадкам неистового гнева.
        Инутиё впервые воевал под водительством Нобунаги в тринадцатилетнем возрасте. Он оказался удачливым и смелым для того, чтобы вернуться с битвы с вражеской головой. Когда приверженцы Нобуюки подняли мятеж, Инутиё отважно бился на стороне старшего брата. Противник поразил его стрелой в правый глаз, но Инутиё, спрыгнув с коня, отрубил лучнику голову и протянул ее Нобунаге. Проделал он это со стрелой в глазу.
        Он был самоотверженным воином и красивым мужчиной, хотя правый глаз у него теперь превратился в узкую щелку, словно бы зашитую ниткой. Его вспыльчивый нрав не мог укротить даже Нобунага.
        - Как быть с Инутиё? — переспросил Матаэмон.
        Обоих охватило отчаяние. Токитиро, отличавшийся изворотливостью ума, не знал, что посоветовать.
        - Ладно, не печальтесь. Я что-нибудь придумаю, — сказал он после долгого молчания.
        Токитиро вернулся в крепость. Забыв о собственных делах, он размышлял над задачей, которую предстояло решить Матаэмону. Токитиро воспринял как большую честь то, что отец возлюбленной доверился ему, хотя хлопоты сулили юноше затруднения.
        Теперь Токитиро понял, как велика его любовь к Нэнэ.
        «Это и есть любовь?» — вопрошал он себя, ощущая загадочный трепет сердца. Произнесенное вслух слово «любовь» вызывало у него неприятное чувство. Ему не нравилось, что оно было у всех на устах. Разве еще в ранней юности он не отказался от надежды на любовь? Его внешность и повадки, которые помогали ему выстоять в борьбе с невзгодами жизни, вызывали у красивых женщин лишь презрение и насмешку. Токитиро в душе волновала красота, ему были не чужды возвышенные чувства. Он воспитал в себе такое терпение, что легкомысленные красавицы и высокомерные красавцы не могли соперничать с ним в жизненной стойкости.
        Судьба награждала Токитиро одними пинками, но он не отступался от задуманного. «Когда-нибудь я им всем покажу!» — поклялся он самому себе. Женщинам еще предстоит перессориться и передраться, добиваясь благосклонности уродливого коротышки. Эта мысль согревала его в любых испытаниях. Токитиро смотрел на женщин словно бы из своего блистательного будущего. Он презирал мужчин, боготворящих женскую красоту. Презирал он и тех, кто превращает любовь в игру воображения и в сокровенную тайну, тех, кто почитает ее высшим благом, дарованным человеку Небесами, тех, кто черпает наслаждение в неутолимой печали от любви.
        Чувство к Нэнэ поколебало сложившиеся представления Токитиро о женщинах и любви. Любовь и ненависть овладевают человеком помимо его воли, Токитиро смирился с тем, что полюбил девушку. Погружаясь в сон, он видел изящный профиль Нэнэ.
        Следующий день у Токитиро был свободным от службы. Новый дом под павлонией нуждался в ремонте, кроме того, надо было расставить мебель. Токитиро тем не менее остался в крепости, надеясь как-то подступиться к Инутиё, который всегда держался около Нобунаги. Поднявшись на высокий деревянный помост вместе с князем, Инутиё взирал на остальных вассалов едва ли не важнее, чем его господин. Когда люди вроде Токитиро приходили с делом к Нобунаге, Инутиё выслушивал их с ухмылкой, от которой на щеках у него появлялись ямочки.
        «Обезьяна! Опять глаза мозолит!» Инутиё молчал, но его вид был красноречивее слов. Единственный глаз словно пронзал людей насквозь. Токитиро, считая Инутиё вздорным, и прежде держался от него подальше.
        Пока Токитиро разговаривал со стражем у главных ворот, кто-то прошел мимо, бросив на ходу:
        - Господин Токитиро, у вас сегодня свободный день?
        Обернувшись, Токитиро увидел Инутиё. Он нагнал княжеского оруженосца и сказал:
        - Господин Инутиё, у меня к вам деликатное дело.
        - Государственное или личное? — с обычным высокомерием спросил тот.
        - Я уже сказал, деликатное, то есть личное.
        - В таком случае оно может обождать. Я вернулся в крепость, выполнив поручение князя, и у меня нет времени на пустую болтовню. Прощайте! — Резко оборвав разговор, он поспешил прочь.
        «Неприятный человек, но в служебном рвении ему не откажешь», — подумал Токитиро. Он равнодушно посмотрел вслед Инутиё, затем быстрым шагом направился в город. Подойдя к своему дому, Токитиро увидел, что ему красят ворота и втаскивают в дом какие-то вещи.
        «Может, я ошибся домом?» — подумал Токитиро, оглядываясь по сторонам.
        - Эй! Господин Киносита! Идите сюда! — окликнули его из кухни.
        - Ах, это вы!
        - Что это значит? Где же вы были? За вас другие делают вашу работу! — Это был один из его прежних напарников по кухне. — Ну да ладно! Вы и так, похоже, времени зря не теряете!
        Токитиро вошел, и ему показалось, что он гость в чужом доме. Здесь были и лакированный комод с ящичками, и полки. Все это принесли его друзья, узнав о неожиданном повышении Токитиро. Не обнаружив счастливчика дома, они занялись уборкой, расстановкой мебели и даже решили покрасить ворота.
        - Спасибо! Вы так добры!
        Токитиро принялся помогать незваным помощникам, но ему оставалось только разлить сакэ по кувшинчикам и расставить их по подносам.
        - Господин Киносита, — заговорил один из поставщиков, считавший себя должником Токитиро с тех пор, как тот ведал дровами и углем в крепости, — вот девушка из нашей деревни. У вас теперь много дел по дому. Может, возьмете ее в служанки? — Он указал на круглолицую девушку, ловко хлопотавшую в кухне.
        - Мне нужен еще слуга и мальчик-рассыльный, так что я буду весьма признателен, если вы кого-нибудь присоветуете.
        Вскоре все уселись в кружок и началось застолье по случаю новоселья.
        «Хорошо, что я вернулся сегодня. Какой был бы стыд, если бы меня, хозяина, не оказалось дома». Токитиро стыдился своей забывчивости. Прежде ему не доводилось принимать гостей, но пора осваивать правила хорошего тона.
        Гости пили и беседовали, а соседские жены по очереди заходили в дом, чтобы поздравить юношу с повышением по службе.
        - Господин Киносита! Хозяин дома! — обратился к нему один из гостей.
        - В чем дело?
        - Что за вопрос? А вы уже обошли соседей, чтобы засвидетельствовать им свое почтение?
        - Нет.
        - Неужели? Разве вы из тех, кто поет и пляшет, дожидаясь, пока к нему сами придут? Оденьтесь в парадную одежду и немедленно отправляйтесь по соседям. Представьтесь, сообщите, что вы здесь поселились, и о своем новом назначении.
        Через несколько дней у Токитиро появился слуга. Он был из той же деревни, что и служанка. И затем Токитиро нанял еще одного человека. Несмотря на скромное жалованье, он обзавелся и домом, и челядью. Теперь, когда Токитиро в синем плаще с белой павлонией на спине выходил из дому, его провожали служанка и двое слуг.
        Однажды утром, размышляя о том, что для полноты счастья ему нужно жениться на Нэнэ, Токитиро миновал мост через ров перед крепостью. Замечтавшись, он не заметил человека, с ухмылкой шедшего ему навстречу. Думал о Нэнэ? Нет, теперь он думал об обороне крепости в случае возможной осады. Это ведь не ров, а одно название. Он такой мелкий, что после десяти дней жары в нем оголяется дно. При штурме хватит и тысячи мешков с песком, чтобы завалить его. К тому же в крепости скудный запас питьевой воды. Следовательно, вода оказывается уязвимой точкой обороны. На долгую осаду ее не хватит… Бормоча себе под нос что-то непонятное для чужого уха, Токитиро не обратил внимания на человека гигантского роста, шагавшего ему навстречу.
        - Господин Обезьяна! Уже приступили к службе? — Встречный похлопал Токитиро по плечу.
        Токитиро, подняв глаза, взглянул в лицо говорящему. В это мгновение в голове мелькнул ответ на мучивший его вопрос:
        - Нет, пока развлекаюсь.
        Человеком, прервавшим раздумья Токитиро, был, разумеется, Маэда Инутиё. С тех пор как он грубо оборвал их беседу, они не встречались. Неожиданное столкновение вне стен крепости показалось юноше добрым знаком. Разговор начал сам Инутиё:
        - Господин Обезьяна, тогда в крепости вы мне что-то говорили о деликатном деле. Я сейчас не на службе, поэтому готов вас выслушать.
        - Да, конечно… Но то, что я хочу сказать… — Токитиро огляделся по сторонам и стряхнул пыль с камня на краю рва. — Не хотелось бы говорить на ходу. Может, присядем?
        - О чем разговор?
        Токитиро заговорил, не сумев скрыть волнения:
        - Господин Инутиё, вы любите Нэнэ?
        - Какую еще Нэнэ?
        - Дочь господина Асано.
        - Ну да, ее так зовут.
        - Так любите или нет?
        - А вам-то что?
        - Хотел бы вас предостеречь. Вы, похоже, не понимаете положения, в котором оказались, получив согласие ее отца на женитьбу.
        - А что в этом дурного?
        - Есть некоторые обстоятельства…
        - Что именно?
        - Дело в том, что мы с Нэнэ давно любим друг друга.
        Инутиё уставился на Токитиро и затрясся от неудержимого хохота. Красавец не воспринимал Токитиро всерьез.
        - Повода для смеха нет. Нэнэ не такая девушка, чтобы предать меня и согласиться на брак с другим.
        - Вот как?
        - Мы дали клятву верности.
        - Что ж, я не возражаю.
        - Возражения есть у отца Нэнэ. Если вы не отступитесь от ваших требований, господину Асано придется совершить ритуальное самоубийство.
        - Сэппуку?
        - Господин Асано не знал о нашем уговоре, поэтому принял ваше предложение. Нэнэ оказалась в затруднительном положении.
        - Чьей женой она хочет быть?
        - Моей! — Токитиро решительно ударил себя в грудь.
        Инутиё вновь расхохотался, на этот раз не так оглушительно.
        - Хватит шуток, господин Обезьяна. Вы когда-нибудь в зеркало на себя смотрели?
        - Хотите назвать меня лжецом?
        - Зачем Нэнэ муж-страшила?
        - А если это правда?
        - Тогда примите мои поздравления.
        - Значит, вы не станете противиться нашей свадьбе?
        - Послушайте, господин Обезьяна…
        - Да?
        - Все животы надорвут со смеху.
        - Истинную любовь не оскорбить издевками. Пусть смеются, нам безразлично.
        - Вы не шутите?
        - Совершенно серьезно. Когда женщине не нравится мужчина, она уклоняется от него, как ива под порывами ветра. Если вам и удастся настоять на своем, пеняйте потом на себя, когда окажетесь в дураках. И пожалуйста, не упрекайте господина Асано, если мы с Нэнэ поженимся.
        - Об этом вы хотели поговорить со мной?
        - Да. Признателен вам за вашу мудрость. Прошу вас, не забудьте об обещании, которое вы мне дали.
        Токитиро склонился в поклоне, а когда выпрямился, Инутиё уже не было рядом.
        Через несколько дней Токитиро зашел к Матаэмону.
        - Я по поводу того, о чем мы недавно беседовали, — деловито начал Токитиро. — Я поговорил с господином Инутиё, растолковав ему затруднительность вашего положения. Инутиё заявил, что не будет настаивать на женитьбе, если ваша дочь не желает выходить за него замуж, и проявляет благосклонность ко мне. По-моему, он смирился с судьбой.
        Токитиро произнес это как нечто само собой разумеющееся. Матаэмон растерялся от неожиданности. Токитиро продолжил свою речь:
        - Господин Инутиё, разумеется, сожалеет, что ваша дочь выйдет замуж за другого. Он не будет чинить препятствий нашему браку с Нэнэ и как истинный мужчина поздравил меня. Он будет недоволен, если вы отдадите Нэнэ не за меня, а за кого-нибудь еще.
        - Погоди, Киносита. Если я правильно тебя понял, господин Инутиё согласен на то, чтобы Нэнэ вышла только за тебя?
        - Совершенно верно.
        - Невероятно! Кто пообещал Нэнэ тебе в жены? Когда это произошло?
        - Вынужден признать, что никто не давал мне таких обещаний.
        - В чем же дело? Я не просил тебя плести господину Инутиё всякие небылицы.
        - Нет…
        - Зачем же ты глупостей ему наговорил? Придумал, будто вы с Нэнэ помолвлены. Сущий вздор. — Сдержанный и прекрасно воспитанный Матаэмон вышел из себя. — Все решат, что это шутка. Но даже и шутка способна навредить незамужней девушке. Ты находишь это забавным?
        - Разумеется, нет. — Токитиро понурил голову. — Я виноват, просто не сообразил, к чему это может привести. Прошу прощения. Мне очень жаль.
        Матаэмон с отвращением посмотрел на него:
        - Не сочиняй, что тебе жаль. Печалиться следует мне. Я сам виноват, потому что посоветовался с тобой. Мне казалось, что в твоей голове есть крупица здравого смысла.
        - Видите ли…
        - Ступай прочь! Чего ты дожидаешься? И не появляйся в моем доме.
        - Я никому ничего не скажу до тех пор, пока мы не назначим день свадьбы.
        - Дурак!
        Терпение Матаэмона истощилось, он кричал на Токитиро:
        - Да кто тебе сказал, что я отдам Нэнэ за человека вроде тебя? Она и сама ни за что не согласится!
        - В том-то и дело, верно?
        - О чем ты?
        - Нет ничего таинственнее любви. Нэнэ скрывает чувства, но она выйдет замуж только за меня. Боюсь показаться вам невежливым, но я не просил у вас руки вашей дочери. Я просил Нэнэ стать моей женой. Она ждет не дождется, когда я попрошу вашего согласия на наш брак.
        Матаэмон остолбенел. Он в жизни не видывал такого наглеца. Сейчас не время с ним разбираться, достаточно замолчать и надуться, и Токитиро уберется восвояси.
        Токитиро, однако, и не думал уходить.
        - Я не лгу. Спросите у дочери, кто ей по сердцу, — невозмутимо сказал он.
        Матаэмон уже не мог больше сдерживаться. Не отвечая Токитиро, он повернулся к нему спиной и закричал:
        - Окои! Окои!
        Окои встревоженно выглянула из своей комнаты, но на зов мужа не поспешила.
        - Окои! Приведи сюда Нэнэ!
        - Но ведь… — Окои попыталась успокоить мужа, но он ее не слышал.
        - Нэнэ! Нэнэ!
        Нэнэ опасливо выглянула из-за спины матери и робко поклонилась.
        - Иди-ка сюда! — Вид у Матаэмона был угрожающий. — Скажи, ты что-нибудь обещала господину Киносите втайне от родителей?
        Нэнэ побледнела. Широко распахнув глаза, она недоуменно смотрела то на отца, то на Токитиро. Токитиро сидел с низко опущенной головой.
        - Так что ж, Нэнэ? Честь нашей семьи висит на волоске, как и твоя. Изволь выражаться со всей определенностью. Подтверди, что ничего подобного не было.
        Нэнэ, немного помолчав, заговорила ясно, отчетливо и скромно:
        - Конечно не было, отец.
        - Так я и думал.
        Со вздохом облегчения Матаэмон победоносно постучал себя по груди.
        - Но, отец…
        - Что еще?
        - Мне хотелось бы поведать и тебе, и матушке…
        - Говори!
        - Прошу вас, если господин Киносита хочет взять в жены такую недостойную особу, как я, пожалуйста, не отказывайте ему.
        - Что? Что такое?
        Матаэмону показалось, что он лишился рассудка.
        - Очень прошу.
        - Ты, случаем, не лишилась разума?
        - Не говори так о важном деле. Я и сама чувствую неловкость. Мне и самой трудно, но я не могу промолчать или покривить душой.
        Матаэмон горестно вскрикнул.
        «Невероятно», — подумал Токитиро, воодушевленный решительным заявлением Нэнэ. Душа его ликовала. Он и сам не понимал, почему благополучная, лишенная лукавства девушка решила вдруг отдать ему свое сердце.
        Настал вечер. Токитиро задумчиво брел куда-то. Он не заметил, как от Матаэмона отправился в новый дом под павлонией.
        Нэнэ сказала, что с согласия родителей готова стать женой господина Киноситы. Машинально переставляя ноги, Токитиро не верил собственному счастью. Конечно, Нэнэ сказала это совершенно серьезно, но он сомневался в ее чувствах. Действительно ли она любила его? «Если она меня любит, почему не сказала об этом раньше?» — недоумевал Токитиро. Он втайне посылал ей письма и подарки, но Нэнэ не прислала ему ни единой весточки, которую он мог бы истолковать как знак взаимности. Он, разумеется, сделал вывод, что не нравится девушке. А вся история, которую он придумал и разыграл с Инутиё и Матаэмоном, была прихотью его причудливой натуры. Рискуя всем, он уповал на свою дерзкую и, конечно, несбыточную мечту, не интересуясь тем, как к нему относится Нэнэ. Теперь он на ней женится, придется стать ее мужем.
        Нэнэ проявила невиданную смелость, сказав отцу и матери да в присутствии самого Токитиро, что она хочет выйти за него замуж. Ее признание ошеломило Токитиро сильнее, чем Матаэмона.
        Пока Токитиро не покинул дом Асано, его хозяин сидел с мрачным и обиженным лицом, не отвечая на просьбу дочери. Конечно, он гневался, сердясь на дочь и жалея ее за неудачный выбор. «У нее нет вкуса», — раздраженно думал Матаэмон.
        Токитиро, прощаясь, тоже чувствовал себя неловко.
        - Я приду завтра за окончательным ответом, — сказал робко Токитиро, прощаясь.
        - Я подумаю, — строго ответил Матаэмон. Слова его прозвучали как вежливый отказ.
        Токитиро уловил в них и слабый лучик надежды. В конце концов, до сих пор он не знал, как к нему относится Нэнэ. Если ее благосклонность искренна, то Матаэмона он сумеет переубедить. «Я подумаю» — это ведь не категорическое «нет». Токитиро уже вообразил себя мужем Нэнэ.
        Токитиро, как во сне, вернулся домой и уселся в большой комнате. Он думал о своей смелости, о чувствах Нэнэ и предстоящей женитьбе.
        - Вам письмо из Накамуры! — Слуга подал Токитиро письмо и сверток с домашними гостинцами.
        Сердце подсказало юноше, что это весточка от матери.
        «Нет слов, чтобы выразить благодарность за твои дары — сласти и платья для Оцуми. Мы плачем, но это слезы радости».
        Токитиро уже несколько раз писал матери о новом доме и просил ее поселиться вместе с ним. Жалованья в тридцать канов едва ли хватило бы на то, чтобы должным образом выказать Онаке сыновние чувства, но нужды в еде и одежде она не знала бы. В доме были слуги, поэтому натруженные за годы тяжких хлопот по дому и в поле руки матери могли бы наконец отдохнуть. Он и мужа подыскал бы для Оцуми. Купил бы вкусного сакэ отчиму. Токитиро теперь и сам любил посидеть за чашечкой сакэ. Хорошо бы вся семья жила у него в городе. Вечером они вспоминали бы о прежней бедности, а сакэ веселило бы их.
        Далее Онака писала:
        «Мы были бы счастливы жить у тебя, но это помешало бы твоей службе. Я понимаю, что священный долг самурая состоит в том, чтобы в любой миг быть готовым к сражению и гибели. Рано еще заботиться о моем счастье. Вспоминая былые времена, радуясь твоим успехам, я благодарю богов, Будду и князя Оду. Не беспокойся обо мне, пожалуйста. Посвяти себя службе. Иной мечты у меня нет. Я помню то, что ты сказал мне когда-то у ворот морозной ночью».
        Токитиро со слезами на глазах перечитывал письмо. Хозяину дома, конечно, не пристало появляться перед слугами плачущим. Самурайский закон запрещает воинам плакать на людях. Токитиро сейчас забыл о правилах приличия. Он рыдал так громко, что слуги перепугались.
        - Как я ошибался! Матушка права, она такая мудрая! Мне рано думать о своем благополучии и обзаводиться семьей! — произнес он вслух, бережно складывая письмо. Токитиро плакал, вытирая слезы рукавом, как ребенок.
        «Все правильно, — думал он. — Провинция какое-то время прожила в мире, но никто не знает, когда и откуда в город вломится враг. В Накамуре они живут в безопасности. Нет, матушка написала не об этом. Она намекнула, что нельзя думать лишь о самом себе. Служба князю — превыше всего». Почтительно подняв письмо на уровень глаз, Токитиро заговорил, словно мать находилась рядом с ним:
        - Я понял, что ты хотела мне сказать, и покоряюсь твоему решению. Когда мое положение упрочится и я завоюю доверие князя и его приближенных, я приеду в родную деревню и заберу тебя в город. — Он протянул сверток с просеянной мукой слуге. — Отнеси в кухню! Что уставился на меня? Нет ничего дурного в слезах, если есть серьезная причина. Мать прислала мне гостинец из дома. Передай служанке, пусть напечет пышек. Я их с детства люблю, и матушка помнит об этом.
        За ужином он думал о матери, совсем забыв о Нэнэ. «Интересно, что матушка ест? Я посылаю ей деньги, но она, верно, покупает на них сласти малышу и сакэ мужу, а сама перебивается сушеными овощами. Если матушка в ближайшие годы умрет, я не перенесу ее смерти».
        Засыпая, Токитиро встрепенулся от прилива новых сомнений. «Как мне жениться, если я не могу жить вместе с матушкой? Все так неожиданно! Лучше бы повременить с Нэнэ».
        Стены Киёсу
        Каждую осень на Овари налетали сильные бури, но сейчас здесь бушевала более опасная стихия. Вести, долетавшие с запада, из Мино, где правил Сайто, с юга, из Микавы, находившейся под властью Токугавы, и востока, из Суруги, где княжил Имагава Ёсимото, свидетельствовали об угрозе Овари.
        Бури в этом году повредили более двухсот кэнов внешней крепостной стены. Для восстановления укреплений собрали множество плотников, кровельщиков, каменщиков и подсобных рабочих. Камни и бревна доставляли в крепость через ворота Карабаси. Строительные материалы, уложенные штабелями или сваленные как попало, мешали передвижению в крепости и в ее окрестностях.
        - Шагу не ступить! — ворчали люди, служившие в крепости.
        - Вряд ли с ремонтом управятся вовремя. Новую бурю эти стены не выдержат.
        Вскоре на загроможденном материалами участке поставили вывеску: «Ведутся восстановительные работы. Посторонним вход воспрещен». Ремонт под руководством Ямабути Укона, приближенного Нобунаги, скорее походил на военную операцию. Людей, которым надо было здесь пройти, пропускали по одному со строгими мерами предосторожности.
        Работы шли уже двадцать дней, но явных результатов пока не было, однако никто не жаловался. Все понимали, что восстановление двухсот кэнов крепостной стены — дело трудоемкое.
        - Кто это там? — Укон подозвал подчиненного.
        - По-моему, господин Киносита, конюший.
        - Что? Киносита? Ах да! Его все зовут Обезьяной. Приведи его ко мне, когда он еще раз появится, — распорядился Укон.
        Подчиненный понимал причину гнева начальника. Каждый день Токитиро проходил в крепость не здороваясь с Уконом. Он перепрыгивал через бревна — другого пути не было, потому что бревна и камни загораживали проход повсюду. Токитиро словно бы не замечал, что это строительные материалы, и не просил разрешения у ответственного лица пройти по площадке, как полагалась.
        - Невежа, — заметил подчиненный Укона. — Ничего удивительного, его на днях произвели из простых слуг в самураи и предоставили собственный дом в городе. Молодой еще.
        - Дело в другом. Нет ничего отвратительнее высокомерия выскочки, так и норовит оскорбить. Надо бы проучить его.
        Подчиненный Укона высматривал Токитиро. Он показался вечером, в тот час, когда заканчивается повседневная самурайская служба. На Токитиро был синий плащ, с которым он не расставался. Конюший работает на свежем воздухе, поэтому плащ был необходим, но Токитиро уже имел возможность хорошо одеваться. Однако он, по обыкновению, не хотел тратить деньги на себя.
        - Идет!
        Люди Укона перемигнулись. Токитиро шел не торопясь, павлония красовалась у него на плаще.
        - Подождите! Господин Киносита!
        - Вы меня звали? — Токитиро обернулся. — Чем могу служить?
        Его попросили немного подождать и пошли за Уконом. Каменщикам и грузчикам объявили об окончании работ, и они большими группами потянулись домой. Укон обсуждал с десятниками план на завтра.
        - Обезьяна? Вы его задержали? Тащите сюда! Надо немедленно отучить его от дурных привычек, — приказал Укон.
        Токитиро подвели к Укону. Юноша не поздоровался, не поклонился. «Вы меня звали, так не тратьте попусту время!» — словно бы говорил он надменным видом.
        Укон разгневался. По праву происхождения он был несравнимо выше этого юнца. Отцом Укона был Ямабути Саманоскэ, комендант крепости Наруми и один из старших советников клана Ода. Выскочка в синем плаще вообще неизвестно какого рода.
        - Как ты себя ведешь? — Лицо Укона налилось кровью. — Обезьяна! Эй, Обезьяна! — произнес Укон, но Токитиро на сей раз не ответил.
        Все — от Нобунаги и до друзей Токитиро — называли его Обезьяной. Прозвище, казалось, не задевало его.
        - Обезьяна! Оглох?
        - Какая глупость!
        - О чем ты?
        - Глупо останавливать человека, чтобы оскорблять его. Какая еще обезьяна?
        - Я назвал тебя так, как и все. Я подолгу бываю в крепости Наруми, поэтому забыл твое имя. Неужели я тебя обидел?
        - Да, не всем позволительно называть меня так.
        - Значит, я из тех, кому это непозволительно?
        - Вот именно!
        - Помолчи, сейчас мы разберемся в твоем проступке. Почему ты каждый день топчешь наши строительные материалы? Почему не здороваешься как полагается?
        - Это преступление?
        - Тебя, похоже, не учили этикету. Я говорю об этом, потому что со временем ты можешь стать самураем. Воин должен иметь хорошие манеры. Каждое утро ты брезгливо оглядываешь наши работы и что-то злобно бормочешь себе под нос. Восстановительные работы осуществляются по тому же воинскому уставу, что и сражения с врагом. Глупец ты несчастный! Запомни, еще одного проступка я тебе не прощу. Я понимаю, простой слуга из свиты князя, получив должность самурая, от восторга теряет голову.
        Укон расхохотался, окинул самодовольным взглядом подчиненных и десятников и повернулся спиной к Токитиро, подчеркивая собственное превосходство.
        Десятники, решив, что выяснение отношений закончилось, вновь обступили Укона и заговорили о завтрашних работах. Токитиро, глядя в сторону Укона, не собирался уходить.
        - С тобой все, Киносита! — бросил ему один из подчиненных Укона.
        - Запомни этот урок! — добавил другой.
        - А сейчас ступай своей дорогой! — сказал третий.
        Они хотели побыстрее спровадить Токитиро, но юноша не обращал на них внимания. Он молча сверлил взглядом спину самурая. Гордость, переполнив душу Токитиро, выплеснулась наружу неудержимым хохотом.
        Десятники и подчиненные Укона недоуменно уставились на конюшего.
        - Над чем смеешься? — обернулся к нему Укон.
        - Ты мне смешон, — давясь от смеха, ответил Токитиро.
        - Негодяй! Стоило простить этого урода, так он нос задрал! Невиданная дерзость! Строительные работы подчинены воинскому уставу. Слышишь, замухрышка? Поди сюда! — Укон положил ладонь на рукоять большого меча. Противник его по-прежнему неподвижно стоял на месте. — Схватите его! Сейчас я с ним расправлюсь!
        Подчиненные Укона мгновенно окружили Токитиро, но он молча глядел на них, посмеиваясь. Все считали его чудаком, но его поведение в минуту опасности настолько поразило людей, что никто не осмеливался дотронуться до юноши хотя бы пальцем.
        - Господин Укон, вы великий мастер словесной брани. Жаль, что в других делах вы не так сильны.
        - Что? Что ты сказал?
        - Почему, по-вашему, на восстановительных работах действует воинский устав? Вы сами объявили об этом, но, бьюсь об заклад, совсем не понимаете причины. Вы — никудышный начальник, а еще удивляетесь моему смеху.
        - Невероятная наглость! Да еще по отношению к должностному лицу моего ранга! Ах ты, урод!
        - Слушайте все! — Токитиро выпятил грудь. — У нас сейчас война или мир? Тот, кто не понимает этого, — безнадежный глупец. Крепость Киёсу в кольце врагов: Имагава Ёсимото и Такэда Сингэн на востоке, Асакура Ёсикагэ и Сайто Ёситацу на севере, Сасаки и Асаи на западе и Токугава из Микавы на юге!
        Речь Токитиро увлекла слушателей. Его голос звучал самоуверенно, а ведь он говорил не о собственных обидах, а о том, что касалось жизни всех присутствующих. Они жадно слушали Токитиро, повинуясь магическому воздействию его страстного голоса.
        - Вассалы уповают на неприступность стен Киёсу, но что это за крепость, если ее стены рушатся даже от ветра! Восстановление крепостной стены отняло три недели, а конца работам не видно! Значит, работами руководит бездарный человек. А если враг, воспользовавшись случаем, сегодня ночью пойдет на штурм?
        Крепостные укрепления должны возводиться по трем правилам. Во-первых, строить быстро и скрытно. Во-вторых, не распылять сил при строительстве, то есть всякие украшения хороши лишь в мирное время. И в-третьих, необходимо поддерживать постоянную готовность к отражению внезапного нападения, несмотря на трудности, связанные с проведением работ. Наиболее слабое и уязвимое место в любых укреплениях состоит в возможности пролома в стене. Судьба всей провинции может оказаться плачевной из-за единственной трещины в стене.
        Укон пытался что-то вставить, но красноречие Токитиро подавляло его, и у старшего самурая бессильно дрожали губы. Десятники слушали Токитиро разинув рты. И каждое его слово было верным, поэтому никто не смел перебить его или силой оборвать его речь. Люди уже не понимали, кто здесь истинный начальник.
        - Зададим неучтивый вопрос. Как господин Укон справляется с поставленной задачей? Как соблюдает указанные правила? Где быстрота? Где скрытность работ? Где постоянная готовность отразить удар? Минул почти месяц, а ни одного кэна стены не восстановлено. Конечно, требуется время, но утверждать, что на восстановительных работах действует тот же воинский устав, что и на поле боя, и руководить так, как господин Укон, — пустое бахвальство. Будь я лазутчиком из вражеской провинции, я бы сообразил, что атаковать нужно сейчас и здесь, в слабой точке укреплений. Безответственно и глупо надеяться, что ничего подобного не случится! И тратить время на искусную отделку, словно удалившийся на покой аристократ возводит у себя в саду чайный домик!
        Подобная нерадивость ставит всех, несущих службу в крепости, в опасное положение. Чем сторожить проходы, не лучше ли обсудить возможность ускорения работ? Понимаете? Это общее дело, а не только начальника. — Токитиро весело рассмеялся. — Ладно, простите меня. Я нагрубил, но на душе накипело, вот я и высказался начистоту. Мы все должны денно и нощно заботиться о неприступности крепости. Стемнело уже. Если не возражаете, я пойду.
        Укон с подчиненными еще не пришли в себя, а Токитиро быстрым шагом удалился.
        На следующий день Токитиро работал в конюшне. Здесь он никому не уступал в усердии.
        - Никто не любит лошадей так, как Обезьяна, — говорили конюшие.
        С неутомимостью, удивлявшей тех, кто давно служил здесь, он без устали расчесывал лошадям гривы, чистил их, убирал в денниках.
        - Киносита, тебя зовут, — сказал старший конюший.
        - Кто? — Токитиро неохотно оторвался от дел.
        Конь по кличке Сангэцу поранил ногу, и Токитиро парил ее в горячей воде.
        - Князь Нобунага. Поторопись!
        Старший конюший прокричал в ту сторону, где отдыхали самураи:
        - Эй, кто-нибудь! Подмените Киноситу и отведите Сангэцу на место!
        - Я сам.
        Токитиро промыл рану на ноге Сангэцу, смазал ее мазью, наложил повязку, потрепав коня по холке, и отвел его в денник.
        - А где князь Нобунага?
        - В саду. Поторопись, не навлекай на себя гнев князя.
        Токитиро забежал в комнату для конюших и надел синий плащ с павлонией. Нобунага находился в саду с несколькими приближенными. Среди них были Сибата Кацуиэ и Маэда Инутиё.
        Токитиро остановился на положенном расстоянии от князя и простерся ниц.
        - Обезьяна, поди сюда! — приказал Нобунага.
        Инутиё приготовил для него сиденье.
        - Ближе!
        - Слушаюсь, господин!
        - Обезьяна! Мне донесли, что вчера вечером ты произнес речь у внешней стены.
        - Да, мой господин.
        Нобунага натянуто улыбнулся. По чину Токитиро не полагалось разглагольствовать о том, что не относилось к его служебным обязанностям. Сейчас он кланялся, чувствуя за собой вину.
        - Пора знать свое место! — сурово произнес Нобунага. — Сегодня утром Ямабути Укон явился с жалобой на твое дурное поведение. Пришлось охладить его пыл только потому, что, судя по другим отзывам, твоя болтовня имела какой-то смысл.
        - Простите меня.
        - Ступай и извинись перед Уконом.
        - Перед Уконом, мой господин?
        - Разумеется.
        - Если это ваш приказ, я извинюсь.
        - Ты недоволен?
        - Неловко говорить, но разве следует потворствовать его глупости? Я ни словом не покривил против правды. Деятельность господина Ямабути с точки зрения беззаветного служения своему повелителю едва ли можно признать добросовестной. Немногое, что удалось ему сделать, отняло двадцать дней, а в дальнейшем…
        - Обезьяна! Ты что, сегодня решил передо мной выступить? Мне обо всем доложили.
        - По-моему, я сказал очевидные вещи. В них есть смысл.
        - Допустим. За сколько дней, по-твоему, можно управиться с ремонтом?
        - Знаете ли… — Токитиро на миг запнулся, чтобы подобрать слова поточнее. — Знаете ли, поскольку работа как-никак начата, мне кажется, я сумел бы закончить ее в три дня.
        - В три дня! — вырвалось у Нобунаги.
        Сибата Кацуиэ хмыкнул, поражаясь тому, что Нобунага способен на мгновение поверить болтовне Токитиро. Инутиё, однако, не сомневался, что юноша сдержит слово.
        Нобунага тут же назначил Токитиро начальником работ. За три дня Токитиро должен был восстановить двести кэнов крепостной стены.
        Токитиро, с благодарностью приняв новое назначение, собрался было уйти, но Нобунага задержал его.
        - А ты совершенно уверен, что справишься? — В голосе Нобунаги звучала жалость. Он хотел, чтобы Токитиро сдержал обещание, иначе юноше пришлось бы совершить сэппуку.
        - Я выполню обещанное вам, — уверенно произнес Токитиро.
        - Обезьяна, длинный язык любого погубит. Не торопись обещать того, что не сможешь сделать, — ответил Нобунага, давая юноше возможность не горячиться.
        - Через три дня я приглашу вас на осмотр восстановленных стен. — С этими словами Токитиро ушел.
        В этот день он вернулся домой раньше обычного.
        - Гондзо! Гондзо! — позвал он.
        Молодой слуга застал Токитиро раздетым догола. Он сидел, скрестив ноги.
        - Слушаю, господин.
        - У меня поручение к тебе! У тебя есть деньги?
        - Деньги?
        - Вот именно!
        - Видите ли…
        - То, что я дал тебе на покупки?
        - Они давно истрачены.
        - А на еду?
        - На еду вы давно не давали. Я напомнил вам об этом месяца два назад, а вы ответили, что придется как-нибудь выкрутиться. Вот с тех пор и изворачиваемся.
        - У нас совсем нет денег?
        - Откуда им взяться!
        - Так что же мне делать?
        - А вам деньги понадобились?
        - Я хотел сегодня вечером пригласить гостей.
        - Ну, если речь только о закусках и сакэ, не беда. Выпрошу в долг в соседних лавках.
        - Гондзо, я на тебя полагаюсь! — сказал Токитиро, хлопнув себя по колену.
        Дул осенний ветер. С павлонии опадала листва. В дом налетели комары. Токитиро отгонял их веером.
        - А кто к нам придет?
        - Десятники из крепости.
        Токитиро купался в ушате, поставленном в саду. Кто-то окликнул его у ворот.
        - Кто там? — спросила служанка.
        - Маэда Инутиё, — представился гость.
        Хозяин маленького дома вылез из ушата, надел легкое кимоно и поспешил к главному входу.
        - Ах, это вы, господин Инутиё! А я гадал, кто бы мог пожаловать. Пожалуйста, проходите и располагайтесь поудобнее.
        Токитиро говорил учтиво. Он даже сам подал гостю подушку для сидения.
        - Я неожиданно побеспокоил вас.
        - Что-нибудь срочное?
        - Нет, просто я беспокоюсь о вас.
        - Вот как?
        - Вы держитесь так, словно вам безразлична собственная жизнь. Вы взялись за невыполнимое задание. Вы сами выбрали эту участь, следовательно, уверены в успехе.
        - А, вы о крепостной стене?
        - Разумеется! Вы опрометчиво пообещали невозможное. Сам князь Нобунага пытался предотвратить исход, при котором вам останется только совершить сэппуку.
        - Я ведь попросил три дня.
        - Вы надеетесь успеть?
        - Ничуть!
        - Как?!
        - Я ничего не смыслю в фортификации.
        - Как же вы намерены действовать?
        - Если я заставлю как следует работать всех, кто занят на строительстве, то, полагаю, уложусь в назначенный срок.
        - В этом и состоит трудность, — тихо произнес Инутиё.
        Странными они были соперниками. Оба любили одну девушку, но незаметно для себя подружились. Их привязанность не проявлялась внешне ни в словах, ни в поступках, но Токитиро и Инутиё, узнав друг друга поближе, прониклись взаимным уважением. Сегодня Инутиё пришел, искренне переживая за юношу.
        - Представляете, что испытывает сейчас Ямабути Укон? — спросил Инутиё.
        - Гневается на меня.
        - Ну хорошо, а вам известно, что он предпринимает?
        - Да.
        - Вот как? — Инутиё счел дальнейший разговор бессмысленным. — Раз вы столь проницательны, не буду и я беспокоиться.
        Токитиро молча посмотрел на Инутиё и затем низко поклонился.
        - Как вы умны, господин Инутиё!!
        - Это вы у нас главный умник. Вы же обошли Ямабути Укона.
        - Прошу, ни слова больше! — Токитиро поднес ладонь к губам, а Инутиё расхохотался.
        - Остальное предоставим воображению. Пусть между нами сохранится некое умолчание. — Инутиё имел в виду Нэнэ.
        Вернулся Гондзо с изрядным количеством сакэ и закусок. Инутиё хотел уйти, но Токитиро остановил его:
        - Выпейте сакэ на дорогу.
        - Если вы настаиваете.
        Инутиё выпил, и не одну чашечку. Званые гости, которым предназначалось угощение, не появлялись.
        - Надо же, не идут, — произнес наконец Токитиро. — Гондзо, как ты думаешь, почему?
        - Господин Токитиро, вы пригласили десятников? — осведомился Инутиё.
        - Да. Нужно поговорить с ними. Необходимо поднять в людях боевой дух, чтобы управиться в три дня.
        - Выходит, я переоценил ваши умственные способности.
        - Как это?
        - Я полагал, что у вас ума на двоих, а вы оказались единственным, кто ничего не понял.
        Токитиро удивленно посмотрел на смеющегося Инутиё.
        - Подумайте! Ваш противник — человек малодушный, с весьма ограниченными способностями даже на фоне ему подобных. Ямабути Укон не допустит того, чтобы вы взяли верх над ним.
        - Разумеется, но…
        - Неужели вы полагаете, что он будет сидеть сложа руки?
        - Понятно.
        - Он обязательно подстроит каверзу, чтобы у вас ничего не вышло. Вряд ли приглашенные вами десятники придут к вам в гости. И простые рабочие, и десятники считают Ямабути Укона более важной персоной, чем вы.
        - Ясно. — Токитиро печально склонил голову. — Значит, все сакэ выпьем вдвоем. Не приступить ли нам к этому занятию, положившись на волю Небес?
        - Прекрасная мысль, но вы обещали князю управиться за три дня.
        - Давайте пить, а там посмотрим, что получится.
        - Будь по-вашему.
        Они не столько пили, как говорили. Инутиё был превосходным рассказчиком, и Токитиро смирился с ролью слушателя. В отличие от гостя, Токитиро не получил хорошего образования. В детстве у него не было времени сидеть над книгами и обучаться этикету, как это принято у сыновей самураев. Он совсем не страдал от невежества. Сталкиваясь с образованными людьми, он, правда, осознавал, что отсутствие знаний препятствует его продвижению наверх. Внимая образованным людям, он жадно запоминал каждое их слово.
        - Токитиро, по-моему, я выпил лишнего. Пора спать, вам завтра рано вставать. Я верю в ваш успех, — попрощался Инутиё.
        После его ухода Токитиро лег у столика, подложив руку под голову, и крепко заснул. Он не почувствовал, как служанка подложила ему под голову подушку.
        Токитиро не знал, что такое бессонница. Стоило ему заснуть, он словно растворялся между небом и землей. Открыв глаза ранним утром, он мгновенно возвращался к действительности.
        - Гондзо! Гондзо!
        - Уже проснулись, господин?
        - Приведи коня!
        - Что, господин?
        - Коня!
        - Зачем он вам?
        - Я сейчас уеду и вернусь не раньше послезавтра.
        - К величайшему сожалению, господин, у нас нет ни коня, ни конюшни.
        - Не болтай! Одолжи у кого-нибудь из соседей! Я не на прогулку собираюсь. Конь нужен для дела. Нечего вздыхать! Иди и поскорее найди коня.
        - Неудобно людей будить. Еще не рассвело.
        - Если спят, постучи в ворота. Это не моя прихоть, а дело чрезвычайной важности, так что не церемонься.
        Гондзо накинул плащ, растерянно вышел из дому и вскоре вернулся, ведя под уздцы коня. Неопытный наездник умчался прочь, даже не поинтересовавшись, чей это конь. Токитиро объехал дома, в которых жили десятники. Они получали жалованье от клана и входили в цех ремесленников. Дома у них были зажиточные, в них жили служанки и наложницы, по сравнению с жилищем Токитиро эти дома выглядели дворцами.
        Токитиро громко барабанил в ворота:
        - Все на сходку! Все на сходку! Все работающие на крепостной стене должны прибыть на место в час Тигра. Опоздавших уволят! Таково распоряжение князя Нобунаги!
        Он мчался с этим призывом из дома в дом. Лошадь его была в мыле. Когда Токитиро доехал до крепостного рва, на востоке забрезжил свет. Он привязал коня у входа, перевел дыхание и встал у ворот Карабаси, загородив проход. В руке он сжимал большой меч, глаза его пылали.
        Десятники, разбуженные до зари, один за другим подходили вместе со своими работниками, гадая, что стряслось в крепости.
        - Стойте! — окриком останавливал их у ворот Токитиро.
        Он пропускал людей лишь после того, как каждый десятник называл ему имя, место работы на стене и число ремесленников и грузчиков. Он наказывал всем не начинать работу, а дожидаться его на своем рабочем месте. Насколько Токитиро мог судить, явились почти все. Работники стояли на указанных им местах, тревожно перешептываясь.
        Токитиро предстал перед ними, сжимая в руке обнаженный меч.
        - Тихо! — Казалось, он отдает приказания не голосом, а острием меча. — Построиться!
        Работники подчинились, не скрывая презрительных ухмылок. Их поведение показывало, что они относятся к Токитиро как к глупому новичку и откровенно потешаются над тщедушным человеком, который дает распоряжения выпятив грудь. Его меч не пугал их, а только смешил и раздражал, доказывая, что Токитиро не совладать с ними.
        - Приказываю всем следующее, — начал Токитиро громким и бесстрастным голосом. — Волей князя Нобунаги с сегодняшнего дня я, недостойный, стал начальником строительства. На этом посту я сменил Ямабути Укона. — Произнося речь, Токитиро скользил взглядом по строю. — Совсем недавно я был простым слугой. Милостью князя меня перевели на кухню, а потом в конюшие. Я недавно живу в крепости и ничего не смыслю в строительных работах, но если речь идет о служении господину, я стремлюсь превзойти всех. Понимаю, что многим из вас не хочется работать под руководством такого человека. Вы мастера своего дела, а нрав у мастеров, как известно, крутой. Если кому-то неприятно работать со мной, заявите об этом открыто и честно. Я немедленно рассчитаю всех желающих и отпущу с миром.
        Люди слушали молча. Десятники, в глубине души презиравшие Токитиро, и те держали язык за зубами.
        - Кто уходит? Все согласны работать под моим началом? В таком случае приступаем к делу немедленно. Как я уже говорил, в военное время непростительно тратить двадцать дней на такую работу. Я намерен ее закончить ровно через три дня, на рассвете. Понятно?
        Десятники переглянулись. Опытные мастера, постигавшие свое дело с самого детства, они понимали несерьезность слов Токитиро. Токитиро заметил, что про себя они смеются над незадачливым начальником, но предпочел делать вид, будто не замечает их отношения к себе.
        - Десятники, каменщики, плотники и кровельщики! Шаг вперед!
        Люди повиновались приказу, но на их лицах было написано откровенное презрение. Токитиро внезапно плашмя ударил мечом десятника кровельщиков.
        - Что за наглость! Стоишь перед начальником скрестив руки. Пошел вон!
        Решив, что его ранили, десятник с криком повалился наземь. Остальные побледнели и почувствовали слабость в коленях.
        Токитиро продолжил в том же жестком тоне:
        - Узнаете, что такое долг. Я покажу каждому его настоящее место. Всем слушать внимательно!
        Никто уже не притворялся, что слушает Токитиро вполуха. Люди притихли, но не покорились. Они и не намеревались помогать новому начальнику, хотя и были напуганы.
        - Я разбил весь участок на пятьдесят отрезков. Каждой десятке поручаю отвечать за четыре кэна. В десятку входят три плотника, два кровельщика и пять каменщиков. Десятники будут надзирать за пятью группами рабочих, отвечая за качество работ. Запрещаю переходить из одной десятки в другую. Как только освободится хотя бы один человек, немедленно отправляйте его ко мне. Работать будем не теряя ни минуты.
        Люди неохотно кивали. Им не нравились ни преподанный урок, ни работа по новым правилам.
        - Чуть не забыл! — громко произнес Токитиро. — Каждой десятке я придаю восемь грузчиков и двух подсобных рабочих. Как я видел, мастеровые свободно покидали рабочее место, отлынивая от своего дела. Таскали бревна, например. Рабочий на своем месте — тот же воин в строю и не имеет права отлучаться со своего поста. Он не должен разбрасывать свои инструменты. Плотник, кровельщик, каменщик обязаны бережно относиться к ним. Это все равно что воину бросить меч или копье на поле боя.
        Токитиро разбил людей на десятки и оглушительно закричал, словно поднимая воинов в атаку:
        - За работу!
        Токитиро нашел занятие и двум своим помощникам. Он приказал одному из них бить в барабан в ритме войскового марша — один удар через каждые шесть шагов, и это означало: приступить к работе. Двойной удар барабана означал перерыв.
        - Всем отдыхать! — Токитиро отдавал распоряжения, стоя на огромном валуне. Он тщательно следил за выполнением каждого приказа.
        Непочтительность и непослушание как рукой сняло. На стройке кипела яростная работа, похожая на боевые действия. Люди обливались потом, но это был пот вдохновения. Токитиро, молча наблюдавший за ними, никого не хвалил. «Рано еще», — думал он.
        Закаленные многолетним трудом, строители берегли силы. Со стороны казалось, что они работают на пределе возможностей, но впечатление было обманчивым. Действовали они вполсилы. Сопротивление новому руководителю приобрело замаскированную форму. Всю недолгую жизнь Токитиро привык на работе надрываться, он знал подлинную цену настоящего труда.
        Ошибочно считать, что работа требует лишь физических усилий. Не будь она исполнена духа, не различался бы пот, проливаемый человеком, и тот, что покрывает бока волов и лошадей. Стиснув зубы, Токитиро размышлял об истинной природе труда и трудового пота. Эти люди работают только для того, чтобы есть или кормить родителей, жен и детей. Работают ради пищи, чревоугодия, не возвышаясь над собой. Грош цена такой работе. Их желания ограничены и жалки, так что Токитиро в глубине души испытывал к ним жалость. «Я тоже был таким, — думал он. — Разумно ли ждать великих дел от людей, погрязших в жалких мечтах? Если не внушить им более высокие помыслы, то они будут работать по старинке».
        Токитиро не заметил, как пролетело полдня, шестая часть отпущенного ему времени. Осматривая со своего командного пункта панораму работ, он с грустью убеждался в том, что за полдня почти ничего не сделано. Повсюду сновали люди, но результат их суеты оказался плачевным, следовательно, через два с половиной дня Токитиро ожидает сокрушительное поражение.
        - Полдень. Бейте в барабан! — распорядился Токитиро.
        Шум и гам мгновенно смолкли. Работники достали свертки с едой. Токитиро вложил меч в ножны и удалился со стройки.
        Послеполуденные труды ничем не отличались от утренних, но порядок заметно ослаб и приметы скрытого непослушания стали заметнее. Сейчас они работали как под началом Ямабути Укона, если не хуже. Все получили приказ работать без отдыха и сна. Они знали, что целых три дня и три ночи их не отпустят из крепости. Работа требовала непривычных усилий, значит, они все бессовестней отлынивали от дела.
        - Прекратить работу! Всем вымыть руки и собраться на площадке!
        Было еще светло, поэтому приказ прозвучал неожиданно. Забил барабан.
        - Что случилось? — растерянно спрашивали строители у десятников, но в ответ получали лишь тумаки. Люди вышли на площадку, заваленную бревнами. Их взору предстали горы съестного, бочонки сакэ.
        Токитиро велел всем сесть на соломенные циновки, камни и бревна. Сам он сел на камень в центре круга. Он поднял чашечку с сакэ.
        - Похвалиться нам нечем, но в запасе у нас два дня. Один пролетел, но я верю, вы сделаете невозможное. Ешьте, пейте и веселитесь.
        Он держался не так, как утром, и первым осушил свою чашечку.
        - Не стесняйтесь! А кто не любит сакэ, принимайтесь за еду!
        Люди застыли от изумления, их охватило беспокойство за судьбу работ.
        - Эй! У нас полно сакэ! Не важно, сколько мы его выпьем. Мы в крепости, а значит, оно не иссякнет! Потом попоем, попляшем или завалимся спать. Проспим до сигнала барабана, — заплетающимся языком проговорил Токитиро.
        Работники почувствовали расположение к новому начальнику. Их отпустили до срока, вволю напоили и накормили. Приятно, что начальник не гнушался угощаться вместе с ними.
        - Молодой, а кое-что смыслит в жизни!
        Сакэ ударило в головы, и работники начали балагурить. Десятники мрачно и недоверчиво смотрели на Токитиро.
        - Ничего не скажешь, парень ловок, но понятно, почему он так старается, — говорили они, пылая ненавистью к Токитиро.
        Они не притронулись к угощению, всем видом показывая, что строительная площадка не самое подходящее место для возлияний.
        - Как настроение, господа десятники? — Токитиро с чашечкой сакэ в руке подсел к ним, не обращая внимания на их злобные взгляды. — Почему не пьете? Полагаете, верно, что на десятниках лежит больше ответственности, чем на военачальниках? Но вы не правы. Сами посудите: выше головы не прыгнуть, море рукавом не вычерпать. Если я ошибся и нам не управиться за три дня, дело закончится моим самоубийством.
        Токитиро наполнил свою чашечку и заставил выпить ее одного из десятников, того, который сидел с перекошенным от злобы лицом.
        - Коли мы заговорили о важных делах, скажу откровенно: меня тревожит не разрушенный участок стены и не страшит собственная смерть. Душа болит за судьбу нашей провинции. Если ремонт стены занимает более двадцати дней, это свидетельствует о слабости боевого духа, которая обрекает провинцию на бесславную гибель.
        Он говорил убежденно и страстно, так что слушавшие его поневоле люди обратились в слух. Токитиро взглянул на звезды в вечернем небе и горестно вздохнул:
        - Всем вам доводилось наблюдать расцвет и упадок провинций. Вы знаете, как тяжело живут люди в провинциях, подпавших под власть врагов. Такому горю ничем не помочь. Князь, его приближенные и все мы, вплоть до самурая самого низкого ранга, помним о необходимости оборонять провинцию от неприятельского нашествия.
        Благополучие или гибель провинции определяется не мощью крепостных стен, а стойкостью наших душ. Люди, населяющие провинцию, и есть ее стены и рвы. Работая в крепости, вы можете считать, что просто укрепляете стены чужого дома. По существу, вы крепите собственную оборону. Представьте, что однажды нашу крепость сожгут дотла. Город превратится в пепелище, а всю провинцию предадут разорению. Детей вырвут из рук родителей, старики останутся без сыновей и дочерей, над девушками надругаются, хворых и немощных сожгут живьем. Ах, если провинции и впрямь суждено погибнуть, то это означает конец всему. А ведь у всех нас есть родители, жены, дети, больные родственники. Помните об этом!
        Десятники перестали хмыкать. У них были семьи и достаток, поэтому слова Токитиро затрагивали каждого.
        - Почему у нас в провинции царят мир и покой? Прежде всего благодаря заботам князя, но и вы, люди, живущие здесь, защищаете нас, служащих в крепости, расположенной в центре Японии. Какой смысл в отваге и ответственности самураев, если сердце народа не забьется вместе с нашими… — В глазах Токитиро стояли непритворные слезы. Он вкладывал душу в каждое свое слово.
        Люди мгновенно протрезвели от страстной речи Токитиро. Некоторые плакали, утирая слезы рукавом. В голос зарыдал и десятник плотников — старейший и самый уважаемый среди всех. До сих пор он неприкрыто выступал против Токитиро. Слезы текли по изрытым оспой щекам. Люди изумленно уставились на него. Десятник вдруг вскочил с места и, растолкав людей, бросился наземь перед Токитиро.
        - Мне нет прощения. Сознаю глупость и вероломство моего поведения. Повесьте меня в назидание остальным, а затем поторопитесь с ремонтом во благо родной провинции!
        Токитиро молча смотрел на него.
        - Вот как? Тебя ведь подучил Ямабути Укон, верно? — заговорил он после затянувшейся паузы.
        - Вы знали об этом, господин Киносита.
        - Разумеется. Укон не позволил всем вам принять мое приглашение.
        - Да.
        - И велел работать помедленнее и не повиноваться моим приказам.
        - Да…
        - Ничего странного. За преднамеренный срыв работ и вам бы не поздоровилось. Ладно, хватит болтать. Прощаю тебя, потому что ты осознал свою вину.
        - Я не все еще сказал! Ямабути Укон пообещал нам много денег, если мы вообще ничего не сделаем за три дня. Теперь я осознал, что козни господина Ямабути Укона приведут к нашему самоуничтожению. Меня как главного зачинщика и смутьяна необходимо покарать и немедленно приступить к работе.
        Токитиро улыбнулся, поняв, что сильный враг превратился в надежного союзника. Он протянул десятнику чашечку сакэ:
        - Ты не виноват. Поняв заблуждения, ты стал самым верноподданным жителем провинции. Выпьем! А потом, немного отдохнув, приступим к работе.
        Десятник, взяв чашечку, низко поклонился Токитиро, но пить не стал.
        - Эй! Слушайте меня! — закричал он. — Мы выполним все указания господина Киноситы. Выпьем по последней — и за дело. Удивительно, что нас еще не покарали Небеса. До сих пор я бездумно ел свой рис, но с этой минуты буду добывать его в поте лица. Отныне я буду трудиться во имя общего блага. А что скажете вы?
        Не успел он закончить свою речь, как все мастеровые разом поднялись на ноги.
        - За работу!
        - Успеем вовремя!
        Поднял чашечку и Токитиро:
        - Благодарю всех! Я не стану пить сейчас. Отпразднуем, когда закончим дело. Тогда и выпьем от души. Не знаю, сколько денег вам посулил Ямабути Укон, но я, если смогу, заплачу вам столько же.
        - Нам ничего не нужно!
        Мастеровые залпом осушили свои чашечки. И подобно идущим в атаку войскам, ринулись на рабочие места.
        Токитиро облегченно вздохнул.
        - Удалось! — невольно вырвалось у него.
        Вместе с простыми рабочими он трудился как одержимый три ночи и два дня.
        - Обезьяна! Обезьяна!
        Токитиро обернулся и увидел необычайно взволнованного Инутиё.
        - Инутиё!
        - Прощай!
        - Что случилось?
        - Меня изгнали.
        - За что?
        - Я зарубил человека, и князь Нобунага наказал меня. Мне остается стать вольным самураем-ронином.
        - Кого ты зарубил?
        - Ямабути Укона. Ты поймешь меня, как никто другой.
        - Какая горячность!
        - Молодая кровь взыграла. Я раскаялся, едва нанеся удар, но было уже поздно. Я поддался порыву. Ну что ж…
        - Ты сейчас уезжаешь?
        - Обезьяна, позаботься о Нэнэ! По воле судьбы мы с ней расстаемся. Береги ее!
        В это же время одинокий всадник промчался во тьме из Киёсу по направлению к Наруми. Тяжелораненый Ямабути Укон крепко держался в седле. Расстояние от Киёсу до Наруми составляло около девяти ри.
        Никто не заметил его в темноте. Днем все бы видели, что следы от копыт его коня закапаны кровью. Рана Укона была глубокой, но не смертельной. Вцепившись в конскую гриву, он не был уверен, сумеет ли умчаться от смерти.
        «Только бы добраться до Наруми!» — молил он, вспоминая, как Маэда Инутиё ударил его мечом, воскликнув: «Предатель!»
        Обвинение Инутиё пронзало Укона сильнее, чем рана в теле. Он постепенно приходил в себя под порывами ночного ветра. Отъехав от Киёсу на безопасное расстояние, он задумался о том, каким образом Инутиё узнал о его предательстве? И, мысленно представив последствия своего вероломства, которые скажутся на его отце и всем клане, Укон затрепетал от ужаса, и кровь сильнее заструилась из раны.
        Крепость Наруми принадлежала отпрыскам клана Ода. Саманоскэ, отец Укона, был назначен комендантом Наруми по воле Нобухидэ. Нобухидэ умер, когда Нобунаге исполнилось пятнадцать, о нем уже шла дурная молва. В это время Саманоскэ предал наследника и заключил тайный союз с Имагавой Ёсимото.
        Нобунага понял, что в Наруми сложился заговор против него и дважды штурмовал крепость, но взять ее не сумел, ведь могущественный Имагава поддерживал Наруми с тыла и оружием и деньгами. Усилия Нобунаги были безуспешными. Он решил на несколько лет оставить мятежную крепость в покое.
        Теперь в верности Саманоскэ начал сомневаться Имагава. Наруми находилась под подозрением у враждующих сторон и могла полагаться лишь на счастливый случай. Волей-неволей Саманоскэ пришлось пасть к ногам Нобунаги и покаяться во всех грехах, тягчайшим из которых было многолетнее отступничество и вероломство. Он молил князя о разрешении вернуться под его покровительство.
        - Ветвям не перерасти ствола. Надеюсь, ты наконец прозрел и впредь будешь хранить мне верность. — Этими словами Нобунага даровал Саманоскэ прощение.
        С того дня и отец и сын совершили немало важных дел на благо клана, и об их предательстве почти забыли. То, что тщательно скрывалось от постороннего взгляда, разгадали двое молодых людей — Маэда Инутиё и Киносита Токитиро. Их проницательность тревожила Укона, а затем события приняли непредвиденный оборот. Токитиро лишил его должности начальника на строительных работах, а Инутиё тяжело ранил. Разоблаченный, истекающий кровью, Укон бежал из Киёсу в Наруми.
        Уже светало, когда вдали показались крепостные ворота Наруми. Укон впал в беспамятство, не выпав, однако, из седла. Лошадь донесла его до ворот, где его приняли на руки стражники. Укон пришел в себя, и все повеселели.
        О случившемся немедленно доложили Саманоскэ.
        - Где молодой господин? Как он себя чувствует? — волновались приближенные коменданта.
        Рана привела всех в ужас. Глядя, как стражники в саду хлопочут вокруг раненого сына, Саманоскэ не находил себе места от волнения.
        - Рана глубокая?
        - Отец… Прости… — Укон лишился чувств.
        - Скорее несите его в дом!
        Лицо Саманоскэ исказило горе, он понимал трагичность случившегося. Он всегда тревожился о том, каково Укону служить Нобунаге, потому что в глубине души не покорился и не считал себя истинным сторонником клана Ода. Получив известие о назначении Укона на должность начальника строительных работ, он понял, что настало его время, и незамедлительно отправил тайное послание Имагаве:
        «Пришел долгожданный час, чтобы нанести удар клану Ода. Если вы обрушитесь на крепость Киёсу с востока с войском в пять тысяч воинов, я выступлю одновременно с вами. Мой сын, находящийся в Киёсу, нанесет удар изнутри, предав крепость огню».
        Саманоскэ хотел вынудить Имагаву к немедленному выступлению. Тот, однако, не верил в успех скоропалительного штурма. В любом случае отец и сын Ямабути давно и не без преданности служили клану Ода. Их намерения внушали Имагаве немалые подозрения. Ни первый, ни второй гонец Саманоскэ не получили от Имагавы ответа. Подождав два дня, Саманоскэ послал третьего с коротким посланием:
        «Сейчас или никогда!»
        Укон получил внезапное ранение, и ему пришлось спасаться бегством. Похоже, произошла не личная ссора. Разоблаченным оказался их заговор. Саманоскэ в отчаянии созвал на совет всех своих сторонников.
        - Мы не можем целиком положиться на Имагаву, поэтому должны собрать все силы в кулак и приготовиться к нападению на Оду. Когда весть о нашем восстании дойдет до Имагавы, он вынужден будет присоединиться к нам. Заветный замысел сокрушить клан Ода одним ударом осуществится.
        Изгнав Инутиё, князь Нобунага замкнулся в себе. Боясь его гнева, никто не заговаривал о судьбе изгнанника. Наконец Нобунага решил объясниться с подданными.
        - Если два вассала вступают между собой в поединок или же обнажают мечи в самой крепости, наказание должно быть мгновенным и строгим, невзирая на смягчающие вину обстоятельства. Инутиё — хороший воин, но слишком вспыльчив. Он не впервые ранит моего вассала. Изгнание — легчайшая кара из тех, что предписывает закон.
        Тем же вечером Нобунага посетовал одному из своих старших советников:
        - Уж этот мне Инутиё! Куда он теперь денется? Отрешение от клана — дело серьезное. Говорят, правда, что пребывание в ронинах совершенствует душу. Быть может, лишения и пойдут ему на пользу.
        Нобунага вспомнил о том, что настал вечер третьего дня из отпущенных Токитиро. Если к рассвету Киносита не управится, ему придется совершить сэппуку. «Он — неисправимый упрямец, — вздохнул князь. — Зачем наговорил столько глупостей при всем народе!»
        Инутиё и Токитиро были молоды, поэтому состояли на низших должностях, но Нобунага понимал, что среди вассалов старшего поколения, перешедших к нему от покойного отца, немного даровитых людей. «Они вообще большая редкость, — горько подумал он. — И не только в моем маленьком клане, но и во всем мире». Какая горькая потеря! Князь не имел права проявлять чувства и тщательно скрывал переживания от оруженосцев и советников.
        Этой ночью он рано лег спать. Не успел он заснуть, как перед ним предстал один из приближенных:
        - Мой господин! Срочное дело! Ямабути из Наруми восстали и собирают войско.
        - Ямабути?
        Нобунага отодвинул москитную сетку и в белом шелковом кимоно прошел в соседнюю комнату.
        - Гэмба!
        - Да, мой господин.
        - Войди!
        Сакума Гэмба простерся ниц на пороге. Нобунага сидел, обмахиваясь веером. Вечерами уже чувствовалась прохлада ранней осени, но в крепости с ее могучими деревьями по-прежнему было полно комаров.
        - Что ж, этого следовало ожидать, — сказал Нобунага после недолгого молчания. Он произнес это признание нехотя. — Если Ямабути подняли мятеж, значит, нарыв, вроде уже проходивший, вновь загноился. Подождем, пока он лопнет сам по себе.
        - Вы возглавите войско, мой господин?
        - Не вижу необходимости.
        - А как же войско?
        - Едва ли оно понадобится. — Рассмеявшись, Нобунага продолжил: — Пусть занимаются приготовлениями, но думаю, они не осмелятся напасть на Киёсу. Саманоскэ потерял голову, узнав о ранении сына. Понаблюдаем за ними со стороны.
        Нобунага вернулся в спальню и спокойно заснул. Утром он встал раньше обычного. Неизвестно, что в глубине души тревожило его: судьба Токитиро или мятеж в Наруми. Нобунага с несколькими оруженосцами направился на крепостную стену.
        Ласково светило утреннее солнце. На месте вчерашней строительной свалки не было ни бревна, ни камня, ни комка глины, ни пылинки. Все вокруг было тщательно выметено. К рассвету строительная площадка перестала существовать. Нобунага застыл от изумления. Его трудно было удивить, а если он чему-то поражался, то внешне не выдавал своих чувств. Токитиро не только восстановил стену за три дня, но и, готовясь к проверке князя, убрал мусор и оставшиеся материалы.
        Нобунага не произнес ни слова, но в глубине души ликовал. Не выдержав, он обратился к оруженосцам:
        - Сумел все-таки! Ай да Обезьяна!
        Нобунага повелел немедленно разыскать Токитиро.
        - Кажется, он идет сюда по мосту Карабаси, — сказал один из оруженосцев.
        По мосту, который находился перед князем, мчался Токитиро.
        Строительные леса были разобраны и уложены штабелями за рвом. Там же были аккуратно сложены бревна и камни, соломенные циновки и инструменты мастеровых. Строители, проработавшие без отдыха три дня и три ночи, спали тут же, укутавшись в циновки, как бабочки в коконы. Десятники, трудившиеся наравне с простыми рабочими, свалились наземь и заснули, едва работы были завершены.
        Нобунага издалека наблюдал за ними. Он думал, как недооценивал прежде способности Токитиро. Ловкая обезьяна! Умеет заставить людей работать. Если он расшевелил этих людей так, что они потрудились до полного изнеможения, то, возможно, стоит поставить его во главе войска. Из него получится настоящий командир. Сотнями тремя воинов он вполне сумеет командовать. Даже в час сражения. Нобунага вспомнил наставление Сунь-Цзы из «Искусства войны»:
        Главное условие
        Победоносного исхода —
        Заставить своих воинов
        Погибать, ликуя.
        Нобунага повторял эти строки, невольно сомневаясь в том, что сам обладает подобными качествами, которые не связаны ни со стратегией, ни с тактикой, ни с авторитетом военачальника.
        - Вы рано сегодня встали, мой господин. Посмотрите, что у нас получилось!..
        Нобунага потупил взор. Токитиро стоял перед ним на коленях.
        - Обезьяна! — Нобунага разразился хохотом.
        Лицо Токитиро после трех бессонных ночей выглядело так, словно его залепили полузасохшей глиной. Глаза Токитиро были красными, а одежда в грязи.
        Нобунага усмехнулся, но, спохватившись, пожалел своего верноподданного:
        - Ты славно потрудился. Верно, с ног валишься от усталости? Иди-ка спать! Проспишь целый день!
        - Благодарю вас.
        Приказ спать весь день в тот период, когда провинция не имела ни минуты покоя, было наивысшей похвалой. От этой мысли у Токитиро навернулись слезы. Обласканный милостью князя, он осмелился сказать:
        - Позвольте обратиться с просьбой, мой господин.
        - О чем?
        - Пожалуйте денег.
        - Много?
        - Нет.
        - Деньги нужны тебе?
        - Нет. — Токитиро указал на людей, спящих за рвом. — Я не один все это сделал. Мне нужна сумма, которой хватило бы на всех, кто трудился не щадя себя.
        - Пойди к казначею и возьми сколько нужно. Я тоже должен вознаградить тебя. Каково твое жалованье?
        - Тридцать канов.
        - Всего?
        - Это намного больше того, что я заслуживаю, мой господин.
        - Я повышаю его до ста канов, перевожу тебя в полк копьеносцев и ставлю командиром над тридцатью пешими воинами.
        Токитиро промолчал. В должностной иерархии посты управляющего складом дров и угля и начальника строительства предназначались для высокопоставленных самураев. На протяжении нескольких лет он, конечно, надеялся на перевод в войско, в отряд лучников или стрелков. Командование тридцатью пешими воинами было нижней ступенью в командирских должностях, однако она радовала Токитиро больше работы в конюшне или на кухне.
        Забыв от счастья о всегдашней своей учтивости, Токитиро непринужденно заговорил о накипевшим в душе:
        - Работая на крепостной стене, я о многом размышлял. У нас очень плохо налажено обеспечение водой в крепости. В случае осады запас питьевой воды быстро иссякнет, а ров пересохнет. Придется совершать тайные вылазки за укрепление. Если на нас нападет войско, не рассчитывающее на победу в открытом бою…
        Нарочито отвернувшись от Токитиро, Нобунага показал, что не желает его слушать, но молодой человек уже не мог остановиться:
        - По-моему, гора Комаки надежнее Киёсу, как в смысле обеспечения водой, так и с точки зрения нападения и обороны. Смею попросить вас, мой господин, перебраться из Киёсу на гору Комаки.
        Услышав безумное предложение, Нобунага, посмотрев на Токитиро в упор, заорал:
        - Ну, хватит, Обезьяна! Надоел твой вздор. Ступай домой и проспись!
        - Слушаюсь, мой господин.
        Токитиро испуганно отпрянул в сторону. «Вот мне урок! — подумал он. — Чем выигрышней положение, тем проще проиграть. Человеку нужно постоянно контролировать свои слова. А я по неопытности говорю все, что думаю. Позволил в минуту торжества разоткровенничаться и забылся».
        Получив деньги и разделив их между работниками, он не пошел домой спать, а отправился в одиночестве вокруг крепости. Он думал о Нэнэ, которую давно не видел.
        Чем она сейчас занимается? Мысли о Нэнэ навеяли воспоминания о самоотверженном друге Инутиё, который покинул провинцию и предоставил Нэнэ заботам Токитиро. Токитиро тревожился за друга. С тех пор как Токитиро поступил на службу клану Ода, Инутиё был единственным, с кем он по-настоящему подружился.
        Наверняка Инутиё попрощался с девушкой. Став отверженным ронином, он и гадать не смел о новой встрече с ней. На прощанье Инутиё что-нибудь сказал Нэнэ.
        Токитиро, честно говоря, сейчас нуждался не в любви и пище, а в хорошем отдыхе. Мысли об Инутиё, его преданности и смелости не давали покоя Токитиро.
        Человек с истинной душой даже в толпе узнает равного себе. Почему Нобунага не оценил по достоинству Инутиё? Предательство Ямабути Укона давно не было тайной, во всяком случае, Токитиро и Инутиё знали о нем. Токитиро недоумевал, почему Нобунага ни о чем не догадывался и даже покарал Инутиё за его справедливый поступок.
        «Положим, — размышлял он, — что изгнание Инутиё может быть своеобразным выражением расположения князя к своему оруженосцу. И я со своим зазнайством заслуживаю наказания. Действительно, прилюдные речи о плохом водообеспечении Киёсу, о переселении на гору Комаки крайне неучтивы», — думал он, бродя по городу. Токитиро порой впадал в такое состояние, словно у него из-под ног уходила земля. Сейчас, когда его терзала неожиданная бессонница, ему казалось, что осеннее солнце светит ослепительно.
        Завидев издалека дом Матаэмона, он стряхнул с себя усталость, рассмеялся и ускорил шаг.
        - Нэнэ! Нэнэ! — невольно воскликнул он.
        Здесь находились скромные жилища лучников, а не дворцы и особняки знати с живыми изгородями и ухоженными садами перед фасадом зданий. Токитиро, всегда говоривший громко, прокричал имя Нэнэ так, что переполошил жителей соседних домов. На бледном личике Нэнэ появилось удивленное выражение.
        Любовь положено держать в тайне, но когда твое имя выкрикивают на все улицу, молодая девушка, конечно, смущается. Нэнэ стояла у ворот, рассеянно глядя в осеннее небо. Услышав голос Токитиро, она залилась краской и спряталась в саду.
        - Нэнэ! Это я, Токитиро! — Он кричал еще громче. — Прости, что давно не заходил к вам! Служба не позволяла.
        Нэнэ не вышла из своего укрытия и поклонилась учтиво, но сдержанно.
        - Берегите себя, — сказала она.
        - Господин Асано дома?
        - Нет. — Не приглашая Токитиро войти, Нэнэ сделала шаг назад, в глубь сада.
        - Раз господина Матаэмона нет дома… — Токитиро наконец сообразил, насколько нелеп его неожиданный приход. — Я, пожалуй, пойду.
        Нэнэ кивнула в ответ.
        - Я хотел только узнать, не заходил ли к вам Инутиё.
        - Нет. — Нэнэ покачала головой, но ее щеки запылали.
        - Ты уверена?
        - Да.
        - Правда?
        Заглядевшись на порхающих в воздухе стрекоз, Токитиро на миг сбился с мысли.
        - Он вообще у вас не объявлялся?
        Нэнэ опустила голову, и на ресницах у нее задрожали слезы.
        - Инутиё впал в немилость у князя и вынужденно покинул Овари. Слышала?
        - Да.
        - Отец рассказал?
        - Нет.
        - Как же ты узнала? Не надо лукавить. Мы с Инутиё поклялись в вечной дружбе. Можешь не рассказывать о вашей прощальной встрече. Он заходил к вам, верно?
        - Нет. Я только что обо всем узнала. Из письма.
        - Из какого?
        - Кто-то подбросил письмо через забор около моей комнаты. Оно от господина Инутиё. — Голос ее задрожал.
        Нэнэ заплакала и отвернулась от Токитиро. Он воображал ее умной и образованной, но она оказалась чувствительной девушкой.
        Слезы и смущение Нэнэ тронули сердце Токитиро.
        - Не покажешь ли мне это письмо? Или в нем есть кое-что не для постороннего глаза?
        Нэнэ, достав из рукава кимоно письмо, кротко протянула его Токитиро.
        Юноша медленно раскрыл его. Почерк, вне всякого сомнения, принадлежал Инутиё. Содержание письма было простым. Но Токитиро многое прочел между строк.
        «Я поразил мечом влиятельного человека, вследствие чего по приказу князя Нобунаги должен немедленно покинуть нашу благословенную провинцию. Когда-то я хотел посвятить свою жизнь любви, но после честного мужского разговора с Киноситой мы решили, что ты должна стать его женой. Он намного достойнее меня. Я уезжаю, вверяя тебя его заботам. Прошу, покажи это письмо господину Матаэмону, и умоляю, живи в мире с собой. Не знаю, удастся ли нам когда-нибудь свидеться».
        Иероглифы кое-где расплылись от слез. Кто пролил их — Нэнэ или Инутиё? «Нет, — понял Токитиро, — это мои слезы».
        В Наруми готовились к войне, следя за положением в замке Киёсу. Год подходил к концу, а Нобунага и не думал атаковать мятежную крепость.
        Сомнения и подозрения охватили отца и сына Ямабути. Их отчаяние усугублялось тем, что, подняв мятеж против Нобунаги, они столкнулись с враждебностью бывшего союзника — клана Имагава из Суруги.
        По Наруми пронесся слух о том, что князь из соседней крепости Касадэра, заключив союз с Нобунагой, намеревался атаковать Наруми с тыла.
        Касадэра принадлежала родственникам клана Имагава, поэтому нападение по приказу клана или в результате сговора с Нобунагой было весьма вероятным.
        Слухи разрастались с каждым днем, и Ямабути и их приближенных охватила паника. По мнению большинства, единственным выходом было внезапное нападение на Касадэру. Отец и сын, долгое время проведшие в добровольном заточении, решились наконец на открытые действия. Выступив с войском ночью, они на рассвете атаковали Касадэру.
        Слухи о возможном нападении Ямабути будоражили и Касадэру. Гарнизон крепости пребывал в боевой готовности.
        Войско Ямабути пошло на приступ, и Касадэра оказалась в тяжелом положении. Не продержавшись до подхода подкреплений из Суруги, воины подожгли собственную крепость и в ожесточенном бою отступили сквозь пламя, а затем обратились в бегство.
        Подкрепление из Наруми, неся большие потери, ворвалось в крепость, когда в ней не оставалось и половины защитников. Победа опьянила воинов Ямабути, и они пустились в пляс среди дымящихся развалин, потрясая в воздухе копьями, мечами и мушкетами.
        Повсюду раздавались победные кличи. Неожиданно в Касадэре появились пешие и конные воины Ямабути, оставленные в Наруми. Они пришли не строем, а прибежали беспорядочной толпой.
        - В чем дело? — спросил потрясенный Саманоскэ.
        - Внезапно подошло войско Нобунаги. Узнав о штурме Касадэры, он нагрянул на нас с войском в тысячу человек. Атака была быстрой и дерзкой. С нашими малочисленными силами не оставалось ни малейшей возможности обороны.
        Раненый воин с трудом закончил донесение рассказом о том, что крепость взята, а Укон, сын Саманоскэ, не вполне оправившийся после нападения Инутиё, обезглавлен по приказу Нобунаги.
        Саманоскэ, только что праздновавший победу, застыл в глубоком отчаянии. Захваченные им Касадэра и ее окрестности лежали перед ним в пепелище.
        - Такова воля Небес! — воскликнул он и, вынув меч из ножен, вонзил его себе в живот. Странно, что он усмотрел волю свыше в обстоятельствах, которые создал собственными руками.
        Нобунага в один день подчинил себе крепости Наруми и Касадэра. Токитиро, который после восстановления стены долгое время нигде не показывался, услышав, что обе крепости подчинились власти Овари, объявился в Киёсу. Держался он неприметно.
        - Не ты ли сеял слухи и смуту в Наруми и Касадэре?
        В ответ на расспросы Токитиро лишь молча качал головой.
        Заложник князя Ёсимото
        Жители провинции Суруга не называли свой главный город Сумпу — для них он был просто Столицей, а крепость в центре Столицы именовали Дворцом. Все обитатели города, начиная с князя Ёсимото и его ближайших сподвижников и заканчивая простыми обывателями, считали Сумпу столицей величайшей и могущественнейшей провинции в Восточной Японии. В городе действительно ощущался столичный блеск, и даже простолюдины старались не отставать от мод и обычаев императорского Киото.
        Человеку из Киёсу, приехавшему в Сумпу, казалось, будто он попал в другой мир. Атмосфера, манеры горожан, неторопливость, с которой здешние люди прохаживались по улицам, и даже взгляды, которые они бросали друг на друга, слова, которыми они обменивались на ходу, поражали приезжего. Обитатели Сумпу, уверенные в собственных силах и в могуществе князя Ёсимото, держались непринужденно. О высоком положении многих горожан можно было судить по роскоши их нарядов. На улице знатные особы беспрестанно обмахивались веерами. В Сумпу процветали музыка, танцы и поэзия. Уверенность, читавшаяся на лице у каждого горожанина, была присуща жителям Столицы с незапамятных времен. Сумпу был благословенным городом. В ясную погоду из него можно было увидеть величавую Фудзияму, а в тумане за сосновой рощей возле храма Киёмидэра простиралось спокойное море. Воины Имагавы были сильны, а соседняя Микава, где правил клан Токугава, находилась в вассальной зависимости от Суруги. «В моих жилах течет кровь клана Токугава, и все же я здесь. Соратникам в Окадзаки с трудом удается удерживать мою крепость, провинция Микава
существует, но князь и его сторонники насильно разлучены», — втайне вздыхал Токугава.
        Он сочувствовал своим вассалам, но, размышляя над положением, в котором находился сам, благодарил судьбу за то, что до сих пор жив.
        Иэясу было всего семнадцать лет, но он уже успел стать отцом. Два года назад, сразу же после церемонии совершеннолетия, князь Имагава Ёсимото приказал женить юношу на дочери одного из своих родственников. Первенец Иэясу родился прошлой весной, сейчас ему было шесть месяцев, и юный отец, сидя в кабинете, часто слышал младенческий плач. Жена еще не оправилась от тяжелых родов, и ее держали под наблюдением лекарей.
        Плач сына означал для семнадцатилетнего отца голос собственной крови, но он редко заходил взглянуть на малютку. Он не чувствовал в душе той нежности к детям, о которой твердили вокруг. Иэясу признавался себе в том, что подобное чувство ему чуждо. Понимая, что из него не получилось отца и мужа, он испытывал жалость к жене и сыну. Сердце у него болело не столько за семью, сколько за своих бессильных и униженных сторонников в Окадзаки.
        Мысли о сыне повергали Иэясу в уныние. Скоро малыш пустится в плавание по океану жизни, где его ждут лишения и надругательства, выпавшие на долю отца.
        В пятилетнем возрасте Иэясу отдали заложником в клан Ода. Печаль и страдания, неизменные спутники человеческой жизни, не обойдут и его сына. Со стороны могло показаться, что семья Иэясу живет не хуже князя Имагавы.
        Услышав шум в саду, Иэясу вышел на веранду. Взобравшись на дерево, кто-то пытался с улицы перелезть через стену, окружавшую дом и сад. Ветки дрожали и трещали под тяжестью невидимого человека.
        - Кто там? — окликнул Иэясу.
        Будь это вор, он непременно бросился бы в бегство, однако топота ног не послышалось. Надев сандалии, Иэясу через боковые ворота вышел на улицу. У ворот простерся ниц какой-то мужчина. Рядом с ним стояла большая корзина и лежал посох странника.
        - Дзинсити?
        - Сколько воды утекло, мой господин!
        Четыре года назад с позволения Ёсимото Иэясу посетил в Окадзаки могилы предков. По дороге исчез один из его приближенных, Удоно Дзинсити.
        - Ты теперь странствующий монах? — дрогнувшим голосом спросил Иэясу.
        - Да, это лучшая маскировка для путешествий по всей стране, — ответил Дзинсити.
        - Когда ты прибыл сюда?
        - Только что. Решил тайно повидаться с вами.
        - Прошло четыре года. Поначалу я получал от тебя подробные отчеты, но с тех пор, как ты отправился в Мино, связь с тобой оборвалась. Я подозревал самое худшее.
        - В Мино я угодил в разгар войны. Проверка на границах и заставах была чрезвычайно строгой, и я не мог сообщить о себе.
        - Значит, ты побывал в Мино? Долго ты там пропадал.
        - Год войны я провел в Инабаяме. Как вам известно, крепость Сайто Досана разрушена, а Ёситацу стал правителем Мино. Когда там все успокоилось, я перебрался в Киото, потом в Этидзэн, обошел северные провинции и двинулся в Овари.
        - А в Киёсу удалось побывать?
        - Да.
        - Расскажи поподробнее. Находясь в Сумпу, я могу представить события в Мино, но положение клана Ода мне неизвестно.
        - Составить к вечеру письменный отчет?
        - Нет, писать не нужно.
        Иэясу отвернулся от Дзинсити, задумавшись о чем-то.
        Дзинсити был его глазами и ушами во внешнем мире. С пятилетнего возраста Иэясу жил у Оды, потом у Имагавы на правах не то изгнанника, не то заложника. Он и сейчас пребывал в таком положении. Иэясу с малолетства не знал жизни на свободе. Заложник постепенно привыкает безразлично относиться к окружающему миру. Невольник может полагаться только на себя. Несмотря на подневольную жизнь, а может, из-за постоянного тревожного ожидания, в котором он находился с малых лет, Иэясу строил великие планы на будущее.
        Четыре года назад он послал Дзинсити в другие провинции, чтобы разведать о происходящем в Японии, и этот поступок свидетельствовал о том, что в Иэясу просыпается честолюбие.
        - В саду нас могут заметить, — произнес он, — а в доме что-нибудь заподозрят слуги. Пойдем-ка сюда. — Ияэсу широким шагом пошел в сторону от дома.
        Усадьба Иэясу находилась в самом тихом квартале Сумпу. Отойдя от стены, собеседники вышли на берег реки Абэ. Когда Иэясу был маленьким, слуги носили его на спине сюда на прогулку. Река текла здесь сотни лет, а на берегу ничего не менялось.
        - Дзинсити, отвяжи! — сказал Иэясу, усаживаясь в небольшую лодку.
        Дзинсити оттолкнул лодку шестом, и она поплыла по течению, как бамбуковый лист. Господин и его подданный могли теперь говорить, зная, что их никто не подслушает. За час Дзинсити изложил Иэясу все сведения, собранные им за четыре года скитаний. Но куда важнее всех этих сведений явилась разгадка смысла той смутной тревоги, которая давно бередила его душу.
        - Если Ода не нападают на соседей, как в былые времена, при Нобухидэ, значит, они наводят порядок в собственном доме, — сказал Иэясу.
        - Нобунага — человек целеустремленный, не ведающий сомнений и снисхождения ни к родным, ни к вассалам. Он убивает тех, кого надо убрать с пути, и обращает в бегство тех, кого надо победить. В Киёсу у него не осталось ни одного врага.
        - В клане Имагава всегда потешались над Нобунагой и считали его самодовольным и невоспитанным глупцом.
        - Глупым его не назовешь, — заметил Дзинсити.
        - По-моему, о князе распускают злонамеренные сплетни. Князь Ёсимото верит сплетне, не видя в нем серьезного противника.
        - Боевой дух в Овари сейчас как никогда высок.
        - А кто входит в ближайшее окружение Нобунаги?
        - Хиратэ Накацукаса умер, но у Нобунаги есть несколько толковых советников. Это Сибата Кацуиэ, Хаяси Садо, Икэда Сёню, Сакума Дайгаку и Мори Ёсинари. Недавно он обзавелся человеком, обладающим исключительными способностями. Его зовут Киносита Токитиро. Он не занимает высокий пост, но его имя сейчас у всех на устах в Овари.
        - А как люди относятся к своему князю?
        - Невероятное дело! Правитель провинции, как правило, поглощен заботами управления, а народ повинуется ему. В Овари все по-другому.
        - И как же?
        Дзинсити помолчал, собираясь с мыслями:
        - Как бы поточнее выразиться? Нобунага внешне ничего особенного не делает, но люди живут с надеждой, прекрасно зная, что Овари — маленькая и бедная провинция, что у их князя нет ни гроша! Они ведут себя так, словно живут в могущественном государстве, которому не страшна ни война, ни любая другая напасть.
        - Вот как? В чем же причина?
        - Вероятно, в самом Нобунаге. Он ничего не скрывает от людей, намечает цели, во исполнение которых все усердно трудятся.
        Помимо воли, Дзинсити в глубине души сравнивал двадцатипятилетнего Нобунагу с семнадцатилетним Иэясу. Иэясу казался ему более зрелым человеком, во всяком случае, в нем не осталось ничего детского. Оба выросли в трудных обстоятельствах, но были совершенно разными. Иэясу попал в руки врагов в пятилетнем возрасте, и суровость жизни ожесточила его душу.
        Лодка вынесла Иэясу и Дзинсити на середину реки. Время за тайной беседой пролетело незаметно. Дзинсити повернул лодку к берегу.
        Выйдя на берег, он торопливо подхватили корзину и взял посох. Прощаясь с Иэясу, он произнес:
        - Я передам ваши слова вашим соратникам. Хотите сказать еще что-нибудь, мой господин?
        Иэясу, оказавшись на берегу, опасался, что его увидят.
        - Нет. Уходи побыстрее! — Кивнув Дзинсити на прощанье, Иэясу внезапно добавил: — Передай, что я чувствую себя хорошо.
        Иэясу в одиночестве поспешил домой.
        Слуги жены Иэясу разыскивали его повсюду. Один из них, увидев господина, идущего с реки, бросился ему навстречу:
        - Госпожа с нетерпением ждет вашего возвращения и уже несколько раз посылала нас на поиски. Она очень волнуется, мой господин.
        - Неужели? Успокой ее и скажи, что я скоро приду к ней.
        Пошел он не к жене, а в свою комнату, где его ждал еще один вассал, Сакакибара Хэйсити.
        - Вы были на реке?
        - Да, прогулялся. В чем дело?
        - Приезжал гонец.
        - От кого?
        Хэйсити молча протянул ему свиток. Послание было от Сэссая, и Иэясу почтительно прикоснулся к нему лбом. Сэссай был монахом из секты Дзэн и советником по военным делам в клане Имагава. Для Иэясу он был учителем, под началом которого юный князь постиг и книжную, и воинскую премудрость.
        «Сегодня вечером князю и его гостям зададут обычный урок. Жду вас у северо-западных ворот Дворца», — гласило послание.
        Слово «обычный» было ключевым, и Иэясу прекрасно знал его смысл. Оно означало встречу Ёсимото и его военачальников для обсуждения похода на столицу.
        - А где гонец?
        - Уехал. Вы пойдете во Дворец, господин?
        - Да.
        - По-моему, со дня на день можно ожидать указа князя Ёсимото о выступлении.
        Хэйсити не раз краем уха слышал разговоры важных военных советников о походе. Он молча вглядывался в лицо Иэясу. Князь что-то пробормотал, притворившись, будто новость ему безразлична.
        Представления о военной мощи Овари, сложившиеся в клане Имагава, не имели ничего общего с тем, что сегодня рассказал юному князю Дзинсити. Нобунагу здесь всерьез не принимали. Ёсимото решил напасть на Киото, выступив во главе большой армии, включающей войска из Суруги, Тотоми и Микавы. В Овари они могли натолкнуться на сопротивление.
        «Нобунага сдастся без боя, если армия будет достаточно велика», — так полагало большинство членов военного совета клана. Ёсимото и некоторые его советники, включая Сэссая, не имели склонности к излишней самонадеянности, но никто из них не воспринимал Нобунагу столь серьезно, как Иэясу. Иэясу однажды попытался предостеречь Имагаву, но его подняли на смех. Он ведь был заложником, к тому же юнцом, и его не слушали на военном совете.
        «Стоит ли мне доверяться им? Положим, я буду настаивать…» — Ияэсу глубоко задумался, сжимая письмо Сэссая в руке.
        Его размышления прервала прислужница жены. Она сообщила, что госпожа пребывает в дурном расположении духа и просит прибыть к ней всего лишь на минуту.
        Жену Иэясу не интересовало ничего, кроме собственной персоны. Ей были безразличны и государственные дела, и положение, в котором находился ее супруг. Ее волновали только повседневные мелочи и любовь мужа. Старая служанка это прекрасно понимала и, видя, что он беседует с Хэйсити, молча ждала, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу. Иэясу продолжил разговор с Хэйсити, но тут прибежала еще одна служанка и принялась что-то шептать на ухо томившейся в ожидании старушке. Последней пришлось проявить неучтивость.
        - Извините, господин… Простите великодушно, но госпожа ужасно раздражена. — И, низко поклонившись, просила поспешить.
        Иэясу понимал, как тяжело выносить норов его жены ее слугам и служанкам.
        - Хорошо, — произнес он, поднимаясь с места. Обращаясь к Хэйсити, Иэясу сказал: — Позаботься обо всем необходимом, а когда настанет час, приди за мной.
        Иэясу направился к жене, женщины семенили следом с таким видом, будто князь Иэясу спас их от неминуемой гибели.
        Покои жены Иэясу находились в отдалении, в глубине дома. Миновав цепь коридоров, он наконец оказался в комнате супруги.
        В день их свадьбы скромное одеяние жениха-заложника из Микавы выглядело жалким рядом с ослепительным нарядом и драгоценностями княжны Цукиямы, приемной дочери Имагавы Ёсимото.
        Иэясу, известный здесь под прозвищем Человек из Микавы, служил объектом насмешек со стороны кровных родственников Ёсимото. Воспитанная в роскоши и гордыне, Цукияма глубоко презирала вассалов из Микавы, хотя и питала к мужу слепую, страстную и ненасытную любовь. Она была старше мужа. Низведенная этим браком на более низкую ступень в обществе, Цукияма считала супруга юношей в услужении, мальчишкой, живущим из милости Имагавы.
        Родив сына, она стала еще более себялюбивой и вздорной. Каждый день она изводила мужа новыми капризами.
        - Сегодня чувствуешь себя получше? — Иэясу хотел было раздвинуть сёдзи. Ему казалось, что настроение жены улучшится, если она полюбуется красотой осеннего дня и синего неба.
        Госпожа Цукияма сидела в своей гостиной. На ее бледном лице промелькнул испуг.
        - Не открывай! — сказала она, вздернув брови.
        Лицо ее нельзя было назвать красивым, но, как и все женщины, выросшие в благородных семействах, она была изящно сложена. Лицо и руки ее удивляли прозрачной белизной, вероятно, из-за болезни, последовавшей за родами. Она сидела, покойно сложив руки на коленях.
        - Садись, мой господин. Хочу кое о чем спросить тебя.
        И слова ее, и тон были холодны, как остывшая зола. Иэясу держался совсем не по-юношески. Кротость и снисходительность его поведения подобали зрелому мужу. У него, возможно, сложился свой взгляд на женщин, и он беспристрастно смотрел на ту, которой ему полагалось дорожить превыше всего на свете.
        - В чем дело? — спросил он, усаживаясь напротив жены.
        Покорность мужа раздражала жену.
        - Ты недавно выходил из дома? Один, без оруженосцев?
        На глазах у нее выступили слезы, краска залила лицо, все еще не пополневшее после родов. Иэясу понимал ее состояние, знал ее вспыльчивый нрав, поэтому поспешно улыбнулся, словно утешая больного ребенка.
        - Что? Ах да, устав от чтения, я решил погулять у реки. Тебе следовало бы выйти на свежий воздух. Осенняя листва, стрекот цикад умиротворяют душу.
        Госпожа Цукияма не слушала его. Она пристально вглядывалась в лицо супруга, мысленно проклиная его за ложь. Она сидела прямо, с безразличным видом.
        - Весьма странно. Ты пошел на берег насладиться осенними красками и послушать цикад, но зачем-то сел в лодку и забрался на середину реки, прячась от постороннего взгляда. Что ты там делал?
        - Тебе уже успели доложить.
        - Я сижу в четырех стенах, но знаю обо всем.
        - Неужели? — Иэясу выдавил из себя улыбку, но не сказал о встрече с Дзинсити.
        Иэясу до сих пор не верилось, что эта женщина доводится ему женой. Когда вассалы или родственники ее приемного отца навещали ее, она посвящала их во все домашние тайны. Она постоянно переписывалась с людьми из дома Ёсимото. Мнимой беззаботности и наигранного равнодушия собственной жены Иэясу опасался больше, чем зоркого глаза лазутчиков Ёсимото.
        - Да я и сам не заметил, как оказался в лодке. Потом захотел посмотреть, куда ее понесет течение. Я думал, что управлюсь с лодкой, но река оказалась своенравной. — Он засмеялся. — А ты обижаешься, как малое дитя. А ты откуда меня увидела?
        - Лжешь! Ты был не один!
        - Позже прибежал слуга.
        - Нет! Что за вздор уединяться в лодке для тайного разговора с собственным слугой!
        - Кто же наговорил тебе небылиц?
        - У меня есть верные люди, которые обо всем докладывают мне. Ты где-то прячешь женщину, верно? А если ее нет, значит, я тебе надоела, и ты замышляешь сбежать в Микаву. Говорят, у тебя есть в Окадзаки другая женщина, которую ты называешь женой. Почему ты скрываешь это от меня? Я прекрасно понимаю, что ты на мне женился только из страха перед кланом Имагава.
        В эту минуту, когда ее нудный голос, проникнутый болезненной подозрительностью, готов был сорваться в истерику, в комнате появился Сакакибара Хэйсити:
        - Мой господин, лошадь подана. Пора ехать.
        - Ты уезжаешь? — Не давая Иэясу возможность ответить, она продолжила: — В последнее время ты отсутствуешь вечерами. Интересно, куда это ты собрался?
        - Во Дворец, — спокойно ответил Иэясу, вставая.
        Жену не удовлетворило краткое объяснение. «Почему вдруг понадобилось ехать во Дворец так поздно? Не затянется ли дело до полуночи, как не раз случалось? Кто с ним там будет?» — Она засыпала Иэясу вопросами.
        Хэйсити ждал своего господина в коридоре, проявляя нетерпение из-за медлительности князя. Иэясу, как умел, успокоил жену и только потом покинул ее. Госпожа Цукияма проводила мужа до галереи, не обращая внимания на его кроткие предостережения о том, что она может простудиться.
        - Возвращайся поскорее! — произнесла она, вложив в эти слова любовь и верность, на которые была способна.
        Иэясу молча проследовал к главным воротам. Он вдохнул свежего воздуха, увидел звездное небо, потрепал гриву своего коня, и его настроение мгновенно улучшилось. Молодая кровь горячо заструилась по жилам.
        - Хэйсити, мы опаздываем?
        - Нет, мой господин. Точное время не обусловлено, так что успеем.
        - Дело не в этом. Несмотря на преклонный возраст, Сэссай никогда не опаздывает. Не пристало мне, молодому человеку, к тому же заложнику, прибывать на встречу после старших советников и Сэссая. Поторопимся! — И Иэясу пришпорил коня.
        Он ехал в сопровождении Хэйсити, конюшего и трех слуг. Глядя на своего господина, Хэйсити почувствовал, как слезы застилают ему глаза — настолько его тронули терпение и выдержка, проявленные князем в обращении с женой, его преданность Дворцу, иными словами, Имагаве Ёсимото, который должен был вызывать у заложника гнев и страх.
        Хэйсити считал своим долгом вассала освободить своего господина из заточения. Он поклялся вызволить своего повелителя из униженного положения, в которое тот попал не по своей воле, и вернуть ему законный титул князя Микавы. По мнению Хэйсити, день, не послуживший достижению этой цели, был днем предательства.
        Хэйсити мчался закусив губу, а в глазах у него блестели слезы.
        Они подъехали к крепостному рву. За мостом не было ни лавок, ни домов простых горожан. В окружении сосен здесь высились белые стены и величавые ворота дворца Имагавы, или Дворца, как его называли.
        - Князь Микава? Господин Иэясу! — окликнул Сэссай, притаившийся в тени деревьев.
        В сосновой роще вокруг крепости в военное время собиралось войско, а в мирное широкие просеки служили для верховой езды.
        Иэясу мгновенно спешился и почтительно поклонился Сэссаю:
        - Благодарю вас, учитель, что вы пришли сюда.
        - Послания в духе моего застают врасплох. Оно, должно быть, причинило тебе немало беспокойства.
        - Нет, учитель.
        Сэссай был один. Он был в старых соломенных сандалиях, размер которых соответствовал его мощной фигуре. Иэясу шел в знак уважения к учителю на шаг сзади, а поводья передал Хэйсити.
        Внимая Сэссаю, Иэясу ощутил прилив благодарности к своему наставнику. Жизнь заложника во враждебной провинции — горький удел, но Иэясу понимал, что судьба послала ему и крупицу везения. Она заключалась в том, что в неволе он получил образование у Сэссая.
        Хорошего учителя найти трудно. Останься он в Микаве, он никогда бы не стал учеником Сэссая и не получил бы подготовки ни к жизни ученого, ни к ратному делу. Не изучил бы дзэн-буддизма, занятие которым Иэясу почитал главной ценностью в уроках Сэссая.
        В других провинциях удивлялись тому, что буддийский монах Сэссай пошел на службу к князю Имагаве и стал его военным советником. Люди шутливо называли его то «воинствующим монахом», то «монашествующим воином», но, заглянув в родословную, они узнали бы, что Сэссай доводился родственником Ёсимото. Ёсимото был всего лишь князем Суруги, Тотоми и Микавы, а слава Сэссая гремела на всю страну.
        Сэссай отдавал свои выдающиеся способности клану Имагава. Заметив первые признаки поражения Имагавы в войне против Ходзё, монах помог Суруге заключить мир на условиях, совсем невыгодных для Ёсимото. Поженив Ходзё Удзимасу и дочь Такэды Сингэна, князя Каи, могущественной провинции на их северной границе, и выдав дочь Ёсимото за сына Сингэна, Сэссай проявил политическую дальновидность, связав три провинции в один семейный узел.
        Он был монахом, но не из тех, кто бродит по свету в одиночестве с посохом и в драной шляпе. Он не был обыкновенным монахом секты Дзэн. Его можно было назвать и «политиканствующим монахом», и «воинствующим монахом» и даже «мирским монахом», но, как бы его ни называли, ничто не способно умалить его величия.
        Сэссай был скуп на слова, но одно из его речений запало Иэясу в душу. Разговор состоялся на галерее храма Риндзай. Учитель тогда сказал: «Можно затаиться в пещере, можно в одиночестве скитаться по свету, как туча по небу, а волна — по реке, но истинным монахом от этого не станешь. Время меняет предназначение монаха. Заботиться сейчас о собственном просветлении, жить „в покое гор и полей“, презирая бренный мир, — значит исповедовать себялюбие в дзэн-буддизме».
        Миновав Китайский мост, они вошли во Дворец через северо-западные ворота. С трудом верилось, что они находятся в крепости. Она слишком походила на дворец сёгуна. Вдали над Атаго и Киёмидзу темной громадой высилась величавая Фудзияма. Вечерело. Огни горели в нишах вдоль бесконечного коридора. Женщины, прекрасные, как придворные дамы, проходили мимо них, неся подносы с яствами и графинчиками с сакэ.
        - Кто это там, в саду? — Имагава Ёсимото поднес веер в форме листа гинкго к покрасневшему лицу.
        Он перешел через горбатый красный мостик в саду. Юные оруженосцы, сопровождавшие его, были в изящных нарядах, при мечах.
        Один из них вернулся по мостику в сад и услышал чей-то плач. Похоже, женщина. Ёсимото замедлил шаг.
        - Где оруженосец? — спросил Ёсимото через несколько минут. — Пошел посмотреть, кто плачет в саду, и не вернулся. Иё, сходи теперь ты!
        Иё побежал в сад. Это место называли садом, но заросли деревьев, казалось, тянутся до подножия Фудзиямы. Опершись о столб крытой галереи, отходившей в сторону от главной дорожки, Ёсимото что-то напевал себе под нос, отбивая ритм веером.
        У него была такая светлая кожа, что его можно было принять за женщину. Лицо князя было слегка подкрашено. Ему было сорок лет — самый расцвет мужской силы. Ёсимото наслаждался жизнью и своим могуществом. Прическа у него была на аристократический манер, зубы покрыты черным лаком, а над губой темнели усики. В последние годы он раздобрел телом и теперь с длинным туловищем и короткими ногами выглядел уродливо. Позолоченный меч и наряды из золотой парчи делали его величавым. Послышались шаги, и Ёсимото прервал пение:
        - Иё?
        - Нет, это я, Удзидзанэ.
        Удзидзанэ, сын и наследник Ёсимото, имел вид благополучного человека, не знавшего трудностей жизни.
        - Почему ты в саду в такой час?
        - Я колотил Тидзу, а когда достал меч, она убежала.
        - Тидзу? А кто это?
        - Девчонка, которая присматривает за моими птицами.
        - Служанка?
        - Да.
        - Чем она так провинилась, раз ты захотел наказать ее собственной рукой?
        - Мерзавка! Кормила диковинную птицу, которую мне прислали из Киото, и упустила ее.
        Удзидзанэ не шутил. Он страстно любил певчих птиц. Местная знать, желая порадовать наследника, дарила юноше редких птиц, и Удзидзанэ обзавелся коллекцией диковинных птиц и дорогих клеток. Из-за птицы он едва не лишил служанку жизни. Удзидзанэ негодовал так, словно речь шла о важном государственном деле.
        Ёсимото, горячо любивший сына, пробормотал что-то в ответ на вспышку сына, который недостойно вел себя на глазах подданных. Удзидзанэ был законным наследником, но его глупые выходки едва ли вызывали у вассалов почтение.
        - Глупенький! — В голосе Ёсимото смешались нотки обожания и гнева. — Удзидзанэ, сколько тебе лет? Ты уже не мальчик. Ты наследник клана Имагава, а интересуешься только птичками. Не лучше ли заняться медитацией или почитать трактат по полководческому искусству?
        Услышав замечание отца, который обычно никогда не бранил его, Удзидзанэ побледнел и замолчал. Он привык к снисходительности отца. Он был в том возрасте, когда к поведению взрослых, даже к отцовскому, можно относиться критически. Не вступая в спор с отцом, Удзидзанэ сердито надулся. Ёсимото чувствовал, что сын знает, как играть на чувствах отца, который любил Удзидзанэ, но своим поведением не мог служить сыну достойным примером.
        - Ну ладно. Хватит злиться! Слышишь, Удзидзанэ?
        - Да.
        - А почему глаза такие сердитые?
        - Нет.
        - Хорошо, ступай домой. Сейчас не время развлекаться с птичками.
        - Ладно, но…
        - Что еще?
        - А время ли сейчас пить сакэ с девицами из Киото, танцевать и бить в барабан весь вечер?
        - Замолчи, всезнайка!
        - Но ты…
        - Помолчи, я сказал! — Ёсимото швырнул веер в лицо Удзидзанэ. — Не смей осуждать отца! Как мне назвать тебя наследником перед всем народом, если тебе безразличны военные, государственные, хозяйственные дела? Я в молодости изучил премудрости дзэн-буддизма, претерпел множество тягот и воевал в бесчисленных битвах. Теперь я — властелин этой маленькой провинции, но когда-нибудь стану верховным правителем всей страны. Почему же мой сын лишен смелости и честолюбия? Я не жалуюсь на судьбу, но собственный сын приносит мне глубочайшие разочарования.
        Ёсимото произносил гневную речь, не заметив, что вокруг собралось много его вассалов, которые не смели поднять глаза. Даже строптивый Удзидзанэ молча уставился на отцовский веер, упавший к его ногам.
        - Господин Сэссай, князь Иэясу и старшие советники ждут вас, господин, в Мандариновом павильоне, — доложил князю самурай.
        Павильон находился на склоне холма, поросшего мандариновыми и апельсиновыми деревьями. Ёсимото пригласил туда Сэссая и старших советников якобы на чайную церемонию.
        - Все уже собрались? Я не имею права опаздывать.
        Появление самурая пришлось как нельзя кстати, благодаря ему Ёсимото прервал неприятную сцену с сыном. Князь пошел по аллее в сторону павильона.
        Чайная церемония служила предлогом для тайной встречи. Как всегда на вечерних чайных церемониях, горели фонарики, пели цикады. Стоило Ёсимото войти в павильон, как стража встала на караул, тщательно следя за тем, чтобы и мышь не проскользнула незамеченной.
        - Князь Имагава Ёсимото! — Приближенный объявил о приходе своего господина так торжественно, как будто речь шла об императоре.
        В просторной комнате мерцали фонарики. Сэссай и старшие советники сидели в ряду, на дальнем конце которого нашлось место и Токугаве Иэясу. Все поклонились своему князю.
        В тишине слышался лишь шелест шелкового одеяния Ёсимото. Он сел в удалении от всех. Два оруженосца расположились в трех шагах за спиной князя.
        - Прошу прощения за опоздание, — ответил Ёсимото на общий поклон. — Меня беспокоит здоровье почтенного Сэссая, — продолжил Ёсимото.
        Ёсимото при каждой встрече с монахом справлялся о его самочувствии. Последние шесть лет Сэссай хворал, и все видели, как он постарел.
        Сэссай учил, защищал и наставлял Ёсимото с самого детства. Князь понимал, что своим нынешним величием во многом обязан уму и хитрости «воинствующего монаха». Нездоровье Сэссая переживал как свое собственное. Со временем Ёсимото убедился в том, что сила клана Имагава не убывает, несмотря на старость и немощь Сэссая. Ёсимото даже уверовал в то, что своими успехами обязан лишь собственным способностям и талантам.
        - Я стал зрелым мужем, — сказал он Сэссаю, — и вам больше нет нужды заботиться о воинской мощи нашей провинции. Посвятите остаток дней в радостных трудах, сосредоточившись на постижении Закона Будды.
        Ёсимото явно решил отстранить Сэссая от дел, внешне сохранив прежнее почтение к учителю.
        Сэссай считал Ёсимото взбалмошным и своенравным ребенком, поэтому тревожился за его судьбу. Он относился к Ёсимото так, как сам Ёсимото к своему легкомысленному сыну. Сэссай чувствовал, что Ёсимото, тяготясь его присутствием, старается под предлогом болезни удалить от дел своего наставника. Монах по-прежнему хотел помочь князю в военных и государственных заботах. С весны этого года он не пропустил ни одного из десяти советов, состоявшихся в Мандариновом павильоне. Он участвовал в них больным.
        Выступить ли сейчас или на некоторое время отложить задуманное? Этот вопрос предстояло обсудить сегодня, и от этого решения зависело величие или падение клана Имагава.
        Совет, которому суждено было изменить порядок управления всей страной, проходил под пение цикад в обстановке глубокой секретности. А когда цикады на мгновение умолкали, снаружи доносилась неторопливая поступь стражей.
        - Ты расследовал то, о чем мы говорили на последнем совете? — спросил Ёсимото у одного из военачальников.
        Тот, разложив на полу бумаги, начал подробно излагать их содержание. Это был доклад о военной и хозяйственной мощи клана Ода.
        - Его клан считается маленьким, однако в последнее время заметно окреп. — Он показал Ёсимото рисунки и схемы. — Овари считается единой провинцией, но на ее восточной и южной границах есть крепости, подобные Ивакуре, которые заключили союз с вами, мой господин. Есть там и люди, являющиеся вассалами Оды, но не безраздельно преданные интересам клана. Следовательно, под властью Оды сейчас находится не больше половины территории Овари.
        - Понятно, — сказал Ёсимото. — Мелкий клан, что с него взять! Сколько воинов они могут выставить?
        - Если принять владения клана Ода за две пятых всей провинции Овари, то с такой площади можно собрать до ста семидесяти тысяч коку риса. Десять тысяч коку кормят двести пятьдесят человек, значит, войско Оды не превышает четырех тысяч воинов. Если вычесть гарнизоны, которые всегда остаются в крепостях, то получится три тысячи человек.
        Ёсимото неожиданно рассмеялся, колыхаясь полным телом и прикрывая рот веером:
        - Три или четыре тысячи? Этого едва ли хватит на то, чтобы удержать целую провинцию. Сэссай утверждает, что главный враг на пути к столице — клан Ода, и вы мне только и твердите о его опасности. Каким образом три-четыре тысячи воинов могут противостоять моей армии? Не составит труда раздавить их единственным ударом.
        Сэссай ничего не ответил, промолчали и остальные. Все поняли, что Ёсимото остался при своем мнении. Замысел готовился в течение нескольких лет, и целью военных приготовлений клана Имагава был поход на столицу и захват власти над всей Японией. Время настало, и Ёсимото горел желанием осуществить задуманное.
        На нескольких предыдущих советах, на которых говорили о наступательных действиях, конечная цель отчетливо не упоминалась. Умолчание означало, что в узком кругу лиц, имеющих влияние и власть, кто-то считал преждевременным поход в столицу. Этим человеком был Сэссай. Не ограничиваясь разговорами о несвоевременности выступления, он вмешивался в вопросы управления провинцией. Он открыто не осуждал намерения Ёсимото объединить всю страну под своей властью, но и не высказывался в поддержку этого плана.
        - Имагава сейчас — самый процветающий и могущественный клан, — однажды сказал монах Ёсимото. — Если когда-нибудь род сёгунов Асикага пресечется, новым сёгуном станет человек из клана Имагава. Тебе, Ёсимото, следует с сегодняшнего дня готовить себя к великому призванию.
        Именно Сэссай научил Ёсимото мыслить масштабно: не сидеть в своем замке, а стать правителем провинции, потом — правителем десяти провинций и в конечном итоге — правителем всей страны.
        Самураи растили сыновей, внушая им мысль о великой миссии клана. Все видели в этом единственную надежду на спасение. Войско Ёсимото крепло с той поры, как Сэссай вошел в военный совет. Шаг за шагом Ёсимото поднимался по лестнице, ведущей к верховной власти. Сейчас Сэссай переживал противоречие между двумя ролями — наставника в великих делах и советника в конкретных обстоятельствах, — и намерение Ёсимото объединить всю страну под своим началом тревожило его.
        «Он не из тех, кто способен с этим справиться, — думал Сэссай. Наблюдая, как с годами Ёсимото становится самоувереннее, Сэссай все недоверчивее и осторожнее относился к нему. — Ёсимото достиг уже своей вершины. Он не способен на большее. Необходимо отговорить его от завоевательного похода». Сэссай не надеялся, что Ёсимото, возгордившийся неизменными успехами, откажется от заветной мечты. Наставления и возражения Сэссая князь мгновенно отвергал, воспринимая как проявление старческой немощи. Ёсимото не сомневался, что страна готова упасть к его ногам.
        «Следует немедленно положить конец глупым фантазиям Ёсимото», — решил Сэссай. Он разочаровался в своем питомце. На военных советах он едва сдерживался, чтобы не выразить негодования.
        - Какое же сопротивление ожидает меня, когда я выступлю на Киото с объединенными силами Суруги, Тотоми и Микавы? — переспросил Ёсимото.
        Он рассчитывал на легкий поход без кровопролития, исходя из бедственного положения провинций, которые лежали на пути в столицу, и уповая на успех в сложной политической игре с их правителями. Если и быть сражению, то первое произойдет со слабыми войсками провинций Мино и Оми. Главное же сражение предстоит, вероятно, в Овари с кланом Ода. Ода не внушали опасений, но их клан нельзя склонить на свою сторону или подкупить.
        Ода, скорее всего, окажутся врагами, и даже серьезными. Кланы Ода и Имагава уже сорок лет враждуют друг с другом. Стоило одной стороне взять вражескую крепость, как вторая тут же овладевала крепостью соперника. Один клан сжигал дотла город, второй в ответ предавал огню десять деревень. Со времен Нобухидэ, отца Нобунаги, и деда Ёсимото враждующим кланам суждено было хоронить своих мертвецов в приграничной полосе.
        Когда слухи о намерениях Имагавы достигли Киёсу, в замке начали срочные приготовления к тяжелой обороне. Ёсимото отвел клану Ода роль показательной жертвы для всеобщего устрашения, и он продолжал подготовку к молниеносному и сокрушительному разгрому давних соперников.
        Сегодня состоялся последний военный совет. Сэссай, Иэясу и оруженосцы покинули Дворец. Стояла глубокая ночь, и во всем Сумпу не горело ни огонька.
        - Остается лишь уповать на богов и Будду, чтобы они ниспослали князю удачу, — обреченно пробормотал Сэссай. — Холодно, — пожаловался монах, хотя ночь была теплой.
        Позже люди говорили, что здоровье старого монаха резко ухудшилось после того ночного совета. Вскоре он оставил этот мир. Сэссай тихо умер в одиночестве, глубокой осенью. Смерть его осталась незамеченной.
        В середине зимы стычки на границе поутихли. В эту пору, как правило, серьезные боевые действия не ведутся. Время летит быстро, и на полях уже высоко поднялся озимый ячмень. Облетел вишневый цвет, и запах свежей листвы напоил воздух.
        В начале лета Ёсимото отдал приказ своему войску выступить в поход на столицу. Люди застывали в изумлении при виде многочисленной и великолепно оснащенной армии Имагавы. Жители маленьких и слабых провинций затрепетали от страха. Приказ был кратким:
        «Препятствующие продвижению войска подлежат уничтожению. Содействующие продвижению войска будут вознаграждены».
        Удзидзанэ, наследник Ёсимото, после праздника мальчиков был назначен правителем Сумпу, и на двенадцатый день пятого месяца главная армия под радостные крики толпы выступила из города. Великолепные воины, блеском снаряжения затмевавшие солнечный свет, двинулись на столицу. Штандарты, знамена, флаги, оружие, доспехи выглядели живописно. Войско насчитывало около двадцати шести тысяч человек, но Ёсимото распустил слухи о том, что в строю у него сорок тысяч воинов.
        Передовые войска Имагавы пятнадцатого числа взяли пограничный город Тирю, через два дня вошли в Наруми, обратив в пепелище большинство деревень в этой части Овари. Погода стояла ясная и теплая. Посевы ячменя и цветы на лугах были вытоптаны. В синее небо вздымались столбы черного дыма. Со стороны Оды не раздалось ни единого выстрела. Крестьянам заранее велели перебраться во внутренние районы провинции, захватив с собой все имущество.
        - Похоже, и крепость Киёсу окажется пустой!
        Пешим воинам Имагавы — и рядовым, и командирам — нелегко было идти с тяжелым вооружением по брошенной равнине под жарким солнцем.
        В этот вечер вокруг зажженных фонарей крепости Киёсу царила тишина. Их зажгли в ожидании яростной ночной бури. Горожане не получили распоряжений из крепости. Они не знали, спасаться ли бегством или готовиться к осаде. К ним никто не обратился даже с простым словом ободрения. Купцы, как обычно, открыли лавки. Ремесленники занялись своим ремеслом, крестьяне вышли в поле, хотя движение по здешним дорогам прекратилось несколько дней назад.
        Люди в городе чувствовали себя покинутыми, и вместо новостей поползли слухи.
        - Говорят, что Имагава Ёсимото идет на запад с войском в сорок тысяч.
        - Как князь Нобунага собирается защищать город?
        - Это невозможно. Воинов у нас вдесятеро меньше.
        С особым интересом жители наблюдали за военачальниками, проезжающими один за другим по городу. Одни вроде бы покидали крепость, отправляясь туда, где им предстояло держать оборону. Другие зачем-то въезжали в крепость.
        - Верно, спорят, сдаться или принять бой, поставив под угрозу судьбу клана.
        Простые люди, не зная планов своего князя, не ошибались. Действительно, жаркие споры продолжались в крепости несколько дней. Участники каждого совета делились на два лагеря.
        Сторонники «безопасного решения вопроса», заявляя, что «судьба клана превыше всего», настаивали на сдаче на милость Имагавы. Князь Нобунага принял свое решение.
        Он созвал военный совет только для того, чтобы объявить свою волю, а не для выслушивания пререканий сторонников отчаянной обороны и спасителей Овари любой ценой. Услышав приказ Нобунаги, многие из его подчиненных с облегчением разъехались по своим крепостям.
        Киёсу после совета оставался тем же мирным городом, и количество воинов на его улицах не увеличилось. Нобунага, однако, нынешней ночью не раз поднимался из постели, чтобы выслушать донесения гонцов.
        На следующий вечер, сразу после ужина, Нобунага прошел в главный зал на очередной военный совет. В нем участвовали военачальники, которые все еще оставались при нем. Сподвижники Нобунаги не спали, и их осунувшиеся лица были полны решимости. Вассалы, не приглашенные на совет, собрались в двух соседних с залом комнатах. Вассалы высокого ранга находились в непосредственной близости к главному залу. Люди вроде Токитиро пристроились на дальних подступах к залу. Третью ночь они сидели на своих местах в тревожном молчании. Глядя на горящие повсюду фонари, некоторые невольно вздыхали, думая, что сидят на похоронах.
        Время от времени по анфиладе комнат проносился гулкий смех. Смеялся только Нобунага. Сидящие в дальних комнатах не знали причины веселого настроения князя, но смех повторялся, подбадривая всех.
        Внезапно из коридора донеслись торопливые шаги очередного гонца. Сибата Кацуиэ, который должен был зачитать донесение князю, побелел как мел.
        - Мой господин! — с трудом выговорил он.
        - В чем дело?
        - Поступило четвертое донесение из крепости Марунэ.
        - И что же?
        - Имагава, похоже, сегодня вечером выйдет к Куцукакэ.
        - Вот как? — Нобунага отсутствующим взглядом блуждал по резным деревянным балкам.
        Он, вероятно, и сам не знал, что делать. Люди, привыкшие во всем полагаться на него, растерялись. И Куцукакэ, и Марунэ принадлежали клану Ода. Если небольшие, но стратегически важные крепости не устоят, то ключи к долине Овари окажутся в руках у противника, который совершит быстрый бросок на крепость Киёсу.
        - Каковы ваши планы? — Кацуиэ не выдержал затянувшегося молчания. — Нам доносили, что в войске Имагавы около сорока тысяч воинов, у нас не наберется и четырех тысяч. В крепости Марунэ семьсот человек. Стоит подступиться к крепости одному передовому отряду под командованием Токугавы Иэясу, в котором две с половиной тысячи человек, Марунэ пойдет ко дну, как утлое суденышко в бурю.
        - Кацуиэ, Кацуиэ!
        - Нам не удержать до рассвета Марунэ и Васидзу.
        - Кацуиэ, ты оглох? О чем ты рассуждаешь? Бессмысленно говорить о том, что всем очевидно.
        - Но ведь… — Кацуиэ едва открыл рот, но тут раздался топот ног.
        Прибыл очередной гонец. Запыхавшийся посланец заговорил с порога соседней комнаты:
        - Срочные известия из крепостей Накадзима и Дзэнсёдзи!
        Донесения с боевых позиций, обреченных на поражение, звучали примерно одинаково. Воины Оды готовились героически умереть, защищая свои крепости. Донесения начинались словами: «Возможно, это последнее донесение, которое мы отправляем в крепость Киёсу…»
        Донесения подтверждали полученные раньше сведения о продвижении войск Имагавы. В обеих крепостях ждали приступа на следующее утро.
        - Прочти еще раз о расположении частей, — приказал Нобунага, облокотившись на подлокотник.
        Кацуиэ зачитал указанный князем параграф донесения:
        - «Враг вышел к крепости Марунэ отрядом в две с половиной тысячи воинов. К крепости Васидзу подошел отряд в две тысячи воинов. Через некоторое время подошло подкрепление в три тысячи воинов. По направлению к Киёсу идет отряд в шесть тысяч человек. Войско самого Имагавы насчитывает пять тысяч воинов».
        Кацуиэ попутно заметил, что по долине рассеялись небольшие вражеские отряды, численность которых пока не установлена. Закончив чтение, Кацуиэ протянул свиток Нобунаге. В зале царило молчание.
        Решение принято, воины Оды будут стоять насмерть. Обсуждать больше нечего. Сидеть в зале, ничего не предпринимая, было мучительной пыткой. Крепости Васидзу, Марунэ, Дзэнсёдзи находились недалеко от Киёсу. Мысленному взору собравшихся в зале представилось сорокатысячное воинство Имагавы, заполоняющее Овари, как морской прилив. В ушах даже звучал его рокот.
        Какой-то старик, удрученный горем, заговорил из угла:
        - Высочайшее решение принято, но не следует считать славную смерть в бою единственным призванием самурая. Пусть меня назовут трусом, но, по-моему, время для переговоров еще не упущено, следует подумать о спасении всего клана.
        Говорил Хаяси Садо — человек, прослуживший клану дольше любого из присутствующих. Наряду с Хиратэ Накацукасой, который ужаснул и восхитил Нобунагу самоубийством, Садо был одним из трех главных советников, назначенных умирающим Нобухидэ в опекуны сына. В живых остался один Садо. Слова Хаяси вызвали отклик в сердцах у людей. Все про себя молились о том, чтобы Нобунага прислушался к совету мудрого старца.
        - Который час? — спросил Нобунага, резко сменив тему разговора.
        - Час Крысы, — послышался ответ из соседней комнаты.
        Значит, наступила ночь.
        Хаяси простерся перед князем и заговорил, не поднимая седую голову:
        - Князь, подумайте еще раз! Разумно вступить в переговоры. Умоляю! На рассвете наши войска будут смяты армией Имагавы, все крепости взяты. Нас ждет неминуемое и сокрушительное поражение. Не лучше ли начать переговоры, пока есть время, предотвратить тем самым гибель нашего клана…
        Нобунага взглянул на старика:
        - Хаяси!
        - Слушаю, мой господин?
        - Ты стар, и тебе утомительно находиться в этом зале без сна и отдыха. Спор закончен, а час поздний. Отправляйся спать!
        - Князь, послушайте меня… — Хаяси заплакал от предчувствия, что он присутствует при последних минутах существования клана. Обида жгла сердце, ведь ему откровенно дали понять, что он теперь никчемный старик. — Если ваше решение непреклонно, я не произнесу ни слова.
        - Вот и помолчи!
        - Вы тверды в своих решениях, князь. Намерены выйти из крепости и вступить в открытый бой?
        - Именно так.
        - Наше войско мало. Один против десятерых, а в открытом бою на одного нашего воина придется тысяча. Только запершись в крепости, мы можем надеяться на относительный успех.
        - Каким образом?
        - Если мы продержимся хотя бы две недели или месяц, мы сможем послать гонцов в Мино или в Каи и просить подмоги. Можно придумать и что-нибудь другое, ведь под вашим началом немало умных людей, которые знают, как перехитрить врага.
        Нобунага расхохотался. Эхо прокатилось по всем комнатам.
        - Хаяси, эти хитрости хороши для обыкновенных случаев. По-твоему, ничего особенного не случилось?
        - Вы правы, мой господин.
        - Если нам удалось бы продлить остаток наших дней на неделю-другую, то обреченная крепость все равно падет. Не зря мудрость гласит о неисповедимости судьбы. Сейчас нам кажется, что мы на самом дне несчастья. Несчастье — вещь загадочная. Наш враг могуч, но, быть может, в эти мгновения высшей точки достигла не только моя судьба? Запереться в слабой крепости с надеждой на спасение жизни ценой позора? Люди рождаются, чтобы когда-нибудь умереть. Вручите свои жизни в мои руки, доверьтесь вашему князю! Все вместе мы выйдем в чистое поле и под синим небом примем свою погибель, как подобает истинным воинам. — Закончив эту речь, Нобунага заговорил обыденным тоном: — Все вот-вот заснут. — Он заставил себя улыбнуться. — Всем спать! Хаяси, и ты отдохни. Надеюсь, среди нас не найдется никого, кто не сомкнет глаз от страха. Смелые воины сейчас будут спать.
        После таких слов не заснуть было бы позором. Нобунага, в отличие от подданных, не только удалялся на покой ночами, но и позволял себе вздремнуть днем.
        Поняв, что его мольбы напрасны, Хаяси низко поклонился князю и всем вассалам и ушел.
        Один за другим потянулись к выходу приближенные. Вскоре Нобунага остался один в большом зале. И сейчас он выглядел спокойным. В углу он увидел двух спящих юных оруженосцев. Одному из них, Тохатиро, было всего тринадцать. Он был младшим братом Маэды Инутиё.
        - Тохатиро! — окликнул его Нобунага.
        - Слушаю, мой господин! — Тохатиро сел, протирая глаза.
        - Крепко спишь.
        - Простите меня!
        - Я тебя не браню. Наоборот, это лучшая похвала. Я тоже собираюсь поспать. Дай мне что-нибудь под голову.
        - Вы не пойдете в спальню?
        - Нет. В эту пору рано светает, зато ночью хорошо спится. Подай вон ту лаковую коробку, она сойдет за изголовье.
        Нобунага опустился на циновку и лежал, подложив под голову руку, в ожидании, когда Тохатиро подаст ему коробку. Нобунаге казалось, будто тело его плывет по волнам. На лаковой крышке коробки золотой краской были нарисованы сосна, бамбук и слива — символы удачи.
        - Мне приснятся счастливые сны, — сказал Нобунага, подложив коробку под голову. Он закрыл глаза. Пока юный оруженосец гасил бесчисленные светильники в зале, вялая улыбка сошла с уст Нобунаги, как стаявший снег. Он глубоко заснул, похрапывая.
        Тохатиро вышел к самураям, стоявшим на страже у входа в зал. Они пребывали в мрачном расположении духа, предвидя скорое поражение. Все в крепости уже смирились с неминуемой гибелью.
        - Смерть не страшна, вопрос в том, как суждено умереть.
        - Как бы князь не простудился, — сказала Саи, служанка Нобунаги, укрывая его одеялом.
        Нобунага проспал еще два часа.
        В лампах не осталось масла, догорающие огоньки слабо потрескивали.
        - Саи! Саи! Есть здесь кто-нибудь? — закричал внезапно проснувшийся князь.
        Князь с чернёными зубами
        Кедровая перегородка-фусума бесшумно отодвинулась. Саи почтительно поклонилась Нобунаге:
        - Проснулись, мой господин?
        - Который час?
        - Час Быка.
        - Хорошо.
        - Что прикажете?
        - Принеси мои доспехи и вели седлать коня. Приготовь что-нибудь на завтрак.
        Саи была исполнительной и преданной служанкой, и Нобунага полагался на нее. Она понимала, что предстоит сегодня, но не выдавала своих чувств. Она разбудила оруженосца в соседней комнате, передала стражам приказ оседлать коня и занялась приготовлением завтрака для своего господина.
        Нобунага взял в руки палочки для еды:
        - С рассветом настанет девятнадцатый день пятого месяца.
        - Да, мой господин.
        - Никто в стране, верно, не завтракает сегодня так рано. Очень вкусно. Принеси мне еще. А еще что-нибудь есть?
        - Морская капуста с орехами.
        - Ты меня балуешь. — Нобунага доел одно блюдо и принялся за другое. — Настоящий пир! Саи, подай мне ручной барабан.
        Свой барабан Нобунага берег как зеницу ока и любовно называл Нарумигата. Он положил его на плечо и несколько раз ударил в него.
        - Превосходный звук! Это потому, что еще так рано. Звучит чище обычного. Саи, сыграй-ка мне, а я станцую.
        Саи послушно приняла барабан из рук Нобунаги. Мелодичный звук из-под маленьких женских пальчиков разнесся по крепости, словно призывая спящих: «Вставайте! Вставайте!»
        Нобунага запел:
        Человеку суждено
        Жить под небом лишь полвека.
        Он встал и двинулся в танце, подпевая в ритм:
        Наш бренный мир — лишь сон,
        Напрасный и обманный.
        Нам жизнь дана всего лишь раз,
        Весь мир подвластен смерти.
        Он пел громко, словно наступили последние минуты его жизни.
        По коридору стремительно промчался самурай. Он преклонил колени перед князем, и его доспехи звучно ударили о деревянный пол.
        - Ваш конь оседлан. Мы ждем ваших распоряжений, мой господин.
        Нобунага застыл на месте.
        - Ты ведь Ивамуро Нагато? — спросил он, взглянув на самурая.
        - Да, мой господин.
        Ивамуро Нагато был в полных доспехах. Нобунага не спешил облачиться в доспехи. Он продолжал танцевать под маленький барабан. Нагато недоуменно поглядывал на князя. Юный оруженосец, верно, что-то перепутал. Нагато поспешно оделся и предполагал найти Нобунагу в полной готовности. Стоило Нобунаге крикнуть: «Коня!» — и он сам опережал всех во дворе.
        - Войди, не стесняйся! — сказал Нобунага, сложив руки в очередной фигуре танца. — Ты счастливчик, Нагато. Ты единственный видишь мой танец прощания с жизнью. Достойное зрелище!
        Нагато, осознав смысл происходящего, устыдился своих сомнений и почтительно застыл в углу зала.
        - Это слишком великая честь для такого недостойного человека, как я. Позвольте и мне спеть последнюю песню.
        - А ты умеешь? Прекрасно! Саи, играй!
        Служанка стояла понурив голову.
        Человеку суждено
        Жить под небом лишь полвека.
        Наш бренный мир — лишь сон,
        Напрасный и обманный.
        Нам жизнь дана всего лишь раз,
        Весь мир подвластен смерти.
        Нагато пел, а перед его мысленным взором проносились долгие годы службы с той поры, когда Нобунага был еще юношей. Души певца и танцора слились воедино. В полумраке на бледном лице Саи заблестели слезы. Искусница Саи на этот раз играла на барабане прекрасно.
        Нобунага швырнул на пол веер, воскликнув:
        - Вот она, смерть! — Облачившись в доспехи, он обратился к верной служанке: — Саи, как только услышишь, что меня убили, немедленно поджигай крепость!
        Отложив в сторону барабан, она склонилась в поклоне.
        - Слушаюсь, мой господин, — ответила она, не посмев взглянуть ему в глаза.
        - Нагато! Труби выступление!
        Нобунага бросил взгляд в глубину дома, где жили его любимые дочери, посмотрел на поминальные таблички с именами покойных предков.
        - Прощайте! — произнес он с глубоким волнением. Надев шлем, Нобунага выбежал из дома.
        Трубный голос раковины прозвучал в предрассветной тьме. Из-за туч проглядывали яркие звезды.
        - Князь Нобунага выступает в военный поход!
        Самураи поспешили за своим господином.
        Работники кухни и те, кто был слишком стар для сражения в поле, оставались охранять крепость. Они выбежали к воротам, чтобы проводить войско. Сейчас было видно, что в крепости не более полусотни мужчин. Да и войско Нобунаги было невелико.
        Коня, на котором в это утро ехал Нобунага, звали Цукинова. В темноте у ворот шуршали листья, которые гнал сильный ветер, мелькали огоньки фонарей. Нобунага вскочил в украшенное перламутром седло и помчался к главным воротам. Доспехи и большой меч позвякивали на скаку.
        Оставшиеся в крепости пали перед князем. Нобунага коротко попрощался с теми, кто долгие годы служил ему. Он жалел старых воинов, своих дочерей. Всем предстояли сиротство и лишения. Нобунага невольно прослезился.
        Слезы у Нобунаги просохли, потому что Цукинова уже нес его навстречу рассвету.
        - Наш господин!
        - Остановитесь!
        - Подождите!
        Шестеро всадников — Нобунага и оруженосцы, — по обыкновению, скакали впереди. Нобунага не оборачивался на крики приближенных, которые пытались не отстать от князя. Враг был на востоке, там же находились и те, к кому он спешил на выручку. Когда они доберутся до места, где им предстоит умереть, солнце высоко поднимется в небе. Нобунага в какой-то миг подумал, что смерть его ничего не изменит в мире. Он родился на этой земле, здесь же и уйдет из жизни.
        - Князь! Нобунага! — внезапно окликнули Нобунагу на городском перекрестке.
        - Ёсинари! — удивился он.
        - Я, мой господин.
        - И Кацуиэ?
        - Слушаюсь, мой господин!
        - Быстро вы домчались! — похвалил Нобунага и, привстав в стременах, спросил: — Сколько вас?
        - Двести. Сто двадцать всадников под началом Мори Ёсинари и восемьдесят воинов Сибаты Кацуиэ. Мы дожидались вас здесь.
        Среди лучников, которыми командовал Ёсинари, были и Матаэмон и Токитиро с отрядом из тридцати пеших воинов.
        Нобунага сразу заметил его. «А вот и Обезьяна», — подумал он. Нобунага обозрел свое воинство. Две сотни воинов, исполненных решимости сразиться и умереть. «Отваги им не занимать», — подумал Нобунага, и глаза у него загорелись. Конечно, такой отряд против армии в сорок тысяч человек — все равно что пригоршня песку против ветра. Нобунага сомневался, что воины Ёсимото обладают подобным мужеством и отвагой. Боевой дух соратников укрепил его волю. Пусть им суждено погибнуть, но их смерть не будет напрасной. Добровольно пойдя на смерть, они останутся жить в людской памяти.
        - Светает. Вперед! — скомандовал Нобунага.
        Он поскакал по дороге Ацута на восток. Воины следовали за ним в утреннем тумане, поглотившем придорожные дома. Воины катились валом, не соблюдая строя. По обычаю, когда князь отправляется на войну, все его подданные высыпают на улицу, провожая войско бодрыми криками. Войско идет под развернутыми знаменами. Военачальник едет во главе, блистая могуществом. Воины шагают под непрерывный барабанный бой. Нобунага был равнодушен к показному великолепию. Его отряд передвигался с такой быстротой, что невозможно было соблюсти строй.
        Им предстояло сразиться насмерть. Нобунага скакал впереди, уверенный и решительный. Никто не отставал, не прятался под покровом тумана. По пути к отряду присоединялись новые воины. Сигнал к выступлению прозвучал внезапно, поэтому многие, не успев к построению, нагоняли отряд на улицах города.
        Шум разбудил и тех, кто спокойно спал в этот ранний час. Заспанные крестьяне, торговцы и ремесленники отпирали ворота и кричали:
        - Война! Война!
        Они догадывались, что всадником, скачущим впереди, был их князь Нобунага.
        - Нагато! Нагато!
        Нобунага повернулся к Нагато, но того не оказалось рядом. Он скакал, отстав на пятьдесят кэнов, в толпе воинов. Вслед за князем мчались бок о бок Кацуиэ и Ёсинари. У въезда в Ацуту к ним присоединилась еще одна группа воинов.
        - Кацуиэ! — прокричал на скаку Нобунага. — Мы приближаемся к вратам храма! Надо остановить все войско. Я хочу помолиться напоследок.
        У храмовых ворот он спешился. Верховный жрец и его свита поспешили навстречу князю.
        - Благодарю за встречу. Я приехал вознести молитву перед сражением.
        На подступах к храму, между двумя рядами деревьев, висел туман. Верховный жрец подошел к священному ручью для совершения обряда очищения. Нобунага омыл руки из черпака и сполоснул рот. Затем зачерпнул воду ладонью и выпил одним глотком.
        - Доброе предзнаменование! — громко, чтобы его услышали воины, произнес Нобунага, глядя в небо.
        Туман рассеялся. Ветви старого дерева алели в лучах восходящего солнца. Над головами воинов летела стая птиц.
        - Священные вороны!
        Верховный жрец, облачившись в воинские доспехи, прошел в алтарь. Нобунага сел на циновку. Жрец принес кувшинчик сакэ на маленьком деревянном подносе и налил его в чашечку из неглазурованной глины. Нобунага, выпив ритуальное сакэ, хлопнул в ладоши и начал молиться. Воины, низко склонив головы и закрыв глаза, тоже молились, чтобы их души превратились в зеркала, отражающие лики богов.
        Когда Нобунага вышел из храма, его ждала добрая тысяча воинов. Он сел на коня у южных ворот. Нобунага примчался сюда галопом, но из храма выезжал медленно, плавно раскачиваясь в седле. Он сидел на коне в непривычной для мужчины позе, свесив обе ноги на одну сторону, — так ездят наездницы в юбках в специально придуманном для них женском седле.
        Наступило утро, все жители Ацуты стояли у своих домов и на перекрестках, наблюдая за тем, как армия отправляется на сражение.
        Увидев во главе войска Нобунагу, они изумленно перешептывались.
        - Значит, и вправду едут на бой!
        - Не может быть!
        - С его-то войском против Имагавы!
        Нобунага добрался от Киёсу до Ацуты одним броском, поэтому, устав от галопа, ехал сидя «по-женски» в седле, что-то напевая себе под нос.
        Выйдя на развилку дорог за городом, войско внезапно остановилось. Черный дым двумя столбами вздымался в небо с той стороны, где находились крепости Марунэ и Васидзу. Нобунага помрачнел. Обе крепости, вероятно, пали. Он глубоко вздохнул, а затем обратился к воинам:
        - Мы не поедем по прибрежной дороге. Сейчас время прилива, поэтому пробраться там будет трудно. Двинемся по горной дороге к крепости Тангэ. Приведи всех старост Ацуты, — приказал Нобунага одному из самураев.
        На поиски старост отправили воинов. Вскоре двоих привели к Нобунаге. Он обратился к ним громко, чтобы слышали люди, стоявшие вдоль дороги:
        - Вам часто доводилось видеть меня, так что я для вас не в диковинку. Сегодня обещаю показать вам нечто необычайное: голову с вычерненными лаком зубами, голову князя Суруги. Это зрелище доступно только тем, кто рожден в моей провинции Овари. Поднимитесь на холмы и следите за ходом сражения!
        Обойдите весь город и прикажите людям поднять над головами праздничные флажки, как боевые знамена. Украсьте алыми и белыми лентами ветки каждого дерева, особенно на холмах, запустите в небо побольше воздушных змеев. Пусть враг думает, что нас много. Понятно?
        Отъехав от Ацуты на половину ри, Нобунага обернулся и увидел над городом множество знамен и воздушных змеев. Казалось, что в город вошла большая армия из Киёсу.
        Стояла жара, необычная для начала лета. Старики потом рассказывали, что такой погоды они не помнили на своем веку. Солнце стояло высоко, копыта лошадей топтали землю, десять дней не получавшую ни капли дождя. Войско Нобунаги продвигалось вперед в клубах пыли.
        «Жизнь или смерть!» — сжав поводья, Нобунага мчался вперед. Воинам он мог сейчас казаться ослепительным Всадником Смерти или Вестником Надежды на спасение. Вера в князя была настолько сильна в войске, не ведающем исхода сражения, что все следовали за предводителем без ропота и колебаний.
        «Шаг за шагом на смерть», — беспрестанно повторял про себя Токитиро. Захотелось бы ему сейчас сбежать, он не смог бы этого сделать: воины двигались мощной волной, поэтому на мгновение сбившегося с шага человека затоптали бы. Должность его невелика, но он все же командовал тридцатью пешими воинами и не мог уклониться от общей участи, пусть самой трагической.
        «На смерть! На смерть!» — твердил Токитиро.
        Скудного жалованья пеших воинов хватало лишь на то, чтобы их семьи не умерли от голода. Отчаянное урчание их постоянно несытых желудков отдавалось и в животе у Токитиро. Неужели люди готовы пожертвовать жизнью? Токитиро вдруг осенило, что он служит безумцу. Он безраздельно верил Нобунаге, когда поступил к нему на службу. И вот, кто казался ему мудрым и могущественным, посылает своих воинов и Токитиро на верную смерть. Токитиро вспомнил все, что мечтал совершить в жизни, взгрустнул о матери, дожидающейся его в Накамуре.
        Предаваться грусти было некогда. Поступь тысячи ног, лязг и ослепительный блеск боевых доспехов внушали единственную мысль: «Умереть! Умереть!»
        Потные лица воинов лоснились на солнце, покрываясь пылью. Беспечный нрав не изменил Токитиро в отчаянном положении, но думал он, как и все в этот час, что надо стоять и биться насмерть.
        Воины шли, чтобы безропотно проститься с жизнью. Спускаясь с одного холма и взбираясь на другой, они приближались к тем местам, откуда в небо восходил черный дым.
        На вершине очередного холма передовой отряд увидел раненого. Залитый кровью человек, еле передвигающий ноги, бормотал что-то невнятное.
        Это был Дайгаку, вассал Сакумы, бежавший из Марунэ. Его привели к Нобунаге, и страдающий от тяжелых ран беглец рассказал следующее:
        - Князь Сакума героически пал в огне пожара, князь Иио погиб самоотверженно, сражаясь в Васидзу. Мне стыдно, что я единственный остался в живых. Я бежал из крепости по приказу князя Сакумы, чтобы сообщить вам о случившемся. Далеко от захваченной крепости я слышал победные кличи врагов. Марунэ и Васидзу теперь в руках Имагавы.
        Выслушав доклад Дайгаку, Нобунага призвал к себе Тохатиро. Маэда Тохатиро, совсем мальчишка, затерялся в гуще воинов. Услышав зов князя, он немедленно предстал перед Нобунагой, готовый выполнить любой приказ.
        - Слушаю, мой господин!
        - Тохатиро, подай мне четки.
        Тохатиро берег княжеские четки как зеницу ока. Завернув их в тряпицу, он спрятал их у себя на груди, под доспехами. Он быстро достал сверток и, развернув его, подал Нобунаге. Князь надел четки на грудь. Они были из крупных серебристых жемчужин, которые казались еще великолепнее на фоне светло-зеленого кимоно.
        - Какое горе! И Сакума, и Иио отошли в мир иной. Жаль, что они не дожили до часа моей победы. — Нобунага выпрямился в седле и молитвенно сложил руки.
        Черный дым над Васидзу и Марунэ походил на погребальный костер. Воины молча смотрели кто на дым, кто на Нобунагу. Князь устремил взгляд вдаль. Помолчав немного, он резко повернулся лицом к воинам и закричал чуть не в исступлении:
        - Сегодня девятнадцатый день пятого месяца. Этот день войдет в историю как дата моей смерти. И вашей тоже. Я скудно платил вам, и вы погибнете, так и не познав удачу. Таков удел всех, кто служит мне. Воины, которые вместе со мной сделают еще один шаг вперед, неминуемо погибнут. Я отпускаю всех, кому дорога жизнь. Отпускаю без упрека и гнева.
        - Нет! Мы умрем вместе с нашим господином! — грянул в ответ дружный хор, в котором слились голоса командиров и рядовых воинов.
        - И вам не жаль умирать за такого глупца?
        - Мы с тобой до конца! — ответил за всех один из командиров.
        - Тогда вперед! Имагава ждет нас! — хлестнул коня Нобунага.
        Он первым рванулся вперед, но облако пыли мгновенно поглотило его. В смутности очертаний всадника и его коня людям чудилось нечто божественное.
        Дорога шла вниз по склону и далее по низине. На границе провинции местность вновь стала холмистой.
        - Тангэ! Крепость Тангэ! — перекликались, едва отдышавшись, воины.
        Крепости Марунэ и Васидзу уже пали, поэтому всех страшила участь Тангэ. Теперь в глазах воинов вспыхнул радостный свет. Крепость Тангэ была неразрушенной, а ее защитники живы.
        Нобунага подъехал к крепости и произнес, обращаясь к ее коменданту:
        - Оборона маленькой крепости бессмысленна, поэтому сдадим ее без боя врагу. Поищем удачи в другом месте.
        Гарнизон Тангэ влился в общее войско, и без привала оно поспешило к крепости Дзэнсёдзи. Узнав о приближении Нобунаги, люди в Дзэнсёдзи подняли громкий крик, но не ликующий, а напоминающий жалобный стон.
        - Он подходит!
        - Князь с войском!
        Нобунага был правителем их провинции, но не все знали, какой из него выйдет военачальник. Никто и подумать не смел, что сам Нобунага внезапно прибудет в их заброшенную, удаленную от остальных крепость, защитники которой уже смирились с неминуемой гибелью. Сейчас, воспрянув духом, они готовы были умереть, но умереть, сражаясь под знаменами клана. В то же время из Хосидзаки подоспел заранее посланный туда Сасса Наримаса, а с ним триста всадников.
        Нобунага приказал воинам рассчитаться по порядку. Сегодня утром, когда он выезжал из Киёсу, его сопровождали семеро спутников. Сейчас воинов стало почти три тысячи. Для поднятия боевого духа войску было торжественно объявлено, что собралось пять тысяч бойцов. Нобунага понимал, что это вся сила, которую можно собрать на подвластных ему землях, составляющих половину территории Овари.
        Улыбка заиграла на устах у князя. Сорок тысяч воинов Имагавы находились на расстоянии слышимости крика. Воины Оды, спрятав боевые знамена, наблюдали за неприятелем с вершины холма.
        Лучники Асано Матаэмона расположились на северном склоне холма, в стороне от основных сил. Привычным для них оружием были луки, но сегодня предстояла рукопашная, поэтому в руках у воинов были и копья. Здесь же находились тридцать пеших воинов, которыми командовал Токитиро. Раздался приказ о коротком привале.
        Воины повалились в густую траву.
        Токитиро вытер вспотевшее лицо грязным полотенцем:
        - Эй, кто-нибудь! Подержите мое копье!
        Один из его воинов поднялся с земли и взял копье Токитиро. Токитиро пошел куда-то, за ним зашагал и его невольный оруженосец.
        - А тебе идти не обязательно.
        - Куда вы, мой господин?
        - Туда, где помощь не понадобится. Я собираюсь облегчиться, и вряд ли тебе понравится запах. — Засмеявшись, Токитиро свернул в сторону с узкой тропинки. Решив, что командир пошутил, воин некоторое время потоптался на тропе, озабоченно глядя в том направлении, куда ушел Токитиро.
        Токитиро спустился на несколько шагов по южному склону, подыскивая местечко поукромней. Наконец он нашел его, развязал пояс и присел. На рассвете войско выступило в такой спешке, что Токитиро едва успел надеть доспехи, не то что облегчиться. На протяжении всего марша из Киёсу в Ацуту и Тангэ воинам давали лишь минутные передышки, и Токитиро думал только о том, как бы справить нужду. Теперь он с наслаждением присел в тени под безоблачным небом.
        По закону военного времени даже здесь нельзя зевать. Вражеские лазутчики проникали в глубокий тыл противника. Застав неприятеля за этим безобидным занятием, подстреливали его из лука, чаще всего для потехи. Токитиро, глядя в синее небо, не благодушествовал. Река у подножия горы изгибалась, неся воды к полуострову Тита, к морю. Видел он и единственную в здешних местах дорогу, которая белой змейкой вилась по восточному берегу реки.
        Васидзу, крепость в горах к северу от дороги, должно быть, сгорела дотла. На полях и в деревнях он видел множество людей, пеших и конных, которые отсюда казались муравьями.
        Токитиро служил в войске маленькой провинции, поэтому выражение «несметное множество» пришло ему в голову, когда он увидел, как велико вражеское воинство. Подумав о том, что отсюда видна лишь часть армии Имагавы, Токитиро понял, почему князь Нобунага готовился сегодня умереть.
        «Люди — странные существа. Доживу ли я до рассвета?» — думал Токитиро. Он услышал чьи-то шаги в зарослях внизу.
        Враг? Токитиро поджидал вражеского лазутчика, который, верно, пробивался в расположение войска Нобунаги. Токитиро распрямился, завязал пояс, и внезапно взгляд его встретился с глазами человека, поднимавшегося по тропинке.
        - Токитиро!
        - Инутиё!
        - Как ты здесь оказался?
        - А ты?
        - Узнав, что Нобунага готовится принять смерть, я поспешил, чтобы умереть вместе с ним.
        - Хорошо, что ты пришел! — У Токитиро застрял комок в горле.
        Он протянул руки старому другу. Они без слов поняли друг друга. Инутиё был в прекрасных доспехах. На спине Инутиё был герб в виде цветка сливы.
        - Великолепно выглядишь!
        Токитиро невольно залюбовался другом и неожиданно для себя вспомнил о Нэнэ, оставшейся дома, в Киёсу.
        - А где ты был до сих пор?
        - Ждал подходящего часа.
        - Когда князь Нобунага изгнал тебя, ты не хотел поступить на службу в другой клан?
        - Я могу быть верным лишь одному человеку. Я быстро понял, что изгнание прибавит мне опыта. Я благодарен князю Нобунаге за мудрый урок.
        Слезы навернулись на глаза Токитиро. Инутиё понимал, что сегодняшнее сражение закончится героической гибелью всего клана Ода, и Токитиро гордился тем, что его друг не оставил бывшего господина в минуту смертельной опасности.
        - Сейчас, первый раз за весь день, князь Нобунага позволил себе короткий отдых. Самое подходящее время. Пошли!
        - Не спеши, Токитиро. Я не хочу попадаться на глаза князю.
        - Почему?
        - Я не хочу вымаливать прощения, тем более что сейчас он, наверное, готов простить каждого. И не хочу, чтобы другие именно так расценили мое появление.
        - О чем ты? Мы все сегодня погибнем! Ведь и ты пришел сюда, чтобы умереть под знаменами нашего господина?
        - Конечно.
        - Тогда не о чем беспокоиться. Оставим сплетни тем, кто останется в живых.
        - Нет, я предпочту погибнуть незаметно от князя. Простит меня князь или нет, это не имеет значения. Послушай, Токитиро!
        - Да?
        - Разрешишь мне тайком присоединиться к твоему отряду?
        - Пожалуйста, но у меня всего тридцать пеших воинов, так что в твоих роскошных доспехах в нем не спрятаться.
        - А так?
        Инутиё прикрыл блестящий шлем чем-то вроде конской попоны и отправился в отряд Токитиро. Встав на цыпочки, он мог разглядеть самого Нобунагу. Голос князя, подхваченный ветром, был слышен каждому воину.
        Одинокий всадник, подобно низко летящей птице, мчался по направлению к Нобунаге с той стороны, откуда никто не должен был появиться. Нобунага, первым увидев его, молча ждал. Всадник подъехал к князю.
        - Какие новости?
        - Основная часть армии Имагавы, войска под командованием Ёсимото и его помощников только что изменили маршрут и следуют на Окэхадзаму!
        - Что? — Глаза Нобунаги заблестели. — Выходит, Ёсимото не заходил в Одаку?
        Не успел князь пояснить свою мысль, как послышался крик:
        - Смотрите! Еще один!
        Прискакал второй всадник, потом еще два — возвращались лазутчики Нобунаги.
        - Основные силы Имагавы направились на Окэхадзаму, но, не дойдя до нее, рассредоточились около Дэнгакухадзамы, к югу от Окэхадзамы. Они разбили лагерь. Шатер князя Ёсимото поставили в центре лагеря.
        Нобунага молчал, взор его был острым, как лезвие меча. Смерть! Он думал только о смерти, страстно, самозабвенно и отчаянно. Он жаждал умереть, но умереть достойно, как подобает воину. С рассвета до полудня он бешено мчался навстречу смерти. Внезапно, как солнечный луч, пробившийся сквозь толщу облаков, в его мозгу вспыхнула мысль о том, что не все еще потеряно. У него появилась надежда на победу.
        Если, конечно, судьба будет благосклонной к нему.
        До этого мгновения Нобунага не верил в возможность победы, в то единственное, за что должен сражаться истинный воин.
        Мысль человека подобна пузырькам на воде, а жизнь его — краткий миг. Мысли и поступки человека до последнего вздоха зависят от случая, сама по себе мысль способна уничтожить человека.
        В повседневной жизни у человека есть время для размышлений, но миг, предопределяющий судьбу, внезапен и краток. Куда свернуть в минуту опасности — направо или налево? Нобунага стоял сейчас на роковом распутье и бессознательно сделал правильный шаг.
        Характер, подготовка Нобунаги, конечно, сыграли роль в критический момент и удержали его от ошибочных действий. Он крепко сжал губы, хотя горел от нетерпения высказать нечто важное.
        К нему неожиданно обратился один из вассалов:
        - Мой господин, сейчас самое время! Ёсимото, взяв Васидзу и Марунэ, считает, что выявил нашу слабость, и празднует победу. Он упивается торжеством и его боевой дух низок, как никогда. Настало наше время! Если мы внезапно атакуем его лагерь, победа будет за нами.
        - Согласен! Мне нужна голова Ёсимото. Вперед на восток, к Дэнгакухадзаме! — произнес Нобунага.
        Командиры, не уверенные в успехе стихийного наступления, пытались отговорить князя от поспешности, но он не захотел их слушать.
        - Перестраховщики! Не ворчите, следуйте за мной! Попаду я в огонь, и вы окажетесь в нем. Попаду я в воду, и вам придется последовать за мной. Не нравится — наблюдайте со стороны.
        Презрительно усмехнувшись, Нобунага решительно хлестнул коня и помчался впереди войска.
        Полдень. В настороженно замерших горах не слышно даже птичьего посвиста. Ветер утих, и палящее солнце словно испепелило все живое. Листья прижались к ветвям или скрутились, как сухой табак.
        - Эй!
        Несколько воинов во главе с командиром побежали по травянистому склону.
        - Осторожней развешивайте!
        Одни расчищали землю граблями, другие цепляли за ветви деревьев широкие полотнища. Они огораживали большое пространство, в котором намеревался разместить свою ставку Ёсимото.
        - Ну и жара!
        - Местные говорят, что не помнят такого пекла.
        - Пот глаза заливает, доспехи — как железо на наковальне у кузнеца.
        - Снять бы их да немного освежиться. Да вот с минуты на минуту подойдут господа.
        - Передохнем чуть-чуть.
        На холме росло несколько деревьев, и воины устроились под одним из них, в живительной тени.
        Гора Дэнгакухадзама на фоне горной цепи, окружавшей долину, казалась всего лишь маленьким холмиком. Время от времени росшие на нем деревья вздрагивали от свежего ветерка с вершины Тайсигадакэ.
        Один из воинов мазал лекарством натертую ступню и, случайно взглянув вверх, присвистнул.
        - Что там? — спросил его сидевший рядом воин.
        - Сам посмотри.
        - Куда?
        - Тучи набегают, к вечеру дождь, пожалуй, соберется.
        - Дождь сейчас был бы очень кстати, но для тех из нас, кто починяет дороги и таскает поклажу, ливень может оказаться похуже любой схватки с врагом.
        Ветер трепал развешенные полотнища.
        Подошел командир и, оглядев подчиненных, скомандовал:
        - Пора заканчивать. Князь остановится на ночлег в крепости Одака. Он намеренно ввел врага в заблуждение, изобразив, что направляется в Одаку через Куцукакэ. Срезав дорогу через Окэхадзаму, он прибудет сегодня вечером. Надо опередить его и позаботиться о мостах и опасных участках дороги. Пошевеливайтесь!
        Люди ушли, и горы погрузились в привычный покой, только цикады стрекотали в траве. Вскоре тишину нарушил конский топот. Не было ни барабанного боя, ни сигналов раковин. Отряд продвигался вперед, стараясь не шуметь. Усилия оказались тщетными — ни пыли, поднимаемой множеством лошадей, ни стука копыт не утаить. Цокот подков по камню и по утоптанной глинистой тропе загудел в воздухе, а холм Дэнгакухадзама и его окрестности усеяли всадники, пешие воины, знамена и шатры громадной армии Имагавы Ёсимото.
        Ёсимото исходил потом. От спокойной жизни он к сорока годам безобразно располнел. Все видели, как мучителен для него этот поход. Его несуразно длинное и толстое туловище было облачено в алую парчовую накидку с белой нагрудной пластиной. Огромный шлем с пятью нашейными пластинами венчали восемь драконов. На поясе были большой меч по имени Мацукураго, которым род Имагава владел несколько поколений, и малый меч, сделанный руками искусного оружейника. Доспехи дополняли железные перчатки, наплечные латы и тяжелые сапоги. Снаряжение непомерным грузом давило на измученное жарой и усталостью тело князя.
        Распаренный Ёсимото скакал под палящим солнцем, кожаные части его доспехов и черное перо на шлеме чуть ли не дымились от зноя. Наконец он добрался до Дэнгакухадзамы.
        - Как называется это место? — спросил Ёсимото, усевшись в наспех воздвигнутом шатре.
        Его окружали люди, заботившиеся о благополучии своего повелителя: оруженосцы, командиры, старшие советники, лекари.
        - Мы находимся на холме Дэнгакухадзама, — ответил один из командиров. — До Окэхадзамы меньше одного ри.
        Ёсимото кивнул и передал шлем оруженосцу. Слуги расстегнули на нем доспехи, и он с облегчением освободился от промокшей нижней одежды и переоделся в белое кимоно. Дул ветерок. Ёсимото облегченно вздохнул.
        Походный стул князя поставили на середине холма, подстелив леопардовую шкуру. Слуги распаковывали затейливую походную утварь, которую Ёсимото повсюду возил за собой.
        - Что за грохот? — воскликнул Ёсимото, едва не захлебнувшись чаем.
        Отдаленный звук походил на выстрел из сотни мушкетов.
        Оруженосцы насторожились. Один из них, приподняв полог шатра, выглянул наружу и поразился зрелищу, представшему его взору. Огнедышащий солнечный диск, проглядывавший сквозь водоворот черных туч, завораживал игрой света и тени.
        - Это гром. Вдалеке грохочет, — доложил оруженосец.
        - Гром? — Ёсимото натянуто улыбнулся, хлопнув себя ладонью по колену.
        Оруженосцы подметили, что князь чем-то недоволен, но не осмелились задавать вопросы. Сегодня утром, при выезде из крепости Куцукакэ, Ёсимото упал с лошади. Расспросы о самочувствии прогневали бы князя.
        Послышался шум, и одновременно множество пеших и конных появилось у подножия холма, устремляясь туда, где можно было преградить выход из долины.
        - Что это значит? — негодующе спросил Ёсимото у одного из оруженосцев.
        Не дожидаясь распоряжений князя, несколько вассалов выскочили из шатра. Шум не был отдаленным громом. Топот конских копыт и тяжелая поступь пеших воинов отчетливо слышались на вершине холма. Это был отряд сотен из двух воинов, нагнавший князя по пути из Наруми. Воины несли отрубленные головы защитников крепости.
        Головы подданных Оды сложили к ногам Ёсимото.
        - Вот что осталось от самураев Оды из Наруми! Полюбуемся! — Ёсимото сразу же повеселел. — Подайте мне стул!
        Обмахиваясь веером, он внимательно осмотрел более семидесяти отрубленных голов. Когда унесли последнюю голову, Ёсимото воскликнул:
        - Кровавая бойня! — и отвернулся, приказав закрыть полог шатра. Черные тучи бежали по полуденному небу. — Прекрасно. Ветер все свежее. Скоро полдень, верно?
        - Нет, мой господин, уже настал час Лошади.
        - Не зря я проголодался. Подать мне обед и накормить воинов!
        Оруженосец вышел из шатра, чтобы передать распоряжение князя. В самом шатре забегали командиры, повара и слуги, но беспорядка не возникло. Из соседних храмов и деревень потянулись посланцы с дарами. Они приносили сакэ и кушанья, которыми славились эти края.
        Ёсимото не допускал посторонних до себя, однако же распорядился:
        - Передайте, что мы вознаградим их, когда вернемся из победоносного похода на столицу.
        Посланцы ушли, и Ёсимото, удобно устроившись на леопардовой шкуре, велел подать сакэ. Командиры один за другим докладывали из-за полога о своих успехах, и каждый поздравлял князя с победой над Наруми, одержанной вслед за взятием крепостей Марунэ и Васидзу.
        - Вам, должно быть, стыдно — слишком слабое сопротивление нам оказывают, — с улыбкой произнес Ёсимото, угощая самураев и оруженосцев сакэ.
        - Хвала вашей стратегической мудрости. Но, как вы изволили заметить, если и дальше нам предстоит иметь дело со слабым врагом, то наши воины начнут роптать на то, что, мол, напрасно они мучились на учениях.
        - Потерпите немного. Завтра вечером мы возьмем крепость Киёсу. Какими жалкими вояками ни оказались люди клана Ода, но мне кажется, за свою главную крепость они постараются постоять. Каждый из вас сможет проявить себя и получить заслуженную награду.
        - Хорошо бы задержаться в Киёсу дня на три, чтобы отдохнуть и поразвлечься.
        Солнце скрылось за тучами, но после обильных возлияний никто не заметил, что небо грозно нахмурилось. Порывом ветра приподняло полог шатра, пошел дождь, и загрохотал дальний гром. Ёсимото с приближенными весело беседовали, спорили, кто завтра первым ворвется в Киёсу, и злословили о Нобунаге.
        Пока Ёсимото в шатре на холме потешался над своим незадачливым противником, Нобунага с трудом продвигался по диким склонам Тайсигадакэ. С каждой минутой он все ближе подходил к войску Ёсимото.
        Тайсигадакэ — гора невысокая и пологая, но густо поросшая дубами, шелковицей и другими деревьями. Сюда обычно заходили только дровосеки. Для быстрого продвижения воины Нобунаги валили деревья, выравнивали почву. Они перебирались через валуны и переправлялись через ручьи.
        Нобунага кричал воинам:
        - Если лошадь подвернула ногу, бросай ее! Если знамя запуталось в ветвях, оставьте его там. Быстрее! Быстрее! Главное — поскорее овладеть лагерем Ёсимото и получить его голову. Лучше идти налегке. Стремительно врежемся во вражеские ряды! Не тратьте время на отрубание голов. Убил одного, сразу берись за следующего, пока самого не обезглавили. Не нужно совершать подвигов. Удаль напоказ — сегодня не для нас! Бейтесь самозабвенно, и докажете истинную преданность клану Ода!
        Воины внимали его словам, как раскатам дальнего грома перед бурей. Полуденное небо быстро темнело, словно его заливало огромное пятно туши. Ветер дул отовсюду — с неба, из ущелья, из зарослей, даже из-под корней деревьев. В воздухе сгустилась тьма.
        - Мы близки к цели! Дэнгакухадзама за той горой, остался всего один переход. Готовы ли вы умереть? Отставший от войска навсегда покроет позором себя и своих потомков.
        Войско Нобунаги по-прежнему шло беспорядочно. Часть воинов отстала, другая брела гурьбой. Голос князя объединял разрозненное войско.
        Нобунага кричал все громче и одержимее, и его воины с трудом понимали смысл его слов. Впрочем, слова были лишними. Достаточно того, что Нобунага рядом, что он возглавляет их отчаянный бросок. Начался дождь, первые капли засверкали, как острия копий. Крупные капли больно били по лицам воинов. Порывы ветра срывали с деревьев листья, бросая их охапками в глаза воинов.
        Удар грома едва не расколол гору. На мгновение небо и земля слились воедино. Дождь низвергался дымно-белесыми потоками, увлекая водопады грязи и камней со склона на узкую тропу.
        - Вот они! — воскликнул Токитиро, показывая на лагерь Имагавы своим пешим воинам.
        Сквозь стену дождя промокшие шатры врага казались бесчисленными. Воины Токитиро разглядели, что передовые отряды Нобунаги почти у цели. Воины приготовили мечи, копья, алебарды.
        Прокладывая дорогу через густой лес, взбираясь по травянистым склонам, воины подошли вплотную к лагерю Имагавы. В небе вспыхивали сине-зеленые молнии. Ливень и ветер погружали мир во мрак.
        Токитиро во главе отряда карабкался вверх по склону. Люди соскальзывали вниз и падали, но старались не отставать. Они стремились не к победе, просто большая битва, как песчинку, увлекла за собой маленький отряд Токитиро.
        В шатрах Ёсимото каждый раскат грома встречали взрывами хохота. Ветер усиливался, но шатры стояли крепко.
        - Скоро, пожалуй, замерзнем, — смеялись воины, наполняя чашечки сакэ.
        Вечером им предстоял бросок на Одаку и штурм крепости, поэтому люди не напивались.
        Тем временем приготовили обед и в шатер Ёсимото принесли котлы с рисом и миски с супом. Капли дождя закапали на котлы, циновки, доспехи.
        Не надеясь на улучшение погоды, воины начали искать места посуше. Шатер Ёсимото установили так, что в центре его оказалось огромное дерево толщиной в три обхвата. Князю, сидевшему под деревом, ливень был не страшен. Приближенные поспешили к дереву со своими циновками и мисками.
        Ветви могучего дерева трещали под ветром, желтые и зеленые листья слетали с него, налипая на доспехи. Дым чахнувших под дождем костров, разложенных поварами, стелился по земле и заползал в шатер, слепя глаза Ёсимото и его военачальникам и вызывая у них удушье.
        - Ничего не поделаешь. Надо развесить дополнительные навесы, чтобы дождь не докучал нам, — приказал воинам один из командиров, но его никто не услышал.
        Стена дождя, вой ветра и скрип деревьев поглотили его голос. Слышался только треск дров, переходящий в шипение, — повара упорно жгли костры, чадящие белым дымом.
        - Позовите командующего над пешими воинами!
        Один из командиров выбежал наружу, и в шатер ворвался странный шум. Казалось, это стенала сама земля. Смятение прокралось в душу Ёсимото, заставив его забыть о буре.
        - Что это? — спросил он, прислушиваясь к звукам, похожим на глухой лязг оружия. — Измена? Или наши воины бьются друг с другом?
        Не понимая, что происходит, приближенные Ёсимото встали вокруг князя.
        - Что случилось? — кричали они.
        Воины Оды как приливная волна захлестнули вражеский лагерь, сражаясь совсем рядом с шатром Ёсимото.
        - Враг?!
        - Ода!
        Звенели копья, в панике кричали захваченные врасплох воины. Ёсимото, стоявший под могучим деревом в центре шатра, словно утратил дар речи. Он закусил губу вычерненными зубами, не веря тому, что видел собственными глазами. Вассалы, обступившие его, растерянно переминались с ноги на ногу.
        - Мятеж в войске?
        Призывы о помощи неслись со всех сторон, но военачальники все еще не верили в то, что их лагерь атаковали враги. Воины клана Ода мелькали здесь и там, боевые кличи на наречии Овари резали слух вассалам Ёсимото. Несколько воинов Оды бросились к Ёсимото.
        - Князь Суруги!
        Только теперь, увидев воинов Оды, которые как одержимые кричат, мчатся по грязи и рвутся к ним с мечами и алебардами, люди в шатре Имагавы наконец осознали, что происходит в их лагере.
        - Ода!
        - Внезапное нападение!
        Ночная атака вызвала бы меньший переполох. Ёсимото недооценил Нобунагу. Был обеденный час, бушевала непогода, что позволило неприятелю незаметно ворваться в лагерь. Повинными в случившемся были воины Ёсимото с передовой заставы, которую выставили на расстоянии в один ри от холма.
        Нобунага тщательно избегал столкновений с передовыми заставами Ёсимото. Пройдя по склонам Тайсигадакэ и выйдя к Дэнгакухадзаме, Нобунага первым бросился в бой с копьем против воинов Ёсимото. Те даже не успели сообразить, кто был их противник. Тяжело ранив на скаку нескольких воинов, Нобунага мчался к шатру Ёсимото.
        - Вон тот шатер! — закричал Нобунага, увидев, что его воины направляются в другую сторону. — Не дайте князю Суруги сбежать!
        Окинув беглым взглядом вражеский лагерь, Нобунага безошибочно определил шатер Ёсимото.
        - Мой господин!
        В суматохе сражения Нобунага едва не раздавил одного из своих воинов, опустившегося перед ним на колени с окровавленным копьем в руке.
        - Кто ты?
        - Маэда Инутиё, мой господин!
        - Инутиё! Ну так в бой! За торжество нашего клана!
        Дождь хлестал по раскисшей земле, дико завывал ветер. Сломанные ветви деревьев с треском падали наземь. А с кроны дерева, под которым стоял Ёсимото, ему на шлем текли струи воды.
        - Сюда, сюда, господин! — Несколько приближенных Ёсимото, взяв его в живое кольцо, повели князя в другой шатер, надеясь спасти его.
        - Где князь Суруги?
        Стоило Ёсимото покинуть шатер, как в то же мгновение в него ворвался один из воинов Нобунаги. Он наставил копье на одного из остававшихся там воинов.
        - Иди-ка сюда! Сейчас я тебе покажу! — закричал тот, отражая своим копьем удар.
        - Я Маэда Инутиё, вассал князя Нобунаги! — назвал свое имя тяжело дышавший воин.
        Назвал имя и титул и противник. Он первым нанес удар, но Инутиё успел отпрянуть, и копье пронзило пустоту.
        Инутиё, не теряя времени, ударил противника по голове тяжелым древком длинного копья. Шлем издал звук, похожий на удар гонга. Оглушенный самурай упал и на четвереньках выполз из шатра. В это мгновение еще двое воинов Ёсимото выкрикнули свои имена. Инутиё принял боевую стойку, и кто-то обрушился на него сзади. Инутиё поскользнулся и упал на лежащее на земле мертвое тело.
        - Киносита Токитиро!
        Где-то неподалеку, вступая в поединок, выкрикнул свое имя его давний друг. Инутиё усмехнулся. Ветер и дождь хлестали его по щекам, грязь залепила глаза. Повсюду лилась кровь. Упав, Инутиё подумал, что сейчас нет ни друзей, ни врагов. Трупы валились на трупы, а дождь плясал на спинах мертвецов. Пробиваясь сквозь нагромождение трупов, он увидел, что и сандалии его залиты кровью. Где же князь с чернеными зубами? Инутиё пришел сюда за его головой.
        Завывал ветер, шумел дождь.
        Не один Инутиё устремился на поиски Ёсимото. Кувабара Дзиннай, ронин из Каи, потрясая окровавленным копьем, рыскал вокруг камфарного дерева, крича нечеловеческим голосом:
        - Я пришел за головой князя Суруги! Где великий Ёсимото?
        Ветер распахнул полог шатра, и в блеске молнии Дзиннай разглядел человека в алой накидке поверх доспехов и в шлеме, украшенном восемью драконами.
        Властный голос, отдающий приказы вассалам, мог принадлежать Ёсимото.
        - Не беспокойтесь обо мне! Мне не нужно столько защитников! Сражайтесь с врагом, который пришел сюда, чтобы отдать вам свою голову! Убейте Нобунагу! Не тратьте время на мою защиту!
        Ёсимото прежде всего командовал всей армией и лучше всех понимал суть происходящего. Он гневался на своих беспомощных командиров и растерявшихся воинов, мечущихся вокруг него с бессмысленными возгласами.
        Преследуемые неприятелем, несколько воинов Ёсимото бежали по скользкой земле. Дзиннай вышел из своего укрытия и острием копья приподнял мокрый полог шатра.
        Ёсимото там уже не было. Котлы с рисом опрокинулись, белые крупинки плавали в воде и крови.
        Дзиннай заметил, что Ёсимото бежал в сопровождении небольшой группы вассалов, поэтому он пустился вдогонку, заглядывая в каждый шатер. Большинство пологов было сорвано, и они валялись на земле, истоптанные и окровавленные.
        Ёсимото решил спастись бегством, и, разумеется, не пешком. Значит, он торопится туда, где привязаны лошади. В огромном лагере в пылу сражения непросто определить, где противник держит коней. Испуганные проливным дождем, лязгом мечей, потоками крови, животные, сорвавшись с привязи, мчались по лагерю.
        Дзиннай, опершись о копье, раскрыл рот, подставив его освежающим дождевым струям. И вдруг на глазах у Дзинная воин, не распознавший в нем врага, принялся ловить переполошенного коня.
        Красная сбруя и седло, инкрустированное перламутром. Красно-белые поводья, украшенные серебром. Конь явно принадлежал князю.
        Дзиннай видел, как коня повели к высокой сосне, под которой был шатер, почти разметанный бурей.
        Подкравшись, Дзиннай поднял завесу. Перед ним стоял Ёсимото. Ему только что доложили, что конь подан.
        - Князь Суруги! Меня зовут Кувабара Дзиннай. Я сражаюсь за клан Ода и пришел за твоей головой. Приготовься умереть!
        С этими словами Дзиннай ударил копьем в спину Ёсимото. Железо лязгнуло по латам, но в мгновение ока Ёсимото обернулся и ударом меча разрубил древко. Дзиннай с криком отпрянул, держа в руках обрубок копья.
        Дзиннай, отшвырнув его, закричал:
        - Трус! Ты посмел стоять спиной к противнику, который уже назвал тебе свое имя!
        Выхватив меч, Дзиннай рванулся в сторону Ёсимото, но один из вассалов схватил его сзади. Дзиннай легко стряхнул противника, но тут же подвергся нападению сбоку. Он попытался увернуться, но поверженный наземь противник ухватил его за ногу. Напавший сбоку вассал рассек тело Дзинная чуть ли не пополам.
        - Мой господин! Прошу вас, немедленно уезжайте! Наши люди в смятении и не смогут отразить атаку. Отступление неизбежно, но оно будет временным, — говорил воин с окровавленным лицом.
        - Пожалуйста! Медлить нельзя! — умолял второй воин, с трудом поднимаясь из грязи.
        И внезапно раздался голос:
        - Я пришел взглянуть на великого военачальника Ёсимото. Меня зовут Хаттори Кохэита, я — вассал князя Нобунаги.
        Перед беглецами предстал огромного роста воин в железном шлеме с черным пером. Ёсимото отпрянул, когда красное древко большого копья сверкнуло в воздухе.
        Один из приближенных Ёсимото, приняв удар на себя, рухнул наземь, пронзенный насквозь. Второй тут же рванулся на место убитого и через мгновение рухнул на тело друга, поверженный Кохэитой.
        - Стой! Куда же ты!
        Копье, стремительное, как молния, метнулось в Ёсимото, спрятавшегося за ствол сосны.
        - Я здесь!
        Обнажив меч, Ёсимото пристально смотрел на Кохэиту. Копье ударило князя в бок, но доспехи Ёсимото спасли его от серьезного ранения. Ёсимото даже не упал.
        - Негодяй! — воскликнул князь и срубил наконечник копья.
        Кохэита не сдавался. Отбросив обрубок, он рванулся вперед, но Ёсимото, упав на колени, ударил его мечом по бедру. Прекрасный меч Ёсимото высек искры, разрубая латы, и нога Кохэиты треснула, как переспевший плод граната. Кость блеснула в открытой ране, и Кохэита повалился на спину, а Ёсимото рухнул ничком, ударившись шлемом о землю. Едва он поднял голову, как раздался новый клич:
        - Меня зовут Мори Синскэ!
        Мори сзади схватил Ёсимото за голову, и противники покатились по земле. Нагрудная пластина Ёсимото слетела, и кровь заструилась из раны, нанесенной Кохэитой. Подмятый Ёсимото откусил Мори указательный палец на правой руке. Когда Ёсимото обезглавили, белый палец Мори торчал у него из красных губ, стиснутый искусно вычерненными зубами.
        «Победили мы или проиграли?» — недоумевал Токитиро, тяжело дыша.
        - Эй! Где мы? — спросил он у одного из воинов, но никто не мог ответить на этот вопрос.
        В отряде Токитиро не осталось и половины, но уцелевшие находились словно в дурмане.
        Дождь кончился, ветер утих. Тучи рассеялись, солнце сияло. Буря улеглась, и ад, в который превратились склоны Дэнгакухадзамы, исчез. Молнии отсверкали, и как ни в чем не бывало запели цикады.
        - Стройся! — приказал Токитиро.
        Токитиро пересчитал своих воинов, из тридцати осталось семнадцать человек, причем четверо были из другого отряда.
        - Кто ваш командир? — спросил он у них.
        - Тояма Дзинтаро, господин. Мы сражались на западном склоне холма, я оступился и потерял свой отряд. Увидев, как ваши воины гонят врага по склону, я присоединился к ним.
        - Ясно. А ты?
        - Мне казалось, что я сражаюсь со своим отрядом, а потом вдруг вижу вокруг ваших воинов.
        Токитиро не стал расспрашивать остальных. Не только отдельные воины в пылу сражения потеряли командиров, отряд Токитиро отделился или отстал от всего войска и полка лучников Матаэмона, которому был придан, так что юноша не представлял, где находится сейчас.
        - Похоже, сражение закончилось, — пробормотал Токитиро, ведя воинов в обратном направлении по дороге, по которой они недавно сюда пришли.
        Мутные потоки с гор заливали дорогу. Увидев груды мертвецов на склоне холма, Токитиро удивился тому, что остался в живых.
        - Должно быть, победа за нами! Смотрите! Вокруг трупы самураев из клана Имагава!
        По направлению цепочки тел можно было судить о том, куда бежал неприятель.
        Воины Токитиро, оглушенные шумом сражения и слишком уставшие, не имели сил затянуть победную песню.
        Маленький отряд заблудился. На поле сражения внезапно воцарилась полная тишина, а ведь это могло означать и то, что воины Нобунаги перебиты до последнего человека. В любое мгновение можно оказаться в окружении и погибнуть.
        Наконец они услышали победные кличи с холма, от которых содрогнулись земля и небо. Звучали они на родном наречии Овари.
        - Победа! Победа!
        Токитиро побежал туда, откуда раздавались крики. Его воины, только что падавшие с ног от усталости и отчаяния, мгновенно приободрились. Не желая отставать, они заковыляли за Токитиро.
        Пологая гора, высившаяся за холмом Дэнгакухадзама, называлась Магомэяма. Черная толпа воинов в крови и грязи заполняла пространство от холма до деревни. Битва закончилась, и люди разбрелись кто куда. Над толпой промокших насквозь воинов поднимался густой белый пар.
        - Где полк господина Асано?
        Токитиро с трудом пробился к полку, которому принадлежал его отряд. На каждом шагу он невольно задевал чьи-то окровавленные доспехи. И хотя перед битвой он поклялся сражаться не жалея жизни, сейчас Токитиро чувствовал себя пристыженным. Он не совершил ничего, что заслуживало бы уважения соратников.
        Только оказавшись в своем полку, Токитиро понял, что клан Ода победил. Оглядывая окрестности с вершины холма, он удивился тому, что нигде не было видно отступающего врага.
        Нобунага, грязный и окровавленный, стоял на вершине, крепко сжав кулаки. В нескольких шагах от него воины рыли большую яму. Каждую отрубленную голову врага выставляли напоказ, а потом бросали в яму.
        Никто не молился за упокой душ, но ритуал соблюдался. Воины хоронили своих врагов. И головы, сброшенные в яму, должны были служить уроком тем, кто остался в живых с надеждой отомстить.
        Постоянно сталкиваясь с загадкой жизни и смерти, самурай не может не задумываться над тем, что значит быть воином. Никто не молился вслух, но руки у всех были молитвенно сложены. Когда над ямой, заполненной доверху отрубленными головами, насыпали курган, в небе вспыхнула яркая радуга.
        Пока воины любовались прекрасным зрелищем, в лагерь вернулись разведчики из окрестностей Одаки.
        Передовым отрядом войск Ёсимото в Одаке командовал Токугава Иэясу. Помня, сколь искусно Иэясу взял штурмом крепости Васидзу и Марунэ, Нобунага настороженно относился к нему.
        - Весть о гибели Ёсимото повергла войско Токугавы в панику. Разослав лазутчиков во все стороны для выяснения действительного положения дел, Токугава вскоре взял себя в руки. Сейчас они готовятся к ночному отступлению в Микаву и, похоже, не собираются навязывать нам бой.
        Нобунага выслушал донесения лазутчиков.
        - Прекрасно! Мы тоже отправимся домой, — торжественно объявил как всегда непредсказуемый князь.
        Солнце не село, и чуть поблекшая радуга стояла в небе. К седлу Нобунаги была приторочена одна отрубленная голова. Разумеется, она принадлежала великому Имагаве Ёсимото.
        Войско Оды подъехало к вратам храма Ацута. Нобунага спешился и вошел в святилище, а его военачальники и рядовые воины, как один, простерлись ниц перед главными воротами. Фонари в храмовой роще наполняли ее алым свечением.
        Нобунага, подарив храмовой конюшне священного коня, поспешил в путь. Доспехи казались ему невероятно тяжелыми, но, пришпоривая коня на залитой лунным светом тропе, он ликовал так, словно тело его обременяли не доспехи, а ласкал тончайший шелк летнего кимоно.
        В Киёсу было настоящее столпотворение. Каждый дом украшали фонарики, на перекрестках пускали шутихи. Старики, дети и даже юные девушки высыпали на вечерние улицы, восторженно встречая победоносных воинов.
        По обочинам дороги стояли толпы зевак. Женщины выискивали в торжественной процессии к воротам крепости мужей. Старики окликали сыновей, а девушки ждали встречи с возлюбленными. Толпа неистово приветствовала своего князя, силуэт которого величаво темнел на фоне вечернего неба.
        - Князь Нобунага!
        Нобунага был каждому дороже собственных детей, мужей и возлюбленных.
        - Полюбуйтесь головой великого князя Имагавы! — крикнул Нобунага, сидя в седле. — Этот подарок я привез всем вам. Конец неприятностям на наших границах. Спокойно занимайтесь своими делами. Хорошо работайте и весело отдыхайте!
        В крепости Нобунага сразу же кликнул старую служанку:
        - Саи! Саи! Поскорее мыться! И поесть приготовь!
        Нобунага вскоре объявил о награждении ста двадцати воинов. Дела и подвиги каждого из них, вплоть до самых низкостоящих, не ускользнули от его всепроникающего взора.
        - Инутиё дарую прощение и право вернуться к нам на службу, — объявил он.
        Войско уже находилось в крепости, и только Инутиё в ожидании княжеского решения стоял за воротами. Ему немедленно передали волю Нобунаги.
        Токитиро не получил ни похвалы, ни награды, он, правда, ни на что и не рассчитывал. Он обрел в этот день нечто более ценное, чем жалованье в тысячу канов. Впервые в жизни он лицом к лицу увидел смерть, он сражался, он выстоял и, издалека наблюдая за князем, убедился, что Нобунага прирожденный воитель.
        «Я получил хороший урок, — думал Токитиро. — Второй счастливчик после князя Нобунаги это я!» С этого дня Токитиро стал относиться к князю Нобунаге не только как к властелину провинции и своему повелителю. Он, почитая князя своим негласным наставником, пытался перенять лучшие стороны его натуры.
        Посредник
        Последнюю неделю Токитиро томился от скуки. Вскоре ему предстояло сопровождать Нобунагу в тайной поездке в одну из отдаленных провинций, а пока надлежало, сидя взаперти, готовиться к этому путешествию. Они должны были отбыть через десять дней, и Токитиро оставалось лишь ждать назначенного срока.
        Он гадал, почему так много тайн вокруг предстоящей поездки. Куда, интересно, они отправятся?
        Глядя на солнечные зайчики, прыгающие по забору, Токитиро вспомнил о Нэнэ. Ему приказали без крайней необходимости не покидать дом, но, когда подул вечерний ветерок, Токитиро оказался перед домом Матаэмона. Он почему-то избегал визитов сюда, а при встрече на улице с родителями Нэнэ те притворялись, будто не знают его. И сейчас он просто прошел мимо, как случайный прохожий, и отправился к себе.
        Солнечные блики играли и на ограде дома Нэнэ. Накануне вечером Токитиро подсмотрел, как она зажигает лампу у себя в комнате, и вернулся домой с радостью на сердце. Сейчас он вдруг подумал, что личико Нэнэ белее цветов, обвивающих ограду.
        Из кухни потянуло дымком. Токитиро искупался, переоделся в легкое кимоно и вышел на улицу через садовую калитку. Тут его и встретил молодой гонец с приказом. Токитиро поспешно вернулся домой, вновь надел официальную одежду и стремглав помчался в дом Хаяси Садо, где получил распоряжение следующего содержания: «Прибыть в усадьбу крестьянина Докэ Сэйдзюро на дороге к западу от Киёсу к часу Кролика».
        Значит, Нобунага собирался путешествовать инкогнито, а Токитиро должен стать одним из его спутников. Токитиро казалось, будто он разгадал намерения Нобунаги, хотя на самом деле он ничего не знал о них.
        Он понимал, что ему предстоит долгая разлука с Нэнэ, и в его груди бушевало желание полюбоваться ею при свете летней луны. По природе своей он никогда не отказывался от задуманного. Жажда немедленно увидеть девушку привела его к ее дому. И здесь, как озорной мальчишка, Токитиро прильнул к забору, вглядываясь в окошко Нэнэ.
        Матаэмон жил в квартале лучников, где все хорошо знали друг друга. Услышав чьи-то шаги, Токитиро испугался. Трусливое поведение, конечно, постыдно, и Токитиро презирал бы любого, кто растерялся бы в подобном положении. Сейчас, однако, ему было не до собственной репутации.
        Он был бы счастлив от единственного взгляда на Нэнэ. «Наверняка она вымылась, а сейчас подкрашивается, — подумал он. — А может, ужинает с родителями?»
        Он три раза прошел мимо дома Нэнэ с независимым видом. Наступил вечер, и на улице было пустынно. Позор, если кто-нибудь окликнул бы Токитиро в то время, когда он подглядывает из-за забора. Он бы потерял всякую надежду когда-нибудь жениться на Нэнэ. Его соперник Инутиё по доброй воле отказался от нее, и с тех пор Матаэмон серьезнее относился к Токитиро. Токитиро положился на судьбу. И Нэнэ, и ее мать, похоже, благоволили ему, но Матаэмон пока не сказал своего слова.
        Потянуло курениями от комаров. Из кухни донесся звон посуды. Верно, за ужин еще не сели. «Ей приходится много работать», — подумал Токитиро. В тусклом свете кухонной лампы Токитиро наконец увидел ту, которой предстояло стать его женой. «Женщина, такая как Нэнэ, наверняка будет содержать дом в порядке», — решил он.
        Мать окликнула Нэнэ, и голос невесты колокольчиком зазвенел в ушах у Токитиро, неуклюже скорчившегося у ограды. В это мгновение он резко отпрянул в сторону — кто-то шел по улице.
        «Она, бедняжка, такая милая, такая старательная. Матушке будет хорошо с ней, ведь Нэнэ не станет вести себя неучтиво только потому, что матушка — простая крестьянка. — Мысли взволнованного Токитиро коснулись и повседневных забот. — Нам не страшна и бедность, будем жить скромно. Нэнэ поможет мне во всех делах, она будет ласково глядеть на меня и прощать все мои грехи».
        Она казалась Токитиро воплощением всех женских добродетелей. Никакой другой женщине не суждено стать его женой. Эта мысль приводила его в трепет. Сейчас, поглядев ввысь, на звездное небо, он глубоко вздохнул. Очнувшись от восторженных мечтаний, он обнаружил, что, еще раз обойдя весь квартал, вновь оказался у ворот дома Матаэмона. Вдруг совсем рядом он услышал голос Нэнэ — и перед ним проплыло ее бледное лицо.
        И воду носит, бедняжка, совсем как служанка. Нежными ручками, умеющими играть на кото! Токитиро надеялся убедить свою матушку в том, что именно такая невестка ей нужна. Он не мог наглядеться на Нэнэ. Он слышал, как ведро наполняется водой. И вдруг Нэнэ повернулась к нему. «Неужели заметила!» — вздрогнул Токитиро. Нэнэ отошла от колодца и направилась к задней калитке. У Токитиро словно костер запылал в груди.
        Когда Нэнэ, отворив калитку, выглянула на улицу, Токитиро бежал сломя голову. Обернулся он только на перекрестке. Нэнэ задумчиво стояла у ворот. Токитиро подумал, уж не обиделась ли она на него, но тут вдруг вспомнил, что завтра надолго уедет. Он попал в тайную свиту князя Нобунаги и не имел права рассказывать о предстоящей поездке даже Нэнэ. Бросив прощальный взгляд на девушку, он поспешил домой. Этой ночью он спал без сновидений.
        Гондзо разбудил хозяина раньше обычного. Токитиро позавтракал и завершил последние приготовления к путешествию.
        - Уезжаю! — заявил он слуге, не сообщив, куда направляется.
        В дом Докэ Сэйдзюро он прибыл чуть раньше назначенного времени.
        - Эй, Обезьяна! И ты в путь собрался? — спросил у него сельский самурай, стороживший ворота дома Сэйдзюро.
        - Инутиё! — Токитиро изумленно уставился на друга. Его поразило не появление здесь Инутиё, а его внешний вид: Инутиё был одет как ронин, только что выскочивший из лесной чащи. — Ты что это так нарядился? — спросил Токитиро.
        - Все уже собрались. Поторапливайся.
        - А ты?
        - Я пока постою на страже, а позже присоединюсь к вам.
        За воротами начинался сад. На мгновение Токитиро замешкался, не зная, по какой тропке пойти. Жилище Докэ Сэйдзюро не походило на обычные деревенские усадьбы. Это был очень старый дом. Его, видимо, построили в те времена, когда несколько поколений семьи еще жили под одной крышей. Просторный дом со множеством комнат, несколько пристроек, внешние и внутренние ворота, разбегающиеся во все стороны тропинки.
        - Обезьяна! Сюда!
        Еще один сельский самурай устремился к нему из ворот, ведущих в сад. Токитиро узнал Икэду Сёню. В саду было десятка два вассалов Нобунаги, одетых как сельские самураи. Токитиро, предупрежденный о костюме, тоже выглядел деревенщиной.
        Около семнадцати или восемнадцати горных отшельников расположились на заднем дворе. Это были переодетые самураи из клана Ода. Нобунага находился в небольшой пристройке на заднем дворе и тоже переодетый.
        Токитиро и его будущие попутчики отдыхали перед долгой дорогой. Никто не задавал никаких вопросов, хотя все имели смутное представление о предстоящем путешествии.
        - Князь будет выдавать себя за сына сельского самурая в сопровождении нескольких спутников. Путь предстоит, судя по всему, далекий, но никому не ведомо, куда мы отправимся.
        - В доме у Хаяси Садо я краем уха слышал что-то о столице.
        - Киото?
        У всех перехватило дыхание.
        Путешествие в столицу было делом рискованным, и если Нобунага намеревался предпринять его, значит, разработал хитроумный план. Токитиро потихоньку вышел в огород.
        Через два дня сельские самураи, сопровождающие Нобунагу, и небольшая группа отшельников, которая держалась на некотором удалении от князя, но готова была в любую минуту прийти на помощь своему господину, отправились в столицу.
        Люди, нарядившиеся деревенскими самураями из восточных провинций, изображали, будто пустились в увеселительное путешествие в Киото. Они шли не торопясь, погасив огонь, горевший в их глазах во время сражения на склонах Окэхадзамы. Их грубый облик и речи соответствовали маскировке.
        Жилье им подготовил Докэ Сэйдзюро в доме на окраине столицы. Бывая в центре Киото, Нобунага надвигал шляпу на глаза и одевался как простой провинциал. Он ходил по столице в сопровождении не более пятерых вассалов. Выследи его враги, и он оказался бы легкой добычей.
        Иногда он с утра до вечера бродил по шумным улицам Киото, порой по вечерам он неожиданно уходил в гости к какому-либо придворному для тайных переговоров.
        Молодые самураи не сознавали ни цели путешествия, ни дерзости, с которой Нобунага оставил провинцию без князя в те дни, когда страну охватила усобица. Токитиро тоже пребывал в полном неведении, но времени не терял, внимательно присматриваясь ко всему вокруг. По мнению Токитиро, столица сильно изменилась. С тех пор как он начал странствия, торгуя иголками, ему не раз доводилось закупать в Киото товар. Сосчитав для верности на пальцах, он выяснил, что с тех пор минуло всего семь лет, но положение императорского двора существенно изменилось.
        Сёгунат продолжал существовать, но Асикага Ёситэру, тринадцатый военный правитель, не имел подлинной власти. Приходили в упадок культура и нравственность. Всем казалось, будто близится конец целой эпохи. Власть перешла к помощнику наместника Миёси Нагаёси, но и он уступил ее одному из своих вассалов, которого звали Мацунага Хисахидэ. Самоустранение высокопоставленных лиц от дел привело к путанице, вылившейся в беспомощное, тираническое правление. Простолюдины перешептывались, что и Мацунаге недолго осталось властвовать.
        Никто не знал, что произойдет завтра. Каждый вечер город светился яркими огнями, но народ пребывал в глубочайшей тьме. «Завтра тоже солнце взойдет», — думали люди, влача привычное существование, словно бы подчинившись мутному потоку времени, уносящему их куда-то вдаль.
        Если Миёси и Мацунага слыли никчемными деятелями, то что можно сказать о наместниках провинций, назначенных сёгуном? Акамацу, Токи, Кёгоку, Хосокава, Уэсуги, Сиба и другие феодалы сталкивались в своих провинциях с беспомощными наместниками.
        Именно в этот период Нобунага предпринял тайную поездку в столицу, на что не решился бы ни один из местных князей в стране, охваченной межклановой войной. Имагава Ёсимото, правда, намеревался предпринять поход на столицу, выступив во главе большой армии. Он хотел получить от императора полномочия на власть, подчинив себе и сёгуна, и всю страну. Его попытка была пресечена на начальном этапе, однако его пример мог оказаться заразительным. Любой владыка могущественных провинций вдохновился бы замыслом Имагавы. Один лишь Нобунага осмелился отправиться в Киото.
        Нобунага после нескольких встреч с Миёси Нагаёси договорился о приеме у сёгуна Ёситэру. Прибыв во дворец к Миёси в неприметной одежде, Нобунага переоделся в официальный костюм и отправился во дворец сёгуна.
        Дворец сёгуна ослеплял когда-то великолепием, но эти времена давно миновали. Сокровища, которые копили тринадцать поколений сёгунов, сейчас казались промелькнувшим сном. Дворец пришел в запустение. В нем остались лишь высокомерные и алчные чиновники и вельможи.
        - Итак, ты Нобунага, сын Нобухидэ? — тихим голосом спросил Ёситэру.
        Манеры его были изящными, но он казался Нобунаге безжизненной куклой.
        Нобунага собственными глазами убедился в том, что у сёгуна не осталось сил на правление страной. Простершись ниц, он попросил покровительства у Ёситэру. Чувствовалось, однако, что у просителя намного больше могущества, чем у военного правителя Японии.
        - Я прибыл в Киото под чужим именем. Сомневаюсь, чтобы скромные дары моего родного Овари удивили бы избалованных роскошью жителей столицы. — С этими словами он вручил Ёситэру список даров и хотел было удалиться.
        - Может быть, поужинаешь со мной? — предложил Ёситэру.
        Подали сакэ. Из зала приемов открывался вид на прекрасный сад. В вечерних сумерках росистый мох поблескивал в свете фонариков.
        Своенравный Нобунага не следовал жестким требованиям этикета и часто действовал опрометчиво. Его не волновал ни ранг собеседника, ни официальность встречи. И сейчас он держался непринужденно, хотя и сакэ, и кушанья подавали строго по правилам, освященным веками.
        Ёситэру, глядя на гостя, невольно удивлялся тому, как много и с каким наслаждением тот ест и пьет. Пресытившийся роскошью, сёгун гордился тем, что каждое из кушаний, подаваемых у него во дворце, слыло верхом изысканности в столице.
        - Нобунага, нравится ли тебе столичная кухня?
        - Она превосходна!
        - Находишь ли ты ее ароматной?
        - Эти ароматы слишком тонки для меня, а легкая пища непривычна для моего желудка.
        - Вот как? Следуешь ли ты Пути чая?
        - Я пью чай с детства, как воду, но тонкости чайной церемонии мне не знакомы.
        - Видишь сад?
        - Да.
        - Что скажешь?
        - Пожалуй, маловат.
        - Маловат?
        - Он, конечно, красив, но вид, который открывается у меня с холмов Киёсу…
        - Ты действительно ничего не понимаешь! — расхохотался сёгун. — Лучше быть невеждой, чем полузнайкой. Ты хоть в чем-нибудь разбираешься?
        - Люблю стрельбу из лука, пожалуй, других дарований у меня нет. Если вы пожелаете услышать нечто любопытное, я поведаю вам, что прибыл сюда из Овари за три дня, миновав вражеские провинции по дороге из Мино в Оми. Сейчас, когда страна повержена в усобицу, неприятности могут случиться рядом с вашим дворцом. Буду вам признателен, если в трудном положении вы вспомните обо мне, — с улыбкой закончил Нобунага.
        Беспорядками в стране, по существу, воспользовался не кто иной, как Нобунага. Он сверг назначенного сёгуном наместника, который из Сибы должен был управлять всей провинцией Овари. Дело рассмотрел императорский суд, вынося нелестную оценку, но приговор был сугубо условный. Наместники теперь редко наведывались в Киото, и сёгун чувствовал себя покинутым. Он скучал, поэтому просьба Нобунаги об аудиенции развлекла его, и он с удовольствием беседовал с мятежным князем.
        Ёситэру полагал, что Нобунага попросит об официальном утверждении в должности или о каком-либо титуле, но так и не дождался этого. Нобунага сердечно попрощался с сёгуном.
        - Отправляемся домой, — сказал Нобунага после тридцатидневного пребывания в столице. — Завтра же, — поспешно добавил он.
        Его свита, переодетая в сельских самураев и горных отшельников, собралась уже в обратный путь, как из Овари прибыл гонец с важным донесением.
        «За время вашего отсутствия по Киёсу распространились разные слухи. Проявляйте предельную осторожность на обратном пути и будьте готовы к злоключениям».
        Любой путь на родину проходил через несколько враждебных провинций. Какая дорога самая безопасная? Не стоит ли вернуться морем?
        Спутники Нобунаги провели бессонную ночь в спорах, но так и не пришли к единому выводу. Неожиданно со стороны комнат, в которых расположился Нобунага, вышел Икэда Сёню.
        - Почему вы до сих пор не спите? — недовольным тоном произнес он.
        - Обсуждаем важный вопрос, — ответил один из собеседников.
        - Не думал попасть на военный совет. Что же вы обсуждаете?
        - Вы слишком беспечны для советника князя! Вам неизвестно о сегодняшнем донесении?
        - Знаю.
        - Нужно благополучно вернуться домой. Мы размышляем, какую дорогу избрать.
        - Напрасные волнения. Князь уже принял решение.
        - Неужели? Какова его воля?
        - Мы прибыли в столицу многочисленным отрядом, обратив на себя внимание, хотя и переоделись для маскировки. Князь отправится в обратный путь с четырьмя-пятью спутниками. Остальные доберутся сами по любой дороге.
        Нобунага покинул столицу еще до рассвета. Как и сказал Сёню, все горные отшельники и большая часть сельских самураев были предоставлены судьбе. Нобунага взял с собой четырех вассалов. Одним из них был Сёню. Самым счастливым чувствовал себя Токитиро, удостоенный чести сопровождать князя.
        - Охраны мало! Сумеет ли он добраться? — Вассалы тревожились за своего князя. Решив на всякий случай следовать за ним, они добрались до Оцу, но здесь Нобунага и его спутники сели на лошадей и помчались на восток через мост около Сэты. Они легко преодолели множество застав. У Нобунаги была охранная грамота от Миёси, в которой указывалось, что он путешествует под покровительством помощника наместника. На каждой заставе он предъявлял грамоту, и отряд незамедлительно пропускали.
        Чайная церемония распространялась по всей Японии. В мире, охваченном насилием и залитом кровью, люди искали покоя там, где их не мог настигнуть хаос, в тех местах, куда не проникал шум повседневной жизни. Чайная церемония изящно сочетала в себе действие и созерцательность, именно поэтому самыми страстными ее поклонниками стали самураи, жизнь которых в любую минуту могла обернуться кровопролитием.
        Нэнэ изучила искусство чайной церемонии. Отец, которого она нежно любила, тоже ценил чай, так что ей было для кого стараться, ведь игрой на кото она могла усладить слух только случайных прохожих.
        Нэнэ любила готовить чай в утренней тишине, ловя счастливую улыбку Матаэмона. Эта чайная церемония вошла в ее жизнь.
        - Какая сегодня обильная роса в саду! А хризантемы еще не распустились!
        Матаэмон с веранды любовался своим крошечным садиком. Нэнэ, хлопотавшая с чайником у очага, ничего не ответила. Кипяток из большого чайника, как из родника, ударил в заварной, обдав живительным паром небольшую комнату. Нэнэ с улыбкой взглянула в окно:
        - Три хризантемы расцвели.
        - Правда? А я и не заметил, хотя и подметал утром в саду. Жаль, что такие прекрасные цветы оказались в саду жалкого воина!
        Тихо шелестела бамбуковая метелочка, которой Нэнэ взбивала чай. Нэнэ растрогали слова отца, но Матаэмон этого не заметил. Приняв чашку из рук дочери, он благоговейно выпил чай. На лице его было написано наслаждение утренним покоем. Внезапно он с огорчением подумал, что не сможет вкушать благородный напиток, если дочь выйдет замуж.
        - Извини за беспокойство! — послышался голос из-за перегородок-фусума.
        - Окои?
        Жена вошла в комнату.
        - Нэнэ, угости матушку чаем.
        - Спасибо, я потом выпью.
        Окои держала в руках шкатулку с посланием, которое привез гонец, ждавший на улице. Матаэмон, положив шкатулку на колени, открыл крышку. Письмо явно удивило его.
        - От двоюродного брата господина Нобунаги, от князя Нагои. В чем дело?
        Матаэмон поднялся на ноги, вымыл руки и почтительно взял письмо. Это был всего лишь свиток бумаги, но исходил он от родственника его господина, и Матаэмон держался так, словно перед ним был сам князь.
        - Гонец ждет?
        - Он сказал, что достаточно и устного ответа.
        - Это было бы неучтиво. Принеси тушечницу!
        Матаэмон написал ответ. Окои волновалась, ведь послание от двоюродного брата Нобунаги вассалу столь низкого ранга было делом необычайным.
        - О чем письмо? — спросила Окои.
        Матаэмон не знал, что ответить, потому что оно содержало только любезности. Самурай не уразумел потаенный смысл неожиданного послания.
        «Сегодняшний день я проведу в своем поместье в Хорикавадзои. Я опечален тем, что мне не с кем полюбоваться чудесными хризантемами, которые расцвели в моем саду. Не угодно ли вам посетить меня в моем уединении, если у вас нет более серьезных дел?»
        За этими словами, вероятно, таилось нечто большее. Будь Матаэмон истинным знатоком чайной церемонии, ученым или человеком, обладающим чувством прекрасного, приглашение было бы естественным. Он даже не заметил, как хризантемы расцвели в его собственном саду. Он сдувал каждую пылинку со своего лука, но мог бы без особенных сожалений растоптать прекрасный цветок.
        - В любом случае надо идти. Окои, подай мой лучший наряд!
        Стоял солнечный осенний день. Выйдя на улицу, Матаэмон обернулся и оглядел свои скромные владения. Нэнэ и Окои проводили его до ворот. На душе у него было непривычно покойно: даже в мире неурядиц выдаются радостные минуты. Он усмехнулся собственным мыслям и заметил, что жена и дочь тоже улыбаются. Матаэмон решительно пошел по улице. По пути он отвечал на приветствия соседей. Дома лучников были неказисты. Бедные семьи, как правило, многодетны и здесь, и почти за каждым забором сушились пеленки.
        «Скоро и мы, верно, будем развешивать пеленки нашего внука», — невольно подумал Матаэмон не без грусти. Ему не хотелось становиться дедом, ведь прежде ему необходимо снискать славу и почет в воинской службе. В битве при Дэнгакухадзаме он сражался не щадя жизни и все еще надеялся получить награду за грядущие сражения. Матаэмон, погруженный в мечты, подошел к богатой усадьбе князя Нагои. Здесь раньше был небольшой храм, но князь перестроил его под свой дом.
        Князь Нагоя встретил гостя, не скрывая радости:
        - Благодарю, что нашел время прийти. В этом году на нас свалилось столько бед, не говоря уже о войне, но мне все же удалось посадить хризантемы. Посмотрим их чуть позже с твоего позволения.
        Матаэмона встретили чрезвычайно учтиво, но, поскольку он был в доме близкого родственника самого Нобунаги, командир лучников низко поклонился хозяину и сел на почтительном расстоянии от него. «Зачем он позвал меня?» — тревожился Матаэмон.
        - Матаэмон, располагайся поудобнее. Возьми подушку. Ты и отсюда сможешь полюбоваться моими хризантемами. Глядя на хризантему, видишь не просто цветок, а труды рук человеческих. Предлагать вниманию людей выращенные тобою хризантемы — вовсе не хвастовство, а желание разделить с другим чувство прекрасного. Князь Нобунага тоже любит неуловимый аромат хризантем, согретых солнцем.
        - Воистину, мой господин.
        - Следует благодарить судьбу за то, что она одарила нас столь мудрым правителем. Думаю, никто из нас не забудет мужество, с которым князь Нобунага сражался в Окэхадзаме.
        - Мой господин кажется мне не простым смертным. Он для меня — живое воплощение бога войны, Хатимана.
        - Мы и сами не сплоховали, так ведь? Ты состоишь в полку лучников, но в тот памятный день сражался вместе с копьеносцами, верно?
        - Да, мой господин.
        - Ты участвовал в штурме шатра Имагавы?
        - Когда мы взобрались на холм, там творилась такая неразбериха, что нельзя было разобрать, где враг, а где свой. В разгар сражения я услышал победный клич Мори Синскэ, который обезглавил князя Суруги.
        - А воин по имени Киносита Токитиро был с вами?
        - Так точно, мой господин.
        - А Маэда Инутиё?
        - Он навлек на себя немилость князя Нобунаги, но получил его разрешение на участие в бою вместе с нами. Я не встречал его с того дня, как мы вернулись из Окэхадзамы, но разве его не восстановили в прежней должности?
        - Да. Ты, верно, не знаешь, но он только что сопровождал твоего князя в Киото. Они вернулись в Киёсу, и Инутиё по-прежнему состоит на службе у князя.
        - В Киото! Почему мой господин поехал в столицу?
        - Сейчас это уже не тайна. Он отправился туда со свитой человек в тридцать или сорок переодетых воинов под видом сельского самурая, совершающего паломничество. Нобунага отсутствовал сорок дней, а его вассалы делали вид, будто он в замке. Не пора ли взглянуть на хризантемы?
        Матаэмон послушно, как слуга, следовал за хозяином в сад. Нагоя рассуждал о том, с каким тщанием следует выращивать хризантемы и лелеять их, как детей.
        - Я слышал, у тебя есть дочь. Ее зовут Нэнэ, не так ли? Хочу помочь тебе подыскать ей хорошего жениха.
        - Благодарю, мой господин! — Матаэмон склонился в глубоком поклоне. Он смутился. Упоминание о дочери напомнило ему о недавнем конфузе.
        Нагоя, не обращая внимания на замешательство гостя, продолжил:
        - Я знаю кое-кого, кто станет ей превосходным мужем. Положись на меня. Я все устрою.
        - Моя семья воистину недостойна такой чести, мой господин.
        - Тебе следует посоветоваться с женой. Человек, которого я считаю прекрасным женихом для твоей дочери, — Киносита Токитиро. По-моему, вы с ним хорошо знакомы.
        - Да, мой господин, — произнес Матаэмон, мысленно упрекая себя в том, что не скрыл изумления, проявив тем самым неучтивость.
        - Подумай.
        - Да… Конечно… — Матаэмон раскланялся с хозяином усадьбы.
        Ему не терпелось подробнее расспросить о причинах неожиданного сватовства, но он не смел проявить настойчивость перед близким родственником Нобунаги. Дома он обо всем рассказал жене, и она, казалось, огорчилась тем, что он сразу не дал положительного ответа.
        - Следовало сразу же согласиться. Воистину добрая новость. Токитиро давно уже ухаживает за Нэнэ, значит, они связаны с предыдущего рождения. Токитиро — смелый человек, коли осмелился обратиться к двоюродному брату князя Нобунаги. Пожалуйста, завтра же отправься к князю Нагое и скажи, что ты согласен.
        - Не кажется ли тебе, что прежде надо поговорить с Нэнэ?
        - По-моему, она давно уже согласилась.
        - Надо бы удостовериться.
        - Нэнэ скрытная натура, но уж раз она на что-то решится, так будет стоять на своем.
        Жена ушла, а Матаэмон с тревогой думал о будущем. Ему не нравилось, что все решили без него. Он думал, что дочь забыла Токитиро, не смевшего показаться у них в доме, но вдруг юноша вновь овладел мыслями всей семьи.
        На следующий день Матаэмон поспешил к князю Нагое.
        - Новости весьма неожиданные, — сообщил он жене, вернувшись домой.
        Окои, едва взглянув на мужа, сразу же догадалась, что произошло нечто необычное. Он пересказал жене разговор с князем, и свет, озаривший судьбу Нэнэ, радостными улыбками осветил лица супругов.
        - Сегодня я осмелился спросить у князя Нагои, почему он взял на себя роль посредника. Сама понимаешь, задавать такой вопрос близкому родственнику князя Нобунаги не так-то просто. Только я завел этот разговор, как он сам объяснил, что с этой просьбой обратился к нему Инутиё.
        - Инутиё попросил князя Нагою отдать Нэнэ за Токитиро? — изумилась Окои.
        - Разговор состоялся в то время, когда князь ездил в Киото. И кажется, наш господин тоже слышал эту беседу.
        - Не может быть!
        - Вот я и говорю, что дело необычное. Во время поездки Токитиро и Инутиё, похоже, долгими часами говорили о Нэнэ, причем в присутствии князя.
        - И господин Инутиё согласился?
        - Он обратился к князю Нагое с просьбой похлопотать перед нами за Токитиро. Нам не о чем больше беспокоиться.
        - Надеюсь, ты дал князю Нагое положительный ответ?
        - Да, я поручился за благополучный исход дела! — Матаэмон встал и потянулся, словно бы стряхивая с себя ношу, безмерно тяготившую его.
        Прошел год, и чудесным осенним днем в доме у Асано Матаэмона отпраздновали свадьбу.
        Токитиро пребывал в волнении и растерянности. Его дом опустел, потому что Гондзо и служанка отправились помогать Асано, а Токитиро оставалось лишь бесцельно бродить по комнатам. «Сегодня третий день восьмого месяца», — твердил он постоянно, словно не полагаясь на память. Он то отворял дверцы шкафа с одеждой, то ложился отдохнуть, но на месте ему не сиделось. «Я женюсь на Нэнэ и войду в ее семейство, — напоминал он себе. — Это случится сегодня вечером, но что-то на душе неспокойно».
        После объявления о свадьбе Токитиро впал в несвойственную ему робость. Соседи и сослуживцы, узнав новость, стали наведываться к нему с подарками, а Токитиро краснел, сбивчиво благодарил и повторял, словно оправдываясь:
        - Это всего лишь семейное маленькое торжество. Строго говоря, мне рановато жениться, но в семье считают, что свадьбу нужно сыграть поскорее.
        Никто не подозревал, что мечта Токитиро осуществилась благодаря заботам его друга Маэды Инутиё, который не только уступил невесту Токитиро, но и уговорил князя Нагою поучаствовать в сватовстве.
        - Говорят, за него поручился князь Нагоя, да и Асано Матаэмон согласился, так что Обезьяна действительно человек с будущим, — говорили сослуживцы Токитиро, а затем и жители города знатного и низкого сословий. Свадьба Токитиро прибавила ему достоинства, а недобрые сплетники прикусили языки.
        Токитиро не интересовала молва — ни хорошая, ни дурная. Ему важней всего было известить о предстоящем событии матушку в Накамуре. Ему не терпелось самому поехать к ней и рассказать о Нэнэ, о ее красоте и тихом нраве, излить душу. Он помнил, что матушка наказала ему верно служить князю и не забирать ее из Накамуры, дабы заботы о ней не отвлекли сына от дел, которые ему предстояло совершить в жизни.
        Подавив желание отправиться на родину, он сообщил о свадьбе в письме. Он часто писал матушке, и она всегда отвечала на его письма. Токитиро радовало то, что все в Накамуре знали о его успехах: и о недавнем повышении по службе, и о предстоящей женитьбе на дочери самурая, и о посредничестве двоюродного брата самого Нобунаги в сватовстве. Он понимал, что теперь в деревне будут с уважением относиться и к матери, и к сестре.
        - Позвольте причесать вас, господин. — Гондзо с набором гребней опустился на колени возле своего хозяина.
        - Что такое? Я ведь не женщина!
        - У вас сегодня свадьба, и поэтому нужно привести волосы в порядок.
        Тщательно причесанный, Токитиро вышел в сад.
        В небе, из-за ветвей павлонии, уже проглядывали бледные звезды. Жених пребывал в возвышенном настроении, его словно захлестнула волна счастья. В такие минуты Токитиро всегда вспоминал о матери. И сегодняшняя его радость была отмечена печалью. Человеческие желания воистину безграничны. В конце концов, утешил он себя, сколько на свете людей, у которых матери покинули этот мир.
        Токитиро вымылся, как следует потерев шею, переоделся в легкое хлопчатое кимоно. Войдя в дом, он растерялся, увидев множество людей, занятых непонятными хлопотами. Он обошел весь дом, заглянул в кухню и устроился в уголке, где гудели комары. Он рассеянно наблюдал за тем, как старательно работают незваные гости.
        - Вещи жениха сложить в шкаф!
        - Готово! Веер и коробочка с лекарствами там же! — громко перекликались они.
        «Откуда они взялись, кто они? Чья это жена? А чей муж вон там?» Они не были ни близкими родственниками, ни добрыми знакомыми жениха, но дружно готовились к свадьбе.
        Постепенно жених, притаившийся в углу, начал узнавать лица, и сердце его наполнилось великой радостью. В одной из комнат шумный старик припоминал старинные свадебные обычаи.
        - Сандалии жениха не новые? Нехорошо! В дом к невесте надо войти в новых сандалиях. И нынче ночью отец невесты уснет, держа сандалии зятя в руках, чтобы тот никогда не покидал его дома.
        - Понадобятся и бумажные фонарики. В дом к невесте нельзя входить с факелами. Фонарики надо отдать родителям невесты, а они оставят их в домашнем алтаре на три дня и три ночи, — заботливо добавила какая-то старушка, словно жених был ее сыном.
        В это время явился гонец, доставивший первое официальное письмо невесты к жениху. Одна из женщин, взяв у него лакированную шкатулку, отправилась на поиски жениха, неуверенно пробираясь в сутолоке.
        - Я здесь! — откликнулся Токитиро с веранды.
        - Вот вам первое письмо от невесты, — сказала женщина. — Жених, согласно обычаю, должен ответить на него.
        - А что надо писать?
        Женщина захихикала, но ничего объяснять не стала. Токитиро подали тушь и кисть.
        Он в задумчивости потеребил кисть. Он всегда писал без затруднений. Он научился грамоте в храме Комёдзи, и много писал, когда работал у гончара. Он был выше обычного уровня в каллиграфии, так что не стеснялся писать на глазах у посторонних. Беда в том, что он не знал, о чем следует сейчас написать Нэнэ. В конце концов он вывел единственную строку:
        «Чудесной ночью жених придет потолковать».
        Токитиро показал сочинение женщине, принесшей тушечницу.
        - Правильно?
        - Сойдет и так.
        - Вы ведь получали такое письмо от жениха в день свадьбы? Помните, что он написал?
        - Нет.
        Токитиро расхохотался:
        - Значит, это не так уж важно!
        Вскоре жениха переодели в праздничное кимоно и вручили ему веер.
        Луна сияла в осеннем небе, и ярко горели факелы у входа в дом. Процессию возглавляли два копьеносца, ведя под уздцы лошадь. За ними следовали три факельщика, далее жених, разумеется, в новых сандалиях.
        Они не несли дорогих свадебных подарков — инкрустированных ларцов, раздвижных ширм, китайской мебели, зато у них был короб с доспехами и с одеждой. В те времена для самурая, под началом у которого состояло всего тридцать пеших воинов, это было незазорно. Токитиро был даже по-своему горд, ведь никто из помогавших в его доме и провожавших его к дому будущего тестя не доводился Токитиро родственниками, но нанимать людей ему не пришлось. Они по доброте пришли порадоваться вместе с ним, как на свой праздник.
        Этим вечером в квартале лучников яркие огни плясали у ворот каждого дома, и все ворота были распахнуты настежь. В воздухе вспыхивали шутихи. Люди с бумажными фонариками поджидали вместе с хозяевами появления жениха. Матери с детьми радостно махали руками, с улыбками на лицах, озаренных светом факелов и фонариков.
        С ближайшего перекрестка прибежала стайка мальчишек. Они закричали:
        - Идет! Идет! Жених идет!
        Луна заливала улицу бледным сиянием. Люди замерли в ожидании.
        Из-за угла показались двое факельщиков. За ними шествовал жених. На лошадях были попоны с бубенцами, которые позванивали в такт шагам, напоминая пение цикад. Пятеро товарищей жениха несли короб с доспехами и два копья.
        Жених Токитиро выглядел прекрасно. Он был маленького роста, но в его осанке чувствовалась значительность, даже когда на нем была простая одежда. Красивым его можно было назвать только в шутку, но человек наблюдательный увидел бы по его лицу, что он не так глуп, как может показаться с первого взгляда. Любой из зевак, столпившихся у ворот, сказал бы, что Токитиро ничем не выделяется среди обитателей квартала и будет подходящем мужем Нэнэ.
        - Добро пожаловать! Добро пожаловать!
        - Просим жениха в дом!
        - Поздравляем! — приветствовали жениха ближайшие родственники Матаэмона, встречавшие Токитиро у ворот. Мерцающий свет озарял их лица.
        - Пожалуйста!
        Жениха провели в отдельную комнату, и Токитиро остался один. Дом был небольшим, комнат в восемь. Кухня находилась по другую сторону маленького сада, и Токитиро слышал, как там моют посуду, чувствовал запах кушаний.
        По дороге сюда Токитиро не очень волновался, но сейчас сердце бешено колотилось в груди, во рту пересохло. Он чувствовал себя покинутым. Ему подобало следовать предписанной роли, поэтому он взял себя в руки, словно был на глазах у всех гостей.
        К счастью, Токитиро редко скучал, да и разве до уныния жениху, которому вскоре предстояла встреча с невестой. В какое-то мгновение он, забыв о свадьбе, погрузился в размышления о судьбе крепости Окадзаки. Что там сейчас происходит? Эта мысль волновала томящегося в одиночестве Токитиро. Любой жених на его месте думал бы, какими словами встретит его завтра утром молодая жена, как она будет выглядеть.
        Примут ли самураи из Окадзаки сторону Имагавы или заключат союз с кланом Ода? Перед его мысленным взором вновь предстала очередная развилка судьбы. В прошлом году, после страшного поражения, которое клан Имагава потерпел у Окэхадзамы, клану Токугава предоставился тройственный выбор. Продолжать ли им поддерживать могущественных Имагава? Сделать ли смелую ставку на самостоятельность, отказавшись от союза с Имагавой и Одой? Или вступить в союз с кланом Ода? Выбор неизбежен. Долгие годы клан Токугава существовал как вьюнок, участь которого зависела от могучего дерева Имагавы.
        В сражении у Окэхадзамы ствол этого дерева был поражен и чуть ли не выкорчеван. Собственная мощь Токугавы была недостаточной, но после гибели Имагавы Ёсимото они не могли полагаться на помощь его наследника Удзидзанэ. Токитиро слышал об этом из разговоров старших советников клана или из городской молвы. Отрывочные сведения не давали покоя его голове.
        «Теперь, — думал он, — можно будет выяснить, что собой представляет Токугава Иэясу». Токитиро, в отличие от других, много размышлял о юном князе из крепости Окадзаки. Токитиро понимал, что Иэясу — князь и властелин провинции по праву рождения — пережил гораздо больше испытаний и лишений, чем он, простой деревенский мальчишка. Рассказы о судьбе Иэясу вызывали у Токитиро симпатию к юному князю, которому в этом году исполнилось девятнадцать. В последней войне он командовал передовыми частями войска Ёсимото, проявив храбрость при взятии крепостей Васидзу и Марунэ. Достойно похвалы и его решение отступить в Микаву после поражения и гибели Ёсимото. Об Иэясу хорошо отзывались и в войске Оды, и потом в самом Киёсу. Токитиро размышлял, какой выбор сделает Иэясу.
        - Господин жених! Вы здесь? — Раздвижная перегородка отворилась, и Токитиро вернулся к действительности, вспомнив, что у него сегодня свадьба.
        В комнату вошел вассал князя Нагои Нива Хёдзо с супругой. Им предстояло посредничать в ходе церемонии.
        - Пожалуйста, подождите еще немного. Мы готовимся к церемонии токороараваси, — сказал Хёдзо.
        - Токороара — что? — растерянно спросил Токитиро.
        - Это древняя церемония, во время которой родители невесты и их ближайшие родственники впервые знакомятся с женихом.
        - Садитесь, пожалуйста, — произнесла жена Нивы и, отворив раздвижную перегородку, пригласила людей, дожидавшихся в соседней комнате.
        Первыми с поздравлениями вошли родители невесты. Все были давно знакомы друг с другом, но обряд знакомства выполнялся серьезно и обстоятельно. Увидев лица будущего тестя и тещи, Токитиро почувствовал облегчение и пошевелил рукой, словно решил почесать в затылке.
        Вслед за четой Асано в комнате появилась прелестная девушка лет шестнадцати. Она поклонилась и скромно сказала:
        - Я — сестра Нэнэ. Меня зовут Ояя.
        Токитиро изумился. Девушка была еще краше, чем его невеста. До сих пор он даже не знал, что у Нэнэ есть младшая сестра. В какой же потайной комнате своего маленького дома прятал Асано этот чудесный цветок?
        - Вот и прекрасно. Благодарю вас за то, что пришли. Меня зовут Киносита Токитиро. Сама судьба привела меня сюда. Рад познакомиться.
        Удивляясь пристальному вниманию со стороны жениха, которого ей впредь предстояло именовать старшим братом, Ояя кокетливо взглянула на Токитиро, но за спиной у нее толпились другие родственники, с нетерпением дожидавшиеся своей очереди. Они по очереди входили в комнату и знакомились с Токитиро. Вскоре он уже не соображал, кто кому доводится внучатой племянницей, а кто двоюродным дядей, и только удивлялся несметному количеству родственников Нэнэ.
        С такой родней потом хлопот не оберешься, но сейчас внезапное знакомство с красавицей сестрой и учтивость, проявленная родственниками Асано, улучшили настроение Токитиро. У него почти не было родственников, но шумная веселая жизнь огромного семейства всегда привлекала его, хотя и казалась недостижимой.
        - Господин жених, извольте сесть! — Супруги Нива пригласили его в маленькую комнату, не рассчитанную на такое количество народа, и усадили на почетное место.
        Стоял осенний вечер, но в доме было жарко и душно. С карнизов еще не убрали летние щиты от солнца. Слышался стрекот насекомых. Порывы осеннего ветерка колыхали пламя фонариков. В скромной, чисто убранной комнате царил полумрак.
        Ни малый размер комнаты для обряда, ни пустота ее не создавали ощущения грусти. Пол был устлан тростниковыми циновками. В углу комнаты был алтарь богам творения, Идзанаги и Идзанами, а перед ним выставлены угощения и сакэ, горела свеча и лежала ветвь священного дерева.
        У Токитиро замерло сердце. Начиная с этого вечера…
        После завершения церемонии на него лягут все обязанности супруга, он вступит в новую жизнь, неразрывно связанную с судьбой семейства Асано. Токитиро представил себя в новой роли. Самым сильным чувством, которое он сейчас испытывал, была, конечно, любовь к Нэнэ. Не прояви он такого упорства, она давно бы вышла замуж за другого, но с сегодняшнего вечера их судьбы связаны нерасторжимыми узами.
        «Я должен сделать ее счастливой», — подумал он, когда наконец уселся на положенное жениху место. Токитиро жалел свою будущую супругу, потому что женщина держала нити судьбы в своих руках не так уверенно, как мужчина.
        Началась главная церемония. Пожилые женщины ввели в комнату Нэнэ и усадили ее рядом с женихом.
        Длинные волосы Нэнэ были переплетены алыми и белыми лентами. Верхнее кимоно было из белого шелка с золотым узором. Второе было тоже белое, а нижнее — алого шелка. У Нэнэ не было украшений из золота или серебра. Белила и румяна не коснулись ее лица. Облик невесты соответствовал безыскусности комнаты, в которой она находилась. Красота обряда заключалась не в роскоши нарядов.
        - Да будет ваш брак долгим и счастливым! Вечно храните верность друг другу! — обратилась к жениху и невесте пожилая женщина.
        Чашечку Токитиро наполнили сакэ, и он осушил ее. Потом налили сакэ невесте и она отпила глоток.
        Токитиро очень волновался, сердце колотилось в груди, кровь прилила к голове, а Нэнэ держалась удивительно спокойно. Она вступала в желанный союз, пообещав себе никогда ни в чем не упрекать ни родителей, ни богов, как бы ни сложилась ее супружеская жизнь. Она с трогательной грацией поднесла чашечку к губам и отпила глоток сакэ.
        И тогда Нива Хёдзо запел заздравную песнь. Голос его огрубел в многолетних походах и сражениях. Он не успел закончить и первой строфы, как кто-то с улицы принялся подпевать.
        С того мгновения, как Хёдзо запел, гости почтительно замолчали. Неучтивость певца повергла всех в изумление, а Хёдзо умолк. Токитиро выглянул в окно.
        - Кто там? — спросил слуга у незваного гостя за воротами.
        Тот в ответ запел речитативом, подражая актерам театра Но, и неторопливо пошел в сторону веранды. Забыв о торжественной церемонии, Токитиро вскочил со своего места и выбежал на веранду.
        - Это ты, Инутиё?
        - Господин жених! — Маэда Инутиё откинул капюшон, скрывавший лицо. — Мы пришли совершить обряд омовения. Можно войти?
        - Как я рад! Заходи поскорее! — Токитиро захлопал в ладоши.
        - Я с друзьями. Ты не против?
        - Конечно! Официальная церемония окончена, я вошел в эту семью.
        - Что ж, хозяева дома не ошиблись в выборе. Можно попросить у господина Матаэмона чашку? — Инутиё направился в глубь сада. — Нам позволено совершить обряд омовения!
        На призыв Инутиё в сад вбежали несколько человек, наполнив его шумом голосов. Здесь были Икэда Сёню, Маэда Тохатиро, Като Ясабуро и Гаммаку, старый друг Токитиро. И даже рябой десятник плотников.
        По древнему обряду омовения верных друзей жениха сердечно встречают в доме отца невесты, хотя их не приглашают на свадьбу. Потом друзья берут жениха на руки, выносят в сад и обливают водой.
        Сегодня этот обряд оказался не совсем к месту, потому что его, как правило, совершают через полгода или даже через год после свадьбы.
        Семейство Матаэмона и Нива Хёдзо возмутились, но жених радостно встретил старых друзей.
        - Как? И ты здесь? — улыбался он то одному, то другому приятелю, большинство из которых он давно не видел.
        - Жена! — обратился Токитиро к Нэнэ. — Быстро принеси сюда еду! И сакэ! Да побольше!
        - Сейчас!
        Нэнэ вела себя так, словно заранее знала о приходе незваных гостей. Согласившись стать женой Токитиро, она понимала, что ее ждут всякие неожиданности, поэтому ничуть не рассердилась. Она переоделась в одежду, в которой занималась домашними делами, и принялась выполнять приказ мужа.
        - Разве это свадьба! — в негодовании воскликнул один из приглашенных.
        Матаэмон с женой успокаивали огорченных гостей, сам Матаэмон был спокоен. Услышав о приходе незваных гостей во главе с Инутиё, он сначала встревожился, но Инутиё смеялся и шутил с Токитиро, поэтому Матаэмон успокоился.
        - Нэнэ! — сказал Матаэмон. — Если вдруг не хватит сакэ, пошли кого-нибудь в лавку. Пусть друзья Токитиро вволю напьются. — Обратившись к жене, он добавил: — Окои, что стоишь без дела? Сакэ подано, а чашечек нет. Невелико наше имущество, но неси сюда все, чем богаты. Я счастлив, Инутиё пожаловал к нам с друзьями.
        Окои принесла чашечки, и Матаэмон сам угостил Инутиё. Он любил этого молодого человека, который мог бы стать ему зятем, но судьба распорядилась иначе. Мужская дружба двух самураев от этого не пострадала. Чувства бушевали в груди у Матаэмона, но он, как истинный самурай, не мог дать им волю.
        - Я тоже счастлив. У вас такой замечательный зять! Поздравляю всех вас! — сказал Инутиё. — Неловко, что я нарушил торжество. Не сочтите это за непочтительность!
        - Мы рады гостям! Будем пить и гулять всю ночь!
        Инутиё оглушительно расхохотался:
        - Если засидимся до утра, не прогневается ли на нас новобрачная?
        - Почему? Она не такая! — вмешался в разговор Токитиро. — Нэнэ покорная и благовоспитанная девушка.
        Инутиё, подсев поближе к Токитиро, начал поддразнивать его:
        - Расскажи-ка поподробнее, что тебе об этом известно? Дело ведь деликатное.
        - Прости! Я и так уж наболтал лишнего.
        - Я от тебя так легко не отстану! Вот тебе большая чаша.
        - Обойдусь и маленькой.
        - Какой же ты жених? Где твоя гордость?
        Они поддразнивали друг друга, как дети. Токитиро никогда не позволял себе напиваться. С детства он имел перед глазами печальный пример того, до чего доводит человека безудержное пьянство. Сейчас, когда ему силком навязывали большую чашу, он вспомнил лицо пьяного отчима, а потом печальный образ матери, вынесшей столько горя. Он был осмотрительным не по годам.
        - Дай мне, пожалуйста, обычную чашечку. А я тебе спою.
        - Что?
        Токитиро забарабанил ладонями по коленям и запел:
        Человеку суждено
        Жить под небом лишь полвека…
        - Прекрати! — Инутиё ладонью зажал ему рот. — Тебе этого петь не стоит. Эту песню замечательно поет наш господин.
        - Я у него и научился. Это ведь не запрещенная песня, что плохого, если я спою ее?
        - Не нужно!
        - Почему?
        - Она неуместна на свадьбе.
        - Но князь танцевал под нее в то утро, когда войско выступило на Окэхадзаму. А сегодня вечером мы вдвоем, нищий супруг и его молодая жена, вступаем в большой мир. Все прилично.
        - Поход на поле брани — одно дело, а свадебная церемония — другое. Истинные воины надеются со своими женами дожить до глубокой старости.
        Токитиро хлопнул себя по колену:
        - Верно! Честно говоря, я тоже надеюсь. Если случится война, тогда неизвестно, но я не намерен умирать понапрасну. Полвека супружества мне мало. Хочу целый век счастливо прожить с Нэнэ в любви и верности.
        - Хвастун! Станцуй лучше! Не стесняйся!
        Призыв Инутиё подхватили и остальные друзья Токитиро.
        - Потерпите немного!
        Токитиро повернулся в сторону кухни, хлопнул в ладоши и крикнул:
        - Нэнэ! Сакэ кончилось!
        - Минутку! — ответила Нэнэ.
        Она не стеснялась гостей и каждого обнесла сакэ. Никто не удивился, кроме ее родителей и ближайших родственников, которые привыкли относиться к Нэнэ как к малому ребенку. Нэнэ всей душой была предана своему супругу, и Токитиро совсем не робел перед новобрачной. Инутиё, как и следовало ожидать, покраснел, когда Нэнэ подала ему сакэ.
        - Нэнэ, с сегодняшнего вечера ты жена господина Токитиро. Позволь еще раз поздравить тебя, — сказал он, принимая из ее рук чашечку с сакэ. — Есть нечто известное всем моим друзьям, потому я и не хочу скрывать это от других. Согласен, Токитиро?
        - О чем ты?
        - Позволь на минуту одолжить твою жену.
        - Пожалуйста! — засмеялся Токитиро.
        - Нэнэ, еще недавно говорили, что я влюблен в тебя. Сущая правда. С тех пор ничего не изменилось. Я искренне люблю тебя.
        Инутиё говорил все серьезнее. В душе Нэнэ бушевали иные чувства, ведь она только что вышла замуж. Закончилась ее свободная девичья жизнь. Забыть своих чувств к Инутиё она не могла.
        - Нэнэ, говорят, что юные особы безрассудны, но ты поступила мудро, выбрав не меня, а Токитиро. Я отказался от тебя, хотя и не перестал любить. Любовная страсть — загадочное чувство, но признаюсь, что я на самом деле люблю Токитиро гораздо сильнее, чем тебя. Я отдал тебя другу в знак любви к нему. Я обошелся с тобой как с вещью, но таковы по природе все мужчины. Правда, Токитиро?
        - Я догадывался об истинных мотивах твоего поступка, потому и принял твой дар.
        - Попробовал бы не принять его! Тогда бы ты не просто обидел меня, а стал глупцом в моих глазах! Ты получил в жены девушку, которая выше тебя во всех отношениях.
        - Не говори глупости!
        - Ха-ха-ха! Все равно я счастлив. Послушай, Токитиро. Мы дружим много лет, но мог ли ты представить, что нас ждет такая счастливая ночь?
        - Нет.
        - Нэнэ, где тут у вас барабан? Я сыграю, а гости пусть станцуют. Киносита человек невоспитанный и бесчувственный, он, я думаю, и танцевать не умеет.
        - Я станцую для гостей, хотя и не очень ловка в этом, — внезапно сказала Нэнэ.
        Инутиё, Икэда Сёню и остальные гости изумленно уставились на молодую жену. Нэнэ раскрыла веер и под барабан, на котором заиграл Инутиё, двинулась в танце.
        - Прекрасно! — Токитиро хлопал в ладоши и был так счастлив, словно сам кружился в танце. Все изрядно выпили, и никто не чувствовал усталости. Кто-то предложил отправиться на прогулку в Сугагути, самое живописное место Киёсу. Во всей компании не нашлось трезвого человека, который отговорил бы гостей от этой затеи.
        - Пошли!
        Токитиро, первым выскочив на улицу, возглавил шествие. Родителей и родственников Нэнэ особенно возмутило то, что веселая ватага друзей, без приглашения явившаяся в дом для совершения обряда омовения, в суматохе забыла о том, за чем пришла, и вывалилась на улицу в обнимку с женихом.
        - Бедная, бедная невеста… — Родня жалела Нэнэ, которую гуляки оставили дома.
        Оглядевшись по сторонам, ее не нашли. Ведь только что она здесь танцевала! Оказывается, Нэнэ выскользнула через боковую дверь на улицу. Она крикнула мужу, окруженному пьяными друзьями:
        - Хорошенько повеселитесь! — и кинула Токитиро собственный кошелек.
        Молодые люди из крепости часто наведывались в питейное заведение «Нунокава». Расположенное в старинном квартале Сугагути, оно, говорят, возникло на месте винной лавки, которую держали купцы, поселившиеся здесь задолго до того, как к власти в Овари пришел Сиба, а потом Ода. Старинный дом издали бросался в глаза.
        Токитиро был частым гостем здесь. Стоило ему не прийти, и его друзья, и трактирщики чувствовали, что веселью чего-то не хватает. Свадьба Токитиро послужила завсегдатаям поводом для того, чтобы как следует выпить.
        - Почтенные гости, добрые хозяева! Извольте поприветствовать нового гостя! Мы привели жениха, равного которому не сыщешь на земле! Догадайтесь, кто он? Самурай по имени Киносита Токитиро! Пейте и веселитесь! Здесь мы и совершим обряд омовения!
        Ноги у гуляк заплетались, языки тоже. Едва держался на ногах и Токитиро.
        Хозяин переглянулся со слугами, но, сообразив наконец, в чем дело, разразился громким хохотом и с восторгом выслушал историю о том, как жениха похитили в разгар свадьбы.
        - Это не обряд омовения, а похищение жениха! — сказал трактирщик.
        В ответ грянул смех. Токитиро, которого под руки втащили в трактир, оглядывался, словно прикидывал, в какую сторону бежать, но верные друзья окружили его, громогласно заявив, что он будет их пленником до рассвета. Все потребовали сакэ.
        Никто не знает, сколько они выпили. Вскоре песни и танцы смешались в оглушительный шум.
        В конце концов все рухнули на пол и тут же заснули: кто широко раскинув руки и ноги, кто подложив ладони под голову. В трактире гулял осенний холодок.
        Инутиё внезапно поднял голову и прислушался. Проснулся и Токитиро. Открыл глаза Икэда Сёню. Они тревожно осматривались по сторонам. Их разбудил стук копыт на улице.
        - Что это?
        - Отряд, и не маленький! — Инутиё хлопнул себя по колену, словно вспомнив о чем-то. — Должно быть, возвращается Такигава Кадзумасу. Его посылали на переговоры с Токугавой Иэясу в Микаву. Верно, он.
        - Конечно. Везет из Микавы ответ, заключит ли клан Токугава союз с Одой или будет по-прежнему уповать на Имагаву?
        Гуляки один за другим нехотя поднимались, но трое друзей торопливо вышли из «Нунокавы». Они помчались к главным воротам крепости на звук конских копыт и человеческих голосов.
        Кадзумасу, после прошлогодней битвы под Окэхадзамой, несколько раз ездил на переговоры в Микаву. Весь Киёсу знал, что Такигаве князь поручил добиться союза Токугавы Иэясу с кланом Ода.
        До недавнего времени Микава была слабой провинцией, зависевшей от Имагавы. Овари, которая тоже числилась в отсталых провинциях, нанесла сокрушительной удар могущественным Имагава, поэтому многие князья поверили в то, что среди возможных правителей всей страны первое место занимает теперь князь Ода Нобунага. И воинская мощь, и боевой дух клана Ода окрепли, желанный союз провинций пока скромно именовался содружеством, и сложная игра велась во имя того, чтобы клан Ода получил ведущую роль в новом объединении.
        Чем меньше провинция, тем решительней должен быть ее князь. Микаву можно завоевать молниеносным штурмом. После гибели Ёсимото его провинция оказалась на роковом распутье. Подчиняться ли клану Имагава во главе с Удзидзанэ или перейти под покровительство Оды?
        Токугава колебались, поскольку имели множество доводов как в пользу так и против союза с Одой. Старшие вассалы держали советы, принимали и отправляли послов на переговоры. А в это время шла война на границе Суруги и Микавы. Не прекращались и частые стычки между окраинными крепостями Микавы и Оды. Никто не мог предположить, как повернется судьба той или иной провинции, когда начнется очередное кровопролитие. Помимо Оды и Токугавы, существовало множество других кланов, которые ожидали начала войны, — Сайто из Мино, Китабатакэ из Исэ, Такэда из Каи и Имагава из Суруги. Ни один из кланов не мог похвастаться решающим преимуществом. Токугава Иэясу не стремился начать войну, а Нобунага прекрасно понимал, что победа над кланом Токугава не стоит крови его воинов. Иными словами, Нобунага не хотел первым вступать в войну, но скрывал истинные устремления, чтобы клан не сочли слабым. Нобунага, зная упорство и долготерпение рода Токугава, ловко играл на этих качествах.
        Мидзуно Нобутомо был комендантом крепости Огава. Он считался вассалом Оды, но доводился родным дядей Токугаве Иэясу. Нобунага попросил его о посредничестве в переговорах. Нобутомо встретился с Иэясу и его старшими советниками, чтобы склонить их на сторону Оды. Теснимый со всех сторон клан Токугава, кажется, пришел к определенному решению, и вскоре должен был поступить ответ от Иэясу. За ним и послали Такигаву Кадзумасу в Микаву. Принял ли Иэясу предложение Нобунаги о военном союзе? Кадзумасу, невзирая на поздний час, немедленно поспешил в крепость. Он был одним из самых опытных военачальников клана и превосходным знатоком оружейного дела и лучником.
        Нобунага ценил его ум выше, чем меткость в стрельбе. Такигава был немногословен, каждое слово было взвешенно и убедительно. Он отличался живым и здравым умом, поэтому Нобунага счел его лучшим посредником на важной стадии переговоров.
        Было далеко за полночь, но Нобунага не спал, поджидая Кадзумасу в зале для приемов. Кадзумасу, не успевший даже переодеться с дороги, низко склонился в поклоне перед князем. В такие моменты человеку, облеченному ответственной миссией, не до того, чтобы смыть пыль и пот, переодеться и причесаться с дороги. Да и Нобунага первым бы не удержался от издевки:
        - Вырядился, чтобы цветочками полюбоваться?
        Кадзумасу не раз был свидетелем того, как распекали в таком положении других, поэтому он, не переведя дух, в одежде, пропахшей конским потом, поспешил к князю. Нобунага редко заставлял своих подданных подолгу ждать себя.
        Нобунага горел нетерпением узнать ответ Иэясу.
        Ответ оказался кратким. Среди вассалов Нобунаги были такие, кто запинался, заводил разговор на посторонние темы или распространялся о мелочах. Вразумительный отчет у таких получить было трудно. Нобунага злился, слушая этих болтунов, мрачнея на глазах.
        - Ближе к делу! — обрывал он заговорившегося вассала.
        Кадзумасу хорошо это знал. Он заговорил без промедления:
        - Мой господин, я привез хорошие новости. Соглашение с князем Иэясу достигнуто, причем принято большинство ваших условий.
        - Удалось, значит…
        - Да, мой господин.
        Лицо Нобунаги оставалось бесстрастным, но в глубине души он почувствовал облегчение.
        - Мы договорились обсудить дальнейшие шаги на встрече с Исикавой Кадзумасой из клана Токугава, которая состоится в крепости Наруми.
        - Князь Микавы согласен действовать вместе с нами?
        - Под вашим началом.
        - Молодец!
        Нобунага в первый раз позволил себе похвалить вассала. Затем тот перешел к подробному отчету.
        Встреча князя с посланцем закончилась на рассвете. Рано утром слух о союзе Оды с князем Микавы уже передавался из уст в уста.
        Секретные сведения о предстоящей встрече представителей двух кланов в крепости Наруми для подписания договора и о приезде Иэясу в Киёсу на первую встречу с Нобунагой на Новый год были тайной для вассалов Оды.
        Инутиё, Сёню, Токитиро и другие молодые самураи, очнувшиеся от хмельного сна в трактире в Сугагути, сразу поняли, что за всадник пронесся по улицам, и поспешили за ним в крепость. Они с нетерпением ждали известия о войне или мире с Микавой.
        - Радостная весть! — сообщил друзьям Тохатиро, юный оруженосец князя.
        - Союз заключен?
        Они и ждали такого решения, но, услышав подтверждение, обратились мыслями в будущее.
        - Теперь мы сможем начать войну, — сказал один из самураев.
        Вассалы Нобунаги радовались союзу с Микавой вовсе не потому, что удалось избежать войны. Заключив союз с провинцией, которая угрожала им с тыла, они готовы были встретить могущественного врага.
        - Наш князь получил доброе известие.
        - Да и Микаве повезло.
        - Теперь можно спокойно поспать. У меня глаза слипаются, — сказал один из друзей Токитиро.
        - А мне совсем не хочется спать! У меня был счастливый вечер и утро прекрасное! Стоит вернуться в Сугагути и выпить еще сакэ! — весело отозвался Токитиро.
        - Не придумывай! По правде, тебе хочется отправиться к Нэнэ. Да и то сказать — тебе разве не интересно, как молодая жена провела первую брачную ночь? Господин Токитиро! Не хочешь ли ты опозориться? Следовало бы отпроситься со службы на целый день и отправиться домой. Тебя там с нетерпением ждут, — отшутился Сёню.
        - Действительно!
        Токитиро сорвался с места под оглушительный хохот друзей. В крепости ударили в большой барабан, и все поспешили на свои места.
        - А вот и я!
        Ворота в доме Асано Матаэмона были невысокими, но Токитиро они показались громадными. Голос его звучал звонко, а радость была неподдельной.
        - Ой!
        Ояя, младшая сестренка Нэнэ, игравшая в мяч на лестнице, вытаращила глаза на Токитиро. Ей показалось, что к ним пришел гость, но, увидев мужа сестры, она захихикала и скрылась в глубине дома.
        Токитиро тоже рассмеялся. Он был в непривычно веселом настроении. Он ушел развлекаться с друзьями, потом из трактира отправился в крепость и вернулся домой только к вечеру через сутки после начала свадебной церемонии. Сегодня фонарики не горели у входа, но, по обычаю, для ближайших родственников свадебные торжества должны длиться три дня. У порога Токитиро увидел много чужих сандалий.
        - Вот я и дома! — воскликнул молодой муж.
        Никто не вышел встретить его, значит, хозяева хлопочут в кухне или сидят с гостями в гостиной, подумал Токитиро. Со вчерашнего дня он стал своим в этом доме. И значит, вместе с тестем и тещей — полноправным хозяином. Может, ему и входить не следовало, пока они не выйдут встречать его.
        - Нэнэ! Я пришел!
        Со стороны кухни послышался удивленный возглас. Матаэмон, его жена, Ояя, родственники и слуги вышли в прихожую и с недоумением уставились на него, словно не понимая, зачем он явился. Наконец появилась и Нэнэ. Она быстро сняла передник и опустилась на колени.
        - Добро пожаловать! С возвращением!
        Все остальные вслед за Нэнэ выказывали Токитиро почтение, выстроившись в ряд и поклонившись. Только родители Нэнэ держались так, будто просто вышли посмотреть, кто пришел.
        Токитиро взглянул на Нэнэ, перевел взгляд на гостей и поклонился всем сразу. Затем решительно направился к тестю, учтиво поклонился ему и начал рассказывать о том, что произошло сегодня в крепости.
        Со вчерашнего дня Матаэмон пребывал в гневе. Ему хотелось поставить зятя на место, упрекнуть в непочтительности к новым родственникам и неподобающем поведении с Нэнэ. Токитиро вернулся как ни в чем не бывало, и Матаэмон решил не откладывать объяснения, невзирая на присутствие посторонних. Но Токитиро держался так спокойно и уверенно, что Матаэмон попросту забыл о своем намерении. Токитиро прямо с порога принялся докладывать ему новости из крепости, о настроении князя Нобунаги. Матаэмон невольно смягчился и миролюбиво произнес:
        - Похоже, у тебя выдался нелегкий денек.
        В результате он похвалил Токитиро, вместо того чтобы обругать.
        Токитиро до позднего вечера оставался с гостями, забавляя их рассказами. Большинство гостей разошлись по домам, но несколько родственников заночевали у Матаэмона, потому что они жили слишком далеко. Нэнэ все время хлопотала на кухне, и слуги едва не падали от усталости.
        И даже теперь, когда Токитиро вернулся, у молодоженов не было времени обменяться хотя бы улыбками, не говоря уж о том, чтобы остаться вдвоем. Глубокой ночью Нэнэ отнесла в кухню посуду, распорядилась о завтраке, убедилась, что оставшиеся гости удобно устроились, и только после этого распустила шнурки на рукавах кимоно. Она пошла искать того, кто стал ее мужем.
        В комнате, отведенной им под спальню, расположились родственники с детьми. В гостиной все еще сидели родители Нэнэ, беседовавшие с близкой родней.
        «Где же он?» — подумала Нэнэ. Она вышла на веранду, и тут из боковой комнаты для слуг донесся голос мужа:
        - Нэнэ?
        Нэнэ хотела ответить, но голос вдруг отказал ей. Сердце бешено забилось. Она не могла поднять глаза на Токитиро.
        - Иди сюда! — позвал Токитиро.
        Нэнэ слышала голоса родителей. Она стояла, не зная, что ей делать, и тут увидела благовонную палочку, которая дымилась на веранде, отгоняя комаров. Нэнэ взяла ее и робко пошла в боковую комнату.
        - Ты здесь собираешься спать? Сколько комаров!
        Токитиро улегся на голом полу и посмотрел на свои босые ступни.
        - А, комары…
        - Ты, верно, очень устал.
        - Ты тоже. Родственники возражали, но я же не мог допустить, чтобы старики спали в комнате для слуг.
        - Но в таком месте… На голом полу…
        Нэнэ хотела встать, но Токитиро удержал ее.
        - Мне приходилось спать и на земле. Тело мое закалено нищетой. — Он сел. — Нэнэ, подойди поближе.
        - Хорошо… — неуверенно сказала Нэнэ.
        - Молодая жена — как новый бочонок для сакэ. Если его долго не использовать, он рассыхается, а со временем и обручи лопаются. Не следует и супругу забывать о своих обязанностях. Мы собираемся прожить вместе долгую жизнь и поклялись друг другу в верности до старости, но судьба у нас будет нелегкой. Пока мы полны теми чувствами, которые испытываем сейчас, нам надо кое-что пообещать друг другу.
        - Я согласна. Я сдержу свое обещание, что бы ни случилось, — твердо произнесла Нэнэ.
        Токитиро был очень серьезен, почти мрачен, но Нэнэ радовалась и тому, что на лице у него наконец появилось торжественное выражение.
        - Во-первых, как супругу, мне хотелось бы сказать, что я жду от тебя.
        - Изволь.
        - Моя матушка — бедная женщина, живущая в деревне. Она даже не приехала к нам на свадьбу, но она больше всех на свете обрадовалась моей женитьбе.
        - Понятно.
        - Когда-нибудь матушка будет жить вместе с нами. Твои заботы о супруге должны отойти на второе место. Я мечтаю, чтобы ты всецело посвятила себя моей матушке и принесла ей счастье.
        - Хорошо.
        - Матушка родом из самурайской семьи, но задолго до моего появления на свет она обеднела. Ей пришлось растить нескольких детей в великой нищете, а ведь в таких обстоятельствах и одного ребенка поставить на ноги равносильно подвигу. У нее никогда не было никакой радости, даже нового хлопчатого кимоно на зиму или на лето. Она не получила образования, говорит по-деревенски и не знает этикета. Способна ли ты отнестись к такой женщине с искренней любовью? Будешь ли ты уважать ее и заботиться о ней?
        - Да. Если твоя мать будет счастлива, значит, и ты будешь счастлив. По-моему, это естественно.
        - Твои родители находятся в добром здравии. И я собираюсь обходиться с ними так же почтительно и заботливо, как ты с моей матушкой.
        - Спасибо тебе.
        - Хочу попросить тебя еще кое о чем. Родители воспитали тебя добродетельной девушкой, обучив всем правилам хорошего тона. Я вовсе не прихотлив. Мне достаточно полагаться на тебя только в одном.
        - Я слушаю.
        - Мне хочется, чтобы ты чувствовала себя счастливой от сознания того, что твой муж состоит на службе у князя, что он занят своим делом. Только и всего. Звучит просто, не правда ли? Легкой жизни у тебя не будет. Посмотри на мужей и жен, проживших вместе долгие годы! Есть жены, не представляющие, чем занимаются их мужья. Такие мужья — несчастные люди, даже если они отдают все силы, служа стране. В собственном доме они выглядят жалкими и слабыми, вызывая сожаление. Только муж, жена которого разделяет его служебные заботы, может бесстрашно идти на бой. По-моему, это главное призвание жены самурая.
        - Понимаю.
        - Вот и хорошо. А теперь давай послушаем, какие надежды ты возлагаешь на меня. Говори честно, обещаю все исполнить.
        Нэнэ упорно молчала.
        - Если ты не хочешь назвать свои желания, позволь я сам их перечислю.
        Нэнэ улыбнулась и тут же потупила взгляд.
        - Супружеская любовь?
        - Нет…
        - Верная любовь?
        - Да…
        - Рождение здорового сына?
        Нэнэ задрожала. Если бы здесь горела лампа, то Токитиро заметил бы, что она стала пунцовой, как мак.
        На следующее утро после завершения трехдневного свадебного торжества Токитиро и его жена облачилась в самые дорогие кимоно для участия еще в одной церемонии. Они должны были нанести визит князю Нагое, выступившему посредником в их бракосочетании, и посетить еще несколько домов. Молодым казалось, что весь Киёсу смотрит на них.
        - Зайдем к господину Отоваке, — предложил Токитиро.
        - А, Обезьяна! — воскликнул Отовака, но тут же осекся. — Токитиро!
        - Я хочу познакомить тебя с женой.
        - Что? А, ну да, конечно же! Почтенная дочь лучника, господина Асано. Счастливчик, ничего не скажешь!
        Всего семь лет назад Токитиро вошел на эту веранду невзрачным продавцом иголок в грязных лохмотьях, голодный. Когда его угостили, он жадно набросился на еду.
        - Тебе так везет, что дух захватывает, — сказал Отовака. — Ладно, заходи. В доме, правда, не убрано.
        Отовака окликнул жену и сам проводил гостей. В этот миг с улицы раздался громкий крик. Это был глашатай, спешивший от одного дома к другому.
        - Немедленно прибыть к месту службы! Приказ князя Нобунаги!
        - Приказ? — переспросил Отовака. — Значит, с оружием.
        - Господин Отавака, — сказал Токитиро, — я быстро переоденусь и сразу же приду в отряд.
        До сегодняшнего дня ничто не предвещало приближения серьезных событий. Токитиро не заметил ничего настораживающего в гостях у князя Нагои. Зачем их собирают? Врожденная сообразительность Токитиро сейчас была бессильна. Стоило при нем произнести слова «война» или «битва», он сразу же догадывался, кто противник и куда направится войско. Но женитьба отвлекла его на время от текущих дел. Он задумчиво шел по самурайскому кварталу, обитатели которого с оружием выскакивали на улицу и мчались на место сбора.
        Из крепости галопом вылетело несколько всадников. Токитиро предположил, что войску предстоит далекий поход.
        Нэнэ, опередив мужа, поспешила домой.
        - Киносита! Киносита! — услышал Токитиро в квартале лучников.
        Обернувшись, он увидел Инутиё. Самурай сидел на коне в тех же доспехах, в которых сражался при Окэхадзаме, за спиной у него на бамбуковом шесте трепетал стяг с изображением цветка сливы.
        - Я только что прибыл по приказу господина Матаэмона. Бери оружие и поскорее в отряд.
        - Выступаем? — спросил Токитиро.
        Инутиё спешился.
        - Как дела?.. В последнее время?..
        - О чем ты?
        - Не притворяйся. Я хотел спросить, стали ли вы по-настоящему мужем и женой.
        - Не беспокойся.
        Инутиё громко рассмеялся:
        - В любом случае мы отправляемся на войну. Опоздаешь, так тебя поднимут на смех, мол, ясное дело — молодожен.
        - Я не обижусь.
        - Нам предстоит выйти к реке Кисо. Две тысячи пеших воинов и всадников.
        - Значит, поход на Мино.
        - Поступило секретное сообщение, будто Сайто Ёситацу из Инабаямы внезапно заболел и умер. Идем туда, чтобы выяснить, есть ли доля истины в этой истории.
        - Посмотрим. Летом, помнишь, такие же слухи ходили, и сколько волнений тогда пережили.
        - На этот раз, похоже, все верно. С точки зрения фамильных интересов дело выглядит так: Ёситацу убил князя Досана, а тот доводился тестем князю Нобунаге. По совести, Ёситацу нам враг, и мы не можем жить с ним под одним небом. Если нашему клану суждено стать главным, так мы обязаны вторгнуться в Мино.
        - И этот день близок!
        - Выступаем сегодня вечером!
        - Нет. Не думаю, что наш князь пойдет на откровенное вторжение.
        - Войско возглавят князья Кацуиэ и Нобумори. Нашего господина с нами не будет.
        - Если Ёситацу мертв, а его сын Тацуоки — совершенный глупец, остается троица из Мино — Андо, Иё и Удзииэ. Они-то живы. К тому же есть еще и Такэнака Хамбэй, который, по слухам, уединился в Курихаре. Положение сложное.
        - Такэнака Хамбэй? — переспросил Инутиё. — Тройка известна далеко за пределами Мино, но неужели Такэнака представляет угрозу?
        - Несомненно. Я — единственный его почитатель во всей Овари, — ответил Токитиро.
        - Откуда ты узнал о нем?
        - Я провел долгое время в Мино. — Токитиро запнулся на полуслове. Он никогда не рассказывал Инутиё о своих скитаниях, о времени, проведенном у Короку в Хатидзуке, о тайной миссии в Инабаяме. — Ладно, нечего время терять.
        Инутиё вскочил на коня:
        - Увидимся на месте сбора.
        - До встречи!
        Друзья разошлись в разные стороны.
        - Вот и я! — по обыкновению громко возвестил Токитиро, давая знать всем в доме — от кухонного слуги до хозяев, что молодой хозяин вернулся. Сегодня Токитиро не ждал, когда кто-нибудь выйдет его встретить.
        Войдя к себе в комнату, Токитиро не поверил собственным глазам. На новой циновке были разложены его оружие и доспехи. Нэнэ не забыла о коробочке с лекарствами, об амулете и провизии, словом, обо всем, что может понадобиться воину, собирающемуся в поход.
        - Я все собрала.
        - Замечательно! Спасибо тебе!
        Он бездумно похвалил, но вдруг его осенило, что, восхищаясь женой, до сих пор недооценивал ее. Она превзошла все его ожидания.
        Токитиро облачился в доспехи, и Нэнэ попросила его не беспокоиться о ней. Она наполнила священным сакэ глиняную чашечку.
        - Береги себя.
        - Хорошо.
        - У меня нет времени попрощаться с твоим отцом. Передай ему поклон от меня.
        - Матушка и Ояя отправились в храм Цусима, а отцу приказано оставаться в крепости, и он прислал записку, что не придет ночевать.
        - Ты остаешься одна?
        Нэнэ отвернулась, но не заплакала.
        С его тяжелым шлемом в руках она напоминала цветок, склонившийся под порывом ветра. Токитиро надел шлем, и в воздухе поплыл аромат алоэ. Он ласково улыбнулся жене и туго завязал пропитанные благовонием шнуры.
        Книга третья.
        Пятый год Эйроку.
        1562
        Персонажи и места действия
        САЙТО ТАЦУОКИ — князь Мино
        ОЯЯ — сестра Нэнэ
        САКУМА НОБУМОРИ — старший вассал князя Нобунаги
        ЭКЭЙ — буддийский монах из западных провинций
        ОСАВА ДЗИРОДЗАЭМОН — комендант крепости Унума, старший вассал Сайто
        ХИКОЭМОН — имя, данное Хатидзуке Короку, когда он стал стражником Хидэёси
        ТАКЭНАКА ХАМБЭЙ — комендант крепости на горе Бодай, старший вассал Сайто
        ОЮ — сестра Хамбэя
        КОКУМА — слуга Хамбэя
        ХОРИО МОСКЭ — оруженосец Хидэёси
        ХОСОКАВА ФУДЗИТАКА — вассал сёгуна
        ЁСИАКИ — четырнадцатый сёгун из династии Асикага
        АСАКУРА КАГЭЮКИ — военачальник из клана Асакура
        Инабаяма — главный город провинции Мино
        Гора Курихара — горное убежище Такэнаки Хамбэя
        Суномата — крепость, возведенная Хидэёси
        Гифу — название, данное Нобунагой городу Инабаяма
        Итидзёгадани — ключевая крепость клана Асакура
        Крепость на воде
        В те дни на улицах города-крепости Киёсу дети распевали шуточную песенку о приближенных Нобунаги:
        Хлопковый Токи,
        Рисовый Городза,
        Скрытный Кацуиэ,
        Озябший Нобумори.
        Хлопковый Токи — Киносита Токитиро — выступил в поход во главе небольшого войска. От его воинов требовалась полная боевая готовность, но их воинский дух был низок, а дисциплина оставляла желать лучшего. Сибата Кацуиэ и Сакума Нобумори двинулись на Суномату под барабанный бой и с развевающимися знаменами. Токитиро же выглядел скорее чиновником в инспекционной поездке или командиром запасного отряда.
        В двух ри от Киёсу отряд Токитиро нагнал одинокий всадник. Он распорядился остановить войско.
        - Это же господин Маэда Инутиё! — воскликнул старший в обозе и послал с этой вестью человека к Токитиро.
        Приказ остановиться был передан по цепочке, хотя воины еще не успели устать. Командиры и рядовые воины насторожились, потому что не верили в свою способность победить. На лицах всех независимо от чина и должности не было желания вступать в бой.
        Инутиё, спешившись, пошел в голову колонны, прислушиваясь к разговорам воинов.
        - Вот и привал!
        - Так рано?
        - Отдохнуть никогда не вредно.
        - Инутиё? — Издали завидев друга, Токитиро спешился и бросился ему навстречу.
        - Предстоящее вам сражение станет поворотным пунктом в судьбе клана Ода, — неожиданно произнес Инутиё. — Я всецело доверяюсь тебе и полагаюсь на твои силы, но весь этот поход не нравится вассалам, и в городе становится все неспокойнее. Я приехал попрощаться. Токитиро, командовать целым войском — это совсем не то, чем ты занимался раньше. Признайся, ты действительно уверен в своих силах?
        - Не беспокойся, — уверенно кивнул Токитиро и добавил: — Я кое-что придумал.
        Выслушав затею во всех подробностях, Инутиё нахмурился:
        - Я слышал о том, что, едва получив распоряжение князя, ты послал Гондзо гонцом к Хатидзуке.
        - Уже слышал? Это ведь страшная тайна!
        - Мне сказала об этом Нэнэ.
        - Женщины болтливы без меры! И Нэнэ тоже.
        - Не беспокойся и не упрекай ее. Я подошел к вашему дому, чтобы поздравить тебя с новым назначением, и нечаянно подслушал разговор Нэнэ с Гондзо. Она только что вернулась из храма Ацута, где молилась за твой успех.
        - В таком случае ты, верно, уже сообразил, что я задумал.
        - Неужели ты надеешься, что эти разбойники, которых ты просишь о помощи, окажутся надежными союзниками? А вдруг ты не сможешь с ними поладить?
        - Смогу.
        - Ну, допустим, хотя я и не понимаю, что ты им посулил. Согласился ли их главарь принять твое предложение?
        - Не хочу говорить об этом вслух.
        - Тайна?
        - Взгляни!
        Токитиро извлек из-под доспехов письмо и молча протянул его Инутиё. Это был ответ Хатидзуки Короку, доставленный Гондзо накануне вечером. Инутиё, прочитав его, не произнес ни слова, но, возвращая письмо Токитиро, с удивлением посмотрел на друга. Он смешался, не зная, что сказать.
        - Надеюсь, теперь ясно?
        - Токитиро, это явный отказ! Хатидзука пишет, что несколько поколений его клана находятся в тесных отношениях с кланом Сайто и что бесчестно порвать с ним сейчас и переметнуться на сторону Оды. Недвусмысленный отказ. Или ты углядел что-то между строк?
        - То же, что и ты. — Токитиро понурился. — Горько уклончиво говорить с тобой после того, как ты доказал свою верность, примчавшись сюда ради прощания со мной. Умоляю, вернись в крепость и спокойно служи, пока я в походе.
        - Значит, ты уверен в себе. Что ж, тебе виднее.
        - Не тревожься.
        Токитиро велел ехавшему рядом самураю привести коня Инутиё.
        - Не трать время попусту, поезжай!
        Токитиро вскочил в седло как раз в тот момент, когда привели коня Инутиё.
        - Что ж, до встречи! — Махнув другу рукой, Токитиро поскакал вперед.
        Инутиё вдруг показалось, что перед глазами у него мелькнули красные знамена без опознавательных знаков. Оглянувшись, Токитиро с улыбкой наблюдал за другом. Огромные красные стрекозы беззаботно порхали в воздухе. Инутиё молча помчался в крепость Киёсу.
        Мох в саду был удивительно густым и мягким. Сад усадьбы Хатидзуки походил на храмовый сад, куда не допускают посторонних. Заросли бамбука зеленели под сенью скал. Солнце клонилось к вечеру, вокруг царила тишина.
        «Сад многое пережил», — подумал вдруг Хатидзука Короку, войдя в ворота. Этот сад связывал его со многими поколениями предков, в давние времена поселившихся в Хатидзуке. «Неужели и мне суждено сгинуть, не основав славного рода. С другой стороны, — утешал себя Короку, — в таких испытаниях и предки повели бы себя так же». Что-то в глубине его души не поддавалось на подобные уговоры.
        В спокойные дни, как сегодня, старый дом выглядел обыкновенным замком, окруженным густой зеленью, и невозможно было представить, что его хозяин — предводитель шайки ронинов в несколько тысяч человек, которые волками рыскали по глухим тропам охваченной злосчастиями страны. Использовав тайных сторонников в Мино и в Овари, Короку обрел достаточную силу и влияние, чтобы не покориться воле Нобунаги.
        Проходя по саду, Короку крикнул в сторону главного здания:
        - Камэити! Иди сюда, да не забудь оружие!
        Камэити, старшему сыну Короку, было одиннадцать лет. Услышав отцовский приказ, он взял два учебных копья и спустился в сад.
        - Чем ты занимался?
        - Читал.
        - Пристрастишься к книгам, так забудешь о Пути Воина. Понял?
        Камэити потупился. Мальчик отличался от могучего кряжистого отца и внешне, и по складу характера. Его тянуло к умным беседам и изящным манерам. Всем казалось, что Короку повезло с наследником, но судьба сына не давала покоя отцу. Две с лишним тысячи его воинов были людьми грубыми и невежественными, обыкновенными сельскими самураями. Не удастся главе клана удержать их в руках, так о Хатидзуке вскоре никто и не вспомнит. В мире зверей слабый становится добычей сильного.
        Каждый раз Короку, глядя на сына, испытывал страх, что пришел конец их фамильному древу. В душе он бранил Камэити за благородство и страсть к учению. В свободную минуту он учил мальчика боевым искусствам, пытаясь вдохнуть в него хотя бы искорку воинственного духа, которым обладал сам.
        - Возьми копье!
        - Слушаюсь!
        - Прими правильную стойку и нанеси мне удар. Забудь, что перед тобой отец.
        Короку с копьем напал на сына, словно имел дело со взрослым соперником.
        От громоподобного голоса отца Камэити зажмурился и отступил на шаг назад. Безжалостное копье Короку больно ударило мальчика по плечу. Камэити, вскрикнув, без чувств упал на землю.
        Мацунами, жена Короку, уже примчалась в сад, пылая от гнева.
        - Куда он тебя ударил? Камэити! Сынок! — запричитала она.
        Не скрывая от мужа раздражения, Мацунами распорядилась принести в сад воду и притирания.
        Слуги старались держаться подальше от своего господина. Короку имел свирепый вид.
        - Глупая ты женщина! — обрушился он на жену. — Нечего плакать и утешать его! Камэити по твоей вине такой слабак. Не умрет! Ступай прочь отсюда!
        Мацунами отерла слезы и тем же полотенцем вытерла кровь с разбитой губы Камэити. Она крепко обняла сына. Губу он или прикусил, или разбил о камень при падении.
        - Ему ведь больно! Соображать надо, ребенок же перед тобой!
        Мацунами никогда не вступала с мужем в спор. Как у всех женщин тех времен, ее единственным оружием были слезы.
        Камэити наконец очнулся.
        - Все хорошо, матушка. Пустяки, — промолвил он.
        Затем взял копье и поднялся на ноги, скрежеща зубами от боли, но, пожалуй, впервые выказав силу воли, которая могла бы порадовать его отца.
        - Я готов к бою, — сказал он.
        - Вот и ударь меня как следует, пока ты такой решительный, — ухмыльнулся Короку.
        В это время в саду появился один из его подданных. Он сообщил Короку, что к главным воротам прибыл какой-то всадник, назвавшийся посланцем от князя Нобунаги. Он привязал лошадь у ворот и заявил, что ему необходимо поговорить с Короку наедине.
        - И вообще он какой-то странный, — добавил подданный. — Без спросу прошел через главные ворота, один, без свиты, словно у себя дома. Говорил при этом какую-то ерунду, мол, тут все, как и прежде. Голуби и те гуляют, как всегда. Заметил, что павлония очень подросла… Что-то не похож он на посланца клана Ода.
        Короку задумался.
        - Как его зовут? — спросил он.
        - Киносита Токитиро.
        - Ясно!
        Сомнения Короку мгновенно растаяли.
        - Должно быть, это тот же человек который писал мне раньше. Разговаривать мне с ним не о чем. Отошлите его прочь!
        Подданный отправился исполнять приказ.
        - Прошу тебя, — сказала Мацунами, — пожалуйста, избавь Камэити от тренировок хотя бы сегодня. Смотри, какой он бледный. И губа распухла.
        - Г-м-м… Ладно, забери его.
        Короку оставил и сына, и копья заботам жены.
        - Не балуй его. И не давай ему много книг. С годами он тебя за это не поблагодарит!
        Короку направился к дому. Он было уже снял сандалии, когда перед ним вырос все тот же подданный.
        - Господин, приезжий ведет себя странно. Отказывается уходить. Он через боковые ворота прошел на конюшню и разговаривает с конюхом и садовником, словно они старинные его знакомые.
        - Я приказал вышвырнуть его! Нечего церемониться с людьми Оды!
        - Да я и не выказывал вежливость, но когда люди подступились к нему, грозя перекинуть его через стену, он попросил меня еще раз сходить к вам. Он просил передать, что он тот самый Хиёси, который повстречался вам десять лет назад на реке Яхаги. Держался при этом с таким видом, будто его и пальцем нельзя тронуть.
        - Река Яхаги? — недоуменно произнес Короку.
        - Вы его не помните?
        - Нет.
        - Выходит, он и впрямь чудаковат. Побить его, усадить на лошадь, да и погнать до самого Киёсу? — спросил подданный, которому надоело бегать взад-вперед. С лицом, не предвещавшим ничего хорошего для Токитиро, он побежал к воротам. Короку, стоя уже на веранде, внезапно остановил его:
        - Стой!
        - Слушаюсь!
        - А это, случаем, не Обезьяна?
        - Вам знакомо это прозвище? Он сказал, что, если вы не вспомните Хиёси, то непременно припомните Обезьяну.
        - Обезьяна!
        - Вы с ним знакомы?
        - Смышленый был парнишка, крутился тут какое-то время. В саду подметал и Камэити нянчил.
        - Не странно ли, что он прибыл от самого Нобунаги?
        - Занятно! Как он выглядит?
        - Очень важно.
        - Да ну?
        - В короткой накидке поверх доспехов и, похоже, проделал приличный путь. Конь в пыли и в грязи, а к седлу привьючен короб со съестными припасами и другими походными пожитками.
        - Впусти его в дом.
        - В дом?
        - Надо посмотреть, о ком идет речь.
        Короку уселся на веранде.
        Хатидзука находилась недалеко от крепости Киёсу. Деревня была частью провинции, которой правил клан Ода, но Короку не признавал Нобунагу и не состоял у Оды на службе. Его отец и Сайто из Мино постоянно поддерживали друг друга, а разбойники-ронины умеют хранить преданность. В эти тревожные времена они могли бы не хвастаясь сказать, что держат свои обещания вернее, чем истинно самурайские семьи. Жили они в дикости, разбойничали на дорогах, но шайки ронинов представляли собой семьи, в которых предводитель и его сподручные питают друг к другу родственные чувства. Предательство и бесчестье в таких семьях не допускались. Короку был отцом своим помощникам и устанавливал строгий поводок в шайке.
        После убийства Досана и смерти Ёситацу в провинции Мино возникли серьезные беспорядки. На судьбе Короку это отразилось не лучшим образом. Жалованье, которое он получал при жизни Досана, перестали платить с тех пор, как Ода выставил заставы на всех дорогах из Овари в Мино. Но и теперь Короку не хотел отступаться от своих давних обязательств. Враждебность его к клану Ода усиливалась с каждым днем. В последние годы он тайно поддерживал перебежчиков из лагеря Нобунаги и постоянно подстрекал к бунту в провинции Овари.
        - Я привел его, господин, — произнес подданный, приближаясь к дому.
        Шестеро ронинов на всякий случай окружили вошедшего в сад Токитиро.
        Короку мрачно посмотрел на него.
        - Подойди! — властно сказал он.
        Человек, представший перед Короку, выглядел просто, кратким было и его приветствие:
        - Сколько воды утекло с тех пор!
        Короку пристально посмотрел на него:
        - Нет сомнений, Обезьяна! Ты не очень изменился за эти годы.
        Короку имел в виду не лицо Токитиро, а его облик в целом. Он отчетливо вспомнил ту ночь на реке Яхаги десять лет назад, когда Токитиро в грязных обносках, измазанный глиной спал в лодке. Когда мальчика разбудили, он удивил всех напыщенной речью и боевым духом. Потом при свете фонарей увидели, что перед ними странного вида подросток.
        Токитиро заговорил почтительно, не желая подчеркивать, как изменилось его положение с тех пор, как он расстался с Короку.
        - Боюсь, что в последние годы я не уделял вам должного внимания. Отрадно видеть вас, как обычно, в добром здравии. И господин Камэити, верно, совсем большой… Супруга ваша, надеюсь, здорова? Такое ощущение, будто десятилетней разлуки как не бывало.
        Оглядывая деревья в лесу и дом, Токитиро взволнованно начал вспоминать о том, как набирал воду из каменного колодца, как хозяин бранил его, как он носил на спине маленького Камэити и ловил для него цикад.
        Короку, однако, не пускался в воспоминания о былом, а только не сводил глаз с Токитиро, и когда наконец заговорил, тон его был резким.
        - Обезьяна, — намеренно обратился он к гостю с презрительной кличкой, — стал ли ты самураем?
        Вопрос был лишним, достаточно было одного взгляда на одежду Токитиро. Тот, однако, не смутился:
        - Да. Вам, должно быть, ясно, что я получаю скудное жалованье, но самураем вот-вот стану. Надеюсь, вы рады. Я проделал утомительное путешествие из лагеря в Суномате отчасти и потому, что хотел порадовать вас своим новым положением.
        Короку натянуто улыбнулся:
        - Хорошие времена настали, не так ли? Нашлись люди, подобравшие на самурайскую службу даже такого, как ты. Кто твой господин?
        - Князь Ода Нобунага.
        - Этот невежа?
        - Честно говоря… — Токитиро изменил тон. — Я слишком увлекся описанием своей жизни, но сегодня меня зовут Киносита Токитиро и прибыл я к вам по приказу князя Нобунаги.
        - Значит, ты гонец?
        - А что это мы на пороге? Простите, но я войду в дом!
        Не дожидаясь хозяйского приглашения, Токитиро снял сандалии, поднялся на веранду, где сидел Короку, и опустился на почетное место.
        Короку, громко хмыкнув, не тронулся с места. Он нехотя повернулся к гостю и произнес:
        - Обезьяна?
        Токитиро прежде откликался на это имя, но сейчас предпочел промолчать. Он молча уставился на Короку, который неожиданно начал осыпать его насмешками:
        - Ну, Обезьяна, что примолк? До сих пор ты разговаривал как простой человек. Ждешь почета как гонец Нобунаги?
        - Непременно.
        - Тогда убирайся прочь! Слышишь, Обезьяна! Пошел вон!
        Короку спустился в сад. Голос его звучал грозно, а в глазах горел опасный огонек.
        - Твой князь Нобунага может считать Хатидзуку своей вассальной областью, но почти вся земля Кайто находится в моей власти. Не стану напоминать, что ни я и ни один из моих предшественников не брали у Нобунаги ни зернышка риса. Не ему держаться со мной как со своим подданным. Глупость какая! Уходи, Обезьяна! Осмелишься еще раз нагрубить мне, так я тебя убью! — Пристально посмотрев на Токитиро, он продолжил: — Доложи Нобунаге: что мы с ним равны. Если у него есть дело ко мне, пусть приезжает сам. Понял, Обезьяна?
        - Нет.
        - Что?
        - Стыдно слушать вас. Вы — лишь вожак шайки неотесанных разбойников!
        - Что? Да как ты смеешь!
        Короку подошел к Токитиро, угрожающе опустив руку на рукоять меча.
        - Повтори, Обезьяна!
        - Сядьте.
        - Заткнись!
        - Прошу вас, сядьте. Мне нужно кое-что сказать вам.
        - Я приказал тебе замолчать!
        - Хочу доказать вам, насколько вы грубы, и научить кое-чему. Садитесь.
        - Ты…
        - Погоди-ка, Короку. Если ты хочешь убить меня, то лучше места не найти, но стоит ли торопиться? Тебе никто не помешает. Если ты убьешь меня сию минуту, кто преподаст тебе урок?
        - Ты… Ты совсем сошел с ума!
        - Сядь! Не упрямься! Не важничай. Я хочу сказать тебе не только о князе Нобунаге и о его отношениях с кланом Хатидзука. Начнем с того, что вы оба живете в одной стране — в Японии. Ты утверждаешь, что князь Нобунага не является владыкой всей провинции. Разумные слова, я с тобой согласен, но ошибаешься ты в другом, считая Хатидзуку наследственным владением. Глубокое заблуждение!
        - Что ты сказал?
        - Каждый клочок земли, будь это Хатидзука или Овари, любой залив и пролив, земля, находящаяся в личном владении, является частью Империи — это главное. Согласен, Короку?
        - Допустим.
        - Утверждать, что земля принадлежит тебе и обнажать меч в ответ на мои слова, — значит проявлять крайнее непочтение к императору! Простой крестьянин не повел бы себя подобным образом, а ты как-никак предводитель трех тысяч ронинов! Сядь и выслушай меня!
        Эти слова Токитиро произнес отнюдь не из желания приструнить Короку, они вырвались наружу непроизвольно, словно под воздействием какого-то мощного импульса.
        - Господин Короку, сядьте! Извольте поступить, как вам сказано!
        «Кто это?» — изумленно подумал Короку, повернувшись на крик. Токитиро в недоумении огляделся по сторонам. В зеленоватом свете, который падал из сада, в коридоре у выхода на веранду стоял человек в одежде священника.
        - Ах, это вы, господин Экэй, — наконец разглядел человека Короку.
        - Совершенно верно. Неучтиво кричать на вас со стороны, но меня заинтересовал ваш спор. — На лице Экэя играла легкая улыбка.
        - Мы помешали вам. Пожалуйста, простите меня. Я немедленно вышвырну этого грубияна, — хладнокровно ответил Короку.
        - Не торопитесь, господин Короку! — Экэй вышел на веранду. — Это вы грубите.
        Экэй, гостивший в доме, был странствующим монахом лет сорока. Крепким телосложением он походил на потомственного воина. Достопримечательностью его внешности служил огромный рот. Смекнув, что монах поддержит Токитиро, Короку растерялся.
        - Как это я грублю?
        - Глупо с порога отвергать все, что говорит посланец. Господин Токитиро просто напомнил, что ни эта деревня, ни вся провинция Овари не принадлежат ни Нобунаге, ни клану Хатидзука. Они являются собственностью императора Японии. Можете ли вы это оспаривать? Нет. Высказывание каких-либо сомнений по этому поводу означает государственную измену и заговор против императора — вот о чем напомнил вам посланец, и он прав. Так что спокойно сядьте и внимательно выслушайте то, что должен передать посланец. А уж потом решайте, принимать или отвергнуть его предложение. Таково мнение смиренного монаха.
        Короку, при внешней грубости, вовсе не был невежественным и глупым разбойником. Он знал толк в литературе и обычаях своей страны. Гордился он и своей родословной.
        - Прошу прощения! Не важно, какая персона держит речь, в любом случае нужно выслушать говорящего. Такова традиция, поэтому я готов слушать господина Токитиро.
        Экэй обрадовался, что Короку утихомирился.
        - С моей стороны неучтиво присутствовать при вашем разговоре, поэтому я удаляюсь. Господин Короку, прежде чем вы дадите гостю окончательный ответ, зайдите, пожалуйста, ко мне. Я хочу кое-что сказать вам. — С этими словами Экэй ушел.
        Короку кивнул в ответ и повернулся к Токитиро, чтобы извиниться:
        - Обезьяна!.. Вернее, достопочтенный посланец князя Оды, какое дело привело вас сюда? Пожалуйста, изложите его покороче.
        Токитиро облизнул пересохшие губы. Он понял, что настало решающее мгновение. Сумеет ли он, используя все свое красноречие и хладнокровие, убедить этого человека? Сооружение крепости в Суномате, дальнейшая судьба Токитиро, возвышение или падение клана Ода — все зависело от согласия или отказа Короку на предложение, которое он сейчас выслушает. Токитиро волновался.
        - Собственно говоря, ничего нового у меня нет. Речь идет о том предложении, которое я сделал ранее через моего слугу Гондзо.
        - Я решительно отказался, о чем известил в письме. Читал мое послание?
        - Да.
        Видя непреклонность собеседника, Токитиро приуныл:
        - Гондзо привез вам мое письмо, а сегодня я передаю вам просьбу князя Нобунаги.
        - Не имею ни малейшего желания поддерживать клан Ода, независимо от того, кто меня попросит. Я не хочу дважды писать одно и то же.
        - Вы, значит, решили погубить доверившихся вам людей и весь родной край?
        - Что-о-о?
        - Не сердитесь! Вы дали мне стол и кров десять лет назад. Глубокое сожаление вызывает то обстоятельство, что вы, незаурядный человек, вынуждены прозябать в такой глуши, не находя достойного применения своим способностям. С точки зрения благополучия страны я считаю прискорбным решение, которое обрекает клан Хатидзука на бесславное самоуничтожение. Я предпринял последнюю попытку обратиться к вам, чтобы поблагодарить за доброту, которой вы одарили когда-то деревенского оборванца.
        - Послушай, Токитиро.
        - Да?
        - Ты слишком молод. Ты не можешь достойно представлять своего господина. Ты недостаточно красноречив. Ты не убеждаешь, а сердишь собеседника, а мне, право, не хотелось бы всерьез рассердиться на тебя. Не лучше ли тебе покинуть мой дом, пока ты не зашел непростительно далеко в своих рассуждениях?
        - Я не уйду, пока не выскажу всего, что думаю.
        - Твое рвение понятно, смотри только, чтобы голова твоя уцелела.
        - Благодарю за предупреждение. Слывущее дурацким рвение присуще тем, кто стремится к великой цели и умеет добиться ее. Истинный мудрец не всегда избирает тропу мудрости. Мне кажется, что вы считаете себя умнее, чем я. А на самом деле вы похожи на чудака, который забрался на крышу, чтобы получше рассмотреть пожар в собственном доме. И ни шагу с крыши, хотя пламя бушует со всех сторон. А силы у вас — всего три тысячи ронинов!
        - Обезьяна! Побереги голову и придержи язык!
        - Разве речь идет о моей голове? Ошибаетесь, о вашей! Если вы сохраните верность клану Сайто, задумайтесь, с кем вы связались! Сайто способны на любое зверство, на подлость и предательство. Или вы считаете, что и в других провинциях человеческие добродетели попираются с такой же жестокостью, как и в Мино? Неужели вам не страшно за своего сына? Разве у вас нет семьи? Последуйте примеру Микавы! Князь Иэясу заключил с кланом Ода договор о нерасторжимом союзе. Клан Сайто рухнет, и вас, приверженцев Имагавы, растопчет клан Токугава. Если вы попытаетесь вступить в союз с Исэ, вас окружит клан Ода. Безразлично, чьего покровительства или союза вы станете искать, никто, даже вы сами не сможете защитить собственную семью. Вам останется одно: вынужденная изоляция и самоуничтожение. Согласны?
        Короку молчал, словно онемел, поддавшись красноречию Токитиро. Токитиро говорил с убежденностью в своей правоте, не пытаясь гипнотизировать собеседника пристальным взглядом или подавлять высокомерием. Уверенность в себе, помноженная на вдохновение, прибавляет убедительности речам.
        - Еще раз предлагаю вам все тщательно обдумать. Ни один умный человек без негодования не может взирать на безнравственность и произвол, царящие в Мино. Вступая в союз с вероломной провинцией, вы обрекаете себя на уничтожение. Пройдя по этой дорожке до естественного конца, вправе ли вы надеяться, что вашу неизбежную смерть кто-нибудь назовет героической и скажет, что вы достойно прошли Путь Воина? Вам следует разорвать позорный для вас союз и встретиться с моим господином, князем Нобунагой. Справедливо говорят, что Япония кишит воинами, но никто не сравнится с князем Нобунагой и не превзойдет его в полководческом искусстве. Или вы полагаете, что все останется без перемен? Вероятно, не стоит говорить об этом, но сёгунат Асикага изжил себя. Никто не подчиняется сёгуну, а его чиновники давным-давно доказали неспособность управлять страной. Каждая провинция, замкнувшись в себе, окапывается на своей земле, кормит и поит своих воинов, пополняет запасы оружия, правдами и неправдами добывая ружья. Единственный способ выжить сегодня заключается в том, чтобы вовремя распознать, кто из соперничающих князей
способен взять власть в стране и навести в ней порядок.
        Впервые за всю беседу Короку неохотно кивнул в знак согласия.
        Токитиро, почувствовав перемену в его настроении, продолжил:
        - Такой человек есть, и он обладает даром предвидения. Только слепец не заметит этого. Храня верность клану Сайто, вы пренебрегаете высшей верностью ради низменной, что прискорбно и для вас, и для князя Нобунаги. Отвлекитесь от повседневных мелочей, окиньте мысленным взором всю Японию. Мне, недостойному, поручено возведение крепости в Суномате, после чего я должен во главе передового отряда войск Нобунаги вторгнуться в Мино. У клана Ода достаточно умных и отважных боевых командиров, и если князь Нобунага не погнушался ввести в их круг меня, в недавнем прошлом ничтожество, значит, он воистину не чета обыкновенным правителям. По распоряжению князя Нобунаги комендантом крепости Суномата станет тот, кто ее построит. Скажите, был ли прежде более подходящий случай, чтобы возвыситься таким, как мы с вами? Я не лукавлю и не хвастаюсь. Я не для того пустился в пространные объяснения. Я решил воспользоваться этой редкой возможностью и поставил свою жизнь на карту, приехав сюда с желанием вас убедить. Если я ошибся, то готов умереть. Я прибыл к вам не с пустыми руками, а с обозом из трех лошадей, груженных
золотом и серебром на военные издержки и жалованье вашим людям. Буду весьма признателен, если вы сочтете возможным принять скромный дар.
        Едва Токитиро закончил речь, как кто-то окликнул Короку из глубины сада.
        - Дядюшка! — произнес самурай, простершийся в поклоне.
        - Кто осмелился назвать меня дядюшкой? — спросил Короку, пристально поглядев на воина.
        - Сколько лет прошло! — сказал тот, поднимая голову.
        - Тэндзо! — воскликнул потрясенный Короку.
        - Да, это я, недостойный.
        - Как ты здесь оказался?
        - Не думал, что придется свидеться с вами, но благодаря доброте господина Токитиро я получил возможность сопровождать его в этой поездке.
        - Что? Вы прибыли вместе?
        - После того как я восстал против вас и бежал из Хатидзуки, я несколько лет провел на службе у клана Такэда в Каи. Я был там лазутчиком-ниндзя. Года три назад мне приказали отправиться лазутчиком в Киёсу. Люди князя Нобунаги меня разоблачили и бросили в темницу. Меня освободили лишь благодаря заступничеству господина Токитиро.
        - И ты теперь оруженосец этого господина?
        - Нет. Теперь я служу тайным лазутчиком клану Ода. Когда господина Токитиро назначили в Суномату, я попросил разрешения сопровождать его.
        - Вот как? — Короку, не веря собственным глазам, смотрел на племянника.
        Изменилась не только его внешность, но и его характер. Тэндзо, буян и разбойник, вспыльчивый и самовольный даже по меркам Хатидзуки, переменился до неузнаваемости. Он был кроток и раскаивался в былых прегрешениях, не стыдясь просить прощения. Десять лет назад Короку конечно же разорвал бы его на куски.
        Взбешенный злодеяниями Тэндзо, он тогда гнался за племянником до границы с Каи, чтобы покарать его. Сейчас Короку встретился взглядом с кроткими глазами Тэндзо, и былой гнев исчез. Причина была не только в кровном родстве, Короку видел перед собой нового Тэндзо.
        - Не будем сейчас говорить об этом, по-моему, ваш семейный разговор лучше отложить на потом, — сказал Токитиро, — но я бы на вашем месте простил племянника. Тэндзо теперь верно служит клану Ода. Он покаялся в былых злодеяниях и не раз говорил мне о том, что ему хочется извиниться лично перед вами. Понятный нам всем стыд помешал ему прибыть сюда раньше. У меня появились в Хатидзуке дела, и я подумал, что Тэндзо судьба посылает случай исполнить давнее желание. Восстановите родственные отношения, и вас обоих ждет светлое будущее.
        Проникновенные слова Токитиро не позволили Короку вспоминать былые прегрешения племянника и покарать его. Почувствовав, что Короку поддается на уговоры, Токитиро поспешил воспользоваться удобным моментом.
        - Тэндзо, ты доставил золото и серебро? — строго спросил Токитиро.
        - Да, господин.
        - Осмотрим привезенное вместе с теми, кому оно предназначено. Тэндзо, вели слуге нести все сюда!
        - Слушаюсь, господин.
        Тэндзо уже сорвался с места, но тут заговорил Короку:
        - Не спеши, Тэндзо. Я не могу принять таких даров. Стоит мне прикоснуться к ним, и это будет означать, что я поступаю на службу к Оде. Я должен подумать. — Короку покраснел. Он резко поднялся и пошел в глубь дома.
        Экэй писал путевые заметки в своей комнате, но как раз в этот момент он решил отвлечься от своего занятия.
        - Господин Короку? — произнес Экэй, входя в покои хозяина, но того там не оказалось. Монах заглянул в комнату с домашним алтарем. Короку сидел, сложив руки на груди, перед поминальными табличками с именами предков.
        - Вы уже дали ответ посланцу князя Нобунаги?
        - Он еще не уехал. Чем сильнее он уговаривал меня, тем больше опасностей я находил в его предложениях, поэтому я решил просто удалиться.
        - Вы удалились, но едва ли он уедет ни с чем.
        Короку промолчал.
        - Господин Короку?
        - Да?
        - Говорят, этот посланец когда-то служил в вашем доме простым работником.
        - Я называл его Обезьяной и понятия не имел, откуда он родом. Я случайно встретил его на берегу Яхаги и дал ему работу.
        - Это и плохо.
        - Что именно?
        - Вы помните его простым слугой, что мешает вам увидеть в нем теперешнего человека.
        - Вы считаете, что он заслуживает внимания?
        - Я никогда так не удивлялся, как сегодня.
        - Правда?
        - Начнем с его необычного лица. Когда я сужу о характере человека по его лицу, то, как правило, держу свои выводы при себе. Сегодня я просто испугался. Этому человеку суждено совершить нечто выдающееся.
        - Обезьяне?
        - Именно. Допускаю, что со временем он станет правителем всей страны. В другой стране, где нет наследственной императорской власти, он стал бы императором.
        - Подумайте, что вы говорите!
        - Мне показалось, что вы недостаточно серьезно отнеслись к его предложению, поэтому и вмешался, прежде чем вы дали окончательный ответ. Оставьте предубеждения! Разглядите человека не глазами, а сердцем. Если посланец уедет, получив ваш отказ, вы будете горько и долго раскаиваться в содеянном.
        - Как вы можете уверенно судить о человеке, которого видите впервые?
        - Я делаю выводы не только по его лицу. Меня поразили его рассуждения о порядке и справедливости, то, что он не ответил на явную вашу неприязнь и презрение, а продолжал вежливо и уверенно убеждать вас. Он, несомненно, человек справедливый, откровенный, порывистый, но умеющий обуздывать себя. Он непременно станет великим человеком!
        Короку пал ниц перед монахом:
        - Покоряюсь вашей мудрости. Признаюсь, во многом в характере я уступаю этому человеку. Отбросив ложное самолюбие, я немедленно дам ему положительный ответ. Благодарю вас за то, что вы открыли мне глаза на истину.
        Короку торопливо вышел из комнаты, глаза у него горели, словно он в эти мгновения прозрел начало новых времен.
        Ночью через несколько часов после прибытия Токитиро в Хатидзуку двое всадников помчались в сторону Киёсу. Никто не догадался бы, что это Короку и Токитиро. Той же ночью Нобунага принял их в одной из комнат в крепости и имел с ними продолжительный разговор. Немногие посвященные, в том числе и Тэндзо, знали или догадывались, что означает эта тайная встреча.
        На следующий день Короку созвал военный совет. Все, кто откликнулся на его призыв, были, разумеется, ронинами. На протяжении многих лет они признавали Короку своим вожаком, во всем полагаясь на него и повинуясь ему, как князья могущественных провинций следовали указам сёгуна. Каждый член совета был вожаком отряда ронинов в своей деревне. Обычно они отсиживались по домам, ожидая, когда предводителю понадобятся их услуги. Ронины изумились, увидев на совете Ватанабэ Тэндзо из Микурии, который десять лет назад восстал против Короку, своего родного дяди.
        Все расселись по местам, и Короку объявил о решении разорвать союз с кланом Сайто и встать на сторону Оды. Он объяснил собравшимся, почему возвратился и получил прощение его племянник. В заключение речи Короку сказал:
        - Понимаю, некоторые из вас в душе не согласны со мною, а кого-то связывают с кланом Сайто неразрывные узы. Я не намерен никому навязывать свою волю. Можете без малейших колебаний расстаться со мной, я никогда не упрекну тех, кто встанет на сторону Мино.
        Никто не спешил воспользоваться предложенным выбором. С разрешения Короку заговорил Токитиро:
        - Князь Нобунага поручил мне воздвигнуть крепость в Суномате. До сих пор каждый из вас жил вольно, в свое удовольствие. Доводилось ли кому-нибудь из вас служить в крепости? Времена меняются. Горы и долины, дававшие вам приют прежде, теперь уже небезопасны. Такова воля истории. Вы могли оставаться ронинами потому, что сёгун обладает лишь видимостью власти. Неужели вы думаете, что сёгунату суждены долгие дни? Меняется наш народ, наступает новое время. Мы должны жить не ради себя, а во имя наших детей и внуков. Вам предоставляется возможность стать законными хозяевами в этом мире, стать истинными самураями, исповедующими подлинный Путь Воина. Не упустите эту возможность!
        Члены совета ответили на страстную речь Токитиро глубоким молчанием, но не выказали и недовольства. Люди, привыкшие жить без заботы о завтрашнем дне, мучительно вдумывались в непривычные для них слова.
        - Я согласен, — наконец подал голос один из ронинов.
        И вскоре голоса участников совета слились в дружный хор. Они понимали, что, вступая в союз с Одой, рискуют жизнью, но глаза их горели решимостью.
        Удары топора… и дерево шумно рушится в воду реки Кисо. Поваленные деревья связывают в плоты и пускают вниз по течению, туда, где Кисо сливается с реками Иби и Ябу, текущими с севера и запада, потом бревна выносит на широкую песчаную полосу в Суномате. Суномата — ключевой пункт на границе провинций Мино и Овари. Здесь не впервые пытались возвести крепость, но усилия Сакумы Нобумори, Сибаты Кацуиэ и Оды Кагэю оказались тщетными.
        - Пустая трата времени. С таким же успехом можно построить каменный корабль и пуститься на нем по морю!
        Воины Сайто с противоположного берега смотрели на начало работ, подшучивая над Одой.
        - Четвертая попытка!
        - Повторение собственных ошибок — признак безнадежной глупости.
        - Кто же начальствует над живыми мертвецами? Жаль его, хотя он и враг. Как его зовут?
        - Вроде бы Киносита Токитиро. Не слышал этого имени прежде.
        - Киносита… Это тот, кого кличут Обезьяной. Мелкий чиновник, младший командир. Ему, верно, платят не больше пятидесяти канов, от силы — шестьдесят!
        - Такое ничтожество на должности полководца? Они, похоже, от нечего делать дурачатся.
        - А уж не военная ли это хитрость?
        - Кто их знает? Отвлекают наше внимание, а сами затевают переправу через реку в другом месте.
        Воины Мино веселились, следя за строительством крепости на другом берегу реки. Незаметно прошел месяц с того дня, как Токитиро привел на стройку две тысячи ронинов из Хатидзуки. Раза три проносились сильные ливни, помогая сплавлять лес. Однажды ночью река затопила прибрежную песчаную полосу, но люди спокойно вышли на работу. Успеют ли построить внешний вал до наступления сезона дождей? Кто победит — природа или человек?
        Ронины трудились, забыв об отдыхе и сне. Постепенно количество строителей увеличилось до пяти тысяч.
        Токитиро не понукал людей. Они честно старались, и работа продвигалось быстро. Крепость росла на глазах.
        Ронины оказались людьми бывалыми. Они привыкли странствовать по горам и равнинам, прекрасно разбирались в течениях рек и в земляных работах.
        Они старались, потому что возводили крепость для себя. Они прощались с прежней буйной жизнью, радуясь тому, что наконец занялись настоящим делом.
        - Эта дамба выдержит, даже если все три реки разольются сразу, — гордо заявил один из ронинов.
        Меньше чем за месяц строители выровняли участок земли, который оказался даже больше, чем нужно, и насыпали вал, соединяющий находящуюся на отмели крепость с берегом.
        Люди из Мино с любопытством следили за строительством.
        - Похоже, у них получается, правда?
        - Каменных стен они пока не возвели, так что о крепости говорить рано, но с земляными работами они действительно справились.
        - Не видно ни плотников, ни штукатуров.
        - Готов побиться об заклад, что они понадобятся месяца через три.
        Воины Мино глазели на другой берег от скуки. Река в этом месте была широкой. В солнечные дни над водой клубился легкий туман. Не просто было рассмотреть все подробности строительства на другом берегу. Порой ветер дул со стороны Овари, и воины Мино слышали грохот камней и голоса работников.
        - Не напасть ли на них прямо в разгар работ?
        - Нельзя, таков строжайший приказ военачальника Фувы.
        - Какой еще приказ?
        - Ни единого выстрела. Пусть работают.
        - Выходит, нам велено дожидаться, пока они построят крепость?
        - Сначала намеревались атаковать их, как только начнутся работы. Потом решили дождаться, пока крепость возведут наполовину, чтобы разрушить ее до основания. Теперь вот приказано сидеть сложа руки, пока не достроят.
        - А потом?
        - Понятное дело, захватить крепость!
        - Пусть враг поработает, а мы отнимем готовую крепость.
        - Точно!
        - Хитро придумано! Прежде на строительстве командовали опытные и искусные военачальники, а этот новый, как его там, Киносита — жалкий пеший воин.
        Один из воинов оборвал болтуна строгим взглядом.
        В шатер, запыхавшись, вбежал еще один стражник. Только что к берегу Мино причалила лодка, приплывшая из верховьев. Военачальник с пышными бакенбардами сошел на берег в сопровождении нескольких оруженосцев, следом свели на берег его коня.
        - Тигр! — сказал один из воинов.
        - Тигр Унумы прибыл к нам! — зашептались стражники, опасливо переглядываясь. Это был князь из крепости Унума, расположенной в верховьях реки. Он был один из самых яростных и честолюбивых полководцев во всем Мино, а звали его Осава Дзиродзаэмон. Он был так крут нравом, что матери в Инабаяме пугали им детей, говоря: «Вот придет за тобой Тигр!» И вот сам Осава шагнул в шатер.
        - Здесь ли военачальник Фува? — спросил Осава.
        - Да, господин. Он в лагере.
        - Не стал бы тащить его оттуда, но разговаривать здесь удобнее. Немедленно позовите его сюда.
        - Слушаюсь, господин! — Воин бросился исполнять поручение.
        Вскоре Фува Хэйсиро в сопровождении нескольких командиров явился на берег.
        - Тигр! Интересно, что ему нужно? — бормотал на ходу Фува, и его торопливая поступь показывала, что он ожидает напряженного разговора.
        - Благодарю вас за то, что вы пришли на берег.
        - Не стоит благодарности! Чем я могу быть вам полезен? — спросил Фува.
        - Не чем, а где. — Осава указал рукой в сторону противоположного берега.
        - Во вражеской Суномате?
        - Вот именно. Не сомневаюсь, что вы наблюдаете за нею денно и нощно.
        - Разумеется! Вам не стоит волноваться, мы постоянно начеку.
        - Хорошо! Вверенная мне крепость расположена в верховьях реки, но я решил не ограничиваться обороной одной Унумы.
        - Прекрасно!
        - Время от времени я спускаюсь по реке на лодке или еду верхом по берегу, чтобы посмотреть, как у вас обстоят дела, а сегодня я поражен. Мне кажется, я уже опоздал, а у вас в лагере тишина и покой. Что вы намерены теперь предпринять?
        - Что вы имеете в виду, говоря, что опоздали?
        - Я имею в виду то, что возведение вражеской крепости зашло непозволительно далеко. Насколько я вижу с такого расстояния, уже готов второй ряд береговых укреплений, крепостное пространство огорожено и почти наполовину обнесено каменной стеной.
        Фува обиженно хмыкнул.
        - И может, — продолжил Осава, — плотники уже тешут бревна для построек где-нибудь в горах за Суноматой? Откуда нам знать, не завершают ли в крепости внутреннюю планировку, начиная с подъемного моста и кончая тайными ходами? Вот что я имею в виду!
        - Г-м-м… понятно.
        - По ночам противник отдыхает и едва ли выставляет дозор. Мастеровые будут только мешать в бою, поэтому мы предпримем сейчас мощную атаку, переправившись через реку под покровом тьмы, и обрушимся на них сразу с трех сторон. Мы вырвем это древо зла вместе с корнем. Иначе однажды утром проснемся и обнаружим, что на том берегу стоит неприступная крепость. Нельзя терять бдительность!
        - Вот именно.
        - Значит, вы согласны?
        Фува расхохотался:
        - Воистину, господин Осава! Неужели вы действительно проделали весь путь к нам лишь потому, что недостроенная крепость внушает вам такое беспокойство?
        - Я засомневался в вашей проницательности, поэтому и решил растолковать вам истинное положение дел непосредственно на берегу реки.
        - Вы, по-моему, позволяете себе лишнего! Для мудрого военачальника вы чересчур близоруки. На этот раз я позволяю нашему врагу возвести такую крепость, какую ему хочется. Разве вы не видите?
        - Это-то я вижу! Предполагаю, что ваш замысел заключается в том, чтобы позволить клану Ода завершить строительство крепости, затем штурмом выбить из нее врага и превратить Суномату в опорный пункт нашей провинции.
        - Совершенно верно.
        - Допускаю, что именно такие указания вы получили, но подобная стратегия весьма опасна, когда не знаешь мощи соперника. Я не могу равнодушно смотреть на разложение и гибель нашего войска.
        - Какое еще разложение? О чем это вы?
        - Промойте уши и прислушайтесь к шуму с того берега, тогда поймете, как продвинулось строительство. По-моему, там работают не только мастеровые, но и воины. Все не так, как во времена Нобумори и Кацуиэ. Судя по всему, у них завелся настоящий начальник. Прирожденный командир, хотя и из презренного клана Ода.
        Фува расхохотался, держась за живот. Он откровенно потешался над Осавой, который переоценивал военачальника из клана Ода. Осава и Фува служили в одном войске и боролись против общего врага, но согласия между ними не было. Осава презрительно поджал губы:
        - Ничего не поделаешь. Что ж, смейтесь. Увидите скоро, чем дело кончится!
        Он велел привести коня и в гневе удалился.
        И в Мино были люди, обладавшие даром предвидения. Не прошло и десяти дней, как пророчество Осавы сбылось. Три дня и три ночи строительство крепости в Суномате велось с головокружительной скоростью.
        Утром четвертого дня стражник, выйдя из шатра, увидел, что крепость построена.
        - Вот теперь-то мы их оттуда и вытесним! — приговаривал Фува, потирая руки.
        Его войско было специально обучено ночному бою с переправой через реку. По обыкновению, войско переправилось на неприятельский берег под покровом тьмы, надеясь застигнуть врагов врасплох, но их явно ждали. Токитиро и его ронины приготовились к ночному сражению. В новую крепость они вложили не только силы, но и душу, поэтому люди Сайто напрасно надеялись на то, что ее сдадут без боя. К тому же ронины действовали не так, как регулярные войска, которыми прежде командовали Нобумори и Кацуиэ. Ронины дрались, как волки. В пылу сражения они не забыли поджечь челны, на которых переправилось через реку войско Мино. Поняв, что внезапная атака провалилась, Фува подал сигнал к отступлению, но было уже поздно.
        Теснимые от каменных стен крепости к берегу, воины Мино потерпели страшное поражение, потеряв около тысячи человек. Многие из тех, чьи челны сгорели, бежали вверх или вниз по берегу, но воины Хатидзуки неумолимо преследовали и уничтожали их. Могли ли воины Мино устоять перед ронинами, которые чувствовали себя как дома на этой холмистой местности?
        Фува, однако, не думал сдаваться. Через два дня он предпринял еще одну ночную атаку, в два раза увеличив численность войска. И воды реки, и прибрежный песок покраснели от крови, но когда взошло солнце, крепостной гарнизон распевал победную песнь.
        - Пора и позавтракать!
        Фува, придя в полное отчаяние, дождался ненастной ночи и двинулся на штурм в третий раз. Он созвал на подмогу отряды из крепостей, расположенных в нижнем и верхнем течении реки. Все отряды, за исключением гарнизона крепости Унума, которым командовал Осава Дзиродзаэмон, участвовали в общем наступлении. Бой был жестоким, и многие ронины приняли смерть той ночью в мутных водах бурной реки, но в конце концов князья Мино признали полное поражение.
        Западня для тигра
        Год закончился без новых атак со стороны Мино. Воспользовавшись передышкой, Токитиро завершил возведение крепости Суномата. В начале нового года он в сопровождении Короку навестил Нобунагу, чтобы поздравить с праздником и доложить о проделанной работе.
        В Киёсу произошли большие перемены. Крепость Киёсу, испытывавшая трудности с водоснабжением, как и предполагал когда-то Токитиро, была оставлена, и князь перенес свою резиденцию на гору Комаки. Жители города решили переехать вслед за князем, и сейчас вокруг крепости на Комаки шло оживленное строительство.
        - Я обещал и сдержу свое слово. Назначаю тебя комендантом крепости Суномата с жалованьем до пятисот канов, — сказал Нобунага.
        В конце встречи в знак наивысшего благоволения Нобунага дал своему верному вассалу новое имя — Киносита Хидэёси.
        - Сумеешь выстроить крепость, она станет твоей, — обещал Нобунага, когда отправлял Токитиро в Суномату. Выслушав доклад о завершении строительства, Нобунага назначил Хидэёси комендантом, ни слова не сказав о том, что молодой человек будет не только управлять, но и владеть крепостью. Разница невелика, но Хидэёси воспринял это как намек на то, что до князя он еще не дослужился. Короку, ставший вассалом клана Ода благодаря покровительству Хидэёси, получил должность начальника стражи в Суномате. Хидэёси ни в открытую, ни в душе не упрекнул Нобунагу.
        - Мой господин! Вместо жалованья в пятьсот канов, позвольте мне завоевать в Мино столько земли, чтобы я смог собирать с нее такую же сумму, — смиренно произнес Хидэёси.
        Получив согласие Нобунаги, он на седьмой день нового года вернулся в Суномату:
        - Мы выстроили эту крепость, не обременив заботами ни одного из вассалов нашего князя. Не свалили ни единого дерева в его лесах, не взяли ни камня в горах Нобунаги. Не стоит ли теперь отвоевать все, необходимое нам, у врага? Что скажешь, Хикоэмон?
        Короку, отказавшись от своего старинного имени, с нового года принял имя Хикоэмон.
        - Заманчивый план, — ответил он.
        Хикоэмон стал преданным сторонником Хидэёси и держался с ним как вассал, забыв о былых отношениях.
        Хидэёси при первой возможности начал нападать с небольшими отрядами на соседние деревни, входившие в Мино. С земли, выделенной ему Нобунагой, можно было собрать оброк в пятьсот канов, а с завоеванных Хидэёси — больше тысячи.
        Узнав об этом, Нобунага с натянутой улыбкой сказал:
        - Обезьяна способен завоевать всю провинцию Мино. Бывают же стойкие люди, которые все делают своими руками и никогда не жалуются на жизнь.
        Суномата окрепла. Нобунаге казалось, что он уже завладел всей провинцией Мино, но отвоеваны были земли на окраинах Мино, а основная часть провинции, подвластная клану Сайто, отделенная от Овари рекой Кисо, оставалась неприступной.
        Нобунага дважды предпринимал безуспешные попытки к наступлению с опорой на крепость в Суномате, но его войско словно билось лбом в железную стену. Хидэёси и Хикоэмон не падали духом, ведь теперь провинции поменялись ролями, и люди из Мино сражались за выживание своего клана. Небольшое войско из Овари не могло покорить Мино привычными методами.
        После завершения строительства крепости противник, забыв о былом презрении, начал присматриваться к Хидэёси с особенным вниманием. Этот человек с обезьяньим лицом вышел из низов, и хотя нельзя было сказать, что его способностям в клане Ода нашли достойное применение, Хидэёси, безусловно, доказал всем, что он — искусный и удачливый военачальник, умеющий воодушевлять своих воинов. В стане врагов к нему относились намного уважительнее, чем среди вассалов Оды. Командиры Сайто крепили оборону с удвоенным рвением, понимая, что времена высмеивания противника миновали.
        Потерпев два поражения подряд, Нобунага отступил и обосновался на горе Комаки. Он решил дождаться нового года, но Хидэёси был нетерпелив. Из его крепости в Суномате открывался вид на широкую долину Мино. Сложив руки на груди, он озирал просторы, размышляя, что же делать с Мино? Огромная армия, необходимая для завоевания этой провинции, существовала не в Суномате и не в Комаки, а только в воображении Хидэёси. Спустившись с наблюдательной башни, Хидэёси позвал Хикоэмона, и тот немедленно явился.
        - Чем могу быть полезен?
        Он теперь признавал молодого военачальника своим повелителем.
        - Подойди поближе!
        - С вашего позволения.
        - А вы все выйдите и ждите, пока я вас не позову! — приказал Хидэёси собравшимся вокруг него самураям. — Хочу с тобой кое-что обсудить, Хикоэмон.
        - Слушаю.
        - Во-первых, — сказал Хидэёси, понизив голос, — ты лучше меня знаешь жизнь в Мино. В чем, по-твоему, коренится главная мощь Мино? Что мешает нам спокойно спать в Суномате?
        - Сила, на мой взгляд, в способностях их предводителей.
        - Ты говоришь не о Сайто Тацуоки?
        - Трое из Мино присягнули на верность деду и отцу Тацуоки.
        - Кто они?
        - Я думал, вы их знаете. Андо Норитоси, владетель крепости Кагамидзима.
        Хидэёси кивнул и, положив руку на колено, загнул один палец.
        - Иё Мититомо, владетель крепости Сонэ.
        - Хорошо. — Хидэёси загнул второй палец.
        - И третий — Удзииэ Хитатиноскэ, владетель крепости Огаки.
        - Все?
        - Да как сказать… — Хикоэмон задумался. — Есть еще Такэнака Хамбэй, но он давно уже перестал служить клану Сайто и живет в уединении на горе Курихара. Не думаю, что его следует принимать в расчет.
        - Можно сказать, что опора Мино — эта тройка. Так?
        - Вероятно.
        - Не можем ли мы каким-то образом лишить Мино их поддержки?
        - Не думаю. Человек чести всегда дорожит своими обязательствами. Ни богатство, ни слава его не манят. Вот если бы вам, например, предложили выдрать три здоровых зуба, вы бы отказались, верно?
        - Сложное положение, но есть же какой-нибудь способ… Враг несколько раз штурмовал нашу крепость, но ведь тебе известно, что один из военачальников Мино не пожелал принять в этом участия.
        - Кто же?
        - Осава из крепости Унума.
        - А! Осава Дзиродзаэмон! Его называют Тигром Унумы.
        - Он самый… Тигр… Нельзя ли найти к нему подход через какого-нибудь родственника?
        - У Осавы есть младший брат, — сказал Хикоэмон. — Его зовут Мондо. Мы несколько лет с ним дружим. Мой брат Матадзюро тоже в хороших отношениях с ним.
        - Хорошая новость! — Хидэёси захлопал в ладоши. — А где живет этот Мондо?
        - По-моему, он состоит на службе у Инабаямы.
        - Немедленно пошли туда брата, пусть разыщет Мондо.
        - Если нужно, я и сам поеду. Что нужно сделать?
        - С помощью Мондо отлучить Осаву от клана Сайто, а затем через Осаву одного за другим убрать тройку. Вот так и выдернем три зуба!
        - Не уверен, что вам удастся это. Правда, Мондо, в отличие от старшего брата, никогда не упустит своей выгоды.
        - Одного Мондо нам будет мало для того, чтобы поймать Тигра из Унумы. Понадобится еще один помощник. По-моему, на эту роль сгодится Тэндзо.
        - Прекрасно! Как вы намерены использовать их?
        - А вот так, Хикоэмон… — Хидэёси подсел к нему поближе и зашептал на ухо.
        Хикоэмон удивленно уставился на Хидэёси. Откуда же берутся в человеческой голове гениальные озарения? Хикоэмон печально подумал, что сам никогда бы не додумался до такого.
        - Пусть Матадзюро и Тэндзо немедленно принимаются за дело, — сказал Хидэёси.
        - Они отправляются к врагам, поэтому им нужно дождаться ночи, чтобы переправиться через реку.
        - Подробно объясни им наш план и дай все распоряжения.
        - Непременно, мой господин.
        Хикоэмон вышел из комнаты Хидэёси. Теперь большую часть гарнизона крепости составляли бывшие ронины из Хатидзуки. Они остепенились и стали самураями.
        Матадзюро, младший брат Хикоэмона, и его племянник Тэндзо, получив указания, переоделись бродячими торговцами и той же ночью покинули крепость. Они направлялись в Инабаяму — сердце вражеской провинции. Оба прекрасно подходили для предназначенной им роли. Через месяц они возвратились в Суномату.
        А за рекой, на берегу, принадлежащем Мино, поползли тревожные слухи.
        - Подозрительно ведет себя Тигр из Унумы.
        - Осава Дзиродзаэмон много лет поддерживает тайную связь с людьми из Овари.
        - Поэтому и не подчинился распоряжениям Фувы о совместном выступлении, когда враг заканчивал строительство крепости в Суномате. Войско Осавы тогда не тронулось с места.
        Слухи множились с невероятной быстротой.
        - Князь Тацуоки в скором времени вызовет Осаву в Инабаяму и возложит на него вину за наше поражение в Суномате.
        - Крепость Унума у него отберут, как только он отправится в Инабаяму.
        Люди во всей провинции Мино верили молве. Исходили слухи от Ватанабэ Тэндзо, за спиной которого был Хидэёси, не покидавший своей крепости в Суномате.
        - По-моему, настало подходящее время. Отправляйся в Унуму, — приказал Хидэёси Хикоэмону. — Вручишь мое письмо Осаве.
        - Слушаюсь, мой господин.
        - Главная задача — переманить его на нашу сторону. Нужно выбрать удобное место для встречи.
        Хикоэмон тайно прибыл в Унуму.
        Услышав о прибытии посланца из Суноматы, Осава крайне удивился. Тигр Унумы пребывал в растерянности и в дурном настроении. Сказавшись больным, он не появлялся на людях. Дело в том, что недавно Осава получил приказ явиться в Инабаяму, что вызвало тревогу у родственников и подданных Осавы. Тогда он и объявил, что занемог и не может никуда ехать. Грозные слухи дошли и до Унумы, и Осава понимал их опасность для себя. Свой гнев он изливал на подданных. Он клял безобразия, чинимые старшими советниками клана Сайто, и глупость князя Тацуоки, но не мог ничего предпринять и уже видел тот день, когда ему придется совершить сэппуку… В этот момент к нему прибыл тайный посланец из Суноматы. Осава решил действовать без промедления.
        - Я встречусь с ним, — сказал он.
        Прочитав послание Хидэёси, он немедленно сжег письмо и согласился на встречу.
        - Через несколько дней я сообщу вам о дне и месте. Надеюсь, господин Хидэёси сможет прибыть.
        Спустя недели две в Суномату было доставлено послание из Унумы. Хидэёси со свитой в десять человек, в их числе и Хикоэмон, отправился к месту встречи — в небольшой дом, расположенный на полпути между Унумой и Суноматой. Сопровождающие обоих военачальников оставались на берегу реки, следя за тем, чтобы сюда случайно не забрел кто-нибудь посторонний. Хидэёси и Осава вдвоем на маленькой лодке отправились по течению реки. Никто не знал, о чем они говорят на середине широкой реки, упершись колено к колену. Лодку, как лист, несло течением, и на какое-то время военачальники оказались в полном одиночестве, вдали от чужих ушей и глаз. Они сумели договориться.
        В Суномате Хидэёси сказал Хикоэмону, что Осава, вероятно, через неделю приедет. Действительно, в обстановке строжайшей секретности Осава вскоре прибыл в Суномату. Хидэёси принял его крайне учтиво и, прежде чем в крепости догадались о прибытии столь важного гостя, отправился с ним на гору Комаки. Перед тем как представить Осаву Нобунаге, Хидэёси с глазу на глаз поговорил с князем.
        - Со мною приехал Осава Дзиродзаэмон, Тигр Унумы. Выслушав меня, он выразил готовность порвать отношения с кланом Сайто и присоединиться к войску Оды. Если вы примете его с радушием и снисхождением, у вас появится еще один отважный военачальник, а клану Ода без единого выстрела отойдет крепость Унума.
        Нобунага, откровенно удивясь речам Хидэёси, казалось, обдумывал каждое его слово. Хидэёси удивился, а в душе и обиделся, увидев, что его покровитель не выказывает признаков радости. Дело ведь не в признании личных заслуг Хидэёси, а в неслыханной удаче — переманить на свою сторону Тигра Унумы! Вырвать самый острый клык из пасти врага! А уж то, что Хидэёси сумел привести его к Нобунаге, следовало бы воспринимать как дорогой подарок.
        Он надеялся, что Нобунагу обрадует неожиданный поворот событий. Позже, размышляя над случившимся, Хидэёси вдруг вспомнил, что на этот раз забыл спросить разрешения у князя, и действовал на свой страх и риск. Возможно, здесь и таилась разгадка поведения Нобунаги. Старинная пословица гласит, что гвоздь, который торчит наружу, забивают по самую шляпку. Хидэёси прекрасно понимал это правило и старался по возможности не выделяться, но по характеру не мог сидеть сложа руки и не предпринимать того, что, по его мнению, пойдет на благо провинции.
        Наконец Нобунага снизошел до того, чтобы высказать нечто похожее на вялое одобрение. Хидэёси привел к нему Осаву.
        - Вы очень возмужали, мой господин, — сердечно произнес гость. — Вы полагаете, что мы встречаемся впервые, но я имею честь видеть вас во второй раз. Дело было пятнадцать лет назад, в храме Сётоку в Тонде, когда вы встречались с моим прежним господином, князем Сайто Досаном.
        - Вот как? — коротко отозвался Нобунага, который, вероятно, пытался понять, что за человек предстал перед ним.
        Осава не льстил князю, но и недоброжелательности в его речах не было.
        - Мы с вами враги, но ваша деятельность вызывает у меня глубокое уважение. В храме Сётоку вы показались мне капризным молодым человеком. Судя по процветанию в подвластной вам провинции, о вас недаром идет добрая слава за пределами Овари.
        Осава говорил с князем как равный. «Он не только храбрец, но и благожелательный человек», — подумал Хидэёси.
        - Давайте встретимся в другой день и обстоятельно поговорим обо всем. Меня ждут неотложные дела. — Нобунага поднялся с места.
        Чуть позже он вызвал Хидэёси для разговора наедине. Неизвестно, о чем шла речь, но Хидэёси, похоже, получил хороший нагоняй. Он ничего не сказал Осаве и продолжал вести себя с ним как радушный хозяин, развлекая гостя уже в крепости Комаки.
        - По возвращении в Суномату я извещу вас о решении князя, — сказал Хидэёси Осаве.
        Как только они вернулись в крепость Хидсэёси и остались одни, Хидэёси сказал:
        - Господин Осава, я поставил вас в неловкое положение. Я могу искупить свою вину только ценой собственной жизни. Не испросив позволения князя Нобунаги и будучи уверен, что он обрадуется, я самовольно предложил вам союз и был счастлив, получив ваше согласие. Но князь Нобунага не разделяет моего мнения. — Хидэёси вздохнул и печально потупил взор.
        Осава уже догадывался о том, что Нобунага не расположен к нему.
        - Вы очень расстроены, но, право, нет повода для огорчений. Поверьте, я прекрасно проживу и без жалованья от князя Нобунаги.
        - Хорошо бы недоразумение ограничилось только этим.
        Хидэёси чувствовал неловкость от разговора, но внезапно он выпрямился, словно приняв важное решение:
        - Лучше я поведаю вам все начистоту, господин Осава. Перед нашим отъездом князь Нобунага жестоко бранил меня за то, что я не владею искусством двойной игры. С какой стати, сказал он мне, Осава Дзиродзаэмон, человек чести, имеющий доброе имя во всем Мино, поддастся на мои уговоры и станет нашим союзником? Упрек князя застал меня врасплох.
        - Представляю.
        - Нобунага сказал, что мы имеем дело с тем самым Осавой, который известен, как яростный защитник Мино, недаром его зовут Тигром, с человеком, который на протяжении многих лет терзает жителей Овари. Он даже предположил, что я сам угодил в вашу западню, обманутый хитрыми речами и уловками. Князь, как видите, терзается сомнениями.
        - Понятно.
        - Князь считает, что если вы задержитесь на горе Комаки, то изучите устройство наших укреплений, поэтому он приказал немедленно сопроводить вас в Суномату и… — У Хидэёси слова застряли в горле.
        Осава насторожился, но смотрел собеседнику прямо в глаза, подбадривая его выговориться до конца.
        - Мне трудно говорить, но это приказ князя Нобунаги. Он приказал убить вас в Суномате, считая, что нельзя упускать удобный случай.
        Растерянно оглядевшись по сторонам, Осава вспомнил, что находится во вражеской крепости, где нет ни единого человека, который помог бы ему. Он был бесстрашным воином, но по спине у него пробежал холодок.
        Хидэёси продолжил:
        - Выполнив приказ князя, я нарушу данное вам обещание, а значит, потеряю честь как самурай. На такой шаг я не пойду. Не подчинившись приказу, я нарушу долг вассала. Это камень преткновения в моих рассуждениях, вот почему на обратном пути в Суномату я пребывал в растерянности и печали. Вы, конечно, заметили мое состояние и, возможно, сочли его подозрительным. Прошу вас, оставьте сомнения! Мне удалось найти верный выход из положения.
        - Что вы намерены предпринять?
        - Я совершу сэппуку и таким образом освобожусь от обязательств и перед князем Нобунагой, и перед вами. Иного пути у меня нет. Господин Осава, поднимем прощальную чашечку, а после нее я отправлюсь в иной мир. Я позаботился о том, чтобы в крепости вас никто и пальцем не тронул. Вы спокойно можете удалиться под покровом ночи. Обо мне не печальтесь, пожалуйста!
        Осава молча выслушал Хидэёси, и слезы навернулись у него на глаза. Он был жесток в бою, за что и получил свое прозвище, но сейчас он плакал искренне, потому что по натуре был человеком с обостренным чувством справедливости.
        - Я перед вами в великом долгу, — сказал Осава, вытерев слезы, — неужто плакал испытанный воин, прошедший сквозь столько сражений?! — Господин Хидэёси, с вашей стороны было бы непростительной ошибкой уйти из жизни.
        - Иначе мне не искупить вины ни перед князем, ни перед вами.
        - Что бы вы сейчас ни говорили, несправедливо лишать себя жизни ради спасения моей. Я тоже самурай, и моя честь не позволяет мне принять вашу жертву.
        - Ведь это я пригласил вас в Суномату и устроил встречу с князем. Я неправильно рассчитал, как отнесется к моему предложению князь Нобунага. Снискать прощение у моего покровителя и у вас я могу лишь покончив с собой. Прошу вас, не отговаривайте и не пытайтесь меня остановить.
        - Как ни тяжела совершенная вами ошибка, но я и себя упрекаю. Ваш поступок не заслуживает самоубийства. Позвольте в знак признательности за вашу верность предложить вам свою жизнь. Отвезите мою голову на гору Комаки. — Осава медленно потянул из ножен короткий меч.
        - Что вы делаете? — Потрясенный Хидэёси схватил его за руку.
        - Прошу вас, господин Хидэёси…
        - Нет! Вы оскорбите меня, совершив обряд сэппуку.
        - Я понимаю вас, поэтому и предлагаю вам свою голову. Если бы вы решили одолеть меня, прибегнув к низкой хитрости, я бы постоял за себя и спасся, оставив гору трупов у себя за спиной. Я глубоко тронут тем, что вы повели себя как истинный самурай.
        - Не торопитесь, давайте подумаем! Как странно, что мы соперничаем друг с другом за право умереть. Господин Осава, если вы действительно мне доверяете, я изложу вам замысел, который позволит нам обоим остаться в живых, не уронив самурайской чести. Скажите, вы по-прежнему готовы доказать свою верность клану Ода? Вы готовы совершить поступок?
        - Какой поступок?
        - Сомнения Нобунаги вызваны только тем, что он чрезвычайно высоко ценит вас. Наша судьба зависит от того, решитесь ли вы на деяние, безусловно доказывающее верность клану Ода.
        Этой же ночью Осава отбыл из крепости Суномата в неизвестном направлении. Что за спасительный план придумал Хидэёси? Никто не знал об этом, но, как выяснилось позже, замысел оказался простым. Трое из Мино — Иё, Андо и Удзииэ — получили убедительные предложения перейти на сторону Оды. И человеком, добившимся их согласия, был не кто иной, как Осава Дзиродзаэмон.
        Хидэёси, разумеется, не совершил сэппуку. Осава добился своего, и Нобунага, не покидая своей крепости, получил в союзники четырех прославленных военачальников. Было ли это проявление природного ума Нобунаги или исключительного дара Хидэёси? Князь и его подданный вели окутанные тайной переговоры, в которых нельзя было определить, кому принадлежит главенствующая роль.
        Нобунага проявлял нетерпение. Ценой больших жертв он воздвиг крепость в Суномате, а теперь заскучал.
        - Надо обрушиться на этот бесчестный клан, чтобы отомстить за моего покойного тестя и освободить народ, страдающий от дурных правителей, — провозгласил Нобунага, замаскировав свои воинственные планы.
        Со временем этот возвышенный призыв постепенно утратил привлекательность. Токугава из Микавы сомневался в полководческом искусстве Нобунаги, и последний чувствовал серьезного соперника у себя за спиной.
        Клан Ода не мог претендовать на военное преимущество, а вероятность союза между Одой и Токугавой оставалась весьма неопределенной. Нобунага, однако, рвался в бой. Он заручился поддержкой Осавы и троицы из Мино, но это еще не гарантировало ему победы.
        Он хотел сокрушить Мино одним ударом. Нобунага, казалось, со времени битвы под Окэхадзамой уверовал в тактику «одного удара». Приближенные, включая Хидэёси, изредка осмеливались высказывать несогласие с мнением князя.
        На летнем военном совете, где обсуждался план завоевания Мино, Хидэёси, сидя в последнем ряду, угрюмо молчал. Когда спросили о его мнении, он ответил:
        - По-моему, пока еще рано.
        Ответ рассердил Нобунагу:
        - Не ты ли утверждал, что в случае если Тигр Унумы склонит троицу из Мино на нашу сторону, то вражеская мощь рухнет сама по себе, и нам не придется даже покидать свои крепости?
        - С вашего позволения напомню, что и воинской мощью, и богатством Мино раз в десять раз превосходит нашу Овари, — возразил Хидэёси на гневные упреки князя.
        - Недавно ты утверждал, что дело решают одаренные и отважные люди, а теперь испугался их могущества. Выходит, нам следует вообще отказаться от мысли о нападении на Мино.
        Нобунагу уже больше не интересовало мнение Хидэёси, а военный совет продолжался. Было решено, что нынешним летом большое войско выступит из крепости Комаки и войдет на земли Мино, используя Суномату как перевалочный лагерь.
        Битва на переправе через реку затянулась на месяц, в течение которого из войска Оды многочисленных раненых отправляли в глубинные районы Овари. Заметных побед войско не одержало. В конце концов измотанное и обескровленное войско Оды отступило. И военачальники, и простые воины пали духом.
        На расспросы о сражениях они опускали глаза и горестно вздыхали. Нобунага пребывал в мрачном настроении. Он осознал, хотя и поздно, что не всякую битву можно выиграть, повторив внезапную атаку, которая принесла успех у Окэхадзамы. Крепость Суномата погрузилась в тишину, нарушаемую лишь порывами осеннего ветра с реки.
        Хидэёси вызвал Хикоэмона:
        - Помнится, среди твоих бывших ронинов немало уроженцев из разных провинций.
        - Верно.
        - Нет ли кого-нибудь из Фувы?
        - Разузнаю.
        - Хорошо. Пришли его ко мне.
        Вскоре Хикоэмон привел к Хидэёси человека по имени Сая Кувадзю, могучего воина лет тридцати. Хидэёси дожидался его в саду.
        - Ты Сая?
        - Да, мой господин.
        - И ты родом из Фувы в Мино?
        - Из деревни Таруи.
        - И хорошо знаешь тамошние места?
        - Я прожил на родине до двадцати лет.
        - Родственники остались там?
        - Младшая сестра.
        - С кем живет?
        - Замужем за крестьянином, и дети, наверное, у нее есть.
        - Не хочешь прямо сейчас вернуться туда?
        - Никогда не думал об этом. Если я вернусь в родную деревню, у сестры будут неприятности и в семье и с односельчанами.
        - Ты ведь уже не ронин, а воин гарнизона крепости Суномата и настоящий самурай. В чем же тебя упрекать?
        - Фува — очень важный район на западе Мино. Что мне делать у врага?
        Хидэёси кивал, словно обдумывая какое-то решение.
        - Мне бы хотелось отправиться туда вместе с тобой. Оденемся так, чтобы не бросаться в глаза. Жди меня у садовых ворот, когда стемнеет.
        - Куда вы так внезапно собрались? — встревожился Хикоэмон.
        - На гору Курихара, — шепнул ему на ухо Хидэёси.
        Хикоэмон онемел от изумления. Он, конечно, догадывался о том, что Хидэёси что-то замышляет, но чтобы идти на Курихару! Несмотря на свою сдержанность, Хикоэмон не смог скрыть удивления. На той горе жил Такэнака Хамбэй, бывший вассал клана Сайто, некогда слывший великим стратегом. Теперь он, удалившись от дел, вел уединенную жизнь. Хидэёси навел сведения о характере этого человека и его отношениях с кланом Сайто.
        «Вдруг удастся провести этого норовистого жеребца в те же ворота, которые уже миновали Тигр Унумы и троица из Мино…» — думал Хидэёси, но попытка самому проникнуть на гору Курихара была очень рискованной.
        - Вы серьезно собираетесь туда? — не веря собственным ушам, переспросил Хикоэмон.
        - Да.
        - Вы хорошо подумали?
        - Почему ты так разволновался? — Хидэёси, казалось, не видел опасности в задуманном путешествии. — Никто, кроме тебя, не посвящен в мой замысел. Оставляю тебя старшим в крепости.
        - Неужели вы в одиночку?
        - Нет, с Саю.
        - Это все равно что ехать безоружным. Вы полагаете, что уговорите Хамбэя вступить в союз с нами?
        - Непросто, конечно, — вполголоса произнес Хидэёси, словно разговаривая с самим собой. — Все же попробую. Если я прибуду к нему с открытым сердцем, прочность уз, связующих его с кланом Сайто, не сыграет существенной роли.
        Хикоэмон вспомнил страстные речи Хидэёси в его родной Хатидзуке, однако он не мог поверить в то, что Хидэёси вынудит Такэнаку Хамбэя спуститься с Курихары. При неудачном повороте событий Хамбэй оставил бы уединение, но только для того, чтобы присоединиться к клану Сайто.
        Говорили, что Такэнака Хамбэй на горе Курихара ведет тихую жизнь удалившегося от мирских забот отшельника, но, если его прежним повелителям из клана Сайто будет грозить смертельная опасность, он непременно вернется, чтобы возглавить войско. Во время недавней войны с Одой он не принял участия в боях и со своей вершины наблюдал за тем, как сгущаются грозовые тучи. Время от времени он передавал с гонцом советы полководцам Сайто, исполненные неугасшей стратегической мудрости. Хидэёси знал, что ему предстоит сложное дело. Хикоэмон, охваченный страхом за своего благодетеля, не удержался от горестного стона.
        - Непростую задачу вы на себя взвалили! — В словах Хикоэмона страх был смешан с восхищением.
        - Ну что ж… — Хидэёси улыбнулся. — В самом деле нет повода для беспокойства. Кажущееся на первый взгляд неодолимым может оказаться совсем простым, а незатейливое дело способно повлечь за собой неожиданные осложнения. По-моему, главная трудность заключается в том, чтобы убедить Хамбэя в моей искренности. Такого серьезного соперника заурядной хитростью не возьмешь и в ловушку не заманишь.
        Хидэёси начал готовиться к тайной поездке. Хикоэмон, переживавший за судьбу Хидэёси, не мог помешать ему. Его вера в способности и великодушие Хидэёси возрастала, и теперь день ото дня он чувствовал себя простым подчиненным.
        Стемнело, и Сая подошел к садовым воротам. Хидэёси выглядел так же неприметно, как и его спутник.
        - Хикоэмон, полагаюсь на тебя, — сказал Хидэёси и спокойно пошел, словно на прогулку вокруг крепости.
        Путь предстоял недальний, до Курихары было всего десять ри. В хорошую погоду днем из Суноматы виднелись расплывчатые очертания вершины. Цепь гор была главной защитой Мино от вражеского вторжения. Хидэёси, выбрав кружной путь, вошел в Фуву, обойдя горы стороной.
        Хидэёси с любопытством вглядывался в местность, чтобы понять, как здесь живут люди, чем они занимаются. Фува располагалась у подножия гор в западной части Мино, защищая дорогу в столицу.
        Осенью Сэкигахара выглядела очень живописно. Бесчисленные реки и ручьи пересекали ее, как кровяные жилки. Древняя история и предания освящали уклад сельской жизни, но кровавая память о прошлом тоже передавалась из поколения в поколение. Горы Ёро с вершиной Ибуки, постоянно окутанной тучами, служили границей с провинцией Каи.
        Такэнака Хамбэй родился в этих местах в четвертый год Тэммон. Рассказывали, правда, что он из Инабаямы, но детство провел у подножия Ибуки. Сейчас ему было всего двадцать восемь — слишком молодой для истинного полководца. Он был на год моложе Нобунаги и на год старше Хидэёси, но многое успел совершить в неспокойном мире и, устав от забот, удалился на гору Курихара. Он наслаждался красотой природы, читал старинные книги и писал стихи, не допуская к себе посетителей, часто стучавшихся к нему в дверь. Обрел ли он истинный покой или же притворялся, имея тайные умыслы? Такое тоже о нем говорили, но в Мино к нему относились с почтением, и слава его достигла Овари.
        «Надо непременно его посетить и составить о нем собственное мнение», — с ходу решил Хидэёси. Было бы непростительной глупостью разминуться с таким выдающимся человеком, раз им обоим суждено было родиться в одном и том же мире. Если Хамбэй встанет на вражескую сторону, Хидэёси вынужден будет убить его. Он надеялся, что такого не случится, потому что убийство столь незаурядного человека омрачило бы всю жизнь Хидэёси. «Непременно добьюсь встречи с ним!» — решил Хидэёси.
        Хозяин горы Курихара
        Курихара, расположенная по соседству с горой Нангу, невысока и похожа на ребенка, приткнувшегося к материнскому подолу.
        Но как она прекрасна! Хидэёси, лишенный поэтического воображения, пришел в восторг, поднявшись на вершину. Его поразила нежная красота закатного солнца, медленно уходящего за горизонт. Мысли его мгновенно вернулись к главной заботе — как заставить Хамбэя стать союзником Оды? «Нет, попытка переиграть великого стратега с помощью стратегии обречена на провал. Нужно полностью перед ним открыться. Буду говорить с ним просто, призвав все красноречие, на которое я способен», — подбадривал себя Хидэёси, даже не знавший, где на этой горе искать уединенный приют Хамбэя. Хидэёси не торопился. Стемнеет, и где-нибудь обязательно зажгут огонь. Хидэёси решил не плутать в сумерках и расположился на отдых. Сгустилась тьма, и они вдалеке разглядели слабый свет фонаря по другую сторону заболоченной низины. По узкой петляющей тропе Хидэёси и Сая добрались до цели своего путешествия.
        Они оказались на небольшой и ровной площадке, лежащей на полпути к вершине. Вокруг росли могучие криптомерии. Они ожидали увидеть скромный деревенский дом под соломенной кровлей, окруженный покосившимся забором, но перед ними высилась глинобитная стена, опоясывавшая просторный участок земли. В саду горело несколько фонарей. Вместо ворот проход в сад прикрывала раскачивающаяся на ветру бамбуковая калитка.
        «Большой дом», — подумал Хидэёси, молча минуя калитку. За ней стоял густой лес. Узкая тропа, усыпанная осыпавшимися иголками, вела к дому. Пройдя шагов пятьдесят, Хидэёси и Сая вышли к дому. Из хлева по соседству доносилось мычание. Они слышали потрескивание дров на ветру, в воздухе стлался дым. Хидэёси остановился, чтобы протереть глаза. Порывом ветра с гор облако дыма сдуло, и Хидэёси увидел в кухонной пристройке ребенка, который подкладывал дрова в огонь.
        - Вы кто? — насторожился мальчик.
        - А ты здесь слуга? — отозвался Хидэёси.
        - Да.
        - А я вассал клана Ода. Меня зовут Киносита Хидэёси. Не передашь ли послание?
        - Кому?
        - Своему господину.
        - Его здесь нет.
        - Он уехал?
        - Говорю вам, его нет. Уходите!
        Отвернувшись, мальчик принялся перемешивать угли. Ночной туман пробирался под одежду, и Хидэёси подошел поближе к очагу:
        - Позволь мне немного погреться.
        Мальчик промолчал, бросив на него хмурый взгляд исподлобья.
        - Холодная ночь, верно?
        - В горах всегда так, — ответил мальчик.
        - Послушай, служка!
        - Никакой я не служка! Это не храм! Я — ученик господина Хамбэя!
        - Ха-ха-ха!
        - Ничего смешного!
        - Извини.
        - Ступайте прочь! Если хозяин узнает, что здесь были посторонние, он меня накажет.
        - Не бойся! Все будет хорошо. Я извинюсь за тебя перед твоим господином.
        - Вы действительно хотите повидаться с ним?
        - Обязательно. Или ты думаешь, что, забравшись так высоко, я уйду ни с чем?
        - В Овари все грубияны. Вы ведь из Овари, так?
        - Ну и что в этом плохого?
        - Мой господин ненавидит людей из Овари. И я тоже. Овари — вражеская провинция, правильно?
        - Да.
        - Вы проникли в Мино тайно? Значит, что-то здесь разнюхиваете. Если вы просто путник, уходите немедленно! Вы рискуете жизнью.
        - Никуда я не пойду. Мне нужен твой господин.
        - Зачем?
        - Я пришел просить его о встрече.
        - О встрече? Хотите стать его учеником? Учеником вроде меня?
        - Ну да… в некотором смысле. Нам надо с тобой подружиться. Доложи обо мне господину, а я пока пригляжу за очагом. Не беспокойся, у меня получится.
        - Никуда я не пойду.
        - Не сердись. А кто это в доме кашляет? Не твой ли хозяин?
        - У него всегда кашель по ночам. Здоровье слабое.
        - Выходит, он дома. Значит, ты меня обманул.
        - Какая вам разница, дома он или нет. Он все равно вас не примет. Он вообще никого не принимает, из какой бы провинции к нему ни пришли.
        - Буду ждать своего часа.
        - Потом как-нибудь придете.
        - Мне хорошо здесь и тепло. Побуду у очага, пока мне не надоест.
        - Шутите! Немедленно уходите!
        Мальчик вскочил на ноги, готовый наброситься на врага, но, поглядев в улыбчивое лицо Хидэёси, освещенное багровым пламенем очага, он против воли перестал сердиться. Он смотрел на незваного пришельца с возрастающей симпатией.
        - Кокума! Кокума! — послышалось из глубины дома.
        Мальчик опрометью бросился на зов. Из котла на очаге потянуло подгоревшим рисом. Забыв, что еда предназначалась не ему, Хидэёси снял крышку и ловко принялся помешивать бурую рисовую кашу, смешанную с каштанами и сушеными овощами. Другой бы погнушался нищенской трапезой, но Хидэёси вырос в бедной крестьянской семье, и каждая рисинка напоминала ему материнские слезы.
        - Эй, чуть не сгорело, Кокума!
        Хидэёси, обернув руки полотенцем, снял котел с очага.
        - Спасибо! Откуда вам известно мое имя?
        - Тебя только что окликнул господин Хамбэй. Ты сказал хозяину обо мне?!
        - Он позвал меня по другому делу. Мой господин запрещает говорить о разных пустяках. Он внушает мне, что нужно говорить только о важном. Вот я ему ничего и не сказал.
        - Ладно. Ты строго выполняешь все наказы своего учителя, да? Приятно видеть усердного ученика.
        - А вы просто выказываете свое тщеславие. Пустое занятие.
        - Ошибаешься. Я и сам человек нетерпеливый, но будь я твоим учителем, так непременно похвалил бы тебя. Поверь мне, я говорю искренне.
        В это мгновение кто-то вышел из кухни с бумажным фонариком в руке. Женский голос несколько раз окликнул Кокуму, и Хидэёси, обернувшись, увидел в неярком свете девушку лет семнадцати. Ее кимоно украшал узор, изображавший цветы горной вишни, окутанные туманом. Пояс-оби был персикового цвета. Лица ее Хидэёси рассмотреть не мог.
        - Слушаю, госпожа Ою. — Кокума подошел к ней.
        Девушка, сказав что-то мальчику, удалилась, фонарик растаял во тьме.
        - Кто это? — спросил Хидэёси.
        - Сестра моего учителя, — произнес Кокума с таким благоговением, как будто говорил о диковинном цветке, расцветшем в хозяйском саду.
        - Прошу тебя, сходи, пожалуйста, к учителю и попроси его принять меня. Если он откажет, я уйду.
        - Правда?
        - Обещаю.
        - Попробую. — Кокума нехотя пошел в дом и вернулся очень быстро.
        - Хозяин наотрез отказался, сказав, что терпеть не может посетителей. И строго отчитал меня вдобавок. Пожалуйста, уходите. Мне пора подавать ужин господину.
        - Хорошо, я уйду, но зайду как-нибудь в другой раз. — Хидэёси безропотно встал и собрался уходить.
        - Вряд ли вам стоит сюда возвращаться, — сказал Кокума.
        Хидэёси молча ушел. Он спустился в темноте с горы и лег спать.
        На следующее утро он вновь отправился на Курихару. К дому Хамбэя он, как и накануне, добрался только на закате. Вчера он потратил слишком много времени на разговоры с мальчишкой, поэтому на этот раз решил зайти с той стороны, где, по его представлению, находился главный вход. Стоило ему постучать и подать голос, как перед ним предстал все тот же Кокума:
        - Как! Это вы?
        - Хочу узнать, не согласится ли твой господин принять меня сегодня. Сделай милость, осведомись о его настроении.
        Кокума ушел в глубь дома и вскоре вернулся с тем же неутешительным ответом. Неизвестно, говорил ли он с хозяином или нет.
        - Придется попробовать еще раз. Вдруг я когда-нибудь застану его в благоприятном расположении духа, — не теряя самообладания, произнес Хидэёси и распрощался с мальчиком.
        Через два дня он еще раз поднялся на гору.
        - А как сегодня?
        Кокума, по обыкновению, заглянул в дом и вернулся с очередным отказом.
        - Господин сказал, что ваши визиты докучают ему.
        Хидэёси молча спустился с горы, но потом пришел снова. Дело дошло до того, что Кокума начинал смеяться, едва завидев Хидэёси.
        - Вы действительно терпеливый человек, но бесполезно ходить сюда. Учитель, когда я докладываю ему о вашем очередном приходе, уже не сердится, а смеется.
        Мальчики легко сходятся со взрослыми, и у Кокумы с Хидэёси сложились почти приятельские отношения.
        На следующий день Хидэёси опять взобрался на Курихару. Поджидавший его у подножия Сая не представлял, что на уме у его господина, и начал терять терпение:
        - Какой заносчивый этот Такэнака Хамбэй! Надо бы мне пойти с господином и проучить гордеца за неучтивость!
        В тот день, когда Хидэёси собрался на гору в десятый раз, было дождливо и ветрено, и Сая с крестьянами, в доме которых они поселились, отговаривал хозяина от бесполезной затеи, но тот упрямо стоял на своем. В соломенной накидке и широкополой шляпе он пошел на Курихару. Как всегда под вечер, он стоял перед главным входом.
        - Кто там? — услышал он в ответ на свой стук.
        Впервые навстречу ему вышел не Кокума, а Ою, которая, по словам мальчика, доводилась Хамбэю родной сестрой.
        - Я понимаю, что беспокою господина Хамбэя своими визитами. Мне очень неприятно быть назойливым, но я прибыл к вам посланцем от своего господина и не могу вернуться домой, не поговорив с господином Хамбэем. Вручение посланий своего господина — одна из важнейших обязанностей самурая, поэтому я вынужден докучать господину Хамбэю до тех пор, пока он не согласится принять меня, пусть даже через два года. Если господин Хамбэй не удостоит меня чести выслушать послание, я сделаю сэппуку. Таков воинский долг, и господин Хамбэй это прекрасно знает. Пожалуйста… похлопочите перед ним за меня, хотя бы одно словечко скажите.
        Под проливным дождем Хидэёси опустился на колени. Впечатлительная девушка растрогалась.
        - Пожалуйста, подождите, — приветливо произнесла она и скрылась в глубине дома.
        Вскоре она вернулась и, не скрывая сочувствия, сообщила, что Хамбэй не намерен менять своего решения.
        - Мне жаль, что мой старший брат такой упрямый, но, по-моему, вам лучше уйти. Он сказал, что никогда не примет вас. Он вообще избегает встреч с посторонними.
        - Вот как? — Огорченный Хидэёси потупился, но упорствовать не стал. Дождь барабанил ему по спине. — Что ж, подожду, пока господин Хамбэй передумает.
        Нахлобучив шляпу, он ушел во тьму. Обойдя, как обычно, усадьбу по лесной тропе, Хидэёси был сейчас по другую сторону стены.
        - Постой! Он примет тебя! Слышишь! Он велел вернуть тебя! — закричал подбежавший Кокума.
        - Неужели!
        Хидэёси с Кокумой быстро зашагали к усадьбе. У входа в дом их поджидала только Ою.
        - Ваше упорство настолько поразило моего брата, что он сказал, было бы грехом не принять вас, но только не сегодня. Он уже в постели из-за сырой погоды, но просит вас прибыть, когда он сам вас известит.
        Хидэёси понял, что девушка, сжалившись над ним, после его ухода поговорила с братом.
        - Я прибуду немедленно, как только вы за мной пришлете.
        - Где вы остановились?
        - В деревне Нангу, у подножия горы, у крестьянина Моэмона. Его дом под высокой шелковицей.
        - Подождем хорошей погоды.
        - Буду с нетерпением ждать вестей от вас.
        - Холодно, а вы промокли. Посушите одежду у очага и поешьте перед уходом.
        - Благодарю вас, в другой раз. Я немедленно ухожу. — Широким шагом Хидэёси пошел вниз.
        Дождь лил и весь следующий день. А еще через день дождя не было, но вершина Курихары скрылась за облаками, и известия от Хамбэя не пришло. Наконец установилась хорошая погода, и гора, омытая ливнями, засияла яркими красками. Стояла ранняя осень, и листья на деревьях покрылись багрянцем.
        В это утро у ворот Моэмона показался Кокума. Он вел на веревке корову.
        - А вот и я! — сказал мальчик. — Тебе приглашение! Учитель приказал мне проводить тебя до дома и прислал скакуна для дорогого гостя. — Кокума протянул Хидэёси записку.
        «Странно, что вы проявляете повышенный интерес к усталому и больному человеку, удалившемуся от мирских дел. Ваша просьба затруднительна для меня, но все же, пожалуйста, зайдите ко мне на несколько минут», — гласило послание Хамбэя.
        Тон его был высокомерным. Хидэёси знал, что разговаривать с Хамбэем будет крайне трудно. Хидэёси взгромоздился на корову и сказал Кокуме:
        - Прокатимся на вашем жеребце!
        Кокума без промедления двинулся в обратный путь. Осеннее небо над горами Курихара и Нангу прояснилось, и впервые Хидэёси отчетливо увидел горы.
        У главных ворот усадьбы их дожидалась красавица. Это была Ою, принарядившаяся к приезду гостя.
        - Не стоило так утруждать себя! — воскликнул Хидэёси, ловко спрыгнув с коровы.
        Они вошли в дом, и Хидэёси ненадолго оставили одного. Где-то капала вода, в окно стучал бамбук. Хидэёси огляделся по сторонам. В нише-токонома в грубой глинобитной стене висел свиток, на котором рукой буддийского монаха был начертан иероглиф «видение».
        «Неужели ему здесь не скучно?» — вопрошал себя Хидэёси, стараясь понять, что могло заставить Хамбэя избрать уединение в таком месте. Он бы не выдержал и трех дней в таком заточении. Пробыв несколько минут в этой строгой комнате наедине с самим собой, он уже изнывал от скуки. Слух его услаждали пение птиц и шелест ветвей, но мыслями он был в Суномате и на горе Комаки. Дитя своего времени, Хидэёси чувствовал себя чужим в горной обители.
        - Извините, что заставил вас ждать, — прозвучал за спиной звонкий голос Хамбэя.
        Хидэёси знал, что человек, встречи с которым он так настойчиво добивался, еще молод, но голос отшельника поразил его. Хозяин усадил гостя на почетное место.
        Хидэёси без промедления приступил к делу, представившись Хамбэю:
        - Я вассал клана Ода. Меня зовут Киносита Хидэёси.
        Хамбэй вежливо прервал его:
        - Давайте отбросим излишние формальности. Приглашая вас сегодня, я рассчитывал на другое.
        Хидэёси понял, что эти слова дали хозяину преимущество. Ход, к которому он привычно прибегал в этих ситуациях, обернулся против него.
        - Такэнака Хамбэй, владелец этого горного приюта. Вы оказали мне честь, удостоив своим посещением.
        - Я проявил непочтительную настойчивость, обременив вас ненужными хлопотами.
        Хамбэй рассмеялся:
        - Признаться, вы мне изрядно надоели, но сейчас вынужден признать, что изредка принимать гостей даже приятно. Пожалуйста, чувствуйте себя как дома. Поведайте, почтенный гость, с какой целью вы нарушили мое уединение? Пословица утверждает, что в горах не найдешь ничего, кроме птичьего щебета.
        Хамбэй намеренно сел ниже, чем гость, однако в его глазах играла насмешливая улыбка, и он явно потешался над человеком, внезапно свалившимся сюда, словно с луны. Хидэёси пригляделся к нему повнимательней. Он действительно не отличался крепким телосложением, но был красив. Красные губы ярко выделялись на прозрачном бледном лице.
        Манеры Хамбэя свидетельствовали о прекрасном воспитании. Он был внимателен к собеседнику, говорил учтиво. Хидэёси сомневался, не скрывается ли под внешней приветливостью нечто иное, как в здешних горах, которые сегодня манили путника своей красотой, а вчера здесь неистовствовала буря.
        - Я пришел повидаться с вами по распоряжению князя Нобунаги. Не хотите ли вы спуститься с этой горы? Человек ваших способностей не должен в столь молодом возрасте уединяться в горном приюте. Рано или поздно вам придется исполнить долг самурая. Кому же вам служить как не князю Нобунаге? Вот я и прибыл сюда с предложением служить клану Ода. Вы чувствуете, что над нами сгущаются грозовые тучи войны?
        Хамбэй слушал с загадочной улыбкой. Хидэёси понимал, что его красноречие не принесет успеха, когда собеседник молчит. Хамбэй напоминал ему гибкую иву под ветром. Трудно было сказать, слушает ли он Хидэёси. Киносита умолк в ожидании ответа Хамбэя, но тот промолчал. Хидэёси исчерпал доводы, а отшельник ничем не выдал своих мыслей.
        Легкий ветерок веял от веера Хамбэя, которым он поддерживал ровное пламя в очаге, не поднимая в воздух золу. Вода в чайнике закипела. Хамбэй вытер салфеткой, используемой в чайной церемонии, маленькие чашечки себе и гостю. Он, похоже, по бульканью воды определял, готов ли кипяток. Этот учтивый человек, любезно улыбавшийся гостю, был неподступен.
        Хидэёси почувствовал, что у него затекли ноги. Он никак не мог продолжить разговор. Все сказанное им в мгновение ока обернулось пустым звуком.
        - Хотелось бы понять, как вы относитесь к предложению Нобунаги. Я убежден, что бесполезно сулить вам богатства, перечислять ожидающие вас должности и награды. Овари, конечно, маленькая провинция, но в будущем ей суждено играть ведущую роль в Японии, потому что никто из князей не обладает способностями князя Нобунаги. Ваше добровольное заточение в горах вдали от смятенного мира бессмысленно. Вам следует спуститься к людям ради их спасения.
        Хамбэй внезапно повернулся к гостю, и Хидэёси затаил дыхание, но хозяин лишь протянул ему чашку.
        - Пожалуйста, попробуйте мой чай, — сказал он.
        Хамбэй отпил несколько глотков из своей чашки, словно его не интересовало ничто, кроме вкуса чая.
        - Почтенный гость!
        - Слушаю вас!
        - Вы любите орхидеи? Они изумительны весной, но и осенние по-своему прелестны.
        - Орхидеи? Это что такое?
        - Цветы. Если углубиться в горы еще ри на четыре, увидите на утесах и валунах орхидеи, прячущие в себе росу давних времен. Я велел своему слуге Кокуме сорвать одну и посадить в горшок. Не угодно ли полюбоваться?
        - Да нет… — Хидэёси замялся. — Какой мне смысл разглядывать цветы?
        - Вот как?
        - Может быть, со временем, но сейчас я даже во сне думаю только о сражениях. Молод еще, вероятно. Я целиком отдаюсь служению клану Ода, и мне не понять чувства воина, удалившегося на покой.
        - В вашей службе есть смысл, но не кажется ли вам, что вы понапрасну теряете время, рьяно предаваясь поискам славы и богатства? Отшельникам не понять мирской суеты. А почему бы вам, бросив Суномату, не выстроить хижину на склоне горы?
        «Не равнозначны ли честность и глупость? Не означает ли глупость отсутствие стратегии? Одной лишь уверенности в своих силах и в словах, вероятно, недостаточно для того, чтобы достучаться до человеческого сердца», — горестно размышлял Хидэёси, спускаясь по горному склону. Все усилия оказались тщетны. Оскорбленный, униженный неудачей, Хидэёси оглянулся. Он чувствовал не раскаяние, лишь глубокое сожаление. Сегодня его выдворили с изящной учтивостью. «Возможно, мы никогда с ним больше не увидимся, — подумал Хидэёси. — Нет! В следующий раз на поле брани его голову положат перед моим походным стулом». Он твердо поклялся себе, что так все и будет. Сколько раз он, понурив голову, шагал по этой дороге, запрятав в глубине души стыд. Выяснилось, что дорога унижения ведет в никуда.
        - Жалкий червяк! — в бессильном гневе воскликнул Хидэёси.
        Возможно, он вспомнил бледное лицо и немощное тело Хамбэя. Он ускорил шаг. Перед поворотом, где дорога огибала скалу, Хидэёси вспомнил о желании, которое подавлял с момента ухода из дома Хамбэя. Поднявшись на утес, он помочился на простирающуюся внизу долину. Струя изгибалась дугой, рассыпаясь на мелкие брызги.
        - Хватит ныть! — одернул себя Хидэёси и поспешил в долину.
        - Сая, загостились мы с тобой. Завтра утром отправимся домой, — бодрым тоном сообщил он слуге, вернувшись в дом Моэмона.
        Сая решил, что встреча с Хамбэем прошла успешно, и в душе порадовался за своего господина. Хидэёси и Сая провели вечер с хозяевами дома и рано легли спать. Ночью Хидэёси преспокойно храпел. Сая время от времени просыпался от храпа и таращился во тьму. Сая решил, что ежедневные прогулки на Курихару, видно, утомили Хидэёси.
        «Чтобы добиться хоть небольшого успеха, приходится много трудиться», — подумал он, не подозревая о том, что его господин потерпел жестокое поражение. Еще до рассвета Хидэёси закончил все приготовления к отъезду. На заре они покинули спящую деревню.
        - Подожди, Сая! — Хидэёси внезапно замер на месте, глядя на восходящее солнце.
        Гора Курихара темнела, выступая из утреннего тумана. За горой облака переливались всеми красками зари.
        - Я ошибся, — пробормотал Хидэёси. — Поставил перед собой нелегкую задачу, поэтому трудности были неизбежны. Возможно, я переоценил свои возможности. Малодушным великие деяния не суждены!
        И вот он уже повернулся в противоположную сторону.
        - Сая, я еще раз поднимусь на Курихару. А ты ступай домой! — внезапно сказал Хидэёси, исчезая в утреннем тумане. Вскоре он одолел половину пути. Дойдя до заболоченной низины неподалеку от дома Хамбэя, он услышал, как его окликнула Ою.
        С ней был Кокума. Она ехала на корове, держа на локте корзину с травами.
        - Какая неожиданность! Странный вы человек! Учитель сказал, что вы, получив сполна, вряд ли появитесь у нас, — сказал Кокума.
        Спустившись на землю, Ою учтиво поклонилась Хидэёси, но Кокума не унимался:
        - Сегодня не тревожьте учителя! Ночью он почувствовал себя нехорошо и сказал, что это результат затянувшейся беседы с вами. Он и сегодня утром в дурном настроении. И мне опять из-за вас досталось.
        - Не груби! — одернула Ою мальчика, но тоже вежливо дала понять Хидэёси, что его сегодня в гости не ждут. — Конечно, брат заболел не потому, что разговаривал с вами, он простудился, поэтому сейчас в постели. Я сообщу о вашем приходе, но, пожалуйста, не тревожьте его покой.
        - Я так и предполагал, но все же осмелился прийти, и… — Хидэёси достал тушечницу и написал на листе бумаги:
        Нет людям покоя в тревожном мире.
        Зверям и птицам он ведом.
        Неудержимы людские страсти,
        Призрачны улицы города.
        Горные тучи не знают соблазнов,
        Вольны они плыть на свободе.
        Но стоит ли уединяться
        В тиши зеленых гор?
        Он знал, что стихи получились нескладные, но они передавали его истинные чувства, поэтому он приписал еще две строки.
        Куда уплывают тучи с вершины?
        На запад ли? На восток?
        - Я уверен, что господин Хамбэй посмеется надо мной и назовет назойливым, но я хочу дождаться ответа, поскольку докучаю ему в последний раз. Если я не смогу выполнить приказ моего князя, то совершу сэппуку здесь, на болоте. Пожалуйста, попросите за меня последний раз в моей жизни.
        Не чувствуя презрения к бесцеремонному посетителю, Ою пожалела его и отправилась к больному брату со стихотворным посланием. Хамбэй прочитал его, но ничего не ответил. Полдня он пролежал с закрытыми глазами. Наступил вечер, следом лунная ночь.
        - Кокума, приведи корову, — внезапно сказал Хамбэй.
        Ою, поняв, что Хамбэй куда-то едет, встревожилась и одела брата потеплее. Кокума вел корову за веревку. Они спустились с горы до заболоченной низины. Хамбэй издалека увидел одинокого путника, который сидел в позе буддийского монаха. Он наверняка целый день ничего не ел и не пил. Охотник сказал бы, что Хидэёси представляет собой превосходную мишень. Хамбэй подошел к нему и с поклоном опустился перед ним на колени.
        - Уважаемый гость, сегодня я был неучтив с вами. Не знаю, какую пользу вы рассчитываете получить от меня, хворого, уединившегося в горах, но ваше упорство, право, взволновало меня до глубины души. Известно, что самурай готов пожертвовать жизнью ради близкого человека. Я не хочу, чтобы вы умерли понапрасну. Я прежде состоял на службе у клана Сайто и не намерен служить Нобунаге. Я готов служить вам, хотя сил у меня немного. Простите, что на протяжении стольких дней я был столь неучтив с вами.
        Долгое время события развивались своим чередом, без военных конфликтов. Овари и Мино укрепляли боевую мощь. Негласное перемирие увеличило количество путников и торговцев, пересекающих границы обеих провинций. Наступил Новый год, и наконец зацвела слива. Жители Инабаямы думали, что невзгоды остались позади и хрупкий мир продлится еще лет сто.
        Весеннее солнце играло на белых стенах Инабаямы, лишая крепость привычной суровости. В такие безмятежные дни горожане недоумевали, зачем замок воздвигли на непомерной высоте… Их жизнь целиком зависела от обстановки в крепости. Стоило там поселиться тревоге, как она сразу же сказывалась на повседневных заботах города. Когда в крепости было спокойно, жители тоже впадали в праздность. Любые предписания из крепости сейчас воспринимались в городе без должного внимания.
        Был полдень. Журавли и утки резвились в пруду. Персиковые деревья пышно цвели. В саду за стенами крепости на вершине Инабаямы часто гулял ветер. Тацуоки, выпивший лишнего, лежал в беседке в цветущем саду.
        Старшие советники Сайто Куроэмон и Нагаи Хаято разыскивали князя Инабаямы. Число прелестниц, услаждавших Тацуоки, не сравнилось бы с «тремя тысячами наложниц» из китайской легенды, но их было достаточно. Красавиц, включая хорошеньких служанок, было больше, чем персиковых деревьев в саду. Они томились в ожидании часа, когда их праздный повелитель соизволит проснуться.
        - Где князь? — спросил Куроэмон.
        - Господин устал и отдыхает в садовой беседке, — ответил один из оруженосцев.
        - Хочешь сказать, он опять навеселе?
        Куроэмон и Хаято поспешили к беседке. Тацуоки лежал в окружении красавиц. Под головой у него был маленький барабан.
        - Не стоит беспокоить его, — сказал Куроэмон.
        Они с Хаято хотели было удалиться, но Тацуоки оторвал голову от «подушки».
        - Кто там? Я слышу мужские голоса! — Его лицо было багровым, глаза налились кровью. — Куроэмон? И ты, Хаято? Зачем явились? Мы любуемся цветами, а вам сакэ понадобилось?
        Советники пришли по важному делу, но, увидев князя в таком состоянии, воздержались от доклада о новостях, которые только что получили из вражеской провинции.
        - Оставим до ночи, — решили советники.
        Ночью пиршество продолжилось.
        - Подождем до завтра.
        К полудню следующего дня веселье было в полном разгаре. Редкую неделю Тацуоки уделял хотя бы день государственным делам. Он препоручил все заботы старшим советникам. К счастью, многие его приближенные были мудрыми деятелями, которые служили клану Сайто уже в третьем поколении, и они поддерживали могущество клана в обстановке всеобщего упадка. Тацуоки предавался безудержным развлечениям, а они не знали ни минуты покоя.
        Лазутчики Хаято доносили, что клан Ода извлек горький урок из прошлогодних поражений и осознал бесплодность попыток идти против судьбы.
        - Нобунага, поняв, что, нападая на Мино, понапрасну теряет людей и деньги, похоже, решил отказаться от этой затеи, — решил Хаято.
        Он был уверен, что Нобунага обречен на бездеятельность, потому что казна его истощилась.
        Весной Нобунага пригласил в крепость мастера чайной церемонии и поэта и коротал время, совершенствуясь в искусствах. Со стороны казалось, что Нобунага, используя передышку, просто наслаждается всем, что дарит мирная жизнь.
        В середине лета, после праздника Поминовения предков, гонцы со срочными предписаниями разъехались из крепости Комаки по всей Овари. Город бурлил. Ужесточилась проверка путников на заставах. Вассалы без конца приезжали в крепость, глубокими ночами в ней проходили совещания. У крестьян отобрали лошадей. Самураи торопили мастеров, которые чинили их доспехи.
        - Как ведет себя Нобунага? — расспрашивал Хаято своих лазутчиков.
        Они отвечали, хотя и без большой уверенности:
        - В крепости все по-прежнему. До утра горят фонари, а звуки флейт и барабанов слышны за крепостным рвом.
        Важные новости стали поступать ранней осенью.
        - Нобунага выступил на запад с войском в десять тысяч человек! Опорным пунктом избрана Суномата! В данный момент они переправляются через Кисо!
        Тацуоки, взиравший на мирские дела с полным безразличием, впал в истерику, когда его заставили выслушать это донесение. Советники пришли в смятение, потому что поздно было предпринимать ответные меры.
        - Сплетни! — утешал себя Тацуоки. — Клан Ода не может выставить войско в десять тысяч воинов.
        Лазутчики уверили его в том, что в войске действительно десять тысяч человек, и Тацуоки был потрясен до глубины души. Он спешно собрал испытанных советников.
        - Нобунага рискует всем, а что нам делать?
        Вспомнив о тех, кто не раз спасал провинцию в тяжелую годину, Тацуоки послал за троицей из Мино, которых еще вчера презирал как вздорных и отживших свой век стариков и не допускал к себе.
        - Мы их известили, но пока ни один не откликнулся, — сообщили Тацуоки вассалы.
        - А как Тигр Унумы?
        - Он сказался больным и не хочет выступать из своей крепости.
        Тацуоки осенило, и он, дивясь глупости подданных, решил, что нашел выход из сложного положения.
        - А на Курихару послали гонца? Срочно вызвать Хамбэя! Почему не выполняете моих приказов? Нечего тут передо мной расстилаться! Сию же минуту отправьте человека за ним!
        - Не дожидаясь вашего приказа, мы несколько дней назад отправили к господину Хамбэю гонца. Мы известили его о делах и просили его о помощи. Но он…
        - Не приехал? — Тацуоки впал в ярость. — Почему? Почему не прилетел, как на крыльях, чтобы возглавить нашу армию? Он всегда казался мне верным подданным.
        Выражение «верный подданный» в устах Тацуоки означало человека прямого, открыто осуждающего его, но в решительную минуту готового примчаться первым, чтобы защитить своего господина.
        - Пошлите к нему еще одного гонца! — распорядился Тацуоки.
        Старшие советники выполнили бесполезный приказ. Гонец, четвертый по счету, вернулся с Курихары ни с чем.
        - Я с трудом добился встречи с ним, но, прочитав ваше послание, господин Хамбэй ничего не ответил. Горестно вздохнул, вытер слезы и пробормотал что-то о неправедных правителях бренного мира, — доложил гонец.
        Тацуоки расценил поведение Хамбэя как насмешку над собой. Побагровев от гнева, он закричал на подданных:
        - Какой толк от больного!
        В Инабаяме происходила бесплодная суета. Часть войска Нобунаги, переправившись через реку Кисо, навязывала бои разрозненным отрядам Сайто. Каждый час в столицу провинции Мино прибывали сведения о новых поражениях.
        Тацуоки мучила бессонница, глаза его остекленели. В крепости воцарились уныние и смятение. Тацуоки велел сделать навес над персиковыми деревьями и мрачно восседал на походном стуле в окружении выставленных напоказ богатых доспехов встревоженных вассалов.
        - Если собранного нами войска недостаточно, требуйте подкрепления изо всех крепостей. Хватает ли воинов в городе? Надеюсь, не придется просить помощи у клана Асаи? Что молчите? — Голос Тацуоки звучал резко и визгливо, выдавая страх и безнадежность.
        Вассалы старались сделать все, чтобы уныние их повелителя не передалось воинам.
        Ночью из крепости видно было пламя пожаров. Войско Оды наступало и днем и ночью, от Ацуми и долины Кано — на юге и по притокам реки Нагара, в направлении Гото и Кагамидзимы — на западе. Пожары перед наступающим войском казались огненной волной, достигающей небосвода. На седьмой день месяца армия Оды подступила к Инабаяме, столице и главной крепости во вражеской провинции.
        Нобунага впервые командовал большим войском, которое вселяло в него решимость любой ценой добиться победы. Ради нее в Овари призвали на воинскую службу почти всех мужчин. Поражение означало бы гибель и клана Ода, и провинции Овари.
        У Инабаямы войско Нобунаги несколько дней вело ожесточенные бои. Созданные самой природой укрепления и опытные воины клана Сайто показали свою силу. Воины сражались за собственные дома и семьи. Превосходство врага в вооружении было наиболее неблагоприятным для клана Ода обстоятельством. Богатство казны Мино позволило клану Сайто запастись большим количеством огнестрельного оружия.
        Стрелковый полк Сайто с горного склона обстреливал наступающих, отбивая любую атаку. Акэти Мицухидэ, сформировавший этот полк, давно покинул пределы Мино и стал ронином.
        После нескольких дней тяжелых сражений в изнурительную жару воины Оды начали уставать. Призови клан Сайто помощь из Оми или Исэ, то десять тысяч отважных воинов Оды никогда не увидели бы родную Овари.
        Удара в спину следовало ожидать оттуда, где на горизонте высились горы Курихара, Нангу и Бодай.
        - За это направление можно не беспокоиться, — уверял Хидэёси своего князя, но Нобунага по-прежнему тревожился.
        - Осада — не лучший способ в стратегии, но нетерпение приведет только к новым потерям. Не представляю, как вы будете брать Инабаяму.
        Военный совет проходил каждый вечер, но ни у кого не было разумных предложений. В конце концов все согласились с мнением Хидэёси, который вскоре исчез из передового отряда.
        Хидэёси выехал ночью с отрядом из девяти надежных воинов. Обливаясь потом, они поднялись на гору Дзуйрюдзи, удаленную от Инабаямы на расстояние, исключающее встречу с вражеским дозором. Среди спутников Хидэёси были Хикоэмон и его младший брат Матадзюро. Их проводником стал человек, искренне привязанный к Хидэёси и питающий к нему чувство глубокой благодарности — Осава Дзиродзаэмон, Тигр Унумы.
        - Спустимся в долину вон у того утеса и переправимся через речушку.
        Добравшись до конца тропы, Хидэёси и его спутники увидели скалу, увитую виноградной лозой. Обойдя утес, они нашли тайную тропинку в долину, которая вилась по зарослям низкорослого бамбука.
        - Тропа ведет к тылу крепости, отсюда примерно два ри. По этой схеме вы найдете ручей, который течет по территории крепости. А теперь позвольте откланяться. — Осава в одиночестве отправился своей дорогой.
        Сейчас он был предан Хидэёси и верил ему, но когда-то он поклялся в верности клану Сайто. Ему, человеку долга, нелегко было показать Хидэёси потайную тропу в крепость своих прежних господ. Хидэёси, понимая состояние Осавы, заранее решил отправить Тигра Унумы домой, как только он укажет им заветное место.
        Два ри — небольшое расстояние, но тропы отряд Хидэёси не нашел. Они с трудом карабкались по скалам, и Хидэёси постоянно сверялся со схемой, но она совсем не соответствовала действительности.
        Хидэёси так и не отыскал горную речку, которая должна была бы вывести их к крепости. Они заблудились, а день клонился к вечеру, и становилось прохладно. Хидэёси не предполагал, что они могут заблудиться. Мысленно он оставался с теми, кто осаждал Инабаяму. Если завтра на рассвете ему не повезет, то его неудача огорчит его соратников, оставшихся в лагере.
        - Свет! — внезапно воскликнул один из воинов, и все застыли на месте. — Я вижу свет!
        Откуда взяться свету на глухой горе, тем более около тайной тропы в крепость Инабаяма? Значит, они оказались в расположении одного из передовых постов.
        Хидэёси и его спутники поспешили в укрытие. Ронины одинаково легко шли и по равнинной дороге, и по горной тропе, но Хидэёси едва поспевал за ними.
        - Держитесь! — сказал Хикоэмон, протягивая ему древко копья.
        Хидэёси сжал древко руками, и они начали взбираться по крутому подъему — Хикоэмон первым, а Хидэёси сзади, положившись на силы подчиненного. Наконец они выбрались на ровный участок. Ночь сгущалась, и все отчетливей был виден свет, горевший в горной расселине, к западу от того места, где они сейчас находились.
        Если свет был на сторожевом посту, значит, тропа вела к крепости.
        - Надо идти только вперед! — решительно заявили воины.
        - Не спешите! — Хидэёси охладил пыл своих спутников. — В сторожевом домике, вероятно, несколько часовых, они не могут помешать нам, но поднимут изрядный шум и взбудоражат крепость. Если это костер, то он разведен у самого домика. Надо поставить у костра двоих. Половина из вас зайдет за домик с другой стороны, чтобы не дать часовым вернуться в крепость.
        Воины Хидэёси, как лесные звери, расползлись по склону горы, пересекли впадину и вошли в долину, которая, к их удивлению, оказалась распаханной. Здесь росли конопля, просо и ямс.
        Хидэёси, склонив голову набок, пристально всматривался во тьму. Хижина посреди поля не походила на сторожевой домик.
        - Стойте! Пойду посмотрю, что там такое.
        Хидэёси крадучись двинулся по зарослям конопли. Судя по всему, это был обыкновенный деревенский дом, нищий и сиротливый. Хидэёси разглядел старуху, лежавшую на соломенной циновке, и молодого человека, должно быть, ее сына, который разминал спину матери.
        На мгновение Хидэёси, забыв, где находится, невольно залюбовался картиной мирной жизни. Женщина была совсем седой. Молодой человек отличался крепким телосложением, хотя на вид ему было лет семнадцать. Хидэёси не воспринимал этих людей как чужих, а уж тем более как врагов. Ему казалось, что он видит свою мать и самого себя, превратившегося в юношу.
        - Матушка, что-то случилось. — Молодой человек настороженно поднял голову.
        - Что такое, Москэ? — Мать приподнялась на циновке.
        - Цикады почему-то перестали стрекотать.
        - Зверек шарит около амбара, наверное.
        - Нет! Он не подошел бы так близко к дому, когда горит свет.
        Молодой человек, прихватив меч, выскользнул во двор.
        - Кто здесь?
        Хидэёси внезапно вышел из зарослей конопли.
        Изумленный юноша уставился на него и не сразу смог заговорить.
        - Что вы тут делаете? Я чувствовал, что тут кто-то есть. Вы — самурай из Касихары?
        Хидэёси, ничего не ответив, обернулся и махнул рукой притаившимся спутникам.
        - Окружайте хижину! Никого не выпускать, а кто выйдет, сразу же убивайте!
        Воины мгновенно взяли хижину в кольцо.
        - Стоит ли устраивать такое представление? — с усмешкой сказал Москэ. — Нас двое: моя мать и я. Зачем окружать наш дом? Что вы задумали, господин самурай?
        Москэ стоял на пороге, на лице его не было ни растерянности, ни страха. Он держался хладнокровно, и, судя по его виду, ему не было жаль нежданных гостей.
        Хидэёси сел на крыльцо и сказал:
        - Нам нужно соблюдать осторожность, но мы не собираемся пугать или обижать тебя и твою матушку.
        - Я вас не боюсь, а вот мать зря встревожили. Если вы хотите извиниться, то принесите извинения ей.
        Юноша говорил смело и не походил на простого крестьянина. Хидэёси заглянул в хижину.
        - Москэ, успокойся! Зачем ты грубишь самураю? — сказала старуха. Затем она обернулись к Хидэёси: — Не знаю, кто вы и почему пришли сюда, но мой сын далек от бурных мирских дел, он — деревенский парень и не умеет себя вести. Уж простите его, пожалуйста.
        - А вы его мать?
        - Да, господин.
        - Вы говорите, что он простой деревенский парень, но по его речи и манерам трудно поверить в то, что вы обыкновенные крестьяне.
        - Зимой мы промышляем охотой, а летом заготовляем уголь и продаем его в деревне.
        - Но с каких пор? Уверен, что вы происходите из старинного рода. Я не вассал клана Сайто, мы с моими спутниками просто заблудились в горах. Мы не намерены ничем досаждать вам. Не соизволите ли вы назвать ваши имена?
        - Господин самурай, вы говорите на наречии Овари. Вы действительно из Овари? — спросил Москэ, севший рядом с матерью.
        - Да. Я родом из Накамуры.
        - Из Накамуры? Мы с вами соседи, мы из Гокисо.
        - Земляки, значит.
        - Если вы подданный клана Ода, я все расскажу вам. Моего отца звали Хорио Таномо. Он служил князю Оде Нобукиё в крепости Когути.
        - Странно! Если твой отец был вассалом князя Нобукиё, то и ты должен хранить верность князю Нобунаге!
        «С этой встречей повезло», — обрадовался в душе Хидэёси.
        Получив назначение на пост коменданта крепости Суномата, он повсюду искал одаренных людей, стремясь привлечь их на службу. Хидэёси не принимал опрометчивых решений, а внимательно присматривался к человеку, и если тот внушал ему доверие, то сразу же брал его на службу. А поручения давал ему лишь после того, как узнавал человека получше. Точно так же он действовал и выбирая себе жену. Хидэёси обладал даром отделять истинное от ложного.
        - Неужели вы хотите, чтобы ваш сын потратил всю жизнь на охоту и торговлю углем? Доверьте Москэ мне. Понимаю, сын — единственное ваше богатство. Меня зовут Киносита Хидэёси. Мой ранг невысок, но я вассал князя Оды Нобунаги. Жалованье мое невелико — как говорят, с одним копьем против всего мира. Не хочешь ли ты поступить ко мне на службу, Москэ?
        - Кто? Я? — Москэ широко раскрыл глаза.
        Мать заплакала от радости.
        - Если сын достоин служить клану Ода, то мой муж, павший на поле брани от руки презренного врага, был бы счастлив. Москэ! Соглашайся и восстанови честь отцовского имени.
        Москэ без раздумий поклялся в верности клану Ода.
        - Мы пытаемся проникнуть в крепость Инабаяма с тыла. У нас есть схема, но мы не нашли нужную тропу. Первое поручение не простое, но ты должен его выполнить. Я рассчитываю на тебя. — Хидэёси протянул Москэ карту.
        Взглянув на нее, он вернул листок Хидэёси:
        - Понятно. Вы не проголодались? Или у вас достаточно припасов?
        Хидэёси и его спутники, не предполагая, что собьются с пути, взяли с собой немного еды.
        - До крепости два с половиной ри, но лучше запасти еды побольше, чтобы на два раза хватило.
        Москэ быстро приготовил рис с просом и маринованные сливы на десятерых. Взвалив котомку с припасами на плечо, он прикрепил к поясу отцовский меч.
        - Матушка, я ухожу, — сказал он. — Сражение — прекрасное начало для самурайской службы, но, может, мы прощаемся с тобой навсегда. Если мне суждено пасть в бою, пожалуйста, не плачь по мне.
        Пора было в путь, но матери с сыном, конечно, трудно расставаться. У Хидэёси заныло сердце при виде этого прощания. Он вышел из хижины и окинул взглядом кромешно-черные горы.
        Москэ был уже во дворе, но тут мать окликнула его. Она протянула сыну флягу:
        - Набери воды, путь долгий.
        Хидэёси одобрительно кивнул, воды у них было мало, а родники в скалах попадались редко. Чем выше они поднимались, тем меньше находили источников воды.
        Отряд подошел к утесу. Москэ закинул веревку на дерево, зацепил ее возле корней и первым взобрался наверх. За ним последовали и остальные.
        - Тропа отсюда круто уходит вверх, — предупредил Москэ. — Около сторожевого домика у пещеры Акагава нас могут заметить часовые.
        Теперь Хидэёси понял, почему Москэ едва скользнул взглядом по их карте. Он знал гораздо больше того, что сообщала она. В Москэ проглядывало что-то детское, но он был серьезным, что высоко ценил в людях Хидэёси.
        Воду из фляги поделили на десятерых, и разгоряченные тела воинов покрылись потом.
        - Мы так устали, что вряд ли в состоянии достойно сражаться. Не поспать ли нам немного? — сказал Москэ, вытирая лоб.
        - Неплохо бы, — согласился Хидэёси и тут же спросил, далеко ли до крепости.
        - Вот она, внизу. — Москэ указал рукой на открывшуюся перед ними долину.
        Воины радостно зашумели, но Москэ утихомирил их взмахом руки:
        - Тише! Ветер может донести голоса до крепости.
        Хидэёси окинул взглядом долину, которая в обрамлении темных деревьев казалась зеленым озером. Вглядевшись повнимательней, Хидэёси различил очертания крепостных стен, сливающихся в единую оборонительную линию с утесами, бастионы и что-то вроде большого амбара за деревьями.
        - Мы сели врагу прямо на голову. А теперь спать до рассвета!
        Они улеглись на землю. Москэ обмотал полотенцем опустевшую флягу и положил ее под голову своему господину. На сон оставалось часа два, но Москэ бодрствовал на страже.
        - Пора! — окликнул он Хидэёси.
        - Что случилось? — поднял тот голову.
        - Светает. — Москэ указал на восток.
        Ночное небо понемногу окрашивалось белым. Облака затянули горные вершины, а долина за крепостью Инабаяма тонула во мраке.
        - За дело! — сказал один из воинов.
        Они проверяли оружие и подгоняли доспехи.
        - Не торопитесь! Сначала позавтракаем, — сказал Хидэёси.
        Когда солнце вышло из-за туч, они доедали приготовленную Москэ еду. Воды не было, но рис с просом в дубовых листьях был необыкновенно вкусным.
        Туман в долине рассеялся, и воины увидели укрепления и подвесной мост через ров. Мост был увит виноградом, а крепостную стену покрывал густой зеленый мох.
        - Где сигнальный факел? — спросил Хидэёси. — Дайте его Москэ и научите управляться с ним.
        Хидэёси проверил, освоил ли Москэ факел, а затем сказал:
        - Спустимся здесь, чтобы срезать дорогу. А ты оставайся тут. Как только услышишь крики, поджигай. Понял? Не зазевайся.
        - Ясно.
        Москэ встал рядом с факелом. Ему, конечно, не хотелось только наблюдать за тем, как его господин с отрядом спускается в долину. Хорошо бы с ними пойти. Небо затянули грозовые тучи, а туман в долине рассеялся. Сверху видны были просторы от Мино до Овари.
        Стояла ранняя осень, но солнце припекало по-летнему. Москэ видел крепостной город Инабаяма, реку Нагара и даже перекрестки городских дорог. В городе не видно было ни души. Солнце поднималось все выше.
        «Что случилось?» — тревожился Москэ, чувствуя, как бешено бьется сердце. И тут до него донеслись ружейные выстрелы. Он зажег факел, и дым высоко поднялся в голубое небо, словно заливая его тушью.
        Хидэёси с отрядом крадучись вышел в тылы крепости. Они выбирали дорогу по лугу там, где трава была густой и высокой.
        Часовые у пороховых и продовольственных складов Инабаямы приняли их за один из отрядов клана Сайто и спокойно продолжили завтрак. Осада длилась несколько дней, но крепость была труднодоступной для врага, а боевые действия происходили с другой стороны. Здесь, в тылу укреплений, созданных природой, царила такая тишина, что слышался щебет каждой пташки.
        Когда стрельба шла перед крепостью, гул ее доносился и до воинов, несших службу на задворках. Никто не мог предположить, что вероятно сражение и здесь, у тылового входа в крепость.
        - На передовой, видать, нелегко, — произнес один из часовых.
        - Эти, похоже, отвоевались, — кивнул другой в сторону отряда Хидэёси.
        Часовые завтракали, наблюдая за приближением неизвестных, которые начали казаться им подозрительными.
        - Кто это, интересно?
        - Да… Они как-то странно идут, верно? Куда? Зачем заглянули в брошенный сторожевой домик?
        - Наверно, с передовой.
        - Из какого отряда?
        - В доспехах и не разберешь…
        - Смотрите! Один вынес с кухни горящую головню! Зачем она ему понадобилась?
        Пока часовые сидели разинув рты и с палочками для еды в руках, воин с головней забежал в дровяной склад и поджег штабель. Остальные разбрасывали факелы на крыши ближних строений.
        - Враг! — закричали часовые в один голос.
        Хидэёси и Хикоэмон, обернувшись на этот крик, засмеялись.
        Почему неприступная твердыня так легко пала? Во-первых, в результате неожиданного нападения с тыла в крепости началась паника. Во-вторых, крики Хидэёси и его воинов перепугали защитников крепости, и они накинулись друг на друга, решив, что в их ряды закралась измена. Главной причиной поражения, как осознали со временем, послужил совет одного человека.
        За несколько дней до решительного штурма тупоголовый Тацуоки приказал собрать в крепости жен и детей своих воинов, живших в городе, и удерживать их как заложников, чтобы войско не сдалось на милость победителя.
        Такой совет дал Иё, один из троицы из Мино, состоявший в тайном союзе с Хидэёси. Измена, воплощенная в злоумышленном совете. В крепости, переполненной женщинами и детьми, возникшая в результате нападения с тыла паника имела пагубные последствия, и воины Мино не смогли достойно противостоять атакующим. Нобунага, давно ждавший этого часа, направил Тацуоки следующее послание:
        «Сегодня твой бесчестный клан предан карающему пламени божественного возмездия и уничтожен моими воинами. Народ провинции Мино с надеждой ждет дождя, который погасит это пламя, а из города уже несутся крики радости. Ты — племянник моей жены. Долгие годы я терпел твою трусость и глупость, не желая обнажать меч. И сейчас не хочу. Я готов даровать тебе жизнь и предоставить тебе определенное жалованье, но ты немедленно должен сдаться. По прочтении письма сразу же отправь ко мне гонца с извещением о сдаче крепости».
        Тацуоки, без промедления признав свое поражение, приказал войску прекратить сопротивление и со своим семейством в сопровождении тридцати вассалов покинул крепость. Нобунага с отрядом своих воинов отправил Тацуоки в изгнание в Кайсэй, выделив, однако, его младшему брату Сингоро участок земли, чтобы клан Сайто не прекратил своего существования.
        Объединив под своей властью Мино и Овари, Нобунага завладел землями, которые давали в один урожай миллион двести тысяч коку риса. Нобунага еще раз перенес свою резиденцию, теперь в Инабаяму, которую он переименовал в Гифу. Это название было дано в память о месте, из которого происходила китайская династия Чжоу.
        «Живи по-соседски»
        Крепостной город Киёсу опустел. В нем почти не осталось ни лавок, ни самурайских домов, но это запустение не угнетало. Все живое на земле, породив новую жизнь, тихо доживает свои дни. Все в Киёсу радовались тому, что Нобунага не засиделся в родовом гнезде, хотя переезд князя обрекал крепость на забвение.
        Судьбу города разделила одна женщина — мать Хидэёси, которой в этом году исполнилось пятьдесят. Она умиротворенно вступала в старость, поселившись с невесткой Нэнэ в самурайском квартале Киёсу. Года три назад она работала в поле, и с ее почерневших от земли рук еще не сошли мозоли. Она родила на свет четверых детей, потеряла зубы, но волосы не поседели.
        Хидэёси часто писал ей. Вот одно из этих писем.
        «Как твоя нога, матушка? Делаешь ли прижигания моксой? В родной деревне ты всегда твердила, что нечего расходовать пищу на себя, поэтому мне и сейчас кажется, что ты недоедаешь. Тебе надо жить долго. Прости, что не могу уделять тебе столько внимания, как мне хотелось бы, но я очень занят на службе. К счастью, здоровье меня не подводит. Я достиг больших успехов на военной службе, и князь Нобунага неизменно благосклонен ко мне».
        Особенно часто письма приходили после завоевания Мино.
        - Нэнэ, прочти! Я не разбираю его каракули.
        Она показывала ей каждое письмо от сына, а та давала свекрови весточки от мужа.
        - Вам он пишет с нежностью. Для меня у него только советы: «берегись огня», «будь примерной женой в отсутствие мужа» или «приглядывай за моей матушкой».
        - Он умный, поэтому пишет сразу два письма: одно тебе, другое мне, одно ласковое, второе серьезное. Мы читаем их вместе, так что это как две половинки одного письма.
        - Вы правы, матушка, — засмеялась Нэнэ.
        Она сердечно заботилась о свекрови, словно о родной матери. Больше всего старую крестьянку радовали письма сына. И сейчас, когда они уже тревожились из-за его долгого молчания, пришло очередное письмо из Суноматы. Оно почему-то было адресовано только Нэнэ и не содержало даже приписки для матери.
        Хидэёси иногда писал только матери, но в таких случаях обязательно приписывал в конце несколько слов жене. Нэнэ решила, что Хидэёси не хочет тревожить мать дурными новостями. В своей комнате Нэнэ распечатала письмо и увидела непривычно длинное послание.
        «Я долго надеялся, что смогу жить в крепости вместе с тобой и с матушкой. Сейчас, когда князь наконец признал меня полновластным хозяином крепости и определил мне жалованье военачальника, я могу перевезти вас в Суномату. Мне кажется, что матушке мое предложение не понравится. Она всегда беспокоилась, чтобы своим присутствием не помешать мне исполнять долг перед князем. Она всегда повторяла, что ей, пожилой крестьянке, роскошная жизнь не нужна. Поэтому она наверняка найдет какой-нибудь повод для отказа, если я даже очень ее попрошу».
        Нэнэ растерялась. Просьба, замаскированная в письме, была очень серьезной.
        - Нэнэ! Подойди сюда! — донесся голос свекрови из глубины сада.
        - Иду!
        Онака, по обыкновению, рыхлила землю на грядках. В осенний полдень было жарко и от земли тянуло теплом. Руки свекрови блестели бисеринками пота.
        - Зачем же вы в такую жару работаете! — сказала Нэнэ.
        Онака постоянно отвечала на сетования невестки, что это привычное для нее занятие. Нэнэ, выросшая в городе и не знающая любви к крестьянскому труду, считала хлопоты свекрови утомительными и скучными. Со временем Нэнэ стала понимать, почему свекровь усердно работает.
        Онака неизменно называла всходы «дарами земли». Подняв в нищете четверых детей и не умерев от голода, она знала цену каждого зернышка риса. Каждое утро она начинала с того, что молилась Небесам, как это было заведено ею в доме на родине. В Киёсу она ни на мгновение не забывала о былом житье в Накамуре.
        Онака любила говорить, что если она пристрастится к богатым нарядам и сытной еде и забудет о милостях солнца и земли, то Небеса накажут ее тяжелым недугом.
        - Погляди-ка, Нэнэ! — Свекровь отложила в сторону мотыгу. — Смотри, сколько баклажанов созрело! Хватит на всю зиму. Неси корзину, можно сейчас сорвать немного.
        Нэнэ вернулась из дома с двумя корзинами, одну из которых подала свекрови. Собирая баклажаны, Нэнэ сказала:
        - Вашими трудами у нас столько овощей, что и покупать не нужно.
        - Лавочник мне спасибо не скажет!
        - Слуги говорят, что вам нравится работа в огороде, что она полезна для вашего здоровья. К тому же мы и деньги сберегаем. Доброе дело вы делаете!
        - Люди плохо подумают о Хидэёси, если сочтут нас скаредными. Надо что-нибудь купить в лавке.
        - Хорошо. Матушка, извините, что я сразу не сказала, но два часа назад пришло письмо из Суноматы.
        - От сына?
        - Да… Но на этот раз он написал только мне.
        - Все равно приятно. Все хорошо у него? Он давно нам не присылал весточки. Верно, хлопот много из-за переезда князя в Гифу.
        - Правда. В письме он просит сообщить вам, что князь Нобунага назначил его полновластным правителем крепости и настало время жить всем вместе. Муж просит уговорить вас на переезд. Он надеется, что за два дня вы сможете собраться.
        - Чудесные новости! Он теперь князь, даже не верится! Ему не следует взбираться слишком высоко, ведь выше головы не прыгнешь.
        Слушая добрые вести о сыне, мать уже тревожилась о том, как бы его счастье не оказалось мимолетным. Вскоре обе корзины наполнились блестящими баклажанами.
        - Матушка, спина у вас не болит?
        - Да что ты! Потихоньку работаю весь день и хорошо себя чувствую.
        - И я у вас понемногу учусь. Теперь мне нравится на рассвете рвать зелень для супа, собирать огурцы и баклажаны. В Суномате тоже найдется клочок земли под огород. Вот уж там мы с вами вволю наработаемся.
        Онака закашлялась, прикрыв рот рукой, испачканной в земле.
        - Такая же умная, как Хидэёси. Решила переехать в Суномату прежде, чем я сообразила что к чему.
        - Матушка! — Нэнэ опустилась на землю в низком поклоне. — Пожалуйста, уважьте просьбу моего мужа!
        - Поднимись, я ведь только ворчливая старуха! — Онака бросилась к невестке.
        - Нет, вы не такая. Я знаю, почему вы переживаете.
        - Пожалуйста, не сердись на меня за упрямство. Я не хочу переезжать в Суномату, заботясь о благе сына. Он не должен пренебрегать служебными обязанностями, тратя время на меня.
        - Муж всегда помнит о долге перед князем.
        - Верно, но Хидэёси окружают люди, которые завидуют его стремительным успехам. Увидев, что старая крестьянка разводит огород в крепости, они начнут смеяться над ним и обзывать «обезьяной из Накамуры» или «крестьянским сыном». Подданные Хидэёси будут издеваться над ним.
        - Напрасные страхи, матушка. Будь на месте Хидэёси какой-нибудь выскочка, который ловит каждое слово сплетни, ваши опасения были бы оправданны, но сердце моего мужа не подвластно людской молве. А его вассалы…
        - Нет, Нэнэ. Мать с крестьянскими натруженными руками только повредит его репутации владетеля крепости.
        - Нет, у Хидэёси благородная душа. — Нэнэ говорила с пылом, подкупавшим сердце свекрови.
        - Я говорю непозволительные вещи. Нэнэ, не обижайся на меня.
        - Матушка, солнце садится. Пора заканчивать работу.
        Нэнэ с двумя тяжелыми корзинами направилась в дом.
        Нэнэ, взяв метлу, принялась подметать вместе со слугами в доме. Особенно тщательно она прибрала в комнате свекрови. Вскоре зажгли лампы и сели ужинать. Ужинали женщины вдвоем, но каждый день, утром и вечером, они ставили на стол миску для Хидэёси.
        - Растереть вам ногу? — спросила Нэнэ.
        Свекровь время от времени беспокоили боли в ноге. Особенно ранней осенью, когда вечером поднимался холодный ветер. И сейчас, пока Нэнэ поглаживала ей ногу, Онака, казалось, задремала, но на самом деле она глубоко задумалась.
        - Нэнэ, дорогая моя, тебе хочется жить рядом с мужем, а мое упрямство мешает этому. Передай Хидэёси, что я согласна переехать в Суномату.
        Накануне приезда Онаки к сыну в крепость нежданно прибыл гость, которого встретили с великой радостью. На нем была скромная одежда, шляпа, надвинутая на глаза. Его сопровождали два оруженосца, молодая женщина и мальчик.
        - Увидев меня, господин Хидэёси сразу все поймет, — сказал гость стражнику, который отправился доложить о его прибытии Хидэёси.
        Хидэёси торопливо шел к воротам встречать дорогих гостей: Такэнаку Хамбэя, Кокуму и Ою.
        - У меня больше никого не осталось, — сказал Хамбэй. — Я имел много вассалов, пока я жил в своей крепости на горе Бодай, но, удалившись от мира, я прервал с ними связь. Думаю, что настало время для того, чтобы выполнить обещание, данное вам, князь, поэтому я оставил горное уединение и вернулся к людям. Не окажете ли вы милость троим странникам, приняв их на службу слугами самого низкого ранга?
        Хидэёси низко поклонился Хамбэю:
        - Вы слишком деликатны. Если бы вы сообщили о своем решении заранее, я непременно сам приехал бы за вами в горы.
        - Неужели вы отправились бы в горы ради того, чтобы забрать оттуда жалкого ронина, который пожелал поступить к вам на службу?
        - Добро пожаловать, дорогие гости!
        Хидэёси проводил их в дом и хотел усадить Хамбэя на почетное место, но тот решительно отказался:
        - Я хочу стать вам верным подданным.
        - Ни в коем случае! Я не могу занять более почетное место рядом с вами. Вам не пристало быть моим вассалом. Я хочу представить вас князю Нобунаге, — горячо заговорил Хидэёси.
        Хамбэй решительно отверг это предложение:
        - Я сразу же заявил вам, что не имею желания служить князю Нобунаге. Причина не в моей преданности клану Сайто. Я бы надолго не задержался на службе у Нобунаги. Несовершенства, присущие моей натуре, и молва о нраве князя наводят меня на мысль о том, что наши с ним отношения сложатся неблагоприятно. Мне больше подходит служба у вас. Я уверен, что вы сможете вытерпеть мое своенравие. Меня устроит самая низкая должность в кругу ваших подданных.
        - Не согласитесь ли вы давать уроки воинской стратегии мне и моим соратникам?
        Хамбэй принял это предложение, и вечером за сакэ они, забыв о времени, вели оживленную беседу. На следующий день в Суномате ждали приезда госпожи Онаки. Хидэёси с оруженосцами выехал из крепости, чтобы встретить ее у деревни Масаки за ри до Суноматы.
        Небо было ясным, в придорожных садах благоухали хризантемы, а на деревьях пели птицы.
        - Паланкин вашей достопочтенной матушки уже виден, — сказал один из спутников Хидэёси.
        Лицо Хидэёси озарилось радостью. Самураи, сопровождавшие мать и жену Хидэёси, при виде князя мгновенно спешились. Хатидзука Хикоэмон, возглавлявший процессию, сообщил пожилой госпоже, что Хидэёси едет навстречу.
        Онака захотела выйти из паланкина. Паланкины опустили на землю, и воины опустились на колени на обочине дороги. Нэнэ помогла свекрови выйти из паланкина. Один из самураев поспешно обул госпожу Онаку в соломенные сандалии. Нэнэ увидела у ног свекрови Хидэёси. Глубоко тронутая его почтением к матери, она ласково улыбнулась мужу.
        Онака с уважением прижала себе ко лбу руку сына и сказала:
        - Вы проявляете к нашим скромным особам чрезмерную учтивость. Пожалуйста, не делайте этого на глазах у ваших подданных.
        - Я счастлив, что ты здорова. Ты упрекаешь меня за повышенное внимание, но, матушка, сегодня я встречаю тебя не как самурай, а как сын. Пожалуйста, не беспокойся ни о чем!
        Онака ступила на землю. Самураи простерлись перед ней в поклоне, и от этого зрелища у нее закружилась голова. Она не могла ступить ни шагу.
        - Ты, верно, утомилась в пути, — сказал Хидэёси. — Отдохни немного. До крепости еще целый ри ехать.
        Он за руку повел ее к придорожному дому, у которого стояла скамья. Онака села и посмотрела в высокое осеннее небо над пожелтевшими деревьями.
        - Это сон! — прошептала она.
        Слова матери вернули Хидэёси в прошлое. Нет, он не считал сегодняшний день сном. Он чувствовал, что сейчас переживает очень важный период в своей жизни.
        Через месяц после приезда в Суномату Онаки и Нэнэ в крепость перебрались родная сестра Хидэёси Оцуми двадцати девяти лет и сводные: брат Котику двадцати трех лет и сестра, которой исполнилось двадцать лет.
        Оцуми по-прежнему была не замужем. Хидэёси давно пообещал ей найти достойного супруга, когда он прославится, а до тех пор велел сестре приглядывать за матерью. На следующий год Оцуми вышла замуж за родственника Нэнэ, свадьба состоялась в крепости.
        - Вот все дети и выросли, матушка! — сказал Хидэёси матери, которая сияла от радости.
        Хидэёси был счастлив благополучием семьи и хотел совершить много великих дел, чтобы прославить свой род.
        Весна была на исходе. Лепестки вишни падали к изголовью дремлющего Нобунаги.
        - Верно! — Нобунага, что-то вспомнив, написал несколько слов на листе бумаги и отправил гонца с посланием в Суномату.
        Хидэёси, став владельцем крепости, уже не был под рукой у Нобунаги, и князь скучал по своему верному вассалу.
        Переправившись через широкую реку Кисо, гонец оказался у ворот крепости Суномата. Весенний пейзаж радовал глаз, цветы глицинии покачивались в тени холма, насыпанного в крепостном саду. За холмом, в глубине большого сада, были построены просторный зал для занятий воинскими искусствами и небольшой домик для Хамбэя и Ою.
        С утра Такэнака Хамбэй преподавал классическую китайскую стратегию, а после полудня воины упражнялись в искусстве владения мечом и копьем. Затем Хамбэй до поздней ночи рассказывал о полководческом искусстве Сунь-Цзы. Хамбэй делал все для того, чтобы превратить былых разбойников из шайки Хатидзуки в истинных самураев.
        Хидэёси знал, что ему самому предстоит многому учиться, чтобы преодолеть свои недостатки. Он постоянно занимался самосовершенствованием и полагал, что его самураи должны следовать его примеру. Великие цели, которые он наметил для себя, требовали помощи образованных вассалов. Приняв Хамбэя в крепости в качестве подданного, Хидэёси почитал его как учителя, доверив бывшему отшельнику обучение всех самураев в крепости, в том числе и свое.
        Занятия воинскими искусствами приносили плоды. Когда Хамбэй заводил речь о Сунь-Цзы или о других китайских военачальниках, Хикоэмон и его прежние бандиты непременно оказывались среди слушателей. Слабое здоровье Хамбэя вынуждало его порой переносить или отменять занятия, что огорчало его учеников. Вот и сегодня, утомившись днем, он объявил, что вечерних занятий не будет.
        Вечерний ветер с реки Кисо доставлял много неприятностей Хамбэю; даже теперь, когда наступили теплые дни, он часто простужался.
        - Постель готова. Почему ты не ложишься? — спросила Ою брата.
        Хамбэй в свободное время всегда читал.
        - Я чувствую себя неплохо, а занятия отменил, потому что, как мне кажется, меня сегодня вызовет князь Хидэёси. Приготовь, пожалуйста, одежду.
        - Ночью будет совет?
        - Нет. — Хамбэй отпил горячего снадобья, принесенного сестрой. — Ты ведь сказала, что из Гифу прибыла лодка с посольским флагом.
        - Поэтому ты и ждешь вызова?
        - Если доставили послание для князя Хидэёси, то трудно предположить, о чем оно. Я все равно не усну, пусть даже меня и не позовут на совет.
        - Господин Хидэёси уважает тебя как своего учителя, а ты почитаешь его как своего князя. Не знаю, чьи чувства глубже. Ты действительно настолько предан ему?
        Улыбнувшись, Хамбэй закрыл глаза и поднял лицо к потолку:
        - Да. Страшно, когда господин так тебе доверяет. Я бы устоял перед женскими чарами, но здесь…
        В эту минуту на пороге их домика появился гонец, сообщивший, что Хидэёси просит Хамбэя немедленно прибыть к нему.
        Вскоре юный оруженосец доложил Хидэёси о прибытии Хамбэя. Хидэёси поспешил навстречу гостю.
        - Жаль, что мне пришлось позвать вас в столь поздний час. Как вы себя чувствуете? — спросил Хидэёси, усадив Хамбэя.
        Хамбэй исподлобья взглянул на Хидэёси, который говорил с ним благоговейным тоном преданного ученика.
        - Вы ставите меня в неловкое положение. Каким образом я могу выразить в словах свое почтение к вам! Почему бы просто не сказать: «А, вот и ты, Хамбэй!» Подобная манера уместна в общении с подданным.
        - Вы полагаете, что моя учтивость вредит нашим отношениям?
        - По-моему, вам не следует проявлять излишнее уважение к человеку моего ранга.
        - Почему? — Хидэёси расхохотался. — Я — неуч, а вы — образованный человек. Я родился в деревне, а вы княжеского рода, и ваш отец владел крепостью. Вы во всем меня превосходите.
        - Значит, мне следует быть осторожнее в разговорах с вами.
        - Ну ладно! — шутливо произнес Хидэёси. — Будем постепенно превращаться в князя и его соратника. Мне еще многому нужно научиться.
        Хидэёси старался избегать надменности и без стыда говорил Хамбэю о своей необразованности.
        - По какому делу вы меня вызвали, князь?
        - Ах да! Я ведь получил послание от князя Нобунаги. Слушайте! «Гифу — прекрасное место, но праздность нагоняет на меня тоску. Ветер ласков, облака безмятежны, хочется часами смотреть на них. Увы, великолепие природы не для меня. Чем бы нам заняться в этом году?» Что я, по-вашему, должен ответить?
        - Смысл письма ясен. Вы можете уложить ответ в единственную строку.
        - Г-м-м… Понятно… Но что же написать?
        - «Живите в мире с соседями, стройте планы на будущее». Так ведь?
        - Прекрасно!
        - Князь Нобунага, избрав резиденцией Гифу, по-моему, намерен в этом году усовершенствовать управление провинцией, дать войску передышку в ожидании благоприятного случая для дальнейших военных операций, — сказал Хамбэй.
        - И я так думаю. Он не может прожить ни минуты без дел.
        - По-моему, сейчас чрезвычайно важно не нарушать мира с соседями.
        - Вот как?
        - Таков мой взгляд, но судить вам, вы всем доказали свои незаурядные способности на многих поприщах. Ответьте кратко: «Живите в мире с соседями и стройте планы на будущее», а при первой возможности поезжайте в Гифу и лично доложите князю, что вы намереваетесь предпринять.
        - Не стоит ли составить список провинций, с которыми, по нашему мнению, следовало бы вступить в союз клану Ода? А потом сравним наши точки зрения.
        Первым взял кисть Хамбэй, потом Хидэёси.
        Выяснилось, что каждый написал «Такэда из Каи», и они рассмеялись, обрадованные совпадением мнений.
        В комнате для гостей зажгли лампы. Гонца из Гифу усадили на почетное место, пришли и госпожа Онака с Нэнэ. От присутствия Хидэёси казалось, что и лампы горели ярче и веселее.
        Нэнэ подумала, что в последнее время муж пристрастился к сакэ, но она не укоряла его за веселье на пиру. Он развлекал гостя, смешил мать, а главное — сам веселился от души. Хамбэй, никогда не употреблявший сакэ, сегодня пригубил чашечку, произнеся здравицу в честь Хидэёси.
        Вскоре пришли другие самураи и шумный пир продолжился. Когда мать и Нэнэ ушли, Хидэёси отправился во двор, чтобы остудить хмельную голову. Вишня уже отцвела, и в ночи разливался лишь запах горных трав.
        - Кто там под деревом прячется? — крикнул Хидэёси.
        - Это я! — ответила женщина.
        - Ою! Что ты тут делаешь?
        - Брат загостился у вас, я тревожусь, он такой слабый.
        - Какое счастье, когда брат и сестра нежно любят друг друга!
        Хидэёси приблизился к девушке, она хотела упасть на колени для поклона, но он схватил ее за локти.
        - Ою, пойдем в чайный домик. Я выпил лишнего, так что плохо держусь на ногах. Приготовь мне чаю.
        - О Боже! Пожалуйста, отпустите меня!
        - Что ты разволновалась?
        - Вы… вы не должны так поступать.
        - А что я плохого делаю?
        - Прошу вас!
        - Не кричи! Говори тише! Недотрога какая!
        - Пожалуйста, отпустите меня!
        В это мгновение во дворе показался Хамбэй, который собрался домой. Хидэёси сразу же выпустил Ою из объятий. Хамбэй недоуменно смотрел на него.
        - Князь! Сколько же нужно выпить, чтобы так распустить руки?
        Хидэёси шлепнул себя ладонью по лбу. Расхохотавшись над собственной глупостью и невоспитанностью, он громко сказал:
        - Я не замышлял ничего дурного. Вот это и есть: «Живите в мире с соседями, стройте планы на будущее». Правильно? Не сердитесь на меня!
        Наступила осень. Хикоэмон передал Хамбэю послание князя, в котором тот просил Ою прислуживать госпоже Онаке. Ою, съежившись от страха, зарыдала.
        Говорят, что чашка без изъяна не совершенна. Хидэёси тоже был не без греха. Приятно рассуждать об изяществе чайника или о свойствах человеческой натуры, но молодой девушке подобный изъян может навредить. Хамбэй счел, что сестра имеет право отказаться от двусмысленного приглашения, и передал это князю через Хикоэмона.
        В Гифу претворялся в жизнь совет «жить в мире с соседями и строить планы на будущее». Ода считал клан Такэда постоянным источником опасности с тыла. Решили выдать приемную дочь Нобунаги за Кацуёри, сына Такэды Сингэна. Тринадцатилетняя девочка славилась красотой. Сингэн обрадовался браку и рождению внука, которого назвали Таро.
        Северная граница владений Оды оказалась в безопасности, но юная жена Кацуёри умерла, дав жизнь Таро. Нобунага решил сосватать своего старшего сына Нобутаду за шестую дочь Сингэна, чтобы укрепить ослабевший союз между Овари и Каи. Он направил предложение о брачных узах Токугаве Иэясу из Микавы. Военный союз между двумя кланами должен был подкрепиться родственными связями. Такэтиё, старшему сыну Иэясу, и дочери Нобунаги ко времени помолвки было по восемь лет. Таким же способом склонили на свою сторону и клан Сасаки из Оми. Два года подряд в крепости Гифу праздновали свадьбы.
        Лицо высокого самурая скрывала камышовая широкополая шляпа. На вид ему было лет сорок. Судя по одежде и сандалиям, он был странствующим воином. С одного взгляда было ясно, что неожиданное нападение не застигнет его врасплох. После обеда он прохаживался по улицам Гифу, оглядываясь по сторонам. Он бормотал себе под нос, как неузнаваемо все переменилось.
        Из города видны были стены крепости. Самурай восхищенно любовался ею, запрокинув голову и придерживая за поля конусообразную шляпу.
        Вдруг какая-то женщина, похожая на жену торговца, замерла на месте, уставившись на самурая. Она шепнула что-то приказчику, сопровождавшему ее, и нерешительно подошла к самураю:
        - Простите, пожалуйста. Неучтиво обращаться посреди улицы подобным образом, но вы, случаем, не племянник господина Акэти?
        Смешавшись от неожиданности, он бросил: «Нет!» — и резко двинулся вперед. Отойдя шагов на десять, обернулся и посмотрел на женщину, провожавшую его взглядом. «Это дочь оружейника Сюнсая, — подумал он. — Верно, замужем давно».
        Самурай продолжил кружной путь по улицам. Через два часа он, выйдя на берег Нагары, сел на траву и залюбовался рекой, которая завораживала взгляд. Тростник шелестел под нежарким осенним солнцем.
        - Господин самурай? — Кто-то хлопнул его по плечу.
        Мицухидэ увидел троих воинов, похожих на дозорных клана Ода.
        - Что вы здесь делаете? — подозрительно поинтересовался один из них.
        Выражение их лиц не сулило страннику ничего хорошего.
        - Присел немного отдохнуть, — спокойно отозвался самурай. — Вы из вассалов клана Ода? — обратился Мицухидэ к воинам, поднимаясь на ноги и стряхивая травинки с одежды.
        - Да, — ответил один из воинов. — Скажите, откуда вы пришли и куда следуете.
        - Я из провинции Этидзэн. Здесь в крепости живет родственник, хотелось бы известить о моем прибытии.
        - Он состоит на службе у князя?
        - Нет.
        - Вы же сами сказали, что он живет в крепости.
        - Это женщина. Она прислуживает по хозяйству.
        - Как ее зовут?
        - Хотелось бы не называть ее имени.
        - Значит, вы не желаете представиться?
        - Верно.
        - Следуйте с нами в караул!
        Его, несомненно, приняли за лазутчика, и один из стражников кликнул подмогу. Впереди по дороге проходил отряд из десяти воинов во главе с конным самураем.
        - На это я и рассчитывал. Ведите меня!
        Самурай быстро пошел со стражниками.
        В Гифу, как и в других провинциях, заставы на речных переправах, на входе в крепостной город и на границах были очень строгими. Нобунага, недавно перебравшись в Гифу, начал на свой лад налаживать систему управления. Новые правила увеличили обязанности городской стражи. Многие сетовали на чересчур суровые порядки в городе, но ведь здесь оставалось немало сторонников поверженного клана Сайто, а враги Оды постоянно засылали лазутчиков в Гифу.
        Мори Ёсинари получил почетную должность начальника городской стражи, но ему, как всякому воину, хотелось отличиться на поле брани. Возвращаясь домой со службы, он, тяжело вздыхая, показывал жене, как устал от дел государственной важности.
        - Вам письмо от Ранмару.
        Ёсинари улыбнулся, ведь новости из крепости от сына были для него одной из немногих радостей. Сына еще ребенком отправили на службу в крепость. Особыми способностями он не обладал, но был красивым мальчиком. Нобунага сделал его одним из личных оруженосцев. Теперь Ранмару доверяли серьезные поручения.
        - Что пишет? — спросила у Ёсинари жена.
        - Все по-прежнему. Князь Нобунага пребывает в спокойном расположении духа.
        - Здоров ли сын?
        - Не волнуйся, жив и здоров.
        - Наш мальчик очень добрый, не хочет огорчать родителей неприятностями.
        - Верно, — сказал Ёсинари. — Он ведь еще ребенок, и ему нелегко служить князю.
        - Представляю, как он соскучился по дому и родительской ласке.
        Разговор прервал самурай, известивший Ёсинари о том, что вскоре после его ухода со службы произошло нечто важное, о чем хотят рассказать его подчиненные, невзирая на поздний час. У входа Ёсинари ожидали трое начальников дозора.
        - В чем дело? — спросил Ёсинари.
        Старший доложил ему:
        - Под вечер один из наших дозоров задержал на берегу Нагары подозрительного самурая.
        - И что?
        - Он без сопротивления согласился пройти в караул, однако отказался назвать свое имя и провинцию, из которой он родом, заявив, что станет разговаривать только с господином Ёсинари. Потом сказал, что не является лазутчиком и что его родственница, имени которой он тоже не назвал, служит по хозяйству в клане Ода еще с тех пор, когда князь Нобунага жил в Киёсу. И замолчал, повторив, что будет разговаривать лишь с начальником стражи. Очень упрямый тип!
        - А сколько ему лет?
        - Около сорока.
        - Как выглядит?
        - Внешность благородная, трудно поверить, что он простой странствующий самурай.
        Через несколько минут задержанного в сопровождении пожилого самурая привели в заднюю комнату и предложили подушку для сидения.
        - Господин Ёсинари сейчас придет, — сказал самурай и удалился.
        Комнату наполнял аромат благовоний. Самурай в запыленной одежде подумал, что нелепо расточать дорогие курения для человека с невзыскательным вкусом. Он терпеливо дожидался хозяина дома.
        Мерцающая лампа освещала лицо самурая, слишком бледное для того, чтобы дозор признал в нем странствующего воина, кожа которых дубеет от солнца и ветра. Взгляд его был слишком спокоен и кроток для человека, ни на минуту не расстающегося с мечом.
        Раздвижная перегородка открылась, и женщина, явно не служанка, вошла с чашкой чая. Молча поставив ее перед гостем, женщина вышла, задвинув створку. Обычному гостю не оказали бы подобных знаков внимания.
        Вскоре в комнате появился и сам хозяин дома, Ёсинари. Приветствуя гостя, он извинился, что заставил себя ждать.
        Самурай соскользнул с подушки и официально поклонился Ёсинари:
        - Имею ли я честь говорить с господином Ёсинари? Я доставил вашим подчиненным много хлопот своей вынужденной осторожностью. Я прибыл с секретным поручением от клана Асакура из провинции Этидзэн. Меня зовут Акэти Мицухидэ.
        - Господин Акэти! Надеюсь, вы простите моих стражников за грубость. Я удивился, услышав о вашем приезде.
        - Я не представился стражам, так как же вы узнали меня?
        - Вы упомянули о родственнице, о племяннице, как я понимаю, которая давно состоит на службе у князя. Я сразу догадался, кто вы. А ваша племянница — госпожа Хагидзи, которая служит у супруги князя Нобунаги еще с тех пор, как они жили в Мино.
        - Действительно! Я поражен вашей проницательностью.
        - Знать все я обязан по службе. Мы обязательно наводим справки о родословной и ближайших родственниках всех, кто служит в крепости.
        - Полезные сведения.
        - Мы основательно изучили родственников госпожи Хагидзи. Когда погиб князь Досан, один из братьев ее отца бежал из Мино. Она с неизменной грустью рассказывала князю о Мицухидэ из крепости Акэти. Стоило стражникам описать вашу внешность и сказать, что вы целый день бесцельно блуждали по городу, я решил, что к нам пожаловал господин Мицухидэ.
        - Вы очень проницательны, — улыбнулся Мицухидэ.
        Ёсинари был доволен, что произвел впечатление на гостя.
        - Какое дело привело вас в наши края? Путь из провинции Этидзэн не близкий.
        Мицухидэ огляделся по сторонам и пристально посмотрел на раздвижную перегородку.
        - В соседней комнате кто-нибудь есть? — тихо спросил он.
        - Не беспокойтесь. Слуг я отослал. На страже стоит мой самый надежный соратник. Еще один человек караулит в коридоре. Посторонних нет.
        - Мне оказана честь вручить князю Нобунаге два послания. Первое от сёгуна Ёсиаки, а второе от князя Хосокавы Фудзитаки.
        - От самого сёгуна!
        - Послания приказано сохранить в тайне от клана Асакура, поэтому можете себе представить, с каким трудом я сюда добрался.
        Годом раньше сёгун Ёситэру пал от рук военного наместника Миёси Нагаёси и его вассала Мацунаги Хисахидэ. Миёси таким образом захватил власть в стране. У Ёситэру было два брата. Старшего, настоятеля буддийского храма, убили мятежники. Младший, Ёсиаки, монах монастыря в Наре, боясь расправы, решил бежать с помощью князя Хосокавы Фудзитаки. Некоторое время Ёсиаки скрывался в Оми, где сложил с себя монашеский обет и в возрасте двадцати шести лет принял титул четырнадцатого сёгуна.
        «Странствующий сёгун» обратился за поддержкой к Ваде, к Сасаки и ко множеству других кланов. Он с самого начала решил не жить милостью других. Его замысел заключался в том, чтобы отомстить за смерть братьев и восстановить власть своего рода. Он обращался за помощью и к самым отдаленным кланам.
        Этот грандиозный план затрагивал интересы всей страны, потому что Миёси и Мацунага захватили власть в столице. С династической точки зрения Ёсиаки был законным сёгуном, но фактически оставался нищим изгнанником, не имеющим ни денег, ни собственного войска. Народ относился к нему без симпатии.
        Мицухидэ рассказал о пребывании Ёсиаки в провинции Этидзэн в крепости Ёсикагэ, принадлежащей клану Асакура. В это время клану Асакура служил обиженный судьбой человек, которого лишили многих прав, положенных вассалу. Это был Акэти Мицухидэ. В Ёсикагэ он впервые встретился с Хосокавой Фудзитакой.
        Мицухидэ продолжил свой рассказ:
        - Я рассказываю очень подробно, но прошу вас выслушать меня до конца, чтобы потом так же подробно пересказать все князю Нобунаге. Письмо сёгуна я, разумеется, должен передать Нобунаге сам.
        Мицухидэ рассказал о событиях, происшедших после того, как он покинул крепость Акэти и бежал в Этидзэн. Около десяти лет он переживал невзгоды. Не обладая склонностями к военной службе, он тянулся к книгам и знаниям, поэтому благодарил судьбу за лишения. Странствия и лишения затянулись. Крепость Акэти разрушили во время смуты в Мино, в Этидзэн удалось бежать только ему и его двоюродному брату Мицухару. Мицухидэ превратился в ронина и едва зарабатывал на жизнь, обучая грамоте деревенских детей.
        Он мечтал поступить на службу к достойному князю. В поисках службы Мицухидэ глубоко изучил воинское искусство, устройство и типы крепостей в тех провинциях, где он побывал.
        Мицухидэ посетил все провинции западной Японии. Он сознательно избрал для своих странствий эти края, потому что они первыми знакомились с заморскими диковинками. Мицухидэ интересовало огнестрельное оружие, что имело для него неприятные последствия. Кацура, вассал клана Мори, арестовал Мицухидэ в городе Ямагути, заподозрив в нем вражеского лазутчика. На допросе Мицухидэ честно рассказал о своем происхождении, затруднительном положении, в которое он попал, о своих надеждах на будущее и даже о наблюдениях, проведенных в соседних провинциях.
        Кацура, пораженный глубиной его знаний, сообщил своему князю Мори Мотонари о ронине с незаурядными способностями, который может пригодиться клану.
        Одаренные люди были тогда желанными повсюду. Самураи, покинувшие родные края и поступившие на службу другим кланам, рано или поздно становятся врагами своих прежних властителей. Мицухидэ вызвали в усадьбу к Мотонари для знакомства. На следующий день Кацура в беседе с глазу на глаз спросил у своего повелителя, какое впечатление произвел на него вчерашний гость.
        - Ты прав, на редкость одаренный человек, надо дать ему денег и дорогую одежду и учтиво выпроводить из провинции.
        - Неужели он не понравился вам?
        - Я этого не говорил. Таланты бывают двух видов: одни наделены истинным величием, а вторые — злодеи. Ученый злодей способен погубить себя и князя, которому служит. В нем есть что-то скользкое. Его яркие и восторженные речи завораживают. Не отрицаю, человек он обаятельный, но я предпочитаю наших испытанных, пусть и туповатых воинов из западных провинций. Мицухидэ на службе в моем войске был бы как журавль среди петухов, поэтому я не хочу иметь с ним дела.
        Мицухидэ отправился в Хидзэн и в Хиго. Он пересек Внутреннее море и попал на остров Сикоку, где изучил воинское искусство клана Тёсокабэ.
        Вернувшись домой в Этидзэн, Мицухидэ узнал о смерти жены и переходе двоюродного брата Мицухару на службу к другому клану. Прошло шесть лет, а участь его не менялась к лучшему.
        Мицухидэ в отчаянии отправился к Эне, настоятелю храма Сёнэн в провинции Этидзэн. Поселившись в домике по соседству с храмом, он стал учить грамоте местных детей, хотя никогда не считал учительство своим истинным призванием. Через два года Мицухидэ прекрасно знал все стороны жизни провинции.
        В Этидзэне не раз происходили восстания монахов-воинов секты Икко. Зимой, когда войско клана Асакура разбило полевой лагерь для наступления на бунтовщиков, Мицухидэ сказал Эне:
        - Я мог бы дать полезный стратегический совет военачальникам Асакуры. Как вы думаете, к кому мне стоит обратиться?
        - К Асакуре Кагэюки, — не раздумывая ответил настоятель.
        Мицухидэ, оставив школу на попечение Эны, отправился к Кагэюки. Не имея ни посредника, ни рекомендателя, он просто пошел в лагерь с листом бумаги, на котором изложил свой план. Его задержали, бумагу грубо отняли без обещаний передать ее Кагэюки, и Мицухидэ протомился под арестом два месяца. По перемещениям в лагере он понял, что Кагэюки точно следует его советам.
        Сначала Кагэюки с недоверием относился к Мицухидэ, поэтому его и арестовали, но боевые действия зашли в тупик, и он рискнул воспользоваться планом узника. Наконец состоялась их встреча, и Кагэюки выразил Мицухидэ уважение как воину, глубоко познавшему науки и воинские искусства. Он освободил Мицухидэ из заточения и стал понемногу привлекать его к обсуждению важных вопросов, но, похоже, не собирался брать Мицухидэ на службу. Преодолев неловкость, ему самому пришлось заговорить о своей участи.
        - Если вы дадите мне мушкет, я застрелю неприятельского военачальника в его же лагере.
        - Бери, — ответил Кагэюки.
        Не доверяя искренности Мицухидэ, он втайне послал одного из вассалов понаблюдать за ним.
        В те времена одно-единственное ружье было бесценным даже для богатого клана Асакура. Поблагодарив за доверие, Мицухидэ с толпой воинов Асакуры отправился на передовую, а когда началось сражение, отправился во вражеский тыл.
        Кагэюки упрекнул вассала за то, что тот не выстрелил в спину Мицухидэ.
        - Он может быть вражеским лазутчиком.
        Через два дня Кагэюки доложили, что предводитель противника застрелен неизвестным во время смотра боевых порядков. Внезапная гибель вызвала панику во вражеском стане.
        Вскоре Мицухидэ вернулся в лагерь и сразу же спросил у Кагэюки:
        - Почему вы сразу же не атаковали охваченного паникой врага? Как вы можете называть себя полководцем, если упускаете благоприятный случай?
        Вернувшись в крепость Итидзёгадани, Асакура Кагэюки рассказал эту историю Асакуре Ёсикагэ. Тот взял Мицухидэ на службу. Однажды Ёсикагэ выставил мишень на крепостном дворе и предложил Мицухидэ продемонстрировать свое искусство. Не владея в совершенстве луком, он все же из ста стрел шестьдесят восемь метко послал в цель.
        Мицухидэ определили жалованье в тысячу канов. Ему позволили жить в крепостном городе и поручили сотню юных сыновей вассалов клана, и он приступил к созданию отряда стрелков. Мицухидэ в знак признательности Ёсикагэ за участие в его судьбе несколько лет усердно и бескорыстно обучал воинов владению мушкетом.
        Его увлеченность делом возбудила недовольство среди вассалов, которые обвиняли Мицухидэ в чрезмерном рвении и стремлении превзойти всех. В каждом его слове проявлялись блестящий ум и образованность.
        - Выскочка! С нами держится надменно! — негодовали вассалы провинциального клана.
        Упреки и жалобы доходили и до Ёсикагэ. Неприязнь вассалов наносила вред делу, которым занимался Мицухидэ. Сдержанный по натуре, он повсюду наталкивался на колючие взгляды. Ёсикагэ мог бы заступиться за него, но вассалы удерживали князя от покровительства над чужаком. Злобные суждения о Мицухидэ высказывали даже многочисленные наложницы Ёсикагэ. Мицухидэ был одинок, в крепости он нашел временное прибежище. Он понимал, что обречен на непонимание и ненависть со стороны завистников.
        Мицухидэ понимал, что совершил ошибку, согласившись служить Ёсикагэ. Решившись на побег, он не рассчитал все как следует и пристал не к тому берегу. Он коротал бессонные ночи в печальных мыслях о бесплодно прожитой жизни. От душевных страданий у Мицухидэ приключилась болезнь кожи, и он попросил князя отпустить его для лечения на целебные воды в Ямасиро.
        Там он и услышал о волнениях в столице и о гибели сёгуна Ёситэру.
        - Раз уж сёгуна убили, так и вся страна развалится! — с ужасом пророчествовали жители мирного городка в горах.
        Мицухидэ решил немедленно вернуться в Итидзёгадани. Смута в Киото затрагивала интересы всех провинций, поэтому повсюду спешно готовились к возможным действиям.
        «Можно уклониться от дел, сославшись на болезнь, но это позорно для воина в расцвете сил», — сказал себе Мицухидэ и отправился к Ёсикагэ.
        Мицухидэ предстал перед князем отдохнувшим и здоровым, но тот встретил его холодно. Обескураженный поведением своего покровителя, Мицухидэ удалился. Его перестали звать на советы, а в его отсутствие полк стрелков передали другому вассалу. Ёсикагэ утратил былую привязанность к Мицухидэ, и он вновь стал жертвой всеобщей злобы и собственной тоски.
        В эту пору приехал Хосокава Фудзитака, которого словно небеса послали к исстрадавшемуся человеку. Взволнованный Мицухидэ вышел навстречу дорогому гостю к воротам.
        По натуре Фудзитака был схож с Мицухидэ. Он отличался благородством и глубокими познаниями в науках. Мицухидэ, давно жаждавший общения с истинно достойными людьми, искренне обрадовался неожиданному визиту Хосокавы, хотя в душе тревожился по поводу цели его приезда.
        Фудзитака, происходивший из старинного знатного рода, ко времени тайного приезда к Мицухидэ был изгнанником. Свергнутый сёгун Ёсиаки, бежав из Киото, скитался по стране. Фудзитака обратился к Асакуре Ёсикагэ с просьбой поддержать сёгуна. Хосокава, объезжая одну провинцию за другой, призывал местных князей присягнуть на верность Ёсиаки.
        - Клан Асакура примкнет к сёгуну. Если к нам присоединятся провинции Вакаса и Этидзэн, то и остальные провинции Севера поддержат справедливое дело Ёсиаки.
        Ёсикагэ склонялся к отрицательному ответу. Страстные речи Фудзитаки о верности и преданности не могли подвигнуть Ёсикагэ на войну за свергнутого сёгуна. Дело заключалось не в ограниченности военной и хозяйственной мощи, просто Ёсикагэ устраивало теперешнее положение в стране.
        Фудзитака, поняв, что нельзя рассчитывать на клан Асакура, погрязший в раздорах и распрях, прекратил переговоры, хотя Ёсиаки с немногочисленными вассалами уже держал путь в Этидзэн.
        Клан Асакура не хотел брать на себя ответственность за судьбу изгнанника, но не мог не пустить законного сёгуна в свои земли. Ёсиаки временно предоставили под резиденцию один из храмов и обходились с ним, соблюдая официальный этикет, втайне надеясь на его скорый отъезд.
        В это время Фудзитака нежданно приехал к Мицухидэ, который пока не догадывался о причине визита.
        - Говорят, вы любитель поэзии. Я видел одно из ваших сочинений, когда вы находились в Мисиме, — начал разговор Фудзитака.
        Он не походил на человека, обремененного заботами, смотрел на собеседника спокойно и кротко.
        - Вы смущаете меня, — произнес Мицухидэ не от скромности, а от искреннего удивления.
        В те времена Фудзитака слыл знаменитым поэтом. Они долго говорили о классической японской литературе.
        - Приятная беседа получилась у нас с вами, словно мы давние знакомые.
        Фудзитака простился с хозяином.
        После его ухода Мицухидэ забеспокоился еще больше. Уставившись на лампу, он глубоко задумался. Фудзитака заходил еще раза три, но разговоры касались только поэзии и тонкостей чайной церемонии. В ненастный день, когда шел проливной дождь и даже днем зажигали лампы, Фудзитака внезапно сказал Мицухидэ:
        - Сегодня я хотел бы обсудить с вами секретное и очень важное дело.
        - Я сохраню вашу тайну. Пожалуйста, доверьтесь мне, — ответил Мицухидэ, давно ожидавший серьезного разговора.
        - Вы человек острого ума, конечно, давно догадались, что я посещаю вас не ради приятных бесед. Мы, ближайшие сподвижники сёгуна, прибыли сюда, полагаясь на князя Асакуру как на главу единственного провинциального клана, который мог бы стать нашим союзником. Мы неоднократно вели с ним переговоры, но он тянет с окончательным ответом, и его решение, скорее всего, окажется неблагоприятным для нас. Мы внимательно изучали методы управления провинцией, используемые князем Асакурой, и пришли к выводу, что он не захочет воевать за сёгуна. Опрометчивое поведение с его стороны, однако же…
        В Фудзитаке нельзя было узнать человека, который увлеченно рассуждал о поэзии.
        - Но на кого еще из провинциальных князей, кроме Асакуры, можно положиться? Кто самый искусный военный предводитель в стране, если таковой вообще существует?
        - Такой человек существует.
        - Неужели? — Глаза Фудзитаки заблестели.
        Мицухидэ молча начертал пальцем на полу имя Оды Нобунаги.
        - Князь Гифу? — Фудзитака, переведя взгляд с пола на Мицухидэ, сидел не проронив ни слова.
        Потом они долго говорили о Нобунаге. Мицухидэ когда-то был вассалом клана Сайто и на службе у князя Досана хорошо изучил характер и способности его зятя.
        Спустя два дня после этого разговора Мицухидэ встретился с Фудзитакой в горах за храмом, в котором нашел приют сёгун. Фудзитака вручил Мицухидэ личное послание сёгуна, адресованное Нобунаге. Той же ночью Мицухидэ поспешно покинул Итидзёгадани, не рассчитывая возвращаться сюда. На следующее утро клан Асакура переполошился из-за тайного исчезновения Мицухидэ.
        За беглецом снарядили погоню, но он успел пересечь границу провинции. Вскоре Асакура Ёсикагэ прослышал о том, что один из сторонников сёгуна, Хосокава Фудзитака, тайно встречался с Мицухидэ накануне его побега.
        - Это он вовлек Мицухидэ в ваши дела и послал его гонцом в другую провинцию, — упрекнул Ёсикагэ сёгуна и вынудил его покинуть пределы Этидзэна.
        Фудзитака, предвидя такой исход событий, даже обрадовался тому, что сёгуна со свитой вынудили покинуть Этидзэн. Фудзитака отправился в Оми и нашел прибежище у Асаи Нагамасы в крепости Одани, где и ждал добрых вестей от Мицухидэ.
        Так Мицухидэ оказался в Гифу. Пряча на груди послание сёгуна, он не раз рисковал жизнью на долгом пути. Теперь он выполнил половину порученного ему дела. Он сумел попасть в дом начальника стражи и в тот же вечер встретиться с самим Мори Ёсинари. Мицухидэ, подробно изложив ему суть дела, попросил устроить аудиенцию у Нобунаги.
        Был седьмой день десятого месяца девятого года Эйроку. Этот день без преувеличения можно назвать историческим. Мори походатайствовал за Мицухидэ, и все сведения были доложены Нобунаге. Мицухидэ прибыл в крепость Гифу и впервые увидел Нобунагу. Мицухидэ было тридцать восемь лет, Нобунаге — тридцать два.
        - Я внимательнейшим образом изучил послания сёгуна и князя Хосокавы, — сказал Нобунага, — и понял, что они рассчитывают на мою поддержку. Я не достоин чести помогать сёгуну, но все, чем я располагаю, с этой минуты переходит в его полное распоряжение.
        Мицухидэ, низко поклонившись, ответил так:
        - Я готов расстаться с моей ничтожной жизнью, выполнив поручение сёгуна и услышав ваш благосклонный ответ, — искренне произнес Мицухидэ.
        Убежденность Мицухидэ в правоте своего дела поразила Нобунагу. Он оценил и манеры гостя, его красноречие и образованность. «Хорошо бы иметь его на службе в клане», — подумал он. Мицухидэ пожаловали удел в Мино, приносивший в год доход в четыре тысячи канов. Сёгун и его сторонники гостили у клана Асаи, и Нобунага отправил за ними большое войско во главе с Акэти Мицухидэ, чтобы сопроводить сёгуна до крепости Гифу. На границе провинции сам Нобунага торжественно приветствовал сёгуна, которому в других провинциях оказывали холодный прием.
        У въезда в крепость Нобунага взял лошадь сёгуна под уздцы и ввел его в Гифу как самого высокого гостя. Так в руках Нобунаги оказались не только поводья, но и бразды правления всей Японией. Отныне, какую дорогу он ни выбирал бы, все ветры, бури и грозы страны сосредоточились в этой руке, крепко сжимавшей узду.
        Странствующий сёгун
        Сёгун со свитой, найдя прибежище у Нобунаги, жил в одном из храмов Гифу. Тщеславные приближенные сёгуна заботились лишь о своем благе и власти. Они не понимали перемен, происходящих вокруг, и, едва устроившись на новом месте, начали высокомерно попрекать вассалов Нобунаги за то, что они не создали условий, положенных им, высокопоставленным особам.
        - Еда невкусная.
        - Постель жесткая.
        - Жалкий храм — временное пристанище, но оно унижает достоинство сёгуна.
        - Пора подумать о сёгуне. Нужно немедленно подыскать хорошее место и начать строительство дворца для нашего покровителя.
        Нобунага, услышав жалобы и требования, возмутился. Он распорядился срочно созвать приближенных Ёсиаки.
        - Мне доложили, что вы настаиваете на возведении дворца для сёгуна.
        - Непременно! Он прозябает в убогом пристанище.
        - Понятно, — задумчиво произнес Нобунага. — Вы меня удивляете, господа. Или вы уже забыли недавнее прошлое? Сёгун обратился ко мне с просьбой помочь ему изгнать Миёси и Мацунагу из Киото, вернуть утраченные земли и насильственно отнятую власть.
        - Верно.
        - Я взял на себя эту великую ответственность и полагаю, что смогу осуществить надежды сёгуна в ближайшее время. Где же прикажете взять время на строительство дворца? Неужели вы распрощались с надеждой вернуться в Киото? Вас удовлетворит праздная жизнь в окрестностях Гифу на положении просящих милости у провинциального князя?
        Приближенные Ёсиаки, выслушав отповедь Нобунаги, поспешно удалились. С тех пор они приумолкли. Нобунага не лукавил в разговоре с ними. В конце лета он приказал собрать всех воинов в Мино и в Овари. На пятый день девятого месяца в войске насчитывалось почти тридцать тысяч человек, а на седьмой день оно двинулось из Гифу на столицу.
        В ночь накануне выступления в крепости устроили большой пир, на котором Нобунага обратился к воинам:
        - Смута, затеянная в Японии соперничающими князьями, делает простых людей несчастными. Горе народа — горе императора. Со времен моего отца Нобухидэ и до нынешних дней клан Ода считает, что главный долг для каждого самурая — это защита Императорского дома. В поход на столицу вы идете не как воины под командованием князя Нобунаги, а прежде всего защитниками своего императора.
        Армия Нобунаги от пеших воинов до полководцев с воодушевлением рвалась в бой.
        Токугава Иэясу, заключивший военный союз с Нобунагой, прислал тысячу своих воинов. Вассалы Нобунаги негодовали, что помощь столь незначительна.
        - Князь Микавы не слишком расщедрился. Хитрец!
        Услышав такие речи, Нобунага со смехом пресек их:
        - В Микаве сейчас заняты налаживанием управления и хозяйства, у них нет возможности отвлекаться на другие заботы. Иэясу не может выставить больше воинов без ущерба для себя. Он понимает, что на него обидятся наши воины. Иэясу — незаурядный полководец, и я уверен, что его воины будут сражаться достойно.
        Ожидания Нобунаги оправдались. Тысяча воинов из Микавы под командованием Мацудайры Кансиро отличилась в битвах. Наступая в передовых частях, они прокладывали путь многочисленному войску союзников, а доблесть их прославляла имя Иэясу.
        Погода во время похода стояла прекрасная. Тридцать тысяч воинов шагали под ясным осенним небом. Колонна растянулась так, что головные отряды уже вошли в Касивабару, а тыловые проходили еще только через Таруи и Акасаку. В воздухе реяли знамена. Войско, миновав дорожную станцию Хирао, вошло в Такамию, и из передовых отрядов по цепочке закричали:
        - Посланцы! Посланцы из столицы!
        Три полководца поскакали на