Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.


Библиотека / Детская Литература / Ширяева Галина: " Девочка Из Легенды " - читать онлайн

Сохранить .

        Девочка из легенды Галина Даниловна Ширяева

        В сборник вошли повести Галины Ширяевой «Валя и Валька», «Девочка из легенды», «Дом на Орловой улице» и рассказы «Одноклассники», «Драка», «Школьная история», «Талант», «Карикатура», «Последнее лето».

        Галина Даниловна Ширяева
        Девочка из легенды
        

        

        Валя и Валька

        Новые встречи

        В начале зимы Валентина Васильевна Сенина и ее сын семиклассник Валя получили комнату в большом пятиэтажном доме. Дом этот стоял на самой окраине города, на одном из крутых холмов, придвинувшихся к городу с востока.
        Если поднимешься на третий или четвертый этаж и на лестничной площадке посмотришь в окно, то увидишь весь город. Он лежит перед тобой, как на ладони.
        У Сениных угловая комната на четвертом этаже. В комнате два окна. Выглянешь в первое — увидишь и башенки консерватории, и купол собора, и универмаг. А выглянешь во второе — увидишь самое замечательное и чудесное. Увидишь Волгу.
        Весной она разольется, подберется к набережной, и на месте затопленного Зеленого острова будут торчать из воды верхушки деревьев.
        Когда вода сойдет, деревья долгое время простоят с двухцветной листвой — на вершинах листья потемневшие, огрубевшие от солнца и ветра, а нижние ветки, бывшие под водой, покрыты нежными, светлыми, чисто умытыми листочками.
        Но сейчас зима. А зимой на Волгу смотреть неинтересно. Лежит она пустынная, заледеневшая, мертвая.
        Лишь изредка можно увидеть на ней одиноких пешеходов: зачем-то понадобилось им на тот берег, может быть, в Калгаевку, а может, в Ершовку, где живет Валина бабушка.
        На новое место переехали в середине декабря.
        В квартире стояла тишина: соседи еще не въехали. В кухню к Сениным заглянула управдомша — пожилая полная женщина в низко надвинутом на глаза пуховом платке. Она быстро оглядела ряд сковородок и кастрюлек, развешанных над газовой плитой, поджала губы и заявила, что кастрюлькам и сковородкам придется потесниться: Валентина Васильевна не единственная хозяйка в кухне. Есть хозяева и повыше ее, из начальства. Вот скоро въедут.
        Валентина Васильевна не выдержала и вспылила. Какое ей дело до начальников! У нее и так забот по уши: мебель перевезти, порядок навести в комнате, прописаться.
        А кроме всего этого, приходится еще беспокоиться о том, как сына Валю встретят в новой школе, в которую он передал документы, когда решился вопрос с квартирой. Ведь говорят, что новеньких ребята всегда встречают в штыки.
        Но новые одноклассники «в штыки» Валю не встретили.
        Мальчики отнеслись к его появлению в классе совершенно спокойно, так, словно Валя приходил к ним в класс каждое утро по крайней мере лет пять-шесть.
        Девочки встретили его откровенным любопытством; переглядывались, перешептывались.
        Вале указали на парту, стоящую в самом дальнем углу класса; там было свободное место.
        Парта была старая, неуклюжая, с треснувшей крышкой и вылезшими из сиденья гвоздями. Она отчаянно заскрипела, когда Валя сел на нее. Ей уже давно, наверно, приготовили место на пыльном школьном чердаке.
        Когда Валя уселся, запихал в парту шапку и портфель с книгами, к нему обернулась сидящая впереди него девочка. У нее были матово-смуглые щеки, тоненькие прямые брови и ямочка на подбородке.
        Девочка прищурилась и сказала (вернее, не сказала, а пропела, растягивая слова):
        — А на этой парте си-дит Пус-то-вой-то-ва…
        Валя сейчас же представил себе эту Пустовойтову маленькой толстой девчонкой с круглой, немного глуповатой физиономией (наверно, потому, что фамилия начиналась со слова «пусто»).
        Девочка с ямочкой на подбородке смотрела на Валю еще несколько секунд, прищурив красивые серые глаза. Они были такие яркие и блестящие, что казалось если откроет она их пошире, то забегают по Валиному лицу солнечные зайчики. Потом девочка повернула к Вале затылок с копной золотых завитков, закрученных, как поросячьи хвостики.
        Вале вдруг страшно захотелось дернуть за один из этих хвостиков. Он покраснел и закашлялся: считал он себя человеком солидным и серьезным, а тут вдруг такая чепуха в голову полезла!
        Девочка еще раз обернулась, снова взглянула на Валю прищуренными глазами и тряхнула головой так, что поросячьи хвосты чуть не задели Валю по носу.
        Тогда Валя не выдержал и дернул. Девочка снова обернулась, снова прищурила глаза и пропела:
        — Хули-ган!..
        А перед самым звонком прибежала Пустовойтова.
        Она с любопытством посмотрела на Валю, бросила на скамью рядом с ним тощенькую полевую сумку с учебниками, потрогала пальцем шляпку вылезшего из сиденья гвоздя и приказала:
        — Забей.
        Валя оглядел Пустовойтову с ног до головы.
        Перед ним стояла невысокая девчонка со светлой, небрежно перекинутой на грудь косой, похожей на хвост благородного пуделя Артемона из детской книжки. (Такая же тонкая, длинная, а на конце пышная метелка и бант.)
        Лицо Пустовойтовой было совсем не круглое, а скорее треугольное — широкий лоб и маленький острый подбородок. Глаза, одного цвета со светло-голубой лентой, вплетенной в косу, смотрели на Валю с открытым любопытством: забьет или нет?
        — Забей сама.
        Пустовойтова возражать не стала, сняла с ноги тяжелый «мальчиковый» полуботинок и каблуком вколотила гвоздь по самую шляпку.
        Затем она навела порядок на парте: стряхнула тряпочкой пыль, проверила, есть ли в чернильнице чернила, выложила на край парты тетради, дневник и потом спросила:
        — А тебя как зовут?
        — Валентин. Валя.
        — Ой!  — радостно изумилась Пустовойтова.  — А ведь я тоже Валя!
        Потом радостное изумление в глазах ее погасло, и она добавила уже не так громко:
        — Только меня почему-то все зовут Валькой.
        И она взглянула на Валю вопросительно, словно ждала, что ей сейчас объяснят, почему же ее зовут не Валей, а Валькой…
        После уроков, одеваясь в гардеробной, Валя увидел Славку Клюева.
        Два года назад Валя учился вместе с Клюевым. В пятом классе Клюев остался на второй год и после этого перешел в другую школу. Валя помнил Клюева тощим замухрышкой с веснушчатым носом и белобрысой челкой на лбу. Теперь Клюев был на полголовы выше Вали, аккуратен, подтянут, веснушки с носа почему-то исчезли, а белобрысые волосы на голове лежали в красивой прическе, открывая маленький нежный лоб.
        Славку Клюева Валя когда-то не любил и даже немножко презирал. Но сейчас он обрадовался Славке, как доброму другу, и чуть не бросился к нему с раскрытыми объятиями.
        Клюев, увидев Валю, подмигнул (подожди, мол, со своими приветствиями: есть дело поважнее), не торопясь натянул на себя пальто, перед зеркалом надел на голову кепку — набекрень, оставив открытым левое ухо, старательно заправил под кепку волосы и только после этого протянул Вале руку.
        — Что же это ты? Тоже из шестнадцатой драпанул?
        На улицу они вышли вместе. Было холодно. Шел мелкий и тяжелый, как сахарный песок, снег. Славкино голое ухо от холода побагровело.
        — Новую квартиру, значит, дали?  — говорил Славка.  — А мы со стариками все на старой. До школы далековато, да не беда. Зато в школе неплохо устроился. Раньше на тройки тянул, а теперь даже пятерки перепадают. А знаешь, почему? Впечатление произвел. Учти: произведешь в первые дни на учителей впечатление, пятерки потом сами собой сыпаться будут. Ты очки носишь — это хорошо. Мощно действует. Я вот в первое время, как сюда пришел, пустую оправу носил, так на второй же день две пятерки ухлопал. Понятно же всем: раз в очках, значит, человек умственного направления…
        На перекрестке их догнала Валька Пустовойтова.
        Она была в желтом потертом тулупчике, на голове мальчишечья шапка-ушанка. Шапка тоже имела вид не новый, и лишь к обтрепанным облезшим «ушам» вместо тесемок были пришиты новенькие розовые ленточки.
        Поравнявшись с мальчиками, Валька вдруг повернулась к Славке, дернула за козырек его кепку, надвинув ее на голое Славкино ухо, и сказала:
        — Лопух-то свой отморозишь!
        Сказала она это таким юном, словно Клюев был ее младшим братом, о котором ей полагалось заботиться и который доставлял ей немало хлопот.
        И как ни в чем не бывало, не оглядываясь, пошла своей дорогой.
        — Кикимора!  — крикнул ей вслед Клюев.
        Валька обернулась и скорчила гримасу.
        Клюев вернул кепку в прежнее положение.
        — Видел? Это из вашего класса. Там у вас девчачье царство. Девчонки парням на голову сели, а те молчат. Со старостихой, небось, уже познакомился? Нет еще? Ничего, познакомишься. Кикимора! А классная руководительница у вас тоже, между прочим, не лучше. Ну, тебе куда? Налево? А мне к трамвайной остановке. До хибары нашей с полчаса добираться. Ты ко мне как-нибудь заезжай. В кино, может, вместе слетаем. А то в нашем классе ни одного взрослого пацана нет: все еще с челочками ходят. Да и у вас-то не хлопцы, а нюни-слюни одни.
        У трамвайной остановки они распрощались.

        Соседи

        Уже на следующий день Валя смог бы, наверно, довольно толково объяснить Пустовойтовой, почему ее зовут не Валей, а Валькой.
        Еще вчера, когда она задела спокойно себе идущего, никого не трогающего Клюева, Валя подумал: «заноза».
        А сегодня утром, не успев еще войти в класс, с порога, Валька наябедничала:
        — Ребята! Сейчас возле учительской Серебрякова перед Ириной Осиповной расшаркивается, просит не вызывать, говорит, болела. А сама целый день вчера на катке проторчала, сама мне сейчас по дороге выболтала.
        «Заноза плюс ябеда»,  — уточнил Валя.
        На уроках Валька минуты не могла посидеть спокойно, вертелась, как на иголках (старая парта поднимала визг на весь класс). Чуть какая-нибудь заминка у доски, Валька подскакивала, подавалась всем телом вперед, к учительскому столу, и отчаянно тянула руку, громко пришептывая: «Я, я знаю! Спросите же меня!»
        Если ее вызывали, она стремительно летела к доске, хватала указку или мел и, захлебываясь, доказывала, рассказывала, показывала. И каждый раз неверно.
        Когда ее возвращали на свое место, она несколько минут сидела притихшая и сконфуженная, а потом снова начинала тянуть руку.
        «Выскочка»,  — подытожил Валя свое мнение о Пустовойтовой…
        Второй день занятий в новой школе принес Вале немалую неприятность.
        С первого класса Валя считал, что кувырканье на брусьях или прыганье через «козла» унижают человеческое достоинство. Поэтому он не любил уроков физкультуры.
        Лишь к лыжам относился терпимо. Вид спорта более или менее благородный: передвигай себе ногами, и все!
        Но то было в старой школе, в центре города. Там на лыжах ходили во дворе школы, где не было ни единого бугорочка.
        А здесь преподаватель физкультуры Иван Николаевич привел своих учеников на вершину крутого холма, у подножия которого стояла школа.
        Плотно укатанная и утрамбованная лыжная дорога с вершины холма начинала свой спуск плавно и неторопливо, а потом вдруг стремительно заворачивала и круто спускалась к Волге.
        Валя поежился. А когда он оторвал глаза от этого страшного спуска и посмотрел назад, то еще раз поежился.
        Противоположный склон холма был еще круче и кончался обрывом — внизу тянулся широкий и, по-видимому, очень глубокий овраг. Не покрытый снегом противоположный край оврага, который был хорошо виден отсюда, с холма, казался черным и страшным.
        Валя сделал несколько шагов в сторону оврага — посмотреть, действительно ли он глубок, но Иван Николаевич строго окликнул его и напомнил, что Валя на уроке, не на прогулке, а заодно предупредил, что подходить во время урока физкультуры к оврагу строго воспрещается.
        Когда двинулись со старта, Валя нарочно немного отстал: пусть проедут вперед, ему будет спокойнее и свободнее.
        Половину пути, до поворота, Валя проехал, не уронив своего достоинства: неторопливо и важно.
        Но на повороте, когда он пытался завернуть, лыжи, вдруг наехав одна на другую, скрестились, и Валя, потеряв равновесие, упал.
        Когда, немного побарахтавшись в снегу, он, наконец, поднялся на ноги, весь вывалянный в снежной пыли и красный от стыда, то увидел, что безнадежно отстал от остальных.
        На вершине холма одиноко стоял Иван Николаевич и, глядя на ручные часы, отсчитывал минуты.
        Ясно: если сейчас Валя не пройдет с блеском остаток пути, то его авторитет в глазах Ивана Николаевича будет раз и навсегда подорван.
        Валя оттолкнулся палками и ринулся вниз. Но упрямые лыжи снова, словно шпаги в поединке, скрестились друг с другом. Правда, Вале удалось сохранить равновесие, но выдернуть одну лыжу из-под другой на ходу ему никак не удавалось, и он продолжал скользить вниз, неуклюже расставив ноги и держа лыжные палки на весу.
        Позор! Совсем осрамился!
        Валя сделал отчаянное усилие, пытаясь оторвать лыжи друг от друга, и растянулся во весь рост на снегу.
        Теперь уже подняться на ноги не было никакой возможности: Валя быстро скользил на животе по склону вниз головой, загребая рукавами снег…
        Не то что вернуться назад — взглянуть туда, наверх, где стоял Иван Николаевич, было стыдно.
        Поэтому Валя добрых десять минут отряхивался и очищался от снега, пока, наконец, к нему не подъехала староста класса — рослая полнощекая девочка; при первом же взгляде на старосту было видно, что по физкультуре у нее меньше пятерки никогда не бывает.
        Староста передала Вале приказ Ивана Николаевича: отнести лыжи в школу, а потом пойти в класс и посушиться там у батареи.
        В пустом классе было уютно и тихо. На стене висела географическая карта. Она показалась Вале необыкновенно приветливой и мирной: ей требовалась лишь безобидная указка и не нужны никакие распроклятые лыжи. Валя ласково погладил ладонью Уральские горы.
        Когда прозвенел звонок, первой в класс вбежала Пустовойтова. Она подбежала к Вале и с восторгом сказала:
        — А здорово ты шлепался! Мы чуть со смеху не умерли!
        Валя крепко подпер одной рукой подбородок, чтобы не задрожал, чего доброго, а другой поправил на носу очки.
        — Вам… всем хорошо смеяться. А вот на моем бы месте… Когда зрение никуда не годится…
        Валька сразу притихла, заглянула ему в лицо и спросила:
        — Слушай, а ты, может, потому и шлепался, что плохо видишь, а?.. Ты, может, и на доске-то ничего не видишь, а?..
        Валя промолчал. В очках он видел прекрасно все, что было написано на доске, но уж раз ляпнул, то сиди и помалкивай.
        Весь следующий урок Валька заботливо подставляла ему свою раскрытую тетрадь.
        — Ты, если не видишь чего на доске, то у меня списывай. Не стесняйся.
        После звонка с урока Валька вдруг собрала учебники, тетрадки и, ласково тронув Валю за плечо, тоном заботливой мамаши сказала:
        — Ты уж тут как-нибудь без меня побудь. А я отпросилась сегодня. У меня дома дел по колена. И как ты тут один-то останешься! Горе мне с тобой!..
        Вернувшись после уроков домой и поднявшись к себе на четвертый этаж, Валя, как всегда, сунул ключ в замочную скважину. Но дверь не открылась: она была закрыта изнутри на крючок.
        Может быть, мама зачем-нибудь забежала домой с работы?
        Валя позвонил.
        За дверью раздался топот детских ног, и через несколько секунд солидный дошкольный бас строго спросил:
        — Кто там?
        Понятно! Въехали соседи по квартире!
        — Откройте, пожалуйста. Я здесь живу,  — вежливо произнес Валя.
        Малыш зашмыгал носом и дверь не открыл.
        Вести дальнейшие переговоры Валя счел для себя унизительным.
        — Вот что!  — строго приказал он.  — Ступай позови кого-нибудь из старших.
        — А все заняты,  — ответили за дверью.  — А я к двери приставлен.
        — Тогда сейчас же открой дверь!
        — А зачем?
        — Я же тебе сказал, что я здесь живу.
        — Это мы здесь живем!
        Пришлось доказывать своему новому соседу, что Валя живет в угловой комнате, куда ведет дверь из кухни, что дверь эта сейчас закрыта на ключ, а ключ лежит у Вали в кармане и что в кухне находится сковородка, у которой отломана ручка и на которой лежат приготовленные для Вали котлеты.
        Сосед протопал на кухню — проверять.
        Через минуту он вернулся, с пыхтением подтащил к двери стул, взобрался на него и открыл, наконец-то, дверь.
        Когда Валя вошел в коридор, сосед стоял на стуле перед дверью, крепко вцепившись руками в его спинку.
        Это был толстый малышок-крепышок со светлыми волосами и голубыми глазами.
        — Закрой дверь,  — сейчас же приказал он Вале и, когда Валя закрыл дверь на крючок, вежливо попросил: — А теперь, пожалуйста, снимите меня отсюда.
        Валя, крякнув, стащил его со стула на пол.
        — Тяжелый ты.
        — Я не тяжелый,  — обиделся малышок-крепышок.  — Мамка говорит, что у нас Вовка самый тяжелый; курит и дерется.
        Итак, с одним новым жильцом Валя уже познакомился.
        Сейчас придется пройти через кухню, а там наверняка торчит его мамаша, которой, может быть, тоже придется доказывать, что Валя проживает в угловой комнате и что котлеты на сковородке с отломанной ручкой принадлежат ему.
        В кухне у плиты, спиной к двери, стояла девчонка лет тринадцати. На ней была выцветшая синяя майка и брюки. Не лыжные брюки, какие иногда носят девчонки, а самые обыкновенные мальчишечьи брюки с двумя заплатами сзади.
        Валя осторожно кашлянул. Она не обернулась, только вздохнула и повела плечом, перекинув на спину длинную светлую косу, похожую на хвост благородного пуделя Артемона из детской книжки…

        Золотая серединка

        Отец называл Вальку «золотой серединкой».
        В семье по счету была она третьим ребенком, а после нее родилось еще двое.
        Четверо сыновей было у рабочего судоремонтного завода Сергея Ивановича Пустовойтова и всего лишь одна-единственная дочь. Валька.
        Хозяйственных забот в такой большой семье было много. И большая часть этих забот лежала на Валькиных плечах. Мать, Евдокия Андреевна, свято верила в то, что и уборка, и стирка, и готовка обеда — все это дело не мужское.
        Поэтому она никогда не ставила в вину сыновьям и неубранные постели, и невымытые тарелки, лишь часто жаловалась на то, что родилась у нее всего лишь одна девочка.
        Отец в воспитание детей почти не вмешивался. Он считал, что самое главное, во-первых, чтобы дети слушались старших, во-вторых, не воровали, в-третьих, ходили в школу.
        У Вальки всегда находились какие-нибудь дела. Большие, средние и маленькие.
        Правда, братья помогали ей иногда. Один чертил за нее чертежи или решал задачи, другой писал за нее сочинение и даже, подделываясь под Валькин почерк, переписывал его набело.
        Но от такой помощи у Вальки хлопот ни дома, ни в школе не убавлялось. А в школе забот было тоже порядочно: тройки и двойки так и сыпались в Валькин дневник. Староста Трехина уже давно махнула на нее рукой.
        А Валька не унывала. Из класса в класс перескакивала на шпаргалках, на подсказках, на подглядках.
        За двойки дома ее не ругали. Наверно, отец все-таки любил «золотую серединку» больше, чем других детей. Когда Валька каждую субботу давала дневник ему на подпись, он молча разглядывал каждую двойку, долго тер лоб крупной, крепкой ладонью и, наконец, меленько, аккуратно расписывался, стараюсь занять на просторной странице дневника как можно меньше места…
        Когда Валька, отпросившись с пятого урока, прибежала на старую квартиру, все вещи уже были вывезены.
        В пустой кухне на подоконнике сидела мать и плакала.
        — Господи!  — жаловалась она.  — Как человека хороню!
        Возле матери стоял один из старших Валькиных братьев Вовка и, как умел, успокаивал ее:
        — Ты как маленькая! Вот Аркашка женится скоро. Ей-богу, женится! Куда ты его жену денешь? Ведь теснота же! А на новой квартире — простор!..
        Новая квартира и в самом деле была просторной. У Вальки даже закружилась голова: теперь за четверть часа полы не вымоешь, за пять минут оконные стекла не протрешь.
        Когда кое-как расставили мебель, приколотили багетки и вешалки, отец и старшие братья ушли. Чуть позже ушла и мать в больницу, где работала санитаркой, а Валька принялась чистить к обеду картошку.
        Заглянула в кухню управдомша — пожилая полная женщина в низко надвинутом на глаза пуховом платке. Она оглядела Вальку с ног до головы, поджала губы и вслух удивилась: «Вот, думала, что въедут солидные, представительные люди из начальства, а оказывается…»
        Она задержала взгляд на Валькиных брюках, поджала губы и добавила, что Валькиным кастрюлям и сковородкам придется потесниться: не одна Валька хозяйка в кухне. Рядом с ними, в этой же квартире, живет одна солидная, интеллигентная, начальственная дама. И сынок у нее очень приличный, начальственный.
        Только ушла управдомша, снова позвонили.
        Валька сердито крикнула братьям:
        — Вы что? Оглохли? Я же не могу на двадцать частей разорваться!
        В коридор затопал Василек. Он что-то там долго возился, переговаривался с кем-то, потом прибежал в кухню, тщательно осмотрел дверь, ведущую в соседскую угловую комнату (даже подставил скамейку и заглянул в замочную скважину), потом исследовал соседские кастрюльки и сковородки, стоящие на плите, и снова убежал.
        Толстые очищенные картофелины выскакивали из Валькиных рук, как из хорошо работающего, слаженного автомата.
        «Пять, шесть, семь»,  — считала Валька. Сколько-то их еще чистить!
        А потом еще нужно будет подмести и вымыть пол, выгладить и развесить занавески, расстелить скатерти и салфетки.
        Кто-то за Валькиной спиной тихонько покашлял.
        Наверно, Димка. Набегался на коньках, простыл. Надо сказать матери, чтобы дала ему на ночь липового чаю.
        Валька вздохнула и откинула за плечо косу, которая то и дело лезла пушистым кончиком в кастрюлю с начищенной картошкой.
        Сзади, за Валькиной спиной, испуганно ойкнули. Валька обернулась и увидела стоящего в раскрытых дверях кухни Валю.
        Она обернулась не сразу, и Валя после своего громкого «ой!» еще несколько секунд смотрел на светлую Валькину косу с пушистой метелкой и голубым бантом на конце и старался сообразить, как Валька сюда попала, почему она тут хозяйничает, и вообще, что же это за чепуха получилась.
        И лишь когда Валька обернулась и Валя увидел ее страшно изумленные глаза, он сообразил, наконец, что Валька Пустовойтова теперь его соседка.
        — Ты… ты ко мне?  — обрадовалась Валька.
        Она сорвалась с места, швырнула в кастрюлю недочищенную картофелину, вытерла мокрые ладони о брюки, воскликнула: «Господи, как хорошо-то!» — и, вытянув из угла кухни табуретку, поставила ее перед Валей.
        — Вот, садись! А я только сейчас думала: «Вот никто не догадается зайти сказать, что на тех уроках задали, на которых я сегодня не была». А ты догадался. Вот здорово! А откуда мой адрес узнал? У меня ж новый теперь. Никто в школе его, небось, и не знает… Погоди, я сейчас за дневником сбегаю и все запишу. Вот ты, оказывается, какой! Вот молодец! Да ты садись, садись!
        И Валя, как дурачок, уселся. На свою собственную табуретку.
        А Валька, сияя от радости, притащила дневник, вынула из кармана брюк огрызок карандаша и приготовилась записывать номера задач и параграфов.
        Валя наконец-то опомнился. Стало ему мучительно стыдно за то, что он и в самом деле не догадался зайти к Вальке.
        — Это… это же не я… То есть, я хотел сказать, что я не пришел… То есть я не собирался. Я не к тебе,  — смущенно забормотал он, вскакивая с табуретки.
        Валька еще раз вытерла ладони о брюки, подняла упавшую табуретку и растерянно уставилась на Валю непонимающими, обиженными глазами.
        Дверь, ведущая в коридор, внезапно открылась, и на пороге кухни появился светловолосый богатырь лет шестнадцати.
        Следом за ним двигался богатырь поменьше, лет десяти.
        А позади топотал малышок-крепышок, с которым Валя уже познакомился.
        — Валька,  — небрежно проронил старший.  — Что этой кильке в очках от тебя надо?
        Физиономия у «богатыря» была отчаянно-смелая, нахальная. У него были широкие плечи и большие, наверно очень крепкие, кулаки.
        Валина ладонь, сжимавшая в кармане ключ от комнаты, сразу вспотела.
        — Ну?  — спросил богатырь и, двинувшись на Валю, лихо сплюнул через плечо.
        — Вовка!  — завопила Валька.  — Бери тряпку, сейчас же вытирай!
        Вовка-богатырь мгновенно стушевался, опустил плечи, послушно принес из коридора тряпку и старательно вытер с пола плевок.
        Валя уже за дверью своей комнаты победоносно крикнул:
        — Я вот… тоже имею право… на жилплощадь!
        От этой глупой фразы стало совсем тошно.
        Валя сел в уголок и просидел так долго, злой и голодный (котлеты-то, приготовленные мамой, находились на кухне, а в кухне появляться ему не очень хотелось).
        К двери несколько раз кто-то подходил, и раздавалось странное шуршание — то ли гладили ладонью дверь, то ли терлись о нее лбом, пытаясь заглянуть в замочную скважину. Один раз даже тихонечко постучали.
        Валя гордо не подавал никаких признаков жизни.
        Лишь часа через два, убедившись, что за дверью никого нет, он совершил вылазку на кухню и захватил со сковородки котлету.
        Трофейная котлета была холодная, покрытая застывшим жиром, и он съел ее без аппетита.

        Антонина и Ниночка

        В класс, на двери которого висела табличка «7-й Г», учителя входили по-разному.
        Сергей Петрович, например, прежде чем войти в класс, перекладывал портфель из правой руки в левую и приглаживал волосы. Василий Илларионович, преподаватель физики, откашливался и раздвигал пошире плечи. Александра Ивановна поправляла ускользающий из-под мышки классный журнал. А Ирина Осиповна, классная руководительница 7-го «Г», подходя к двери класса, начинала хмурить брови.
        Об этом оповестили класс Борис Стручков и Валька Пустовойтова. Им поверили, как очевидцам, потому что они часто опаздывали на уроки и входили в класс вслед за учителем. Лишь одна староста класса Антонина Трехина не поверила.
        Седьмой «Г» — это вам не седьмой «А» или какой-нибудь там «Б» или «В»! Никаких чрезвычайных происшествий в седьмом «Г» не бывает. В классе восемь отличников (разве мало!), а неуспевающий всего один — Пустовойтова.
        Правда, пока еще неизвестно, как покажет себя этот новенький Сенин.
        Отметки-то у него хорошие (Трехина в первый же день просмотрела его дневник). Да и вообще вид у Сенина серьезный, тихий. И потом, он носит очки. Это тоже говорит в его пользу.
        Но Трехину смущали две вещи.
        Во-первых, у новенького сильно хромает физкультура, а лишняя двойка, конечно, потянет назад весь класс.
        Во-вторых (а это, пожалуй, самое главное), новенький сел рядом с Пустовойтовой, а она уж обязательно повлияет на него отрицательно.
        Своими опасениями Трехина поделилась с председателем совета отряда Ниночкой Петелиной.
        Робкая, застенчивая Ниночка озабоченно нахмурила тоненькие брови.
        — Да-да. Я тоже об этом думала.
        «Ничего она не думала,  — отметила про себя Трехина.  — Никаких, ну совершенно никаких у Петелиной способностей к руководству нет. Везу двойной воз: и за себя, и за председателя».
        Но вслух Трехина ничего не сказала, потому что везти двойной воз ей нравилось.
        — Я поговорю с Сениным,  — робко сказала Ниночка.
        — Нет!  — перебила ее Трехина.  — Ты не сумеешь. Я сама все сделаю, как надо.
        — Хорошо,  — покорно согласилась Ниночка.
        После недолгих раздумий Трехиной в голову пришла блестящая мысль. Вид у новенького довольно болезненный, сам он бледненький, худой, сутулый. Надо настоять на том, чтобы он добился у школьного врача освобождения от физкультуры.
        Вот у Литы Серебряковой и сердце, и печенка, и легкие в полном порядке, а пошла она к врачу, поплакалась, и ей выдали справку.
        А что касается Пустовойтовой, то ее следует от Сенина отсадить.
        Нужно сказать об этом Ирине Осиповне.
        Раньше классным руководителем седьмого «Г» был Василий Илларионович, учитель по физике.
        Василий Илларионович был строг, и ученики его побаивались. Двойки он ставил беспощадно, хотя, когда ставил их, заметно нервничал.
        Как говорила Трехина, она с Василием Илларионовичем «сработалась» очень хорошо. Оба были строгими, оба имели одинаковые мнения о тех или иных учениках седьмого «Г», оба готовы были сурово наказывать.
        Но внезапно в начале этого учебного года Василия Илларионовича назначили классным руководителем в девятый класс, руководитель которого ушёл на пенсию, а седьмой «Г» передали Ирине Осиповне — молоденькой преподавательнице русского языка, которая только что окончила пединститут.
        Вот уж с ней-то староста никак сработаться не могла!
        Учеников своих Ирина Осиповна знала еще очень плохо, и уж, кажется, в этом отношении староста Трехина должна была бы стать единственным связующим звеном между нею и классом. (Ведь три года Трехина на руководящей работе, всех одноклассников знает, как свои пять пальцев!)
        Но Ирина Осиповна предпочитала иметь о каждом из учеников свое собственное мнение, и мнение это, по-видимому, очень сильно расходилось с мнением старосты.
        Когда Трехина вежливо намекала Ирине Осиповне, что некоторых учеников седьмого «Г», таких, как, например, Пустовойтова, все равно не перевоспитаешь, и лучше бы уж не тянуть Пустовойтову из класса в класс, а поскорее бы от нее отделаться, оставить на второй год, Ирина Осиповна смотрела на Трехину очень холодно.
        Когда Трехина сказала Ирине Осиповне, что Пустовойтову и Сенина нужно бы обязательно рассадить по разным партам, та нахмурясь, промолчала и никаких мер относительно Сенина и Пустовойтовой не приняла.
        Староста решила действовать самостоятельно.
        — Слушай,  — сказала она на большой перемене Ниночке.  — Ты сейчас пересядешь на заднюю парту к Сенину, а я возьму к себе Пустовойтову. На меня-то она не повлияет!
        Но Пустовойтова уходить с задней парты не захотела.
        Староста возмутилась:
        — Сейчас же собирай книги! Живо!
        — Не пойду!
        — Хорошо же!
        Трехина ухватила Вальку за руку и потянула к себе.
        Валька другой рукой крепко вцепилась в парту. Трехина потянула сильнее.
        — Валя!  — вдруг жалобно попросила Валька.  — Помоги!..
        Растерявшийся Валя ухватил Вальку за край фартука.
        Староста покраснела от негодования и потянула Вальку еще сильнее.
        Но Валя крепко уперся коленями в край парты и Валькиного фартука не выпустил.
        А по коридору уже мчался кто-то из семиклассников и по дороге всем сообщал:
        — В классе Трехина и новенький из-за Вальки дерутся…
        Когда вокруг парты, где происходило сражение, собралась веселая толпа, староста выпустила Валькину руку, грозно посмотрела сначала на Вальку, потом на Валю и с достоинством отошла к своей парте, где сидела, держа под мышкой портфель, готовая к эвакуации на заднюю парту, председатель Ниночка.
        — Поздно спохватились,  — сказала ей староста.  — Она на него уже успела повлиять.
        Ох, зачем только выбрали Ниночку председателем! Выбрали бы Колю Чижаковского. Он один раз сказал, что у него лопнет в конце концов терпение и он как следует треснет деятельного сверх меры старосту по шее.
        А у нее, у Ниночки, терпения хватит, наверно, надолго-надолго…
        Ниночка привыкла слушаться Трехину и подчиняться ей во всем.
        Жили они с детства в одном дворе, вместе играли когда-то в дочки-матери (Трехина всегда была «матерью», а Ниночка «дочкой») и в школу (Трехина была «учительницей», а Ниночка «ученицей»).
        Еще тогда все взрослые во дворе говорили, что из рассудительной и серьезной, умеющей командовать Тони Трехиной непременно выйдет педагог.
        А сама Трехина педагогом стать решила лишь в прошлом году. И уж, конечно, педагог из нее получится замечательный!
        «Уж будьте покойны,  — говорила она,  — педагогических способностей у меня побольше, чем у некоторых педагогов. Во всяком случае, у меня на уроках руки дрожать не будут».
        Последнее относилось к Ирине Осиповне.
        Трехина и Ниночка сидели на первой парте и видели, как у Ирины Осиповны дрожали пальчики, когда она, начиная урок, раскрывала классный журнал.
        А вот позавчера Ирина Осиповна вместо пятерки Коле Чижаковскому поставила на журнальной странице напротив его фамилии кляксу.
        Промокашки в журнале не оказалось, и Ирина Осиповна промокнула кляксу указательным пальцем, а после этого покраснела почти до слез.
        Ниночке стало ее жалко, а Трехина лишь усмехнулась: будьте покойны, у нее на уроке этого никогда не случится, уж она не покраснеет.

* * *

        Обе мамы, Валина и Валькина, друг другу понравились.
        Они этому очень обрадовались. А когда выяснилось, что их дети, Валя и Валька, учатся в одном классе да еще сидят за одной партой, то обрадовались вдвойне. И тут же вручили Вале и Вальке ключ от коридора — один на двоих. Причем ключ отдали Вальке.
        Вот и приходилось теперь возвращаться из школы домой вместе: дома в это время дня никого не было, и дверь можно было открыть лишь этим ключом, который Валька держала в своей сумке.
        Всю дорогу до дому Валька болтала почти без умолку.
        Валя узнал от нее множество разных вещей о седьмом «Г», о Валькиной семье, о самой Вальке.
        Слушая Валькину болтовню, Валя презрительно пожимал плечами. Ну какое ему дело до того, что старший Валькин брат Аркадий скоро женится! И совершенно Вале неинтересно то, что Серебрякову в классе считают настоящей кокеткой…
        Впрочем, это как раз интересно: о кокетстве Валя слыхал и читал давно, надо посмотреть, как оно выглядит на практике.
        У Серебряковой (девочки с золотыми завитками на голове, похожими на поросячьи хвостики) было марсианское имя Аэлита. В классе ее звали Литой.
        На людей Лита смотрела всегда прищуренными глазами, и непонятно было: то ли она смотрит так потому, что плохо видит, то ли потому, что всех презирает, А может, потому, что хочет показать свои длинные ресницы?
        Ее соседку по парте звали в классе Маркой.
        На голове у Марки была такая же куча завитков, как и у Литы, только они не были похожи на поросячьи хвостики, каждый напоминал собой штопор.
        В парте у Марки лежала маленькая круглая коробочка. Иногда среди урока Марка открывала ее, тогда Вале в лицо прыгал солнечный зайчик: в крышку коробки было вделано зеркальце. Марка загораживалась учебником, низко наклонялась над партой и что-то начинала делать с лицом.
        — И мне! И мне!  — шептала тогда Лита.
        Когда Марка отдавала ей коробочку. Лита тоже загораживалась учебником и тоже начинала что-то делать с лицом, рассыпая из коробочки на колени и на пол белый порошок.
        «Пудрятся!  — догадался Валя.  — Вот сказать старосте! Задаст она им перцу!»
        Уже на второй день своего пребывания в новой школе Валя решил, что староста Трехина — человек дельный. Она прочно держала в своих руках бразды правления. Ей подчинялся даже председатель совета отряда.
        По сравнению со старостой председатель выглядел несолидно и неавторитетно. Да и звали все в классе его неавторитетно: Ниночка. Старосту же все называли почтительно полным именем — Антонина. Из этого Валя сделал вывод, что старосту в классе уважают.
        Староста дала Вале довольно дельный совет: сходить к школьному врачу и добиться у него освобождения от физкультуры.
        Валя обрадовался. И как это раньше он до этого не додумался! Хорошим здоровьем он никогда не отличался. В детстве часто болел, и болеть ему нравилось: мама срочно брала отпуск, сидела у его постели, читала ему вслух книжки, покупала шоколад и печенье. Поэтому Валя в детстве цеплялся за болезни. А когда вырос, то болезни уже сами стали за него цепляться, и ему никак не удавалось от них отделаться.
        «Надо посоветоваться с мамой»,  — решил Валя.
        Но мама Валиному решению не обрадовалась.
        Она очень холодно сказала:
        — А тебе было бы полезно заниматься спортом.
        И из следующей получки купила Вале лыжи.

        Прыжок

        Во второй половине декабря вдруг подул теплый южный ветер, разом слизнул ледяные узоры с оконных стекол, принес с собой крупные хлопья мокрого снега. Из водосточных труб полились тоненькие струйки воды.
        А потом снова ударил мороз, и снег на окраинных улицах, во дворах домов и на площади перед Валиной школой покрылся толстой коркой бугорчатого льда.
        В такую погоду на лыжах не покатаешься.
        Но Валя каждый день забирал в охапку свои новенькие лыжи и выходил на улицу.
        Сначала он делал это, обидевшись на мать. «Вот расшибусь где-нибудь, сломаю руку или ногу, тогда узнаешь, как мне полезно заниматься спортом!»
        А потом обида на мать прошла, и Валя решил: «Позанимаюсь неделю-другую и утру всем нос».
        Погода больше подходила для коньков, а не для лыж, но Валя составил твердый план занятий и решил выполнить его во что бы то ни стало.
        Неделю Валя ходил на лыжах во дворе своего дома. В субботу он спустился вниз по взвозу к Волге и побегал немножко на лыжах по волжскому берегу.
        А в понедельник он решил попытать счастья на том самом холме, где недавно так осрамился на уроке физкультуры.
        В намеченный понедельник Валя, придя из школы, даже есть не стал, тут же натянул на себя лыжные брюки и теплую тужурку — так ему хотелось поскорее покончить с главным разделом своего лыжного плана.
        Когда Валя, доставая лыжи, загремел стоящим в углу корытом, в коридор выбежала Валька.
        — Ты куда? Опять на Волгу?
        — Нет. На гору.
        — Ой, что ты! Там же сейчас сплошной лед!
        — Ну и что же!  — невозмутимо ответил Валя, закутал поплотнее шарфом горло, поправил очки и, подхватив в охапку лыжи, ушел.
        Вальке было страшно интересно, как это Валя будет съезжать с горы. Она решила прибрать комнаты, доварить суп и сбегать на гору — посмотреть…
        Склон холма так обледенел, что взобраться на вершину не то что на лыжах, на четвереньках можно было лишь с великим трудом.
        Но Валя все же взобрался, до крови ободрав ладони о ледяную корку.
        Взобрался и шепотом похвалил себя: «Молодец!»
        Но, взглянув на лыжную дорогу, заледеневшую, пустынную, снова пал духом: уж очень круто! Разве что попробовать на первый раз только до поворота?
        Он осторожно оттолкнулся лыжными палками и поехал вниз.
        Но на середине пути не выдержал, присел на корточки: так ехать было удобнее и безопаснее.
        Достигнув поворота, Валя вернулся назад. «Ничего,  — утешил он себя.  — Первый шаг сделан. Сейчас передохну и сделаю второй шаг».
        Он огляделся по сторонам и увидел карабкающуюся вверх по склону холма Вальку. Она тащила с собой лыжи.
        Ну вот! Сейчас сорвет все его планы и замыслы!
        Попробовать разве спрятаться куда-нибудь? Тогда, может быть, она уйдет?
        Валя, не снимая лыж, присел за обледеневший снежный бугор.
        Валька взобралась на вершину и удивленно огляделась по сторонам. Прошла взад и вперед, с беспокойством посмотрела в сторону оврага, потом еще раз прошла взад и вперед, заглянула, наконец, за бугор и увидела Валю.
        Валя сделал вид, что поправляет крепление.
        — Вот ты где!  — обрадовалась Валька.  — А я уж подумала, что ты в овраг прыгнул.
        — В овраг? Что я, сумасшедший, что ли, чтобы в овраг прыгать!
        — Почему сумасшедший? Вот Чижаковский у нас туда уже два раза прыгал. Как с трамплина. Стручков тоже прыгал. Правда, лыжу одну сломал. У нас девчонки только трусят. Боязно все-таки, правда?
        Валиным ушам под шапкой стало жарко.
        — Ничего не боязно,  — сказал он обиженным голосом.  — Это вам, девчонкам, страшно, а нам… мне не страшно ни капельки.
        Валька не поверила:
        — Ой, врешь! Я ж видела, как ты на физкультуре тогда трусил! Все же видели!
        Валя судорожно дернулся, словно его обожгли.
        — Видели?..  — И вдруг, оттолкнувшись лыжными палками, сделал несколько решительных шагов в сторону оврага…  — А это вы видели?..
        — Куда ты?  — вскрикнула Валька.  — Стой!
        Но Валя не остановился.
        Он уже не мог остановиться: лыжи, разогнавшись, быстро скользя по ледяной коре, влекли его вниз, к оврагу…
        Валька прижала к груди руки и отчаянно закричала:
        — Падай! Расшибешься! Падай на землю!
        Но Валя не упал.
        Он лишь выпустил из рук лыжные палки и, часто-часто приседая, царапал пальцами лед — пытался ухватиться за что-нибудь.
        На один миг оглянулся он назад, и Валька увидела его страшно бледное, перепуганное насмерть лицо…
        Тогда Валька встала на лыжи, всхлипнула и, зажмурив глаза, ринулась следом за ним…
        Она неслась к обрыву с закрытыми глазами.
        Она ничего не видела и ничего не чувствовала.
        Только слышала, как визжит и похрустывает ледяная пленка, ломающаяся под лыжными полозьями…
        Потом этот ледяной визг кончился, а Валька все продолжала стремительно нестись вниз, навстречу ветру, который изо всех сил старался оттолкнуть ее назад.
        Лишь когда что-то ударило по ногам, подбросило и сбило в снег, Валька поняла, что эти последние секунды она летела в воздухе, что она уже на дне оврага и что, самое главное, она жива и, кажется, не сломала себе ни рук, ни ног.
        Валька открыла глаза и осмотрелась.
        Валя лежал в нескольких метрах от нее.
        Валька вскочила, отшвырнула лыжи и, ломая подошвами полуботинок ледяную пленку над сухим и рассыпчатым снегом, проваливаясь в этот снег по колени, бросилась к Вале.
        Валя лежал на спине и смотрел сквозь запорошенные снегом стекла очков в небо.
        Валька обхватила Валю за плечи и попыталась приподнять его, повторяя испуганно: «Валя, Валечка! Что с тобой? Господи, да что же с тобой?»
        Но когда Валя, дрогнув губами, повернул к ней голову и, заикаясь, сказал: «А з-здорово… Как с трамплина…»,  — Валька крепко стиснула кулак и сунула его Вале под нос.
        — Тебе же говорили: падай! Зачем не падал?!
        Валя улыбнулся ей дрожащими губами:
        — А все-таки прыгнул!..
        Они долго не могли выбраться наверх и не меньше часа брели по дну оврага, проваливаясь в снег и волоча за собой лыжи. А когда, наконец, выбрались из оврага, то оказались в добрых двух километрах от города.
        Всю дорогу до дому они шли, не разговаривая, лишь поддерживали друг друга, когда встречался на пути обледеневший бугор или попадалась застекленевшая ледяная лужица.
        В коридоре их встретил Вовка.
        Сестре он устроил скандал. Он-то, Вовка, небось, выполнил свою долю домашней работы — отвел утром Василька в детский садик, а Валька даже картошки поджарить не потрудилась. И суп есть нельзя: несоленый.
        Валька молчала: ведь в самом деле виновата, прогуляла целых два часа, а гулять-то не полагалось.
        Валя ушел к себе, сердито хлопнув дверью.
        Треснуть бы этого нахала Вовку как следует по физиономии! Но треснуть нельзя: даст сдачи, и получится драка.
        Валя пощупал свои мускулы и безнадежно махнул рукой.

        Елка

        Оказывается, была оно совсем неплохой, эта девочка с косой, похожей на хвост благородного пуделя Артемона.
        И напрасно звали ее не Валей, а Валькой.
        Вот только с учебой у Вальки что-то не получалось…
        — Вчера я весь вечер над физикой просидела и так ничего и не выучила. Какой-то параграф непонятный попался.
        — Что же там непонятного? Все ясно, по-моему,  — сказал Валя.
        — Это тебе, может, все ясно, а я ничего не поняла.
        Пришлось объяснять.
        Они пристроились в кухне между газовой плитой и столиком и раскрыли учебник.
        Помешал им Вовка. Увидев сестру и Валю, склонившихся над учебником, он громко хохотнул.
        — Идиллия! А обед-то скоро будет?
        Валя покраснел и захлопнул учебник. Валька резко повернулась к брату.
        — Сегодня обеда до маминого прихода не получишь!
        Вовка пожал плечами и ушел из кухни обиженный и удивленный: никогда еще сестра не лишала его обеда из-за чужих мальчишек.
        Трудный параграф все-таки одолели. Валька сказала:
        — Конечно, если подольше над ним посидеть, так я, может, и сама додумалась бы… А то вот не знаешь, что сначала делать — уроки учить или картошку чистить.
        Валя встал и решительно прошелся из угла в угол.
        — Знаешь что! Надо поговорить с твоей матерью.
        — Поговори,  — сказала Валька.
        — Что ты! Я?  — испугался Валя.  — Да она ж меня не послушает!
        — Верно, не послушает,  — согласилась с ним Валька.  — Она вот и Ирины Осиповны не послушалась, сказала: «Кроме Вальки, помогать мне некому».
        — Да почему же ты одна все!  — воскликнул Валя.  — А Вовка? А Димка? А Аркадий, в конце концов? Он же полдня дома, не работает, а в институте учится!
        — Так они ж мальчишки. Вот ты, небось, тоже ничего по хозяйству не делаешь! Все мать!
        Валя разом захлопнул рот.
        — Но… но я помогаю,  — сказал он через некоторое время, уже не очень воинственно.  — Я вот сегодня кастрюлю вымыл.
        — Покажи-ка,  — заинтересовалась Валька.
        И когда Валя подал ей вымытую им кастрюлю, она спросила:
        — Холодной водой мыл?
        — Угу.
        — Из-под крана?
        — Угу.
        — Горе от таких помощников! Лучше бы уж не брались помогать! Грей воду, я помою.
        Валя было запротестовал, но Валька строго прикрикнула на него, как покрикивала на братьев:
        — Ладно! Без тебя знают!
        Когда кастрюля была вымыта. Валя, чтобы хоть чем-нибудь отблагодарить Вальку, предложил:
        — Давай я тебе задачи по геометрии объясню. Знаешь, какие на завтра трудные задали! Еле справился!
        Валька подумала и сказала:
        — Лучше я сама попробую, А ты мне картошки помоги начистить.
        Чистить картошку Валя не умел.
        Толстые скользкие картофелины то и дело выскальзывали у него из рук и шлепались на пол. Вале приходилось лазить за ними то под плиту, то под стол, то еще куда-нибудь. Валька хохотала, да и Вале было весело.
        Потом они вместе варили рисовый суп с томатом, а потом Валька научила Валю мыть кастрюли. Горячей водой и мочалкой.

* * *

        Пришли зимние каникулы.
        По физкультуре у Вали в табеле вышла четверка (спасла погода: лыжных вылазок на уроках физкультуры больше не устраивали), и он был доволен.
        У Вальки в табеле оказалась одна двойка, и она тоже была довольна.
        — Могло быть хуже,  — сказала она Вале.  — В прошлом году все зимние каникулы за спиной три двойки провисели. И елка не в елку была… Слушан, а ты к нам на елку-то придешь? Приходи!
        Валя уже забыл, когда последний раз имел дело с елкой,  — считал он себя давно уже вышедшим из «елочного» возраста, но на елку к Вальке пришел.
        Кроме него, на елку были приглашены две крошечные лупоглазые приятельницы маленького Василька и три одноклассника десятилетнего Димки. Все они под Валькиным руководством восторженно визжали, носились вокруг елки, танцевали, скакали, пели.
        Валя и Вовка оба стояли в уголке комнаты, терлись спинами о стену, снисходительно поглядывали на Вальку, но молчали и друг на друга старались не смотреть.
        Под конец Валька все-таки перетянула Валю на свою сторону, и он вместе со всеми хором пел «елка, елка, елка, зеленая иголка». Потом проскакал галопом вокруг елки, сшиб с ветки ватного зайчика, и они с Валькой долго ползали под елкой, разыскивая этого зайчика, и крепко стукнулись лбами.
        — Примета есть такая — породнимся с тобой когда-нибудь,  — сказала Валька, потирая ушибленный лоб.
        — Каким же это образом?  — удивился Валя.
        Валька села на пол, подумала и спросила:
        — Тебе Клава Добрикова родственницей не приходится?
        — Нет. А что это за Клава Добрикова?
        Валька оглянулась по сторонам, убедилась, что на них никто не смотрит, и на ухо Вале сказала:
        — Мы с ней скоро породнимся. Это на ней наш Аркашка скоро женится. В марте свадьбу будем играть.
        Валька прижала к груди ватного зайца и умоляюще сказала:
        — Господи, хоть бы теща хорошая попалась. Он ведь к ним жить-то пойдет!
        Когда Валя уходил от Пустовойтовых, на прощанье ему вручили бумажный мешочек с конфетами и картонного лопоухого щенка, осыпанного блестками.
        Праздник начался весело. А завтра они с Валькой пойдут еще в школу — на утренник семиклассников…
        Но на утренник Валька не пошла. Валя подумал-подумал и тоже не пошел: без Вальки идти не хотелось.

        «Симпампулечка»

        Зима стояла капризная. То мороз, то оттепель.
        Волжский лед был некрепок, и автомашины через Волгу не ходили.
        Поэтому до Ершовки, где жила Валина бабушка, приходилось теперь добираться пешком.
        Бабушку навещали каждую неделю. Чаще всего к ней ходила мать. Она уходила в Ершовку в субботу вечером, а возвращалась на следующий день, в воскресенье.
        До Ершовки было не так уж далеко — два часа ходьбы по прямой ровненькой дорожке, протоптанной пешеходами по волжскому льду и по противоположному заволжскому берегу.
        Утром в последнее январское воскресенье, когда мать находилась в Ершовке и возвращение ее домой предполагалось не раньше пяти-шести часов вечера, Валя решил отправиться в кино.
        Новенький, недавно построенный кинотеатр находился тут же поблизости, недалеко от Валиного дома.
        Шла новая иностранная кинокартина. На афише была сделана приписка: «Дети до шестнадцати лет не допускаются».
        Валя немного потоптался перед афишей и хотел было уйти, но его окликнули:
        — Эй, Валек! Сбежать собираешься?
        Это был Клюев. Валя смущенно улыбнулся.
        — Да кто их знает, вдруг паспорт потребуют. Иногда спрашивают.
        — Чепуха! Гони монету на билет. Сейчас пролезем без осложнений.
        Но пролезть им не удалось: билетерша не пропустила. Пришлось продать билеты и отправиться восвояси.
        Когда шли по улице, Клюев вдруг спросил:
        — Говорят, у тебя в классе симпампулечка завелась?
        — Что?..  — не поверил Валя своим ушам.
        — Марка всем растрезвонила. Симпатичненькая? В вашем классе-то я всех знаю. Какая же твоя-то?
        — М-моя?  — в величайшем смущении пролепетал Валя.  — М-моя?
        Но отвечать, к его счастью, ему не пришлось. Клюев сыпал, как из пулемета:
        — Слушай, ты меня с ней познакомь. Посмотрим, посмотрим! Вот мы Восьмое марта собираемся своей компанией отметить. Семь рублей с носа. Приходи. Повеселимся, пластинки погоняем, у одного знакомого парня чинные пластинки есть, напрокат возьмем.
        — Хорошо, хорошо,  — торопливо забормотал Валя.  — Только лучше об этом… потом… позже.
        …Валя разом взлетел к себе на четвертый этаж и позвонил.
        Дверь открыла Евдокия Андреевна. Она была чем-то очень озабочена: открыв дверь, даже не посмотрела, кто пришел, повернулась и пошла к себе, что-то нашептывая и поочередно загибая пальцы на руке.
        У Пустовойтовых готовились к свадьбе.
        Валя на цыпочках прошел через кухню, там никого не было; открыл дверь в свою комнату, снял пальто, бухнулся на постель и сунул голову под подушку.
        В кухне затопали чьи-то ноги. Валька! Ее полуботинки Валя знал хорошо.
        Он вскочил, распахнул дверь и пробкой вылетел в кухню.
        Валька стояла у плиты, как всегда, в заплатанных брюках и в майке. Плечи и локти торчат острыми уголочками, гладкие волосы зализаны, а на конце Артемонова хвоста — бант из выцветшей голубой ленты.
        — Валька,  — сказал Валя внезапно осипшим голосом,  — ну что ты все время в этих штанах заплатанных ходишь?
        Валька посмотрела на него с удивлением.
        — Братнины донашиваю. Не выбрасывать же их.
        Она еще раз пристально посмотрела на Валю и спросила:
        — А что это ты сегодня ошалелый какой-то?
        Валя ушел к себе, хлопнув дверью. Снова лег на постель и снова сунул голову под подушку.
        …Хоть бы два-три завиточка Валька себе на лбу устроила!..
        И глаза у нее небольшие и не очень красивые. И губы тоненькие, совсем не яркие. Нос, правда, ничего, но он все равно обшей картины не меняет. Уж во всяком случае Литины завиточки выглядят красивее Валькиной косы…

        Литочка-снегурочка

        В конце февраля вдруг нагрянули морозы и снежные метели.
        За ночь на деревьях вырастали голубоватые гребешки инея, свежий снег подновил зимний наряд города, а в школе на уроках физкультуры снова первое место заняли лыжи.
        Валя чуть не плакал: опять приходится срамиться на виду у всего класса.
        Каждый день теперь, проснувшись утром, Валя первым делом бросался к окну — посмотреть, не подтаяли ли хоть немного на стеклах ледяные папоротники.
        Но папоротники не таяли, а наоборот, все больше и больше обрастали снежным пушком.
        А в начале марта даже отменили занятия для младшеклассников: мороз стоял в тридцать градусов.
        В один из таких морозных мартовских вечеров, когда Валя, сидя за столом, решал задачу по физике, кто-то позвонил.
        Дверь пошла открывать Валентина Васильевна.
        На пороге стояла девочка в беличьей шубке и в модной изящной шапочке, из-под которой выбивались нежные золотые завитки. Хорошенькая, румяная, на бровях и на ресницах пушинки инея. Снегурочка!
        Снегурочка скромненько опустила глаза и не сказала, а пропела удивленной Валентине Васильевне:
        — Будьте добры, пригласите сюда, пожалуйста. Валю Сенина.
        Валентина Васильевна вернулась в комнату немного смущенная.
        — Валюша, там к тебе барышня пришла.
        Валя удивился и смутился не меньше матери. Он вскочил, одернул на себе свитер, сунулся было к зеркалу, но, взглянув на мать, вовремя спохватился и вышел в коридор.
        В коридоре стояла Лита Серебрякова.
        Она схватила Валю за руку, вытянула его на лестничную площадку и зашептала:
        — Валечка! У меня к тебе просьба. Исполнишь?
        — А какая просьба?..
        — Если у тебя нет времени, то я могу к Коле Чижаковскому сбегать, он тут рядом живет…
        — Выполню, выполню,  — торопливо пообещал Валя.
        — Понимаешь, Валечка, я с катка иду. На улице темно, никого нет. Подхожу к нашему дому, смотрю: у фонаря какой-то подозрительный тип стоит.  — Лита затеребила пушистую меховую пуговицу на своей шубке.  — Проводи, Валечка.
        Валя ожидал любой просьбы: дать списать сегодняшнюю задачу по физике, дать «напрокат» до завтрашнего урока черчения чертежи, но такой просьбы он не ожидал.
        — Да-да! Конечно! Идем!  — в волнении пробормотал он и направился к лестнице.
        — Да ты оденься,  — засмеялась Лита.
        Валя вихрем влетел в комнату, натянул на себя пальто, сказал удивленной Валентине Васильевне: «Я сейчас, мама, вернусь»,  — и бросился обратно, уронив по дороге стул.
        Когда вышли на лестницу, Лита взяла Валю под руку. Валя гордо выпрямил спину,  — сейчас он готов был драться с целой тысячей подозрительных типов.
        Когда вышли на пустую, занесенную снегом улицу, Лита вдруг испуганно пискнула:
        — Ой-ой! Смотри, Валечка, вон там, у фонаря…
        У Вали словно поцарапали пальцами по спине, он дергающейся рукой поправил очки на носу, всмотрелся.
        У фонаря никого не было.
        Когда подошли к следующему фонарю. Лита снова пискнула: «Ой-ой!» Но и у этого фонаря никого не оказалось.
        Когда, наконец, добрались до Литиного дома (у фонаря, стоящего напротив ее дома, тоже никакого «подозрительного типа» не было), она остановилась, положила руку на рукав Валиного пальто и сказала:
        — Валечка! Восьмого марта мы устраиваем вечер. Будут только свои. Будут танцы, пластинки. Деньги Слава собирает. Мне бы очень-очень-очень хотелось, Валечка, чтобы ты пришел. Придешь?
        — Приду,  — сейчас же сказал Валя.  — Приду.
        И тут же подумал: «Разрешит ли мама?»
        «Впрочем, нужно ли говорить об этом маме? Ведь Восьмое марта приходится на следующую субботу, а в субботу мамы не будет дома — уйдет в Ершовку, к бабушке».
        Домой Валя возвращался в чудесном настроении. Стоял крепкий мороз, но Вале совсем не было холодно, даже пальто расстегнул…
        «Мне бы очень-очень-очень хотелось, Валечка, чтобы ты пришел…»
        Эх, Валька, Валька! Очень-очень-очень далеко тебе до милой, хорошенькой, замечательной Литочки-снегурочки…

* * *

        В субботу вечером Пустовойтовы отправились на свадьбу. Свадьбу справляли у невесты.
        Дома остались лишь Валька, Димка и Василек.
        Димка, обиженный тем, что его на свадьбу не взяли, улегся с восьми часов спать, а Валька убаюкивала Василька. В кухню из квартиры Пустовойтовых доносилось: «Я кому говорю, спи. Спи! А то выпорю!»
        Валентина Васильевна воспользовалась удобным случаем (в кухне никто не топчется, места много), затеяла стирку.
        Валя сновал взад и вперед по кухне и время от времени тревожно заглядывал в корыто.
        У Клюева решили собраться к десяти часам, сейчас уже девятый час, а стирка в самом разгаре.
        — Мам! Ты посмотри-ка, как поздно уже. Ты бы поскорее. Через Волгу-то страшно идти будет.
        — А я не боюсь.
        — И метель вроде поднимается. Снег-то какой идет… И что это ты в праздник затеяла!.. Мам, ты бы кончила, а?
        — Ну, скоро ты от меня отвяжешься или нет?  — не вытерпела, наконец, Валентина Васильевна.
        Валя решился на последний шаг:
        — Мам! Ты иди. А я достираю…
        Белье мать достирала сама. Ушла она, когда часы показывали без четверти десять.
        Как только за ней закрылась дверь, Валя заметался, как угорелый, от зеркала к умывальнику, от умывальника к утюгу.
        Провел утюгом по штанине — и блестящая полоса. Провел еще раз утюгом — и еще полоса! Черт с ними, придется надевать неглаженые.
        Уходя, он, на свою беду, сильнее, чем следовало, хлопнул в кухне дверью.
        В кухню высунулась Валька. Высунулась и вопросительно уставилась на него. Валя со смущенным видом застегнул пальто, покашлял в кулак.
        — Я к бабушке. В Ершовку.
        — А с матерью что же вместе не пошел?  — удивилась Валька.
        — Да я только сейчас надумал. Бабушка обижается — давно у нее не был. Я сегодня вернусь, часиков в двенадцать. Дойду и сейчас же обратно.
        — Ты бы ключ взял. Я спать буду, а наши не вернутся еще, небось. Назвонишься у дверей. Я крепко сплю.
        Валя взял у Вальки ключ, зачем-то сказал «до свидания» и ушел.
        …А минут через десять вернулась вся засыпанная с ног до головы снегом Валентина Васильевна.
        — Метель,  — сказала она, развязывая платок, с которого посыпались толстые снежные пластинки.  — Метель поднялась. В городе-то еще ничего, а на Волге, как в степи. С ног валит. Вот вернулась…
        — Батюшки!  — всплеснула Валька руками.  — А Валя-то следом за вами пошел!
        — Как следом? Куда?
        — Да в Ершовку же!
        — Зачем в Ершовку? Ты что-то путаешь! Он туда и не собирался!
        — Честное слово, пошел! Сам мне сказал: бабушка обижается, давно у нее не был. Вот он и надумал.
        — Вот наказание! Ведь не дойдет же!.. Заметет по дороге! И давно ушел?
        — Да вот сию-сию минуточку! Ну, минут десять назад. Я за это время только Василька в кровать с дивана переложила да в комнате прибрала немножко…
        Валентина Васильевна торопливо завязала платок.
        — Слава богу, далеко еще не успел уйти. Побегу догонять.
        — Вы ж замерзли! Нос-то совсем синий! И платок-то, смотрите, мокрый весь… Уж лучше давайте я догоню… Я бегом!
        И Валька, не дожидаясь ответа, рванулась к вешалке, натянула на себя тулупчик, шапку. Валентина Васильевна только и успела сказать:
        — Ты б валенки мои надела!
        Валька уже с лестницы крикнула:
        — Да они велики, небось! Пятки на чулках продеру…
        Валентина Васильевна, закрыв за Валькой дверь, увидела стоявшего в коридоре в одной рубашонке Василька.
        — А где Валька?  — спросил он.
        — А ты почему не спишь?
        Валентина Васильевна подхватила Василька на руки, унесла в комнату и, пристроившись вместе с ним на диване, стала тихонько напевать:
        Ходит дрема
        Возле дома,
        Бродит сон
        У окон…

        Василек сердито запыхтел и недовольно сказал:
        — Я на этом диване сегодня уже один раз укачивался.
        Подумал-подумал и стал шепотком подпевать.
        Валентина Васильевна засмеялась, покрепче прижала к себе Василька. Он засопел, уткнувшись ей в плечо, и Валентине Васильевне вдруг вспомнилось очень далекое и очень тревожное.
        Вспомнилось, как бежала она по страшной затемненной улице, а где-то невдалеке рвались бомбы, и по железным крышам прыгали осколки…
        Господи, как хорошо-то, что ничего этого больше нет…
        Валентина Васильевна прижалась намерзшейся на холоде щекой к Василькову лбу и незаметно для себя задремала.
        «Хо-дит дре-ма воз-ле до-ма, бро-дит сон у окон»,  — напевал кто-то рядом тихонечко-тихонечко.

        Метель

        Когда Валька выбежала на улицу и огляделась по сторонам, она только плечами пожала — какая же это метель!
        Просто падает обыкновенный снег.
        Только уж очень густо падает. Перед глазами словно занавес.
        Падает, падает сверху этот занавес и все никак не может упасть, даже голова от него кружится. Так и хочется раздвинуть его руками. Как бы Валю не проглядеть…
        А может, и проглядела уже?.. Ведь минут десять уже бежит вниз по взвозу, а Вали-то и нет.
        Валька остановилась и громко позвала:
        — Ва-а-ля!
        Позвала еще раз, подождала. Махнула рукой и снова побежала вниз, к берегу.
        На берегу ее встретил ветер, с такой силой хлестнул по лицу снежной плеткой, что Валька чуть не задохнулась.
        Она остановилась, повернулась спиной к ветру и снова позвала:
        — Валя!
        Снова никто не ответил.
        Где же тут дорога-то через Волгу?
        Кажется, она начинается у старой билетной кассы, что всю зиму стоит заколоченная. Где же эта касса? Разве разглядишь? В городе-то хоть фонари светятся, а здесь совсем темно, и снег вдобавок по глазам хлещет…
        Ага! Вот она, касса! Валька нащупала руками деревянную стенку и угол какой-то будочки. Значит, теперь прямо по льду.
        Только скорее, скорее, а то этот глупый Валя уйдет еще дальше…
        Валька ступила на лед.
        Лед прятался под толстым слоем снега, в котором ноги тонули выше щиколоток.
        «Глупая, глупая,  — отругала себя Валька,  — не догадалась взять лыжи!»
        Но, кто же знал, что Валя за какие-нибудь десять-пятнадцать минут уйдет так далеко!..
        Снег так сильно бил в лицо, что щеки и лоб одеревенели…
        Идти было так трудно, что хотелось плакать. Но Валька только всхлипывала иногда и все бежала, бежала…
        Несколько раз принималась звать Валю, но ветер относил ее зов назад, забивался в рот и начинал душить.
        Потом он налетел с такой силой, что Валька не выдержала: села в снег и прикрыла лицо руками.
        «Господи,  — ужаснулась она,  — а ведь Валя где-то тут недалеко… И в одних ботиночках пошел… И шарфа, кажется, не надел…»
        Она вскочила и снова побежала вперед.
        Ветер теперь почему-то дул не прямо в лицо, а в левую щеку и в висок.
        Значит, Валька повернула вправо и идет не в ту сторону, куда нужно…
        Валька снова повернулась лицом к ветру и снова пошла…

        Лишь бы только не поморозиться! Пальцы на ногах уже вроде неметь начинают…
        Вдруг она споткнулась о что-то и упала.
        Она сняла варежку, ощупала это «что-то».
        Пень! Из-под снега торчал пень!.. А рядом торчат какие-то прутики — куст! Откуда он мог взяться? Почти на середине Волги?
        Куда же это она забрела?..
        Валька огляделась по сторонам, ничего, кроме снежного занавеса, не увидела и еще раз жалобно позвала:
        — Валя!..

        «Ангел летел над кроваткой…»

        Кроме Вали, Литы и Клюева, на вечеринке были еще трое: незнакомый паренек с пышно взбитым чубом, девочка со светленькими косичками, подвязанными к затылку двумя толстыми петельками, и Марка.
        Выяснилось, что на настоящей вечеринке все в первый раз. А настоящей эта вечеринка считалась потому, что в центре внимания были танцы, модные пластинки и стоящая на столе бутылка вина. Впрочем, к бутылке никто не прикасался: не решались. Но бутылку со стола не убирали: какая же это вечеринка без, вина!..
        Литочка была в пестром летнем платье с короткими рукавчиками. Она без конца смеялась, щурила глаза, и завиточков на голове у нее сегодня было вдвое больше, чем обычно.
        «Самая настоящая вечеринка» Вале не понравилась.
        Он сидел в уголке, смотрел на танцующих и невольно представлял себе, что было бы, если бы на эту вечеринку явилась вдруг Валька…
        Паренька с пышно взбитым чубом она, пожалуй, причесала бы. А Литочке сказала бы что-нибудь такое, от чего все бы засмеялись. Кроме Литочки, конечно.
        А Славку Клюева дернула бы за ухо. Как вчера Вовку, когда он полез ложкой в кастрюлю с компотом… Непременно бы дернула!
        Валя засмеялся — в первый раз за этот вечер ему стало весело.
        В комнате было тесно. Вале то и дело наступали на ноги. Он встал и вышел в кухню.
        В кухне присел на сундук. Сейчас же к нему на колени прыгнула пушистая толстая кошка и замурлыкала ласково, по-домашнему.
        Скорее бы домой! Поздно уже. Около двенадцати, наверно. Спать хочется.
        — Валечка!
        Валя вскинул голову. Возле сундука, прижимая к груди тетрадь в розовой обложке, стояла Лита.
        — Валечка,  — сказала Лита и положила ему на колени розовую тетрадку,  — напиши мне сюда что-нибудь.
        На розовой обложке стояла разноцветная надпись: «Альбом».
        На первой страничке среди кружочков, завиточков и крендельков было выписано крупными каракульками:
        Ангел летел над кроваткой,
        Лита в то время спала.
        Ангел сказал ей три слова:
        «Лита, голубка моя».

        Внизу стояла подпись: «Твоя Марочка».
        Лита быстро перелистала исписанные листочки, нашла чистую страничку и сунула Вале в руку красный карандаш.
        — Вот тут напиши.
        — А что писать?
        Лита словно только и ждала этого вопроса, быстро выдернула из кармашка листок бумаги, свернутый в крошечную трубочку.
        — Вот это.
        Валя развернул листок. Там было написано стихотворение. Говорилось в нем о цветах, о каких-то елках и немножко о любви.
        Валя переписал стихотворение на чистую страничку, расписался и даже пририсовал сбоку цветочек, похожий на подсолнух.
        Когда он кончил, Лита почти вырвала у него из рук альбом и убежала.
        Немного погодя к Вале подошел Славка.
        — Слушай, а ведь Литка твоя сейчас там вовсю хвастается.
        — Чем хвастается?
        — А вот тем, что ты ей в альбом написал. Все хохочут. Ты это зря. Она ж всем разболтает. Вот увидишь, в понедельник вся школа знать будет.
        — А что я написал?  — испугался Валя.  — Там ничего такого особенного нет. Там что-то про елки написано… Я читал.
        Славка хохотнул.
        — Смотря как читать! Можно слева направо, а можно и наоборот. А можно и сверху вниз. А ты, небось, и не догадался?
        Валя пошарил вокруг себя — вот он, листок, который ему дала Лита. Он торопливо прочел стихотворение с начала до конца:
        Любовь нам для счастья дана.
        Юность — что вешние воды.
        Быстро промчится она,
        Лови же счастливые годы,
        Юное счастье лови.

        Томный цветок — отцветает,
        Ель молодая — растет.
        Быстро и счастье увянет.
        Ясная юность — пройдет.

        Попробовал прочесть первую строку справа налево, получилась белиберда.
        Прочел все первые заглавные буквы сверху вниз и позеленел…
        А внизу, под этим дурацким стихотворением, красовалась четко выписанная Валина подпись.
        Валя задрожал от такой несправедливости, мерзости, подлости. Он подбирал слово похлеще, но похлеще слов в его лексиконе не находилось, и он все повторял: «Мерзость, мерзость, подлость!»
        …Литочка сидела возле паренька с пышно взбитым чубом, а вспотевший от усердия паренек старательно выписывал что-то в Литочкиной розовой тетрадке.
        Валя выхватил тетрадку у него из рук, лихорадочно перелистал страницы и вырвал лист, на котором его рукой было написано: «Люблю тебя».
        Литочка налилась красным соком, как помидор, и наскочила на Валю.
        — Дурак! Не дам! Мой альбом!
        Когда-то Вале казалось, что если Литочка посмотрит на него не прищурившись, а так, как смотрят все люди, то по его лицу забегают солнечные зайчики.
        Сейчас Лита смотрела на Валю во все глаза, но солнечных зайчиков не было. Литочкины глаза были похожи на двух колючих холодных жучков.
        — Я скажу… Тебя изобьют,  — кричала Лита.  — Выследят и изобьют… У меня друзья!
        Она обернулась к Клюеву. Клюев развел руками: «Я тут совершенно ни при чем».
        Валя в кухне кое-как натянул на себя пальто и ушел.
        На улице падал снег. Густой, тяжелый. В двух шагах ничего не видно. Валя брел к своему дому наугад.
        Вот, кажется, он и добрался. Тяжелая дверь, впуская его в дом, сердито скрипнула. Валя поставил ногу на первую ступеньку и остановился: по лестнице к нему навстречу бежала мать…

        Беда

        Валентина Васильевна проснулась оттого, что перестала вдруг ощущать возле себя маленькое теплое тельце. Она вздрогнула и открыла глаза.
        Василек сидел на другом конце дивана и смотрел на нее.
        — Василек, куда же ты от меня улез?
        — А где Валька?  — враждебно спросил Василек.
        — Валька?..
        Валентина Васильевна встрепенулась, взглянула на будильник, стоящий на тумбочке. Стрелки показывали пять минут второго.
        Она не поверила своим глазам, поднесла будильник к уху. Идет! Торопливо рванув рукав платья, посмотрела на ручные часики… Пять минут второго ночи! Да что же это такое?
        — А где Валька?  — снова спросил Василек.
        Валентина Васильевна прижала задрожавшие пальцы к вискам, вскочила, стремительно пробежала через коридор и кухню, распахнула дверь в свою комнату, включила свет.
        В комнате никого не было.
        — Валя!  — позвала Валентина Васильевна.  — Валя!
        Ей никто не ответил.
        Через кухню протопал босыми ногами Василек, остановился на пороге комнаты, глядя на Валентину Васильевну перепуганными, готовыми к слезам глазами.
        С Валей случилось несчастье!.. Попал под машину!.. Зарезало трамваем!.. А Валька боится сказать ей об этом и не идет домой…
        Нужно куда-то бежать… Куда-нибудь… К людям… Звать на помощь…
        — Василек,  — не слыша своего голоса, крикнула Валентина Васильевна.  — Ступай к себе, я вернусь…
        Она не бежала по лестнице, а летела.
        Одна лестничная площадка. Другая… Мешают высокие каблуки. Валентина Васильевна сбросила на ходу туфли.
        Еще одна площадка, еще одна. Кажется, последняя…
        Навстречу ей по лестнице поднимался Валя.
        …Валя, увидев мать, замер и ухватился руками за перила.
        — Разве ты?..  — пробормотал он и замолчал.
        Мать была в одном платье, без пальто, даже платка на голову не накинула, и в одних чулках.
        — Мамочка… честное слово, я не виноват… Меня пригласили… Я бы не пошел… Мне эта вечеринка, ни капельки не понравилась… Честное слово, ни капельки…
        — Где Валька?
        — Валька? Я не знаю.
        — Уходи вон,  — сказала мать не своим, чужим голосом.
        — Что?  — не поверил Валя.
        Мать протянула руку, отстранила сына с дороги и торопливо пошла вниз, к двери.
        — Мама! Куда ты? Босиком…
        Он выскочил на улицу следом за ней.
        Мать стояла в будке телефона-автомата у подъезда и торопливо набирала номер.
        «Ноль два!  — ужаснулся Валя.  — Милиция!»
        Разве он что-нибудь сделал ужасное? Разве он бил кого-нибудь? Хулиганил?..
        Мать что-то быстро-быстро говорила в трубку.
        Потом она открыла застекленную дверь будки и крикнула:
        — Принеси мне пальто и на ноги что-нибудь. Скорее!
        Валя бросился домой.
        На лестничной площадке между вторым и третьим этажом подобрал мамины туфли со стоптанными каблуками…
        В коридоре громко плакал Василек.
        — Не реви!  — на ходу бросил ему Валя.  — И без тебя тошно!
        Когда он вернулся к телефонной будке, мать, торопясь, вырвала у него из рук свое пальто и ботики, торопливо оделась и, крикнув на ходу «ступай домой, смотри за ребенком», побежала куда-то по темной улице.
        — Куда ты?  — слабо крикнул ей вдогонку Валя.
        Мать не обернулась. Валя беспомощно огляделся по сторонам.
        «Что-то случилось. И он, Валя, к этому причастен… Мать велела смотреть за каким-то ребенком… Ах, да! За Васильком!»
        Валя поднялся наверх, попробовал чего-нибудь добиться от Василька, но Василек смотрел на него злыми глазами и молчал, вытирая со щек слезы.
        Валя растолкал спящего Димку. Димка ничего не понял, перевернулся на другой бок и снова уснул.
        Валя, не раздеваясь, прошел в кухню, опустился на стул и уставился на темное окно.
        Сидел так он недолго, пришел Вовка.
        Валя бросился к нему навстречу, в коридоре начал было спрашивать:
        — Ты не знаешь, что…
        Вовка, не говоря ни слова, отпихнул его в сторону локтем так, что Валя ударился спиной о стенку, прошел в угол, где стояли новенькие Валины лыжи, расшвырял в стороны стоявшие там тазы и лоханки, которые отчаянно загромыхали, взял лыжи и ушел, оставив дверь на лестничную площадку распахнутой настежь.
        Валя постоял немного у двери на сквозняке.
        Дом стоял, погруженный в темноту, даже на лестничных площадках уже погасили неяркие лампочки. Распахнутая в темноту дверь была похожа на вход в черную пещеру.
        Вале стало не по себе, он захлопнул дверь. Заглянул к Пустовойтовым.
        Василек сидел в уголке дивана, подперев ладошкой щеку. Валя присел рядом, но Василек совсем по-вовкиному отпихнул его локтем. Валя отодвинулся в другой угол дивана…
        Густая темнота за оконными стеклами стала постепенно светлеть.
        Когда рассвело, пришла мать.
        Пришла она уставшая, бледная, вокруг глаз синие круги.
        Развязывая платок, глухо, в воротник пальто сказала:
        — Нашли…

* * *

        После метели вдруг к концу первой половины дня заявила о себе весна.
        Заявила робко, жалась пока поближе к теплу — к крылечкам, над которыми задымился жиденький влажный пар, и к железным крышам, с которых потихоньку начали сползать холодные капельки.
        Сначала они полегоньку зашлепали по выросшим за ночь сугробам, потом забарабанили сильнее.
        Но сугробы все еще стояли неприступные, крепкие, и ледяные папоротники на оконных стеклах таять пока не собирались.
        И Валя, бродя по улочкам и крошечным площадям тихого больничного городка, напрасно пытался разглядеть сквозь заросли этих папоротников, что делается в больничных палатах.
        Сюда, в больничный городок на окраине города, куда привезли Вальку, Валя приехал, как только узнал, что вчера произошло.
        Он не знал, в какой палате находится Валька, не знал даже, в какой из этих белых больничных корпусов ее привезли.
        Он бродил по улочкам больничного городка, заглядывал в окна и боялся спросить о ней у какой-нибудь из аккуратных строгих медсестер, появлявшихся иногда на больничных чистеньких улицах.
        Если он заговорит с ними о Вальке, то они непременно будут расспрашивать его о том, кем он приходится Вальке, и уж обязательно догадаются, что он — тот самый человек, из-за которого Валька сюда попала…
        Валя ни минуты не сомневался в том, что сегодня в этом больничном чистеньком городке все говорят и думают лишь о девочке, которую сегодня ночью нашли на Зеленом острове и привезли к ним сюда с отмороженными ногами…
        И эти двое в белых халатах, что разговаривают сейчас вон за той стеклянной дверью, непременно говорят о ней!
        Валя тихонечко приоткрыл тяжелую дверь с десятком граненых квадратиков на створках и, затаив дыхание, прислушался.
        Высокий полный старик говорил светловолосой девушке в белом халатике:
        — Придется все-таки ампутировать…
        У Вали перед глазами вспыхнули черные искры.
        Он выпустил дверную ручку, дверь захлопнулась с грохотом, заглушив отчаянный Валин крик:
        — Не надо!

* * *

        …Валя шагал вдоль трамвайной линии, глядя себе под ноги.
        Кажется, домой можно было доехать на трамвае. Да, сюда, в больничный городок, он ехал на трамвае через весь город. Кажется, это очень далеко…
        Но не все ли равно ему теперь — пешком или на трамвае, далеко или близко…
        Вот лечь сейчас на рельсы, чтобы ему отрезало ноги. Может, Вальке тогда легче будет, если за компанию…
        Ведь не побоялась же Валька прыгнуть следом за ним в овраг. Просто так… Чтобы Вале было не так страшно.
        Дома Валентина Васильевна, увидев его, поднесла руки к сердцу и коротко вздохнула. Как гора с плеч свалилась! Вернулся! Изнервничалась совсем, хотела уже бежать разыскивать.
        А тут еще у Пустовойтовых дома настоящее столпотворение. Евдокия Андреевна с утра в больнице, у дочери, а Сергей Иванович бушует…
        Сергей Иванович стоял на середине кухни с толстым ремнем в руке, а у плиты Вовка, жалко пригнув плечи, чистил картошку. Димка с веником в руках метался по коридору — сметал паутину.
        Даже Василек, которого отец сегодня в первый раз за четыре года назвал не Васильком, а просто Васькой, деловито пыхтя, ползал под стульями и столиками — собирал в кучку свои разбросанные игрушки.
        Валя прошел мимо Сергея Ивановича, невольно втянув голову в плечи: вдруг ударит.
        Но Сергей Иванович лишь посмотрел на него.
        Лучше бы уж ударил.
        Евдокия Андреевна пришла к вечеру. Она остановилась на пороге и сказала тихо:
        — Говорят, отлечат…
        Опустилась на стул и всхлипнула.

        Весенние дни

        Староста Трехина ходила по коридору и тихонько, очень жалобно пошмыгивала носом.
        Одни говорили, что старосту вызвали на заседание педагогического совета и там как следует проработали. Другие утверждали, что на заседание педсовета ее никто не вызывал, а попала она туда совершенно случайно. Решив подслушать, как на педсовете будут ругать Ирину Осиповну, забралась она в шкаф, что стоит в учительской, а шкаф в самый разгар заседания открылся. Вот староста и вывалилась оттуда прямо под ноги директору.
        Так или иначе это было, никто толком не знал, но все знали точно, что у старосты неприятности.
        Не зря же ходила она на переменах по коридору, пошмыгивая носом, и подозрительно прятала глаза. Дали, наверно, ей на педсовете жару!..
        Но неприятности у Трехиной начались еще задолго до педагогического совета.
        Начались они еще в тот самый день, когда в седьмом «Г» впервые узнали, что Валька Пустовойтова лежит в больнице с воспалением легких и отмороженными ногами.
        В классе вдруг все зашептались, заволновались. Стали собирать деньги и отправлять к Вальке делегатов с коробками печенья и кулечками конфет.
        Заговорили о том, что Валька за время болезни, наверно, сильно отстанет от класса и, как только она выпишется из больницы, ей нужно будет срочно помочь — подтянуть по всем предметам.
        Старую, неуклюжую и неудобную Валькину парту ребята утащили на чердак и на ее место поставили новую.

* * *

        Но Валька в седьмой «Г» больше не пришла…
        Из больницы Вальку выписали после весенних каникул.
        Шел апрель. Запоздавшая немного весна теперь спешила, торопилась изо всех сил, вдребезги раскалывала ледяные лужи, расправлялась с сугробами, подобралась к волжскому льду.
        За Валькой в больницу поехал Сергей Иванович на такси.
        Валя с самого утра топтался у ворот дома и вздрагивал при каждом гудке автомашины.
        За все время ему удалось попасть к Вальке в больницу лишь один раз.
        Он принес ей коробочку конфет, купленную за счет сэкономленных различными способами денег, и, приковавшись взглядом к коричневой полоске на сером больничном одеяле, которым была покрыта Валька, глухо сказал:
        — Если с тобой что случится, если что сделают… я возьму и под трамвай лягу. Пусть и мне ноги отрежет.
        Валька ответила ему одним словом, повторив его трижды, как заклятие:
        — Дурак, дурак, дурак…
        Когда серая «победа» с шахматными полосками на боках подъехала к дому и остановилась. Валя бросился к ней и быстро распахнул дверцу.
        — Ну вот,  — с усмешкой сказал Сергей Иванович, вылезая из машины,  — и кавалер твой тут как тут, к твоим услугам…
        Валя выпустил дверцу из рук, дверца захлопнулась.
        Валька открыла ее сама, вышла из машины и повернулась лицом к отцу, слегка наклонив голову — так становятся против ветра.
        — Ну-ну,  — смущенно сказал отец и озадаченно потер ладонью подбородок.
        Непонятно ему было, то ли дочь повзрослела, то ли ее характер показался другой своей стороной.
        Вот сейчас, когда ехали в автомашине по городу, Валька, глядя на залитые солнцем улицы, на весеннюю воробьиную суету, на прохожих, всю дорогу молчала. Молчала и о чем-то думала.
        Никогда раньше маленькая, беспечная и веселая «золотая серединка» ни над чем так долго не задумывалась.

* * *

        Как только в классе узнали, что Валька выписалась из больницы, к Пустовойтовым на квартиру нагрянули с учебниками и тетрадками Валя Сенин, Коля Чижаковский и председатель Ниночка.
        Встретил их Сергей Иванович. Встретил, вежливо усадил на диван и сказал, что насчет Вальки вопрос уже решен и согласован с самим директором: Валька остается на второй год.
        — Почему?  — воскликнула Ниночка.  — Мы ее вытянем! Мы ей поможем!..
        — А, не нужно!  — махнул рукой Сергей Иванович.  — Не время сейчас. Кабы пораньше чуток. До болезни. А теперь у нее силенок-то не больно много: хворала сильно. Ей теперь прежде всего лечиться-поправляться надо. Мы с матерью да с директором вашим так и решили. Год пропал, ничего не поделаешь…
        А на следующий день староста Трехина узнала очень неприятные для себя вещи.
        Выяснилось, что она «черствая, сухая и вдобавок холодная, как лягушка». Ведь это она, староста, говорила, что от Вальки Пустовойтовой нужно обязательно отделаться — оставить на второй год. Вот теперь от Вальки отделались без особых хлопот. А что оказалось? Оказалось, что проморгали, не разглядели хорошего человека. Настоящего товарища…
        Кроме того, в тот день выяснилось также, что старосту Трехину в классе не любят, потому-то зовут ее не Тоней, а Антониной.
        Что педагог из нее никогда не выйдет, и что нет у нее никаких педагогических способностей.
        И что седьмому «Г» нужен новый староста…
        Все это высказала старосте Ниночка. Робкая, застенчивая Ниночка, которая всю жизнь слушалась Антонину Трехину и с пяти лет была объектом для ее педагогических опытов!
        Трехина попробовала на нее прикрикнуть, но возле Ниночки вдруг встал Коля Чижаковский.
        Он ничего не сказал, только встал возле Ниночки.
        А рядом с Чижаковским вдруг появился Сенин.
        Поправил на носу очки и посмотрел на старосту.
        Тоже ничего не сказал, лишь поправил очки и посмотрел.
        И староста теперь на переменах ходила в одиночестве по школьному коридору и очень несолидно и неавторитетно пошмыгивала носом.

* * *

        Валя сидел на новенькой парте один.
        Новая парта была удобнее и выше прежней. Если раньше Литочкины завиточки-хвостики закрывали Вале добрую половину классной доски, то теперь эти завиточки вместе с Литочкой передвинулись пониже, и Валя теперь не только доску, но и весь класс видел целиком.
        Литочка, встречаясь случайно с Валей взглядом, глаз больше не прищуривала: не считала нужным.
        Как-то раз на большой перемене Валя увидел Литочку в коридоре возле смуглого кудрявого паренька из восьмого класса.
        Литочка держала паренька за кончик рукава и, прищурив глаза, говорила:
        — Мне бы очень-очень-очень хотелось, Юрочка…
        — Юрка!  — крикнул кто-то с другого конца коридора.  — Ты же не все реактивы приготовил, а сейчас звонок будет!
        Юрка-Юрочка ринулся в конец коридора, к химическому кабинету, так и не дослушав Литочку.
        Литочка тряхнула презрительно завиточками и пошла в класс.
        Вместо розовой тетрадки, из которой Валя вырвал страницу, у нее была теперь голубая, и Марка уже переписала на первую страничку нового Литочкиного «альбома» стишок про летящего над спящей Литочкой ангела.
        Дом, в котором живут Валя и Валька, стоит на самой окраине города, на одном из холмов, придвинувшихся к городу с востока.
        В комнате у Сениных два окна.
        Выглянешь в первое — увидишь и башенки консерватории, и универмаг. А выглянешь во второе — увидишь самое замечательное и чудесное. Увидишь Волгу.
        Сейчас она разлилась, подобралась к набережной, и на месте затопленного ею Зеленого острова торчат из воды верхушки деревьев.
        Когда вода сойдет, деревья долгое время простоят с двухцветной листвой: вершины потемневшие, огрубевшие от солнца и ветра, а нижние ветки, бывшие под водой, покрыты нежными, светлыми, чисто умытыми листочками.
        Одна лишь Волга пока все еще дышала холодом, а все остальное: и весенняя влажная земля, и зеленеющая листва деревьев, и квартиры с настежь распахнутыми окнами, и сами люди — все насквозь пропиталось солнцем.
        Валька сегодня в первый раз в этом году надела летнее платье — светло-голубое, с зелеными весенними листочками на подоле и на рукавчиках.
        За время болезни Валька похудела, остренький подбородок ее еще больше заострился, и лицо еще больше стало похоже на треугольничек.
        Сегодня вечером она уедет: ее отправляют в деревню на все лето.
        Уезжать Вальке не хотелось. Утром она даже поплакала немножко. А сейчас грустно бродила по квартире с огромным куском пирога в руке, который ей надлежало съесть по строгому Вовкиному приказу.
        И все время натыкалась на Валю в тех местах, где с ним можно было встретиться,  — на кухне и в коридоре.
        Валя смотрел на нее жалобными глазами, словно ждал, что она сейчас отломит и даст ему кусочек пирога.
        Но каждый раз, когда Валька и в самом деле собиралась предложить ему попробовать пирога, жалобное выражение Валиных глаз сменялось на испуганное, и он быстро ретировался в свою комнату. Он никак не решался начать с Валькой разговор.
        А поговорить нужно. Надо же сказать ей о том, что приходится ему сейчас пересматривать свое мнение о самом себе…
        Это она, Валька, не ведая того, надоумила его это сделать.
        А еще собирался Валя попросить Вальку, чтобы считала она его своим другом. Собирался-собирался, да так и не собрался — Валька пирог съела и куда-то ушла.
        Валя подождал ее немного, не дождался и пошел разыскивать.
        Вышел на улицу, завернул за угол дома. Зимой здесь, за домом, на крутом бугре, торчали из-под снега жалкие тоненькие прутики. А сейчас они зеленеют ярко и пышно.
        Сирень!.. Только еще не распустилась. Маленькие беловатые бутончики похожи на крошечные ладошки, крепко сжатые в кулачки.
        Веточек с бутончиками много-много. Можно нарвать целый букет. И поставить его в кухне на подоконнике.
        Чтобы Валька увидела.
        Валя сломал одну веточку, потянулся за другой, но вдруг кто-то налетел на него сзади и больно ударил кулаком по спине.
        Валя быстро обернулся, но рассердиться не успел — Валька!
        Валька вырвала у него из рук сорванную веточку.
        — Не распустилась ведь еще, а ты рвешь!
        Она отшвырнула веточку сирени далеко в сторону, повернулась и пошла к дому.
        Ну вот! Поссорились!
        Но Валька вдруг остановилась, обернулась и, прикрыв глаза от солнца ладонью, стала смотреть на Валю.
        Ждет!
        Тень от ладони падала на Валькино лицо, и нельзя было определить издали, здорово она сердится или нет. Валя, чтобы поскорее увидеть ее лицо, заспешил, заторопился.
        Валька стояла и смотрела, как он, время от времени, поправляя на носу очки и тревожно всматриваясь в ее лицо, торопится к ней. И ей хотелось рассмеяться.
        Но Валька не смеялась. И даже улыбку берегла.
        Вот подойдет он поближе, тогда она и улыбнется…

        Девочка из легенды

        Брат и сестра

        Дождь все не кончался. Звенящие струи, всю дорогу хлеставшие Дину по спине, размыли крутую глинистую тропинку, и девочка шагала по щиколотку в густой, шоколадного цвета грязи. Грязь была мягкая и теплая. Здесь, на Соколиной горе, прокаленной солнцем, она всегда была такой. В нее приятно проваливаться босыми ногами.
        Надо было бы, прежде чем спуститься с горы, смыть грязь в мутном ливневом ручье, но Дина этого делать не стала, все равно на ее грязные ноги никто не обратит внимания. Когда смотрят на Дину, то прежде всего смотрят на ее глаза. Спрячешь глаза за ресницами — смотрят на ресницы. Прикроешь ресницы ладонью — смотрят на Динины волосы. «Вот это глаза! Вот это ресницы! Вот это волосы!»
        Скользкая тропинка вывела ее к деревянным домам, на знакомую с детства окраинную улицу.
        По улице от Соколиной горы несся поток дождевой воды. На углу, свернув к Волге, он, как всегда, захватил часть тротуара, и мальчишки-бизнесмены с соседних дворов, перекинув через поток мостик — несколько сколоченных вместе досок,  — требовали с прохожих уплаты трехкопеечной пошлины.
        Дина перешла улицу прямо через поток, даже побултыхалась в воде немного, смывая грязь с ног,  — назло «бизнесменам» и на зависть какой-то девчонке с зонтиком и в ботинках с калошами, у которой не было трех копеек и которая изо всех сил ругала мальчишек, называя их почему-то контрабандистами.
        — Э!  — грозно крикнул Дине один из «контрабандистов».
        «Э!» могло означать только угрозу. Дина обернулась.
        Мальчишка узнал ее, смутился, даже покраснел, а товарищи стали сердито пихать его кулаками в спину: знай, кому грозишь! Все мальчишки на их улице, в особенности те, что поменьше, относились к Дине с уважением: знали, что она сестра Андрея.
        Мальчишки были младше ее — им было лет по двенадцати. С такими можно в случае необходимости справиться и без помощи Андрея. Но в это время девчонка с зонтиком сумела проскочить по доскам, не уплатив пошлины. Мальчишки ринулись за ней, позабыв про Дину.
        Дина постояла немного под дождем у калитки своего дома, ожидая результатов битвы, готовясь прийти на помощь калошам и зонтику. Но зонтик справился сам.
        Тогда Дина распахнула калитку и вошла во двор. Здесь было пусто и тихо. Окна и на первом, и на втором этажах были закрыты: косые струи били прямо в стекла. Только дождь нарушал непривычную тишину во дворе, да водосточная труба сердито гудела, выплескивая на землю плотную струю ржавой воды.
        Двор, отгороженный от улицы двухэтажным каменным домом, был большой, заросший зеленью, похожий на сад.
        Правда, росли здесь только одни клены; клены до крыши дома, клены до плеча Дине, клены до пояса, клены до колен. За сараем был целый кленовый лес ростом в несколько сантиметров.
        Удобная лестница с перилами вела на чердак. Там было душно и сумрачно, ноги тонули в толстом слое пыли. По углам — паутиновые сети, тоже обросшие пылью. Но зато отсюда в маленькое слуховое оконце можно видеть за крышами соседних домов Волгу.
        Сосед Алексей Николаевич, терапевт из районной поликлиники, уверял всех, что из этого окошка в военные ночи было видно зарево далекого боя.
        Конечно, это была неправда! Линия фронта проходила далеко от города, и никакого зарева нельзя было увидеть с чердака их дома, но никто не спорил с Алексеем Николаевичем и никто не доказывал ему, что в те ночи горели где-то недалеко на волжском берегу цистерны с нефтью, подожженные немецкой бомбой-зажигалкой.
        Никто не спорил. Все соглашались. Первыми в это поверили дети, и их не разуверяли.
        Пусть так. Пусть это был бой. И пусть его зарево действительно было видно из чердачного окна их дома. Из того самого слухового окошка, из которого сегодня утром маленький Валерка Иванов дразнил мальчишек с соседнего двора. Тот самый Валерка, который отчаянно картавил и, чтобы лишний раз не спотыкаться о злополучное «р», называл мать Дины и Андрея не тетей Шурой — так звали ее все ребятишки во дворе,  — а тетей Сашей. Но зато, когда он говорил «тетя Саша», то всегда добавлял еще и ее фамилию. То ли извинялся за «тетю Сашу», то ли для того, чтобы всем было ясно, какую именно Сашу он имеет в виду. Дина с Андреем иногда, подшучивая над матерью, называли ее тоже по-валеркиному: «Тетя Саша Чижикова проснулась! Доброе утро, Саша Чижикова!»
        Старый клен у крыльца — самый старый и самый высокий — хлестнул Дину по лицу мокрой веткой, когда она проходила мимо. Клен разбух от воды, обвис отяжелевшими ветками, и Дина весело подумала о том, как после дождя заманит под этот клен Андрея и тряхнет ветку.
        Она надеялась, что Андрея дома нет: он еще с утра собирался к Игорю, однокласснику. Но оказалось, что дверь квартиры приоткрыта, значит, Андрей дома. Дина вздохнула и стала подниматься по лестнице.
        Тоненько, как гитарная струна, запела стоящая под лестницей пила, когда Дина ступила на рассохшиеся ступеньки. Пила умела петь по-разному. Она умела радоваться: «трень-брень, трень-брень»,  — когда по лестнице бежали, подпрыгивая на каждой ступеньке. Она умела грустить, если по лестнице поднимались медленно и тяжело. Несколько раз пилу уносили в сарай, но Дина каждый раз потихоньку приносила ее назад, под лестницу. Без нее было скучно.
        — Э-эх!  — пела сегодня пила, сочувствуя Дине.  — Э-эх! Сейчас попадет!
        Сейчас попадет! Сегодня Дина провинилась: ей запрещалось мокнуть под дождем, а тем более шлепать босиком по лужам. Дождь и лужи в глазах матери и Андрея были для Дины страшными чудовищами, готовыми в любую минуту слопать ее или, в лучшем случае, уложить в постель с высокой температурой.
        Ох, как Дине иногда хотелось поссориться с матерью из-за этих луж! Ну, так же, как она ссорилась с подругой Лелькой!
        Если посмотреть на мать чужими, не Диниными глазами, то ее можно принять за девчонку. Маленькая, худенькая, морщин на лице почти нет, а седые паутинки в волосах незаметны, потому что волосы у матери светлые. Недаром же все знакомые зовут ее просто Шурой. Никто не называет по имени и отчеству.
        Но Дина с матерью никогда не ссорилась. Тем более из-за луж. Здесь мать была права, никуда от этого не денешься: у Дины плохо с легкими. И с Андреем Дина тоже из-за луж никогда не спорила и не ссорилась. А вот сейчас будет ссора.
        Андрей сидел за столом и пришивал пуговицу к своей рубашке. Он не пошевелился, даже плечом не повел, когда Дина вошла в комнату. Дина попробовала с налету к нему подступиться:
        — Давай пришью!
        Он ответил ворчливо, сквозь зубы:
        — Обойдусь как-нибудь.
        Дина вздохнула и прошла мимо него в кухню. Здесь она стянула с себя мокрое платье, накинула на плечи мамин халатик и выгрузила из авоськи на стол длинную тяжелую рыбину, из-за которой ходила через Соколиную гору в поселок нефтяников: жареную рыбу любили и мать, и Андрей, и Дина, и котенок Кузька.
        Кузька, почуя рыбу, завертелся волчком вокруг стола.
        — Подожди!  — громко сказала ему Дина.  — Потерпишь. Еще никто не обедал. Может быть, кое-кто еще голоднее тебя. Может, кое-кто с самого утра тут без меня голодный.
        Андрей не откликнулся. Теперь, если ничего непредвиденного не произойдет, он будет молчать до самого вечера. Он упрямый. Да и Дина упрямая, в него!

        В школе их дразнили «чудом природы»: родились они близнецами, а росли непохожими друг на друга. Дина напоминала матери отца, а Андрей, чем больше взрослел, тем все больше и больше становился похожим на мать. Даже не внешностью, а чем-то другим, неуловимым — то ли улыбкой, то ли взглядом, то ли походкой, то ли еще чем-то Дина никак не могла понять, чем же именно.
        Он был коренастый, крепкий. И кулаки у него крепкие. И вообще хорошо иметь такого брата!
        У них были одни учебники на двоих, один портфель на двоих, одна пара валенок на двоих и одни тайны на двоих. Например, тайна про овраг, о которой даже мать ничего не знала…
        Улица, на которой стоял их дом, достигнув подножия Соколиной горы, обрывалась и разбегалась в разные стороны неширокими тропинками. Одна тропинка вела к нефтяным вышкам и поселку нефтяников. По ней ходили редко, потому что в поселок вела другая дорога — широкое асфальтовое шоссе, проложенное где-то там, за горой. Другая тропинка тянулась к кирпичному заводу — туда тоже вела большая удобная дорога с Волги, из-под горы.
        И еще одна тропинка мимо старого татарского кладбища выводила к глубокому оврагу. Все мальчишки с их улицы утверждали, что целое лето на дне его лежит лед: такой он глубокий.
        Однажды мать купила им коньки, одну пару на двоих. До зимы было еще далеко, а испытать коньки не терпелось, и они отправились к оврагу.
        Дина подбежала к нему первая и, привстав на цыпочки, глянула вниз. На дне оврага действительно что-то поблескивало.
        — Скорее!  — крикнула Дина, помахав рукой Андрею, который все еще топал по тропинке.
        Она перекинула перевязанные веревкой коньки через плечо и побежала вдоль кромки оврага — поискать подходящее место, где можно спуститься, как вдруг большой пласт земли под ее ногами отломился, словно его срезали ножом, и пополз вниз…
        Дина даже не успела вскрикнуть. Зато Андрей успел не только подскочить к сестре одним невероятно большим прыжком, но даже успел ухватить ее за руку. Другой рукой он намертво вцепился в куст шиповника.
        Дина висела над пропастью, безуспешно пытаясь зацепиться ногой за мягкую отсыревшую стенку оврага… Но она все-таки помнила: Андрей не сможет ее удержать, ни за что не сможет, сам упадет! И она твердила:
        — Отпусти! Отпусти! Отпусти!
        Но он не выпустил ее руку. И новый пласт глины отломился от овражьего края! Падая, он, как лопатой, подцепил по дороге Дину, и они вместе — Дина, Андрей и куст шиповника, за который Андрей держался,  — рухнули вниз.
        Пласт, ударившись о дно оврага, превратился в мягкую кучу глины. Это их спасло.
        Левая ладонь Андрея была разодрана до крови шипами, с пальцев капала кровь, но он все-таки взял и распрудил ручей, протекающий по дну оврага (это был не лед, а ручей), потому что его перекрыло обвалом. Пусть течет!
        Он и сейчас переливается, поблескивает ледяными искрами, этот ручей. Только склоны оврага теперь крепкие: на них разросся кустарник.
        Правда, они с Андреем уже давно там не были. Теперь каждое лето Дину отправляли вместе с Лелькой в Брыковку, к Лелькиной бабушке, и они с братом расставались до самой осени.

* * *

        Дождик на улице кончился сразу. Словно кто-то разом смахнул с неба все облака, даже самые тяжелые.
        Андрей распахнул окно, и солнце, пробившись сквозь листву разбухшего от воды клена, заиграло на его лице яркими зайчиками. Он смотрел на клен и улыбался. Думал, наверное, о том, как Дина будет его под этот клен заманивать. Вот теперь к брату можно было подступиться!
        — Придется тащить маме калоши,  — громко сказала Дина Кузьке, который уже получил свою долю — рыбий хвост — и теперь, разлегшись на половичке у двери, мурлыкал на всю комнату.
        — Я!  — сейчас же вызвался Андрей.
        Он накинул на себя пиджак, сунул под мышку зонтик и мамины калоши и ушел, сказав на прощание, что рыбу, кроме Кузьки, все равно никто есть не будет, если даже ее только полчаса назад выловили в Волге или в Черном море, и что незачем было из-за нее ходить к нефтяникам, Дина попыталась сунуть ему на дорогу кусок хлеба с сахаром, но он гордо отпихнул ее руку.
        Андрей ушел, а к Дине ворвалась Лелька, взъерошенная, вымокшая до ниточки.
        Лелькина физиономия пылала гневом, а пила под лестницей так загрохотала, что не могла успокоиться минуты две.
        — Я всегда думала, что она дрянь!  — закричала Лелька.  — Я ей всегда это говорила! В глаза!
        — Кто дрянь?
        — Верка Щеглова!
        — Почему?
        — А потому! Притащила осенью фикус в школу, а теперь ходит по классам, шарит по подоконникам. Хочет забрать обратно. Боится, пропадет.
        — Конечно, пропадет,  — сказала Дина, чтобы подразнить Лельку, потому что они еще вчера вечером поссорились из-за Брыковки. Дина назвала Брыковку Дрыковкой, сказала, что эта самая Брыковка ей до смерти надоела, а Лелька обиделась. Конечно, надо было извиниться перед Лелькой за Брыковку, но Дина не извинилась и допела ссору до конца. Они еще и не так умели ссориться — все равно потом мирились. И теперь помирятся. И Лелька сейчас к ней мириться пришла. Это уж точно!
        — В восьмом «А» одни стиляги собрались!  — искала Лелька путь к примирению.  — А первая — ты! Бездельники! Склочники! Вот погоди, восьмой «А» еще себя покажет! Вон Верка уже показала! И вообще наш восьмой «А» барахло! И вообще никто не заслуживает Брыковки!..
        — Ну, хватит! Помирились!  — весело сказала Дина Лельке и выпроводила ее на крыльцо.
        Напоследок Лелька еще раз обозвала Дину стилягой и двинулась к калитке. Возле калитки она чуть не сбила с ног Алексея Николаевича.
        — Здраст!  — буркнула Лелька, зачерпнула полуботинком пол-лужи и ушла, хлопнув калиткой.
        Алексей Николаевич подмигнул стоящей на крыльце Дине, старательно вытер ноги о резиновый половичок и сказал, прежде чем войти в дом:
        — Между прочим, тогда тоже всю ночь лил дождь. Так что, если бы это был просто пожар, то его загасило бы.
        Дина усмехнулась: уж кому-кому, а ей с Андреем он мог бы не сочинять про зарево. Потому что приехали они сюда с матерью в тревожные военные годы из далеких партизанских краев, и у них была своя самая крепкая, самая верная память о войне: Иван Чижиков…
        Они так и называли его — Иван Чижиков. Потому что никто никогда при жизни не называл его отцом: они с Андреем родились после его смерти. Он был партизаном и погиб в бою.
        На столике в их комнате стоял его портрет, нарисованный Андреем.
        Рисовать портрет Ивана Чижикова было трудно: ни одной его фотографии не сохранилось. Андрею пришлось рисовать вслепую, со слов матери и с ее помощью. Но портрет после долгих и неудачных попыток все-таки удался. Мать взглянула на него и сказала:
        — Похож. Очень.
        Больше она не сказала ничего, лишь взяла у Андрея из рук карандаш и подправила на нарисованном лице брови, чуть приподняв их кончики вверх, к вискам. Отец на портрете был очень молодым и очень красивым.
        Портрет поставили на столике возле зеркала, и теперь Иван Чижиков поселился в их комнате почти осязаемо: на него можно было смотреть. С ним можно было даже посоветоваться. Он всегда отвечал Дине и Андрею умным, добрым взглядом темно-карих и почему-то удивительно знакомых глаз: «Конечно. Вы решили правильно. Я на вашем месте поступил бы так же».
        И они отходили от портрета успокоенные и очень довольные тем, что Иван Чижиков умеет решать все так легко и просто.

* * *

        С работы мать пришла без калош, без зонтика и без Андрея. В руках она держала размокшие босоножки. Босая, в легком ситцевом платье, сейчас она еще больше, чем обычно, была похожа на девчонку. В волосах запутались прозрачные капли воды: это мать нарочно шла под мокрыми деревьями, чтобы получить свою долю дождя, который кончился, наверно, еще до того, как она вышла из цеха.
        — Он же потащил тебе зон гик и калоши! Так и знала, что не дойдет, застрянет где-нибудь по дороге!
        — Куда же это он мог подеваться?  — забеспокоилась мать.  — Вот наказание! У него привычка ходить и не смотреть по сторонам! И у тебя такая же привычка! Угодите когда-нибудь под машину!
        Она отшвырнула босоножки и бросилась его разыскивать, приказав Дине:
        — Сиди дома!
        Ну да! Дина на ходу натянула на себя плащ, сунула ноги в калоши и бросилась следом за матерью.
        После дождя на улице было сыро и грязно. Поток воды принес с Соколиной горы на тротуар и мостовую комья липкой, размокшей глины.
        Первым, кто попался Дине на глаза, был Вовка Матвеев. Он шел по улице, прикрывая левый глаз и левую щеку ладонью. Мать на Вовку не обратила внимания, а если бы и обратила, то все равно не узнала бы его, потому что была видна только половина Вовкиной физиономии, да и эта половина была какая-то не Вовкина. Вроде даже зареванная.
        — Что с тобой?  — спросила его Дина.
        В ответ он молча погрозил ей кулаком. Это с какой же стати?..
        Конечно, они с Вовкой не очень ладят — это все знают и в классе, и во дворе, но за последнюю неделю они, кажется, никаких пакостей друг другу не устраивали, В чем же дело? На всякий случай она тоже погрозила Вовке кулаком. Вовка в ответ, оторвав ладонь от щеки, показал ей оба кулака. Оказалось, что под глазом у него был огромный синяк.
        — О-о-о!  — удивилась Дина и посмотрела на синяк с уважением. Такие синяки из-за маленьких и пустяковых дел не получают…
        Андрея они с матерью увидели тут же. Он вывернулся из-за того же самого угла, из-за которого появился Вовка. Андрей тащил под мышкой зонтик и калоши и точно так же, как Вовка, ладонью прикрывал левый глаз и левую щеку.
        Мать подбежала к нему и отодрала его ладонь от щеки. Под глазом у Андрея тоже был синяк ничуть не меньше Вовкиного.
        — Сам полез,  — хмуро успокоил он их.
        Мать сейчас же повернулась и пошла назад, к дому, не оглядываясь. Она боялась рассмеяться.
        Дина сама чуть не помирала со смеху, глядя на брата. Вид у Андрея был взъерошенный. Зонтик и калоши то и дело выскальзывали из-под его локтя, он ловил их на лету одной рукой, но не отнимал другой от синяка под глазом.
        Его даже не пришлось заманивать под клен: он уронил там сначала зонтик, потом калоши и застрял под кленом надолго. Дина успела два раза тряхнуть самую большую ветку.
        Конечно, он дрался с Вовкой! И, наверное, прежде, чем подраться, советовался с Иваном Чижиковым.
        И тот, конечно, ему ответил:
        — Правильно! Бей!
        Иван Чижиков решал всегда все легко и просто! Интересно только, за что это он так с Вовкой расправился?..
        Пила-гитара озорно и весело затренькала, когда они поднимались по лестнице. А потом она смолкла на полпути, испуганно притихла: это остановились на полпути они, все трое, разом. Потому что увидели: на двери их квартиры приколота телеграмма…
        Когда мать, опустившись на ступеньку лестницы, дрожащими от волнения руками развернула телеграмму, Дина, склонившись над ее плечом, прочла: «Буду проездом восемнадцатого. Валерия».

* * *

        Дина сорвала гардины с окон, свалила в одну кучу у корыта все скатерки и салфетки. Она вымыла до сияния оконные стекла, до желтизны отскоблила деревянные некрашеные половицы, протерла подсолнечным маслом темную резьбу на старом буфете, перемыла всю посуду до последнего блюдечка.
        Андрея с утра не было дома. Он уехал вместе с матерью на завод, чтобы устроиться работать на лето в ее цех.
        От корыта, наполненного пушистой пеной, пахло мыльными пузырями. Можно набрать в мокрую наволочку воды, наволочка становится пузатой, а потом быстро худеет-худеет. Если несколько секунд не прикасаться к корыту с бельем, мыльная пена начинает с тихим шуршанием таять, словно снег весной. Стирка белья сегодня казалась не таким уж скучным занятием. Сегодня приезжает тетя Лера!
        К ним никогда никто не приезжал. У них не было родственников, кроме тети Леры, двоюродной сестры матери. Но и она была какой-то далекой, казалась им с Андреем почти несуществующей. Они не переписывались с ней, Дина с Андреем даже ни разу не видели ее. И вот — телеграмма…
        На улице было сыро, еще не просохли лужи, еще гуляли по небу облака, грозясь собраться в тучу. Поэтому выстиранное белье пришлось развешивать на чердаке. Дина вытащила таз с бельем во двор и полезла на чердак.
        — Помочь?  — вдруг робко спросил ее кто-то снизу, из-под лестницы.
        Внизу стояла Лелька. У Лельки был виноватый и смущенный вид — теперь уж она пришла мириться по-настоящему.
        — Не надо,  — ответила Дина.  — Я стирала-стирала, а ты его еще возьмешь и вывалишь на землю.
        — Когда это я вываливала!  — воскликнула Лелька, одним махом взлетела на лестницу и ухватилась за таз с бельем.
        — Отпусти!  — крикнула Дина и шлепнула Лельку по руке. Лелька выпустила таз и осталась на лестнице.
        Ой, как Дине стало жалко Лельку — уже потом, на чердаке, когда развешивала белье. Вспомнилось вдруг, как еще в третьем классе Лелька каждое утро заходила за ними по дороге в школу. Она поднималась по лестнице, под которой и тогда пела все та же пила, и кулаком в огромной зеленой варежке принималась барабанить в дверь. А когда Дина открывала дверь и произносила всегда одну и ту же фразу: «Иди одна, мы еще не готовы»,  — лицо у Лельки становилось печальным-печальным.
        — Ага,  — говорила она и уходила, не догадываясь никогда, что ее обманывали, что они готовы, что это Андрей не хочет идти вместе с ней в школу.
        Она всю жизнь враждовала с Андреем из-за Дины, и всегда победа была на стороне Андрея. Андрей — это Андрей! Никуда не денешься от этого. Бедная Лелька!..
        Дина отпихнула от себя таз с бельем и, высунувшись из дверей чердака, крикнула Лельке, все еще стоявшей на лестнице:
        — Лелечка! Лезь сюда! Будем вместе развешивать!
        Лелька обрадовалась, крикнула:
        — Выкуси! Сама развешивай!
        Она слезла с лестницы и гордо зашагала к калитке. По дороге зачерпнула полуботинком остаток вчерашней лужи и чуть не сбила с ног входившего в этот момент во двор Вовку. Синяк под глазом у Вовки был залеплен пластырем.
        — Урод!  — крикнула ему Лелька, уходя.
        — А у Андрея синяк меньше!  — похвасталась с лестницы Дина.  — Он весь вечер прикладывал утюг. Попробуй. Только холодный утюг, не горячий!
        Вовка подошел к лестнице, молча долез до средней ступеньки, прикрыл пластырь ладонью и, глянув на Дину снизу вверх одним глазом, спросил недобрым полушепотом:
        — Записку читала?
        — Какую записку?
        — У вас в письменном ящике.
        — Никакой там записки нет.
        — Была,  — угрюмо сказал Вовка.
        — Я знаю, где она!  — воскликнула Дина.  — Ты тут развесь пока белье, а я поищу.
        — Ну да!  — оскорбился Вовка.
        — Тогда жди.
        — Подожду.
        Он уселся на ступени лестницы и стал ждать. Дина нарочно долго возилась с бельем, а он все сидел и терпеливо ждал, время от времени стыдливо прикрывая свой пластырь ладонью,  — когда кто-нибудь проходил мимо.
        Странно. Что это за важная записка?
        Записками они обменивались часто. И на уроках, и просто так. После драки, например, когда разговаривать приходилось только официально, в письменном виде. Записки были разнообразного содержания: «Останься после уроков! Покажу, где зимуют раки!», «Что? Показал?», «Попробуй только подойти к нашему крыльцу!», «Подошла! Уже два раза!», «Дай списать по алгебре!», «Даю!».
        Вовкины записки часто перехватывал Андрей. Тогда ответ был уже не в письменном виде.
        И на этот раз Дина нашла Вовкину записку в кармане Андрейкиного пиджака. Пиджак почему-то был мокрым. Ах, да! Это Андрей вчера застрял под кленом!
        Дина развернула записку.
        «Сегодня мы с Веркой Щегловой идем гулять в Липки. В семь часов,  — было написано там Вовкиным почерком. — Если ты хочешь, я пойду не с ней, а с тобой. Вова».
        Несколько секунд Дина стояла посреди комнаты, растерянно глядя на записку, потом разорвала ее. Потом подумала: «Надо пойти к Вовке и немедленно устроить ему какую-нибудь пакость». Потом решила, что не стоит, потому что синяк под глазом у Вовки и без того здоровый, с пятак…
        Она засмеялась и выглянула в окно. Вовка стоял возле водосточной трубы и прикладывался к ней своим синяком. Тогда Дина скатала из обрывков записки шарик и запустила его Вовке в голову. Шарик ударился о Вовкин затылок и бойким мячиком отскочил к забору.
        Вовка сейчас же вскинулся, посмотрел вверх, на Дину, и тоже бойким мячиком отскочил к упавшему шарику, поспешно поднял, развернул: подумал, что ему прислали ответ.
        Дина нахохоталась вдоволь, до слез. Потом она повернулась на каблуках, обвела довольным взглядом комнату, в которой все сняло, искрилось от чистоты, и вдруг замерла в изумлении.
        Портрета Ивана Чижикова на обычном месте, на столике возле зеркала, не было! Что такое?..
        Она стала припоминать, был ли портрет на месте до того, как она затеяла уборку, и не смогла припомнить. Помнила только, что нечаянно уронила зеркало. Зеркало, падая, подтолкнуло вазу с цветами. Дина, спасая вазу и зеркало, зацепила коробку с иголками и пуговицами. Коробка упала, все рассыпалось. Дина долго ползала по полу, собирая иголки, пуговицы, мотки цветных ниток и, конечно, в такой неразберихе могла куда-нибудь нечаянно засунуть портрет.
        Дина обыскала всю комнату, обшарила все углы и наконец-то нашла портрет: он лежал на этажерке под книгами. Ну и ну! И как только она умудрилась его туда запихать?
        Она старательно вытерла пыль с портрета и поставила его на прежнее место.
        Квартира сияла чистотой, белье было выстирано и сушилось на чердаке, Андрей еще не вернулся. Дине оставалось сделать еще одно большое дело: помириться с Лелькой.
        Дина надела плащ и калоши, укутала горло шарфом и вышла на улицу.
        За калиткой ее встретил ветер — тоже чудовище. Он бросился огромной сильной мухой ей в лицо и запел нахально: «Уложу-у! Уложу-у! С температурой…»
        Дина повернулась к нему спиной, свернула на Лелькину улицу. Здесь ветер был тише. Он гулял где-то вверху по крышам, задирал на стареньком Лелькином доме листы железной кровли.
        Окно в Лелькиной комнате было распахнуто настежь. Это было окно чудес. Лелька сроду выставляла на подоконник какие-нибудь необыкновенные вещи, чтобы прохожие смотрели и удивлялись. То положит на подоконник головку какого-нибудь чудо-одуванчика, выросшего у них во дворике, то выставит целую батарею «чертовых пальцев», найденных в песчаном карьере за Соколиной горой и похожих на маленькие снаряды.
        Сегодня на подоконнике стояла обыкновенная бутылка с узким горлышком, а в бутылке — большой светло-зеленый огурец, неведомо как туда попавший.
        Дина вошла в Лелькину квартиру, не постучавшись. У Лельки двери днем никогда не запирались: в доме всегда были гости. И сегодня в кухне была какая-то женщина, незнакомая Дине, но очень похожая на Лельку.
        — Вот дуреха!  — ругала женщина Лельку.  — Вот дуреха! Из платья сарафан сделала! Рукава откромсала и — сарафан! Вот дуреха!
        — Дуреха!  — подтвердила Дина.
        Лелька вскинула голову и ядовито спросила:
        — Вещи принесла?
        В квартире был беспорядок. Посреди комнаты на полу стоял огромный фанерный чемоданище: Лелька собиралась в путь-дорогу.
        — Или, может быть, ты их в отдельный чемодан сложишь?  — продолжала Лелька.  — Тогда сама потащишь. Я за тебя надрываться не буду.
        Она захлопнула чемоданище, потащила его к двери в соседнюю комнату, норовя по дороге пихнуть Дину локтем в живот. Когда ей не удалось это сделать, она пообещала:
        — Я и тебе из твоего розового платья сарафан сделаю. Летом в Брыковке жарко.
        — Вот дуреха!  — всплеснула руками женщина.
        — А я, может, еще раздумаю насчет Брыковки,  — небрежно проронила Дина.
        — Выкуси!  — злорадно сказала Лелька, поставила чемоданище на стол, достала из кармана два розовых картонных билета и повертела их перед носом у Дины.  — Выкуси! Вот они! Плацкарты! На пятницу!
        — Что же ты наделала, Лелька!  — воскликнула Дина с таким огорчением, что Лелька изумленно раскрыла рот, выпустила из рук крышку чемодана, и крышка прихлопнула ей пальцы.
        — А что?
        Дина махнула рукой — теперь все пропало! Как будто бы она не хотела ехать в Брыковку потому, что ей там не нравится! Ей Брыковка до смерти нравится! Просто это несправедливо: она будет прохлаждаться в Брыковке, а Андрей пойдет работать на все лето на упаковку!.. Если бы эта упаковка ему нравилась. А то он ее терпеть не может! Неужели же людям непонятно; на упаковке работают одни девчонки, и он там будет один-единственный. Да он там совсем застесняется! Да разве можно Андрея к девчонкам на упаковку!..
        — А что же теперь делать?  — спросила Лелька растерянно.  — Может, их еще можно сдать, билеты-то?
        Она виновато моргала глазами и далее на прихлопнутые пальцы не обращала внимания.
        — Сама теперь все расхлебывай,  — добила ее Дина и пошла к двери.
        Лелька бросилась следом за ней на крыльцо, во двор, на улицу.
        — Я расхлебаю!.. Я его в кассу сдам! Ей-богу!.. А ты мой огурец видела? Бабушка из Брыковки прислала. Это я ее научила. Хочешь, и тебя научу! Давай разобьем бутылку, съедим, а?
        Она шла позади Дины, не отставая ни на шаг. Это была первая победа, одержанная Диной в битве из-за Брыковки! Дина украдкой оглянулась на Лельку. Лелька шла за ней и отставать не собиралась.
        «Идешь? Ну ладно, иди!  — злорадно подумала Дина.  — Сейчас заведу тебя куда-нибудь… в тридевятое царство».
        Тридевятое царство подвернулось тут же. Оно начиналось там, где, уткнувшись в Соколиную гору, кончалась Динина улица.
        Гора возвышалась над городом большой круглой шапкой. Это она дала городу имя — Желтая гора, если перевести это имя с татарского.
        По знакомой тропинке, милю мусульманского кладбища с рядком поржавевших полумесяцев над могильными холмами, Дина вышла к оврагу.
        Вот он, старый знакомый! Протянулся глубокой извилистой трещиной почти от самой вершины горы, мимо нефтяных вышек, туда, где кирпичный завод вгрызался в подножие горы, откусывая от нее огромные ломти желтой глины,  — и уходил дальше, к Волге.
        Стоп! Что-то увидела Дина там, на дне оврага.
        Там, внизу, на берегу ручья, стояла группа мальчишек, человек пять-шесть. Они стояли неподвижно и смотрели на своего товарища, постарше. А тот держал что-то в руках и собирался делать что-то.
        Дина отыскала тропку, крутыми ступеньками уходящую в овраг, и стала спускаться вниз, забыв и про Лельку, и про тридевятое царство и пытаясь разглядеть или догадаться, что же это мальчишка держит в руках и что он собирается делать. И лишь пройдя больше половины крутой глинистой лестницы, она поняла: мальчишка хочет утопить в ручье маленького белого шейка. Он взял щенка за заднюю лапу и, закрутив над головой, швырнул в середину ручья.
        Щенок, торопливо работая лапами, поплыл к берегу, не к противоположному, где ему, может быть, удалось бы спастись, а к тому, где стоял хозяин-мальчишка. Тогда тот стал швырять в щенка комья глины.
        У Дины затряслись руки, она крикнула ослабевшим от волнения и жалости голосом:
        — Постой! Не надо!
        Он не услышал и продолжал швырять в щенка комья. Тогда Дина вихрем ринулась на мальчишку. Он несильно двинул плечом, к она по колени бухнулась в мутную воду ручья.
        Пока Дина шарила по дну руками, отыскивая щенка, мальчишка, наблюдая за ней, дружелюбно говорил:
        — Да не лови! Он же блудит. Куда ж его теперь?
        Дина выпрямилась и, размахнувшись, плеснула целую пригоршню грязной воды мальчишке в лицо.
        А на помощь к Дине спешила на всех папах Лелька. Взрывая полуботинками мягкую сырую глину, она не сбежала, а слетела в овраг, на ходу захватила в горсть глины и швырнула ее мальчишке в голову. Еще! Еще! Так! Правильно! Еще, Лелька! Давай! Давай! Ур-р-ра!
        Потом они обе удрали, выбравшись на противоположный берег ручья, и еще успели пошвырять в мальчишку и его приятелей глиняными комьями, пока они, злые, бегали вдоль другого берега.
        — Ну? И что теперь с ним делать будем?  — растерянно спросила Дина, когда они выбрались из оврага, и погладила прижавшегося к ней мокрого дрожавшего щенка.
        — Давай сюда,  — сказала Лелька.  — Я ею укутаю.
        Она спрятала щенка на груди, прикрыла его полами своего жакетика. Щенок сейчас же высунул мокрую лохматую голову и лизнул Лельку в нос.
        — Куда ж я тебя дену?  — сердито спросила его Лелька.  — Меня же мама вместе с тобой выгонит!
        — Давай его мне. Пристрою куда-нибудь.
        — Ну да!  — сказала Лелька.  — Мой.
        Щенок снова лизнул ее в нос. Тогда Лелька совсем растрогалась и пообещала ему:
        — Ладно! Я его фамилию узнаю. Живодер!
        Она пошла по тропинке, прижимая к груди щенка.
        — Он блудит!  — крикнула ей вдогонку Дина.  — Наверно, он по кастрюлям шарит!
        Лелька остановилась, внимательно посмотрела на белую щенячью морду, высовывавшуюся из-под жакетика, и обругала щенка:
        — Урод!
        — Лелечка!  — крикнула Дина.  — Подожди!
        — Кого?  — не оборачиваясь, осведомилась Лелька.
        — Меня. У меня в босоножках глины полно!
        — Вытряхни,  — сказала Лелька и прибавила шагу.
        — Лелечка! Ты меня прости! Я поеду!
        Лелька остановилась и, не оборачиваясь, снова осведомилась серьезно:
        — Куда?
        — В Брыковку!
        Лелька расплылась в улыбке и прижалась щекой к щенячьему носу.
        — Ладно. Укладывайся.

* * *

        Выстиранное белье на чердаке просохло только к вечеру — как раз к тому времени, когда надо было уже отправляться на вокзал встречать тетю Леру.
        — Иди! Встречай! А я гладить буду. Нельзя же приводить ее сюда! Все содрано: и гардины, и скатерти. Только вы не привозите ее на такси, а то я не успею,  — чуть не плача, сказала Дина Андрею. Матери дома не было, она должна была приехать на вокзал прямо с работы.
        — А мы покатаем ее по городу,  — пообещал Андрей, уходя.
        Пока нагревался утюг, Дина привела в порядок стопку книг на этажерке — разворошила их сегодня утром, когда искала портрет.
        Здесь, на этажерке между книг, Андрей прятал толстую голубую тетрадь. На первые страницы Андрей выписал доказательства теорем, но Дина давно разгадала тайну этих теорем — это была маскировка: на следующих страницах были Андрейкины стихи. Дина тайком выписывала эти стихи для себя, в другую тетрадь, и заучивала наизусть. Эх, если бы из Андрея получился поэт! Но из него с таким же успехом мог выйти и математик: он был лучшим математиком в классе, и теоремы он любил, пожалуй, ничуть не меньше стихов. И столяр из него тоже мог выйти превосходный: письменный стол, который он смастерил в прошлом году, стоял в учительской на самом видном месте…
        Потом Дине на глаза попалась лежащая тут же, на этажерке, старенькая, зачитанная до дыр детская книжка — они с Андреем читали ее лет девять-десять назад. На обложке был нарисован зеленый крокодил, держащий в зубастой пасти яркое солнце. Дина улыбнулась, перелистала книжку, даже прочитала несколько страниц, а потом засунула подальше, чтобы она никому больше не попадалась на глаза. С этой книжкой была связана самая неприятная и нехорошая история в их жизни.
        Это случилось вскоре после войны. Время было трудное, еще не отменили хлебные карточки. Мать работала на зеркальной фабрике, которая размещалась в обыкновенном одноэтажном доме: огромного красивого Завода Стекла тогда еще не было. В булочной напротив фабрики иногда можно было достать белый хлеб, и Дина каждое утро отправлялась к матери за хлебом. Мать выходила к ней в сером халатике, в некрасивых резиновых перчатках, туго обтягивающих кисти рук. Она снимала их по дороге с трудом, они не поддавались. Дине при этом каждый раз вспоминалась сказка про Царевну-Лягушку.
        Мать отдавала Дине хлеб, приносила из столовой мисочку гороховой каши, и Дина шла домой, бережно прижимая к груди миску с кашей, отщипывая по дороге от ломтя хлеба крошки и тщательно подсчитывая их, чтобы не обделить потом брата, чтобы дать ему столько же лишних крошек, сколько их сама съела.
        Зима в тот год была холодной, а у Дины и Андрея было одно пальто на двоих. Приходилось гулять по очереди. Андрей всегда уступал сестре: потоптавшись немного по двору с салазками на привязи, он возвращался домой и, стряхивая с пальто снег, говорил бодро:
        — Я — все.
        Но когда Дина уходила, он, приплюснувшись носом к оконному стеклу, смотрел во двор так печально, что Дина не выдерживала, забирала салазки и возвращалась домой. Дома они с Андреем отдирали от оконного стекла намерзшие льдинки, прикладывали их к горячей печке-голландке, и льдинки с громким шипением скользили вниз по черной блестящей поверхности печки, оставляя за собой струйки пара. Все-таки это было не такое уж скучное занятие.
        Зато когда грянули весенние дни и одному из них можно было надеть вместо пальто старую мамину кофту, они пропадали во дворе весь день, до прихода матери. Нарушив запрет, они шлепали по лужам, пускали в ручьях кораблики, грызли похудевшие от солнца сосульки.
        Весна была бурная. Сугробы во дворе уменьшались на глазах, превращаясь в прозрачные холодные ручьи, которые торопливо расползались в разные стороны, стали подбираться к старой хибаре в глубине двора. Жила в этой хибаре старуха, которую почему-то никто никогда не называл ни по имени, ни по фамилии, все звали ее Бабкой.
        Во дворе никого, кроме Дины и Андрея, не было, когда Бабка, выйдя из своей хибары, принялась бидончиком вычерпывать воду из лужи, разлившейся возле ее крыльца.
        — Не так!  — подбегая к Бабке, крикнула Дина.  — Надо канавку проделать. Вон туда, на тот двор. А у них там тоже канавка, за ворота. Мы знаем.
        — Проделайте,  — сказала Бабка и швырнула им лопату.
        С трудом орудуя тяжелой лопатой, они прорыли неглубокое ущелье во льду, и вода из Бабкиной лужи потихоньку поползла к чужому забору.
        — Лопату в дом отнесите,  — приказала им Бабка.
        Наверно, лопату полагалось оставить в коридоре, но Бабка сказала «в дом», и они протопали прямо в комнату. В комнате на столе, покрытом белоснежной скатертью, стояла ваза с бумажными цветами, рядом лежала сторублевая бумажка. Наверно, это были очень большие деньги. Наверно, на них можно было купить пальто вместо старой маминой кофты. А может, и ботики для мамы… Или кирпич хлеба.
        — Может, даже кило колбасы,  — шепотом сказала Дина.
        — Ага.
        И Дина протянула руку и взяла сторублевку.
        Потом пришла Бабка и выпроводила их на улицу. Они шли через двор к дому, старательно обходя лужи, перешагивая через ручейки, хотя все равно еще утром промочили ноги, и в ботинках хлюпала вода. Деньги лежали у Дины в мокрой варежке.
        Дома они спрятали их в самое надежное место — в одну из своих книжек. Они уже сами читали книги, и мать их книжек не трогала. На обложке книги был нарисован зеленый крокодил, держащий в зубастой пасти яркое солнце. Крокодил был вором: он украл солнце.
        Но то — солнце! А это — замусоленная бумажка, которая, может, и самой Бабке-то не нужна!
        Конечно, не нужна! Шуба у нее есть, валенки есть, теплый платок есть, на салазках она не катается. А если нужна, так они отдадут. Скажут: нечаянно утянули.
        — Ага…
        Оказалось, что деньги Бабке даже очень нужны. Она прибежала к матери, назвала Дину и Андрея бандитами, а мать еще как-то. Мать распахнула двери и сказала Бабке:
        — Идите вон!
        И они ничего не успели сказать.
        Бабка ушла, а мать долго сердито гремела в кухне посудой. Дина с Андреем сидели в темном углу за буфетом и молчали.
        Потом Дина сказала:
        — Мы воры, да?
        — Воры,  — согласился Андрей и полез к этажерке за крокодилом.
        Лицо матери стало мраморным, так она побледнела… Потом она сняла с вешалки платок, накинула его на себя и шагнула к двери. Дина и Андрей, оба разом, с отчаянным криком: «Мама, не уходи»,  — бросились за ней и вцепились руками в подол ее платья. Мать машинально отцепила их руки от своего подола, постояла немного на пороге, так и не отворив дверь, а потом опустилась на пол и заплакала.
        И в тот день, вернее в ночь, что наступила после того дня, Дина и Андрей впервые услышали от нее об Иване Чижикове.
        А потом она вспоминала о нем уже не так часто. «Неужели стала забывать?» — иногда с тревогой думали они. Но все равно он уже успел прочно поселиться в их сердце. Отважный партизан. Герой. Их отец.
        Он оставил их вместо себя на земле, и они не имели права быть непохожими на него.

* * *

        Когда все гардины были выглажены и развешаны, Дина села перед зеркалом, уставшая, довольная, растрепанная, посмотрела на свое отражение и подумала с гордостью: «Какая я все-таки хорошая!»
        И красивая! Вот это глаза — огромные и блестящие! Вот это ресницы — черные и длиннющие! Вот это волосы — каштановые и пышные!.. Ей захотелось что-нибудь спеть. Только не в одиночку, а с кем-нибудь.
        Она вышла на лестничную площадку и спустилась по лестнице, подпрыгивая по два раза на каждой ступеньке. Пила затрезвонила, запела что-то совсем несуразное, но веселое. Дина поднялась снова вверх, потом снова вприпрыжку спустилась вниз. Пила пела и пела, пока не вышел на лестницу сосед Алексей Николаевич и не отругал их обеих — и пилу, и Дину. Тогда Дина вышла во двор.
        Солнце, склонившись к горизонту, вышло из-за облаков и пригрело напоследок землю. От земли поднималось тепло. Можно было даже разглядеть его: оно было прозрачным и чистым, как стекло с маминого завода после полировки.
        Во дворе возился со своим мотоциклом Вадим, сын Алексея Николаевича. Возле него толпились любопытные со всего двора — всех возрастов.
        — У вас сегодня гости?  — спросил ее Вадим.
        Дина молча кивнула головой, и все посмотрели на нее с интересом и даже почтительно, словно она была именинницей.
        Дина вышла за калитку, прислонилась спиной к забору, стала ждать. Пора бы им уже приехать. Солнце уже садилось.
        Проехала мимо «медицинская помощь на дому», потом еще какой-то автомобиль. Потом мотоцикл, два велосипеда. А такси все не было.
        Прошла мимо Дины маленькая девчонка с отцом.
        — Папа!  — сказала она ему.  — Не шагай так быстро! Я устала.
        Как просто она произнесла это недосягаемое, необъятное слово: «папа»!
        Вчера вечером, когда Дина и Андрей уже улеглись спать, мать зажгла в кухне настольную лампу и села дочитывать книгу, которую утром надо было сдать в библиотеку. На стену кухни упала тень. Настольная лампа увеличила ее, тень была большой. Казалось, в кухне за столом сидит большой и очень сильный человек.
        Дина окликнула брата. Он заворочался на своем диване, дал знать, что не спит.
        — Знаешь,  — серьезно сказала ему Дина, глядя на тень.  — Иногда мне кажется, что он не умер, что он всегда здесь, рядом. Вот позову его, и он придет…
        — Нет,  — тоже серьезно ответил ей Андрей.  — Он умер. Просто его душа переселилась в маму.
        Через минуту он уснул. В кухне было тихо, тень на стене не исчезала.
        — Папа,  — негромко позвала Дина.
        Тень на стене всколыхнулась. Мать появилась на пороге комнаты. Вглядываясь, удивленным шепотом спросила:
        — Ты меня?
        — Конечно, тебя. А кого же?  — сказала Дина и улыбнулась в темноте…
        Еще один автомобиль вынырнул из-за угла, опять мимо! Еще один! Такси! Дина бросилась навстречу. Но такси, не остановившись, проехало мимо. Дина побежала следом, растерянно вытянув вперед руки, словно хотела поймать такси…
        — Дина! Ты куда?  — послышалось за ее спиной.
        Дина обернулась.
        У ворот дома стояли мать и Андрей. Одни. Больше никого с ними не было.
        — Что же? Где же?  — испуганно воскликнула Дина, подбегая.  — Что случилось?
        — Ничего, ничего!  — ответила мать и отвела взгляд куда-то в сторону, куда-то за спину Дины, словно увидела там, за ее спиной, что-то интересное.  — Просто она уже уехала. Она была проездом. С поезда на поезд. Всего двадцать минут. Не расстраивайся, Динок!
        — Вот тебе раз!
        Дине захотелось зареветь — вот тебе и гости! Ждали-ждали! Стирали-стирали! Гладили-гладили!
        — Ничего, ничего!  — снова сказала мать и снова посмотрела куда-то мимо Дины.
        Дина оглянулась и ничего интересного за своей спиной не увидела.
        — А что она вам говорила?
        — Жалела, что тебя не смогла увидеть.
        — И все?
        — Все.
        — А тебе что она сказала?  — повернулась Дина к Андрею.
        — Мне?  — переспросил он угрюмо.  — Мне она сказала: «На, подержи чемодан».
        Ин-те-рес-но! Почему это они оба такие насупленные и угрюмые? И почему это мать то и дело тревожно поглядывает на Андрея? А Андрей не поднимает головы, словно боится взглянуть на мать. Что у них там произошло на вокзале?..
        Дина шла следом за ними через двор к крыльцу дома и недоумевала.
        Но у самого крыльца мать вдруг обернулась и улыбнулась Дине. Улыбнулась она устало и даже, как Дине показалось, грустно. Но этого было достаточно. Недоумение ушло.

        Письмо

        В доме одна за другой захлопали двери. Пришло утро.
        Дина потянулась и разом сбросила с себя одеяло. Осторожно прошлепав босыми ногами по полу, она подошла к дивану и тронула спящего Андрея за плечо.
        — Вставай!
        Он сейчас же недовольно завозился, заворочался под одеялом.
        — Ну хорошо,  — шепотом сказала Дина.  — Поспи еще немного. Минут пять еще можно.
        Тогда он вылез из-под одеяла, лохматый, заспанный, и сердито заворчал:
        — Сколько раз договаривались: без поблажек!
        — Тише!  — замахала на него руками Дина.  — Разбудишь!
        Так начиналось каждое утро.
        Каждое утро они сами готовили завтрак на троих, убирали комнату, то и дело шикая друг на друга, и разговаривали шепотом, чтобы не разбудить мать. И все-таки каждое утро ее будили. Разбудили и сегодня. Она оделась и вышла на кухню, где Дина и Андрей жарили картошку.
        — Ну вот!  — воскликнула Дина.  — Разбудили! Могла бы еще спать и спать!
        — Вот еще! Чтобы опоздать на работу, да?  — шутливо спросила мать.  — Не хочу. Работа у меня хорошая, веселая. С солнечными зайчиками.
        Сказала она это не очень весело, но потом взяла и улыбнулась. Чудесная это была у нее привычка — улыбаться даже тогда, когда ей этого не очень хотелось.
        — Сама ты у нас с солнечными зайчиками,  — сказала ей Дина.  — Иди завтракать. Готово.
        За завтраком они, как всегда, болтали о разном. О Брыковке, например. Хорошо, что Лелька опять в этом году берет туда с собой Дину. Хороший человек Лелька. И бабушка ее тоже хороший человек. А Брыковка — это просто рай. И уж там-то, в конце концов, Дина справится со своими легкими.
        Дина поддакивала, хотя на сегодня у нее было намечено дать последний бой всем троим — матери, Андрею и Лельке.
        — Хорошо у нас летом,  — издалека начала она.  — И вообще у нас хорошо. И зелень есть, и воздух свежий. А в Брыковке не такой.
        — Кончатся дожди, опять пылища будет,  — пригрозил ей Андрей.
        Мать промолчала, только посмотрела на Дину, и Дина тут же рассердилась на Андрея. Тоже мне художник! Глаза-то на портрете — это глаза матери, а не Ивана Чижикова! Темно-карие и ясные. Не умеешь рисовать, так нечего было соваться!
        — Но у него тоже были карие,  — возразил Андрей.
        — Карие,  — подтвердила мать.
        — А у Лельки мать добрая,  — озорным шепотом произнесла Дина.  — А у Верки Щегловой и вовсе.
        — Я злая!  — твердо сказала мать.  — К тому же ты сама понимаешь, что тебе нужно ехать.
        — Да,  — с тоской ответила Дина,  — понимаю. Но мне надоело! Даже в походы меня сроду не брали!
        — Но ведь я с тобой сидел,  — утешил ее Андрей.  — И если нужно, еще сидеть буду…
        Из дома они вышли все втроем. Андрей сегодня первый раз выходил на упаковку, а Дина отправилась проводить их, заодно ей нужно было зайти в гастроном.
        По дороге к гастроному Дина нарочно завернула на Лелькину улицу. Надо же разведать, собирается Лелька в Брыковку или нет.
        Улица в этот утренний час была пустынной и тихой. Только с Волги то и дело набегал ветерок, и тогда листья на деревьях начинали о чем-то шумно беспокоиться. Солнце, уже давно поднявшееся над горизонтом, было скрыто облаками, оно не грело и не светило, но облака притиснулись к самому краю неба. Значит, небо будет голубым.
        Окна в Лелькиной квартире были, как обычно, распахнуты настежь. Огурца в окне чудес уже не было: Лелька, наверно, его съела. Но зато там было большее чудо — сама Лелька. Она сидела на подоконнике спиной к улице и что-то шила.
        — Вот дуреха!  — доносилось из глубины комнаты.  — Ну и дуреха!
        Не иначе, как Лелька переделывала в сарафан еще одно платье!
        Дина подобрала яркий лоскутик, упавший с подоконника на тротуар, и улыбнулась Лелькиному затылку.
        — А, явилась!  — не оборачиваясь, сказала Лелька.  — Вещи принесла?
        — Какие вещи?  — невинно спросила Дина.
        — Не мои же. Мои на месте, в чемодане.
        — Так рано же, Лелька! Еще два дня.
        — Все равно неси. Я уже уложилась. За тобой дело.
        — А огурец ты съела?
        — Съела.
        — Без меня?
        Лелька обернулась и расплылась в улыбке:
        — Оставила. Сейчас принесу.
        Она спрыгнула с подоконника в комнату и ушла. Через минутку вернулась, держа в одной руке половинку огурца, а в другой книгу.
        — Это съешь, а это отнесешь Верке.
        — Верке? Так мне же некогда, Лелечка! Мне за хлебом, а потом за маслом,  — Дина вынула из кармашка доказательство — деньги.
        — Все равно отнеси,  — сказала Лелька хмуро.  — Я с ней из-за фикуса поругалась и не пойду к ней ни за что. А она скоро уезжает.
        — Куда?
        — Не знаю. Совсем уезжает.
        — Как совсем?
        — Очень просто — совсем. Туда ей и дорога!
        — Куда туда?
        — А я почем знаю!
        — Жалко Верку.
        — Верку?.. Жалко?.. С ума сошла!
        — Все равно жалко!
        Дина присела к Лельке на подоконник и стала есть огуречную половинку, сокрушаясь о том, что Верка уезжает и что где-нибудь кому-нибудь она наделает пакостей. Прозевали Верку, проморгали! Прошляпили!
        — Иди! Иди!  — принялась Лелька спихивать Дину с подоконника.  — А то уедет, скажет: «Из-за фикуса ругалась, а мою книгу зажулила». Иди! По дороге съешь.
        — Ладно. Только я из-за фикуса с ней ругаться не буду.
        — Врешь!  — злорадно сказала Лелька.  — Будешь!
        — Не буду.
        — Будешь!
        — Честное слово, не буду!
        Облака уже убежали за горизонт, вовсю светило солнце, в Лелькином дворике чирикали воробьи, и ругаться сегодня, и в самом деле, ни с кем (пусть даже с Веркой, с которой приходилось ругаться пять раз в неделю) не хотелось.
        Лелька смилостивилась:
        — Ладно, не ругайся! Только ты ей все-таки скажи еще раз от меня, что она дрянь.
        Лелька снова уселась на подоконник кромсать платье, а Дина, покончив с огурцом, двинулась к Верке.
        Верка жила недалеко, они с Лелькой были почти соседями.
        «Чудом природы» Андрея и Дину дразнили несправедливо, настоящим чудом природы была Верка Щеглова. В бывшем восьмом «А» — теперь девятом — не было ни одного человека, который бы с ней не ругался.
        Возле дома Щегловых Дина увидела такси. Шофер такси, парень лет двадцати, стоял на крыльце и стучал кулаком в дверь. Наверно, он стучал давно и никак не мог достучаться, лицо у него было сердитое. Из соседней двери выглядывала женщина и говорила шоферу:
        — Стучите, стучите! Дома они, сама видела. Не слышат, наверно.
        — Уже минут пять стучу,  — сердился шофер.  — Что же это они? Вызвали такси, а сами уснули?
        — Подождите!  — крикнула Дина шоферу,  — я сейчас!
        Она открыла калитку, которую мог открыть только человек, знающий все ее секреты, и вошла во двор.
        Она пробежала по узкой тропке меж зарослей высокой густой травы, которую все называли почему-то вениками, к окну Веркиной кухни. Подоконник был низкий, окно большое — в него можно было входить, как в дверь.
        Окно было закрыто.
        Дина постучала, но никто не ответил. Дина постучала еще раз, подождала, снова никто не ответил. Дина постучала сильнее.
        — Эй!  — крикнула она.  — Вера! К вам такси приехало! Вы спите, что ли?
        Окно внезапно распахнулось, чьи-то руки втянули Дину в кухню, и окно снова закрылось.
        — Ой!  — испугалась Дина, оказавшись в полутемной кухне.
        — Тш-ш!  — зашипели на нее.  — Тише!
        Когда глаза немного отвыкли от солнечного света и привыкли к полутьме кухни, Дина увидела возле себя Веркину мать, тетю Тосю. Она была в плаще, в шляпке, у ее ног стоял чемодан.
        — Что случилось?  — удивилась Дина.  — Вас такси у ворот дожидается! Давно уже! Слышите: стучит.
        — Тш-ш!  — снова зашипела тетя Тося и зажала Дине рот ладонью в нитяной перчатке.  — Тш-ш! Ну что ты кричишь?
        — Там такси у ворот.
        — Знаем, что такси!  — сердито заговорила тетя Тося.  — Знаем! И уж если не открываем дверь, значит, так надо. Поняла?
        — Ага,  — сказала Дина, хотя на самом деле ничего не поняла.  — А где Вера?
        — Да здесь я! Здесь!  — жутким шепотом откуда-то из темного угла ответила Верка. — Здесь я, не кричи. Не уезжает такси, да?
        В Веркиных глазах, очень больших и очень вытаращенных, был таинственный ужас. И вообще все было таинственно: и полумрак в кухне, и тишина в квартире, и Веркины вытаращенные глаза.
        — Пойду, посмотрю в щелку,  — сказала тетя Тося шепотом, тоже очень таинственным, и ушла в комнату.
        — Понимаешь,  — зашептала Верка, когда мать ушла.  — Мы на вокзал вещи перевозим. Вызвали такси, а потом папа с дядей Петей договорился — дядя Петя на своей машине бесплатно все перевезет. А этот взял и по вызову приехал! А папа с дядей Петей нас и с вещами, и с машиной за углом дожидаются… А он взял и приехал. Теперь мы в осаде!
        — Так скажите ему, чтоб не ждал! Он ждет!
        — А за вызов платить, да?  — спросила Верка.  — А с какой стати, раз мы не едем? Ведь правда?
        — Нашла свой фикус?  — сквозь зубы спросила Дина.
        — Нашла. Вон он, на подоконнике.
        — Это Лелькин.
        Она не знала, чей это фикус — Лелькин ли, Веркин ли, просто ее стало мучить непреодолимое желание сцепиться с Веркой.
        — Что ты, Чижикова! Лелька не фикус приносила, а пальму. Финиковую.
        — Все равно Лелькин!
        — Тш-ш-ш!  — замахала Верка руками.  — Не говори так громко.
        — Значит, ты уедешь? Совсем?
        — Не знаю еще. Обстановка покажет. Мама говорит, месяца через два она покажет. Пока папа поедет. Его в Пензу переводят.
        В кухню вернулась мать на цыпочках и сказала:
        — Все. Больше ждать не можем. Будем прорываться.
        — Прорываться?  — испугалась Верка.  — А как?
        — Просто выйдем и просто пойдем. Бери чемодан. Идемте, девочки!
        — Постойте!  — крикнула Дина.  — А как же он?
        — Шут с ним. Постоит, постоит и уедет.
        Первой в окно полезла Верка с чемоданом. Чемодан был тяжелый, и она застряла на подоконнике. Тете Тосе пришлось выпихивать во двор сначала чемодан, потом дочь. Тишине и таинственности сразу пришел конец.
        Пока тетя Тося, просунув снаружи руку в форточку, закрывала окно, Верка говорила Дине:
        — Думаешь, он пострадает? Ни капельки! Он с кого-нибудь сдерет лишнее и все убытки вернет. Они все такие. Правда?
        — Почему ты все время спрашиваешь: «правда, правда?»,  — рассердилась Дина.  — Сама все время говоришь неправду и хочешь, чтобы с тобой соглашались!
        — Идем!  — мать дернула Верку за руку, и они двинулись к калитке.
        — Подождите!  — крикнула Дина.  — А он?
        Тетя Тося обернулась и сердито махнула на Дину рукой.
        — А он?!
        Они подошли к калитке и, втянув голову в плечи, вышли на улицу. Шофер за калиткой что-то спросил их. Они ответили, уходя, и все стихло.
        Сейчас он войдет во двор, и Дине придется сказать ему правду. А правду говорить не хотелось. Не хотелось, чтобы он знал, что тетя Тося и Верка его так бессовестно обманули. Не хотелось! Было стыдно. Не только за Верку, которую прошляпили, а вообще стыдно.
        Калитка распахнулась настежь.
        — Ну?  — спросил шофер, в упор глядя на Дину.  — Так кто же вызывал такси?
        — Извините,  — сказала Дина и вспотевшей ладонью сжала деньги, лежащие в кармашке платья,  — извините… Я сейчас.
        — Ты?  — удивился шофер.  — Ты вызывала?
        — Я!  — с тоской сказала Дина и шагнула к калитке.
        Автомобиль по-прежнему стоял у ворот. Новенький, блестящий, красивый. Такой не сломается и не застрянет. Наверно, и мотор не подведет.
        — Куда везти?
        — К-куда?  — растерялась Дина.  — Все равно… Куда-нибудь…
        — Даже так?  — удивился он.
        — Ага,  — упавшим голосом сказала Дина.
        — Гм. Богатый народ нынче пошел,  — произнес он насмешливо, оглядывая ее с ног до головы.
        — Да,  — совсем по-глупому поддакнула Дина,  — богатый.
        Он сел за руль, а Дина стала дергать ручку дверцы. Дверца никак не открывалась.
        — Никак,  — радостно сказала Дина, надеясь, что дверца совсем не откроется.
        Тогда шофер вылез из машины и распахнул перед ней дверцу.
        Дина уселась на мягкое сиденье, и он так рванул машину с места, что Дина чуть не выбила затылком заднее стекло.
        Он вывел машину на Динину улицу и поправил зеркальце над головой так, чтобы видеть лицо Дины. Дина отодвинулась, но он снова поправил зеркало, и снова Дина поймала в зеркале его насмешливый взгляд. Тогда она прикрыла глаза ресницами. Но чувствовала: он все равно смотрит на нее. Она прикрыла глаза ладонью, но он все равно смотрел. И не просто смотрел, а с усмешкой. Презрительно.
        «Он думает, что я стиляга,  — ужаснулась Дина,  — взяла такси и катаюсь!..»
        — А может не поедем дальше?  — спросила она робко.
        — Да нет уж. Поедем,  — ответил он и круто свернул в переулок.
        «Он хочет на шоссе! Куда же он меня завезет?»
        — Стойте,  — попросила она,  — у меня денег не хватит.
        — Да нет уж,  — ответил он,  — довезу, куда просила.
        — А куда?  — испугалась Дина.
        Но он уж вывел машину на шоссе. Впереди был поселок нефтяников. Там, левее, мамин завод и тоже поселок с веселыми названиями улиц — Стеклянная, Зеркальная, Керамическая…
        «Нефтяники — это ничего,  — подумала Дина,  — от нефтяников я могу через Соколиную гору домой добраться. И мамин завод — полбеды, позвоню маме из проходной, если он мне ни копейки не оставит, попрошу денег на автобус. В крайнем случае совру что-нибудь…» Впрочем, матери можно было рассказать правду.
        Но они миновали поселок нефтяников. И стекольный завод остался далеко позади. Теперь кругом было безлюдное, бескрайнее поле. Только столбы, провода и шоссе, убегающее за горизонт.
        — Приехали!  — сказал шофер и остановил машину.  — Вылезай. Покаталась.
        Дина вылезла из машины.
        — Хватит?  — спросила она робко и положила рядом с ним на сиденье скомканные и измятые вспотевшей ладонью деньги.  — А обратно вы меня не повезете?
        — Нет,  — отрезал он, захлопнул дверцу и, круто развернув машину, поехал назад, к поселку.
        — Верку бы вот так покатал, а не меня!  — чуть не плача, крикнула ему вдогонку Дина.
        Она зашагала по шоссе, стараясь от обиды думать о всех шоферах плохо, по-веркиному. «Завез! А у меня легкие, а может быть пойдет дождик…»
        А потом, когда добралась до Соколиной горы и поднялась на ее вершину и открылся перед ней город, большой и зеленый,  — она уже не думала о шоферах плохо и за Веркины мысли себя отругала.
        И даже на Верку злилась меньше. В конце концов восьмой «А» тоже виноват. Прозевал Верку! Проморгал! Прошляпил! Выпустил в Пензу! Она там обязательно каких-нибудь пакостей кому-нибудь наделает. Это ведь восьмой «А» Верку хорошо знает, а ведь Пенза-то ее не знает.
        А кроме всего прочего, разве Верка виновата, что у нее нет Ивана Чижикова и ей не с кем посоветоваться?

* * *

        Домой она добралась лишь к полудню, а дел дома было полно: масла и хлеба так и не купила, в квартире не прибрано, обед надо было достать из погреба и разогреть к приходу Андрея, который должен прийти с работы раньше матери.
        Во дворе томился без дела Вовка. Дина, проходя мимо него, покраснела — с тех пор, после истории с запиской, они не виделись.
        — Читала?  — угрюмо спросил Вовка.
        — Что?  — Дина еще больше покраснела.  — Опять записка?
        — Нет. Письмо.
        — От тебя?
        — От меня ты никогда больше ничего не дождешься,  — произнес Вовка с пафосом.
        Это было что-то новое, на Вовку непохожее, и Дине вдруг его стало жалко почти так же, как Лельку.
        — Я не виновата! Честное слово!  — воскликнула она.
        — Ладно,  — сказал Вовка по-прежнему угрюмо и потрогал левый глаз, под которым еще оставались следы от синяка.  — Там у вас в письменном ящике письмо. Почтальон принес. Наверное, важное. Вам же никогда не присылали писем!
        Письмо!.. Дина рванулась к крыльцу, больно ударилась плечом о тяжелую дверь… Пила под лестницей, как военный барабан, забила тревогу: бом! бом! бом!
        Вот оно! В голубом конверте. В углу — букетик нарисованных цветов.
        Она не сразу смогла прочитать обратный адрес — буквы прыгали и плясали перед глазами… Открыла дверь квартиры, вбежала в комнату, опустилась на диван и лишь только тогда поняла, наконец-то, что письмо от тети Леры.
        Дина сразу разочаровалась. О приезде тети Леры ни мать, ни Андрей не вспоминали. Не вспоминала и Дина — старалась не вспоминать, как о горькой незаслуженной обиде. (Ждали-ждали! Встречали-встречали! Гладили-гладили!)
        На конверте было написано: «Чижиковой Александре Григорьевне», но у матери никаких секретов от них не было. Это Дина знала точно. И она вскрыла конверт.
        Странное это было письмо. Странное и загадочное. Словно продолжение какого-то большого, серьезного, даже сердитого разговора.
        «Прости, Шурочка, что не сдержалась,  — было написано в письме чужим, незнакомым почерком.  — Стало страшно обидно и больно, когда увидела тебя, такую постаревшую, с сединками… Прости. Я думала, так будет лучше. Но мне кажется, все равно он ничего не понял, у него было такое тупое лицо. Но должны же они понять! Ведь в твои годы некоторые еще только собираются устраивать свою жизнь. Скажи им сама об этом! Намекни! Пусть в конце концов развяжут тебя…»
        Показалось Дине: что-то холодное, скользкое, что-то вроде ужа или ящерицы сползло с маленького листка бумаги и поползло по ее рукам — они сразу похолодели.
        А потом она прочитала еще одну строчку письма, и голубой потолок комнаты (они с матерью переложили в мел синьки, когда белили его) вдруг поплыл куда-то вверх, открыв черную пропасть без звезд и неба…
        Письмо с усмешкой спрашивало у матери:
        «А каким же образом ты выкручиваешься, когда они спрашивают тебя об отце?»
        …Дина не любила просыпаться ночью. Ночью к ней всегда приходили страшные мысли. Однажды ей, проснувшейся среди ночи, почудилось вдруг ни с того, ни с сего, что мать ушла от них. Дина вскочила с постели, бросилась к кровати матери, дрожащими руками нащупала теплое материнское лицо… Поджав босые ноги, она пристроилась на краешке кровати, уткнулась в плечо матери, чтобы чувствовать тепло ее тела, и так просидела до рассвета.
        В другой раз, проснувшись ночью, она вдруг подумала, что никогда не вылечит своих легких и непременно умрет. Эта мысль так и не дала ей заснуть до самого утра. Пришло утро, рассвет разогнал темноту в комнате, и Дина пошла в школу, посмеиваясь, удивляясь тому, как ей могла прийти в голову такая чушь…
        Теперь был день. Но Дине показалось, что она проснулась вдруг самой темной и самой страшной ночью, когда за стеной гудит ветер, и прямоугольник света на стене, упавший в комнату от уличного фонаря, раскачивается из стороны в сторону, словно тусклый солнечный зайчик, пущенный на стену чьей-то дрожащей рукой…
        Она проснулась и поняла: Иван Чижиков жив!
        Он жив! Просто он их бросил!
        Она вышла из комнаты, спустилась по лестнице, и пила на этот раз почему-то молчала.
        Ее мог взять кто-нибудь из соседей, чтобы напилить дров, ее могли снова унести в сарай, как уносили не раз, но так или иначе — она молчала.
        «Так и должно быть»,  — подумала Дина.
        Она вышла во двор. Темные облака мчались по небу, и солнце просвечивало сквозь них неярким желтым диском. И казалось: бегут не облака, а само солнце убегает к горизонту. Словно хочет спрятаться.
        Она пришла за сарай. Здесь было укромное место. Здесь готовились к экзаменам. Здесь дрались, если нужно было подраться так, чтобы никто не видел. Сюда приходили плакать. Глухая кирпичная стена дома, отгородившая этот уголок от мира и от соседнего двора, была холодной и молчаливой. Из земли, поблескивая тусклым светом, торчали осколки стекла, ползали между кленами-травинками муравьи. Клены раньше никогда не росли здесь: в землю были накрепко вбиты осколки стекла и кирпича, да и солнце заглядывало сюда редко. А в этом году они почему-то настойчиво полезли из земли.
        Дина давно не приходила сюда. Раньше она читала здесь книги — никто не мешал. Раза два она дралась здесь с Вовкой. Но никогда она не плакала здесь. Не приходилось…
        Накрапывал дождик, земля была сырой и холодной… Мелкие прозрачные капли воды покрыли Динины плечи и волосы…
        Он жив! Ведь недаром же мать спрятала его портрет на этажерке между книгами в тот день, когда должна была приехать тетя Лера! Тетя Лера знала что-то об их отце, и мать не хотела, чтобы портрет напомнил ей о нем…
        «Его похоронили в Лесном»,  — говорила мать.
        Похоронили?.. Так почему же никогда-никогда не приходило ей в голову, что нужно кому-то из них съездить в Лесное и положить цветы на его могилу?.. Ведь деньги на поездку всегда можно было выкроить. Вот и сейчас на этажерке лежит пачка денег, отложенных для Дины на поездку в Брыковку.
        Так почему же они никогда не были на могиле отца?
        И почему Дину каждый год отправляют в Брыковку? Не в Лесное, где, наверно, знают и помнят отца, а в Брыковку?..
        И ведь должен же быть у них какой-то документ о его смерти! Должен! А в шкатулке, что стоит на столике за зеркалом и где хранятся все важные бумаги, такого документа нет!
        Где-то рядом, за углом сарая, раздались ребячьи голоса. Дина встрепенулась. Сейчас сюда придут!
        Там, где кончалась стена соседнего дома, начинался старый деревянный забор. Дина надавила коленкой на гнилую доску. Доска треснула, разломилась, открыв большую щель. Дина протиснулась в эту щель и через чужой двор, пустынный и неуютный, вышла на соседнюю улицу.
        Это была Лелькина улица. Здесь жила Лелька. Но жила здесь и Верка Щеглова. Значит, хорошее может жить рядом с подлостью! Значит, оно может с ней уживаться! Может!..
        Потом она пришла на Соколиную гору, и волшебное тридевятое царство показалось ей убогим и жалким. Нефтяные вышки словно черные скелеты чудовищ. Кусты по краям оврага кривые и чахлые. И казалось, что даже сама Соколиная гора стала меньше, словно прижалась к земле, съежилась.

* * *

        А потом она вернулась домой. Солнце уже перешло на другую половину неба, люди возвращались с работы. У ворот дома Дину встретил Валерка Иванов.
        — А тетя Саша Чижикова плачет за сараем,  — сказал он, с любопытством заглядывая ей в лицо.  — А вы почему не плачете?..
        Андрей стоял на пороге комнаты. У него был усталый вид, вокруг глаз темные круги. Разогретый обед уже был на столе, в комнате прибрано.
        — Ну?  — сурово сказала ему Дина.  — Что она там, как маленькая, за сараем!
        — Сейчас приведу,  — ответил он тихо и ушел.
        Вернулись они тут же. Мать улыбалась сквозь слезы. Отвратительная привычка! Ужасная привычка — улыбаться тогда, когда ее улыбка никому не нужна.
        — Не переживай!  — сердито говорил, почти приказывал Андрей матери.  — Я же сказал: все верну. Только я туда больше не пойду. Я попрошусь на зуборезный.
        — Ты сам-то не переживай!  — воскликнула мать.  — На тебе же лица нет!
        — Они все разбились?  — спросил он угрюмо.
        Так вот в чем дело? Они переживали вовсе не из-за письма! А из-за того, что Андрей на упаковке расколотил готовые зеркала!
        — А письмо?!  — крикнула Дина.
        Мать от неожиданности вздрогнула.
        — Какое письмо?
        Дина сама испугалась. Она не собиралась спрашивать о письме, она только подумала о нем.
        — Какое письмо? От кого? От тети Леры?  — быстро спросила мать.  — Так где же оно?
        — Я не знаю. Я оставила его на столе… Потом Андрей пришел… наверно.
        Они обе посмотрели на Андрея.
        Темные круги вокруг его глаз еще больше потемнели. Он спрятал руки в карманы (потому что они дрожали — это Дина заметила!) и ответил, не опуская глаз и не отворачиваясь:
        — Не было тут никакого письма.
        — Было!
        — Не было,  — он сказал это спокойно и пожал плечами.
        — Так ты хоть прочитала его или нет?  — спросила мать Дину.
        Дина молча покачала головой.
        — Вообще-то, может, и было,  — вдруг сказал Андрей.  — А я его не заметил, может быть…
        — Так надо поискать,  — воскликнула мать.
        — Не надо!  — остановил ее Андрей и угрюмо покосился на Дину.  — Я пришел, а тут почему-то кавардак. И вообще… даже хлеба не было. И мусору полно. Я все собрал, сунул в печку и сжег — тяга хорошая была, ветер…
        — Ну вот,  — тихо произнесла мать.  — Ты на это способен. Это ты можешь, утенок ты мой нескладный!
        Дина прошла в комнату и бухнулась на постель.
        — Устала,  — сквозь зубы сказала она матери, когда та прибежала к ней и села на край кровати.
        Мать попыталась повернуть ее лицом к себе, но Дина не поддалась.
        — Андрей!  — крикнула мать.  — Дай градусник.
        — Нету градусника,  — из кухни ответил Андрей,  — разбили прошлый раз. А она опять, наверно, бегала под дождем. На той неделе тоже бегала. И вообще иди обедать.
        Он прочитал письмо! Он прочитал его, а потом разорвал или сжег! Он не хотел думать так, как думала Дина!.. Трус! Предатель!..
        К вечеру у нее поднялась температура. Мать позвала Алексея Николаевича. Он выслушал Дину и сказал, что ничего страшного нет, но нужно полежать.
        Дина разделась и легла в постель, а мать села возле нее и все пыталась заглянуть ей в глаза. И взгляд ее был тревожен. Дина прикрыла глаза ресницами, но мать все равно смотрела на нее. Дина закрыла их ладонью, но мать все равно смотрела…
        А потом ушло солнце, и пришла долгая тяжелая ночь. За окном гудел ветер, и на стене раскачивался прямоугольник света, словно солнечный зайчик, пущенный чьей-то дрожащей рукой. И потолок комнаты, утонувший в темноте, казался черной пропастью.
        Он жив! И может быть, он совсем не такой, каким описала его мать. Может быть, он такой, как Верка! Конечно, такой! Иначе он не бросил бы их!
        Так бывает. Дина слыхала. И читала. Отцы бросают детей, а матери лгут детям, говоря, что отцы их погибли на войне. Лгут, чтобы дети думали, что люди хорошие. Так же, как солгала сегодня Дина шоферу такси…
        Светлый прямоугольник на стене продолжал раскачиваться, время от времени освещая этажерку и лежащие на ней книги. Они тоже предали Дину в тот день, когда укрыли портрет Ивана Чижикова.
        Ветер гудел за окном, и потолок комнаты тонул в темноте… Но, оказывается, не только страшные мысли приходят в голову ночью! Оказывается, ночью иногда приходят и другие мысли! Очень дельные, правильные мысли!
        Такие, как эта!
        Дина поднялась с постели, нашарила на столе спички и осторожно, чтобы не разбудить спящего Андрея, стала на край дивана, потянулась к карте, висящей на стене. Чиркнула спичкой…
        Вот она, красная линия железной дороги, убегающая на северо-запад, к дремучим партизанским лесам…
        — Дом подожжешь,  — вдруг негромко и совсем не сонно сказал Андрей.
        Дина вздрогнула, уронила погасшую спичку.
        — Ты не спишь?
        — Сплю,  — ответил он грубовато и резко повернулся лицом к стене.
        Дина отошла от дивана, на цыпочках подошла к кровати матери.
        — Мама,  — позвала она тихо.  — Мама!
        Мать проснулась.
        — Что?  — тревожно спросила она.  — Ты что, Дина?
        — Я не поеду в Брыковку. Можно?
        Она попросила об этом в последний раз. В последний! И не ее вина, что мать и на этот раз ответила:
        — Поедешь. Спи.
        — Ну, смотрите!  — про себя сказала Дина, чувствуя, как что-то холодное входит в грудь, словно сердце начинает леденеть.  — Ну, смотрите, если это — правда!

* * *

        Поезд остановился где-то на втором пути. Они с Лелькой опаздывали. Сначала они бежали вверх по лестнице, потом по длинному железному мосту над вагонами, потом снова по лестнице — вниз.
        — Ведь надо же ей сказать! Надо! Ну, что же я?  — в отчаянии шептала Дина, еле поспевая за Лелькой, тащившей свой фанерный чемоданище.
        — Подожди, Леля!  — глухо попросила ее Дина.  — Подожди! Пожалуйста!
        — Не дам!  — отозвалась Лелька и прижала чемоданище к животу.  — Еще надорвешься!
        — Подожди!  — крикнула Дина.
        — Ничего, ничего,  — не останавливаясь, на ходу подбодрила ее Лелька,  — сейчас добежим!
        — Подожди!
        — Сейчас, сейчас!
        — Я не еду, Лелька!
        — Ну да!  — не оборачиваясь, ответила Лелька.
        — Я не еду! У меня билет на другой поезд!
        Лелька остановилась и чуть не выронила чемодан.
        — Вот,  — Дина вынула билет,  — видишь? Совсем на другой…
        Лелька беспомощно затопталась возле Дины, глядя на нее широко раскрытыми от изумления глазами.
        — Не понимаю!
        Ее толкали, задевали бегущие к вагонам пассажиры, она только крепче прижимала к животу ручку чемоданища.
        — Не понимаю!
        В Лелькиных глазах было отчаяние.
        — Я же сказала тебе: я еду в другое место! Мне нужно! Понимаешь? Очень нужно. Очень! Очень! Очень!
        — Все равно ничего не понимаю! А как же билет?
        — Пусть пропадает. Я тебе деньги потом отдам, когда приеду.
        — А куда ты?
        — Потом скажу.
        — А зачем?
        — Тоже потом! Не спрашивай сейчас, Лелька! Не могу! Потом!
        — А что же я тете Шуре скажу?
        — Ничего не скажешь — ты ее не увидишь. Ты же в Брыковку уезжаешь.
        — А что я ей напишу?
        — Ничего не пиши. Я через неделю вернусь.
        — А куда ты?
        — Я же сказала, Лелька! Потом! А если кому проболтаешься, буду, всю жизнь ненавидеть! Это поняла?
        Жестоко было говорить это Лельке. Самой дорогой, самой смешной, самой бестолковой…
        — Лелечка, ты поняла?
        — Поняла! Только я тогда тоже не поеду! Зачем она мне, эта Брыковка? Я с тобой!
        — Со мной нельзя! Ты поедешь в Брыковку!
        — Не поеду! И все равно твои вещи в моем чемодане! А в твоем только трусы и тапочки!
        Лелька одной рукой прижимала к себе чемодан, другой накрепко ухватила Дину за рукав.
        — Куда же я без тебя?
        — Иди же! Иди! Поезд тронулся!
        — Сама ты тронулась!  — взвизгнула Лелька.
        Дина с силой отцепила Лельку от своего рукава, потащила ее к поезду, на ходу стала впихивать в вагон вместе с ее чемоданищем.
        — Дура!  — крикнула Лелька, чуть не плача.
        Проводница заругалась, закричала на Лельку, шлепнула ее ладонью по затылку и втащила с подножки в вагон, но Лелька еще успела погрозить на прощание Дине кулаком.
        Когда поезд отошел и его уже не стало видно, Дина подхватила свой легонький чемоданчик с трусами и тапочками, перекинула через плечо плащ и пошла — сначала по лестнице, потом через мост, потом снова по лестнице — в здание вокзала, ждать.
        Потому что поезд в партизанские края, откуда они когда-то приехали вместе с матерью и где был похоронен их отец, уходил поздно вечером.

* * *

        Когда вчера утром она брала билет, у кассы толпилась очередь. Кому-то нужно было в Москву, кому-то — в Горький, кому-то просто в маленький поселок.
        — Куда?  — спросила Дину кассирша, и Дина ответила ей не сразу. Потому что поезд, на который она хотела купить билет, должен был увезти ее и не в город, и не в поселок — так ей казалось. Он должен был увезти ее в прошлое, куда-то к темной пропасти — той самой, без неба и звезд, которая открылась ей, когда прочитала она письмо тети Леры,  — где, может быть, ходил по земле, жил, дышал человек Иван Чижиков.
        Поезд увозил ее в прошлое, и странное ощущение, что едет она не вперед, а куда-то назад, ни за что не хотело оставлять ее.
        Она обманула только мать и брата, но ей казалось: она обманула весь мир. И поэтому она старалась не смотреть в лица своих соседей по купе и не разговаривала с ними. Можно было взять у проводницы постель и лечь спать, но Дина не решалась заговорить с ней, словно и ее обманула.
        «Обманула-обманула!» — четко выстукивали колеса поезда. «Ну и пусть!» — тряхнула Дина головой. Колеса и с этим согласились: «Ну и пусть, ну и пусть, ну и пусть!..»
        Она вышла в коридор, остановилась у окна.
        Даже то, что на пути лежала Москва, не трогало ее.
        Москва была близкой всю жизнь. Всегда казалось, что она где-то совсем рядом. Вот поднимешься на Соколиную гору, и там, за голубым горизонтом, откроется сказочная Красная площадь, непонятное Садовое кольцо и улица Горького.
        Но теперь Дина не думала о Москве. Там, куда увозил ее поезд, сияющей Москвы не было…
        За темным стеклом, на котором отразилась Динина тень, бежали торопливые светляки — огни какого-то городка. Огни мерцали, мигали…
        И казалось, черная тень на стекле пытается заглянуть снаружи в глубь вагона. Пытается и все не может разглядеть, что делается внутри. И все бежит, бежит рядом с вагоном, не отставая.
        Хлопнула дверь в конце вагона. Дина вздрогнула от неожиданности, обернулась.
        По длинному коридору прямо к ней, держа в руках большой яркий апельсин, глядя на Дину очень большими и очень вытаращенными глазами, шла Верка Щеглова.
        — Чижикова? Это ты?
        Она подошла и потрогала Дину за руку, чтобы убедиться, что это действительно Дина, а не кто-нибудь другой.
        — Ты куда едешь? В Брыковку? А почему в жестком? А разве в Брыковку на этом поезде? А мы в Пензу. Мама в ресторане еще апельсинов покупает, пока не закрыли. А я вот иду.
        Апельсин в Веркиных руках был красивый, яркий. И вид у Верки был тоже яркий, сияющий, довольный.
        — Если папе трехкомнатную дадут, то мы насовсем в Пензу переедем. А если двухкомнатную, то подождем. Мы тетю Саню на старой квартире пока оставим. Зачем же мы будем квартиру терять? Правда?
        Странно: оттого, что рядом с ней вдруг появилась Верка и стала говорить свои обычные пакости, Дине вдруг стало спокойнее и легче. И врать Верке можно легко и спокойно. Не стыдно.
        — Значит, ты в Брыковку?
        — В Брыковку.
        — И Лелька твоя с тобой?
        — Со мной.
        — А мы самолетом сначала хотели, а потом раздумали. Через Москву лучше. С пересадкой, зато купить что-нибудь можно. Хочешь, я тебе свой адрес пришлю. Может, тоже когда-нибудь в Пензу приедешь.
        — Да,  — сказала Дина, глядя на темное окно,  — приеду.
        «Приеду-приеду!» — сейчас же откликнулись колеса поезда.
        «Приеду! Вот возьму и из Лесного прямо в Пензу! Возьму и не вернусь никогда! Ни-ког-да!»
        — Что ты там видишь?  — заинтересовалась Верка и, прижавшись лбом к стеклу, стала всматриваться в темноту.  — Ничего не видно.
        Она принялась есть апельсин и, покончив с ним, сказала:
        — А я рада, что еду в Пензу. В Пензе, наверно, лучше. У нас люди плохие. Правда?
        Дина смотрела, не отрываясь, на черную тень на оконном стекле и молчала. Ей хотелось заплакать. Нареветься вдоволь.
        — Ведь правда? Что же ты молчишь?
        — Да,  — ответила Дина,  — правда.

        Отец

        Перрона не было, вокзала тоже. Было лишь маленькое белое здание, похожее на одноквартирный домик. Внутри оказался зал ожидания. Там было несколько человек.
        Дина остановилась посреди зала и спросила громко, ни к кому не обращаясь:
        — А как пройти в Лесное?
        Ей сейчас же в несколько голосов объяснили, что в Лесное пройти нетрудно — прямо по дороге через лес, мимо водокачки. Только обязательно мимо водокачки и обязательно прямо, а то можно забрести в Старое Лесное.
        Это в стороне, там уже давно нет никакого Лесного, его сожгли немцы.
        Дина поудобнее перехватила ручку чемоданчика, прошла через зал к выходу и, толкнув дверь, вышла на крыльцо.
        В нескольких десятках метров от крыльца начинался лес. Этого Дина не ожидала.
        Почему-то она рассчитывала увидеть сразу какой-нибудь транспорт.
        Лес огромный, высокий, темный — из сказки.
        Осторожно, стараясь почему-то не топать ногами, Дина спустилась с крыльца и по неширокой дороге мимо кирпичной башни, крутой и высокой, пошла к темной громаде леса, от которого веяло покоем.
        Лес на несколько метров с обеих сторон отступил от дороги, оставив место кустарнику.
        Там, за кустарником и за ближними стволами деревьев, была темная, таинственная и тревожная глубина. Лес шумел под ветром. Это был не тот, знакомый Дине шум, когда ветер шелестел кленовыми листьями во дворе их дома. Лес шумел, как море, огромное и неспокойное.
        Изредка из черной глубины леса прибегали к дороге извилистые тропинки и вливались в нее, как притоки в реку. Тропинки, раздвинув густую темноту, открывали сумрачный зеленый просвет, заманивая туда, в глубь леса, посмотреть, что делается там, за седыми замшелыми стволами. Пахло сосной, и пели птицы…
        Лес еще не кончился, когда дорога-река круто взбежала на высокий бугор и, разделившись на два рукава, исчезла за ним.
        И между этими двумя рукавами, на самой вершине бугра, пестрого от цветов, увидела Дина маленький, скромный, с неяркой пятиконечной звездой на верхушке деревянный обелиск…

        Дина бросила на дорогу чемодан, уронила плащ и, цепляясь руками за некрепкие головки ромашек, вскарабкалась по крутому склону на вершину бугра.
        Могила не была огорожена. Лишь белые круглые камешки цепочкой окружили могильный холмик.
        Надписи на обелиске не было.
        Дина тронула ладонью белые камни, крепко вросшие в землю, и сразу все отошло от нее — и тревога, и горе, и черная пропасть без неба и заезд!
        Потому что в этой могиле, на высоком красивом холме, среди цветов, на виду у всех, мог лежать только Иван Чижиков!..
        Она опустилась на колени и прижалась лицом к сухому потемневшему от времени дереву обелиска…
        — Э-э!  — раздался вдруг позади звонкий голос.
        Дина обернулась. Внизу на дороге стояла девчонка лет десяти в голубом сарафанчике и в большой соломенной шляпе с обвисшими полями.
        — Э-э!  — кричала девчонка.  — Это ты, что ли, свой чемодан на дороге оставила? Скажи спасибо — я увидела. А то утянул бы кто-нибудь.
        Она подхватила Динин чемодан и плащ и, прихрамывая (ступня ноги у нее была забинтована), заковыляла наверх, к Дине.
        — Нарывает,  — сообщила она, взобравшись на бугор.  — Мама у нас фельдшер, я говорю: «влей пенициллину», а она говорит: «давай резать буду». А я не дала! Уж пусть лучше сам.
        Она бережно подержала больную ногу за колено.
        — В позапрошлом году на коленке был. Вот видишь — рубец остался. Я на гвоздь напоролась. А сейчас просто занозу с крыльца всадила. А ты к нам из города, да? На уборку?
        — Нет,  — ответила Дина.
        — В командировку?  — девчонка недоверчиво поджала губы.
        — Нет.
        — А зачем? Может, в гости к кому? В гости, да?
        У девчонки были темные пушистые волосы и зеленоватые, русалочьи, огромные глаза.
        — Кто там?  — шепотом спросила Дина и кивнула на обелиск.
        — Человек,  — ответила девчонка,  — герой. Он взорвал немецкий штаб и погиб. Только никто не знает его имени.

* * *

        Улица, на которой стоял девчонкин дом, протянулась длинной прямой линией вдоль речки. Остальные дома стояли вразброд — один здесь, другой там, третий совсем в стороне. Но все, как один, смотрели в сторону речки. А за речкой, на другом берегу, зеленели сады. Слева был лес, позади тоже лес и дорога, по которой пришла сюда Дина. И бугор. Тот самый, с обелиском.
        — Идем,  — сказала девчонка, взяла Дину за руку и потащила ее через палисадник к высокому крыльцу дома,  — идем в избу. Мамы у нас дома нет: она в район за лекарствами поехала. Я Сашке про тебя скажу. Она с девочками на яблоках, в саду, а у меня нарыв.
        Внутри изба была похожа на городскую квартиру. В соседней с кухней комнате — красивые гардины на окнах, диван, шкаф с книгами. Только кухня не была похожа на городскую: в углу большая русская печь, возле нее длинная лавка, на которой в ряд выстроились ведра с водой, другая лавка — покороче и поуже первой. На столе паслась курица, залетевшая в кухню через открытое окно.
        — Кш-кш,  — возмутилась девчонка и, прыгая на одной ноге, принялась ловить курицу. Курица закудахтала и вылетела в палисадник.
        Девчонка провела Дину в комнату, подтолкнула ее к дивану и сказала:
        — Садись.
        Потом она, прихрамывая, ушла в кухню. Там принялась возиться у печки. Через несколько минут она принесла и поставила на чистую скатерть перед Диной тарелку с разогретыми блинами.
        — Ешь. А я за Сашкой схожу. Я ее притащу. А она папу притащит. Он на работе, но она его притащит. Раз отец твой тут вместе с ним воевал, он всех на ноги поднимет. Все узнает. Уж ты не беспокойся!
        — Как тебя зовут?  — спросила Дина.
        — Маринка!  — уже из сеней звонко ответила девчонка.
        Она ушла, и в доме сразу стало тихо. Только тикал будильник на столе в кухне. В окно был виден кусок палисадника. В палисаднике у ограды — высокие кусты с розовыми, похожими на шиповник, цветами. За палисадником — деревенская улица, та самая, по которой Дина и Маринка подошли к дому.
        Внезапно за окном, в палисаднике, раздался отчаянный вопль.
        Дина вздрогнула от неожиданности, вскочила и, чуть не опрокинув по дороге табуретку, ринулась к двери кому-то на помощь.
        По палисаднику, отчаянно хромая и не переставая ни на секунду вопить, металась Маринка. А за ней бегала девчонка лет тринадцати с пушистыми растрепанными косами. В руке девчонка держала ремень — толстый, с пряжкой — и изо всех сил хлестала им Маринку, если та не успевала увернуться.
        Дина негодующе вскрикнула и бросилась наперерез девчонке.
        Та остановилась.
        — Ты кто?  — спросила она, гневно приподняв брови, и стала накручивать на руку ремень.
        У нее были красивые большие глаза под темными бровями, плотные тонкие губы и высокий выпуклый лоб, туго обтянутый смуглой кожей.
        — Я ее к нам в гости привела!  — захныкала за Дининой спиной Маринка.  — У нее отец в отряде воевал! А ты дерешься!
        — Да?  — недоверчиво спросила девчонка и оглядела Дину с ног до головы, продолжая накручивать ремень на руку.  — И как же звали твоего отца?
        — Чижиков,  — сухо ответила ей Дина,  — его зовут Иван Чижиков.
        — Чижиков?  — переспросила девчонка.  — Чижиков? Не было такого в отряде.
        — Был!..  — крикнула Дина и шагнула к девчонке.
        Девчонка изумленно взмахнула ресницами, но не отступила.
        — Был!  — снова крикнула Дина.
        — Не было,  — упрямо повторила девчонка и снова не отступила.
        — Много ты знаешь!
        — Много.
        — Тебя никто не спрашивает! Поняла? Тебя это не касается! Тебя ничего не касается!  — выкрикнула Дина.
        — Ладно,  — сказала девчонка враждебно.
        Она накрутила ремень до самой пряжки на руку, повернулась, чуть не хлестнув Дину по лицу концами растрепанных кос, и направилась к калитке.
        — За папкой пошла,  — шепотом сказала Маринка.  — Он занят, он на работе, но она его приведет. Уж она такая.
        — За что она тебя так?  — все еще негодуя, спросила Дина.
        Маринка потрогала больную ногу за колено и вздохнула:
        — Сашка меня только за дело лупит.
        Они вернулись в дом. В кухне на столе отчаянно заливался, трещал будильник.
        — Ну, хватит, хватит!  — махнула на него рукой Маринка.
        И когда будильник умолк, выдохся, она подошла и снова завела бой до отказа.
        — Зачем?
        — Чтоб напоминал.
        — О чем?
        — Ну вообще, чтобы напоминал. Ну, я пойду.
        — Куда?
        — А Сашку искать.
        — Как же я тут опять одна?
        — Ну и что?  — пожала плечами Маринка и ушла.
        Дина села в комнате на диван. В доме было тихо. Только по-прежнему громко тикал будильник на столе в кухне.
        — И-и-и!  — запела вдруг за окном какая-то птица. Может, соловей?
        Где-то на окраине села пыхтел трактор, потом под самыми окнами заскрипели колеса телеги.
        И Дина вдруг затосковала. Не по дому, не по матери, не по Андрею. Затосковала она вдруг по ненавистной Брыковке, где нет настоящего леса и никогда не поют почему-то соловьи. Только квакают грязно-зеленые лягушки, выпрыгивая на берег из маленького пруда-болотца, что за огородами. Дина бегала к нему по узкой тропинке меж зарослей жгучей крапивы и высокой густой полыни, поджимая пальцы на босых ногах, чтобы не обжечь их о горячую землю. Там не было леса, была лишь маленькая роща, где из-под прошлогодних листьев высовывались большие зеленые ладони ландышей. Они уже успевали отцвести к приезду Дины.
        — И-и-и!  — не унималась за окном птица. И трактор не унимался. И телега почему-то все скрипела и скрипела, словно никак не могла сдвинуться с места.
        Дина встала и подошла к окну.
        Высоко на ветке дерева сидел скворец и, широко раскрыв клюв, издавал звуки, похожие на скрип,  — совсем, как плохо смазанное колесо.
        — Эх, ты!  — отругала его Дина.  — Спел бы лучше что-нибудь.
        — И-и-и!  — спел скворец, посмотрел на Дину и вдруг совсем по-кошачьи мяукнул.
        Дина рассмеялась, и на душе у нее снова стало спокойно. Она отошла от окна, села на диван, даже покачалась немного на тугих диванных пружинах. Сейчас придет Маринкин отец и расскажет ей про Ивана Чижикова… А потом придется ехать в Брыковку! Никуда от этой Брыковки не денешься! И от Лельки никуда не денешься. Хороший человек Лелька. Жалко, забыла спросить, как это она умудрилась запихать огурец в бутылку…
        Уже погасло небо, и умолк скворец, трактор перестал тарахтеть, и розовые цветы стали казаться белыми на фоне темной ограды палисадника, когда вернулись Маринка и Саша. Отца с ними не было.
        Саша прошла прямо из сеней в чулан и завозилась там, загремела лоханками, ведрами. А Маринка, подойдя к Дине, виновато сказала:
        — Он не придет сегодня. У него дела. Он взял сумасшедшего Барбансона и уехал.
        — Какого Барбансона?
        — Барбансона. Из конюшни. Запряг и поехал. У него сроду дела…
        — Завтра приедет!  — крикнула из чулана Саша.
        — Я пойду к кому-нибудь другому!  — с вызовом произнесла Дина.
        — Нет!  — ответила Саша.
        — Почему нет?
        — Потому что больше, чем у него, ты ни у кого о своем отце не узнаешь.
        — Почему?
        — Потому что потому!  — крикнула из чулана Саша.
        — Потому что наш папка был командиром отряда! Вот почему!  — прошептала Маринка.
        — Иди умываться!  — крикнула Саша.
        — Иду,  — ответила Маринка.
        — Я не тебе.
        — Мне?..  — спросила Дина.
        — А кому же!
        — Пожалуйста… А куда?
        — Сюда, сюда,  — засуетилась Маринка,  — во двор. Там у нас рукомойник. А потом мы спать будем, да?
        Этот вопрос относился к Саше и означал он заискивающее; «Мы ее у нас ночевать оставим, хорошо? Куда же ей теперь деваться? Я ж пригласила!»
        — Будем!  — отрезала Саша и снова крикнула Дине: — Умываться иди!
        Дина вышла на крыльцо и через палисадник прошла во двор, маленький и пустой. В углу курятник, еще какая-то постройка — сарай, что ли. К столбу, врытому в землю, был прибит рукомойник.
        И снова Дине вспомнилась Брыковка. Там она умывалась точно из такого же рукомойника, прибитого к столбу. Утром вода в рукомойнике, только что принесенная из колодца, была ледяной, а вечером, нагревшись за день на солнце, становилась горячей, с привкусом кипяченого молока.
        Когда Дина, умывшись, вернулась в дом, Саша зашвырнула на печку подушку и сказала:
        — На печке будешь спать.
        — А я?  — сейчас же спросила Маринка.
        По ее обиженному лицу можно было догадаться, что печка давно и по закону закреплена за ней.
        — А ты на лавке!
        — Не хочу на лавке!
        — Ну и вовсе не ложись,  — пожала плечами Саша я ушла в комнату, расплетая на ходу косы.
        Тогда Маринка стала дразниться:
        — Злюка-злюка-злюка!
        — Лезь на печку,  — сказала ей Дина,  — я на лавке устроюсь.
        — Не уместишься,  — вздохнула Маринка и принялась укладываться на лавке.  — Свалишься ночью.
        — Свет!  — крикнула из-за двери Саша.  — Свет гасите!
        Маринка сердито засопела.
        — Злюка-злюка-злюка!.. Ты лесенку к печке подставь, а то не влезешь. За печкой стоит. Я сейчас достану.
        — Не надо, я сама,  — сказала Дина,  — ты уж ложись.
        Она отыскала за печкой лесенку, забралась на печку. Здесь было жестко и неудобно.
        — Ну как?  — спросила снизу Маринка.  — Хорошо?
        — Хорошо. Спи.
        — Све-ет,  — раздалось снова из-за двери.
        Маринка что-то сердито зашептала и щелкнула выключателем.
        — Да,  — согласилась с ней Дина,  — злюка. Противная.
        — Почему противная?  — обиделась Маринка.  — Она у нас красивая! Она на папу похожа! А в папу сроду все влюбляются!
        — Кто влюбляется?
        — Да все,  — гордо произнесла Маринка.
        — Спи,  — угрюмо сказала ей Дина,  — меня это не касается.
        Маринка снова что-то проворчала и плюхнулась на лавку. Она долго возилась, переворачиваясь с боку на бок. Наконец, улеглась.
        — А потом она у нас храбрая,  — снова заговорила она тихим шепотом.  — Она через Сашино болото ходит. Никто в Лесном не ходит, а она ходит.
        — По кочкам?  — равнодушно спросила Дина.
        — Сама ты кочка!  — рассердилась Маринка.
        Она привстала на лавке, взволнованно задышала.
        — Я тоже ходить буду! Я эту дорогу почти разнюхала! Я уже примеривалась! Поняла?
        — Да,  — ответила Дина,  — спи.
        — Нет, ты поняла?  — спросила Маринка с вызовом, словно ждала, что Дина сейчас будет возражать или даже ругаться.
        — Поняла,  — сказала Дина.  — Это за болото она тебе сегодня всыпала.
        Маринка размашисто перевернулась на другой бок, чуть не свалилась с лавки, ойкнула — ушибла, наверно, больную ногу.
        — Потому и зовут его Сашиным?  — негромко спросила Дина.
        Ей было неинтересно, даже неприятно это спрашивать, потому что Саша сразу, с первого же взгляда, ей не понравилась, но по всему было видно, что Маринка изнывала от желания поболтать.
        — Почему «потому»?  — не попела Маринка.
        — Ты же сказала: она ходит через болото. Поэтому болото так и назвали — Сашиным?
        — Не-е!  — протянула Маринка, и в голосе ее прозвучало сожаление.  — Не-е. Нашу Сашку потом назвали. А болото назвали раньше.
        Она соскочила с лавки и без лишних слов полезла на печку к Дине.
        — Ты думаешь, это просто болото, да?  — горячо зашептала она, забравшись на печку и упершись коленками в Динин бок.  — Вовсе не просто! Это партизанское болото! Там остров есть! И там партизаны скрывались! И мой папка тоже!.. Они мост под водой, в трясине, построили, чтобы на остров можно было выбраться! Понимаешь? Он до сих пор есть, этот мост… Только сгнил наполовину… Но Сашка знает, она разнюхала. Ты слушай! Ты не спи!
        — Я не сплю,  — ответила Дина, с трудом отгоняя от себя сон.
        Она не спала сегодня всю ночь. За вагонным окном до самого утра тревожно метались темные тени то в остроконечных, то в круглых шапках, нечетко вырисовывающиеся на темно-синем ночном небе. Это был лес, лес, лес…
        — Немцы никак не могли этот мост отыскать и злились. И тогда они взяли и пригнали к болоту людей, наших, заложников.. И погнали всех в болото. Думали, кто-нибудь да обязательно натолкнется на мост, но никто не натолкнулся, потому что мост был с этой стороны, а их гнали с той, где Старое Лесное было. Тогда немцы полоснули напоследок из автоматов и ушли… А когда наши прибежали на помощь, ничего уж и не было… Только руки были мертвые… Сами мертвые, а ребятишек над водой держат… Вот тогда и бросилась в болото детей спасать девушка одна. Была тут такая… Первой бросилась. Вот болото так потом ее именем и прозвали… Ты что, не веришь?  — спросила она вдруг подозрительно.
        — Верю.
        — Правда? Веришь?
        — Да верю же.
        Маринка успокоилась.
        — Я это потому спрашиваю,  — сказала она серьезно,  — что теперь уж и не все верят. Из-за нашей Сашки не верят. Она, когда рассказывает, всегда добавляет чего-нибудь. Говорит; «Все равно когда-нибудь это будет легенда. И все равно к ней будут что-нибудь красивое добавлять, так уж пусть я добавлю…» И брешет почем зря! И про ту могилу, на холме, тоже много набрехала… А про того, кто там лежит, никто ничего толком-то и не знает. Одни говорят «взорвал», другие — «не взорвал», а мы с девчонками думаем: там вовсе никого нет. Некогда было тогда наших хоронить, вот и поставили им общий памятник,  — на всех! А Сашка легенды любит, вот и брешет. Она их пропасть сколько знает… Ты слушай, Чижикова! Ты не спи!
        Но дремучий сонный лес уже обступил Дину со всех сторон, спокойный и тихий. Только чуть слышно журчал где-то над самым ухом ласковый лесной ручеек, рассказывая что-то взволнованным шепотом.

* * *

        — Проснулась, да? Ну и дрыхнешь же ты!
        Стоя на нижней ступеньке лесенки. Маринка заглядывала на печку. Ее большие зеленоватые, русалочьи, глаза смотрели на Дину участливо.
        — А мы тебя тут поджарили. Я Сашке говорю: «Давай хлеб в пекарне возьмем», а она: «Тесто куда денем? Сырым съешь?» Вот и поджарили. Зажарилась, да?
        — Ничего,  — ответила Дина, выбираясь из-под одеяла.
        Печка дышала жаром, рубашка прилипла к взмокшей спине. В кухне было светло, вовсю светило солнце.
        — Ой, мокрая вся!  — Маринка шершавой ладошкой провела по Дининой щеке.  — Купаться пойдешь? Я тебя до речки провожу и сама скупнусь. Ладно?
        — Ладно.
        Маринка соскочила с лесенки и на одной ноге, держа больную на весу, допрыгала до табуретки, села.
        — Перевяжи, а! А то прошлый раз мне мама перевязывала, да она у нас в район за лекарствами уехала. А Сашке я не дамся.
        — Сейчас.
        Дина слезла с печки, натянула на себя платье и, опустившись на колени возле Маринки, принялась перебинтовывать ей ногу.
        Маринка вздохнула, еще раз дотронулась ладошкой до Дининого лица и сказала:
        — Ты не беспокойся. Папа все выяснит. Он все знает. Вот приедет и выяснит. А Сашку ты не слушай. Мы сейчас купаться пойдем, а потом обедать будем. А потом я тебя к нашим огуречным девчонкам поведу. А завтрак ты проспала, соня.
        — Я не спала,  — сказала Дина,  — я просыпалась. Я даже слыхала, как вы за завтраком беспокоились о Барбансоне. И чего он вам дался, этот Барбансон!
        — Еще как дался!  — пожаловалась Маринка.  — Он сумасшедший. Он может что-нибудь учудить по дороге. Барбансоном-то его из-за дедушки назвали[1 - Барбансон — искаженное от «брабансон» (порода лошадей).], а у него от дедушки-то ничего и не осталось — ни породы, ни характера. Дедушка спокойный был.  — Маринка вздохнула.  — А уж с бугра-то он обязательно понесет.
        — С какого бугра?  — тихо спросила Дина.
        — А с того самого, где я тебя встретила. Его давно надо было срыть, он же на самой дороге. Да раньше не догадались, наверно, да и села никакого тут не было. А теперь уж нельзя. Теперь там памятник.
        — А я знаю, кто там,  — вдруг вырвалось у Дины, и губы у нее пересохли.
        — Кто?..
        — Прорвался,  — глухо сказала Дина.
        Маринка сейчас же ухватилась за больную ногу и тоненько взвыла.
        — Ой-ой-ой! Зачем же ты его прорвала? Я купаться хотела!
        — С нарывом не купаются.
        — А я хотела! А я буду! У нас в речке вода чистая! Как в колодце.
        — А у нас в Брыковке нет речки,  — задумчиво сказала Дина,  — у нас пруд. Искупаешься в нём, а потом приходится со спины мазутные пятна отмывать.
        Дина сейчас же пожалела, что сказала это, потому что Маринка до краев наполнилась презрением к Брыковке.
        — А у нас тоже пруд есть! Только у нас чисто-чисто! Прозрачно-прозрачно! Идем, я тебе и пруд покажу!
        — Постой. Дай ногу, покрепче перевяжу. Засоришь.
        — А, заживет!  — махнула рукой Маринка,  — не первый!
        Она схватила Дину за руку и потащила на улицу. За калиткой поджидала их целая орава девчонок — босых, загорелых, с разгоревшимися от любопытства глазами. Все разом уставились на Дину.
        — Вот они, огуречники!  — гордо представила их Дине Маринка.  — Мы на малину просились, да нас не пустили. «Саранча», говорят.
        «Саранча» засмущалась.
        — Идем! Идем!  — воскликнула Маринка.  — Там у нас купальное место есть у мостика.
        — Я не пойду туда,  — сказала Дина.
        Она не смотрела ни на речку, ни на зеленеющие за ней сады, ни на лес, ни на огуречных девчонок. Она смотрела, и ей хотелось смотреть только туда — на дорогу, ведущую к холму с деревянным обелиском.
        — Так у нас нет другого места! У нас тут кругом глубоко!
        — Глубоко!  — подтвердила «саранча».
        — Вот я и искупаюсь, где глубоко.
        — А там не купаются.
        — А я искупаюсь.
        — Ой, да там же не купаются!
        Дина высвободила свою руку из цепких Маринкиных пальцев и пошла по дороге в сторону холма. Маринка от нее не отстала. Пошла рядом, подпрыгивая, как воробей, то и дело придерживая больную ногу за колено. Ее маленькие смуглые пальцы на босой ноге были похожи на крошечные картофелинки, которые попадаются иногда в земле, когда копаешь картошку на огороде в Брыковке. Огуречная команда двинулась за Маринкой.
        — Прорвался, а болит!  — заговорила Маринка сердито.  — А я тебе сад хотела показать. Через мостик бы перешли — и в сад! У нас сады хорошие.
        Внезапно Маринка ойкнула, резко повернулась и, припадая на больную ногу, побежала к речке.
        — Барбансон!  — крикнула она.  — Вон! На бугре! Барбансон выполз!
        И она на ходу стала стягивать с себя сарафан.
        — Куда же ты?
        — Купаться,  — ответила Маринка,  — а то если не скупнусь, он меня уже потом не пустит! Пока не заживет. Уж я знаю. Он такой, папка!
        И она с разбегу бухнулась в речку. Подбежали огуречные девчонки и следом за ней с визгом и гамом стали плюхаться в воду.
        Дина тоже увидела Барбансона. Гнедой сильный жеребец торопливой рысью спускался с бугра.
        — Вылезай!  — беспомощно крикнула Дина.
        — Ага! Сейчас!  — ответила ей Маринка и нырнула под воду.
        — Вылезай же! Слышишь!  — снова крикнула Дина.
        Ей вдруг стало страшно остаться один на один с человеком, который знал Ивана Чижикова. А человек этот был уже совсем рядом — Барбансон уже спустился с бугра.
        — Вылезай же!
        — Ага!  — ответила Маринка.  — Я сейчас нырну, а ты крикни что-нибудь. Я проверю, хорошо ли под водой слышно,  — и она снова нырнула.
        Тогда Дина стянула с себя платье и тоже бухнулась в речку. «Зря, ой, как зря!» — подумала она, когда ледяные струи коснулись ее тела.
        Она нырнула в прозрачную глубину. Дно речки было ровным, песчаным. Большие темные раковины лежали в песке. Кажется, что-то учили про них в школе. Мелкие рыбешки, почти мальки, прозрачные и хрупкие, суетились перед глазами.
        — …а-ай!  — донесся до нее приглушенный слоем воды крик.
        — Выныривай!  — кричала Маринка.
        Дина вынырнула.
        Опасность миновала — Барбансон уже выбрался на Маринкину улицу.
        — Ты что же это!  — стала ругаться Маринка.  — Я уж думала, тонуть хочешь! Нырнула — и нет!
        «Саранча» все еще бултыхалась в воде с визгом, плеском и шумом.
        — Хорошо скупнулась,  — довольным тоном произнесла Маринка, выбравшись на берег и натягивая на мокрое тело сарафан.  — Теперь уже надолго скупнулась. Теперь уж он не даст.
        Одевшись, она заторопила Дину, которая все никак не могла надеть платье.  — так озябла, что руки тряслись.
        — Ну идем же! Идем, Чижикова!
        — Да,  — прошептала Дина,  — идем.
        У нее тревожно и гулко билось сердце, и вдруг захотелось домой.
        — Знаешь что,  — сказала она Маринке умоляюще,  — ты иди вперед… Ты ему расскажи про меня. А уж я одна дойду потихоньку. А то что же я сразу… Он приехал, а я сразу.
        — Хорошо,  — охотно согласилась Маринка и побежала к своему дому, попрыгивая по-воробьиному.
        Уехать бы! Обратно! Домой! В Брыковку! Ведь увидела же обелиск на бугре! Ведь видела же!..
        Но деньги на обратный билет лежали в кармане плаща, оставленного в кухне на вешалке, и чемодан с Лелькиными тапочками тоже остался там, на лавке.
        Дина постояла немного на берегу, глядя на купающуюся «саранчу», стараясь заставить сердце биться спокойнее. Но оно не слушалось. Дина коротко вздохнула и пошла к дому…
        Во дворе стоял уже распряженный Барбансон. Возле телеги возилась Саша.
        Дина погладила Барбансона по шее, и он покосился на нее большим, добрым глазом. И вовсе он не сумасшедший.
        — Не давай ему воды!  — крикнула Саша Маринке, гремевшей где-то в чулане ведрами,  — пусть остынет.
        — А он уже остыл!  — весело отозвалась из чулана Маринка.  — Он спокойно шел. Он ничего не учудил. Правда, папа?
        — Правда,  — раздался мужской голос, и из дома на крыльцо вышел человек.
        Он был высок и широкоплеч, с крупными, загоревшими до черноты руками. Он заслонил темной ладонью глаза от солнца и посмотрел зачем-то на небо. Может быть, его беспокоили облака над лесом. И Дина тоже посмотрела на небо, и снова ей вспомнилась Брыковка — там облакам почти всегда радовались.
        — Папа!  — это на крыльцо выбежала Маринка.  — Папа! Это она! Это та самая, у которой здесь отец погиб! Ты ему скажи, Чижикова, как твоего отца звали. Ты скажи!
        Человек спустился с крыльца и подошел к Дине.
        Удивительно, знакомое, лицо увидела Дина! Она не сразу сообразила, где же, когда она могла видеть это лицо…
        И лишь когда он, удивленный ее долгим молчанием, вопросительно поднял брови, и кончики их поползли вверх, к вискам, она вспомнила!..
        Портрет на столике у них в комнате!
        — Иван Чижиков!  — вскрикнула Дина.
        И еще одно слово пришло к ней и готово было сорваться с ее губ. То недосягаемое для нее, огромное, необъятное слово, которое она произнесла один раз в жизни, глядя на темную тень на стене кухни. Слово «отец»!
        Но она не произнесла этого слова. Потому что он посмотрел на нее удивленным, долгим взглядом и покачал головой.
        — Иван Чижиков? Нет. Такого в нашем отряде никогда не было.

* * *

        Большой сильный человек сидел за столом в кухне.
        Уже давно наступила ночь, погасили свет на улице и в домах, черно-синее небо давно уже мерцало звездами. Человек зажег керосиновую лампу и читал за столом газету. И на стену кухни упала большая черная тень.
        В доме было тихо. Только громко тикал будильник на столе, торопясь напомнить о чем-то. Но, обгоняя его, еще сильнее билось Динино сердце.
        Она лежала на печке и не спала.
        Она думала: это последняя ночь. Не только в ее жизни. А вообще последняя. Завтра жизнь кончится. Как это случится, она не знала. Может, начнется землетрясение или атомная война. Или просто не взойдет солнце. Черная пропасть без неба и звезд обступила ее со всех сторон.
        Он был в двух шагах от нее, ее отец. Это был он! Она не сомневалась.
        Он предал их! Он не оставил им даже своей фамилии! Мать щедрее: она отдала ему свою. Он так и жил в их сердце под ее фамилией — Чижиков.
        Если бы он только знал, как они с Андреем любили его! Как гордились тем, что он их отец! А он все отдал наглой девчонке с растрепанными косами!
        Дина лежала неподвижно, глядя на черную большую тень на стене, и все отгоняла и отгоняла от себя одно и то же слово. А оно не уходило от нее…
        — Папа!
        Тень на стене всколыхнулась. Он заслонил ладонью глаза от света, удивленно посмотрел в ее сторону.
        Нет, он был совсем не таким красивым, как на портрете! Может быть, потому, что молодость уже ушла от него.
        Он встал, взял лампу со стола, подошел к печке. Свет ударил Дине в глаза. Она зажмурила их, но он продолжал смотреть на нее. Она прикрыла глаза ладонью, но он все равно смотрел.
        — Уйдите!  — попросила Дина, не отнимая руки от лица.
        Он не ушел, тронул ее лоб прохладной ладонью.
        — Папа? Ты чего?  — громко и встревоженно спросил Сашин голос.  — Ты чего, папа?
        Саша вошла в кухню, на ходу натягивая на себя платье.
        — У нее жар.
        — Она вообще какая-то странная, папа! Она весь вечер смотрела на тебя. Я позвала ее ужинать, а она не пошла. Она сидела и смотрела на тебя.
        — Уйдите!  — снова попросила Дина.
        Он отошел, но лампа продолжала светить прямо в глаза сквозь ладонь горячим ярким светом, обжигающим лоб и щеки.
        Дина отняла ладонь от лица. Лампа стояла на столе, огонек ее был слаб и неярок, а лоб и щеки по-прежнему пылали.
        Он стоял посреди кухни и тревожно всматривался в темноту,  — туда, где была Дина.
        «Никогда-никогда больше не спрошу у тебя совета,  — подумала Дина.  — Ты умер. Для нас ты умер!»
        Она стиснула зубы, чтобы не застонать, но все-таки застонала.
        — Все!  — сказал он громко и шагнул к двери.
        Саша бросилась за ним.
        — Папа! Ты же сейчас не дозвонишься! Ты же не дозовешься ночью! Может быть, до утра? Утром мама вернется.
        — Нужен доктор, а не мама,  — ответил он.  — Я попробую. А ты пока выведи Барбансона.
        — Папа! А если я? Через болото! Мигом!
        — Не смей! Ступай выведи Барбансона!
        — Папа! Я через болото за час доберусь! Я же знаю дорогу!
        — Нет!
        Они ушли, а с лавки бесшумно поднялась Маринка. Она подошла к печке, взобралась по лесенке к Дине и тронула шершавой ладошкой ее щеку.
        — Что же это ты? Чижикова!..
        Взять бы ее отсюда! Увезти. Показать Андрею. Сестра!..
        Глаза у нее отцовские. И не карие вовсе, а русалочьи… Может быть, мать уже и забыла его настоящую фамилию, но как она могла забыть цвет его глаз? Ведь глаза у него не карие…
        Маринка спрыгнула с лесенки, на цыпочках отошла от печки и откуда-то из-под стола достала высокие резиновые сапоги.
        «Болотные,  — подумала Дина.  — Зачем?»
        Прижимая к груди сапоги, Маринка прошла через кухню к окну, встала на табуретку и вылезла через окно в палисадник. Куда это она?..
        «Она хочет вместо Саши! Через болото!  — догадалась Дина.  — Надо пойти сказать».
        Придерживая одной рукой тяжелую, как булыжник, голову, Дина сползла с печки, отыскала на вешалке свой плат и вышла в палисадник.
        Рассвет уже разбавил густую темноту ночи. Были странными эти рассветные сумерки, похожие на вечерние и в то же время не похожие на них,  — может быть, потому, что никто не зажигал огней. В той стороне, где должен был начаться восход, висел яркий месяц, острый как нож,  — словно солнце в час неполного затмения. На фоне уже светлеющего неба неподвижно вырисовывались ветви деревьев, как на четкой, хорошо проявленной фотографии.
        Набежал ветер, фотография ожила, цветы в палисаднике зашептались о чем-то весело и шумно.
        «Зачем они так?  — горько подумала Дина.  — Ведь пила же молчала тогда!»
        — Чижикова!  — раздался возле нее удивленный возглас Саши.  — Ты куда? Ты больна!
        — Нет!
        Что-то нужно было сделать Дине, что-то сказать. Зачем-то вышла она сюда, в палисадник. А что нужно сказать, забыла. Голова тяжелая, чугунная.
        — Ты с ума сошла, Чижикова! Ступай в дом!
        — Мне нужно ехать,  — сквозь зубы произнесла Дина.  — Я не могу здесь.
        — Куда тебе ехать? Это нам нужно ехать! За доктором! Подожди, сейчас придет отец. Он в конторе, у телефона.
        Кусты в палисаднике продолжали шелестеть и шептаться.
        — Я сорву их,  — сказала Дина, кивнув на цветы.  — Жалко? Ну и не надо!
        — Не жалко!  — крикнула Саша.  — На, бери хоть все!
        Она стала срывать цветы. Она оборвала их почти все и сунула букет Дине в руки.
        — Если хочешь, я провожу тебя. Мы запрягли Барбансона.
        — Не надо,  — покачала головой Дина.  — Я сама. Без вас.
        Она добралась до калитки и вышла на темную дорогу, ведущую к бугру с обелиском. «Скрип-скрип-скрип»,  — раздалось позади. «Скворец?  — удивилась Дина.  — Нет, это не скворец, это телега!» Дина прибавила шагу, почти побежала. Скрип позади не умолкал.
        Она поднялась — не поднялась, а, выбившись из сил, почти вползла на бугор, цепляясь одной рукой — в другой были цветы — за головки ромашек,  — и опустилась на землю.
        — Чижикова!  — раздался внизу на дороге голос.  — Чижикова! Подожди!
        Саша! Дина швырнула цветы к подножию обелиска и бросилась прочь с бугра. Впереди был лес…
        — Чижикова-а!
        Телега позади уже не скрипела, а грохотала. Дина обернулась. Саша, стоя во весь рост на телеге, погоняла Барбансона. Сейчас догонит… Дина скрипнула зубами и свернула с дороги на первую попавшуюся тропинку.
        Телега прогрохотала по дороге, остановилась.
        — Эй!  — крикнула Саша.  — Ты где?
        Но Дина, уже не сдерживая больше слез, бежала прочь от дороги, по тропинке, уводящей в темную глубину леса.
        Саша подождала немного, всматриваясь в черную ленту дороги, еще раз позвала Дину, еще раз… Никто не ответил. Тогда она повернула Барбансона назад.
        …Месяц уже побледнел и, поднимаясь все выше над горизонтом, убегал от рассвета. Убегала от него и Дина, но рассвет догонял ее. Оно все-таки наступало, новое утро. Уже прояснились сумерки, уже посветлели темные силуэты деревьев, гасли звезды. И Дина уже смогла разглядеть, что тропинка под ее ногами стала узкой, чуть приметной, словно по ней ходили босиком или ходили всего несколько, а то и один человек.
        Надо было бы остановиться и повернуть назад. Но она шла вперед. Она плакала и шла…
        Тропинка вывела ее на просеку.
        Дина не знала, что такое просека, но именно это слово пришло к ней, когда она увидела огромную, казавшуюся страшной среди темного леса поляну.
        На поляне, на невысоких черных буграх, росли кривые обтрепанные кусты.
        Тропинка кончилась. Дина шагнула прямо вперед, наугад, чтобы перейти просеку-поляну напрямик… Земля под ее ногой вдруг мягко подалась, словно Дина наступила на воздушный шарик, и он, лопнув, начал оседать. Дина бросилась назад, еще не догадавшись, не успев сообразить, куда же это она забрела.
        И тогда отчаянный крик, словно хлыст, с силой ударил ее и заставил остановиться.
        Она остановилась, обернулась.
        И поняла, что перед ней болото. Что крик — это Маринка. Что Маринка тонет!..

* * *

        — Не ходи! Не ходи сюда!  — отчаянно кричала Маринка и выплескивала из грязной болотной жижи руки — с них рваными ручьями стекала вода, и они были похожи на крылья раненой изодранной птицы.
        — Не ходи! Я промахнулась! До меня можно добраться, но ты не ходи!  — кричала Маринка, захлебываясь слезами.  — Тут мост, тут твердое под водой! Тут настил!.. Надо только рассчитать! Но ты промахнешься… Не ходи! Я промахнулась! Только у меня нарыв… А у тебя нету нарыва… Ведь нету?
        — Да,  — беззвучно ответила Дина и шагнула вперед, в черную трясину.  — Нету…
        И когда в первую секунду ей показалось, что она и в самом деле промахнулась, что нет у нее под ногой никакого настила, когда успела промелькнуть в ее голове мысль: «Вот как кончилась жизнь!» — вдруг выдвинулся откуда-то из сумрачной глубины леса маленький соседский мальчишка и, глядя на нее в упор, сказал: «А тетя Саша Чижикова плачет за сараем. А вы почему не плачете?..»
        Потом промелькнуло перед ней бледное лицо Андрея с темными кругами вокруг глаз, что-то узнавшего, о чем-то догадавшегося тогда там, на вокзале… Она тихо вскрикнула и рванулась к Маринке:
        — Какая Саша?!
        И поняла тут же, что под ногами у нее твердое — скользкие, разбухшие от воды бревна — подводный мост. Она сделала еще один шаг вперед. Еще один… До Маринки оставалось не больше метра. Черная трясина Сашиного болота, потревоженная Диной, беззвучно колыхалась вокруг, но старый партизанский мост был еще крепким.
        — Какая Саша?!  — протянув к Маринке руки, снова крикнула Дина, хотя уже догадалась, уже поняла, чьим именем названо болото!

* * *

        Лесной ручей, в котором они отмывались потом, был неглубоким и прозрачным. Русло ручья было прямым, и дно — ровным. Казалось, кто-то нарочно прорыл его, усыпал дно чистым песком и камешками, а потом где-то в глубине леса открыл большой водопроводный кран.
        Мелкие волны были ребристыми и холодными.
        Дина с трудом выбралась на некрутой крепкий бережок, легла на траву. И сейчас же лес опутал ее мягкой паутиной, которая висела зачем-то на ветвях деревьев.
        Маринка подбежала к ней, затеребила ее, закричала над самым ухом, отнимая Динины руки от лица:
        — Чижикова! Чижикова! Чижикова!
        Дина поднялась, но земля плавно качнулась под ее ногами и толкнула к соседнему дереву. Царапаясь щекой о жесткую кору, Дина снова опустилась на землю.
        — А потом?  — с трудом спросила она Маринку.  — Что было потом?
        — Что потом? Где потом?
        — Там, на болоте… К ним бросилась она. Саша… А потом?
        — Потом? А потом их вытащили! Всех троих!
        — Троих?
        — Троих! Сашу и тех двух сосунков, за которыми она полезла. Их только и удалось — двух спасти… Ведь говорила же тебе тогда: слушай, не спи! Их наш папа вытаскивал. Сначала Сашу с мальчишкой, а потом уж девчонку из других рук взял. Так бы и потонула вместе с матерью, если б не папа! Да и Саша бы потонула, если б не он… А потом, когда наши пришли, она забрала обоих сосунков и уехала. Ей говорят: останься, в детдом их определим, а она заместо матери с ними поехала! И куда, не сказала. И фамилию даже ее не запомнили, она нездешняя была, ее войной в Лесное занесло. Знали только, что фамилия у нее хорошая была, веселая… И сама она была веселой…
        — С солнечными зайчиками!
        — С какими зайчиками? Чижикова, ты что?
        Лес не отступал, и мягкая зеленая паутина была густой и тяжелой.
        — Иди,  — прошептала Дина,  — иди. А я полежу здесь.
        — Что ты! Что ты! Вставай!
        Маринка обхватила ее за плечи, попыталась приподнять. Дина оттолкнула ее от себя. Маринка снова стала поднимать ее. Дина снова оттолкнула.
        — Э-эй!  — крикнула Маринка, голос ее дрожал.  — Эй! Помогите!
        Лес не ответил.
        Тогда Маринка, всхлипнув, сдернула с ветвей еще не просохший Динин плащ, набросила его на Дину и бросилась прямо через лес, через колючие кусты и острые ветки елок — к дороге, не переставая кричать:
        — Э-эй! Помогите!
        Ее крик заставил Дину очнуться. Она привстала, дрожащими руками накинула на плечи плащ. Он был мокрый, и платье мокрое.
        Маринкин голос звенел где-то за деревьями, удаляясь все дальше и дальше. И, наконец, умолк совсем.
        В лесу стало тихо. Деревья стояли неподвижными великанами и не шумели листвой. Может быть, им так полагалось — молчать на рассвете, а может быть, они молчали потому, что приглядывались к ней. К девочке, вернувшейся к ним из легенды…
        Они молчали. Они были свидетелями того, что произошло здесь много лет назад, и, наверно, им нечего было добавить к рассказу о Сашином болоте.
        Это она, Дина, могла добавить к нему многое…
        Но вот тишину леса нарушил сильный, протяжный, тревожный зов. Поезд! И Дина встала.
        Она с трудом перебралась через ручей, выбралась на тропинку и пошла от дерева к дереву в ту сторону, куда звал ее гудок. Туда, где за вершинами деревьев вставало солнце.

* * *

        Оно уже пылало ярким золотым светом там, на самом краю горизонта. Дина увидела его, когда деревья, плотной стеной обступившие ее, наконец, расступились, и открылась уже знакомая ей станция без вокзала и без перрона. На железнодорожном пути стоял поезд.
        — Две минуты,  — сказал кто-то, пробегая мимо нее к вагонам. И Дина пошла тоже к вагонам.
        «Две минуты, две минуты, две минуты. На Пензу? Почему на Пензу? Мне нужно на Москву!»
        Она ухватилась за поручни, но подтянуться не было сил. Сзади ее подтолкнули, втащили на подножку.
        Она вошла в вагон, хотела сесть на скамью, но ноги не удержали ее, и она, плавно взмахнув руками, опустилась на пол, уткнувшись лицом в чьи-то прохладные ладони.
        Кто-то трогал Динины руки, лоб, встревоженно говорил что-то. Потом ее взяли под руки, повели, понесли назад, к двери… Дина попробовала вырваться, потому что забыла что-то там, в вагоне… Ей подсунули под руку плащ. Она оттолкнула его — нет, не то! Забыла девчонку с русалочьими глазами. Везла ее брату Андрею. Показать… Андрей! Чудо природы… Почему чудо?..
        — Не плачь, не плачь!  — успокаивали ее.
        Какая-то девушка, тревожно заглядывая ей в лицо, говорила:
        — Ничего, ничего! Пройдет! Еще приедешь к своему Андрею.
        — Приеду,  — сказала Дина.
        Нет, она не то хотела сказать. Что-то другое. Спросить о чем-то. Но эта девушка, наверно, не ответит — не знает.
        Почему чудо?
        Вспомнила! Потому что они близнецы, а не похожи!
        И она думала: Иван Чижиков умер для нее сегодня ночью. А он живет! Иначе бы она не полезла в болото! Это он взял ее сзади за плечи крепкими отцовскими руками, хотя никто-никто не собирался спрашивать у него совета, и толкнул ее в черную трясину!.. Он живет и в ней, и в Андрее, этот человек, которого никогда не было на свете! Он живет, и уж ничего с этим не поделаешь, потому что у него лицо Маринкиного отца, спасшего их всех троих, и глаза Саши Чижиковой…
        Зашумел, загудел уходящий поезд, и на маленькой станции сразу стало тихо.
        Молчали люди, обступившие Дину. Молчал недальний лес. Не шевелился ветер. И от этой тишины у Дины вдруг тихонько зазвенело в ушах, словно знакомая звонкая пила запела ей свою старую песню.
        Дина хотела прослушать песню до конца, но ее оборвал яркий луч света, ударивший Дине прямо в глаза. Это светило солнце.

* * *

        А по извилистой дороге-реке, удивленно косясь глазом на девчонку с растрепанными косами, погонявшую его изо всех сил, летел на помощь к Дине сумасшедший Барбансон.
        — Скорее! Скорее!
        Впереди бугор, крутой и высокий. Кто-то положил — еще вечером, наверно,  — букет цветов к подножию обелиска. Цветы большие, розовые — те, что растут в палисадниках,  — сникли, но еще не успели увянуть.
        — Сейчас понесет!  — крикнула Саша.  — Прыгай, Маринка! Прыгай на землю! Разобьет насмерть!
        — А я знаю!  — закричала над ее ухом Маринка.  — Я знаю, кто там!
        — Прыгай!..
        — Я догадалась!  — снова крикнула Маринка.  — Она мне сказала только: «Я знаю!» Вчера! Она мне больше ничего не сказала! А я догадалась! Я поняла, кто там!
        — Кто?..
        — Иван Чижиков!  — крикнула Маринка, спрыгивая на дорогу.
        Может быть, это было началом новой легенды! Самой интересной и самой таинственной из всех, которые знала Саша! Она натянула вожжи, пытаясь остановить Барбансона… Но тот крылатой птицей рвался вперед, и она не стала его удерживать.

        Дом на Орловой улице

        Отец звал их к себе на новое место давно, а мать все никак не решалась ехать. Уж лучше бы его послали куда-нибудь на Крайний Север или Дальний Восток, а то в какой-то ничем не примечательный райцентр области — в маленький-премаленький городок где-то в степи. А потом, когда отец уже, наверное, и ждать-то их перестал, они все-таки решили двинуться в путь. Не в первый раз, в конце концов! Это они здесь так надолго задержались, а до этого так и путешествовали без конца с одной новостройки на другую. «Ничего не поделаешь!» — грустно сказала мать и принялась собираться.
        Дел было немало. Нужно было отправить багажом ящики с книгами, зимние пальто, письменный стол и множество других вещей. Нужно было раздать знакомым и соседям клетку с канарейкой, аквариум и котенка Ваську, выписаться из домовой книги, взять документы из школы, где училась Лида. «К тому же,  — сказала мать,  — говорят, там чай «экстра» не всегда бывает, и черный перец ни за что не достанешь. Надо еще побегать по магазинам».
        Позавчера Лиде исполнилось тринадцать лет, и этот день рождения среди сутолоки, сборов и суматохи, без подарков и без гостей прошел незаметно и невесело. Да и вообще в доме было невесело. Мать плакала и жаловалась то на отца, то на его начальство.
        А Лида, чтобы не попадаться сердитой матери на глаза, целыми днями пропадала на Волге. Прощаться было не с кем. Все подруги разъехались: кто в деревню к родным, кто в пионерский лагерь, кто вместе с родителями кататься на теплоходе по Волге, а Наташа Лапшина, Лидина подруга, уехала отдыхать в Крым. Только вчера Лида получила от нее письмо. Наташа писала про море («понимаешь, я увидела его из окна автобуса, когда ехали через горы, и сначала не поверила, что это и есть море! Лежит выше земли, огромное-огромное, с полнеба»), про Аю-Даг («это в переводе означает «Медведь-гора», про него даже легенда есть, я тебе расскажу когда-нибудь»), про лавры («лавровый лист, оказывается, растет в виде больших круглых, как шапки, кустов»).
        Лида часами сидела на берегу, опустив ноги в теплую, нагретую летним солнцем волжскую воду. Лето было жаркое. На набережной у киосков «воды — мороженое» стояли длинные очереди.
        Лиде не хотелось уезжать. Новый город, новая школа, новые друзья! Было грустно расставаться с городом, в котором провела целых четыре года. А как расстаться с Волгой, со школьными друзьями, с Наташей Лапшиной?.. Но зато было радостно от мысли, что наконец-то она снова увидится с отцом. И даже уже не пощипывало в носу и не навертывались слезы на глаза, когда вспоминалась ей любимая песня отца. «Вот окончится бой, твой отец вернется домой»,  — так пелось в песне. Это была военная песня, которую пели в те годы, когда у Лидиного отца еще не было никакой Лиды и сам он был молодой-молодой.

* * *

        Поезд уходил поздно вечером.
        Глядя в окно вагона на все дальше и дальше уплывающие огни города. Лида с грустью подумала о том, что, может быть, никогда больше не увидит этих огней. Ей захотелось заплакать и тоже пожаловаться кому-нибудь на папино начальство.
        Она отошла от окна, забралась на верхнюю полку и свернулась калачиком, подложив под голову небольшой коричневый чемодан. Чемодан показался ей тяжелее, чем обычно. Значит, мать опять положила туда что-то постороннее. Она всегда прятала в этот чемодан то, что туда не полагалось прятать. И отец каждый раз сердился. И Лида сердилась. Потому что хранились в заветном коричневом чемодане отцовские ордена, кое-какие очень важные документы, кусочки стекла, похожие на звонкие радужные сосульки (это было первое стекло с первого завода, построенного отцом!) и небольшая деревянная шкатулка с резной крышкой, в которой хранилось кое-что еще более важное. И прятать в этот чемодан чай «экстра», перец и пакеты с макаронами вовсе уж не надо было бы!
        Лида тихонько вздохнула и повернулась лицом к стене.
        Поезд мчался через степь в маленький-маленький городок, который и на карте-то разглядишь только через лупу или толстые-претолстые очки.

* * *

        Городок оказался совсем крошечным, некрасивым, пыльным. Рядом протекала маленькая речушка. Куда этой лужице до Волги! Город протянулся к речке узкими одноэтажными улицами, не добравшись до берега каких-нибудь триста метров. И город, и речку Лида увидела еще из окна вагона, но разглядывать их не было времени. Лида изо всех сил всматривалась в узенький короткий перрон и старалась разглядеть среди встречающих отца.
        Но когда поезд, подойдя к перрону, остановился, и мать с Лидой вышли из вагона, отца они не увидели. Не встретил!
        Вместе с другими пассажирами они прошли через вокзал и оказались на небольшой пыльной площади.
        — Так я и знала!  — сказала мать, начиная сердиться.
        — Идем к нему на работу,  — предложила Лида, но мать горестно махнула рукой и сказала, что уж если отец не смог их встретить, значит, и в управлении его не найдешь, значит, мечется где-нибудь по объектам.
        Они отошли в сторонку, к щиту с объявлениями, и уселись на чемоданы. Ушел поезд, стало тихо, площадь опустела, а отца все не было и не было.
        Они просидели у щита на чемоданах не меньше часа, раз десять перечитали все объявления, выучив их почти наизусть: «Требуются, требуются, требуются», «Продается, продается», «Меняется». А вот еще одно, забавное: «Сдается комната, светлая, уютная, двор большой, забор высокий, постороннего влияния нет. Орловая, 12»…
        А потом к ним подошел смуглый, загорелый, пропыленный насквозь человек в синем плаще. Мать поднялась к нему навстречу.
        — Ну, что же это вы, Анна Николаевна!  — сказал он матери огорченно.  — Не ехали, не ехали, и вдруг телеграмма! А Владимира Алексеевича еще вчера в Саратов вызвали. Там прорыв. Наверно, его туда переведут… А он вас ждал-ждал, а потом и ждать-то перестал, и квартиру уступил… Вот какие неприятности!
        — Так я и знала!  — дрожащим голосом воскликнула мать.  — Вот всегда так: собирайтесь, приезжайте, а сам…
        — Да вы не расстраивайтесь, Анна Николаевна!  — воскликнул человек в плаще, хотя и сам был до смерти расстроен. Мы вас сейчас же устроим!
        — Спасибо! Лучше мы уж как-нибудь сами… Раз уж так, то мы сами… Вот… на эту самую Орловую пойдем,  — сказала мать, кивнув на щит с объявлениями и подхватив чемоданы.
        — Если папу переведут в Саратов, то ведь это хорошо,  — пробовала Лида утешить мать, шагая следом за ней с тяжелыми узлами в руках.
        Пропыленному человеку в плаще они ничего не дали тащить, и он остался у щита с объявлениями совсем огорченный и расстроенный. Зря все-таки мать так на него рассердилась. И зря, конечно, идут они разыскивать этот дом на Орловой улице с высоким забором, где нет постороннего влияния.
        Дом, о котором говорилось в объявлении, стоял на одной из самых глухих улиц, в маленьком неуютном дворе. С наружной стороны над воротами висела табличка «Дом 12, Орловая».
        Хозяйка дома, полная женщина лет сорока с ярко накрашенными губами, встретила их на пороге.
        — Проходите! Проходите! Милости просим!  — сказала она, распахивая перед ними дверь.  — Проходите!
        При этом она оглядела мать с ног до головы: от туфель на высоких каблуках до модной прически. Лиде это не понравилось, и она тоже оглядела хозяйку с ног до головы: от зеленых домашних шлепанцев с яркими помпонами до старательно завитых седеющих локонов. Хозяйка заметила Лидин взгляд и ласково потрепала Лиду по щеке.
        — Красавица какая! Глаза, как у цыганочки!
        Она провела их через темный коридор с деревянными стенами, покрашенными в зеленый цвет, через большую проходную комнату, тесно заставленную мебелью (здесь стоял буфет, два шкафа, диван, на стене висели большие старинные часы), в крошечную полутемную комнатку с низким окошком, распахнутым во двор. В комнате уместились лишь стол, кровать, да тумбочка, да еще оставалось место для раскладушки.
        На полу валялся мусор — прежние жильцы, видно, только-только съехали.
        — Вот она, ваша комната! Милости просим!
        — Ну!  — воскликнула мать.  — В такой квартире мы еще не жили! Стены деревянные, потолок деревянный…
        — Зато сырости нету!  — сейчас же возразила хозяйка.  — Солнышко насквозь все стенки прогревает. Вот только прибраться мы не успели, мусор еще не выгрузили… Ну, это мы сию минуточку!
        — Нет, уж мы сами,  — отозвалась мать и приказала Лиде снять платье и надеть халатик.  — Сейчас полы будем мыть.
        — Что вы! Что вы!  — засуетилась хозяйка.  — С дороги-то! Уставши. Да и маникюр вы, видно, недавно сделали. Попортите! Сейчас мы все устроим.
        Она распахнула окно и позвала:
        — Женька!
        Лида с интересом повернулась к двери: что это за Женька, который поможет уладить дело с мытьем полов?
        — Женька!  — еще раз крикнула хозяйка.  — Иди сюда.
        Но таинственный Женька не появлялся и не отзывался.
        Тогда хозяйка всплеснула руками, воскликнула «вот ирод, никогда не дозовешься!» и ушла куда-то во двор искать злополучного Женьку.
        Мать со вздохом сгребла в охапку валяющиеся на полу обрывки бумаги с чернильными записями «лекция № 1, лекция № 2», проворчала: «И какие тут могут быть лекции в этой дыре» и толщ ушла во двор — искать мусорный ящик. Лида осталась одна.
        Первым делом она выглянула в окно, выходящее во двор. Во дворе не было ни одного деревца. Вдоль забора тянулись огуречные грядки, среди засохших плетей желтели перезревшие огурцы. Валялись старые поржавевшие водопроводные трубы, стояла поломанная телега, валялись полусгнившие большие корзины. Узкая тропка вела к сарайчику, из раскрытых дверей которого доносилось кудахтанье кур. А на тропке стояла большая черная коза, жевала траву и смотрела на Лиду.
        — Как в деревне!  — весело подумала Лида.
        Старинные часы за стеной захрипели, видно, собрались бить. Но почему-то раздумали, похрипели-похрипели, бить не стали и, кажется, совсем остановились.
        И тут за Лидиной спиной раздался шорох. Лида обернулась.
        На пороге стояла девочка. Ей было лет четырнадцать. Русые волосы спускались на плечи двумя короткими косами, расплетенными до половины. Тугой, выгоревший на солнце вихор, падал на лоб. Серые глаза смотрели из-под длинных ресниц настороженно и враждебно.
        — Тебе кого?  — растерянно спросила Лида.
        Девочка повела плечом и усмехнулась.
        — Мне никого. Это я здесь кому-то нужна. Звали.
        «Женька!» — догадалась Лида.
        — Ты Женька! А я думала, что Женька — это мальчишка!
        Женька молча закинула косы за спину, вытащила из-за двери веник, отодвинула в сторону столик и тумбочку и принялась подметать пол.
        Женька подметала, а Лида ползала следом за ней на коленях, подсовывая сор под веник, и прилагала все усилия к тому, чтобы завязать знакомство! Но эти усилия пропадали даром.
        — А у нас на прежней квартире пол линолеумом был покрыт. Такой пол и мыть не нужно: тряпкой протрешь, и все,  — говорила Лида.
        Женька молчала.
        — А как ваша речка называется? Маленькая она у вас какая. В ней, наверно, и искупаться-то как следует нельзя. Ты Волгу видела?
        Женька молчала.
        — А у меня подруга в этом году в Крым отдыхать поехала. Недавно письмо прислала. Она моя самая лучшая подруга. Мы с ней в одном доме жили. У нас двор зеленый, деревьев много. А почему у вас во дворе телега какая-то стоит?
        Женька наконец-то отозвалась:
        — Пусть стоит. Может, пригодится в хозяйстве. У нас хозяйство большое. Куры, огород, коза вон пасется,  — и, помолчав, с издевкой добавила: — Квартиранты есть.
        — Квартиранты?  — обиделась Лида.  — Какое же мы хозяйство? Мы люди!
        — Все равно, раз доход приносите, значит, хозяйство,  — с глубоким презрением ответила Женька.
        — Ну, что ты такая!  — огорченно воскликнула Лида.
        — Какая?
        — Никак с тобой не познакомишься!
        Тогда Женька принесла из кухни пустое ведро, поставила его перед Лидой и сказала насмешливо:
        — На вот, иди с колонкой познакомься. Налево, за углом.
        — А у нас на прежней квартире,  — начала было Лида, но Женька перебила, подталкивая ее к двери:
        — Кран не забудь закрыть, а то штраф заработаешь!
        Лида даже не успела сказать, что не привыкла к тому, чтобы ею командовали какие-то посторонние девчонки.
        Носить воду из колонки ей еще никогда не приходилось. Она расплескала половину воды, облила тапочки.
        А когда она со своим легоньким полупустым ведром вернулась к калитке дома, то увидела у калитки какую-то девчонку с рыжими кудрявыми волосами и со вздернутым носом, покрытым крупными яркими веснушками. В руке у девчонки был пустой молочный бидончик. Девчонка, увидев Лиду, радостно подскочила, звякнув крышкой бидончика, и бросилась к Лиде с распростертыми объятиями.
        — Тебя Лидой зовут, да? Я слыхала, как твоя мама сейчас звала: «Лида! Лида! Лида!» Это твоя мама в сером платье? В полоску, да? А ты за водой пошла, да? Ты Лида, да? А я Шлепкина с соседнего двора. А ты насовсем сюда приехала?
        — Не знаю,  — растерянно ответила Лида, попятившись к калитке.  — Не знаю. Как папа… Его в Саратов вызвали. Там прорыв, и его вызвали. И… и у нас дел столько. Я к маме!
        — И я!  — сейчас же воскликнула Шлепкина и следом за Лидой ринулась во двор.
        — А ты с Женькой Долининой не водись,  — говорила она таинственным шепотом, шагая рядом с Лидой через двор к крыльцу дома и придерживая крышку бидончика указательным пальцем, чтобы не звякала.  — Ей уже скоро сто лет будет, а она все в седьмом классе. Ее Вера Петровна каждый год за первую парту сажает. Говорит: «Я спокойна, когда Долинина у меня перед носом». Ты Женьку уже знаешь, да? Ее вся наша Орловая знает. И меня тоже знает… Ты, наверно, думаешь, почему Орловая, да? А я не знаю, почему. Я тоже об этом думаю.
        Женька встретила их на крыльце дома. Не глядя на рыжую девчонку, она негромко сказала:
        — А ты, Шлепкина, отсюда катись!
        — А я и не к тебе вовсе!  — сейчас же отозвалась Шлепкина.  — Я к тете Поле за молоком.
        — Нет еще никакого молока.
        — А я бидончик оставлю.
        И Шлепкина нырнула в раскрытую дверь дома.
        — А у нас на прежней квартире водопровод был. Кран откроешь, и все,  — сказала Лида Женьке, разглядывая со смущенным видом свои размокшие тапочки.  — А эти цветы у забора твоя мама посадила, да?
        Женька мельком глянула на Лиду, взяла у нее из рук ведро, потом посмотрела на Лидины тапочки и презрительно усмехнулась.
        И уже уходя в дом, она обернулась в дверях и сердито бросила:
        — Нет. Не мама.

* * *

        Женька лежала на песке, закинув руки за голову. Песок был грязно-желтого цвета, засоренный осколками бутылочного стекла и шелухой семечек. Но все-таки здесь, на небольшом поросшем кустарником островке, песок был чище, чем на городском берегу.
        Степнянка протекала мимо, не торопясь. Если бросить в нее щепку, то, может быть, когда-нибудь она доплывет до Каспийского моря. Раньше Женька почти каждый день отправляла в далекое путешествие к морю тщательно обструганные столовым ножом щеночки, прутики и даже бумажные кораблики. А теперь она выросла, и ей кажется странным, что она могла когда-то заниматься такими пустяками. Вот если бы самой отправиться путешествовать! Вот если бы сейчас этот маленький песчаный островок, на котором сейчас лежит Женька, вдруг сдвинулся бы с места и поплыл куда-нибудь далеко! Подальше от дома на Орловой улице…
        В маленькой самодельной коробочке из синего картона Женька бережно хранила небольшую пожелтевшую от времени фотографию. Молодой темноволосый солдат с черными, как уголь, глазами, в новенькой гимнастерке, а рядом молодая женщина в пестром платье, с глазами светлыми и добрыми. Полина Ивановна, тетка, называла эту женщину «покойницей-сестрицей», старые знакомые Женькиной семьи Елизаветой или Лизой. А Женька на обратной стороне фотографии большими печатными буквами написала: «Мама».
        Женькина мать умерла в первый послевоенный год. Женька родилась, а она умерла…
        Когда Женьку спрашивали о темноволосом солдате на фотографии, называя его непривычными и чужими словами «твой отец», сна сухо отвечала:
        — Может, на войне убили, а может, в плен сдался. Может, и сейчас где-нибудь живет,  — кто знает. Разыскался, если бы захотел.
        Глядя на Женьку, тетка часто сокрушалась:
        — Эх, хоть бы от матери что хорошее взяла! Вон она какая чистенькая была да светлая. А ты вся в отца уродилась! Даже вихор вон на лбу, как у него.
        Женьке не хотелось быть похожей на него! И, глядя на фотографию, она говорила упрямо:
        — И вовсе не в него. Он вон черный какой-то.
        — И вовсе он не черный!  — сердилась тетка.  — У него и волосы светлые, и глаза голубые. Это уж фотограф виноват. Так снял… Скажи вот спасибо — я у тебя есть, фамилию вон свою дала, имя придумала. Обувку, одежку…
        И тетка, сердито покачивая головой, добавляла:
        — Побросали! Корми, пои, как знаешь! Обувай, одевай! Ух, я бы твоего отца! Попался бы он мне только!
        Тетка нигде не работала. Жили они с Женькой на доходы от хозяйства. А хозяйство было большое: две козы, куры, огород, квартиранты. Это здесь, в городе. А было еще хозяйство в Анисовке, что в двадцати километрах отсюда. Там был сад, корова и еще один огород. Правда, хозяйкой считалась старенькая родственница Полины Ивановны, но у нее все равно не хватало сил на это хозяйство, и тетка ездила помогать. Приезжала она из Анисовки нагруженная корзинами, бидонами и узлами. На базаре у нее даже было свое облюбованное место.
        Во дворе, засаженном помидорами и огурцами, было множество интересных, но никому не нужных вещей: валялись старые водопроводные трубы, стояла неведомо как попавшая сюда полуразвалившаяся телега, огромной грудой лежали полусгнившие корзины для яблок. Трубы давно уже можно было сдать сборщику металлолома, телегу пустить на топку, корзины выбросить, но тетка все это добро берегла и очень боялась, как бы телегу, трубы и корзины не украли, потому что они еще «могли пригодиться в хозяйстве». Иногда Женьке казалось, что и она-то, Женька, появилась в ломе на Орловой улице только потому, что тоже могла пригодиться в хозяйстве.
        Вчера хозяйство пополнилось — вселились новые квартиранты. Тетка будет брать с них двойную плату: деваться им все равно пока некуда. Девчонка — черная, как цыганка, немного смешная и, наверно, хорошая. Ее отец строит возле города большой завод. Обе они — и девчонка, и ее мать — какие-то суматошные, шумные. Дом после их приезда сразу ожил и стал веселее. Тетка вчера уже дала строгий-престрогий наказ Женьке: «Ты их из проходной комнаты выживай! Шуми, тарахти чем-нибудь! Пусть там, у себя, сидят…»
        Яркое, по-летнему жаркое солнце уже давно скрылось за горизонтом. Пора домой. Женька вздохнула и поднялась. Горячий песец пригревал подошвы босых ног — летом Женька всегда ходила босиком. Она сняла с себя платье, обмотала его тюрбаном вокруг головы и, с разбега бросившись в воду, поплыла к берегу.
        Выйдя из воды, она несколько минут походила взад и вперед по берегу, чтобы обсохнуть, потом натянула на себя платье и медленно побрела по пыльной глухой улице к своему дому. Улица называлась Орловой, хотя никаких орлов никто здесь никогда не видел. Не видела их и Женька — ни живых, ни мертвых, ни на воле, ни в зоопарке. Скорее улицу следовало бы назвать Голубиной: голубей здесь было много.
        Калитка оказалась запертой, и Женька, чтобы лишний раз не встречаться с теткой, перелезла через забор — она это делала не в первый раз.
        Во дворе она натолкнулась на Лиду.
        Горько всхлипывая, Лида черпала ладонью мутную зазеленевшую воду из кадки, стоящей у сарая, и лила ее на свое новенькое, белое с голубыми горошками, платье. Кто же знал, что скамейка возле дома недавно покрашена! Теперь весь подол в синей краске! На скамейках всегда объявления вешают: «Осторожно, окрашено!» Как теперь показаться маме?.. Заслышав Женькины шаги, Лида вздрогнула и подняла голову.
        Женька стояла, заложив руки за спину, и смотрела на Лиду с участием и немного насмешливо.
        — Водой из этой кадки только до конца испортишь. Она все лето стоит, застоялась,  — сказала она дружелюбно.
        — Ага,  — согласилась Лида.  — В ней даже какие-то лягушки плавают.
        — Да ты не реви! Отмоется!
        — А чем же я отмою? Вода-то на кухне. А там мама! Она же меня убьет!
        — Убьет? Да тебя, небось, ни разу и не лупили как следует!
        — Лупили!
        — Не лупили!
        — Лупили!
        — Ну, ладно. Я тебе твое платье отстираю. Идем.
        — А куда?  — забеспокоилась Лида.  — Далеко?
        — Далеко.
        — Ой, я не пойду далеко!
        — Ну, как хочешь.
        — Ладно. Идем,  — сказала Лида упавшим голосом.  — Знаешь, а у нас на прежней квартире можно было в ванне стирать. Воды нальешь, и все…
        Женька молча взяла Лиду за руку и потащила ее за собой в дальний угол двора. Здесь она, поставив одну ногу на край телеги, легко подтянулась на руках и быстро перелезла через забор.
        — Лезь,  — раздалось за забором.
        Оказалось, что лазать по заборам не такое уж трудное дело. Лида и опомниться не успела, как очутилась на улице, по ту сторону забора.
        Женька снова схватила ее за руку и потащила за собой. Через несколько минут они оказались на пустынном берегу Степнянки. Берег Степнянки — не то, что берег Волги. Здесь не было ни пристани, ни речного вокзала, ни спасательной станции. Виднелось лишь несколько лодок, привязанных к врытым в землю колышкам веревками.
        Девочки пошли берегом по направлению к маленькому заросшему кустарником островку, видневшемуся метрах в пятнадцати от берега. Когда островок оказался напротив них, Женька остановилась.
        — Туда поплывем,  — кивнула она головой на остров.  — Снимай платье.
        Лида беспомощно затопталась на месте.
        — Ну? Что же ты?
        — А я… я плавать не умею.
        Женька презрительно сощурила глаза.
        — Эх ты! Волга!
        Она повернулась и пошла обратно. Лида медленно поплелась сзади. У низко склонившегося к воде дерева Женька остановилась, вошла по колена в воду и откуда-то из маленькой спрятанной в зелени кустов пещерки вытащила небольшой плот — три бревнышка, связанные веревкой.
        — Снимай тапочки, лезь на плот!
        Лида немного побледнела, но показать себя трусихой перед этой задирающей нос девчонкой ей не хотелось. Она скинула тапочки и прыгнула на плот. Плот сейчас же погрузился в воду, вода залила Лиде ноги. Девочка испуганно присела на корточки и вцепилась в бревна руками. Подталкивая одной рукой впереди себя плот, Женька поплыла к острову.
        У Лиды тихонько постукивали зубы, но она не показывала виду, что боится, и даже строго спросила у Женьки:
        — А как этот остров называется?
        — Никак,  — ответила Женька.  — Он без названия.
        — А у нас на Волге нет таких,  — гордо сказала Лида,  — у нас все с названиями. А этот плот тоже без названия?
        — Тоже.
        — Ты его сама связывала?
        — Нет. Николаша.
        — А как же мы без спросу?
        — А он Николаше не нужен. Николаша тоже плавать умеет.
        — Я бы тоже умела, да мама все боится, что я утону…
        — Эх ты, Волга!
        Через несколько минут плот мягко ткнулся в песчаный берег острова, и Лида с Женькой выбрались на сушу.

        Островок был совсем крохотный — шагов тридцать в длину. Протянулся он как раз посередине речки, на разном расстоянии от обоих берегов, только к городскому берегу вытянулся узким песчаным мысом, словно пытался дотянуться до берега и не дотянулся.
        Пока Женька возилась с Лидиным платьем, Лида сидела у воды и от нечего делать просеивала сквозь пальцы крупный, еще не потерявший солнечного тепла песок. Уже наступили сумерки, воздух похолодел, облака над головой потемнели, и от них тоже повеяло холодом. В небе начали загораться первые звезды, в городке на том берегу — первые огни.
        Наконец Женька в последний раз прополоскала платье и, отжав воду, велела Лиде надеть его.
        — Так скорее высохнет и гладить не придется. Отвиснет.
        В сумерках нельзя было разглядеть, отмылась краска с платья или нет.
        — Отмылась,  — успокоила Женька Лиду.  — Я песком терла. Помогло. Я уж знаю. Да ты не стой на месте, бегай. Так скорее высохнет, и ты не замерзнешь.
        В мокром платье, облепившем тело, Лида бегала с одного конца острова на другой минут пятнадцать. Потом, спохватившись, что уже поздно и что ее, наверно, уже ищут, заторопила Женьку домой.
        Но когда они вернулись к тому месту, где у большого куста оставили плот, плота не оказалось. Они обошли остров кругом, заглянули под каждый кустик у воды. Плота не было.
        — Унесло,  — спокойно сказала Женька.  — В Каспийское море поплыл.
        У Лиды потемнело в глазах.
        — Как же теперь?.. Как же я?
        Женька пожала плечами.
        — А я почем знаю.
        В мокром платье было холодно. От холода и от страха Лиду стала бить лихорадка.
        — Нужно кричать,  — прошептала она дрожащими губами.  — Может быть, кто-нибудь услышит.
        — Кто ж услышит? Видишь; на берегу никого нет.
        Лида опустилась на песок и тихонько заплакала.
        — Не реви,  — негромко сказала Женька.  — Скоро дядя Матвей на рыбалку мимо на лодке поедет. Крикнем ему — перевезет.
        — А когда он поедет?
        — А я почем знаю?
        Лида снова заплакала.
        — Не реви,  — снова негромко сказала Женька.  — А то вот возьму и уплыву. Одна останешься.

        Лида умолкла. Уже совсем стемнело. Городок на противоположном берегу стал казаться каким-то чужим и далеким, словно Лида ни разу и не была там. Мать, наверно, уже спохватилась и разыскивает Лиду. Еще подумает, что она утонула или под машину попала. И зачем только она сюда забралась? Лида всхлипнула.
        — Не плачь,  — сказала Женька.
        Ее голос теперь звучал немного мягче и ласковее. Она опустилась на песок рядом с Лидой и обняла ее за плечи. От прикосновения ее худенькой легкой руки Лиде сразу стало теплее.
        — Не плачь,  — еще раз сказала Женька.  — Хочешь, я тебе про этот остров интересную историю расскажу. Хочешь?
        — Хочу.
        Женька придвинулась поближе к Лиде и дрожащим от возбуждения голосом стала рассказывать.
        — Здесь во время войны, когда фашисты сюда пришли, партизанский отряд воевал. Как ни старались фашисты, никак не могли отряд этот уничтожить. А командира отряда так все и прозвали: «неуловимый», потому что его никак изловить не могли… И знаешь, где этот отряд скрывался?
        — Где?  — шепотом спросила Лида.
        — На этом самом острове, где мы с тобой сейчас сидим.
        — Правда? На этом самом?..
        У Лиды по спине забегали мурашки, она зябко поежилась и натянула на колени подол все еще не высохшего платья.
        — И вот, слушай дальше,  — продолжала Женька.  — Узнали фашисты про этот остров… Обстреляли его сначала из автоматов, потом из пулеметов, потом из пушек. «Ну, думают, уничтожили всех, перебили…» И вдруг ночью партизаны набросились на них с тыла! Целый полк перебили. Остальные фашисты разбежались — испугались, подумали, что мертвые воскресли!.. А оказалось, что партизаны от острова к берегу подземный ход вырыли, под речкой его провели…
        — Да?..  — шепотом спросила Лида.  — А где же он, подземный ход?
        — Засекречен!  — таинственно прошептала Женька.  — Никто, кроме тех партизан, не знает… Я весь остров обыскала — нет ничего… Давай вместе поищем. Завтра. Хорошо?
        — Ага! Поищем! Может, тайну какую откроем!
        — Откроем!  — поддержала ее Женька.
        Лида тоже знала одну военную историю. Только не такую интересную, без подземного хода и партизан.
        — Мой папа тоже воевал,  — сказала она тихо.  — И я тоже всяких военных историй полным-полно знаю. Например, как папа мост в сорок первом году взрывал. Когда наши отступали… Все бы, конечно, хорошо обошлось, если бы их фашисты не обнаружили. Вот тогда Ефимова и ранили, это папин товарищ — Ефимов. Тогда он говорит папе: «Полай к мосту один, я все равно не доползу». Папа один к мосту пополз. И только он до моста добрался, как Ефимов по фашистам стрелять начал — это, чтобы от моста внимание отвлечь. Тут по нему огонь открыли…
        — Убили?  — равнодушно спросила Женька.
        — Почти. Из него потом пуль двести вытащили.
        — Так уж и двести!
        — Если тебе неинтересно, так я могу и не рассказывать,  — обиделась Лида.
        — Интересно. Давай дальше.
        — Дальше?  — смущенно переспросила Лида.  — А уже все.
        — Все?  — разочарованно протянула Женька.  — Да таких подвигов во время войны полно насовершали!
        — Полно!  — возмутилась Лида.  — Сама вот такой соверши, а потом и говори! И, если хочешь знать, его потом все равно убили. Почти уж под самым Берлином. В атаке. А война потом уже скоро кончилась…
        Она умолкла. Подвиг Ефимова, о котором отец всегда рассказывал с волнением, ей вдруг тоже стал казаться не таким уж и стоящим. Это все-таки не перебитый партизанами немецкий полк…
        Девочки долго молчали. Потом Лида сказала:
        — Интересно, который час? Часов десять, наверно?
        — Больше.
        Огромное небо над головой пестрело яркими звездами, на противоположном берегу город озорно подмигивал электрическими огнями, и нельзя было разобрать, где кончаются небесные звезды и где начинаются электрические. Звезды мерцали, перемигивались, подмигивали, словно дразнили Лиду. И Лида, глядя в небо, сказала тихо:
        — Звезды здесь у вас какие-то ненормальные… Перемигиваются… Дразнятся.
        — Шепчутся,  — сказала Женька задумчиво.
        — Что?  — Лида рассмеялась.  — Ну и придумала!
        — Шепчутся!  — упрямо повторила Женька.  — Когда вот так тихо, они всегда шепчутся. Ты прислушайся хорошенько.
        Лида прислушалась, но ничего не услыхала.
        — Ерунда какая,  — сказала она наконец.  — Ну о чем они могут шептаться? Ну о чем?
        Женька помолчала, отодвинулась от Лиды и сухо сказала:
        — Не знаю.
        Обиделась, наверно.
        — Женя!  — окликнула ее Лида.  — Ну и пусть шепчутся. Расскажи еще что-нибудь.
        Женька молчала. Лида легла на песок, прижалась щекой к Женькиному плечу и стала смотреть на звезды. Они по-прежнему мерцали, перемигивались, а может быть, и шептались — кто их знает.
        Потом звезды почему-то стали большими, яркими, толстыми и, как веселые солнечные зайчики, начали мелькать у Лиды перед глазами. Лида улыбнулась, еще теснее прижалась к Женькиному плечу и уснула.
        …Проснулась Лида на рассвете. Не сразу сообразив, где она и что с ней, Лида привстала, села на сырой холодный песок и огляделась по сторонам. Утренний воздух был тяжелым и прохладным. Над сонной, ленивой Степнянкой стоял туман.
        Женька лежала рядом на песке, сладко посапывая во сне. Лида дрожащими руками стряхнула песок, приставший к платью, и растолкала Женьку.
        — Ой, что же теперь будет?.. Что же теперь будет?  — повторяла она побледневшими губами.  — Что же теперь будет?
        Женька протерла глаза, удивленно огляделась по сторонам и спокойно спросила:
        — Проспали?
        — Что же теперь будет?  — повторяла Лида, прижав ладони к щекам.  — Как же это мы?
        Женька поднялась и кивнула Лиде:
        — Пошли!
        Они дошли до того места, где остров выдавался вперед маленьким песчаным мысом. Женька, приподняв подол платья, вошла в воду и медленно пошла к городскому берегу. Сначала вода была ей по щиколотки, потом по колена, потом чуть выше колен, а Женька все шла и шла. Потом вода опять стала ей по колена, потом по щиколотки. Женька все дальше и дальше уходила к берегу, а Лида, разинув рот, смотрела ей вслед. Вот Женька вышла на берег и, оглянувшись, издали помахала Лиде рукой.
        Речку можно было перейти вброд!
        Лида чуть не задохнулась от негодования и, как была — в тапочках — ринулась в воду, взметнув огромным веером брызги.
        Еще не добежав до берега, на котором стояла Женька, Лида закричала:
        — Как тебе не стыдно! Зачем же ты меня здесь держала? Я… я маме скажу! И Полине Ивановне!..
        Женька молча стояла на берегу и поджидала ее. Выбежав на берег, Лида от возмущения затопала ногами, из тапочек фонтаном брызнула вода.
        — У меня мама… Беспокоится! Может быть, у нее разрыв сердца из-за меня! Нет, из-за тебя!
        — Вернешься!  — огрубила Женька.
        Тогда Лида совсем вышла из себя от возмущения:
        — У тебя нет матери! Поэтому тебе все равно…
        Женька подняла на Лиду такие печальные глаза, что Лида мгновенно умолкла.
        Девочки медленно поплелись к городу. Лида, еле-еле передвигая ногами, горько плакала. Какая-то расплата ожидает ее дома? В довершение всего теперь, при ясном утреннем свете, можно было хорошо рассмотреть, что вся краска на платье осталась целой и невредимой, а голубые горошки на подоле отстирались замечательно.

* * *

        Ничего такого уж страшного не произошло. Правда, мать плакала. Плакала и говорила, что Лиде надо было бы благодарить бога за то, что ее мать осталась живой в эту ночь, но бога нет, и поэтому пусть Лида благодарит отделение милиции, где ее мать целых два часа отпаивали валерьянкой…
        Но зато Женьке здорово досталось. Даже в этой, самой дальней «квартирантской» комнате было слышно, как тетка громко кричала на Женьку.
        «Так ей и надо!» — злорадно думала Лида.
        Но потом тетка умолкла, в доме наступила тишина, и Лиде сразу стало грустно. Она побродила по дому, потом вышла во двор, погуляла среди огуречных грядок и, наконец, решила, что Женьке надо сказать что-нибудь хорошее.
        Но ничего хорошего в этот день она Женьке не сказала. Когда чуть позднее мать, собираясь куда-то идти, у зеркала повязывала голову шелковой косынкой, Лида сообщила ей, что, оказывается, остров, на котором они с Женькой провели ночь, не простой, а с подземным ходом, который вырыли партизаны, когда здесь были фашисты.
        Мать засмеялась:
        — Какие фашисты? Их здесь никогда и не было.
        — Как не было?
        — Вот так и не было! Во время войны здесь глубокий тыл находился.
        — Тыл?  — растерянно пролепетала Лида.  — Глубокий?.. Да! Конечно!
        «Обманщица Женька! Не успели еще как следует познакомиться, а она уже два раза так бессовестно надула! Ну, я ей покажу! Я ей покажу!»
        Она нашла Женьку во дворе, за сараем. Женька сидела на заборе и штопала носки.
        — Здорово ты умеешь сочинять!  — дрожащим от обиды голосом воскликнула Лида, стараясь вложить в эти слова как можно больше презрения.  — Здорово! Подземный ход! Партизаны! Целый полк перебили! Здорово!
        — А что?  — невозмутимо произнесла Женька.  — Если бы не сочинила, неинтересно было бы. Искали бы… Может, и нашли бы чего. Может, что поинтереснее подземного хода нашли бы!
        — Может, и нашли бы!  — запальчиво крикнула Лида.  — Может, и нашли бы! Только зачем обманывать?
        — А ты привыкай,  — спокойно ответила Женька.  — Тебя еще и не так когда-нибудь обманут.
        — Кто?
        — Да найдется кто-нибудь… Вон ты про своего Ефимова тоже неплохо сочинила.
        Лида чуть не захлебнулась от обиды.
        — Я?.. Сочинила?.. Я доказать могу! У меня доказательства! Идем! Докажу!
        Лида схватила Женьку за руку к потащила ее к дому.
        В комнате у них никого не было — мать была на кухне. Лида вытащила из-под кровати коричневый чемодан и, откинув крышку, достала из него шкатулку из полированного дерева с резной крышкой.
        — Вот!
        — Ну и что там?  — без всякого любопытства спросила Женька.
        — Сейчас!
        Лида достала из шкатулки маленький сверток. Осторожно развернув шелестящую папиросную бумагу, она положила Женьке на ладонь карманные серебряные часы с кривой царапиной на крышке.
        — Вот. Это его часы.
        Женька погладила поцарапанную крышку и приложила часы к уху.
        — Стоят.
        — Стоят. Они сломаны. В них пуля попала. Одна в часы, другая в сердце…
        Лида взяла часы у Женьки из рук, снова завернула их в папиросную бумагу и вынула из шкатулки тоже бережно завернутую в бумагу фотографию.
        — Это он сам,  — сказала Лида шепотом, не сразу протягивая фотографию Женьке, а держа ее у груди.  — С женой снимался, когда в отпуск домой приезжал, в сорок пятом. Уже перед самой-самой смертью… Папа потом его жену разыскивал-разыскивал, да так и не разыскал. Замуж, наверно, вышла…
        И она протянула фотографию Женьке.
        Женька не поверила глазам! Это была точно такая же фотография, как та, что хранилась в маленькой самодельной коробочке из синего картона!.. Точно такая же, как та, на которой Женька большими печатными буквами написала слово «мама»!..
        С фотографии на нее внимательно и пристально глядел черными, как уголь, глазами молодой темноволосый солдат в новенькой гимнастерке. Рядом, положив руку на плечо солдата, стояла женщина в пестром платье, с глазами добрыми и ласковыми.
        — Только он не похож здесь,  — виновато продолжала Лида.  — Потому что у него и волосы светлые, и глаза голубые. А здесь он какой-то черный получился. Это уж фотограф виноват, так снял…
        Женька разжала пальцы. Фотография упала на пол.
        — Осторожно!  — сердито крикнула Лида.
        Она подняла фотографию, стряхнула приставшие к ней пылинки и снова спрятала ее к шкатулку.
        Женька сидела на корточках возле кровати. Пряди русых волос упали ей на глаза.
        — Ну? Что?  — торжествующе спросила Лида.  — Видела?
        Женька встала, одернула платье и, направившись к двери, сказала:
        — Все равно я тебе интереснее рассказала.
        И ушла.
        Нет, просто она еще недостаточно посрамлена! Лида бросилась вслед за ней, пробежала по коридору, выбежала на крыльцо — Женьки не было нигде. Лида обошла весь двор, заглянула даже к курам и к козе, которая встретила ее приветливым «ме-е-е»,  — Женьки нигде не было.
        Появилась она только к вечеру. Но поговорить с ней было некогда: мать засадила Лиду чистить к ужину картошку.

* * *

        За последние два дня Женька сильно переменилась. Похудела, осунулась и почему-то стала избегать Лиду. А Лиду, как нарочно, все время так и тянуло к ней. Все свои новости Лиде хотелось рассказывать не кому-нибудь другому, а именно Женьке.
        Сегодня утром Лида получила еще одно письмо от Наташи Лапшиной. В письмо были вложены мягкая веточка кипариса и открытка, на которой были изображены крутые скалы и море. Лида первым делом побежала искать Женьку, чтобы показать ей письмо.
        Нашла она ее во дворе за мусорным ящиком. Женька сидела в странной позе: обхватив руками голову, спрятав лицо в согнутых коленях.
        — Женька!
        Женька вздрогнула и подняла голову. Глаза у нее были красные. Похоже, что только сейчас она перестала плакать.
        — Тебе чего?  — спросила она угрюмо.
        У Лиды сразу пропала охота показывать ей письмо Наташи, и она спросила растерянно:
        — Женька, ты в седьмом?
        — В седьмом,  — глухо отозвалась Женька.
        — В «А» или в «Б»?
        — А тебе не все равно?
        — Так если ты в «А», то я тоже в «А» пробьюсь. А если в «Б», так в «Б».
        — Я в «Б»,  — отрезала Женька.  — А ты лучше в «А» просись.
        — Почему?
        — Там классная руководительница хорошая.
        — А в «Б» плохая?
        — А, Б!  — передразнила ее Женька.  — А и Б сидели на трубе. Отстань ты от меня, пожалуйста!
        Лида обиделась и хотела уже было уйти, но Женька вдруг спросила тихо:
        — И дети, наверно, у него остались?
        — У кого?  — не поняла Лида.
        — У него… у Ефимова.
        — Нет,  — покачала головой Лида.
        Она знала точно, что детей у Ефимова не было,  — так говорил ее отец.
        — Нет,  — повторила она еще раз.  — Детей у него не было. Никто не успел родиться.
        И, чтобы показать Женьке, что отец доверяет ей не только коричневый чемодан, а даже свои самые сокровенные тайны, она добавила:
        — А папа говорит, что он сына хотел. Димку… Мой папа тоже сына хотел, но он не больно расстроился, когда я родилась. Даже сказал: «Это хорошо. Если девочки родятся, войны не будет, примета такая есть»,  — тут Лида тяжело и глубоко вздохнула.  — Только вон, говорят, мальчишек все равно уже больше нас народилось.
        Тогда Женька вдруг спросила с обидой в голосе:
        — А какого он хотел сына?
        — Кто? Ефимов?  — Лида с недоумением пожала плечами, подумала немного и ответила: — Ну, конечно, умного, хорошего, храброго. Который обязательно бы подвигов насовершал.
        — Димку?  — усмехнулась Женька.
        — Ага. Димку.
        — А почему вы до сих пор часы в починку не отдали?  — вдруг спросила Женька.
        — А зачем?  — удивилась Лида.
        — А зачем они стоят? Как будто бы мертвые. Починить нужно. Пусть тикают.
        — А зачем им тикать?  — спросила Лида задумчиво.  — Ефимова-то все равно нет… И конечно, они мертвые. Одна пуля в них, другая — в сердце…
        Тогда Женька вдруг неожиданно грубо спросила:
        — Отец вас бросил, что ли?
        — Это почему?  — обиделась Лида.
        — А что же он не едет?
        — Приедет, когда нужно будет! Его в Саратов вызвали. Там прорыв, и его вызвали.
        — Не приедет,  — сказала Женька снова грубо.  — Сама говорила: он сына хотел.
        — Ну и что же!  — горячо воскликнула Лида.  — Да если хочешь знать, его самая любимая песня — про меня!
        — Какая песня?
        — Спеть?
        — Не надо!
        Тогда Лида окончательно обиделась.
        — Ну и пожалуйста!  — крикнула она.
        И, чтобы хоть чем-нибудь досадить Женьке, добавила злорадно:
        — А сейчас ты ревела! У тебя глаза красные!
        Она выбежала за калитку, хотя делать ей там совершенно было нечего. Она и так сегодня почти полдня проторчала у калитки, глядя, как в огромную свежевырытую траншею укладывают трубы.
        Постояв немного у калитки, прислонясь спиной к раскаленному занозистому забору, Лида вернулась домой. В сенях Полина Ивановна пожаловалась ей:
        — И тарахтят, и тарахтят под самыми окнами с утра. Всю улицу разворотили. К дому не подъедешь, не подойдешь. Вон Шлепкиным радио порвали. У нас радио нет — нам свет порвут. Твержу, твержу Женьке: иди покарауль, чтобы свет не порвали. Как об стенку! Ты Женьку не видела?
        — Нет,  — солгала Лида, хотя Женька и заслужила того, чтобы ее выдали.
        — Тогда ты карауль.
        «Вот еще!» — подумала Лида и вслух сказала:
        — А мне некогда.
        — Учат их, учат,  — рассердилась Полина Ивановна,  — прививают к труду, прививают, а толку-то никакого и нету!
        Лида потихоньку улизнула от рассерженной Полины Ивановны к себе. Мать встретила ее словами:
        — Ну что ты бродишь по дому, как привидение? Ходит, молчит, вздыхает.
        — И вовсе не привидение!  — возразила Лида.  — Наоборот, я сейчас с тетей Полей поругалась.
        — Новое дело! Из-за чего?
        — Она мне велела виру караулить, а я не стала.
        — Какую виру?
        — На нашей улице трубы прокладывают. Соседям радио порвали, у нас радио нет — нам свет порвут. Если майну кричат, значит, кран вниз идет, а если виру,  — значит, вверх. Значит, порвать могут.
        — Ну и покараулила бы эту самую виру,  — пожала плечами мать.  — Все равно без дела слоняешься.
        — Ну да!  — возмутилась Лида.  — Когда вира, так она сразу ругаться бежит. А зачем ругаться? Все равно порвут, потому что кран большой, а провода низко… А она говорит: «Пусть на нашей улице не прокладывают».
        — А что же эту самую виру Женька не караулит?
        — А Женьки нет,  — загрустила Лида.  — Сначала я ее за мусорным ящиком нашла, а теперь вот опять ее нету.
        — Господи!  — удивилась мать.  — Почему же за мусорным ящиком?
        В самом деле, почему за ящиком? И почему Женька ревела сегодня?..

        Тетка приехала из Анисовки поздно: солнце уже ушло со двора и с крыши дома. Теперь его увидеть можно было, лишь забравшись куда-нибудь высоко — на школьный чердак, например.
        Тетка вошла во двор, нагруженная узлами, корзинами и бидонами, и Женька с тоской подумала, что сейчас придется, наверно, тащить яблоки, помидоры и яйца к московскому поезду и предлагать все это пассажирам. Но тетка сказала:
        — Тащи-ка, Женька, все это добро в погреб. Завтра с утра на базар пойдем: Уморилась, мочи нету. На телеге пришлось до дому добираться. Хоть бы одна машина прихватила. Все, как черти, мимо, мимо!
        В погребе было сыро и холодно, но Женька не вылезала из него долго-долго. Она знала, что тетка сейчас снова начнет бранить ее за то, что она опять не отнесла сегодня в починку стенные часы. Тащить их в мастерскую Женьке совсем не хотелось: они были тяжелыми, а кроме того, в мастерской могли их, наконец-то, починить, и тогда бы они начали бить. А бой у них был протяжный и тоскливый, как колокол в церкви: «дон-дон!». Звон этот пугал Женьку. А тетка часы эти почему-то любила. «Ах, вы мои дорогие! Ах, вы мои золотые!  — упрашивала она их, когда они останавливались.  — Ну, давайте бейте же!»
        — Женька!  — раздался наверху теткин голос.  — Женька! Ирод! И куда ты запропастилась?
        Женька поудобнее уставила в ряд у стены корзины и бидоны и вылезла из погреба.
        — Ну, чего?
        — Я тебе говорила или нет? Говорила или нет, чтобы ты провода караулила? Говорила или нет? Все! Вира! Нету свету! Не горит: порвали! А они-то хоть бы что!
        Женька давно знала, что у тетки есть давние и непримиримые враги. Это были таинственные неведомые и невидимые «они». Заглох мотор у грузовика на улице — «у них всегда так». Повалило бурей дерево у ворот — «так им и надо». Порвались новые чулки — в этом тоже виноваты «они». Разве ж «они» хорошую вещь сделают!
        Теперь эти самые «они» получили точный адрес. Это были новые квартиранты.
        — Я им говорю: свет порвали, идемте ругаться, а они: «Зачем ругаться, и так починят». Тут работаешь, спины не разгибаешь, а они… Небось, свою в новые платья одевают, а у тебя вон на ноги обуть нечего. Ничего! Бог правду видит! Ты заявление-то написала?
        — Какое заявление?  — хмуро спросила Женька, хотя знала, что это за заявление. Она каждый год писала такое заявление. Писала и отдавала его Вере Петровне.
        — Вот тебе раз!  — воскликнула тетка, всплеснув руками.  — Долбила-долбила ей про это заявление, а она опять двадцать пять: «Какое заявление!» В школу заявление! На обувку!
        — У меня ж есть ботинки.
        — Мало ли что есть! Не мне ж одной тебя обувать! Ты, Женька, шуми там, тарахти. Пусть в своей комнате сидят, а к нам не лезут.
        «Надоело, сами тарахтите»,  — хотела сказать Женька, но удержалась — она и так уже второй день подряд только и делает, что грубит всем. «Ну, погоди,  — пригрозила тетка вчера.  — Вот сентябрь придет, в школу опять пойду, наговорю».
        На этот раз Женька сдержалась и промолчала. Тетка, удивившись, наверно, молчанию Женьки, ничего не сказала про часы.
        Минут через десять Женьку перехватила Лида.
        — Знаешь что!  — сказала она возбужденно, крепко ухватив Женьку за руку.  — Оказывается, на свете есть два Галифакса. Один в Канаде, другой в Англии. Может, и третий есть? Давай поищем!
        — И двух хватит,  — сказала ей Женька, пряча глаза.  — Куда ж их столько.
        Но Лида Женькиной руки не выпустила, видно, уж очень здорово хотелось ей с Женькой помириться.
        — Знаешь что!  — сказала она умоляющим шепотом.  — Идем ко мне Что я тебе покажу!
        И она потащила Женьку к себе.
        В пустой квартирантской комнате никого не было. Мать Лиды ушла куда-то — в булочную или гастроном. Лида подбежала к коричневому чемодану, откинула крышку, достала уже знакомую Женьке шкатулку… У Женьки екнуло сердце.
        — Вот,  — сказала Лида, доставая что-то из шкатулки.  — Смотри.
        На Лидиной ладони лежала горстка прозрачных сосулек. Они переливались радужным блеском и позванивали тихим хрустящим звоном. Зимой, коньками и снежинками, крутящимися вечерами вокруг уличных фонарей, повеяло от них.
        — Думаешь, настоящие?  — прошептала Лида.  — Вовсе нет! Из стекла. Это с первого папиного завода стекло. И завод первый, и стекло первое. Они у меня тут уже восемь лет хранятся.
        — Подумаешь — стекляшки,  — сказала Женька голосом, от которого тоже повеяло зимой и снежинками.  — Подумаешь, обыкновенные стекляшки. И что ты носишься со своим отцом!
        «Звяк!» — сухо звякнули сосульки на Лидиной ладони, потом хлопнула крышка шкатулки, и Лида молча ушла из комнаты, не взглянув в Женькину сторону.
        «За отца она мне не простит,  — с тоской подумала Женька, но все-таки плотно сжала губы, чтобы не крикнуть, не вернуть Лиду.  — Разве ж она не дура? Я бы на ее месте давно догадалась обо всем…»
        Только пусть уж лучше не догадывается!.. Ефимов! Герой! И вдруг рядом с ним жалкая босоногая Женька, которую каждый год с позором сажают за первую парту… Жалкая девчонка, которая торгует на базаре помидорами и яйцами, и которой ой как еще далеко до того самого Димки…
        Внезапно захрипели, заворчали за стеной часы, собираясь бить. Женька вздрогнула от неожиданности. Но часы бить не стали, похрипели, поворчали и остановились совсем. В комнате наступила какая-то тревожная, настороженная тишина словно кто-то ждал чего-то от Женьки. Женька зябко поежилась…
        Никто ничего не ждал. Это Женька сама от себя ждала чего-то — шкатулка, оставленная Лидой, стояла прямо перед ней, на тумбочке. Крышка прихлопнулась неплотно — щелка.
        Женька протянула руку, отдернула. Снова протянула. Крышка откинулась легко и бесшумно. Зато сосульки, лежащие сверху, тревожно зазвенели, когда Женька вытаскивала из-под них фотографию.
        Вот она. Точно такая же, как та, что хранится у Женьки. Только не такая затрепанная. Берегли.
        Женька не сразу взглянула на отца,  — она долго смотрела поверх его головы на белую каемку по краю фотографии. А потом взглянула.
        Он смотрел на нее прямо, в упор.
        Женька чуть отодвинула фотографию в сторону, но он все равно не отвел взгляда.
        «Я знаю, почему,  — подумала Женька.  — Когда его снимали, он смотрел в фотоаппарат. И поэтому теперь, куда бы я ни отодвигала фотографию, он все равно будет на меня смотреть».
        Он смотрел на Женьку, чуть приподняв брови и чуть улыбаясь. Только сомкнутые губы молчали.
        «Эх, ты!  — шепотом сказала ему Женька.  — Эх, ты! Помер и не узнал, что у тебя родилась я. И не Димка вовсе. А я. Женька».
        Затаив дыхание, она бережно положила фотографию в шкатулку под тревожные, снова всполошившиеся сосульки. Ее рука встретила ласковый холодок отцовских часов.
        Женька взяла их, приложила к уху. Прислушалась.
        Стоят. Мертвые.

* * *

        Лида, не торопясь, шагала к школе по пыльной низенькой улице. Улицу нельзя было назвать ни широкой, ни узкой,  — она была именно низенькой, только кое-где дома в два этажа, остальные — одноэтажные.
        Лида нарочно вышла из дома пораньше. Ей не один раз за свою жизнь приходилось переходить в новую школу, даже в середине года, она привыкла к этому и на новом месте осваивалась быстро. Но всегда было очень и очень неприятно входить впервые в класс в тот момент, когда там уже собрались школьники. Так и идешь между рядами парт под любопытными взглядами в полной тишине. Уж лучше прийти первой и сесть незаметно куда-нибудь на последнюю парту…
        В первые дни сентября Лиде почему-то всегда вспоминалась весна. Наверно, потому, что по-весеннему празднично в школе: много цветов, распахнуты окна, пахнет свежей краской. И хоть кроны деревьев стали прозрачными и пожелтели, а по утрам, когда идешь в школу, совсем не весенний холодок пощипывает голые ноги, но небо все равно еще голубое, ослепительно голубое — даже странно. Отчего это оно такое осенью?
        И на этот раз Лиде вспомнилась весна, хотя накрапывал дождик, а школа встретила ее не цветами и не распахнутыми окнами, а сердитым окриком у дверей:
        — Это куда?..
        И грозная швабра-пика преградила Лиде дорогу.
        — В школу,  — растерянно пролепетала Лида, попятившись.
        — Знаем!  — многозначительно произнесла обладательница швабры-пики, сердитая нянечка в сером халате.  — Знаем! Каждый год кто-нибудь пораньше норовит проскочить! Знаем-знаем!
        — Я не каждый год!  — обиженно воскликнула Лида.  — Я новенькая!
        Грозный страж у дверей сразу растаял, а пика превратилась в волшебный жезл, который покланялся-покланялся перед Лидой и уступил ей дорогу.
        — А, новенькая. Ну, проходи тогда.
        Лида на цыпочках прошла через застекленный вестибюль в коридор. Слева — двери, справа — подоконники с деревянными лесенками, на которых ступеньками выстроились цветочные горшки — как и во всех школах.
        Дверь с табличкой 7-й «Б» Лида отыскала сразу, тут же, на первом этаже. Дверь не просто заскрипела, когда Лида потянула ее за ручку, а сердито и недовольно крякнула: «Это куда-а?»
        — Я новенькая,  — шепотом сказала ей Лида, и дверь закрывшись за Лидиной спиной, уже не крякала больше, а тихонько, очень вежливо и виновато пропищала что-то.
        Класс как класс — справа три огромных окна, слева — шкаф, вделанный в стенную нишу. Из такого же в точности шкафа в старом Лидином классе выудили на уроке истории Игоря Бутырева, первого подсказчика. На доске — старые царапины. Все, как в старой Лидиной школе. И осваиваться-то не придется!
        Лида швырнула портфель на последнюю парту и бухнулась на скамью. Интересно, кто будет ее соседом? Только бы уж не Шлепкина. И только бы уж не Женька! Шлепкину Лида просто не любила, а про Женьку и думать не хотела. Злюка!
        Лидин взгляд упал на географическую карту, висящую на стене рядом с доской. На изгибе извилистой ленточки Волги чернел маленький кружок-город, откуда они уехали недавно. Сразу вспомнились старые школьные друзья, и Лида задумалась.
        Очнуться ее заставил странный шум за дверью. Где-то в конце коридора раздался оглушительный топот нескольких десятков ног, словно стадо слонов бежало по школьному коридору… Ближе, ближе…
        «Ой,  — испуганно подумала Лида.  — Это они сюда! Сейчас ворвутся!»
        Дверь, сердито крякнув, распахнулась, но никто не ворвался, потому что в дверях сразу застряли Шлепкина и еще два каких-то мальчишки. У Шлепкиной вместо бидончика в руке был портфель. Она взмахивала им и пищала:
        — Ой-ой! Держите Петрова! Он без очереди!
        — Какая там еще очередь!  — отозвался маленький и тощий Петров, накрепко прижатый Шлепкиной к дверному косяку.  — Сама ты без очереди!
        — Не давите!
        — Не кричите! А то услышат!
        — Выгонят!
        — Не давите!
        — Ой, придавили-и!
        Наконец те, кто был сзади, надавили на Шлепкину, и все ворвались в класс. Это был горластый стремительный вихрь. Он налетел, смел с парты и отшвырнул к стенке сначала Лидин портфель, затем саму Лиду, и, лишь когда все задние парты, в том числе и Лидина оказались занятыми, утих.
        Стало, пожалуй, даже чересчур тихо.
        — Гм…  — раздался, наконец, чей-то озабоченный голос.  — Так дело не оставят!
        — Конечно, не оставят!  — раздалось с разных концов класса еще несколько голосов.  — Конечно, не оставят!
        И тут Лида, все еще стоящая у стены с портфелем, прижатым к груди, увидела, что все, как один, смотрят на первую парту возле учительского стола, оставшуюся незанятой.
        — Не оставят!  — сокрушенно повторил еще кто-то.
        Но тут раздался бодрый голос Шлепкиной:
        — И чего вы переживаете! Все равно туда Женьку Долинину посадят.
        — А рядом?
        — Так Николашу же!
        — Не посалит его туда Вера Петровна!  — возразил щупленький Петров.  — Знаете, как он за лето вырос! Всю доску спиной закроет! Я уж в уме прикидывал!
        — Ну чего вы переживаете!  — не унималась Шлепкина.  — Томина туда сядет! У нее зрение плохое!
        — Почему плохое?  — запротестовала Томина.  — Откуда плохое? У меня хорошее!
        — Ведь ты глаза таращишь,  — не унималась Шлепкина. — Ведь таращишь? Ты же абсолютно ничего не видишь! А если видишь, так не беда! Петров туда сядет! Он маленький!
        Поднялся страшный гвалт. Кто-то грозил Шлепкиной, кто-то ее защищал. Шлепкина пискнула «ой, убьют» и полезла под парту. И уже оттуда, из-под парты, еще раз посоветовала не переживать, потому что на первую парту все равно сядет новенькая.
        И тут все повернулись к Лиде. Все смотрели на нее с явным и дружным неодобрением.
        — О-о!  — протянул кто-то зловеще.  — Она раньше всех пролезла!
        — Хитрая!
        — Выскочка!
        — И на самое хорошее место села! Это я ее оттуда спихнул.
        — Чур, моя!  — решительно сказала Шлепкина, вылезая из-под парты.  — Чур, моя! Я первая ее увидела. Еще когда она приехала. Она у Женьки Долининой живет. Чур, моя!
        Она подскочила к Лиде и, взяв ее за плечи, подпихнула к первой парте.
        — Вот. Садись. Это ничего, что перед носом. Зато все на доске видно. И в окно смотреть можно, окно рядом. Здесь даже выгодно сидеть: сегодня отдежуришь, а потом почти через месяц. А сегодня дежурному-то делать нечего. Чисто кругом. Ведь нечего?
        — Конечно, нечего!  — поддержали Шлепкину.  — Садись!
        И еще несколько пар рук подпихнули Лиду к первой парте. А когда она села, ее окружили, затеребили и стали смотреть на нее уже дружелюбнее. Шлепкиной стоило больших усилий распихать всех локтями.
        — Чур, моя!
        Но тут голос пионерского горна, охрипшего за лето от безделья, ворвался в распахнутые окна класса, и горластый стремительный вихрь умчался прочь, оставив кое-как брошенные на парты портфели. Линейка!
        — А я? А мне что? Мне оставаться в классе?  — крикнула вдогонку вихрю Лида и попыталась уцепить замешкавшегося Петрова за рукав.  — Где достать тряпку?
        Но тот вырвался и тоже убежал, оставив Лиду одну.
        Лида пошарила по углам, в шкафу, под столом, но тряпки нигде не нашла…
        А потом ей было уже не до тряпки и не до дежурства. Потому что она увидела: с улицы в класс через распахнутое окно лезет Женька Долинина!
        Женька была в школьной форме и… босиком!
        — Женька?!
        Женька вздрогнула: наверно, она не ожидала застать здесь Лиду.
        — Ты почему босиком?  — строго спросила Лида.
        — А ты почему не на линейке?  — в свою очередь спросила Женька, спрыгивая с подоконника.
        — А я дежурная.
        — Это с какой же стати?
        — За первой партой сижу, вот и дежурная.
        — Кто ж тебя туда посадил?
        — Никто. Сама села.
        Женька усмехнулась краешком рта.
        — Зря села. Это мое место. Вон туда иди!
        — А там занято.
        — Ничего, потеснятся.
        Женька бесцеремонно выдернула из парты Лидин портфель и отнесла его на последнюю парту.
        «Это ее Вера Петровна за первую парту сажает, как двоечницу,  — злорадно подумала Лида.  — Злюка! Злюки всегда двоечники!»
        Они долго молчали. Так долго, что у Лиды зачесалось в горле. Потом Женька внезапно тихим сдавленным голосом спросила:
        — У тебя не найдется какой-нибудь обувки старой?..
        — А?..  — удивилась Лида.
        — Может, те тапочки, в которых ты тогда через речку, можно?..
        Лиду словно ударили обухом по голове.
        — Тебе… не в чем ходить в школу?..
        Женька судорожно глотнула и ответила:
        — У меня новые ботинки есть. Да только их тетя под замок спрятала…
        — Зачем?..
        — Она мне велела заявление написать, чтобы мне на ботинки деньги дали. На зиму корм курам нужно запасать,  — Женька стиснула кулаки.  — А я все равно не напишу. Как будто бы на ботинки, а на самом деле корм будет покупать… Если нет каких старых, то не надо… Это я так…
        Тапочки уже давно расползлись, еще после того, как Лида переходила в них вброд Степнянку. Их уже выбросили, но у нее были новенькие красивые туфли — коричневые, с белыми лакированными бантиками. Они были велики Лиде, и их берегли «на потом». Но если бы у Лиды дома хранились хрустальные башмачки, в которых Золушка ездила на бал, Лида, не задумываясь, принесла бы их Женьке. И она, не говоря ни слова, вскочила и ринулась к двери. Женька едва успела поймать ее на пороге.
        — Ты куда?
        — За туфлями!
        — Там же во дворе линейка! Потом.
        — А как же ты босиком?
        — А я из-за парты не вылезу.
        — Вот видишь,  — восхищенно прошептала Лида.  — Вот видишь, оказывается, ты все-таки хорошая. Только разгадать тебя было трудно. А я все равно разгадала. Ты не поддавалась, а я разгадала.
        Тогда Женька вдруг сказала:
        — Знаешь что?
        — Что?
        — Я тебе когда-нибудь расскажу одну вещь.
        — Рассказывай,  — Лида села поудобнее и приготовилась слушать.
        — Нет! Не сейчас!  — прошептала Женька, глядя мимо Лиды на классную доску.  — Потом. Может быть, даже через много-много лет.
        — Почему?  — удивилась Лида.
        — Сказала — потом!  — сердито отрезала Женька и отвернулась.
        — Подумаешь,  — тайна!  — Лида обиженно пожала плечами и вздохнула.  — А у меня нет тайн… Разве только про Ефимова? Но я про него сразу разбалтываю.
        И тут Женька вдруг всхлипнула. Лида испугалась. Она сама часто ревела и поэтому чужих слез видеть не могла — уж очень сочувствовала… Она подбежала к Женьке и принялась дрожащими ладонями гладить ее по лицу, взволнованно приговаривая:
        — Не надо, не надо, Женька! Из-за ботинок, да? Не надо! Ведь все равно же у нее терпение лопнет в конце концов, и она отдаст их тебе! А туфли хорошие, честное слово! На кожаной подошве, с бантиками…
        А когда Женька отвела ее руки от своего лица и принялась вытирать слезы со щек, она сказала:
        — Не надо, не вытирай! Подожди!
        Она подбежала к выключателю и включила электричество. Четыре большие, яркие даже при дневном свете, лампочки вспыхнули под потолком.
        — Ресницы мокрые?  — таинственным шепотом спросила Лида у Женьки.
        — Мокрые,  — недоуменно отозвалась Женька.
        — А теперь прищурься и гляди на лампочку.
        Женька прищурилась и глянула.
        От мокрых Женькиных ресниц метнулись к огоньку лампочки ослепительные радужные стрелы, и на их концах, у самого потолка, вспыхнули и заискрились яркие золотые звездочки.
        — Ну? Видишь?
        — Вижу,  — шепотом отозвалась Женька.  — Звезды на потолке… Переливаются…

* * *

        В воскресное утро Лида проснулась оттого, что в соседней комнате громко и взволнованно спорили о чем-то мать и Полина Ивановна. Лида прислушалась.
        — Вот-вот!  — сердито говорила мать тетке Поле.  — Вот потому она у вас и выросла такая, что вы ей без конца внушаете: отец твой подлец, он тебя бросил! Уж лучше бы придумали что-нибудь! Уж сказали бы, что он ее не бросил, а погиб на войне, например.
        — Нет уж!  — отвечала тетка Поля.  — Сочинять я не буду, пусть знают, что я не такая, как другие!
        «Конечно, не такая!  — сердито подумала Лида.  — Корм за чужие деньги хочет покупать!»
        Она вздохнула. С тех пор, как она подружилась с Женькой, мать стала беспокойной и подозрительной. Мать не доверяла Женьке и не любила ее, и никак нельзя было убедить ее в том, что Женька хорошая…
        Когда вчера вечером Лида достала из чемодана туфли и протянула их Женьке, та испуганно отдернула руки.
        — Надевай!  — решительно приказала Лида.
        Женька осторожно погладила ладонью лакированные бантики на туфлях и покачала головой.
        Лида рассердилась, потом чуть не расплакалась: в конце концов она ведь дает их Женьке не насовсем, а взаймы. Женька будет носить их временно, пока у тетки не кончится терпение и она не отдаст Женьке ботинки. Можно никому ничего не говорить! Можно надевать их только в школу, чтобы тетка ничего не знала. В конце концов у Лиды никаких других туфель нет — ни новых, ни старых, а только те, которые на ней, да еще валенки.
        — Нет!  — отрезала Женька.
        Тогда Лида взяла и подсунула туфли с лакированными бантиками в Женькин сундучок, стоящий в коридоре — пусть-ка теперь попробует от них отвертеться!
        Голоса в соседней комнате утихли, видно, тетка Поля ушла.
        Потом вдруг мать громыхнула стулом и распахнула дверь в комнату, где спала Лида.
        — Лидия! А ну-ка, иди сюда!
        Мать была сердита: что-то произошло. Лида натянула на себя платье и вышла в соседнюю комнату.
        Здесь на столе лежали пакеты с макаронами, лавровым листом и еще с чем-то. Тут же стояла шкатулка из полированного дерева с резной крышкой. Крышка была откинута: мать только что искала там что-то.
        «Опять ты взяла коричневый чемодан!» — хотела воскликнуть с возмущением Лида, но не успела…
        — Где часы?  — спросила мать и поднесла шкатулку к самому лицу Лиды.
        На дне шкатулки лежала фотография Ефимова. Серебряных часов не было.
        Наверно, Лида изменилась в лице, потому что мать торопливо поставила шкатулку на стол, взяла Лиду за плечи и усадила на диван…
        Они целые полчаса рылись в чемоданах, шарили под столом и за буфетом. И ничего не нашли.
        — Я тебе сто раз говорила; не трогай коричневый чемодан,  — растерянно лепетала Лида.
        — Вот-вот! Так и знала, что на меня будешь сваливать! Так тебе с отцом и надо! Умнее будете. Не будете себе друзей на каждом шагу заводить, чемоданы на ключ запирать будете…
        Внезапно отворилась дверь, и в комнату важно вплыла тетка Поля. Она несколько секунд, заложив руки за спину, стояла на пороге торжественная и величественная в своем ослепительно красном халате, похожем на королевскую мантию, потом с победоносным видом, как трофей, подняла над головой коричневые туфельки с лакированными бантиками.
        — Ну, что я вам говорила? Что я говорила, а? Я же говорила, что из нее растет пропащий человек! Мать бы в гробу перевернулась, если б узнала!.. Слышу, у вас шумят: «Пропажа, украли!». Ну, думаю, не иначе, как она! Перерыла ее вещи, и вот! Пожалуйста!
        Все, что было потом, казалось Лиде происходящим в каком-то тумане. Она помнила, что, пытаясь оправдать Женьку, цеплялась за чей-то рукав и лепетала о том, что Женька тут совсем не виновата, потому что эти туфли Женьке дала она, Лида…
        А потом она увидела Женьку!
        Лида не видела, когда Женька вошла, она увидела ее молча стоящей посреди комнаты, спиной к ярко освещенному окну. Поэтому выражение Женькиного лица нельзя было разглядеть.
        — Постой!  — закричала Лида, бросаясь к Женьке.  — Постой! Не ходи сюда, Женька! Не ходи! Подожди минуточку!
        — Нет!  — твердо сказала тетка Поля и крепко ухватила Женьку за руку.  — Нет! Пусть не уходит! Пусть скажет, что это она!
        — Тогда скажи им честное пионерское!  — крикнула Лида срывающимся голосом.  — Скажи честное пионерское! Под салютом! Скажи, что это не ты взяла часы!..
        Тогда Женька молча покачала головой и протянула Лиде на ладони какой-то небольшой предмет, завернутый в носовой платок.
        — Что это?  — спросила Лида и испуганно отдернула руку: ей показалось, что в свертке бьется что-то живое.
        Она взяла сверток, осторожно развернула.
        Это были часы Ефимова. Они шли!
        «Так-так-так!  — отбивали они время, как живое маленькое сердце.  — Вот так-то, так-то, так!»

* * *

        С базара Женька возвращалась поздно: уже начинало смеркаться. Обычно она никогда не подсчитывала выручки, а сегодня, пристроившись прямо на земле за молочным ларьком, подсчитала все до копеечки. Потом пересчитала еще раз. Это потому, что она не очень торопилась домой: буря, бушевавшая у них в доме целых два дня, еще не совсем утихла.
        «Я знаю, я знаю, почему она их починила!  — кричала Лида матери в разгар бури, захлебываясь слезами.  — Вы ничего не знаете, а я знаю! И не смейте Женьку трогать!» «И я знаю,  — отвечала ей мать.  — Сломанные часы у нее никто, конечно, не купил бы. Вот она и отдала их в починку. А увидела, что спохватились, и вернула». «Не поэтому!  — кричала Лида.  — Вовсе не поэтому! Они были мертвыми… Вот почему! Нам самим их давно нужно было починить. А мы не догадались! А она догадалась! Если вы Женьку тронете, я к Вере Петровне пойду! И к директору! Я в газету напишу! Вы же не знаете Женьку! А я знаю! Я ее разгадала! Она хорошая, умная, храбрая!.. По-моему… по-моему, она даже на Ефимова похожа!.. Когда вихор на лоб падает!»
        Пересчитав выручку, Женька завернула деньги в носовой платок, поднялась с земли и, приминая босыми ногами пожухлую подзаборную траву, медленно поплелась домой…
        Во дворе ее ждала Лида.
        — Ну? Что?  — угрюмо спросила Женька, остановившись у крыльца.
        — Босиком!  — горестно воскликнула Лида.
        — Я заявление напишу,  — хмурясь, ответила Женька.
        — Врешь! Не напишешь!
        «Верно,  — подумала Женька.  — Не напишу».
        — Ты фотографию-то береги,  — сказала она тихо.  — И часы береги. Родственники-то, может, найдутся.
        — Я берегу,  — немного обиженно ответила Лида.
        — И заводи их,  — добавила Женька.  — Пусть тикают…
        — Хорошо,  — согласилась Лида.  — Пусть тикают…
        Она сунула Женьке в ладонь скомканную рублевку.
        — Что это?
        — Деньги. Возьми. За починку. Чтобы тетя Поля не ругалась, что ты на наши часы деньги истратила. Остальные завтра отдам. Завтра папа приезжает…
        — Женька!  — раздался в сенях голос тетки Поли.  — Ты Шлепкиным молоко-то не отнесла еще?
        «Вот еще,  — почему-то совсем не сердито подумала Женька.  — Носится, носится эта Шлепкина со своим бидоном целый день, а молоко все-таки мне таскать приходится».
        Она взяла на кухне приготовленную теткой бутылку молока и снова вышла на улицу.
        У калитки постояла немного.
        В окнах домов уже загорелись первые огни. В небе — первые звезды.
        Отсюда, с земли, звезды казались далекими и холодными, но Женька-то знала: они умеют быть теплыми и ласковыми и, если понадобится, спустятся пониже, к потолку Женькиного дома. Чтобы утешить Женьку.
        Звезды мерцали и подмигивали Женьке, и Женька с грустной гордостью подумала о том, что, пожалуй, все-таки зря она откромсала вчера свой вихор, делающий ее похожей на отца… Зря!
        Потому что завтра в дом на Орловой улице приезжает Лидин отец, старый друг Ефимова, а вихор-то ведь у Женьки все равно вырастет… Уж никуда от этого не денешься!
        Ни-ку-да!

        Рассказы
        

        Одноклассники

        Маленькие домики Затона утонули в пышных сугробах снега. Снег лежит ослепительно белый, вспыхивая яркими колючими искрами.
        Подруги вышли на улицу с лыжами в руках. Миновав тихую затонскую улицу, девочки свернули в переулок и по укатанной лыжниками дороге стали подниматься на высокую гору, с одной стороны круто спускавшуюся к Волге.
        Лене никогда не удавалось съехать благополучно с вершины горы на заснеженный волжский лед. Доедет до середины пути и — хлоп в снег!
        — Можно подумать, что ты нарочно падаешь,  — сердилась Зоя.
        Лена молчала — на такой крутизне все равно упадешь, так уж лучше падать по собственной инициативе.
        Не успели девочки подняться на вершину, как Лена обрадованно вскрикнула:
        — Наше место заняли!
        На вершине горы стоял, опершись на лыжную палку, словно ожидая кого-то, юноша в черной тужурке и меховой шапке-ушанке. Он быстро обернулся, и девочки узнали своего одноклассника Игоря Белолипцева. Он весело помахал им лыжной палкой и что-то крикнул.
        Зоя сейчас же встала на лыжи и, легко оттолкнувшись палками, побежала к нему. И вот они уже оба стремительно несутся на лыжах вниз — к ледяной волжской глади.
        Лена долго стояла на вершине горы и смотрела на Игоря и Зою, которые про нее совершенно забыли. Наконец ей стоять надоело. Она села на снег, удобно подобрав под себя ноги.
        Почему-то вспомнилось, как мать часто говорила:
        — И в кого ты только, Ленка, уродилась? До сих пор Танюшке в куклы помогаешь играть. И ни красоты в тебе нет, ни характера,  — и мать вздыхала.
        Лена тоже вздыхала, глядя на себя в зеркало. Глаза зеленые, лицо круглое, как лепешка, нос тоже круглый, на лбу вихры.
        И характера нет.
        Очень плохо, наверно, когда тебе уже пятнадцать лет, а у тебя не выработался еще свой собственный, самостоятельный характер…
        На рукав пальто медленно опускались мелкие снежинки. Глядя на них, Лена думала: «От слова «снег» образовались слова «снежный», «снежинка», «снегурочка» (она любила гадать-отгадывать, как получились те или иные слова). А слово «рукав» произошло от слова «рука»…
        Лена спрятала руки поглубже в рукава пальто и зевнула с очень равнодушным видом, хотя ей давно уже хотелось запустить снежком в широкую спину Игоря.
        Игорь, по мнению всех девочек в девятом «А», был «очень симпатичным». Его темные волосы такими аккуратными, ровными волнами лежали на голове, что, когда он впервые появился в классе, рыженькая Саша Коржик бесцеремонно спросила:
        — У тебя что, завивка?
        Лена ненавидела Игоря. Ненавидела из-за Зои. Зоя была ее подругой. Самой лучшей, единственной, законной. Вот именно,  — законной, потому что они сидели за одной партой с первого класса, всегда вместе учили уроки, возвращаясь из школы домой, шли вместе, а теперь… А теперь идут они из школы не вдвоем, а втроем (ему, видите ли, «по дороге», хотя живет он совсем не в той стороне, где живет Зоя), и на узенькой очищенной от снега полоске тротуара затонской улицы для троих не хватает места — Лена каждый раз плетется сзади…
        — Простудиться захотела?
        Это спросил Игорь. Они с Зоей стояли возле нее, румяные, запыхавшиеся.
        Зоя прищурила карие с веселыми искорками глаза:
        — Не мешай ей. Это она, наверно, выбирает, в какой сугроб удобнее кувыркнуться.
        — Ах, так?
        Лена поднялась, надела лыжи, потуже затянула шарф и, приготовившись к спуску, крепко стиснула лыжные палки.
        …Конечно, она бы съехала благополучно, потому что твердо решила не падать, если бы лыжи сами собой не поехали в сторону.
        Когда Зоя и Игорь, смеясь, подбежали к Лене, она сидела в середине сугроба и пригоршнями вытаскивала из-за воротника снег. Пока она вытряхивала снег из рукавов и из валенок, Зоя и Игорь успели съехать с горы три раза. Лена опять немного постояла, посмотрела на них и, неуклюже таща лыжи под мышкой, пошла прочь.
        Зоя догнала ее только возле дома.
        — Ты почему ушла?
        — Не хочу терять время,  — сухо ответила Лена.  — Скоро по химии контрольная. Нужно всю химию повторить.
        — Всю химию? Ой, Ленка, какой ты прилежной становишься!  — И, передразнивая Лену, Зоя добавила: — А мне раньше всегда казалось, что слово «Лена» произошло от слова «лень».
        Лена молча втащила лыжи во двор и захлопнула за собой калитку.
        — А слово «злиться» от слова «злюка»,  — громко прошептала Зоя за забором.
        Тогда Лена распахнула калитку и крикнула на всю улицу:
        — А слово «влюбилась» — от слова «любовь»!..
        В этот день она учила уроки одна, без Зои. Было скучно и немного тоскливо. Ночью приснилось, что стоит она у классной доски и доказывает трудную теорему. «Требуется доказать, что слово «Лена» произошло от слова «лень»,  — было написано на доске. За учительским столом сидела Зоя и голосом Ивана Сергеевича, учителя математики, говорила:
        — Эту теорему следует доказывать с применением тригонометрии.
        На следующее утро, проснувшись, Лена разом села на постели. Итак, подруги у нее больше нет. С сегодняшнего дня нужно начинать одинокую, независимую и самостоятельную жизнь.
        В школе Лену ожидала новость: на ее месте сидел Игорь.
        Пришлось сесть на единственное свободное место в классе — за последней партой.
        Новым соседом Лены по парте оказался Сергей Тихомиров. Соседство с ним, конечно, не обещало ничего хорошего — Лена никогда в своей жизни не сидела за одной партой с мальчишкой.
        Сережа Тихомиров был высокого роста, с длинными руками и ногами. Вообще он был как-то вытянут и удлинен.
        К появлению новой соседки Тихомиров отнесся совершенно безразлично. Казалось, он вообще ее не заметил и только на последней перемене внезапно спросил:
        — Ты здесь надолго устроилась?
        Лена обиженно поджала губы.
        — Не знаю. Как понравится.
        Он усмехнулся и сказал:
        — Не понравится. Лучше заранее с кем-нибудь местом поменяйся.
        «Назло не поменяюсь»,  — решила Лена.

        Самостоятельная и независимая жизнь удавалась плохо. На следующий день на контрольной по алгебре, с тоской глядя на чистую страницу раскрытой тетради, Лена думала о том, что первый раз получит за контрольную двойку. Раньше в такой беде ее всегда выручала Зоя. Верная, единственная Зоя…
        Лена покосилась на Сергея. Тот быстро строчил карандашом по бумаге и не обращал на Лену ни малейшего внимания. Лене захотелось ударить его книгой по голове.
        «Ну и пусть двойка»,  — сказала она себе и зажмурила глаза, чтобы удержать слезы. А когда Лена снова их открыла, перед нею лежал тетрадный листок с решенными примерами.
        Удивляться было некогда. Времени оставалось лишь на то, чтобы переписать примеры в тетрадь.
        После звонка Лена спросила Сергея.
        — Как же ты успел примеры обоих вариантов решить?
        — Больно мне нужно для тебя решать,  — спокойно сказал тот.  — Я их у Николаева сдул.
        — У тебя зрение хорошее. Наверно, напрактиковался,  — съязвила Лена.  — Я бы на таком расстоянии ничего не увидела.
        — Выпиши очки,  — посоветовал он и отошел.
        Лена, глядя ему вслед, подумала, что у него, наверно, отвратительный характер: ни с кем из мальчишек не дружит и всегда надутый.

        В классе существовало правило: если кто-нибудь из учеников не приходил в школу, то проведать его шел сосед по парте. В понедельник в школу не явился Тихомиров. После уроков староста класса Саша Николаев напомнил Лене:
        — Тебе сегодня к Тихомирову идти. Я тебе адрес дам.
        Лена недовольно поморщилась, но тут же утешила себя мыслью, что не будет заходить к Тихомирову в дом, а напишет на бумажке, что задано, и сунет записку в какую-нибудь щелку.
        Подходящей щелки в доме Тихомировых она не нашла и принялась барабанить кулаком в дверь. Ей никто не открыл. Лена подождала немного, лотом пожала плечами и пошла домой.
        Наступал вечер. Тихие затонские улицы стали многолюдными: люди возвращались с работы.
        Когда Лена подходила к своему дому, из-за угла навстречу ей вышли два человека. Один был высокий, широкоплечий, другой поменьше ростом и поуже в плечах. Они шли, как ей показалось, крепко обняв друг друга, и раскачивались из стороны в сторону.
        «Пьяные!» — догадалась Лена.
        Она повернулась, чтобы свернуть в сторону, но свернуть было некуда: с окраинных улиц снег не увозили, и он высокими сугробами тянулся вдоль тротуара. Тогда она прижалась спиной к забору, ожидая, когда те двое пройдут мимо.
        Когда они поравнялись с ней, тот, что был поменьше ростом, поднял голову, и Лена в сгущающихся сумерках узнала Сергея. Сергей тоже ее узнал. Он вздрогнул, остановился, и пьяный, которого он поддерживал, грохнулся на тротуар. Сергей наклонился над ним, пытаясь поднять. Его шапка свалилась с головы и подкатилась к ногам Лены. Лена подняла ее. Сергей выпрямился, шагнул к Лене и вырвал шапку у нее из рук, потом снова стал приподнимать своего спутника, который что-то бормотал и мотал головой.
        Подошли двое прохожих и помогли Сергею поставить пьяного на ноги.
        Когда в классе Лену спросили, была ли она у Тихомирова, Лена растерялась.
        — Не была?  — подозрительно посмотрел ей в глаза Саша Николаев.
        — Н-не была,  — прошептала Лена.  — Я сегодня же обязательно пойду. Обязательно…
        Ставни в доме были закрыты, нигде ни полоски света. Лена решила, что у Тихомировых опять никого нет. Однако, когда она постучалась, дверь открыл Сергей. Он был в лыжных брюках, в нижней рубашке и одной рукой придерживал сползающее с плеч пальто.
        — Проходи.
        Лена нерешительно остановилась на пороге. В комнате горела керосиновая лампа. («Лампочка перегорела»,  — буркнул Сергей). Было грязно и холодно. На столе стояла немытая посуда, на полу рядом с кучей мусора валялся веник.
        Лена протянула Сергею вырванный из тетради листок.
        — Вот здесь записано, что задали.
        Он кивнул головой и положил листок на стол.
        Лена продолжала топтаться на пороге: нужно было спросить, почему он не ходит в школу, но язык не поворачивался. Молчание с каждой секундой становилось все более неловким. Наконец Лена, мысленно махнув на себя рукой, сказала:
        — Ну, я пойду.
        Тут она подняла голову. Ее взгляд остановился на кровати, стоявшей в углу комнаты. На неразобранной постели кто-то спал, накрывшись с головой зимним пальто.
        Из-под пальто торчали ноги в сапогах. «Тот самый, вчерашний»,  — подумала Лена, и у нее как-то нечаянно вырвалось:
        — Отец, да?
        — А что?
        — Ничего. Я пойду,  — и она повернулась к двери.
        — Подожди.
        Сергей вынул из кармана сложенный вчетверо листок бумаги.
        — Отдай это, пожалуйста… директору.
        — Хорошо,  — удивленно произнесла Лена и машинально развернула листок.
        Это было заявление Сергея Тихомирова об уходе из школы.
        Лена подняла на него изумленные глаза:
        — П-почему?
        Тогда он как-то по-особому нагнул голову, словно собирался боднуть Лену, и ответил:
        — Надоело учиться — вот и все… опротивело зубрить.

        Сергей, закрыв за Леной дверь, вернулся в комнату, ногой отшвырнул с дороги веник и опустился на стул.
        Приводить пьяного отца из закусочной домой были его обязанностью с шестого класса. Раньше в школе никто ни о чем не знал, а теперь, когда класс стал заниматься во вторую смену, приходится часто уходить с последних уроков. Это заметили.
        Когда отец «запивал» (а «запивал» он часто, хотя на работу всегда являлся трезвым и гордился тем, что не был прогульщиком), мать забирала маленькую Верку и уезжала к своему отцу в рабочий поселок за городом, сказав на прощанье, что больше не вернется, пропади хоть все пропадом. Сергей знал: когда отец окончательно протрезвеет после очередной попойки, то, виновато глядя сыну в глаза, скажет:
        — Ты бы матери написал, что, мол, не буду больше. Последний раз, мол…
        Сергей писал матери всего два слова: «Можешь приезжать». Мать приезжала, и некоторое время жизнь у них в доме шла нормально. А потом все начиналось снова.
        Две недели назад, когда отец, протрезвев после попойки, сидел за столом, Сергей сказал ему, глядя мимо него куда-то в угол:
        — Поступлю работать, возьму мать с Веркой к себе. А ты как хочешь. Живи один.
        Отец посмотрел на сына и расхохотался:
        — А ты их прокормишь? Работничек!
        И через несколько минут серьезно сказал:
        — Зря ты это, сынок. Я же сказал: последний раз.
        И вот опять…
        Сергей посмотрел на отцовские сапоги, торчащие из-под пальто, погасил лампу и опустил голову на руки.

        Целых три дня Лена носила в портфеле заявление Тихомирова и все никак не решалась отнести его директору. Не потому, что она боялась директора (директор был «мальчишечий», из бывшей мужской школы, и девочки его немного побаивались), а потому, что знала: нужно рассказать все, что видела: и о том, как Сергей вел пьяного по улице, и о том, как грязно и неприютно у него в доме.
        А если после этого Сергею попадет от отца и он выместит зло на Лене? Если вот возьмет и отколотит?.. И не будет ничего удивительного: не лезь не в свое дело. Конечно, очень глупо и обидно, если тебе пятнадцать лет, а тебя отколотят, как первоклашку…
        Сегодня Лена, наконец, решилась. После уроков она подошла к двери директорского кабинета и постучалась.
        Но когда за дверью раздался голос директора: «Да-да, войдите»,  — Лену словно кто-то подстегнул плеткой. Она повернулась и побежала прочь. Уже в самом конце коридора она услыхала, что дверь кабинета открывается. «Сейчас он меня увидит и подумает, что постучала нарочно»,  — Лена пробкой вылетела на лестничную площадку, взлетела вверх по лестнице и остановилась: дальше бежать было некуда, дальше был чердак.
        И вот она уже около часа сидит на чердаке на ящике с песком и втихомолку ругает себя. «Это все потому, что у тебя нет характера. Все потому, что у тебя не хватает силы воли съехать на лыжах с горы. Все потому, что у тебя трусливая душонка, а от тебя, может быть, зависит сейчас судьба целого человека…»
        Ей вдруг стало страшно жалко Сергея (вспомнила почему-то керосиновую лампу и как Сергей сказал: «лампочка перегорела»), и она заплакала.
        На чердаке было холодно, пахло пылью и паутиной…
        Полчаса спустя Зоя, вышедшая из актового зала, где она помогала редколлегии оформлять стенгазету, столкнулась с Леной. Лена шла по коридору к директорскому кабинету, держа в вытянутой правой руке листок бумаги, решительно глядя вперед, твердо сжав губы, словно собиралась прыгнуть в ледяную воду или вызваться отвечать урок по физике, а за нею тянулся длинный шлейф из паутины.

        Сергей около двух часов торчал возле закусочной, ожидая отца. Отец не появлялся. Сергей ждал до тех пор, пока не замерз до того, что перестал чувствовать на ногах валенки. Тогда он стиснул зубы, повернулся и пошел домой.
        Отец был дома. Трезвый.
        — Из школы?
        — Из школы.
        — А почему без портфеля?
        — Так.
        — Двойки, значит, в карманах носишь?
        — А я пока еще ни одной двойки не получил.
        — А в школу меня, наверно, вызывают, чтобы тебя похвалить?
        Сергей ничего не ответил, но сердце у него дрогнуло.
        Отец вернулся из школы поздно. Пришел весь какой-то взъерошенный и уставший.
        Сергей сидел на постели и ждал, что он скажет.
        Отец долго молчал. Потом сел рядом с сыном, достал из кармана сложенный вчетверо листок бумаги и протянул его Сергею.
        — Твое заявление. Возьми пока. Подашь его, сынок, коли слова не сдержу… Так с директором и договорился.
        После долгой паузы Сергей спросил:
        — Матери писать, что ли, чтобы приезжала?
        — Не надо. Сам напишу.
        Сын давно уже спал, а отец все сидел, низко склонившись над исписанным листком, и думал о том, что это, в сущности, всего лишь второе письмо, которое он пишет жене. Первое он писал восемнадцать лет назад, когда они еще не были женаты. И то, первое, письмо было писать легче, чем это.

        Сергей пришел в школу.
        Лена все уроки просидела на самом краешке скамьи, с опаской поглядывая на него. Кто его знает, о чем он думает!
        В конце последнего урока она не выдержала и послала Зое записку: «Если хочешь, буду просить у тебя прощения хоть двадцать раз, пусть только Игорь срочно освободит мое место».
        Когда Лена, возвращаясь из школы, подошла к своему дому, то увидела, что у калитки стоит Сергей.
        Сергей стоял, прислонившись спиной к забору, спрятав руки в карманы пальто. Поравнявшись с ним, Лена втянула голову в плечи. Он вынул руки из карманов и выпрямился.
        Сергей собирался сказать Лене, что вот уже третий день отец приходит домой трезвым. Что мать и маленькая Верка давно уже вернулись домой и пока уезжать никуда не собираются. И, между прочим, очень жалко, что Лена не мальчишка. С мальчишкой дружить просто и легко. А если подружишься с девчонкой, то непременно что-нибудь приплетут. Славка Сусликов, например, будет обязательно скалить зубы. Конечно, на Славку Сусликова ему наплевать. Главное — как смотрит на этот вопрос сама Лена.
        Но он ничего этого не сказал, а нагнув голову (совсем как тогда, словно собирался боднуть Лену), грубовато спросил:
        — Зачем ты все это устроила?
        Лена некоторое время трудолюбиво отгребала носком валенка снег от калитки, потом откашлялась и заговорила так холодно, что у Сергея должны были пробежать по спине мурашки.
        — Я помирилась с Зоей и завтра выживу Игоря со своего места. Так что на твоей парте я больше сидеть не буду, можешь не беспокоиться. А на следующем классном собрании я расскажу всем, как ты дал мне списать примеры на контрольной. Кстати, ты их ни у кого не сдувал, а решал сам. Пусть мне достанется, но и тебе попадет, как следует.
        Сергей ответил ей не сразу, потому что в этот момент увидел, что небольшие светлые глаза Лены в сумерках кажутся черными и преогромными, и он очень этому удивился. Почему-то ему захотелось сказать ей что-нибудь хорошее, и он сказал:
        — Мне тебя тогда жалко было; ты половину карандаша изгрызла.
        — Жалко?! А я не хочу, чтобы меня жалели.
        — А почему?
        — Потому что… Потому, что слово «жалеть» произошло от слова «жалкий».
        Она тряхнула головой и прошла мимо него в открытую калитку — какая-то независимая, гордая и очень не похожая на себя.
        …Если бы она не ушла так быстро, то он бы, конечно, смог очень легко и грамматически обоснованно доказать, что слово «жалеть» произошло не от слова «жалкий». У них всего лишь общий корень.
        Завтра она будет «выживать» Игоря со своего места, и он, Сергей, приложит все усилия к тому, чтобы из этого ничего не получилось…
        Почти совсем стемнело. Вспыхнули уличные фонари.

        Драка

        Об этом происшествии говорили не только в шестом классе. Вся школа узнала о том, что Боря Милованов поколотил Вадима Киселева, который был в десять раз сильнее Милованова и считался первым задирой в школе. Да еще как поколотил! По-настоящему. Разбил до крови нос и губы.
        Борю Милованова в классе все считали «маминым сыночком». У него было худенькое нежное лицо с голубыми большими, как у девочки, глазами. Когда он видел дерущихся мальчишек, то бледнел и обходил их сторонкой. И то, что он поколотил Вадима Киселева, у которого кулаки были покрепче, чем у всем известного Петьки Петрова из седьмого класса, казалось всем невероятным, сверхъестественным.
        Драка эта произошла перед самыми окнами школы. Ее видели все: ребята, учителя, даже сам директор видел…
        И вот сегодня об этой позорной драке уже около часа говорят на отрядном пионерском сборе. Ребята, требуют, чтобы Боря извинился перед Вадимом и дал честное пионерское, что подобного случая больше не повторится.
        Боря молчит.
        Он глядит на Вадима, который со страдальческим видом прижимает к еще не зажившей губе носовой платок, и со злостью думает о том, что повторил бы свою первую в жизни драку и во второй, и в третий, и в четвертый раз.
        …Все это началось с того памятного для Бори дня, когда он, наконец, перехватил в школьной библиотеке «Трех мушкетеров», за которыми охотился уже два месяца. Прижимая к груди книгу, счастливый, он вышел из школы на улицу. Не успел он пройти и десяти шагов, как на него вихрем налетел Петька Петров из седьмого класса. (Он всегда задирал Борю. Просто так. Чтобы показать, что он сильнее.) Петька подставил Боре ножку, и тот растянулся на снегу. Книга отлетела в одну сторону, портфель — в другую.
        Боря попытался встать, но Петька снова толкнул его, и Боря опять ткнулся носом в снег. Сейчас же вокруг собралась веселая толпа мальчишек. Кто-то насмешливо крикнул:
        — Так Петрову ж выгодно с Миловановым драться, Милованов сам на обе лопатки сразу ложится, а потом все говорят: «Вот как Петров с ним быстро справился!»
        Боря зажмурился, ожидая, что его сейчас снова ударят, но никто его больше не трогал. Он открыл глаза и удивился: Петька беспомощно барахтался в сугробе, а возле него с победоносным видом стоял Вадим Киселев. Петька, наконец, выбрался из сугроба, вытряхнул из шапки снег и поспешно скрылся. Толпа любопытных, разочарованная таким неинтересным исходом, разошлась.
        Боря поднялся, подобрал «Трех мушкетеров» и смущенно улыбнулся Вадиму:
        — Вот, чуть книжка библиотечная не разорвалась.
        — Какая книжка?  — поинтересовался Вадим.
        — «Три мушкетера». Читал?
        — Конечно,  — небрежно ответил Вадим,  — у меня своя собственная есть. У меня дома целая библиотека. И Жюль Верн, и Дюма. А ты «Граф Монте-Кристо» читал?
        — Нет.
        — А «Нат Пинкертон — король сыщиков» читал?
        — Нет. Интересная, да?
        — Еще бы! У меня целых восемьдесят книжечек есть. Восемьдесят выпусков. Их еще до Великой Октябрьской социалистической революции по двенадцать копеек за штуку продавали. А теперь днем с огнем не найдешь. Хочешь, дам почитать?
        — Конечно, дай!
        — Я всем знакомым даю читать. Только даром не даю. Пять книжек получил — давай гривенник.
        Боря смутился:
        — А у меня денег нет.
        — Разве тебе мать на завтрак денег не дает?  — удивился Вадим.
        — Нет. Она нам с Зиной, сестрой, так что-нибудь заворачивает. Хлеб с маслом или с колбасой… Пирог.
        — Как хочешь,  — равнодушно сказал Вадим.  — Без денег я не даю.
        Боря порылся в портфеле и нашел пять копеек.
        — Ладно,  — согласился Вадим.  — Пятак за тобой останется. Идем ко мне. Я на тебя карточку заведу, как в настоящей библиотеке. Только ты смотри, у нас дома не проболтайся, зачем пришел. Ты лучше скажи, что тебя ко мне как отстающего прикрепили и что ты ко мне заниматься пришел. А то мама посторонним давать книги не разрешает.

* * *

        В квартире у Киселевых Борю поразила тишина. Боря привык к вечному беспокойному шуму у себя в доме. То к сестре приходили подруги — шумели, то к нему ребята из шестого «Б» — тоже шумели. А здесь, в этой хорошо обставленной и очень большой квартире, было так тихо, что у Бори от этой тишины даже стало постукивать в ушах.
        — Подожди здесь,  — сказал Вадим.  — Чтобы не догадались, что ты за книгами пришел.
        Боря остался один в большой светлой комнате с круглым столом посередине. Комната была залита ярким дневным светом, но почему-то над столом под красным абажуром горела электрическая лампочка.
        Скрипнув, открылась маленькая узенькая дверь, которую Боря раньше не заметил, и в комнату, бесшумно ступая ногами, обутыми в мягкие тряпичные шлепанцы, пошла высокая старуха с остриженными по-мальчишечьи седыми волосами. Она шла маленькими шажками, как-то странно глядя впереди себя неподвижным взглядом, опираясь одной рукой на палочку, а другой ощупывая попадавшиеся ей на пути предметы,  — словно играла в жмурки.
        Старуха шла прямо на Борю. У Бори по спине пробежал холодок. Он быстро отскочил в сторону. Старуха повернулась к нему, и лицо ее мгновенно прояснилось.
        — Вадик,  — сказала она,  — ты уже пришел? Вадик,  — ее голос стал жалобно-просящим.  — Вадик, ты бы вдел ниточку в иголку. На тумбочке, в коробке. Только не перепутай — черную.
        Боря беспомощно оглянулся на дверь, за которой скрылся Вадим. А старуха смотрела прямо на него странным пустым взглядом и говорила:
        — Я ж третий день, тебя, Вадик, прошу…
        «Слепая!» — чуть не вскрикнул Боря.
        Он молча достал из коробки на тумбочке иглу, нитки, вдел черную нитку в игольное ушко и вложил иглу в руку старухи. Она прислонила палочку к столу, опустилась на диван, нащупала рукой Борины плечи, потом голову и ласково погладила его по волосам.
        — Спасибо, Вадик.
        В комнату торопливо вошла молодая высокая женщина в ярком голубом халате. Боря знал ее хорошо: она часто приходила в школу. Это была Елена Владимировна, мать Вадима. Она сразу нарушила тишину, стоявшую в комнате: передвинула стул, щелкнула выключателем, погасив лампочку над столом, и громким сердитым голосом сказала, обращаясь к старухе:
        — Сколько раз вас предупреждали, Серафима Петровна! Не трогайте выключатель!
        Тут она увидела Борю и в изумлении подняла брови:
        — Тебе чего? Ты откуда?
        — Я к Вадиму,  — смущенно ответил Боря, поднимаясь со стула.
        Серафима Петровна удивленно повернулась в его сторону, но, наверно, ничего не увидала поблекшими слезящимися глазами и снова отвернулась.
        — Отстающий?  — спросила Елена Владимировна, оглядывая Борю с ног до головы.  — Удивляюсь учителям! Ребенку ни пообедать, ни отдохнуть спокойно не дадут. Что он, репетитор, что ли? Репетитору-то хоть деньги платят.
        Боря не знал, куда деваться от смущения, и уже хотел было сказать, что пришел за книгами, но в комнату вбежал Вадим и потащил Борю к двери.
        — Пошли, Борис. Мы, мама, уже кончили.
        В коридоре он вынул из кармана стопку тоненьких книжек и сунул их Боре в портфель.
        — Помни — пять копеек за тобой.

* * *

        Боря читал «Ната Пинкертона» не отрываясь.
        Долг его Вадиму рос с каждым днем. Он выпросил у матери двадцать копеек, у сестры десять, но этого было мало. Каждый раз, возвращая Вадиму стопку истрепанных книжек, Боря думал: «Больше не возьму». Но когда Вадим выкладывал перед ним новую стопку, Борю снова начинало мучить любопытство: «А что дальше?» И он, уходя от Бори, снова уносил в портфеле стопку книжек. К концу второй недели он должен был Вадиму уже больше рубля. Таких денег спросить у матери он не решался.
        Когда в субботу Боря пришел к Вадиму за очередной стопкой книг, Вадим сказал:
        — Ты долг отдавай. Сколько ждать-то можно!
        — А если не отдам?  — угрюмо спросил Боря.
        Вадим даже рот раскрыл:
        — То есть как это не отдашь? Обжулить, значит, хочешь?
        Он принес из соседней комнаты большую металлическую копилку в виде бочонка и потряс ею перед носом у Бори.
        — Во. Видел? Думаешь, медяки? Ни одного нет. Серебро и бумажки. Около десяти рублей.
        Боря поразился:
        — Зачем тебе столько денег?
        — Как зачем? Деньги всегда нужны. Я вот возьму маме на день рождения подарок отгрохаю. Или вот возьму и всему нашему классу на Первое мая пирожных куплю.
        — Не купишь!
        — Конечно, не куплю,  — согласился Вадим.  — Больно мне нужно на вас деньги тратить! Я лучше еще подкоплю и фотоаппарат куплю.
        Дверь отворилась, и в комнату вошла Серафима Петровна. Одной рукой она, как всегда, опиралась на палочку, а другой крепко прижимала к груди небольшую фарфоровую кошечку с отбитыми ушами. Серафима Петровна остановилась на пороге, поднесла кошечку к уху и потрясла ее. В животе у кошки загремело, зазвенело.
        «Копилка!» — удивился Боря.  — «Тоже копилка!»
        — Вадик,  — сказала Серафима Петровна с тревогой.  — Она раньше не так звенела. Вот послушай-ка. И она раньше тяжелее была.
        Вадим пожал плечами.
        — Откуда я знаю, как она раньше звенела. И сколько весила, тоже не знаю, не взвешивал. А вообще ты ее прячь подальше. Во избежание недоразумений.
        — Да я прячу,  — жалобно сказала Серафима Петровна. Она еще раз потрясла копилку над ухом, вздохнула и медленно вышла из комнаты.
        — Что она, тоже деньги копит?  — спросил Боря Вадима, когда Серафима Петровна скрылась за дверью.
        — Копит. На билет.
        — На какой билет?
        — На железнодорожный. К тете Кате, папиной сестре, собирается ехать в Магадан. Каждый день письма ей пишет: «Вышли денег, приеду».
        — И тетя Катя не шлет?
        Вадим зажмурил глаза и закрутил головой — так ему стало смешно.
        — Письма-то за нее, за бабушку, кто пишет? Я. Она мне диктует «пришли денег», а я пишу: «денег не шли, мне и здесь хорошо».
        — Зачем?  — возмутился Боря.
        — А если она уедет, то на ее место другая бабушка приедет. У меня их четыре. Две родных, две двоюродных. А мне не выгодно, чтобы другая приехала. Я сейчас что хочу, то и делаю: она ничего не видит. Да и встает редко, все лежит больше. Говорят, помрет скоро. А пока эта бабушка здесь живет, другая не приедет.
        — Почему?
        — Начетисто очень будет — двух кормить.
        Боре захотелось сказать Вадиму что-нибудь обидное, и он сказал:
        — Все равно, вот накопит денег и уедет.
        — Не накопит,  — сказал Вадим и загадочно улыбнулся.

* * *

        — Мама, дай рубль.
        — Зачем?
        Боря смутился. Он знал, что мать спросит об этом, но не приготовился к ответу, потому что спросил деньги случайно — подвернулся подходящий случай (мать подошла и ласково потрепала его по волосам).
        — Я потом скажу. Можно?  — прошептал Боря.
        — Хорошо. Потом,  — сказала мама и достала из сумочки рублевку. Рублевка была новенькой, шелестящей, и почему-то на уголке чернилами была поставлена цифра 508.
        Уже было довольно поздно, на улице начинало темнеть, но Боря, горя желанием немедленно расплатиться с долгом, оделся и, зажав рублевку в руке, отправился к Вадиму.
        Дверь ему открыла Елена Владимировна. Она оглядела Борю с ног до головы и холодно кивнула головой:
        — Проходи. Вадик сейчас придет.
        В комнате с круглым столом Боря увидел средних лет мужчину с аккуратной маленькой бородкой и в пестром халате. (Боря первый раз в жизни увидел мужчину в халате, и ему стало смешно.)
        Мужчина в халате сидел за столом и раздраженно постукивал кончиками пальцев по крышке портсигара. Напротив него на диване сидела Серафима Петровна. Она быстро-быстро говорила, захлебываясь от волнения, и ее седой мальчишеский хохолок на голове обиженно вздрагивал.
        — Когда я здорова была, Котенька, так нужна вам была. Вадика нянчила, металась, как угорелая, с базара домой, из дома в магазин. Ночей не спала, отдыха не знала…
        Боря поздоровался, но его тихого «здравствуйте» никто не услыхал.
        Мужчина в халате, которого Серафима Петровна назвала таким смешным, не подходящим для него именем Котенька, поднялся и, упершись обеими ладонями в стол, сказал:
        — Не пойму, чего вы еще от меня хотите! Крыша над головой у вас есть, слава богу. Комната у вас отдельная, о вас заботятся…
        — Кто?  — вдруг громко крикнула Серафима Петровна, так громко, что Боря вздрогнул.
        Котенька запахнулся в халат и вышел, хлопнув дверью. Серафима Петровна смотрела ему вслед слепыми глазами, крепко вцепившись костлявыми пальцами в диванный валик. Потом она, что-то вспомнив, беспокойно зашарила руками вокруг себя, нащупала стоящую рядом на диване фарфоровую кошку с отбитыми ушами и успокоилась.
        — Здравствуйте,  — Снова сказал Боря.
        Лицо Серафимы Петровны посветлело.
        — Это ты, мальчик? Тебя как зовут-то? Боря? Поди-ка сюда, Боренька.
        Боря подошел. Серафима Петровна нащупала руками его плечи, потом голову и ласково погладила его по волосам.
        — А Вадик, Боренька, придет сейчас. Убежал куда-то, непоседа. На каток, что ли. Подожди. Время-то у тебя есть?
        — Есть.
        — Вот и хорошо. Возьми стульчик, посиди.
        Боря опустился на стул рядом с диваном. Прямо напротив него стояла фарфоровая кошка-копилка и, как показалось Боре, смотрела на него своими кукольными зелеными глазами грустно и немного укоризненно. На спине у нее чернела узенькая длинная щель.
        Боря сам потом не мог объяснить себе, как это получилось.
        Он разжал руку, в которой был зажат рубль, и протолкнул его в эту щель.
        — Тебе, Боренька, все равно ждать-то. Ты бы письмо для меня написал. Я бы продиктовала, а? А то Вадика вторую неделю прошу — все ему некогда. Все отвязаться старается. А ведь раньше-то, бывало, без меня ни шагу… Бывало, когда еще крошкой был, мать утром из спальни в папильотках выйдет, а он бежит ко мне, ручки вытянет: «Баба, баба! Возьми меня! Коза бодатая идет». И ведь ни к кому-нибудь другому, а ко мне бежит.
        Боря все еще смотрел на щель в кошачьей спине, в которой исчезла рублевка…
        — Там, на тумбочке, и бумага, и карандашик есть… Что же ты молчишь? Не хочешь?
        Боря встрепенулся.
        — Нет-нет… Я так.
        Он принес бумагу и карандаш, и Серафима Петровна стала тихим вздрагивающим шепотом диктовать письмо. Письмо было длинное и грустное. Карандаш почему-то не держался ровно, все время скакал то вверх, то вниз. Буквы получались кривые, каракулями.
        «…Уж и говорить-то устала, как по тебе соскучилась, моя маленькая. Надоела уж я, наверно, тебе своей просьбой. Знаю: нет у тебя лишних денег, семья все-таки, дочь растет. Да мне немножко-то надо, только на билет. Я уже скопила немного. Знаю: уж мне только помирать осталось, да уж страшно больно здесь помирать, когда знаешь, что никому не нужна. Не думала никогда, что тяжело мне будет под одной крышей с родным сыном жить…»
        Боря сидел за столом, крепко сжимая в руке карандаш, вытянувшись в струнку. Первый раз его посвящали в неизвестный ему трудный мир взрослых.
        Вадима Боря не дождался, ушел.
        В этот же вечер письмо с магаданским адресом на конверте было опущено в почтовый ящик.
        Через два дня начались зимние каникулы.

* * *

        Боря надеялся, что Вадим за время каникул забудет о долге, но Вадим, встретившись с Борей в классе в первый день после каникул, первым делом спросил:
        — Ну, как?
        Когда выяснилось, что Боря опять пришел с пустыми руками, Вадим милостиво разрешил ему принести вместо денег книгу, но только не старую и чтобы она стоила не меньше рубля.
        Своих книг у Бори не было, и он потихоньку взял с этажерки у окна толстую книгу в сером коленкоровом переплете с золотыми буквами на корешке: «Л. Толстой».
        Вадим раскрыл книгу и покачал головой:
        — С надписью. Не пойдет!
        Только сейчас Боря увидел на титульном листе книги надпись: «Маше от Василия на добрую память». Он не знал, что эта книга — отцовский подарок матери. Но отступать было поздно, и Боря бодро сказал:
        — А этот листок можно вырвать.
        Вадим сейчас же вырвал титульный лист, скомкал его и бросил под парту.
        — Вот мы и квиты,  — сказал он, спрятав книгу в портфель.  — Можешь опять «Ната Пинкертона» брать. Заходи.
        «Ната Пинкертона» Боре читать больше не хотелось, но когда Вадим, весело подмигнув ему, сказал: «Что это у тебя с нашей бабушкой секреты завелись? Она каждый день о тебе спрашивает»,  — Боря кивнул головой:
        — Зайду.
        К Вадиму он пришел в этот же день. Пока Вадим в соседней комнате отбирал для него очередную порцию «Ната Пинкертона», Боря сидел один в той самой комнате с круглым столом посередине, в которой он в первый раз увидел Серафиму Петровну.
        Вернулся Вадим, отдал Боре книги.
        — А где же твоя бабушка?  — спросил Боря.
        — Там,  — кивнул Вадим на боковую узенькую дверь.  — Она у нас что-то совсем помирать собралась, лежит. Ты зайди к ней, если хочешь. Она о тебе спрашивала.
        Серафима Петровна лежала на кровати в низенькой, темной и душной комнате. Ее худое длинное тело едва вырисовывалось под тонким байковым одеялом.
        Когда Боря поздоровался, она ответила ему слабой улыбкой. Потом она достала из-под подушки распечатанный конверт.
        — Ответ получила, Боренька! Тебя жду. Вадику уж недоверию: все чего-нибудь напутает. Прочитай-ка.
        Боря вынул из конверта исписанный лист бумаги. Письмо было написано четким ровным почерком. Боря пробежал глазами первые строчки. Письмо начиналось так:
        «Добрый день, мамуся!
        Денег я тебе постараюсь выслать, но пригласить тебя к себе не могу. Ты же отлично знаешь, что у меня ребенок. Мне забот о своей семье хватает, а ведь ты человек больной. За тобой уход нужен…»
        — Ну, что же ты?  — нетерпеливо спросила Серафима Петровна.
        — Сейчас,  — прошептал Боря.  — Тут неразборчиво написано.
        — Вот беда-то! А Вадик хорошо Катюшин почерк разбирает.
        «Надеюсь, что Константин прочтет это письмо. Он же тебе обязан всем. Ты должна требовать с него. Ты вынянчила его сына, и он обязан…»
        — Ну-ну, читай же! Что? Не разобрал?
        — Не разобрал.
        Серафима Петровна огорчилась:
        — Придется Вадика звать.
        …Вадим, недовольный тем, что его оторвали от какого-то очень важного, как он сказал, дела, прочел письмо скороговоркой, проглотив точки и запятые.
        Боря сидел не двигаясь, боясь поднять глаза на окаменевшее лицо Серафимы Петровны.

* * *

        А на следующий день и произошло то самое, из-за чего вот уже почти целый час ребята шумели и возмущались на отрядном пионерском сборе.
        Когда Боря после уроков вышел из школы, его окликнул Вадим.
        — Борис! Давай в кино смотаемся!
        — У меня денег нет,  — угрюмо ответил Боря.
        — Ха! Подумаешь! Я заплачу! Наша бабка мне все свои капиталы вчера отдала. Ехать-то ей теперь некуда… А мороженого хочешь?
        Вадим, не дождавшись ответа, подтащил Борю к мороженщице, стоящей с лотком у дверей магазина напротив школы, и вынул из кармана деньги. Это была новенькая сложенная вчетверо рублевка. На уголке стояла цифра 508.
        — Правда, не больно жирно,  — продолжал Вадим.  — Два рубля всего. Одни медяки. Но на кино хватит, не бойся!
        — Как же одни медяки! А рубль?.. Вот этот… с цифрой. Он ведь тоже из копилки.
        — Рубль?  — переспросил Вадим.  — Рубль — верно, из копилки. Да только я его еще неделю назад вытащил. Крючком,  — он закрутил головой и засмеялся.  — А она все удивлялась, почему это она копит-копит, все копеечки в доме подберет, а у нее деньги убавляются.
        Вот после этих слов Боря размахнулся и ударил Вадима по лицу. Потом еще раз, и еще, и еще.
        …Ребята на сборе шумят, удивляются, требуют, чтобы Боря извинился перед Вадимом. А Боря, глядя на Вадима, со страдальческим видом прижимающего носовой платок к еще не зажившей губе, думает о том, что повторил бы свою первую драку и во второй, и в третий и в четвертый раз.

        Школьная история

        Никто не мог сказать точно, сколько Валентине Николаевне лет. Иногда ей можно было дать не больше сорока-сорока пяти — тогда она приходила в школу какая-то помолодевшая, веселая. Двоек в такие дни по немецкому языку было меньше, и нянечка тетя Нюра тихо говорила: «Письмо, значит, получила». То ей можно было дать лет шестьдесят (она ходила мрачная, с потемневшим, осунувшимся лицом), и тетя Нюра, вздыхая, шептала: «Не пишет, значит. Вот беда-то. Один-единственный сын, да еще на такой работе! Нервничает, оттого и класс держать не может, а бывало, у нее на уроках по струнке ходили, любили ее. Постарела. Ей бы на пенсию уйти да к сыну уехать, да вот беда: говорят, со снохой не ладит».
        Валентина Николаевна была очень рассеянной: она всегда что-нибудь искала — то очки, сдвинутые на лоб, то классный журнал, оставленный в учительской на столе, часто путала и забывала фамилии учеников. В школу Валентина Николаевна всегда приходила с туго набитым портфелем, и всех обязательно интересовал вопрос, что она в нем носит. Кто-то из седьмого «Г» распустил слух, что по дороге в школу Валентина Николаевна заходит на рынок, покупает продукты и складывает их в портфель, что в портфеле у нее всегда лежит картошка, морковь и даже бутылка с молоком…
        — Малинкина, к доске!
        Тоня Малинкина, худенькая темноволосая девочка с двумя бантиками-бабочками на висках, даже подскочила. Она никак не ожидала, что Валентина Николаевна вызовет ее сегодня. Ведь на прошлом уроке Тоня отвечала да еще получила пятерку. Тоня, поднявшись с места, растерянно пролепетала:
        — А вы меня на прошлом уроке спрашивали…
        — Разве?  — Валентина Николаевна заглянула в журнал.  — Да, спрашивала. Ну, ничего, отвечайте. Переводите текст.
        «Ничего»! Если Тоня как раз и не приготовила перевода!
        «Может, вылезу»,  — подумала она и бойко перевела заголовок, но в первом же предложении запуталась и замолчала.
        — Ну что же вы, Малинкина? Дальше.
        — Дальше не знаю.
        — Садитесь.
        И Валентина Николаевна размашистым движением поставила в журнале двойку. Тоня села, громко хлопнув крышкой парты. (Ясно! Придирается! В седьмом классе сорок учеников, и ни к кому она не придирается так, как к Тоне!)
        Валентина Николаевна вызвала к доске Клаву Карпову — старосту класса. (Эта уж непременно получит пятерку. Зубрила!) Тоня сердито захлопнула учебник и сунула его в парту. Чем бы заняться? Она вытащила из тетрадки промокашку и стала рисовать. Получилась великолепная карикатура на Валентину Николаевну! Правда, Валентина Николаевна была не совсем похожа, но ее можно было сразу узнать по разбухшему портфелю под мышкой, из которого выглядывали листья капусты, бутыль с молоком, перья лука. Тоня до конца урока давилась от смеха. Когда прозвенел звонок, она старательно расправила промокашку и спрятала ее в портфель: нужно будет кому-нибудь показать — Борьке Кувшинову или Вале Самохиной, только уж никак не отличнику Фролову или старосте Клаве Карповой.

* * *

        Перед уроком физкультуры выяснилось, что занятия будут проходить во дворе школы.
        — Лыжи!  — возмутилась Тоня.  — На улице март месяц, снег тает, а они — лыжи!
        Впрочем, это даже удачно — можно придумать, что у тебя, например, насморк или ангина и что поэтому тебе нельзя быть долго на воздухе, и отпроситься с урока. Она так и сделала.
        — Конечно, если ты больна, Малинкина, то ступай домой,  — сказала ей преподавательница физкультуры.  — Только вот отнеси, пожалуйста, журнал в учительскую.
        Тоня бережно взяла в руки классный журнал и вышла из физкультурного зала.
        Если когда-нибудь эта толстая книга в сером картонном переплете с надписью на обложке «Журнал седьмого «Г» класса» попадала в руки ученика этого класса, то он непременно заглядывал в нее. Он отлично знал, какие стоят напротив его фамилии отметки, даже какого числа они получены, но все-таки не мешает лишним раз посмотреть, как они выглядят на журнальной странице. Поэтому, когда Тоня с журналом в руках вошла в учительскую и увидела, что там никого нет, она быстро раскрыла журнал. История. Пять и четыре. (Замечательно!) География. Четыре, три и четыре. (Терпимо.) Немецкий. Пятерка, а рядом с ней громадная жирная двойка. Тоне стало обидно до слез: пятерку, небось, Валентина Николаевна поставила маленькую, незаметную, бледненькую, а двойка такая громадная и жирная, что сразу бросается в глаза. Пятерку рядом с ней и не сразу увидишь.
        А если подправить чуточку? Просто обвести пятерку чернилами, и все будет в порядке! Тоня достала из портфеля ручку, обмакнула перо в чернильницу…
        За дверью раздались шаги. Тонина рука, державшая ручку, дрогнула и повисла над раскрытым журналом. В учительскую заглянула девчонка-первоклашка с растрепанными косичками, повертела головой влево и вправо и снова скрылась за дверью. Тоня облегченно вздохнула, перевела глаза с двери на журнал и ахнула: на самой середине страницы чернела большая свежая клякса, начавшая уже оплывать по краям и впитываться в бумагу. Нужно было срочно принимать меры! Тоня поспешно выдернула из портфеля промокашку и промокнула кляксу.
        Это была та самая промокашка, с карикатурой.
        Вот взять и оставить ее здесь! Интересно, что получится? Валентина Николаевна будет, наверно, злиться весь урок.
        — Малинкина?  — раздался рядом с ней удивленный возглас. Тоня испуганно вскинула голову. В дверях учительской стоял Петр Тимофеевич, классный руководитель седьмого «Г», и вопросительно смотрел на Тоню.
        — Я… я… Меня Мария Александровна просила журнал отнести… Я… я… Вот положила его…
        Петр Тимофеевич посмотрел на журнал и кивнул головой.
        — Хорошо. Ступай.
        Тоня пробкой вылетела из учительской.
        А промокашка так и осталась в журнале. Как раз между теми двумя страницами, на которых вверху крупным почерком Валентины Николаевны выведено: «Немецкий язык».
        Ну и пусть! Пускай Валентина Николаевна полюбуется на себя. Будет знать в следующий раз, как ни за что ни про что людям двойки ставить.
        Дома Тоня с горестным видом протянула матери дневник.
        Мама расстроилась:
        — Двойка! По немецкому!
        — Мамочка, самое честное-расчестное слово, что она ко мне придирается! Ведь на прошлом уроке вызывала, а сегодня взяла и опять вызвала! Это она нарочно, чтобы мне двойку поставить!  — Тоня всхлипнула.
        Мама погладила Тоню по голове.
        — Ну что ты, доченька! Стоит ли плакать из-за этого! Ну, подумаешь — двойка! Исправишь. Первый раз, что ли.
        Тоня снова всхлипнула:
        — Я ей на следующем уроке так и скажу: «Вы ко мне придираетесь». Она ко всем придирается, а ко мне больше всех…
        — Ну, если хочешь, я скажу папе — он пойдет в школу, поговорит с директором.
        — Скажи. А то она меня скоро совсем съест…  — прошептала Тоня сквозь слезы.
        Поздно вечером, уже лежа в постели, Тоня слышала, как за стеной мать и отец о чем-то долго спорили. Отец то и дело повышал голос, и до Тони доносилось:
        — Придирается?.. Уроки надо учить!..
        Мама же говорила негромко, спокойно и неторопливо. Потом отец замолчал. Значит, мама все-таки победила!
        Тоня перевернулась на другой бок и спокойно уснула.

* * *

        На следующий день за несколько минут до звонка на последний урок кто-то сообщил новость: урока немецкого языка не будет — Валентина Николаевна не придет.
        — Заболела! По домам, детки! Ура!  — развеселился кто-то.
        Клава Карпова бросилась к двери, плотно прихлопнула ее и, повернувшись к классу, авторитетно заявила:
        — Всем оставаться на своих местах до моего возвращения,  — и ушла выяснять обстоятельства.
        Она вернулась минут через десять. Вошла и молча остановилась посреди класса.
        Все поняли сразу: что-то случилось.
        Клава несколько секунд беззвучно шевелила побелевшими губами, а когда, наконец, заговорила, то узнали, что несколько дней назад где-то на востоке страны, в горах, произошел снежный обвал, и начальник находившейся в это время в горах геологической партии Сергей Петрович Рязанцев — сын Валентины Николаевны — погиб…
        — Погиб?!
        …Из-под шкафа, стоящего у стены, бесшумным комочком выкатилась мышь и повела острой мордочкой по сторонам, удивляясь тишине. В другое время ее появление вызвало бы бурю восторга.
        — Что ж, по домам, что ли,  — нерешительно начал Кузнецов.  — Ведь не придет.
        На него зашикали.
        Но Валентина Николаевна пришла.
        Вошла она в класс как-то боком, прижав к груди классный журнал, позабыв снять в гардеробной шляпку с маленьким черным пером, сгорбленная, постаревшая.
        Она молча кивнула головой бесшумно поднявшимся со своих мест ученикам, села за стол, торопливым движением раскрыла журнал и вызвала к доске Кувшинова.
        Любой в классе согласился бы получить завтра по двойке на каждом уроке, лишь бы только сейчас Кувшинов ответил хорошо урок по немецкому языку. А Кувшинов, как обычно, начал спотыкаться на каждом шагу и плести чепуху. Ну, зачем она вызвала сегодня Кувшинова, который редко-редко получал по немецкому хорошую отметку! Вызвала бы отличника Фролова или Клаву Карпову.
        В переводе, сделанном Кувшиновым, не было ни одной правильной фразы, а Валентина Николаевна не поправляла его. Она сидела, уставившись неподвижным взглядом в одну точку на раскрытую журнальную страницу и время от времени кивала головой: «Правильно. Правильно».
        Кувшинов кончил отвечать и замолчал. В классе наступила тишина, страшно было даже пошевельнуться: а вдруг парта скрипнет. Внезапно кто-то громко ахнул. Все обернулись в сторону Малинкиной. Нашла время ахать! Уколола, наверно, пером палец.
        Валентина Николаевна встрепенулась, провела рукой по лбу, потом медленно поднялась из-за стола и, оставив на столе портфель и раскрытый классный журнал, вышла из класса.
        Несколько секунд все молчали, потом разом зашумели, заговорили. Кто-то вскочил и побежал вслед за Валентиной Николаевной. А Тоня неподвижным взглядом, не отрываясь, смотрела в одну точку, туда же, куда только что смотрела и Валентина Николаевна,  — на раскрытую журнальную страницу, где лежала маленькая розовая промокашка.
        Она плохо помнила, что было потом. Кажется, весь класс столпился у стола, и все рассматривали промокашку. Кто-то громко возмущался. Кого-то назвали подлецом. Тоня незаметно выскользнула из класса, в гардеробной дрожащими руками натянула на себя пальто и ушла.
        По дороге домой она твердо решила ни в чем не сознаваться! Никто ничего не видел, ни у кого никаких доказательств нет.

* * *

        Утром Тоня, выйдя из дома с портфелем в руках, остановилась у калитки, подумала и направилась в противоположную от школы сторону. Лучше сегодня в школу не идти. Может быть, за сегодняшний день эта история с карикатурой забудется, и все обойдется.
        Она взяла в кассе кинотеатра билет на детский сеанс и прошла в зрительный зал. Показывали какую-то веселую сказку. Ребятишки, заполнившие зал, глядя на смешных мультипликационных зайцев и глазастых белочек с пушистыми хвостами, громко смеялись. А Тоне совсем не было смешно.
        А вдруг узнают? Вдруг не обойдется? Что тогда будет? Если бы у Валентины Николаевны не случилось такого несчастья, то Тоне нечего было бы опасаться. Может быть, ребята, узнав о карикатуре, вместе с Тоней посмеялись бы, и Тоня ходила бы героиней. А теперь?.. Теперь они ее со света сживут. А может быть, возьмут и из пионеров исключат.
        Придя на следующий день в школу, она узнала, что, оказывается, к Валентине Николаевне ходила целая делегация от класса — просила извинения.
        В классе даже на переменах стояла тишина. О случившемся никто не вспоминал — все словно сговорились.
        Неужели обошлось?
        Дома Тоня расцеловала мать в обе щеки, включила радиоприемник на полную мощность, так, что задребезжали стекла, и два раза перекувыркнулась на диване. Хорошо жить на свете!
        Уже под вечер, выучив уроки, она увидела лежащую на тумбочке книгу из школьной библиотеки. Ведь ее нужно было сдать еще вчера! Просрочила! Библиотека закрывалась в шесть часов, и Тоня, захватив книгу, побежала в школу.
        Библиотека оказалась закрытой. На двери была приколота кнопкой записка: «Приду через полчаса. Библиотекарь».
        Ну вот! Жди теперь! Тоня села на стул возле библиотечной двери и с недовольным видом огляделась по сторонам. У окна, рядом с Тоней, сидела молодая женщина в коричневом пальто с ребенком на коленях. Она была очень молоденькая, совсем как десятиклассница. У нее было худенькое осунувшееся лицо с большими серыми глазами. Ребенок — маленький толстый мальчик лет двух — сидел, прислонившись к плечу матери, и время от времени принимался хныкать. Тогда мать прижимала его голову к своей груди и начинала тихонько раскачиваться из стороны в сторону. Заметив на себе взгляд Тони, она тихо спросила:
        — Девочка, ты не знаешь, когда кончает заниматься вторая смена?
        — Вот сейчас звонок с пятого урока будет,  — с готовностью ответила Тоня и тут же подумала: «Наверно, мать какого-нибудь первоклашки. На родительское собрание пришла».
        Прозвенел звонок. Через несколько минут, когда уже утих шум в коридорах и опустела раздевалка, Тоня увидела Валентину Николаевну. Валентина Николаевна, опираясь на палочку, медленно спускалась вниз по лестнице. На последней ступеньке она остановилась.
        Женщина с мальчиком на руках быстро встала, поставила малыша на пол.
        — Валентина Николаевна,  — сказала она зазвеневшим голосом.  — Валентина Николаевна!.. Мама!
        У Тони что-то дрогнуло в сердце.
        Валентина Николаевна несколько секунд продолжала неподвижно стоять на нижней ступеньке лестницы, потом медленно закивала головой.
        — Ну вот, Леночка… Ну не плачь. Не плачь… Хорошо, что приехала. Тяжело мне тут… Вместе уж мы как-нибудь…  — а сама глядела невидящими, полными горя глазами куда-то мимо Тони, мимо маленького толстого и смешного мальчугана, крепко вцепившегося ручонками в подол Тониного платья.
        Внезапно малыш заплакал. Тоня наклонилась к нему.
        — Что ты? Что ты?
        Он поднял на Тоню заплаканные глаза и потянулся к ней ручонками. Тоня подхватила его на руки.
        — Что ты? Что ты? Не плачь,  — бестолково повторяла она.  — Не плачь.
        — Мама,  — он указал рукой на плачущую на плече у Валентины Николаевны мать, потом перевел глаза на Валентину Николаевну.  — Тетя,  — и ударился в рев.
        — Не плачь,  — бормотала Тоня.  — Испугался, да? Не бойся. Это же не чужая тетя… Это…  — она опустила мальчика на пол и легонько подтолкнула его к Валентине Николаевне.  — Это же, наверно, бабушка… А ты и не знал? Эх, ты!.. Твоя бабушка…
        У малыша сразу высохли слезы на глазах.
        — Бабуска,  — повторил он, широко и радостно улыбнулся и, смешно переваливаясь, заковылял к Валентине Николаевне.
        …Тоня брела домой, не разбирая дороги, проваливаясь в затянутые тонким льдом глубокие лужи. Ноги промокли насквозь, в ботики набились мелкие жесткие льдинки и больно покалывали кожу. Тоня этого не замечала.
        Дома мама, увидев ее, всплеснула руками.
        — Что с тобой? За тобой гнались, что ли?
        Топя ничего не ответила, пошла в свою комнату и, как была — в мокром забрызганном грязью пальто и ботиках,  — легла на кровать. Мама заставила ее раздеться, укрыла одеялом, обложила грелками. Потом Тоня слышала, как она бранила пришедшего с работы отца.
        — Уж который день обещаешь!  — доносилось из-за прикрытой двери.  — Неужели это так трудно — поговорить с директором! Ведь Тонечка совсем нервной стала. Вот сейчас пришла бледная, лица на ней нет!..
        Тоня лежала, не двигаясь, глядя широко открытыми глазами на темный потолок.
        — Подожди! Дождешься,  — слышалось из соседней комнаты.  — Из нее еще нервнобольную сделают… Таких учителей из школы в шею гнать нужно?
        На стене напротив тихо тикали ходики. На улице, на секунду осветив комнату светом фар, прогромыхал грузовик…
        Заплакать бы! Но Тоня крепко стиснула зубы и не заплакала — все равно не поможет.

        Талант

        Сегодня Ира впервые за семь с лишним лет учебы в школе не пожалела о том, что у нее нет попутчиков по дороге домой. Хорошо было идти одной по вечерним притихшим улицам. Издалека доносились гудки машин и троллейбусов, шум большого города, а здесь, на окраине, было тихо. Легкими хлопьями падал снег. Снежинки таяли на лбу и на губах, старались примоститься на ресницах.
        Маленький мальчишка запустил в Иру снежком и промахнулся. В другое время Ира остановилась бы и сердито сказала: «Хулиган!» Сейчас она только торжествующе крикнула удирающему со всех ног озорнику:
        — Мимо!..
        Дома никого не было. Ира взяла ключ у соседки, открыла дверь. В кухне на середине стола лежала записка: «Ирочка, кушай, что в духовке. Тьетя Даша».
        Есть не хотелось. Ира достала из портфеля красный карандаш, подчеркнула слово «тьетя» и положила записку на прежнее место. Потом она выключила свет, в темноте прошла в соседнюю комнату, взобралась с ногами на диван и прижалась щекой к прохладной коже его спинки.
        Сейчас, каких-нибудь двадцать минут назад, в школе отшумело комсомольское собрание, на котором ее, Иру Яковлеву, приняли в комсомол… Наконец-то ее приняли! Зато пришлось дать обещание, что в четверти троек у нее больше не будет. А ведь больше тройки по геометрии она еще не получала… Ирины одноклассники — ученики восьмого «Б» — не раз предлагали помочь ей, но Ира отказывалась. С Ирой Яковлевой будут заниматься как с отстающей! Об этом узнают и отец, и мама, и даже домработница «тьетя» Даша!.. Но теперь наверно, придется просить у товарищей помощи.
        Отец Иры Яковлевой читал лекции в экономическом институте по какому-то очень скучному предмету — бухгалтерскому учету. К нему часто приходили студенты — то ли за консультацией, то ли сдавать зачеты. Тогда Ира, сидя в своей комнате, часто слышала странные и непонятные фразы: «Поставщики по акцептованным счетам», «платежные требования и счета-фактуры», и она удивлялась, что у людей хватает терпения все это изучать. Она даже немного презирала студентов экономического института, избравших себе такую скучную профессию.
        Ира будет пианисткой!
        Это она решила уже давно. Даже не помнит, когда именно.
        Кажется, в тот день, когда она, тогда еще маленькая семилетняя девочка, исполнила на рояле для маминых гостей какую-то небольшую детскую пьесу (у мамы был день рождения). Все долго аплодировали, и кто-то из гостей сказал маме: «У вашей дочери талант».
        Мать Иры, геолог, редко бывала дома: месяцами разъезжала по районам области — искала нефть. Приезжая домой, она привозила с собой столько радостного оживления и света, что Ира становилась самым счастливым человеком… Но мамину геологию так же, как и бухгалтерский учет отца, Ира терпеть не могла. Как можно любить геологию, бухгалтерский учет или эту самую геометрию! К ним можно только привыкнуть. С ними можно лишь примириться. А примиряться с геометрией она не хотела. Она считала ее своим злейшим врагом, который не давал ей покоя и отравлял жизнь…
        Вот и сейчас нужно за нее приниматься.
        Ира соскочила с дивана, включила свет, раскрыла задачник по геометрии и прочла одну из задач, заданных на дом. Ох, какая скука!..
        А сейчас в Москве, в Большом зале консерватории, концерт Давида Ойстраха. Ира включила приемник и настроила его на Москву.
        Комнату заполнил шум аплодисментов, затем наступила тишина, тишина ожидающего зала. Вот прозвучало несколько аккордов рояля, потом к ним присоединилась скрипка, обвила их тоненькой нежной лентой мелодии, замерла на миг, а потом снова запела. Но теперь ее мелодия уже не напоминала шелковистую ленту: это была река, широкая и величавая, как Волга… Но вдруг Волга стала мелеть, полилась звонким светлым ручейком. Потом ручеек превратился в прозрачную нить. Она все тоньше, тоньше. Сейчас оборвется… Не оборвалась, а растаяла.
        Ира рывком выключила приемник и, снова придвинув к себе задачник, второй раз прочла задачу.
        Как же все-таки ее решить?
        …В четверг в восьмом «Б» состоялось классное комсомольское собрание. Оно, как всегда, было шумным. Разве мало накопилось у класса злободневных вопросов! Редколлегия плохо работает, совсем забросила отдел «Сатира и юмор», не помещает карикатур, скучно читать стенгазету. Игоря Бричикова на прошлой неделе два раза выгоняли из класса на уроках истории. У Маши Торчилкиной вдруг как-то очень странно и подозрительно быстро — за один день — почернели белобрысые брови, и теперь она сидела огненно-красная, то поднимая, то опуская крышку парты.
        — А теперь, ребята, о Яковлевой,  — сказал комсорг Коля Журавлев.
        Ира, чувствуя, что внимание всех сосредоточено на ней, смущенно поднялась с места. Худенькая, белокурая, вся какая-то тоненькая и светлая, она смотрела на Колю серыми глазами так жалобно, что он сразу отставил свою заготовленную строгую речь о безответственном отношении «ученицы Яковлевой» к такой важной науке, как геометрия, и коротко выпалил:
        — Одна справишься?
        — Пожалуй, не справлюсь,  — сказала Ира и покраснела.
        — Тогда попросим… ну хотя бы Таечку Колышкину заниматься с тобой. Таечка, ты согласна?
        — Согласна,  — прозвучал тихий голосок, и с первой парты среднего ряда поднялась маленькая девочка с короткими рыжими косичками.
        Таечка Колышкина была одной из тех, кого в классе шутя называли «могучей кучкой»: она была отличницей.
        Была Таечка такого маленького роста (потому-то все звали ее не Таей, а Таечкой), что за ученицу восьмого класса ее трудно было принять — скорее за пятиклашку.
        Ходила она всегда все в одном и том же стареньком коричневом платье, которое, наверно, уже не один раз «отпускалось» и «наставлялось», и в коротком черном фартучке. Зимой она носила большие подшитые желтой кожей валенки.
        Когда Коля назвал фамилию Таечки, Ира поморщилась. Лучше бы к ней прикрепили кого-нибудь посолиднее. Ира представила, как отец, увидев Таечку, скажет:
        — Вот видишь, такая малюсенькая девчоночка, а учится лучше тебя.
        Но просить, чтобы к ней прикрепили кого-нибудь другого, она не решилась.
        Таечка после собрания спросила:
        — У кого будем заниматься, у тебя или у меня?
        — Конечно, у меня. Ведь у вас, кажется, ребятишек маленьких много. Мешать будут.
        Таечка вскинула голову, но ничего не сказала.
        К Ире она пришла на следующий день вечером. Вежливо поздоровалась с тетей Дашей, открывшей ей дверь, в кухне разделась, аккуратно, подкладкой вверх, повесила пальтишко на гвоздик у двери и, вынырнув из своих больших валенок, осталась в шерстяных, домашней вязки носках.
        В Ириной комнате, увидев раскрытый рояль, Таечка почему-то шепотом спросила:
        — Это твой?
        — Мой. А что?
        — Ничего,  — ответила Таечка, а потом вдруг добавила смущенно: — Я тоже умею играть.
        — Ты?.. Умеешь?..
        Таечка совсем смутилась:
        — Только немного и… плохо, наверно. Меня наша соседка научила. Она во Дворце пионеров кружок ведет. У нас соседи хорошие…
        — Что такое, например, диез, знаешь?  — небрежно спросила Ира, пробежав тонкими пальчиками по клавишам.
        — Диез?  — Таечка робко провела рукой по блестящей поверхности рояля.  — Диез — значит, нужно ноту повысить на полтона.
        Ира с силой нажала пальцем на клавиш.
        — До-о-о,  — сердито пропел рояль.
        — И что же, ты будешь учиться дальше? Ну, например, в музыкальном училище?
        Таечка осторожно опустила крышку рояля, собрала в ровненькую пачку разбросанные ноты и потом ответила:
        — Нет. Я в мамин цех пойду работать. Я с мамой уже договорилась.
        И, разложив на столе тетрадь, задачник и учебник, Таечка строго сказала:
        — Приступим к занятиям.
        О музыке они больше не говорили.

        Ире не нравилась Таечка Колышкина, не нравились ее косички-хвостики, ее большие подшитые желтой кожей валенки, не нравилось, что Таечка часто приказывала ей строгим тоном учительницы:
        — А ну, теперь вот эту задачу реши.
        Как-то раз она пришла к Ире, когда дома шла уборка. Тетя Даша передвигала тяжелые столы и стулья, вытирала пыль, вытряхивала половики. На ее покрасневшем морщинистом лице выступили капли пота.
        Первое, что сказала Таечка Ире, было:
        — Ты почему не поможешь?
        Ира немного опешила и, не подумав, сказала:
        — Так это же наша домработница. Мы ей деньги за это платим.
        — Кто — «мы»?
        — Мы,  — смущенно пролепетала Ира.  — Ну, мама, папа…
        Через несколько дней Ира, задержавшись на катке, не успела явиться к приходу Таечки. Отворив дверь, она уже в коридоре услыхала тоненький Таечкин голосок и, торопясь, вбежала в кухню. И отсюда через распахнутую дверь она увидела тетю Дашу, а рядом с ней Таечку, которая стояла посреди комнаты босая с тряпкой в руке. Таечка помогала тете Даше мыть полы!.. Они не заметили Иру. А Ира, сгорая от стыда, тихонько выскользнула обратно на улицу. Здесь она стояла долго, поеживаясь от холода, кусая от досады губы, злясь и на Таечку, и на тетю Дашу, и на себя.
        Вошла она в дом только тогда, когда мытье полов, по ее расчетам, было закончено. Таечка в кухне натягивала на босые ноги чулки. Ира сделала вид, что не заметила этого.
        Когда же на следующий день тетя Даша, затеяв стирку, взяла Ирины носовые платки, чтобы бросить их в кучу грязного белья, Ира вырвала их у нее из рук и сердито крикнула:
        — Сама выстираю! Без нянек обойдусь. Не маленькая!
        Стирала она долго, часа два, по пять раз меняя воду для каждого платка. За этим занятием ее застал пришедший с работы отец.
        Отец остановился на пороге и удивленно развел руками:
        — Ого! Наше «аллегро-модерато» сегодня герой дня. Молодец, дочка!  — он осторожно, на цыпочках, стараясь не помешать, прошел мимо дочери — так, словно она делала какое-то очень важное дело. Ире стало приятно-приятно. На чердаке, развешивая выстиранные платки, она сильно ударилась головой о балку. Вскочила шишка, но даже она не испортила приподнятого настроения девочки.

        Через две недели Ира неожиданно получила по геометрии четверку. Когда она возвращалась домой, ей хотелось петь.
        А дома Иру ожидала еще одна радость: приехала мама! Ира прижалась румяной с мороза щекой к теплой маминой щеке и сразу же поведала ей о своих успехах по геометрии.
        — Знаешь, мамочка, и вовсе не так уж это трудно. Вышла и ответила. Знаешь, а ведь, пожалуй, отличницей легко стать!.. Да, мама! У нас скоро смотр самодеятельности! Сначала школьный, потом районный, потом заключительный. Я уж обязательно буду выступать! Ой, мама! Не накрывай на стол! Я сейчас сама. Я ведь теперь даже стирать умею…
        В школе шла подготовка к смотру художественной самодеятельности.
        Как-то на перемене Коля Журавлев спросил Иру:
        — Говорят, ты с музыкой будешь выступать?
        — Как это «с музыкой»?!  — обиделась Ира и гордо похвасталась:
        — Я каждый год выступаю «с музыкой» на смотрах, и каждый раз меня выдвигают на районный смотр. Разве не знаешь?
        — Подумаешь, районный! Знаешь что! Ты лучше спляши что-нибудь. А то у нас танцевальных номеров совсем нет.
        — С какой это стати я буду плясать!
        — Ты же пляшешь здорово. А музыкальный номер у нас уже есть. Таечка Колышкина собирается на рояле играть.
        — Таечка?  — Ира даже рассмеялась.  — Так ведь ее дальше школьного смотра не пропустят! Она же не занимается музыкой серьезно.
        — А ты ей помоги,  — предложил Коля.
        Помочь? Ну что ж, Ира ничего не имеет против. Если Таечка ее попросит. Но Таечка не просила, а Ира помощь ей свою не предлагала.
        Школьный смотр состоялся во второй половине четверти. Ярко освещенный зал был переполнен. В смежной с ним классной комнате и в коридоре ждали своей очереди и волновались участники смотра.
        Когда Ира узнала, что будет выступать одной из первых, она обрадовалась: значит, освободится рано и успеет на каток. На школьной лестнице ее поджидали с коньками под мышкой Катя Новикова — соседка по парте — и Колька Аникин из седьмого «В».
        Ира, перевесившись через перила, крикнула им:
        — Вы меня ждите! Я сейчас отыграю и приду…
        Когда Ира, прослушав предназначавшиеся ей аплодисменты, вышла из зала, она столкнулась с Таечкой. Таечка держала в руках какую-то бумагу. Наверно, ноты. Таечка, увидев Иру, обрадованно улыбнулась:
        — Ты уже? А я в самом конце выступаю.
        Она заметно волновалась.
        На катке, как всегда, было весело. А на следующий день Ира узнала, что на районный смотр выдвинули только один музыкальной номер — Таечку Колышкину.
        Ира ошеломленно развела руками.
        — Почему? Разве она хорошо играет?
        — Нет. Не очень. Но зато она исполнила свое произведение, которое понравилось всем,  — ответили ей.
        — Свое произведение?  — Ира улыбнулась дрожащими губами.  — Что же у нее? Симфония? Соната? Оратория?..
        — Нет. И не симфония, и не соната, и не оратория! А просто веселая небольшая пьеска «На перемене»…
        Придя домой, Ира легла на кровать и накрылась маминой шалью. Тетя Даша позвала ее обедать, Ира сердито ответила:
        — Не хочу. У меня голова болит.
        Она лежала, уткнувшись лбом в самую стенку. Перед ее глазами тянулась сеточка паутины. Вспомнилось, как тетя Даша часто жаловалась на то, что у нее «руки до всего не доходят», Ира вздохнула и смела паутину пальцем.
        Вечером, встретив пришедшую к ней Таечку на пороге кухни, Ира сказала:
        — А я решила одна заниматься. Считаю, что и одна справлюсь.
        Ира не видела выражения лица Таечки, потому что тут же повернулась и пошла в свою комнату. Через несколько секунд она услыхала из кухни веселый ее голос:
        — А стаканы, тетя Даша, внутри лучше с солью мыть. Сначала мокрой соли насыпать, вычистить, а потом мыть.
        В школе Ира сказала:
        — Я отказалась от помощи Колышкиной, потому что мои родители имеют возможность нанять репетитора.
        Ребята пожали плечами — конечно, репетитор знает больше, чем Таечка.
        Через несколько дней мать, придя с работы, спросила:
        — Почему это, Ирочка, твоя подружка к нам ходить перестала?
        — Она мне вовсе не подруга,  — стараясь быть спокойной, ответила Ира.  — Я решила заниматься одна. Она у меня отнимает много времени.
        Отец сухо отчеканил:
        — Если отказалась от помощи друзей, занимайся сама.

        Ира подсчитала: чтобы в четверти по геометрии у нее вышла четверка, ей нужно обязательно получить «четыре» или «пять». Теперь каждый вечер Ира сооружала возле настольной лампы баррикаду из книг (чтобы никто не заметил, что в ее комнате горит свет) и сидела до двух часов ночи. А на следующий день все вызубренные ночью, но так и оставшиеся непонятными теоремы бесследно исчезали из головы, которая по утрам становилась какой-то пустой, легкой и даже, казалось, немного звенела, если до нее дотрагивались.
        Через три дня Ира снова получила тройку. А еще через несколько дней Валя Колосова, сидящая на первой парте рядом с Таечкой, сообщила всем после уроков, что Александра Дмитриевна поставила в журнале напротив фамилии Иры точку — значит, завтра вызовет. «Если опять тройка, то все пропало»,  — подумала Ира.
        Баррикада из книг возле настольной лампы сегодня была вдвое выше, чем обычно: Ира собиралась заниматься всю ночь.
        Она сидела над раскрытым учебником, плотно зажав ладонями уши, хотя в доме уже давно наступила ночная тишина. Только тихо шуршали по оконному стеклу тяжелые колючие снежинки, сметаемые с веток и с крыши дома ветром. Лунный свет зажег голубым светом на стеклах морозные узоры. Теоремы не запоминались.
        Ира отодвинула учебник, откинулась на спинку стула и уставилась на зубчатый огонек лампы.
        Года полтора назад Ира установила, что всех учеников седьмого «Б» можно, в соответствии с их качествами и достоинствами, расставить на ступеньках длинной лестницы (такой, как в школе — из серого с белыми крапинками камня). На самой верхней ступеньке стояла конечно, она — Ира. Потому что она будет знаменитой пианисткой. На следующей ступеньке стоял Коля Журавлев. Потому что он был комсоргом класса и лучшим спортсменом школы. Чуть пониже расположилась Леночка Дубина. Потому что она, по всеобщему признанию, была самой хорошенькой девочкой в классе. На следующей ступеньке Ира поставила Борю Климова. Потому что он был сыном известного в городе артиста и больше всех в классе нравился Ире. Затем шли Сережа Зайцев, Наташа Рубцова, Валя Колосова. А на последних ступеньках выстроились в ряд остальные — ничем не замечательные, незаметные — Катя Иванова, Игорь Бричиков, Маша Торчилкина, Таечка Колышкина.
        А теперь Таечка сразу поднялась выше всех, даже выше Иры. Все в классе заговорили, зашумели, что у нее талант.
        Ира оторвала глаза от лампы.
        А есть ли у нее, у Иры, талант?.. Ведь об Ирином таланте, кроме той маминой знакомой семь лет назад, не говорил больше никто… А если это было сказано просто так, чтобы доставить маме приятное?..
        Эти мысли заставили Иру похолодеть. Ира отогнала их от себя, но они вернулись снова и стали все настойчивее и настойчивее копошиться в мозгу. Наконец Ира не выдержала, уткнулась носом в раскрытый учебник и заплакала…
        На уроке геометрии ее вызвали. Но тройки она не получила. Было глупо надеяться на тройку: она не смогла доказать даже теоремы, пройденной на прошлом уроке.
        Александра Дмитриевна пожала плечами и поставила Ире двойку. Ребята смотрели на Иру с сочувствием и немного удивленно: «Что же твой репетитор-то?»

        Сметая с крыш снежную пыль, дул колючий ветер.
        Ира медленно брела по улице. Домой идти не хотелось.
        Вот больше и не нужно сидеть ночами над учебником. Тройка в четверти обеспечена.
        Ветер трепал расстегнутый воротник пальто, обжигал горло. На сердце было так тяжело, что хотелось лечь на снег, зарыться в него головой и лежать так.
        На следующий день у Иры поднялась температура. Вызвали врача. Оказалось, ангина. «Вот и хорошо,  — лениво подумала Ира.  — Времени теперь будет много. Как следует возьмусь за геометрию. Может быть, до конца четверти еще успею исправить». Но заниматься не хотелось. Ира взяла с тумбочки у постели книгу, раскрыла ее и перевернула несколько страниц.
        …«Я растерянно огляделся и увидел между камнями пожелтевший лопух, в который был завернут браунинг. «Выпрямляйся, барабанщик!  — повторил мне тот же голос.  — Выпрямляйся, пока не поздно. Встань и не гнись!» «Хорошо! Я сейчас, я сию минуточку»,  — виновато прошептал я. Но выпрямляться мне не хотелось. Мне здесь было хорошо за сырыми холодными камнями…»
        Ира закрыла книгу и с головой закуталась в одеяло. Под одеялом было уютно и тепло. Выпрямляться не хотелось…
        Тетя Даша распахнула дверь в ее комнату и сказала:
        — Ириночка, к тебе.
        Ира выскочила из-под одеяла, натянула на себя платье и смущенно засуетилась. Из-за спины тети Даши выглядывала Таечка.
        Когда тетя Даша ушла, Таечка выложила на стол задачник, учебник и карандаш, села за стол и строгим тоном учительницы сказала:
        — Приступим к занятиям.
        Ира молча подошла к столу.
        — Садись же,  — рассердилась Таечка.  — Ты мне свет загораживаешь.
        Ира отодвинула задачник в сторону и тихо спросила:
        — А почему ты все-таки не хочешь учиться в училище или в консерватории?
        Таечка немного помолчала, потом ответила:
        — Я в мамин цех пойду работать. Я ведь тебе уже говорила.
        — А что в этом мамином цехе делают?
        — Книги переплетают.
        — А как?
        — На машинах, известно как. А можно и без машин, руками. Я умею. Мама научила.
        Таечка вынула из портфеля книгу в зеленом глянцевом переплете с красными уголочками.
        — Вот. Сама переплела.
        Она подержала книгу в руках и предложила:
        — Хочешь, оставлю почитать.
        — Оставь.
        Ира раскрыла книгу и улыбнулась: «Судьба барабанщика».
        Таечка задумчиво сказала:
        — Я-то вообще подумаю, куда идти. Математиком тоже интересно — геометрию в школе преподавать. А у меня папа почтальоном работает. Тоже интересно…
        — А тебе в консерватории все равно надо учиться. У тебя талант.
        Таечка подняла на Иру глаза. Глаза у нее были светло-карие, большие и очень серьезные.
        — Нет у меня никакого таланта,  — сказала она тихо.
        — Как же нет? Вот целое произведение написала.
        — Ну, и что же? Написала и больше не буду.
        — Почему?
        — Скучно. По-моему, задачи по геометрии решать интереснее. А если скучно, то какой же это тогда талант…
        Тогда Ира вдруг неожиданно для себя громко и вызывающе сказала:
        — А у меня талант есть!  — И так как Таечка молчала, Ира еще раз упрямо повторила: — А у меня есть.
        Таечка по-прежнему молчала.
        Тогда Ира заговорила быстро, со слезами в голосе, то и дело закусывая губы, чтобы не расплакаться.
        — Если нет у тебя таланта, так и нечего было соваться… Меня из-за тебя не пропустили… На районный… А я каждый год на районном выступала… Я… я все равно пианисткой буду… Знаменитой! А ты занимайся своей геометрией,  — и она швырнула Таечке задачник.
        В этот день они не занимались. Таечка ушла.
        После ее ухода Ира уронила руки на стол, голову на руки и горько заплакала.
        Плакала она потому, что придется просить прощения у Таечки, без которой ей все-таки не справиться с геометрией. Плакала потому, что очень скучно играть на рояле, если тебе не хлопают. Плакала потому, что эта маленькая, такая незаметная девочка в больших подшитых желтой кожей валенках окончательно убедила ее в том, что нет у нее, у Иры, никакого таланта. Плакала еще и потому, что знаменитой пианисткой она, Ира Яковлева, не станет никогда, и нужно будет теперь выбирать для себя новую профессию…

        Карикатура

        У будки телефона-автомата, кажется, уже стояла очередь, и какая-то сердитая тетенька стучала пальцем в стекло и громко кричала, что если я сию же минуту не вылезу из будки, то она позовет милиционера, потому что я торчу в будке уже пятнадцать минут и не иначе как ломаю аппарат.
        Но я не ломал аппарат. Я убеждал папу пойти к директору нашей школы и попросить, чтобы меня не сажали за одну парту с Нинкой Пестриковой. Папа сказал, что в школу он не пойдет и что если меня сажают с Пестриковой, то, значит, это нужно.
        Тогда я закричал, что у него, у папы, в конце концов нет никакого мужского достоинства — вот и все! Он засмеялся и повесил трубку.
        После этого мне пришлось вылезти из будки.
        Еще было бы полбеды, если бы меня посадили с какой-нибудь другой девчонкой, а то ведь с Нинкой Пестриковой! С той самой Нинкой Пестриковой, членом редколлегии стенгазеты и самой вредной девчонкой в нашем классе, которая на меня уже три карикатуры собственноручно в газете нарисовала. Все из-за того, что я принципиально отказался оформлять эту самую стенгазету (я рисую лучше всех в классе и даже в прошлом году на районной выставке детского творчества премию получил). А отказался я потому, что не хочу быть под началом у девчонок. У нас в классе все начальство девчачье: председатель совета отряда — девчонка, староста класса — девчонка, все звеньевые — девчонки, и редактор стенгазеты Тоська Пушкарева — тоже девчонка. Если бы меня выбрали редактором, тогда я, пожалуй, согласился бы. Но они не захотели, чтобы я был редактором, и сказали, что без меня обойдутся.
        Ладно. Пусть обходятся. Только пока что-то плохо обходятся. Как поместят в газете, в отделе «Сатира и юмор», на кого-нибудь карикатуру, так весь класс от хохота помирает. Не над карикатурой смеются, а над редколлегией. То ли человека нарисовали, то ли черепаху какую-то, то ли паровоз — не разберешь. Все смеются, а Нинка Пестрикова вот-вот разревется: рисовала-то она.
        И вот теперь мне с этой самой Нинкой за одной партой сидеть. Сегодня Георгий Васильевич, наш классный руководитель (после того, как меня третий раз выгнали из класса за разговоры во время уроков с Димкой Тимошиным — соседом по парте), сказал:
        — Тимошин и Пестрикова! Завтра вы поменяетесь местами.
        Может, маму попросить, чтобы она сходила к директору?
        Нет, ничего не выйдет. Я забыл, что мама еще в начале года сама Георгия Васильевича просила о том, чтобы меня с девочкой посадили. Что же делать?
        Я думал-думал и, наконец, придумал. Встану завтра в шесть часов утра, приду в школу первым, займу свою парту, и когда Нинка придет, на свою нарту ее не пущу.

* * *

        Я пришел в школу, когда на улице еще было темно. Школа стояла какая-то тихая, вроде как невеселая. Двери были закрыты изнутри. Я постучался, и мне открыла нянечка тетя Валя. Она что-то проворчала насчет того, что «люди ни свет ни заря являются, дома им, наверно, не сидится», но все-таки меня впустила. На темной лестнице я споткнулся и чуть не расшиб себе лоб. А когда поднялся на второй этаж, то увидел, что в нашем классе горит свет. Неужели вчера вечером потушить забыли?
        Вошел я в класс и глазам не поверил. В классе была Нинка Пестрикова! Она сидела за партой, заткнув уши, перед нею лежал какой-то учебник, и она что-то зубрила.
        Я, как ни в чем не бывало, сел на свое место, положил портфель на скамейку и грохнул крышкой парты. Нинка подняла голову и сказала, чтобы я не шумел. Подумаешь, раскомандовалась! Тоже — начальник! Я еще раз грохнул крышкой, потом стал нарочно шуметь — двигать парты, стучать ногами. Она уши еще крепче ладонями зажала и опять в свой учебник уткнулась.
        Самое обидное то, что я в шесть часов встал, чтобы ее на свою парту не пустить, а она и не думает ее занимать!
        — Слушай, Пестрикова!  — говорю я ей.  — Ведь тебе Георгий Васильевич велел с сегодняшнего дня со мной сидеть.
        Она на меня посмотрела и говорит:
        — А может быть, он забудет? Мне со своей парты уходить не хочется.
        Зачем же я в шесть часов вставал?!
        — Слушай. Пестрикова! Если только ты на мою парту попробуешь сесть, то увидишь, что тогда будет! На всю жизнь запомнишь!
        И только я это сказал, как она вскочила, вытащила из парты свой портфель, собрала книги и преспокойно уселась рядом со мной.
        Я сначала не нашел даже, что сказать. Сижу и молчу. А она книги на моей парте разложила и опять раскрыла учебник (теперь я увидел, что это была «География»).
        — Пестрикова,  — говорю я ей.  — Пестрикова! Ты слыхала, что я сказал или нет? Убирайся отсюда!
        Она как будто и не слышит.
        Тогда я начал потихоньку ее с парты спихивать, локтем ее в бок подпираю и спихиваю. А она за парту рука ми уцепилась и ни с места! Тогда я совсем разозлился и дал ей по шее. А она только пригнулась и руками голову закрыла. И видно, что испугалась до смерти. Ну, не драться же с ней! Она и драться-то не умеет — самая хлюпенькая в классе, маленькая, тощая, глазастая, нос остренький, а на носу очки.
        Драться не умеет, а сама петушится — в парту вцепилась и губы сжала! Ну что с ней поделаешь? Тогда я взял карандаш, обмакнул его тупым концом в чернила и провел на парте жирную черту — как раз посредине.
        — Вот. Это твоя половина, а это моя, и ты на мою сторону своими тетрадками и книжками забираться не смей.
        Она посмотрела, ничего не сказала, только карандаш у меня из рук взяла и черту, немного подправила, чтобы ровнее была. И опять за свою «Географию» принялась.
        Тут начали ребята сходиться, стали шуметь. Вижу: она учебник закрыла и вздохнула. Пришел Димка Тимошин, покосился на Нинку, тоже вздохнул и пошел садиться на бывшее Нинкино место.
        А на уроке географии Нинка двойку получила. Ни словечка Татьяне Николаевне не ответила! Все в классе сразу зашептались, заудивлялись. А Нинка села за парту и к стенке отвернулась. Вижу: косички у нее на спине прыгают. Сами собой прыгают. Ревет, значит. Так до перемены просидела, а на перемене я ее ехидно спрашиваю:
        — Что, отличница?
        Она повернулась ко мне, глаза злые, да вдруг как размахнется, да как цапнет меня за щеку! Не ударила, а именно цапнула. Наверно, на моей щеке все ее когти отпечатались.
        Я же говорил, что она по-настоящему драться не умеет!
        А на следующий день после уроков подзывает меня к себе Тоська Пушкарева — наш редактор. Подзывает она меня и таинственным шепотом сообщает, что завтра по плану полагается выпустить новый номер стенной газеты, а с отделом «Сатира и юмор» полный провал, потому что Валерик Кругликов, на которого хотели за двойку по истории карикатуру нарисовать, сегодня эту двойку исправил.
        Я насторожился.
        — А что?  — спрашиваю.  — Причем тут я?
        Тоська еще таинственнее шепчет:
        — А ты видел, как вчера Пестрикова двойку по географии получила?
        — Конечно!
        — Отличница, и вдруг двойка! Это же для карикатуры сюжет! Нарисуешь, Сережа, а?
        Я чуть не подскочил. Мне на Нинку Пестрикову карикатуру рисовать! Вот уж теперь-то я ей отомщу! Но сам вида не показываю, что обрадовался, и говорю:
        — С какой стати я буду рисовать? У вас редколлегия есть, художник свой есть.
        Тоська даже руками всплеснула.
        — Ну, не может же Пестрикова сама на себя карикатуру рисовать!
        — Ладно,  — отвечаю,  — попробую,  — а сам удерживаюсь, чтобы не заплясать.  — Давайте газету.
        Но оказалось, что газету взяла с собой Нинка Пестрикова — заголовок раскрашивать, и идти за газетой нужно к Пестриковой домой. Идти к Нинке мне не очень хотелось. Но не упускать же из-за этого такой подходящий случай — когда это еще придется на Пестрикову карикатуру рисовать! И я пошел. Нинка еще ничего про карикатуру не знала. Значит, мне предстояло ей эту приятную новость сообщить.

* * *

        Открыла мне Нинка дверь и минуты три, уставившись на меня, стояла на пороге. Наверно, думала, впускать меня или нет. А когда узнала, зачем я пришел, то так раскрыла глаза, что они стали по размерам почти такие же, как стекла в ее очках.
        Я думал, что она обязательно злиться будет, а она ни капельки не разозлилась! Мне даже обидно стало.
        Провела она меня в комнату, достала из шкафа большой лист бумаги, свернутый в трубку — стенгазету,  — и говорит почему-то шепотом:
        — Ты подожди минут десять. Я сейчас заголовок раскрашу.
        — Ладно, крась.
        Она как зашипит:
        — Тс-с-с-с,  — и глазами в угол комнаты показывает (а там детская кроватка с кружевными занавесками стоит).  — Тише! Не видишь: спит!
        — Кто?  — спрашиваю я ее тоже шепотом.
        — Сестра. Ирина.
        Я заглянул в кроватку. Какая же это сестра! Сестра — слово солидное, а тут выглядывает из-под одеяла маленькая, совсем как у куклы, голова в чепчике, нос-пипочка торчит да соска-пустышка с розовым кольцом. Спит, значит, эта самая сестра Ирина, сопит и во сне тихонько соску посасывает.
        Раскрасила Нинка заголовок, газету опять в трубку свернула, на меня как-то так виновато посмотрела и говорит:
        — Сережа, ведь тебе все равно где рисовать — дома или здесь. У нас даже лучше, тебе никто мешать не будет — дома, кроме нас с Ириной, никого нет. Может быть, ты посидишь здесь, порисуешь, а я за это время за молоком сбегаю. Я быстро,  — и тут она, наверно, испугалась, что я не соглашусь, и затараторила: — Да ты не беспокойся, она не проснется. А если проснется, ты погремушкой погреми или поговори с ней. Она любит, когда с ней разговаривают.
        Вот еще! Буду я погремушками греметь!
        А Нинка вдруг так жалобно-жалобно говорит (я даже подумал, что она сейчас расплачется):
        — У нас мама заболела. Третий день в больнице лежит. Утром у нас тетя Маша, наша соседка, сидит, а днем тетя Катя приходит. Да вот что-то сегодня тетя Катя долго не идет, наверно, на работе задержалась… Ирина проснется, а кормить ее нечем…
        — Ладно. Иди. Только быстро.
        Нинка на себя пальто натянула и убежала.
        Остался я один. То есть не один, а с этой самой сестрой Ириной.
        Расстелил я газету на столе и в нижнем углу под словами «Сатира и юмор» начал на Нинку карикатуру рисовать. Я еще по дороге придумал нарисовать Нинку рядом с большой двойкой. Двойка улыбается и с Нинкой здоровается за руку.
        Сначала нарисовал я двойку. Приделал ей руки, ноги, мордочку с длинным носом ей подрисовал, потом хотел за Нинку приняться. Вдруг слышу:
        — Ап-чхи!
        Чихнул кто-то в комнате, тоненько, тихо, как котенок. Поднял я голову и обомлел. Лежит эта самая сестра Ирина, не спит, в потолок глазами уставилась и ресницами хлопает. А соски во рту нет. Неужели проглотила? Подскочил я к кроватке, а Ирина, как только мою физиономию увидала, вдруг вся покраснела, сморщилась да как даст реву! Я скорее схватился за погремушку и стал ею перед носом у Ирины громыхать, а она еще сильнее закатилась.
        — Да не реви ты,  — говорю я ей.  — Я же ведь не людоед. И не баба-яга. Честное слово! Я же тебя не съем.
        А она не слушает и по-прежнему кричит.
        Если бы еще она мальчишкой была, а то ведь с девчонкой разве когда договоришься!
        Тут я увидел, что на подушке соска лежит. Ирина ее не проглотила, а выронила, когда чихнула. Схватил я соску и давай ее сестре Ирине в рот запихивать. А она вдруг вместо соски мой указательный палец губами ухватила… и сразу замолчала. Замолчала и опять на потолок уставилась.
        — Ирина! Послушай-ка, Ирина,  — пытаюсь я ее убедить,  — это же не конфета и даже не соска. Это же палец. Он же невкусный. Никто никогда пальцев не кушает.
        А она на меня никакого внимания не обращает. Лежит, молчит, сосет мой палец и довольна. Ну, что ты с ней будешь делать?
        Тут вдруг открывается дверь и входит в комнату дяденька. Высокий, в кепке, в пальто. И очень чем-то на Нинку похожий. Глаза такие же, как у нее. Только очков нет.
        Посмотрел он на меня, потом по сторонам посмотрел и спрашивает:
        — А где же Ниночка?
        Я ответил, что Ниночка за молоком побежала.
        — А Ира что? Спит?
        И вижу: он прямо к кроватке направляется. Я скорее свой палец у Ирины отнял, и только я его отнял, как она опять в рев ударилась.
        Дяденька, как был — в пальто и кепке,  — подошел к кроватке, взял Ирину на руки и стал эту вредную девчонку уговаривать:
        — Ну, не плачь, не плачь, доченька! Животик болит? Или кушать хочешь? Сейчас наша Нина придет, молочка принесет. Не плачь. Это же я — папа.
        Я ему говорю:
        — Вы ее не уговаривайте. Я ее уже уговаривал. На нее уговоры не действуют.
        Тогда этот Иринин папа стал с Ириной на руках по комнате бегать. Бегает из одного угла в другой и поет:
        — Баю-баюшки-баю, не ложися на краю.
        Так он минут пять бегал. Потом сел на диван, из-под кепки у него пот ручьями льется.
        Потом мы перед ней и по-собачьи лаяли, и по-кошачьи мяукали, и квакали, и даже рычали, как тигры,  — ничего не помогло.
        Кричала Ирина до тех пор, пока Нинка не пришла. Надела Нинка на горлышко бутылочки с молоком соску и стала сестру Ирину из этой бутылочки кормить. Ирина сразу замолчала — значит, есть очень хотела.
        Нинкин отец пальто и кепку снял, пот со лба вытер и говорит:
        — А я, Нинок, забежал узнать, как ты тут управляешься,  — и в мою сторону кивает.  — Оказывается, у тебя сегодня помощник есть.
        Нинка его сразу перебила:
        — Папа, ты, наверно, кушать хочешь? Там, в кухне на плите, каша стоит. В кастрюльке.
        Отец пошел в кухню и меня с собой увел, потому что Нинка принялась сестру Ирину укачивать (Нинка сказала, что если она ее не укачает, то ей, Нинке, пропадать, потому что она опять ничего не успеет сделать) В кухне Нинкин отец достал с полки две ложки, одну себе взял, другую мне дал и к столу меня пригласил. Стали мы с ним вдвоем прямо из кастрюльки гречневую кашу есть.
        — Значит, ты с Ниной в одном классе учишься?  — спрашивает он меня.
        — Угу.
        — Ты, что же, сам ей пришел помогать или она тебя попросила?
        — Нет,  — отвечаю,  — я не помогать, я совсем по другой причине пришел…
        Сказал я это и пожалел, что сказал, потому что он сейчас же спросил:
        — По какой же причине?
        Я в рот каши побольше напихал и говорю:
        — Ме-ме-ме…
        Конечно, он ничего не понял и переспросил.
        Пришлось мне про карикатуру рассказать.
        Он сразу ложку в сторону отложил и нахмурился.
        — Так. За двойку?.. А ты знаешь, почему она эту двойку получила? А редколлегия ваша знает? Мать у Нины третий день в больнице. Днем Нина выучить уроки не смогла, оставила на утро. А утром Ирина наша концерт устроила — где же тут учить! С Ириной соседка осталась, а Нина в школу пораньше пошла, чтобы там уроки выучить, да не выучила. Потому что в школе света утром не было.
        — Нет,  — говорю,  — неправду она сказала. Не поэтому.
        — А почему же?
        Я поперхнулся и опять говорю:
        — Ме-ме-ме…
        Не могу же я ему сказать, что это я помешал Нинке уроки выучить!
        Потом он оделся, ушел в комнату и слышу, спрашивает Нинку:
        — Дочка, у нас дрова наколотые есть?
        — Есть, папа, не беспокойся,  — отвечает Нинка.  — Ты иди, а то на работу опоздаешь. Ведь обеденный перерыв кончается.
        Ушел отец. Я сижу в кухне перед кастрюлей с кашей и мне Нинке на глаза показываться не хочется. А она сама в кухню пришла. Пришла и спрашивает:
        — Тебе еще много осталось рисовать?
        — Конечно. Я еще за тебя не принимался.
        — Ты пока дорисовывай, а я сейчас приду. Ирина спит. Если проснется, то ты меня позови, я во дворе буду.
        И опять ушла.
        Дорисовал я карикатуру. Нарисовал Нинку, очки ее нарисовал, нос острый, как клювик у воробья. Похоже получилось. Только что-то совсем не смешная карикатура вышла…
        Вдруг слышу:
        — Ап-чхи!
        Если бы в меня из ружья выстрелили, я бы, наверно, выстрела меньше испугался, чем этого «ап-чхи»! Подскочил я, схватил свою шапку и — в коридор, а из коридора во двор.
        — Пестрикова! Нинка!  — кричу.  — Просыпается! Чихнула!
        Смотрю: во дворе никого нет. Где же Нинка? Обошел я вокруг дома и вижу: Нинка у сарая… дрова колет! Да колоть-то не умеет. Полено на землю поставит, топором по нему легонько тюкнет. Топор, конечно, после такого удара в середине полена застрянет, вытащить его у нее силы не хватает, и она начинает топором вместе с поленом землю долбить. Долбит-долбит, пока полено пополам не развалится. Тогда она очки на носу поправит и за другое полено принимается.
        Увидела она меня, покраснела, топор выронила.
        — Иди,  — говорю,  — кажется, проснулась.
        Она топор к стенке прислонила и пошла домой.
        …Наколол я ей дров. Вязанки три. Наколол и в сарай сложил. Потом вернулся в дом. Вхожу в комнату на цыпочках: а вдруг Ирина заново укачивается! Смотрю: Ирина преспокойно спит, а Нинка стоит в углу, лицом к стенке, и косички у нее на спине сами собой прыгают.
        Ничего я ей не сказал. Тихонько взял со стола газету, свернул ее трубкой и ушел. И газету с собой унес.
        А дома взял чистый лист бумаги, клей и накрепко, наглухо заклеил карикатуру.
        На следующее утро пришел я в школу и повесил на стену газету. Тоська Пушкарева сначала хотела ее снять, но ребята не дали, потому что газета все-таки интересной была, хоть отдел «Сатира и юмор» и был листом бумаги заклеен. Потом Тоська попробовала этот листок отодрать, но у нее ничего не получилось. Потом стала кричать, что я не справился с общественным поручением и что она поставит вопрос обо мне на заседании совета дружины. Потом убежала куда-то. Наверно, вожатой жаловаться. Здорово мне попадет или нет?
        А газету я повесил все-таки зря: нужно было на том самом листке, которым я Нинку заклеил, карикатуру на Тоську нарисовать. Такую, чтобы класс три дня подряд смеялся.
        Весь первый урок ребята только о том и думали, кто же этот заклеенный висит, но так и не догадались.
        А я весь первый урок тоже занят был — черту с парты стирал. Ту самую, которую позавчера утром на парте чернилами провел и которую Нинка потом подправляла. Я эту черту весь первый урок стирал. Татьяна Николаевна мне три замечания сделала.
        Сначала тряпкой стирал, потом промокашкой. Весь чернилами перемазался, но все-таки стер. Нинка видела, но ничего не сказала.
        Может быть, завтра что-нибудь скажет?

        Последнее лето

        На окнах новые занавески. На подоконниках расставлены букеты цветов, а в коридоре на полу улеглись ковровые дорожки и яркие солнечные квадраты.
        У десятиклассников сегодня выпускной вечер.
        Но это Светланы совершенно не касается. Пока.
        За распахнутым окном стоит тишина. У молоденькой листвы в школьном саду еще не хватает сил шелестеть по-летнему. Лето в этом году запоздало.
        Пускай. Пусть оно не очень спешит, это последнее школьное лето…
        У дверей библиотеки, на четвертом этаже, Светлана увидела Клашу Матвееву. Клаша стояла, держа под мышкой толстую книгу, и смотрела на Светлану исподлобья.
        — Клашка, ты зачем в школе?
        — Книгу вот принесла сдать,  — нехотя ответила Клаша,  — да библиотека закрыта.
        — Так иди домой. Потом придешь, сдашь.
        Клаша прислонилась спиной к стенке и сказала:
        — Нет уж, я дождусь.
        Светлана сунула ей в лицо красную гвоздику.
        — Вот. Выпала из букета. Стебелек отломился. Пахнет?
        — Нет,  — мотнула Клаша головой.  — Не пахнет. Светлана вздохнула и пристроила гвоздичку в волосах над ухом.
        — А я цветы десятому «Б» относила. Они еще вчера заказывали. Для учителей. Я в каждый букет побольше цветов насовала. А мама увидела, все букеты растребушила и по-своему сама их уложила. Обидно! Ведь для наших же учителей!
        — А ты бы с ней поругалась.
        — А я не ругаюсь с мамой.
        — Зря.
        — Почему ты не любишь мою маму, Клашка?..
        Клашка презрительно дернула плечом.
        — Вредная ты, Клашка,  — сказала Светлана.  — Не хочу с тобой больше разговаривать.
        Она круто повернулась и пошла по коридору к двери, не оглядываясь на Клашу.
        Разговоры с Клашей кончались почти всегда одинаково…
        — Клашка противная!  — сказала Светлана матери, вернувшись домой.  — Я сейчас с ней опять поругалась.
        Мать оторвалась от работы.
        — Помнишь, Света, в четвертом классе я просила учительницу рассадить вас по разным нартам? Почему же вы потом опять сели вместе?
        — Не знаю,  — пожала плечами Светлана.  — Привыкли как-то.
        — Кушай пирог, Светик. Еще не остыл, теплый.
        — Уже спекла? Когда же ты успела?
        — Успела. Я и насчет дачи сегодня уже успела договориться. Недалеко от Гурзуфа. Хозяйка здешняя. Тетя Мария ее хорошо знает. У тебя будет отдельная комната. Отдохнешь по-настоящему.
        — А ты?
        — У меня же работа. Я уж как-нибудь потом.
        Мать поступила работать надомницей в какую-то артель. Шьет что-то странное, непонятное, черного цвета. Платья не платья, халаты не халаты. «Это такие спецовки»,  — пояснила Светлане мать.
        — Знаешь, мама, а Клашка едет в пионерский лагерь. На месяц. Работать вожатой. Говорит, что будут платить настоящую зарплату.
        — Ну и пускай едет.
        — А если мне тоже туда?
        — Ну вот! Выдумала! В последнее-то лето! Хватит того, что месяц на заводе моталась. Десятый класс на носу, а она: «Вожатой поеду!» Придумала!
        — Не еду, не еду, не еду! Где пирог?
        — В кухне. На подоконнике, под платком.
        Светлана прошла в кухню.
        Здесь на столе лежал огромный букет белых роз.
        — Мама!  — позвала Светлана.  — Мама!
        Мать сейчас же появилась на пороге кухни.
        — Ну зачем ты прибежала? Зачем прибежала?  — заворчала Светлана.  — Могла бы ведь и оттуда ответить, ведь правда? Я просто хотела спросить, кто это такой большой букет заказал? Наверно, певец какой-нибудь на гастроли приехал, да? Или свадьба?
        Мать покачала головой.
        — Нет. Это я для тети Марии приготовила. Сейчас отнесу. Боюсь, осыпаться начнут.
        — Давай я отнесу,  — предложила Светлана.
        — Ты уж отдыхай. Я сама.
        — Вот еще! Должна я тебе в конце концов помогать или нет? Ведь должна, да?
        Светлана завернула букет в чистый лист бумаги и вышла на улицу.
        Улица глухая, окраинная. Здесь не шумят трамваи и автомашины. И большой завод с гулкими цехами, куда собирается идти работать после школы Клаша Матвеева, далеко отсюда. На другом конце города…
        Тетя Мария жила в собственном деревянном домике. Домик стоял в Глебовом овраге. Это была отмирающая часть города: новых домов здесь не строили, а старые сносили.
        Когда зимой над городом бушевали метели, здесь, в овраге, было тихо. И летом сухие ветры проносились над городом, не заглядывая в овраг.
        Зато весной, когда начинал таять снег, весенний поток стремительно несся по дну оврага, грозя затопить отжившие свой век домишки.
        Глебов овраг отсекал от города кусок окраины вместе со школой, аптекой, больницей и старинной белой церковью под зеленым куполом.
        Церковь и школа стояли на одной площади.
        Зимним утром по свежему снегу через площадь к дверям школы протаптывались три дороги: со стороны Соколовой горы, из Затона и от трамвайной остановки.
        К церкви по утрам тоже протаптывались дороги. Их было тоже три. И вели они из тех же самых краев — со стороны Соколовой горы, из Затона и от трамвайной остановки.
        Но они были такие узенькие и незаметные, что Светлана никогда не обращала на них внимания. И никогда не придавала значения тому, что по одной из этих дорог-тропинок ходит в церковь тетя Мария, двоюродная сестра матери. Ведь, если уж строго разобраться, тетя Мария не такая уж и молодая. А старушки часто ходят в церковь.
        Отец не любил тетю Марию. Светлана это хорошо помнит. Но отца давно нет…
        Дверь Светлане открыли не сразу, пришлось долго стучать.
        Наконец, из коридора звонкий голос крикнул:
        — Валяй! Топай!
        Дверь распахнулась. Светлана заглянула в коридор.
        Незнакомая девушка лет шестнадцати мыла в коридоре полы.
        — Чего тебе?  — спросила она Светлану, подняв к ней лицо с курносым носиком-пипочкой.
        — Я к Марии Васильевне.
        — Ее дома нет.
        — А вы кто?
        — Да ты проходи.
        Девушка распахнула перед Светланой дверь в прихожую.
        — Топай! Только ноги вытирай на всех инстанциях!
        Светлана послушно вытерла ноги «на всех инстанциях» — сначала на крыльце, потом в коридоре, потом на пороге прихожей.
        — Я ихняя домработница,  — объяснила Светлане девушка,  — Ленка. Меня маманька сюда устроила. По знакомству. Место, говорит, выгодное. Она у меня в церкви свечками торгует. Для Николая Угодника. Возле церкви, знаешь, как кормиться можно!
        — Не знаю,  — холодно ответила ей Светлана.  — Я к вам только на минутку. Вот цветы оставить.
        Ленка взяла букет, развернула бумагу, понюхала цветы.
        — Красота! От верующего, небось, какого-нибудь?
        — Почему от верующего? Совсем не от верующего! Это моя мама прислала. Она сестра Марии Васильевны, а не верующая…
        — А-а!  — удивленно протянула Ленка.  — Значит, это ты и есть Светик-семицветик, да? Ладно. Я сейчас твои цветы в воду поставлю.
        Она протопала босыми ногами в кухню.
        — И не стыдно вам вот так… кормиться возле церкви?  — презрительно спросила Светлана.
        Ленка из кухни ответила:
        — Так это же маманька у меня возле церкви кормится. А я-то что? Я работаю. Вот видишь, полы везде помыла. А сейчас на базар побегу.
        — Неужели вы никакой другой работы, получше, найти не могли?
        — А я отсюда скоро уйду,  — ответила Ленка.  — Махну куда-нибудь. На стройку, что ли. Уйду искажу: «Черт с вами со всеми!»
        Она громко рассмеялась и, вернувшись в прихожую, добавила:
        — Люблю вот так ругаться — чертей поминать. Наша Мария Васильевна непременно скажет: «Не говори так — черт с ними, говори — бог с ними».
        — Да?..
        — А я уйду обязательно. Вот до осени потерплю как-нибудь, а там уйду. Работать пойду. А может, и учиться. А то маманька мне с первого класса твердила: «В школу не ходи, учителей не слушай, они антихристы, в кино не ходи, там черти прыгают…» В общем, зарабатывай себе царство небесное! Осенью уйду. Вот только паспорт получу. Мне осенью шестнадцать лет исполнится. Сама себе хозяйка.
        — Осенью? А мне шестнадцать лет исполнится раньше! В этом месяце,  — похвасталась Светлана.
        — Знаю,  — сказала Ленка и посмотрела на Светлану уже почему-то не очень дружелюбно.  — Подарок они тебе готовят. Все совещаются, что купить… А твою маманьку я хорошо знаю.
        Вернувшись домой, Светлана отрезала себе кусок пирога и вышла в сад. Сад большой. Летом и весной здесь цветут цветы — тюльпаны, флоксы, цинии, даже розы. Мать продает их. Большой букет — два рубля, поменьше — рубль пятьдесят.
        В дальнем углу, возле самого забора, каждое лето поспевал паслен. Его никогда никто не собирал, и маленькие круглые ягоды, перезрев, осыпались на землю.
        Однажды, очень давно, соседка Клаша, ровесница Светланы, перебралась через забор в сад и нарвала ягод — все равно пропадают.
        Ее поймала Светланина мать и долго ласково разъясняла, что воровать нехорошо. Толстенькая светловолосая Клаша стояла, опустив голову, смотрела на зажатую в руке коробочку из-под сапожного крема, где лежали маленькие черные ягоды, и тихонько всхлипывала.
        Мать погладила ее по голове, взяла за руку и вывела на улицу за ворота.
        Клаша, не выпуская из рук коробочку с ягодами, всхлипывая, пошла к своей калитке. Светлана догнала ее и сказала:
        — Не плачь. У меня мама хорошая.
        Клаша посмотрела на Светлану и одну за другой высыпала все ягоды из коробочки на дорогу, в пыль: «на, ешь».
        — Ты дура!  — крикнула Светлана.
        Клаша в ответ показала ей маленький крепкий кулачок.
        В тот год осенью они вместе пошли в первый класс, и их посадили за одну парту. На перемене, отправляясь на прогулку, первоклассники построились парами. Светлана взяла Клашу за руку, но крепенький Клашин кулачок в ладошку не разжался.
        Они так и остались сидеть за одной партой, но не подружились. С первого класса враждовали и обидно дразнили друг друга.
        На днях Клаша едет работать вожатой в пионерский лагерь. Чтобы помочь семье. Странно. Неужели им не хватает денег? Вот у Светланы нет отца, а живется им с матерью совсем нетрудно. Светлана вот даже в Крым отдыхать едет. Да и вообще Светлане везет в жизни во всех отношениях. А Клашке даже хозяйством приходится заниматься!
        Вот и сейчас, небось, если вернулась из школы, то или полы моет, или белье стирает, или еще чем-нибудь неприятным занимается.
        Светлана доела пирог и заглянула в одну из щелок в заборе. В щелку был виден кусок Клашиного двора.
        Так и есть! Клаша во дворе выбивает палкой пыль из ковра. От работы Клаша разрумянилась, волосы растрепались. Одна прядь упала на щеку. Клаша откинула ее на лоб и сердито прихлопнула ладонью — знай свое место!
        — Клашка!  — позвала Светлана.
        — Чего тебе?  — не отрываясь от работы, откликнулась Клаша.
        — Книгу-то сдала?
        — Сдала.
        — Открылась библиотека?
        — Открылась.
        — Знаешь, Клашка, а ты вдруг малость посимпатичней стала. Наверно, это оттого, что ты сейчас растрепанная.
        — Умнее ничего сказать не могла?
        — А я в Крым еду!  — объявила Светлана.  — Через две недели. А то и раньше. Еще подумаю, когда. Может, тебе оттуда чего привезти надо?
        — Привези.
        — Чего?
        — Медузу.
        — Медузу?..
        — Да. Только самую толстую.
        — А зачем она тебе?
        — Отвяжись ты, Светка, от меня с твоими медузами! Не видишь: дело делаю! Не нужно мне твоих медуз. Поезжай себе, отдыхай на здоровье. Поправляйся. Толстей. Поезжай, поезжай.
        — Я завтра еду. И приеду, когда захочу!
        — Хоть сегодня поезжай. Мне-то что!
        — Вот и поеду сегодня! Вот уложусь и поеду!
        — Ты давай, Светка, от забора отлепись. А то я сейчас двор из шланга поливать буду. Могу тебе душ холодный нечаянно устроить.
        — А ты перестань свое барахло возле нашего забора трясти. Пыль прямо на цветы летит.
        — Ничего с вашими цветами не стрясется.
        — Вредная ты, Клашка! Не хочу с тобой больше разговаривать!
        Светлана стукнула на прощанье кулаком по забору и отошла. Вернувшись в дом, она громко объявила:
        — Еду сегодня! Еду! Еду! Сейчас сбегаю на вокзал, узнаю насчет поезда, уложусь, и все! Ты, пожалуйста, меня, мама, не разубеждай. Уже решила! Вот беру чемодан и укладываюсь! Видишь?
        Мать развела руками.
        — Ведь не уложено ничего! И платки носовые не выстираны, и сорочки. А день рождения-то как же? Ведь мы же хотели сначала твой день рождения отметить и паспорт оформить… А теперь как же?.. Да и с Виктором-то на коней месяца договорились.
        Светлана удивленно посмотрела на мать.
        — Что это еще за Виктор?
        — Виктор?  — мать почему-то смутилась.  — Виктор — это сын хозяйки дачи. Он на днях тоже на дачу едет. Я договорилась с его матерью, вы поедете вместе. Вдвоем-то веселее. Он очень воспитанный, приличный. Да помнишь, зимой мы видели его у тети Марии. Тебя с ним познакомили. Помнишь? Он еще сказал тебе, что давно хотел с тобой познакомиться.
        — Тот самый? С сосульками вместо глаз? Зря договаривалась! Без провожатых обойдусь. Что я, маленькая, что ли? Шестнадцать лет скоро.
        Светлана вытянула из-под кровати чемодан, швырнула в него платье, шерстяную кофточку.
        — Так я еду, мама!
        Мать в сердцах махнула рукой.
        — Поезжай!
        — Я так и знала, что ты согласишься!
        — Ну еще бы! Разве тебе в чем-нибудь откажешь! Ты ж упрямая, вся в отца!
        — Не вспоминай отца,  — попросила Светлана.  — Не хочу, чтобы ты сердилась. Ты всегда, когда его вспоминаешь, сердишься… Он сделал что-нибудь плохое, да?
        — Оставим этот разговор!  — раздраженно сказала мать.
        — Хорошо. Оставим.
        Светлана снова склонилась над чемоданом. Отец, конечно, ничего плохого не сделал, но мать все равно на него сердится.

* * *

        Кончился ливень, и сразу все стало ярким: и небо, и море, и кустики самшита у веранды. Только земля потемнела, и светлая галька на дорожке, ведущей к даче, стала черной.
        — Светлана!
        Это позвал Виктор. Светлана не обернулась. Она смотрела на море. Море было голубее неба, красивое-красивое. Смотреть на море было приятнее, чем на Виктора.
        — Я еще неделю назад просила тебя показать мне грот Пушкина. Ты трусишь, да? Ты трус, да?
        Виктор за ее спиной тихонько покашлял. Голос у него был хрипловатый, и он часто покашливал, словно хотел откашляться.
        — Наша лодка очень старенькая,  — произнес он тихо,  — а я не умею плавать. Если что случится, то мы оба утонем.
        — Я не утону,  — сказала Светлана.  — Ты как хочешь, а я не утону.
        Она обернулась и посмотрела на Виктора. Виктор все время ходил в темном костюме и в серой крапчатой кепке. И сегодня он был в черном костюме и в кепке. Можно подумать, что это форменная одежда.
        Глаза у Виктора были бесцветные. Они никогда почему-то не отражали ни моря, ни неба. В них все время Светлана видела лишь свое отражение. Может быть, потому, что он всегда смотрел на нее? А нос его напоминал вытянутый вперед указательный палец.
        — Я поеду сегодня в грот,  — сказала Светлана.  — Я возьму лодку и буду грести сама. Если хочешь, можешь поехать со мной. Только имей в виду: если будем тонуть, я тебя спасать не буду…
        В жизни бывают, конечно, разные встречи, но этот некрасивый, жалкий и вдобавок трусливый Виктор встретился ей совершенно напрасно.
        Светлана, обдирая ладони и коленки о большие острые камни, разыскивала на морском берегу красивые перламутровые раковинки, а он говорил, что гораздо легче купить в Гурзуфе на лотке шкатулку, оклеенную такими же перламутровыми раковинками и отодрать их, если уж они очень понадобятся.
        Светлана уходила за два километра от дачи, чтобы нарвать маков с прозрачными шелковыми лепестками, а он говорил, что за тридцать копеек может купить на рынке маков в два раза больше, чем она соберет.
        Она хотела посмотреть Пушкинский грот, к которому можно было добраться только на лодке, а он боялся утонуть и приглашал Светлану посидеть на скамеечке возле дачи.
        Кажется, он учился где-то. А может быть, и нет. Светлана его не спрашивала об этом…
        — Я поеду в грот сейчас!  — сказала Светлана.  — Сию минуту!
        Она сбежала по ступенькам с веранды и оглянулась на Виктора. Виктор торопливо шагал за ней. Светлана покачала головой — вот привязался!..
        Лодка оказалась совсем старенькой, дряхлой. На дне плескалась вода.
        Светлана прыгнула в лодку и с трудом опустила концы тяжелых весел в воду.
        Потом она мельком глянула на Виктора. Может быть, все-таки струсит окончательно? Ведь она и в самом деле его спасать не собирается.
        Виктор забрался в лодку и сел на скамью, положив на колени руки. Костяшки его пальцев были худые, длинные, и кисти рук поэтому напоминали лапки какого-то зверька.
        Светлана взялась за весла.

        Берег, к которому они плыли, был далеко. Аю-Даг, опустивший в море медвежью морду, казался отсюда, издалека, совсем маленьким. А две скалы, высунувшиеся из воды возле артековского берега, похожие друг на друга, как близнецы, напоминали крошечные камушки, что валяются на пляже.
        Верхний слой воды был прозрачным и чистым. Если вглядеться хорошо, то можно увидеть, как проплывают под водой медузы, похожие на куски размокшей ваты.
        — Как ловят медуз?  — спросила Светлана.
        — Зачем их ловить?  — ответил Виктор.  — Пусть плавают.
        Грести было тяжело. Платье на спине намокло от пота и прилипло к телу.
        — Отдохни,  — посоветовал Виктор.
        Светлана с силой ударила веслом по воде.
        — Я слыхала, что в Черном море до сих пор встречаются мины. Мы можем подорваться.
        — Может быть,  — ответил Виктор.  — Что же поделаешь.
        И он снова замолчал.
        — Говорят, один раз даже подорвались два артековских пионера. Купались в море и подорвались. Их похоронили в Артеке.
        — Что ж поделаешь,  — снова сказал Виктор и повыше поджал ноги.
        — А какие они?
        — Кто?
        — Мины.
        — Я не знаю.
        — Мины круглые,  — разъяснила ему Светлана.  — С рогами. Вон там что-то похожее плывет. Тоже с рогами.
        Виктор догадался, наверно, что над ним издеваются. Он покашлял и переменил тему разговора:
        — Как плохо это устроено — нельзя попасть в грог сушей. Ведь все-таки это — историческая достопримечательность. Кстати, грот находится на территории Артека, а в Артек посторонних не пускают. Нас не будут ругать, если увидят?
        — Обязательно будут!  — с торжеством произнесла Светлана.  — И правильно сделают! Очень даже правильно!..
        Артековский пляж был пуст, и над огромным морем зелени от Аю-Дага до высокой скалы над морем, по темневшей от недавнего дождя, было совсем тихо.
        — А где же грот?  — спросил Виктор.
        — Сейчас,  — ответила Светлана и налегла на весла.
        Лодка объехала скалы-близнецы, выступающие из воды крутыми островками, и очутилась у входа в каменную пещеру.
        Светлана сложила весла и с силой оттолкнулась руками от большого серого камня у входа. Лодка плавно вошла в грот.
        Здесь стоял полумрак. Потревоженная волна негромко плескалась о стены грота. На больших обтесанных водой камнях круглыми лепешками чернели мелкие раковины.
        — Здесь Пушкин писал стихи,  — тихо промолвила Светлана.  — Это здесь он, наверно, написал стихотворение «Прощай, свободная стихия, в последний раз передо мной»…
        — Брехня!  — раздалось вдруг из глубины грота.
        Светлана и Виктор разом вздрогнули и обернулись на голос.
        На большом облепленном ракушками камне сидел мальчишка лет двенадцати. Он был в темных трусиках. Круглая голова с торчащими ушами острижена наголо.
        — Брехня!  — повторил еще раз мальчишка.  — Про стихию Пушкин писал на Большой Султанке. Это скала такая. Над морем. Там стоит башня. А на башню ведет лестница.
        — Что ты тут делаешь?  — сердито спросила Светлана.
        — Вдохновляюсь. Сегодня у нас закрытие лагеря, разъезжается по домам наша смена. Я хотел написать стихотворение. Прощальное.
        — Написал?
        — Так вы же помешали, успел только одну строчку придумать. «Стоит высокий Аю-Даг — мечты моей кумир». А потом я думал, что, может быть, здесь найду голубой камень.
        — Голубой камень?
        — Да.
        — Разве бывают голубые камни?
        — Должны быть.
        — А зачем тебе голубой камень?
        — Он приносит счастье. Есть такая легенда. Тут кругом легенды. Даже про лавровый лист есть легенда. На нашем пляже полно камней. Разных цветов. Черные, белые, серые, даже розовые попадаются. А голубых нет. Я думал, может, здесь, в гроте, найду. А здесь только ракушки. Ничего, я поныряю в море. Может, найду на дне возле берега… Слушайте-ка, если уж вы сюда приплыли, то довезите меня, пожалуйста, до нашего пляжа. Лодки тут часто появляются, никто и внимания не обратит, а если поплыву, то меня обязательно увидят, и мне попадет. У нас сейчас абсолют.
        — А что это такое?  — поинтересовалась Светлана.
        — Абсолют-то? Абсолют — это, по-нашему, по-артековскому, мертвый час. Это значит, что все должны спать. Все абсолютно. А я сегодня не абсолютный.
        И мальчишка без лишних разговоров полез в лодку.
        Светлана взялась за весла. Мальчишка покосился на Виктора, подождал немного, потом, отстранив Светлану от весел, сказал:
        — Давай я.
        — А ты умеешь?
        Мальчишка сплюнул за борт и налег на весла.
        — А этот,  — он кивнул на Виктора и понизил голос до шепота,  — больной, что ли?
        — Он не умеет!  — громко сказала Светлана.  — Он не умеет грести, не умеет плавать, не умеет нырять. Он ничего не умеет. Это чудо, а не человек!
        — Чудо,  — согласился мальчишка.  — Самое настоящее чудо.
        Он благополучно высадился на артековском пляже и, обращаясь к Светлане, сказал:
        — У нас сегодня закрытие лагеря. Вечером будет Большой костер. Приходи посмотреть.
        — А пустят?  — спросила Светлана.
        Мальчишка задумался на минутку.
        — Я не знаю, пустят ли тебя на Костровую площадку,  — сказал он, наконец.  — Но через Суук-Су тебя ни за что не пропустят. Там девчонки. Вредные. Придется идти через Мертвую долину.
        — Я не боюсь идти через Мертвую долину,  — сказала Светлана.
        — Там могут быть змеи,  — вставил словечко Виктор.
        — Там нет змей,  — возразила Светлана.  — Там одни улитки.
        — Правильно,  — поддержал ее мальчишка.  — Улиток там много. Зачем-то они взбираются на кончики сухих травинок и сидят там. Наверно, им там удобно.
        — Я не боюсь идти через Мертвую долину,  — еще раз сказала Светлана.
        — Так приходи!
        Мальчишка помахал рукой на прощанье и побежал к каменной лестнице, ведущей в парк. Светлана проводила его глазами, вздохнула и снова взялась за весла.
        Лодка подъехала к скалам-близнецам.
        Светлана, тронув ладонью серый, отполированный водой бок скалы, спросила Виктора:
        — Ты можешь отыскать голубой камень?
        Виктор вдруг засмеялся. Светлана посмотрела на него с удивлением. Иногда она говорила очень смешные вещи, а он не смеялся. Почему же смеется теперь, без всякой причины?
        — Я могу найти голубой камень,  — сказал он.  — Я подарю тебе его. Обязательно. Чтобы ты была счастливой.
        — Но ты же не умеешь нырять!  — презрительно сказала Светлана.
        — Это не обязательно.
        — Нет обязательно! А вот я умею нырять. Я могу даже вот сейчас нырнуть. Только здесь глубоко, наверное. Не видно дна.
        Светлана перевесилась через борт и посмотрела в воду. В воде отразилась красивая русалка с длинными косами. Коса скользнула по плечу и шлепнулась концом в воду. Русалка в воде запрыгала и стала некрасивой, как Клаша.
        Светлана выпрямилась, закинула вымокшую косу за плечо.
        — Не нужен мне твой голубой камень. Я сама его найду, если он мне понадобится.
        — Ты такого не найдешь.
        — Найду. А сегодня я пойду через Мертвую долину, и ты, пожалуйста, за мной не увязывайся!
        Виктор смотрел на Светлану. В его бесцветных глазах Светлана вновь увидела свое отражение.
        Как он смеет ее отражать!
        Светлана в сердцах ударила веслом по воде, и лодка, рванувшись в сторону, стукнулась о скалу. Гнилые доски треснули, но выдержали.
        А Светлана для шутки крикнула:
        — Тонем!
        И тут же выпустила из рук весла. Увидела: Виктор перекрестился…
        — Ты чего?  — испуганно спросила Светлана.
        Виктор не покраснел.
        Он только серьезно и строго посмотрел на Светлану.
        А Светлана, раскрыв рот, в свою очередь смотрела на это самое что ни на есть настоящее чудо — живого человека, такого же странного, как житель Марса или Луны.
        Человека, который верит в бога.

* * *

        Костер уже пылал! Огромный, яркий, он гудел и разбрасывал искры, старался захватить желтыми лапами ветви кипарисов у ограды.
        Светлана остановилась недалеко от входа, прижалась спиной к чугунной ограде, и Большой костер ласково прикоснулся к ее лицу своим теплом.
        Две девочки-артековки, пристроившиеся прямо на земле — поближе к костру, оглянулись и посмотрели на нее.
        Они посмотрели на нее без всякого интереса, равнодушно, а Светлана в их взглядах прочла: «Зачем ты сюда пришла? Костер у моря и даже угольки, что от этого костра останутся,  — это уже не твое, это наше. А у тебя, наверно, уже совсем другие заботы».
        «Неправда!  — молча ответила им Светлана.  — Нет у меня никаких забот!.. А если уж вам так жалко вашего костра, то, пожалуйста, я могу уйти! И не нужны мне угольки от вашего костра, и не нужны мне ваши голубые камни!» Но девочки уже давно на нее не смотрели, отвернулись.
        Жалко. Она бы еще сказала этим двум девочкам о том, что шла сюда, на Костровую площадку, через Мертвую долину и не боялась ни капельки. Хотя там не было ни одной живой души. Только одни улитки. Но они все равно молчали. Светлана, наверно, не одну раздавила в темноте ногами, а они даже не пикнули.
        Она бы сказала этим двум девочкам еще о том, что после сегодняшнего случая на море захотелось вдруг уехать домой.
        Вот она возьмет и уедет. Кто ей может помешать? Никто! Вот возьмет и уедет!
        Светлана постояла еще немного на Костровой площадке, подставляя лицо теплому дыханию Большого костра, потом вздохнула тихонько и направилась к выходу.
        Утром хозяйка дачи, мать Виктора, сказала Светлане:
        — Взбалмошная ты, балованная!
        У нее были такие же, как у сына, глаза, похожие на сосульки. Сейчас эти глаза смотрели на Светлану так, словно Светлана в чем-то обманула их хозяйку. Светлана пожала плечами — за комнату уплачено до конца месяца. За молоко тоже. В чем же дело?
        — Балованная. Очень балованная,  — повторила еще раз хозяйка.  — Это, конечно, если разобраться, не такая уж беда. Обломать можно.
        — Нет,  — сказала Светлана.
        — Почему «нет»?
        — Потому что никому не дам себя обламывать.
        — Ну, как сказать!  — протянула хозяйка и ушла из комнаты.
        Светлана присела на корточках перед раскрытым чемоданом, нужно собраться в дорогу, уложить вещи, перебрать морские камешки-голыши, собранные на морском берегу,  — какие взять с собой на память, какие выбросить.
        К Светлане подошел Виктор и тихо попросил:
        — Подари мне что-нибудь на память.
        — У меня нет ничего для тебя.
        — Да хоть вот этот камешек, что сейчас в чемодан спрятала. Я тебе подарю вместо него камень красивее, лучше.
        — Не надо мне твоих камней.
        Виктор молчал. А его глаза снова отражали Светлану.
        — Не смотри на меня!  — прикрикнула на него Светлана.
        Он послушно отвел глаза в сторону. Светлана с треском захлопнула чемодан.
        Наверно, Виктор долго стоял на ступеньках веранды и смотрел вслед Светлане. Светлана назад не оглянулась.

* * *

        Утро пришло яркое, настоящее летнее.
        Комната залита солнечным светом. Лучи солнца, теплые и ласковые, как дыхание Большого костра, светят прямо в лицо.
        Наверно, поэтому Светлане, перед тем, как она проснулась, приснился Большой костер и артековский мальчишка в трусиках, держащий в руке яркий голубой камешек (нашел все-таки!).
        «Хорошо, что я дома»,  — подумала Светлана и пропела вслух:
        — Это очень хорошо, даже очень хорошо!
        Она приехала домой вчера. Мать, открыв ей дверь, всплеснула руками.
        — Ты?..
        — Я!
        — Приехала?
        — Приехала!  — весело крикнула Светлана и звонко поцеловала мать в щеку.
        — Что же ты?.. Не понравилось?
        — Не понравилось!  — сказала Светлана, входя в дом.  — Твои знакомые не понравились. Чудо, а не знакомые! Их только в музей!
        Светлана поставила чемодан на пол, стянула с себя плащ.
        — Уф, устала! Камней, наверно, с полпуда приволокла!
        Она взглянула на мать. Та рассеянно перебирала лепестки цветов, стоящих в банке с водой на столе. И лицо у матери было расстроенное-расстроенное.
        — Мама!  — огорченно воскликнула Светлана.  — Да я и здесь хорошо отдохну! Честное слово, у нас в саду лучше, чем в Крыму.
        — Ах, не в этом дело!  — ответила мать и махнула рукой.
        И весь день до самого вечера она сердилась на Светлану.
        Вечером Светлана спросила ее:
        — Это ты из-за денег, да?
        — Из-за каких денег?
        — Я же заплатила хозяйке за месяц. За комнату-то. А сама прожила только две недели. Ты из-за денег, да?
        — Нет-нет,  — сказала мать.  — Бог с ними, с деньгами!..
        «Из-за чего же тогда?  — думала Светлана теперь, причесываясь перед зеркалом.  — Конечно, из-за денег!.. Ничего, мама! Вот я вырасту!..»
        Светлана тут же улыбнулась: «Вот я вырасту!» Действительно смешно! Разве она уже не выросла? Ведь шестнадцать лет!
        Сегодня ей исполняется шестнадцать лет! Странно: совершенно не чувствуется, что она уже взрослая…
        Светлана причесалась, надела новенькое, тщательно отглаженное с вечера платье и вышла в сад. В саду мать возилась с цветами. Она срезала ножницами цветочки настурции. На земле у ее ног кучкой лежали только что срезанные флоксы и махровые бархотки. Кто-то заказал букет. «Обидно,  — подумала Светлана.  — Обидно торговать цветами. Цветы нужно дарить, а не продавать…»
        — Тебе помочь?  — спросила Светлана у матери.
        — Да я почти уже все приготовила,  — отозвалась мать.  — Все к празднику готово. Вот только за колбасой сбегать нужно.
        — Давай сбегаю.
        — Да уж я сама.
        — Вот еще! Должна я тебе помогать или нет? Ведь должна, да? Где деньги?
        — Возьми в сумочке три рубля. Постой, постой! Ну зачем ты опять комсомольский значок нацепила? Ты же не на собрание идешь! Совсем не идет значок к этому платью. Если б вот брошка!
        — Смешная ты, мама!  — пожала плечами Светлана.
        Она сунула в кармашек платья сложенную вчетверо трешницу и вышла на улицу.
        Завернув за угол, она глухими закоулками добралась до берега Волги. Волжский берег на окраине города всегда был тихим и пустынным. А сейчас здесь было многолюдно и шумно. Гудели грузовики, плыл высоко над берегом подъемный кран. Город отгораживался от Волги большими бетонными щитами — скоро Волга разольется.
        Светлана подошла к самой воде, присела на корточки и опустила руку в воду. Волна ласково плеснулась ей в ладонь.
        Неподалеку от Светланы, в воде возле берега, бултыхалась веселая шумная орава — несколько маленьких мальчишек и девчонок. Они кричали, спорили, старались что-то вытянуть со дна.
        Вот если сейчас подойти и строго на них прикрикнуть! Для интереса. Может, испугаются. Может, примут ее за пионервожатую. А может, и за учительницу примут. Если уложить на затылке косы узлом, то, может, примут и за учительницу.
        Светлана приблизилась к веселой ораве и строго спросила:
        — В чем дело?
        Девчушка в трусиках и розовой майке, вымокшая до последнего волосика в косичках, ни капельки не испугавшись, ответила:
        — Там на дне что-то лежит и булькает.
        — Булькает?  — заинтересовалась Светлана.  — Почему булькает? А ну-ка, давайте я посмотрю.
        Она скинула босоножки, подобрала подол платья и вошла в воду.
        — Вот здесь, здесь. Вот видите: пузырьки. Оно в песке завязло, а мы тянем.
        Светлана нащупала рукой лежащий на дне круглый предмет.
        — Цепляйтесь, цепляйтесь за него,  — сказала девчушка.  — Тяните, а мы вам поможем.
        — Эх, ухнем!  — сказала Светлана, ухватившись обеими руками за круглый предмет.
        Подол ее платья вздулся ярким цветком-колокольчиком и, опав, легко опустился на воду.
        — Тяните!  — крикнула Светлана.  — По моей команде. Ну, раз-два, взяли!
        Таинственный предмет вытащили из воды.
        — Горшок!  — торжествующе воскликнула девчушка в розовой майке.  — Я же говорила, что это глиняный горшок вверх ногами лежит, а вы не верили! В нем воздуху немного оставалось, а краешек-то, видите, отбитый! Вот воздух-то и повыскакивал пузырьками!
        — Пузырьками!  — передразнила ее Светлана.  — Сами вы пузырьками повыскакивали! Смотрите теперь, что с моим платьем!
        Но сердиться Светлане совсем не хотелось.
        Она обрызгала водой всю веселую ораву с ног до головы и вылезла на берег довольная, потому что и ей тоже досталось как следует.
        Пришлось расплести косы и постоять немного в уголке за грудой бревен, посушиться.
        Потом она долго ходила по магазинам, искала кассиршу подобрее и посговорчивее, так как никто не хотел принимать вымокшую и разорвавшуюся почти пополам трешницу.
        Домой Светлана вернулась лишь к обеду. Голодная, но веселая.
        Мать встретила ее слезами.
        — Господи, господи!  — воскликнула она, увидев Светлану.  — Я же только для тебя и живу. Только для тебя! А ты меня так мучаешь! Ну где ты пропадала так долго?.. Да за что же мне наказание такое? Даже в такой день не могла без своих выкрутасов обойтись!
        — Мама,  — тихо произнесла Светлана.  — Ты плачешь совсем не поэтому. Ты же сама всегда говорила, что привыкла к моим выкрутасам и не беспокоишься, когда меня долго нет. Просто на меня кто-то здорово нажаловался…
        — Ты вела себя на даче безобразно!  — воскликнула мать.  — Безобразно!
        — В каком смысле?  — ледяным голосом спросила Светлана.
        — Я не знаю, в каком… Я не знаю… Но они остались тобой недовольны.
        — Кто? Твои чудо-знакомые?.. А я совсем и не собиралась им нравиться.
        Мать вдруг ударила ладонью по крышке стола.
        — Ты скверная девчонка! Вот что!
        Но сердиться на Светлану мать не умела.
        — Вот что, Светочка,  — сказала она и вытерла платочком слезы со щек.  — Я сейчас ухожу к тете Марии. У меня к ней есть дело. Мы придем к вечеру. Вместе. А ты нарежь часам к семи на тарелку хлеба, потоньше только ломтики делай. И пирожки на сковородке разогрей. Остальное все готово… И вот еще что! Может быть, у нас сегодня в гостях будет Виктор. Я его пригласила. Он передал для тебя сегодня подарок. Одну вещицу. Он сказал, что ты у него эту вещь очень просила…
        И она положила на стол перед Светланой маленький черный футляр, похожий на готовальню.

* * *

        Мать ушла. Светлана осталась стоять посреди комнаты.
        — Ладно!  — сказала она громко.  — Я тресну вашего Виктора этой готовальней по голове, чтобы он не совался со своими подарками. И никакого хлеба тоненькими ломтиками нарезать не буду. А пирожки пусть Виктор разогревает. И дверь закрывать не пойду…
        Она повертела в руках футляр, пожала плечами.
        Зачем ей готовальня? У нее есть своя, большая.
        Потом она открыла футляр.
        На красном бархате лежал вправленный в золотые лепестки маленький яркий камень голубого цвета.
        — Ха!  — воскликнула Светлана.  — Брошка! Неужели он думает, что мне нужны его несчастненькие побрякушки?
        Из-под золотых лепестков выглядывал белый бумажный кончик.
        Светлана потянула за этот кончик, вытянула узенькую полоску бумаги.
        На ней было написано маленькими аккуратными буквами: «сапфир».
        Светлана, ахнув, отдернула руку от футляра.
        Сапфир!
        Так вот о каком голубом камне он тогда говорил!
        «Я подарю тебе голубой камень. Чтобы ты была счастливой»,  — сказал он и засмеялся.
        Светлана захлопнула крышку футляра, ударила ее сверху ладонью,  — чтобы плотнее пристала…
        В дверь так сильно забарабанили, что Светлана вздрогнула.
        Так умела стучать только одна Клаша.
        — Да открыто же!  — крикнула Светлана.
        Клаша вошла в комнату, по-хозяйски топая ногами.
        — У вас терка есть?
        — Приехала?.. Здравствуй.
        — Здравствуй. Мне терка нужна. У вас есть?
        — Наверно, есть. Какая она?
        — Эх, ты,  — процедила Клаша сквозь зубы.  — Где тут у вас кухня?:
        — А будто ты не знаешь, где у нас кухня!
        — Забыла! Давно в гости не приглашала!
        Светлана распахнула дверь в кухню.
        — Пожалуйста. Входи.
        Клаша принесла из кухни терку и ткнула ее Светлане под нос.
        — Вот она. Вот этот кусок жести с дырочками и есть терка. Поняла?
        — И не нужна тебе, Клашка, никакая терка! Просто пришла похвастаться, что приехала и зарплату привезла.
        — Привезла!  — гордо произнесла Клаша.  — А что это у вас сегодня все так разукрашено, как на празднике?
        — А у меня день рождения сегодня.
        — Поздравляю.
        — Спасибо.
        — А мать где?
        — Ушла к тете Марии. У них дела какие-то.
        — Церковные, наверно?
        — Что ты мелешь?  — воскликнула Светлана.  — Моя мама к церкви не имеет никакого отношения! Это тетя Мария верит в бога, молится… А моя мама работает!
        — Знаю. Шьет,  — ехидно произнесла Клаша.  — И что именно шьет, знаю. Догадываюсь…
        — Спецовки шьет.
        — Спецовки?
        — Спецовки! Могу показать!
        — Покажи!
        Светлана распахнула дверь в комнату матери и впихнула туда Клашу.
        — На, смотри!
        На столе рядом со швейной машиной лежало то, что мать кончила шить вчера вечером,  — странное одеяние черного цвета, похожее на большой халат.
        Клаша взяла этот халат, натянула его на себя. Он был велик Клаше. Полы путались под ногами, рукава-раструбы повисли до колен.
        Светлана с недоумением оглядела Клашу с ног до головы и нерешительно промолвила:
        — Что-то вроде и правда: ни на халат, ни на спецовку не похоже…
        Тогда Клаша подняла руки вверх, закрыла глаза и, гнусавя, пропела:
        — Господи-и, спаси-и и помилуй нас!..
        — Ряса!  — ахнула Светлана.
        — Ага! Дошло, наконец-то!
        Клаша стянула с себя рясу и швырнула ее на стол.
        — Ну, что я тебе говорила?  — Клаша дернула Светлану за рукав праздничного платья.  — На какие деньги ты платье себе это купила? А пирогов сегодня ради твоего дня рождения на какие деньги напекли?
        — Ты вредная, Клашка!  — воскликнула Светлана.  — Ты вредная-вредная… Не хочу с тобой больше разговаривать… На, возьми свою терку и уходи…
        — Умнее так ничего и не придумала? Ладно. Когда придумаешь, скажешь. Я приду, послушаю,  — сказала Клаша.
        Она швырнула терку на стол и ушла.
        Светлана долго закрывала за ней дверь. Все никак не могла накинуть крючок: руки дрожали. Это от злости на Клашку!
        Нет, совсем не от этого. На Клашку она не злится.
        Первый раз в жизни она не злится на Клашку.
        Светлана вернулась в комнату, остановилась возле праздничного стола.
        Она никогда не спрашивала мать, где она берет деньги. И не спрашивала никогда, трудно ли ей, легко ли…
        Светлана села на диван, прижала к лицу горячие ладони.
        Она не заметила, как за окном стали сгущаться сумерки.
        Светлана электричества не зажгла. Оно ярко осветит комнату и праздничный стол, на котором торт и сладости, купленные на эти деньги…
        Но почему именно на эти?
        Ведь мать торгует цветами. Она продает по три-четыре букета в неделю. Она получает за них деньги!
        Нет, на такие деньги роскошный именинный стол не устроишь, и в Крым на эти деньги не поедешь!
        А отцовская пенсия? Ведь они получают пенсию!
        Мать всегда говорила, что пенсия эта невелика. Ведь она и на отца-то сердится за то, что он умер, не оставив им большой пенсии. Мать всегда говорила, что пенсия идет на мелкие расходы…
        «И не стыдно вам вот так… кормиться возле церкви?» — спросила тогда у Ленки Светлана.
        Спросила с презрением! А сама?
        Светлана быстро встала, включила свет.
        Нет, дома оставаться она не могла. Она надела плащ, сунула в карман черный футляр-готовальню.

* * *

        Она шла через площадь мимо темной, мрачной церкви, осторожно притихшей до завтрашнего утра…
        Медленно спустилась она в Глебов овраг, поднялась на крыльцо теткиного дома, постучала.
        — Кто это?
        — Я,  — ответила Светлана.
        Дверь открыли. В дверях стояла Ленка.
        — А, Светик-семицветик!
        — Моя мама у вас?
        — У нас. Давно сидит. Что-то торгуется с нашей Марьей Васильевной, ругаются, спорят. И Виктор твой у нас…
        — Он не мой!  — гневно перебила ее Светлана.  — Не смей так говорить! Слышишь?
        Ленка презрительно фыркнула.
        — А чей же? Он скоро семинарию окончит, а ты школу. Вот и поженитесь. Твоя тетушка давно этим занимается — семинаристам невест ищет.
        Светлана прикрыла лицо ладонью.
        — Что с тобой?  — испуганно спросила Ленка.
        — Ничего. Пропусти меня.
        — Проходи, проходи,  — сказала Ленка, уступая ей дорогу.  — Разве я тебе не велю? Постой, тут в сенях темно, я спичкой посвечу.
        Она чиркнула спичкой. Ее слабый свет ударил Светлану по глазам ярче самого яркого прожектора.
        — Так иди. Чего ж остановилась-то?  — удивленно спросила Ленка.
        — Я сейчас,  — тихо ответила Светлана.
        Сейчас она войдет в дом.
        Вот только постоит немножко на пороге. Соберется с силами.
        Потому что в дом этот нужно войти по-новому. Твердым шагом сильного человека.
        notes

        Примечания

        1

        Барбансон — искаженное от «брабансон» (порода лошадей).

 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к