Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.


Библиотека / Детская Литература / Фролов Вадим: " Поворот " - читать онлайн

Сохранить .

        Поворот Вадим Григорьевич Фролов

        Есть люди, которые на всё смотрят равнодушно, в полглаза. Дни для них похожи один на другой.
        А бывает, что человеку всё интересно, подружится ли с ним другой человек, с которым дружба что-то не получается? Как выпутается из беды одноклассник? Как ему помочь?
        Вообще каким надо быть?
        Вот тогда жизнь бывает насыщена событиями, чувствами, мыслями. Тогда каждый день запоминается.
        Повесть «Поворот» — журнальный вариант второй части романа Вадима Фролова «Невероятно насыщенная жизнь» (журнал «Костер» №№ 7 -9, 1971 год).

        Вадим Григорьевич Фролов
        Поворот

        Тетка Поля — мамина сестра — каждую осень присылает нам ящик антоновки. Тетка живет в деревне под Рязанью и всяких яблок у нее хоть пруд пруди. Продавать она их не продает, а рассылает всей своей родне, а родни у нее, кроме нас, тоже хоть пруд пруди, и все живут в разных концах Советского Союза. И все разные. Есть колхозники, есть рабочие. Есть Герой, и есть один профессор. И есть один какой-то важный, хотя тетка Поля говорит про него: «К плеши ума не пришьешь». А есть, к стыду нашему, даже вор, он сидит в тюрьме и неизвестно, когда выйдет. И всем тетка посылает яблоки. Даже вору в тюрьму и то посылает. Но больше всех своих родственников тетка Поля любит мою маму — свою сестру. Это я знаю точно. Я сам слышал, как она говорила, что мама самая лучшая из ее родственников, хотя и «незадачливая». Мне было лет девять, когда я первый раз услышал это.
        — Эх, Люда,  — сказала тогда тетка Поля,  — и красивая ты, и ладная, и толковая, а вот не задалось тебе чего-то…
        — Поля,  — ответила мама,  — редко кому счастье, как тебе, дается.
        Не понял я тогда, да и сейчас не очень-то понимаю, почему тетка жалеет маму, а себя считает самой счастливой. Ну, правда, мама часто болеет — сердце у нее не в порядке, а так ведь во всем остальном жизнь у нас вполне нормальная, а тетка Поля всю свою жизнь прожила в деревне, и детей у нее нет, и дядя Петя — ее муж — вернулся домой без обеих ног. Так какое уж тут счастье?
        И я очень хорошо помню, что как-то после такого разговора она заплакала и с тех пор стала присылать нам каждую осень ящик антоновки.
        Я люблю антоновку. Это какие-то особенные яблоки. Это, по-моему, самые настоящие яблоки. Я всегда сам распечатываю ящик. Беру отвертку, клещи и распечатываю — медленно и с удовольствием, и, как только подхожу к ящику, я чувствую, что у меня, как у нашего пса Повидлы, начинает шевелиться нос: я принюхиваюсь. Я с удовольствием принюхиваюсь к запаху антоновских яблок, и у меня текут слюнки, но я не тороплюсь. Я осматриваю ящик со всех сторон — где бы получше зацепить, поворачиваю его и так и этак, потом начинаю не спеша открывать. Выдеру один гвоздь и опять постою, подумаю, а то иногда и гвоздь начну выправлять, а все смотрят, сопят, даже кое-кто чуть не хрюкает. А мне весело — погодите, думаю, как будет здорово, когда у каждого окажется яблоко, от которого так замечательно пахнет и вкуснота такая, что мне всегда становится жалко тех, кто не пробовал настоящей антоновки. Вот так, не торопясь, я делаю это очень важное дело, а вокруг меня стоят все и пускают слюнки и заглядывают в ящик через мое плечо.
        Самый нахал это Повидло. Как только я беру инструмент, он тут как тут. Уши торчком, хвост дрожит, будто через него пропускают ток, глаза такие — вот, мол, я такой хороший, а стоит мне чуть приподнять дощечку — его нос уже там. Второй нос — Олин, хотя она сидит на табуретке и делает вид, что учит уроки — она, по-моему, всегда учит уроки — очень сознательная второклашка. Но когда я открываю ящик с антоновкой, она обязательно приволакивается на кухню со своими тетрадками и писклявым голосом спрашивает у нашей соседки Ангелины Павловны, можно ли ей поучить уроки за ее — соседкиным — столиком, а нос у нее прямо нацелен на ящик с яблоками.
        — Конечно,  — говорит Ангелина Павловна ласковым таким басом,  — мой стол свободен, я не буду вам мешать и с вашего разрешения уйду.
        Но, ясно, она никуда не уходит. Во-первых, потому, что ее никто не отпускает, а во-вторых, потому, что ей и самой интересно, как я открою этот ящик.

        Мишка стоит около окна, засунув руки в карманы и выпятив нижнюю губу, дескать, подумаешь, я бы лучше открыл, а на яблоки эти мне начихать.
        А я медленно и уверенно открываю ящик, и запах антоновки разносится по всей кухне, по всей квартире.
        Яблоки, яблоки, антоновские яблоки… Чавкает под раковиной наш пес Повидло, облизывается и смотрит на меня — не дам ли еще? Ахает Ангелина Павловна, аккуратно ножичком отрезая ломтики и вспоминая какого-то великого русского писателя, который так писал об антоновских яблоках, так писал!..
        Яблоки достаются всем.
        Мама берет пяток и сразу кладет их в шкаф, в ящики, где чистое белье,  — так ее научила Ангелина Павловна, которая об этом прочитала у того же великого писателя. Могу сказать, что тот писатель был не дурак. Я вначале смеялся, а потом понял, как здорово спать на простыне, которая пахнет яблоками.
        Оля идет в комнату, садится за стол и кладет яблоко перед собой, доучивая уроки.
        Мишка, получив одно, мрачно говорит:
        — Два,  — и почему-то не смотрит на нас.
        — Стоит ему два?  — серьезно спрашивает батя.
        — Стоит,  — говорю я. Потому что, мне кажется, я Мишку понимаю — чего не бывает в пятом классе!
        Потом мы с батей занимаемся распределением. Это — летчику. Есть у нас еще один сосед: дядя Саша, летчик. Правда, он довольно редко бывает дома, но он тоже очень любит антоновку.
        Откладываем еще кое-кому — знакомым, друзьям. Оставляем маме на варенье, для гостей, и у нас остается примерно еще десяток.
        — Давай съедим по одному,  — говорю я.
        — А как же,  — говорит батя.
        И мы съедаем по крупному антоновскому яблоку, и при этом батя начинает жаловаться на свою жизнь и завидовать тетке Поле. Завидует, правда, как-то смешно. «Вот жил бы я в деревне, да не могу я жить в деревне, вот был бы у меня сад, да какой я садовод, вот чихал бы я на все, да не могу я чихать на все, вот…» — и так далее. Я только последнее время стал прислушиваться — к чему бы он это?
        Знаю, что одно яблоко отец обязательно положит к себе в стол, а потом будет его иногда вынимать, нюхать, качать головой, чему-то улыбаясь про себя, вздохнет и опять спрячет в стол.
        С моим пятком я тоже знаю что произойдет: одно выклянчит Мишка, одно я сам отдам Оле в награду за какую-нибудь очередную ее пятерку, третье мы не выдержим и съедим с этим подхалимом Повидлой, четвертое я спрячу на всякий непредвиденный случай, а пятое… пятое я подарю кому-нибудь… ну, например, той смешной девчонке, которая живет в доме наискосок от нас.
        Зовут ее Маша. Она порядочная заноза, но, по-моему, неплохой человек и, кажется, хороший товарищ. И… она красивая… эта Маша Басова. Она здорово красивая, и с этого года я учусь с ней в одной школе, в одном классе и даже уселся за ее парту. Она злится, а мне весело. Вообще-то, мне, конечно, совсем не хочется, чтобы она злилась, но уж больно смешно она это делает — фыркает, как кошка, только что когти не выпускает. И смотрит так презрительно, словно миледи на мушкетеров. А мне совсем не страшно. Пусть смотрит.
        Вчера она прямо зашипела на меня, когда я хотел понести ее портфель.
        — Ну, что ты пристал ко мне, как репейник? Появился неизвестно откуда и пристал. И ходит и ходит… Телепатик несчастный!

        Я не знаю, что это — «телепатик», и хотел было обидеться, но слово уж больно смешное — те-ле-па-тик — и я засмеялся, а она трахнула меня портфелем и умчалась.
        А в самом деле, чего это я к ней прицепился, как репейник? И хожу и хожу? Знаю, чего: нравится она мне — вот и все! Я, конечно, могу и отцепиться, но не отцеплюсь — мне почему-то кажется, что мы с ней подружимся. Пусть еще позлится немного, а потом все равно подружимся. И фырчать на меня, как кошка, перестанет. Хотя вряд ли она перестанет: все равно будет фырчать, но, наверное, уже не так. Поживем — увидим. А яблоко я ей завтра в школе подарю. И пусть злится сколько влезет — я тоже упрямый.
        Между прочим, со своей парты она меня не прогнала и сама не пересела, а это, по-моему, кое-что значит. Ведь могла бы сесть, ну, с Геркой, например,  — он, думаю, для нее место берег. Я ее спросил, почему она, если уж так на меня злится, не пересядет туда, на первую парту, где Герка сидит и ее дожидается?
        — Где хочу, там и сижу,  — ужасно сердито сказала она.  — И вообще, эта парта моя.
        — Ну тогда я пересяду,  — сказал я благородно.
        — Твое дело. Ты для меня все равно пустое место.
        Я сделал вид, что обиделся, и начал собирать свои манатки, а она дернула меня за рукав и прошипела:
        — Сиди уж, рыцарь!
        Рыцарем меня почему-то прозвала ее бабушка. «А-а, здравствуйте, юный рыцарь»,  — говорит Машина бабушка, когда встречает меня. Я не очень-то понимаю, почему она зовет меня рыцарем, но мне это как-то даже приятно. И однажды мне приснился смешной сон, как я в рыцарских доспехах с копьем наперевес мчусь на коне по нашей Моховой, за мной, тоже в доспехах, мчится пес Повидло, у него из стальных штанов только хвост наружу торчит, и от нас в диком страхе и ужасе разбегаются в разные стороны фуфлы и хлястики — это те ребята, которые здорово надоели всем на нашей улице и которых, по-моему, надо бить. Они бегут и визжат со страха, а я нанизываю их одного за другим на копье и въезжаю во двор, где живет Маша Басова, и складываю весь этот шашлык к ногам Машкиной бабушки, а она хлопает меня выбивалкой для ковров по стальному плечу и говорит:
        — О, мой юный герой! Посвящаю вас в рыцари Ордена Святого Репейника, а доблестного пса Повидлу назначаю вашим верным оруженосцем.
        Мне немножко обидно, что это она, а не Машка посвящает меня в рыцари, но я становлюсь на одно колено и делаю вид, что целую подол ее роскошного платья, а пес Повидло прыгает вокруг меня и лижет в нос через поднятое забрало. И тут я просыпаюсь, потому что нахал Повидло действительно лижет меня в нос, ему пора гулять. Смешной сон.

        Ну, это я так, к слову, а бабка у Маши очень славная и, по-моему, хитрющая. Она ко мне хорошо относится — я всегда чувствую, когда ко мне человек хорошо относится,  — а Маша удивляется: почему это ее бабушка, папа, мама и даже сморчок Витька, братишка, сразу, как я только с ними познакомился, стали ко мне хорошо относиться.
        Я и сам удивляюсь иногда — отчего это все ко мне хорошо относятся? Нет, есть, конечно, есть — как Райкин говорит,  — есть и такие, которые ко мне плохо относятся, но это, наверное, потому, что я и сам их не люблю. Они, наверное, это чувствуют, и им ничего другого не остается, как и меня не любить.
        Дядя Саша, летчик, наш сосед, как-то мне сказал:
        — Вот ты обратил внимание, что твой Повидло очень любит дядю Гришу, водопроводчика, хотя дядя Гриша твоему Повидле ни разу доброго слова не сказал. А вот ласковую Ангелинушку Повидло терпеть не может. Почему?
        — Ну, не знаю,  — сказал я,  — может, от нее слишком здорово духами пахнет?
        — А от дяди Гриши гудроном…  — засмеялся дядя Саша.  — Нет! Просто псы очень здорово чувствуют, когда их не любят или боятся.
        Вот я вспомнил этот разговор и решил, что я, наверно, кое-чему от Повидлы научился. Только у Повидлы это инстинкт, а у меня, должно быть, разумно. И как-то сделал такую штуку. Глупо, конечно, это я сейчас понимаю, а тогда еще не понимал. Я составил список всех, к кому хорошо отношусь, и стал вспоминать и проверять, а как они на меня смотрят. Оказалось, что я всего два раза ошибся. Один раз — это тетя Настя, папина родственница. Мне-то она нравилась, а я вот ей — нет. И второй раз — одна девчонка из старой школы: ох, как она мне нравилась! Да и она вроде ко мне хорошо относилась, а потом я узнал: она смеялась надо мной, что у меня батя — милиционер.
        Я рассказал об этом дяде Саше, летчику.
        Он улыбнулся.
        — Эх, Сенька, Сенька, это отлично, что ты людей любишь и им веришь, но много раз ты себе нос расшибешь. Не хочу тебя разочаровывать, но… «Люди, будьте бдительны!» Знаешь, кто это сказал?
        — Маршал Гречко?  — сказал я.
        Дядя Саша усмехнулся.
        — Он это, конечно, тоже говорит. Но я-то имею в виду Фучика, Юлиуса Фучика. Знаешь такого?
        — Н-не,  — сказал я.
        — Позор,  — сердито сказал дядя Саша.
        Он подошел к книжной полке и достал небольшую в красном переплете книжечку.
        — На,  — сказал он,  — прочитай обязательно, хотя это не совсем к нашему разговору относится. А все же… Но, в общем-то, это здорово, что ты в своем анализе всего два раза ошибся. Мне бы так!
        Я тогда эту книжку так и не прочитал. Занят был. А если честно говорить, дядя Саша надолго улетел и некому было у меня спросить — прочитал я эту книжку или нет. Но сейчас постараюсь все-таки прочесть: может, и верно из нее кое-что узнаю? А все эти списки и анализы, конечно, ерунда, но все-таки понять, почему к тебе один человек относится так, а другой совсем по-другому — надо.
        Интересно, как ко мне будут относиться в новой школе? Мне кажется, что неплохо. Ребята в нашем классе, по-моему, ничего, веселые. Правда, мне не очень понравилось, как они иногда принимаются прорабатывать кого-нибудь за дисциплину. И еще мне не понравилось, что очень уж командует Герка Александров, и все его вроде слушаются. Парень-то он ничего — я его еще по детскому саду знаю,  — только иногда начинает здорово важничать, как будто умнее всех, смелее всех, сильнее всех и справедливей всех. А это обидно. Не завидно, а обидно — вроде все чем-то ниже его получаются. Но вот чему я действительно завидую — не тому, что он на пятерочки учится и по-английски разговаривает, а тому, что он и правда много чего знает; о чем ни заговорят ребята — он все знает. А когда его спрашивают, откуда он все это знает, он так небрежно говорит, что надо побольше читать и быть в курсе всех достижений современной науки и техники и политических событий.
        Я-то в этом деле слабоват, честно. Сам не понимаю, почему так получается, что мне все время книги про шпионов да про войну подвертываются. Конечно, и про это надо читать, но ведь и не только про это. Или еще «Монте-Кристо», «Три мушкетера», «Остров сокровищ». Конечно, книги хорошие, но ведь есть и еще много хороших, да вот мне они почему-то не попадаются.
        Соседка Ангелина Павловна — у нее много книг — говорит, что надо с самого детства воспитывать в себе привычку к чтению умных и полезных книг, тогда и сам будешь умным и полезным. Я с этим согласен, только удивляюсь немного, как это она столько книг прочитала, а очень-то умной не стала. Да и насчет того, полезная она или нет, тоже не знаю. В квартире она не то что полезная, а просто вредная бывает: всех воспитывает, учит и жучит: то не так, это не так, а сама ванную занимает часа на три. Это дома. А на работе она, по-моему, и не бывает: когда ни придешь — она все дома торчит, то в ванной, то на кухне — у нее куча всяких болезней и ей нужно особое питание. Вот она день и ночь и готовит себе это питание. А работает она, как сама говорит, каким-то ре-фе-рен-том по искусству. Хорошая, видно, работенка у этих референтов. Не пыльная. Но других, которые по-настоящему работают, она не очень-то уважает.

        Батя как-то с ней поспорил насчет одного кинофильма. Она на него так посмотрела — дескать, ну что вы, милиционер, понимаете в искусстве. «У вас несколько иная сфэ-ра деятельности, уважаемый Василий Тимофээвич»,  — сказала она и улыбнулась, словно ребенку какому, а я в нее чуть картошиной не запустил…
        Ну, ладно, аллах с ней. А вот что дядя Саша, летчик, меня поругивает — это хуже. Я его уважаю.
        — Серый ты человечек, Сенька,  — говорит он мне, когда я чего-нибудь не знаю,  — тебе надо просвещаться.
        И еще он говорит, что я шебутной и неорганизованный — не умею свое время распределить разумно. А время надо уметь уплотнять.
        — Вот ты попробуй как-нибудь прохронометрируй свой день. Смотри на часы и записывай, что ты делал по часам и минутам. А потом проанализируем вместе и сделаем выводы.
        Это он мне сказал сегодня вечером, когда я занес ему антоновку. Он только что прилетел из дальнего рейса и два дня будет отдыхать.
        Мне эта идея понравилась — в самом деле, интересно, на что это у меня время уходит?
        — Я бы сделал, да у меня часов нет,  — сказал я.
        Дядя Саша подумал-подумал, потом снял с руки часы и дал мне. Я начал отмахиваться, но он сказал, что я несерьезный человек и нацепил часы мне на руку.
        — Ладно,  — сказал я,  — вы не бойтесь, я не потеряю.
        — А я и не боюсь,  — сказал он.  — Потеряешь — купишь.
        «Интересно, на какие шиши?» — подумал я, но только кивнул.
        Батя увидел часы и строго спросил, откуда они у меня. Я сказал. Он задумался, а потом посмеялся немного.
        — Уж этот Александр Степанович вечно что-нибудь выдумает,  — сказал он.  — Но, пожалуй это полезно. Хотя…
        — Что хотя?  — спросил я.
        — Да что у тебя жизнь нелегкая, тут и моя вина есть,  — он развел руками,  — да вот обстоятельства такие, брат Сенька…
        Я даже глаза на него вытаращил — с чего это он взял, что жизнь у меня нелегкая? И какие еще обстоятельства?
        — Ты что, батя?
        — Давай поговорим, Сеня,  — сказал он серьезно и усадил меня на диван, а сам сел рядом.  — Давно пора, да все времени нет.
        Но поговорить не пришлось. Зазвенел звонок. Кто-то открыл, а потом к нам в дверь постучали и вошла какая-то женщина — молодая, заплаканная.
        — Уж вы извините, товарищ участковый, что я прямо домой… да поздно так,  — сказала она виновато.  — Прямо уж не знаю, что делать.
        — Опять?  — спросил отец.
        Она только всхлипнула и кивнула молча.
        — Ну, Сень, в другой раз,  — сказал отец. Встал, надел мундир, фуражку, взял свою папку и пошел с той женщиной.
        — Когда придешь, Вася?  — спросила мама из-за ширмы.  — Ведь ночь…
        — Не знаю, Люда, но постараюсь поскорее, если еще что не задержит.
        — Вы уж извините…  — опять виновато сказала женщина, и они ушли.
        — И не видим мы его совсем,  — вздохнув, сказала мама,  — все работа, работа…
        — Такое у него дело, мать,  — сказал я, и мама засмеялась.
        — Ну точь-в-точь как он говорит,  — сказала она.
        А я ведь нарочно сказал, чтобы посмешить. Посмеется и, может, меньше думать будет, а то до его прихода и не уснет.
        Я разделся, положил летчиковы часы под подушку и улегся. А пожалуй, дядя Саша, я тебя перехитрю: я свой день так распределю, что и комар носу не подточит и хро-но-метраж у меня будет не хуже, чем у какого-нибудь токаря или чемпиона в беге на дальние дистанции. Я встал, достал из батиного стола новенький блокнот и написал на обложке:

        С. Половинкин 8 сентября
        ХРОНОМЕТРАЖ

        7.30 — Проснулся.
        7.30 —7.35 — Лежал и думал о… Вспомнил, что надо записывать.
        7.35 —7.40 — Вставал.
        7.40 —8.00 — Умывался. Прибирался.
        8.00 —8.12 — Будил Мишку.
        8.12 —8.20 — Будил Ольгу.
        8.20 —8.35 — Готовил завтрак (мама плохо себя чувствовала).
        Одновременно гнал Мишку умываться. Уплотнял время.
        8.35 —8.40 — Завтракал.
        8.40 —8.45 — Прогулял Повидлу. Встретили Мухтара. Они играли.
        Погода хорошая. Пожалел Повидлу и гулял его еще 5 мин. До 8.50.
        8.50 —8.55 — Прогонял Мишку в школу. Ольга уже ушла. Иск. учеб. по мат.
        8.55 —9.02 — Бежал в школу. Опозд. на 2 мин. (Плохо!)
        9.02 —9.45 — Урок литературы. Схват. 2. (Исправлю!)
        Примечание № 1. Было пять уроков до 13.45. Тут хронометрировать нечего. Уроки как уроки, и они хочешь не хочешь, а идут по расписанию. А вот большую перемену потерял зря. Вместо того чтобы отдохнуть — все 15 мин. стоял как истукан перед завучем за то, что на ур. дал по ш. Ап. (Плохо! Надо учесть, хотя по шее я ему дал прав.!)
        13.45 — Последний звонок. Остался в классе, чтобы все записать. Довольно муторное дело этот хронометраж, но раз уж взялся — надо кончить. Только кончил записывать — в класс вошла очень сердитая Маш. Бас. и сказала мне, что я… Ну, да это к делу не относится — я ведь не дневник веду. Расскажу потом. Здесь только запишу, что разговаривали мы с ней до 14.00 и не знаю, потерянное это время или нет? С одной стороны, вроде бы и потерянное, а с другой…
        14.00 -14.10 — Шел домой и думал о… и о том, как мне все-таки уплотнить время.
        14.10 -14.20 — Встретил у ворот Фуфлу и Хлястика.

        — Давай поговорим,  — они мне сказали.
        — Нечего мне с вами разговаривать,  — сказал я,  — у меня дела.  — И посмотрел на часы.
        — Часики завел,  — сказал Хлястик.
        — А ну покажь!  — сказал Фуфло.
        — Шиш тебе!  — сказал я, и тут мы крепко поговорили о том, кто я такой и кто они такие. Они сказали, что если я буду вообр. и лезть не в св. дел., то схлоп. как след. А я ск., что чих. на них и если они будут прист. ко всем, то все реб. им покаж. Они смеялись. Я сказал, что хорошо смеется тот, кто смеется последним. Они хот. отн. часы, но я не дал и ушел домой. А дома все это записал, посмотрел на часы — ничего поговорили!
        14.20 — Взял деньги у мамы, авоську, кусок булки с колбасой и книжку, которую дал мне дядя Саша. Чтобы не встретиться опять с этими и не терять время зря, пошел через другой двор и в овощной магазин пришел в…
        14.30 — Встал в очередь за картошкой и решил уплотнить время — открыл книжку. «Репортаж с петлей на шее». Я вначале подумал, что опять про шпионов, но оказалось совсем другое… Совсем другое. Меня толкали, куда-то отодвигали, а я читал. Кто-то смеялся, кто-то чего-то спрашивал, а я читал. Потом здоровенный дядька двинул меня под ребро и заорал в самое ухо:
        — Чего под ногами путаешься! Читатель!
        — Извините,  — сказал я и отошел к окну. Потом вдруг посмотрел на часы: мама-мамочка!..
        15.00 — Купил картошку и помчался в «Молоко». Книжку убрал подальше, чтобы не отвлекала.
        16.00!  — Это я только что домой пришел с молоком и картошкой. Полтора часа ходил! Ну, ладно в овощном зачитался: значит, какая-то польза все-таки есть, тем более что книжка-то… Эх, вот это книжка! Спасибо, дядя Саша! А вот в «Молоке» что я почти целый час делал? А вот что. Купил молоко, посмотрел на часы, достал блокнот и пристроился на подоконнике, чтобы записать время. Подходит продавщица — худющая, как кочерга, и злая.
        — Чего это ты тут пишешь?  — спрашивает она.
        — Да так,  — говорю,  — ничего.  — И закрываю блокнотик.
        — Ничего и дома много,  — говорит она и тянет руку за блокнотиком.  — А ну, покажь!
        Совсем как Фуфло.
        Я говорю, что это, мол, мое дело, что я пишу. Может быть, стихи.
        — Я тебе покажу стихи,  — говорит эта кочерга,  — ишь писатель! Какие ты у нас непорядки выискал? Мал еще у нас непорядки выискивать!
        — Да ничего я у вас не выискивал,  — говорю я. Прячу блокнот в карман и хочу идти, но она не пускает, а тут еще кассирша свой голос подала и покупатели зашумели — кто за меня, кто против меня. Кто кричит на кочергу, чтобы она становилась за прилавок и работала, а кто кричит, что надо разобраться: может, я в карман плавленый сырок сунул. Пропади он пропадом, этот хронометраж! Хорошо, какой-то старичок вмешался и меня вызволил.
        — Я,  — говорит,  — его знаю. Он мальчик вполне приличный и действительно стихи пишет. Очень хорошие.
        Тут все заулыбались и начали меня хвалить, и даже кассирша стала меня просить, чтобы я почитал стихи вслух. Час от часу не легче. Стою красный как рак и рта открыть не могу.
        — Он застенчивый,  — говорит старичок, а сам подталкивает меня к двери,  — настоящие поэты все застенчивые.
        — А может, он частушки на нас сочиняет,  — не унимается продавщица.
        Но тут уж все зашумели, чтобы она оставила мальчика в покое, и я под шумок даю драла. Уношу ноги. Потом оборачиваюсь посмотреть, не бежит ли кто за мной, и вижу, что старичок стоит у магазина и в руках у него огромная сумка и палочка. Мне становится совестно, что я ему даже спасибо не сказал, и я возвращаюсь. В результате я забираю у него сумку и провожаю его до дому. Живет он аж у рынка — чего он в наш магазин забрался? Всю дорогу старичок читает мне наизусть разные стихи. Вроде ничего стихи — хорошие, хотя я не очень-то в них разбираюсь. Но одни мне даже запомнились. Как это: «Гвозди бы делать из этих людей — крепче бы не было в мире гвоздей!» Это ничего, это мне нравится. Это вот про таких, как Юлиус Фучик, и про Алексея Мересьева, и про космонавтов.
        Старичок живет на пятом этаже здоровенного серого дома, и лифт не работает, и мы ползем с ним потихоньку наверх. Он на каждой площадке отдыхает, а у самой двери приглашает меня в гости и говорит, что у него отличная внучка, моя ровесница, и тоже очень любит стихи. Он, кажется, и сам поверил, что я пишу стихи, но, в общем, ничего старичок — добрый. Он опять приглашает меня в гости, но я вежливо отказываюсь и говорю, что зайду в другой раз, когда буду посвободней. Прощаюсь и бегу домой, вернее, еду трамваем: времечко-то уже — охо-хо!
        Примечание № 2. Дяде Саше все это можно не читать. Это я просто так записал. Для себя.
        16.00 -16.10 — Выгонял Мишку гулять с Повидлой. Наказал ему строго, чтобы больше 30 мин. не гулял — обедать надо.
        16.10 -16.20 — Уговаривал Ольгу подмести пол, но она заныла, что у нее много уроков и если она не отдохнет, то не сможет их приготовить. Подмел сам.
        16.20 -16.50 — Помогал маме готовить обед. Чистил картошку и пр. Оля смилостивилась — накрыла на стол. В кухне мама вдруг села на табуретку…  — сердце! Я было побежал за каплями, но она сказала, что не надо, а потом сказала таким жалобным голосом (мне всегда завыть хочется, когда она говорит таким голосом):
        — Сенечка, а папа ведь так и не приходил с вечера. Я уже не хотела тебя беспокоить, думала: вот-вот придет, а сейчас невмоготу. Сбегай узнай, что он там…
        Вот, черт, я с этим хронометражем и не заметил, что бати утром не было. Правда, он и раньше часто уходил, когда мы еще спали, но тут-то с ночи его нет…
        16.50 -17.00 — У отца через три дома от нас, где жилконтора, есть отдельный кабинет, как он говорит. А какой уж там кабинет — так, комнатушка: стол, два стула, шкаф, да еще железный ящик — сейф. Там он держит документы всяких нарушителей. В этом кабинете его не было, и в жилконторе сказали, что сегодня он еще не приходил.
        17.00 -17.15 — Помчался в райотдел милиции. Ну, слава богу! Батя был там — в дежурке. Собирался уходить. Мы вышли вместе. Он положил мне руку на плечо и спросил:
        — Чего примчался? Случилось чего?
        Я почему-то разозлился.
        — «Случилось, случилось!» — передразнил я его.  — Он ночами пропадает, а потом еще спрашивает, не случилось ли чего!
        Я размахивал руками — я всегда размахиваю руками, когда злюсь, батя держал меня за плечо, и так мы шли и выясняли, какие там у нас дела. Он сокрушенно качал головой и все твердил, что работа у него такая.
        — Предупредить-то мог!  — кричал я.  — У него работа, а мы ночи не спи! Да? У него работа, а у мамы — сердце! Мог бы…
        — Мог бы,  — виновато соглашался он,  — да закрутился, Сеня.
        На углу он остановился, снял руку с моего плеча и сказал, глядя в сторону:
        — Понимаешь, Сень, я и сейчас домой еще не могу,  — он развел руками.  — Маме скажи, чтобы не волновалась. Приду к ужину.
        Я только рукой махнул — что с ним будешь делать.
        17.15 -18.00 — Пока шел домой… Нет, не буду сейчас ничего писать. Потом расскажу. В общем, сорок пять минуток пшикнули, сгорели голубым огнем, совершенно не производительно. Дела!
        18.00 -18.25 — Пришел домой и успокоил маму насчет отца, а она все равно беспокоится — Мишки, паразита, нет. Понесся искать. Двадцать минут искал этого тунеядца. Нашел у самой Невы. Идет как ни в чем не бывало, посвистывает, а Повидло какую-то корягу тащит и хвостом виляет. Тоже тунеядец порядочный.
        — Где был?  — спрашиваю Мишку.
        — А мы на Петропавловку прошвырнулись.
        Ну, я не выдержал: дал Мишке подзат., а Повидле хорошего пинка… Так они еще обиделись!
        18.25 -19.00 — Обедали. А после обеда я все-таки заставил этого тунеядца Мишку посуду вымыть. И даже не слушал, что он там ноет, а взял и ткнул его носом в раковину. Правда, получил замечание от Ангелины Павловны.
        — Ф-фи, Сеня,  — сказала она басом,  — от тебя я этого не ожидала. Такой воспитанный мальчик и… физические методы. Фи!
        — А, катитесь вы!  — сказал я. Уж не знаю, как это у меня вырвалось, но вырвалось, факт.
        19.00 -19.10 — Десять минут извинялся перед Ангелиной! Наконец простила. Даже по голове погладила.
        19.10 -20.10 — Делал уроки. Первая четверть только началась и уроков не так уж много, но все же час ухлопал. Бати еще нет.
        20.10 -20.20 — Засадил Мишку за уроки. Десять минут засаживал. Чуть было опять не применил физический метод, да маму пожалел. Она ужасно это переживает.
        — Иди, Сеня, погуляй, отдохни,  — сказала мама, а потом, словно извиняясь, добавила: — Если сможешь, в аптеку забеги. Наверно, лекарство готово… А то Мишутка потом сбегает…
        — Нет уж, никуда Мишутка не сбегает. Набегался,  — сказал я и взял рецепт.
        В аптеке я потерял минут десять. Занес лекарство домой, а потом до 22.00 гулял. Ну, это время личное, имею я на него право или нет? А что я в это время делал — расскажу в другой раз. Между прочим, всего-то полтора часика и погулял, но рассказать есть о чем.
        22.00 — Пришел домой. А дальше все неинтересно. Пришел батя. Ужинали. Батя сидел мрачный, а раз он мрачный, значит, спрашивать у него не надо. Сам расскажет, если захочет — такой у нас порядок. Но он ничего не рассказал, а только, когда уже из-за стола вставали, спросил меня:
        — Слушай-ка, ты Балашова-мальчишку знаешь?
        — Веньку, что ли? Жука? Из 27-го?
        — Да.
        — Знаю. А что?
        — Ничего… так. Завтра поговорим. Ну, я пошел.
        — Опять, Вася?  — спросила мама.
        — Что сделаешь, Люда.
        И уже в дверях опять спросил меня:
        — Ну, как твой хронометраж?
        Я только рукой махнул.
        Вот и весь хронометраж!

        …Дядя Саша лежал на тахте, курил и читал, и вид у него был такой довольный и спокойный, что я даже позавидовал. В его комнате, у тахты, большая лампа на палке с абажуром — торшер называется. Вдоль стен — полки с книгами, а на стенах и в стеклянном шкафу много разных сувениров, прямо музей. Он ведь весь мир облетал и отовсюду привозил что-нибудь интересное. «Тряпки меня не интересуют, их я и дома купить могу,  — говорит он,  — а вот такую штуковину, например, где ты увидишь? Разве в музее только».  — И он показывал какую-нибудь страшенную маску, или красивую раковину, или открытки с видами разных стран. «Вот это — интересно: тут и история, и география, и память…»
        — А-а, здорово!  — сказал дядя Саша, когда я вошел.  — Ну, как делишки?
        Я протянул ему часы, он положил их на столик около тахты и посмотрел на меня с любопытством.
        — Сделал хронометраж?  — спросил он.
        — Сделал,  — сказал я и махнул рукой.
        — Что так мрачно?  — спросил он и засмеялся.
        — Ерунда получилась,  — сказал я.
        — Дай-ка сюда.
        — Да не стоит. Чепуха на постном масле.
        — Давай-давай, вместе разберемся,  — и он протянул руку за моим блокнотиком.
        «Ладно уж,  — подумал я,  — может, он чего интересное скажет». И отдал ему блокнот. Ну и хохотал же он. Я чуть было не обиделся, но он так здорово смеялся, что я тоже не выдержал и начал смеяться вместе с ним. Он наконец отхохотался, вырвал из блокнота листок, взял со столика шариковую ручку и начал разными цветами писать что-то на этом листке. Писал-писал, а потом протянул мне эту страничку.
        — Вот какая схема получилась,  — сказал он,  — полюбуйся.
        Я полюбовался. Красивая схема. Ничего не скажешь!
        Сутки — 24 часа, или 1440 минут.
        «Рабочий день» — от подъема в 7.30 до отбоя в 23.30 -16 часов 00 минут, или 960 минут.
        Сон: 1440 минут минус 960 минут — 480 минут. Из 960 минут бодрствования непроизводительно потеряно (пшикнули!):
        а) до школы — 40 минут,
        б) в школе — 60 минут,
        в) после школы — 260 минут.
        Всего: 40 мин. + 60 мин. + 260 мин.=360 мин.
        Производительно затрачено:
        960 мин.  — 360 мин.=600 мин.
        Составим пропорцию: 960 — 100%
                                 360 — X; X=37,5%
        Итак: время, которое сгорело голубым огнем, составляет почти 37,5 % (!!!)
        Кошмар!!!
        — Вот такие пироги, Семен,  — сказал дядя Саша.  — Баланс, прямо скажем, не в твою пользу. Что делать думаешь?
        «А что тут делать?» — подумал я и только головой помотал. До чего же безалаберный я человек! И вот ведь что, как досадно получается: вроде и минуты свободной нет — все дела и дела, а на поверку оказывается не дела, а один пшик.
        Дядя Саша посматривал на меня и так хитренько улыбался.
        — Ладно,  — сказал я,  — допустим, с собой я как-нибудь справлюсь, а вот как быть со всякими… непредвиденными обстоятельствами?
        Сказал и сам удивился — ишь как заговорил.

        — Человек должен быть сильнее обстоятельств,  — сказал дядя Саша.
        — Это как?  — спросил я.
        — А вот так: ну, какое для тебя «обстоятельство» Мишка, который не хочет просыпаться? А ведь ты на него в общей сложности,  — дядя Саша посмотрел на листок,  — в общей сложности совершенно зря потерял больше часа! Ухлопал ни за что ни про что.
        — Я на него иногда еще больше ухлопываю,  — разозлился я.
        — А ты не ухлопывай,  — спокойно сказал дядя Саша,  — ты воспитывай. Скажи один раз «подъем» — и все! Как в армии.
        — А если не встанет?
        — Его дело. Раз проспит школу, два проспит, а на третий…
        — Жалко. Попадет ему.
        Дядя Саша поднял вверх указательный палец.
        — «Не унижайте жалостью человека!» Кто это сказал?  — спросил он.
        — Этот… как его… ну, тот…
        — Горький это сказал, балбес ты!  — Дядя Саша шлепнул меня по макушке.  — А теперь топай отсюда. Спать пора. А подсказывать я тебе ничего не буду. Сам не маленький. Подумай.
        — Ладно,  — сказал я,  — подумаю. А вы вот мне что скажите: скажем, я старичка проводил — это как? Потерянное время или нет?
        — Хитер!  — засмеялся дядя Саша.  — На доброе дело время жалеть не надо.
        — Да, а вы приписали.
        — Ну, ладно,  — засмеялся он,  — скостим полчаса на доброе дело. Но ведь все равно — плоховато.
        — Плоховато. А… а… Мишку будить разве не доброе дело?
        — Это я тебе уже разъяснил.
        — А отца искать?
        — Ты дикарь или цивилизованный человек? Телефон на что?
        — А две копейки?
        — Ты, парень, не только хитрец, но и нахал. Иди спать!
        — Ага! Не все так-то просто. Вот ванна, например. Как же я успею, когда там…
        — Марш отсюда!  — закричал дядя Саша.  — Он мне тут еще квартирные дрязги разводить будет!
        Я вежливо сказал ему «спокойной ночи» и добавил что-то насчет того, что у летчиков должны быть железные нервы. Он засмеялся и погрозил мне пальцем.
        — А между прочим,  — сказал он,  — интересно, почему это у тебя от 17.15 до 18.00 сорок пять минуток «сгорели голубым огнем»? А?
        Ну, что ты с ним делать будешь?! Уел ведь все-таки.
        — Да так,  — сказал я.  — Так вот… как-то…
        Дядя Саша хмыкнул и уткнулся в книгу, а я пошел домой и почти сразу лег. Подумать было над чем. И я стал вспоминать этот день. И, во-первых, вспомнил те сорок пять минут: от 17.15 до 18.00. А было вот что. После того как мы расстались с батей, я сразу побежал домой. Бежал, бежал, а на углу Моховой и Белинского растянулся на тротуаре. Какой-то тип подставил мне ногу, и я шлепнулся носом вперед. Правда, удачно шлепнулся — носа не расквасил. Вскочил злой, как черт. Смотрю: стоит здоровенный парень, черный, как цыган, и смеется. И зубы у него, как у нашего Повидлы — белые-белые и мелкие; мне даже показалось, что у него и клыки собачьи есть. Глаза у него маленькие, как бусины, и темные-темные, так что кажется, их вовсе и нет, а просто черные дырки вместо глаз. Мне стало почему-то страшновато. А он смеяться перестал, и рожа у него стала странная, словно ее перекосило на одну сторону. Он взял меня за плечо, прямо как будто клещами вцепился, и сказал:
        — Не торопись.
        Я даже рот открыл от удивления: такой здоровый парень, а голосок писклявый. Я сразу перестал его бояться.
        — Куда торопишься?  — спросил он.
        — А тебе какое дело?!
        Я попробовал вырвать плечо, но он сжал его еще крепче.

        — Не сердись, не сердись,  — запищал он.  — У меня к тебе дело есть. Ты на Моховой живешь?
        — Ну, на Моховой,  — сказал я нехотя,  — а тебе-то…
        — А в каком доме?
        — Да тебе-то что?  — заорал я.
        — Значит, надо, коли спрашиваю.
        — Пусти!  — сказал я.  — Ой! В этом, в этом!  — я ткнул пальцем в сторону своего дома.
        — Так,  — сказал он,  — а из двадцать седьмого кого-нибудь знаешь? Пацанов каких-нибудь?
        — Знаю, знаю! Пусти!
        — Кого знаешь?
        — Слушай,  — завопил я,  — отпусти ты мне плечо, я тебе и так скажу.
        — Сбежишь?
        — Нет!
        — Дай честное,  — он усмехнулся,  — честное пионерское.
        — Да ей-богу, не сбегу!  — сказал я. Буду я еще каждому типу честное пионерское давать.
        — Ишь, ты!  — удивленно пропищал он и отпустил мое плечо.
        Я все-таки хотел дать деру, но что-то меня удержало. Вдруг стало интересно, что этому типу надо и кто он такой.
        — Костьку из двадцать седьмого знаешь?  — спросил он.  — Фуфлу?
        Тут уж мне совсем интересно стало — какие у этого типа могут быть дела с Фуфлой?
        — Знаю.
        — Тогда сходи к нему, он в тридцать первой квартире живет. И скажи, что его ждут.
        — А кто? Ждет-то кто?
        — Скажи… сосед. Понял? Я тут в садике буду. Ну, топай. Погоди.  — Он снова ухватил меня за плечо.  — Если его дома нет, ты никому ничего не говори. Понял? Только ему. Да смотри, если смоешься — я тебя из-под земли достану.  — И он опять засмеялся, и глаза у него опять стали как две черные дырки.
        Я пошел, а почему пошел, и сам толком не знаю. Не то что испугался, пожалуй, любопытно мне стало и подозрительно что-то, больно уж тип какой-то странный.
        В тридцать первой квартире мне открыла дверь толстая накрашенная, как кукла, женщина в халате.
        — Тебе кого, мальчик?  — спросила она.
        — Мне… Фуфлу,  — сказал я и осекся. Вот ляпнул!
        Она засмеялась.
        — Кого, кого?
        — Костю,  — вдруг вспомнил я.
        — Костю?  — она посмотрела на меня подозрительно.  — Зачем?
        Ненавижу врать, да что тут сделаешь…
        — У нас сегодня… тренировка… футбол.
        — Футбо-ол?  — удивилась женщина.  — А я и не знала, что…
        И тут в переднюю вышел сам Фуфло, собственной персоной. Увидел меня и разинул рот.
        — Ты чего?  — спросил он, когда пришел в себя.
        Женщина смотрела на нас во все глаза.
        — Ты что, не знаешь, что у нас тренировка сегодня!  — заорал я.  — Всю команду подводишь.
        Фуфло опять разинул рот. Потом закрыл его и хотел что-то сказать, но я ему не дал.
        — Пошли-пошли, нечего тут!  — снова заорал я и стал толкать и тянуть его к двери, а он снова разинул рот и так с разинутым ртом я вытащил его за дверь.
        Он перевел дыхание и сказал свирепо:
        — В глаз захотел, да? Чего приперся?
        Я ему сразу сказал, в чем дело.
        — Какой еще сосед?  — спросил он.  — Со… сед?!  — он вдруг запнулся и даже позеленел. Стоит передо мной — длинный такой, неуклюжий, волосы чуть не по плечи, губу нижнюю выпятил, моргает, и от нахальства ни шиша не осталось.
        — Ну?  — спросил он тихо.  — Где ждет-то?
        — В садике, на Белинского.
        — Черный?
        — Черный.
        — П-перекошенный?
        — Перекошенный.
        — Визжит?
        — Пищит.
        — Он,  — сказал Фуфло и вздохнул. Да так вздохнул, что мне его жалко стало. Мой пес Повидло так вздыхает, когда ему тяжело.
        — Может, не пойдешь?  — спросил я.
        — Чего уж,  — сказал Фуфло и опять вздохнул,  — пойду.
        Мы вышли из парадной на Моховую. Фуфло огляделся по сторонам и пошел к садику. Я пошел за ним.
        — Ты отвали,  — сказал он.
        Он шел уже своей обычной походочкой и даже посвистывал, но я-то видел, что поджилки у него дрожат.
        — Отвали,  — он вдруг разозлился,  — по-хорошему говорю!
        — Ладно,  — сказал я,  — но, если что…
        — Пошел ты,  — сказал Фуфло, и я отстал от него. Отстал, но сам потихоньку пошел за ним: мало ли что — уж больно он испугался, да и тип тот какой-то… непонятный. Но типа в садике не было. Фуфло покрутился немного, стрельнул у кого-то сигарету и пошел на Литейный, а я отправился домой.
        Вот эти-то сорок пять минут я и потерял совсем зря. А может, и не зря? Кто знает?
        Сейчас, когда день кончился, я почему-то очень здорово все вспоминаю. Прямо как в кино — прокручиваю все снова и вперед и назад. И все так и стоит перед глазами. Вот и дальше я довольно легко вспомнил, что было, когда я отдыхал — от 20.10 до 22.00. Конечно, это мое личное время. И тут никто ничего не скажет. Но мне-то самому интересно — потерял я это время или… нашел?
        Значит, так. В этот район я переехал недавно. В школе этой — всего несколько дней. Ребят знакомых по-настоящему — никого. Скукота. И очень мне вдруг захотелось увидеть Машу Басову. Надо мне было ей кое-что сказать. Она, по-моему, думает обо мне не так, как на самом деле надо думать. Хотя бы с тем антоновским яблоком. На третьем уроке я взял и положил это яблоко на парту прямо перед ней, на ее тетрадку. Она вначале удивилась, посмотрела на меня, а я улыбнулся, дескать, это тебе, бери, яблоко хорошее.
        — Антоновка,  — сказал я.
        Яблоко лежало перед ней такое большое, чуть желтоватое, красивое, и от него так пахло, что ребята в классе начали крутить носами и принюхиваться, но никто ничего не увидел, а увидел только Апологий — есть у нас такой трясучий парень — зануда такая, ко всем цепляется. Маша сперва нахмурилась, а потом тоже улыбнулась и погладила яблоко, и тут этот трясун прошипел на весь класс:
        — Вот из-за этого и началась Троянская война.
        Какая еще война, подумал я, а Маша сразу отдернула руку от яблока и столкнула его на пол. Я нагнулся, поднял его, положил к себе в карман, вылез из-под парты и дал Апологию по шее — он через проход от меня сидит, и я легко дотянулся. Дотянуться-то дотянулся, да схлопотал выговор от учительницы, а потом еще всю большую перемену простоял навытяжку перед завучем и слушал разные разговоры про честь школы и про то, что я новенький, а новеньким тем более не положено эту честь марать. Как будто не новеньким — положено.

        А потом, когда я после уроков остался в классе, чтобы записать свой хронометраж, появилась Маша Басова и высказалась насчет репейника и насчет того, чтобы я не делал из нее посмешище, что и так уже из-за меня все над ней смеются, и чтобы я приберег свои паршивые яблоки для кого-нибудь другого, например, для той новенькой, которая пялит на меня глаза.
        Тогда я ей сказал, что если я репейник, то она тоже не фиалка, а скорее, крапива, и что никто над ней не смеется, кроме этого трясучего Аполония — я со злости даже его имя перепутал — и если на всяких трясучек внимание обращать, тогда вообще надо на край света бежать или удавиться. «Ну и давись»,  — сказала она, а я сказал, что это ей надо давиться, ведь это она на этого Апология внимание обращает, а не я. Тогда она сказала, что по шее-то ему дал я, а не она, значит, это я на него внимание обращаю, и что лучше бы я внимание обращал на ту новенькую, которая…
        Тогда я разозлился и сказал, что, может быть, и обращу, потому что она, по крайней мере, не шипит ни на кого, как кошка, и еще сказал, что если для нее антоновка «паршивые яблоки», то она просто чокнутая. Тогда она сказала… И я сказал. В общем — поговорили!
        И вот поэтому мне здорово захотелось встретить ее, чтобы все-таки поговорить по-настоящему. Ну, что в самом деле — чудачка какая-то, что я ей плохого сделал?
        Но так я ее и не встретил. Покрутился около ее дома, даже во двор заглянул, но так и не встретил. А ведь еще пару дней назад она мне на каждом шагу попадалась.
        Я еще с полчаса покрутился около ее дома, даже подумывал, не зайти ли — ведь уже заходил раза три, но махнул рукой и пошел куда глаза глядят. Шел и думал, как бы мне оставшееся время с пользой убить. Вот сморозил! «Убить с пользой». Я посмеялся над собой и тут увидел ту самую новенькую, про которую Маша говорила, что она… Чепуха это — вовсе она и не пялит глаза специально на меня.
        Увидел я ее вдруг и подумал: а что, если я возьму и подойду к ней? Интересно, что получится? А что должно получиться? Охо-хо, Половинкин, подумал я, чего-то ты не того… И подошел.
        — Здорово!  — сказал я.
        — А-а, здравствуй, Семен Четвертинкин,  — сказала она и засмеялась.
        На шутки я не обижаюсь и потому засмеялся тоже.
        — Здравствуй, Татьяна Шарикова,  — сказал я. Ее фамилия — Шарова.
        — Здорово, Восьмушкин,  — ответила она.
        — Привет, Шарикоподшипникова,  — сострил я.
        — Салют, Полуторкин,  — сострила она.
        — Чао… Шарообразникова.
        — Салям алейкум… Десятичкин.
        Я понял, что мне ее не одолеть и засмеялся. Она тоже засмеялась и сказала:
        — Ну, остановились? А то я так до периодических дробей дойду. Пока 4:3 в мою пользу. Так?
        — Так,  — согласился я.
        — Ну, раз так,  — сказала она,  — тогда здорово, Половинкин.  — И протянула мне руку.
        Я хлопнул ее по руке и тоже сказал:
        — Здорово, Шарова!
        — Ого, сказала она,  — с чего это ты стихами заговорил?!
        И мы опять засмеялись. Ничего, славная она девчонка, веселая.
        — Куда бредешь?  — спросил я.
        — Прожигать жизнь,  — сказала она.
        — Как так?
        — Ну, кутить.
        — Чего, чего?
        — Серый ты, Половинкин,  — вздохнула она. Ну, по мороженому ударить. Айда!
        Я свистнул и похлопал себя по карманам.
        — Это не беда,  — сказала она.  — Сам пропадай, а товарища выручай. Пошли!
        — Неудобно как-то,  — промямлил я.
        — Вот уж не думала, что ты пижон, Половинкин,  — сказала она насмешливо.
        — Ну, ладно,  — сказал я,  — за мной будет. А куда?
        Она достала из карманчика кошелек, взяла меня за руку, высыпала мне на ладонь всю мелочь и начала считать.
        — Девяносто шесть коп.,  — сказала она,  — четыре раза по девятнадцать и двадцать коп. на газировку. Кутить так кутить.
        И мы пошли на Литейный в «Мороженое», купили по четыре шарика, разного, и сифон газировки. Сели за столик у окна и начали разговаривать на разные темы и, в первую очередь, конечно, о нашем классе — мы ведь оба были новенькими и нам было интересно узнать, что каждый думает о ребятах и учителях. Кто-нибудь услышал бы нас, сказал бы — вот рассплетничались. Но мы вовсе не сплетничали, а просто обменивались мнениями. И в большинстве случаев у нас мнения были одинаковы, только она как-то очень здорово умела определить человека. Скажет два-три слова — и полная характеристика.
        Из учителей нам больше всего понравилась Маргарита Васильевна — Маргоша, как ее в классе зовут. Она у нас классная руководительница, а преподает географию, и очень интересно преподает — всегда у нее что-нибудь новенькое узнаешь, чего и в учебнике нет. И потом она все понимает и не задается, и разговаривает с ребятами без криков и без всяких там «сю-сю-сю», по-товарищески, как с друзьями, но трепачей и задавал, по-моему, не любит. И правильно! И веселая она, а я думаю, раз человек веселый и умеет шутить и смеяться, значит, он человек хороший.
        — Маргоша — золото,  — сказала Татьяна,  — и хи-итрая.
        — Почему же она хитрая?  — спросил я.
        — Ну, она по-хорошему хитрая,  — сказала Татьяна.  — Она нас всех насквозь видит.
        — Верно, сказал я,  — золото. У нее и волосы золотые.
        — Ишь ты,  — сказала Татьяна,  — заметил.
        А чего же тут не заметить?
        — Заметил,  — сказал я.  — Я и не только это заметил.
        — А что ты еще заметил?
        — Кое-что заметил.
        — Наблюдательный,  — сказала Татьяна и усмехнулась.  — А ты заметил, на кого этот… как его… Апологий похож?
        — На змея,  — сказал я, чтобы не ударить лицом в грязь, хотя почему на змея — и сам не знал.
        — Ну уж, на змея,  — сказала Татьяна,  — на чики-пики он похож, вот на кого.
        — На кого, на кого?
        — На чики-пики. Есть такой попугай. Он все время дергается, всех передразнивает, крутится и так и сяк, чтобы его заметили, а сам такой несчастный, когда его не замечают — горючими слезами заливается.
        Не знаю, может, она и придумала такого попугая, но точно, это к Аполошке подходило. Я засмеялся, но в душе-то почему-то даже жалко его стало. Чики-пики!
        Про Герку Александрова она только одно сказала:
        — Сознательный-самостоятельный.
        И тут я не понял, то ли она хвалит его, то ли ругает. Вообще, и верно, может показаться, что мы сплетничаем — только чужие недостатки обсуждаем. Неверно это. Наоборот, мы решили, что ребята в классе хорошие, только их немного расшевелить надо.
        — А кто мы такие, чтобы их расшевеливать?  — спросил я, потому что мне пришло в голову, что мы еще не знаем их как следует — мы новенькие, а у них уже давно свой коллектив.
        Я сказал об этом Татьяне, а она сказала, что поживем — увидим. А потом еще сказала, что вообще-то она зайцев не любит, то есть самих зайцев любит, а вот людей-зайцев — нет. Не любит еще врунов, подхалимов, нытиков, задавал, воображал, пижонов, жуликов, деляг, зубрил, дураков, нахалов и тех, у кого «моя хата с краю» и «своя рубашка ближе к телу». Словом, всех, кого я сам терпеть не могу, только я их не всегда умею распознать и довольно часто ошибаюсь, и это довольно обидно.
        Я ей об этом сказал, и тут она меня огорошила.
        — А ты, чтобы не ошибаться,  — сказала она,  — чаще на себя посматривай.
        — Эт-то как п-понимать?  — спросил я.  — Эт-то что же? Значит, и я тоже?..
        — Опять стихами заговорил,  — засмеялась она.
        Футы-нуты! Может, и прав был тот старичок, что я стихи пишу?!
        — Ладно,  — сказал я,  — ты не отговаривайся. Что же, значит, и я…
        — Конечно,  — сказала она.  — Ну-ка, вспомни, разве ты никогда, например, не задавался? И никогда не трусил? И не пижонил?
        У меня, наверно, была такая дурацкая рожа, что она вдруг посмотрела на меня и начала хохотать так, что на нас все стали оглядываться.
        — Ох, и вид у тебя,  — сквозь смех сказала она,  — прямо как будто сейчас топиться побежишь. Да ты не расстраивайся.
        Я как-то об этом никогда не задумывался, какой я есть — такой и есть. Только вот, пожалуй, последнее время стал задумываться, да и то не очень.
        — А ты, кажется, ничего парень, Сеня,  — сказала Татьяна.  — Мне мой дед говорит, что если человек начинает задумываться, какой он, значит, еще не все потеряно. Может быть, из него тоже гвозди можно будет делать.
        — Какие гвозди?  — удивился я.
        — Стихи есть такие. Мой дед их очень любит. «Гвозди бы делать из этих людей…»
        — «Крепче бы не было в мире гвоздей!» — заорал я.
        — Ага,  — сказала Татьяна.  — Знаешь?
        По-моему, она тоже удивилась. А я подумал, что вот не иначе опять со мной происшествие. А вдруг ее дед — тот самый старичок, который меня в магазине выручил? Но я ничего не сказал. Надо проверить, а потом, если это так, взять да и закатиться к старичку в гости — ведь он меня приглашал. Вот у Татьяны глаза на лоб полезут!
        — Хорошие стихи,  — сказала Татьяна.  — А насчет разных ошибок, так они у каждого бывают. У меня их тоже вагон и маленькая тележка.
        Я растрогался и вспомнил, что у меня в кармане так и лежит яблоко, которое швырнула мне обратно Маша. Я достал яблоко и протянул его Татьяне.
        — О-о! Антоновка!  — сказала она.
        Она сказала это так вкусно, что немножко я повеселел. И в самом деле, наверно, есть во мне и кое-что хорошее. Наверно, есть. Надо только… Но что «надо», я так и не успел додумать. За окном на тротуаре, прямо против нашего столика стояла Маша Басова и смотрела, как мы уплетаем мороженое. Глаза у нее светились зеленым светом, как у семафора. Я даже вздрогнул от неожиданности, и мороженое с ложечки упало мне на штаны. Вообще-то я редко теряюсь, а тут почему-то здорово растерялся, как будто меня поймали на чем-то… Я уставился на Машу, а она вздернула подбородок кверху и, не оглядываясь, ушла.

        — Ты чего в окно уставился?  — спросила Татьяна.
        — Так,  — сказал я,  — задумался.
        — Ах, задумался,  — засмеялась она, и я не понял, видела она Басову или нет.
        Я вдруг заторопился. Посмотрел на летчиковы часы и сказал, что, пожалуй, пора домой, у меня еще дел невпроворот.
        — Пошли,  — сказала она.
        Мы быстро доели мороженое и вышли. Некоторое время шли по Литейному и молчали. Потом Татьяна посмотрела на меня искоса и тихонько спросила:
        — А как тебе Маша Басова? Нравится?
        Я даже остановился. Что она, мысли читает, что ли? Я начал было что-то мямлить: «да так», «ничего», «так себе», но тут же разозлился на себя — что я, в самом деле, этой Татьяны боюсь?  — и решительно сказал:
        — Нравится! А что?
        — Правильно,  — сказала Татьяна.  — Она, по-моему, мировая девчонка.
        — Ага!  — сказал я.
        — Я бы хотела с ней дружить.
        — Правильно!  — сказал я.
        — Ну, разбежались,  — сказала Татьяна, когда мы дошли до улицы Некрасова.
        — Я провожу,  — сказал я.
        — Не надо, я на трамвай — до рынка,  — она протянула мне руку.  — Спокойной ночи, Периодичкин.
        — Спокойной ночи, Круглошарикова,  — ответил я.
        Рука у нее маленькая, но крепкая и теплая.
        Я бежал домой и думал, что вот с этой Татьяной совсем запросто можно обо всем поговорить, и пошутить, и посмеяться, а с Машей никак ничего у меня не получается: колючая она какая-то, как ерш. Я засмеялся — она ерш, а я — репейник. Ну, раз репейник, так я от нее и не отцеплюсь! Вот такие пироги, как говорит дядя Саша.
        Все это, весь свой день я и вспоминал, лежа в кровати. А когда вспомнил, решил, что в общем-то все не так уж страшно. Надо быть только более организованным и уметь исправлять свои ошибки. Вот с завтрашнего дня я и начну их исправлять.
        Да, а зачем это бате понадобился Венька Жук? Не забыть бы завтра спросить.
        …На следующее утро я запросто сдернул с Мишки одеяло и пошел умываться. А когда вернулся, Мишка опять был под одеялом, закутанный с головой, как в спальном мешке. Я определил, где у него уши, и дернул через одеяло за ухо. Он чего-то забурчал.

        — Встаешь?  — спросил я.
        — Отлипни,  — заныл Мишка.
        — Твое дело,  — сказал я и пошел на кухню. В дверях обернулся и увидел, как Мишка от удивления высунул нос. «Удивляйся, удивляйся,  — подумал я,  — то ли еще будет».
        Ольга почему-то встала самостоятельно, и мы с ней быстро позавтракали. Батю я будить не стал — на столе лежала записка: «Пришел поздно, буду спать до 12-ти».
        — Выйди с Повидлой,  — сказал я Ольге.
        — Чего-о-о?  — пропищала она. Но я не стал повторять и начал собирать портфель.
        — Я опоздаю,  — опять запищала Ольга.
        — Не опоздаешь,  — сказал я строго.
        Она тоже очень удивилась, но взяла поводок. Повидло тоже, по-моему, очень удивился: посматривал то на меня, то на Ольгу, и даже повизгивал от удивления. Но я не обращал на них внимания и занимался своим делом.
        Они ушли с обиженным видом. Маму я будить не стал и направился в школу. «Приду с запасом, чтобы не опоздать»,  — решил я. Я уже был в дверях, когда из-за ширмы вышел отец в трусиках и в майке.
        — Семен, почему Мишка не встает?  — спросил он.  — Заболел, что ли?
        — А не знаю,  — сказал я равнодушно.
        — Ты что, не будил его?  — удивился отец.
        — Будил,  — сказал я еще равнодушнее.
        — Ну и что?  — еще больше удивился отец.
        — А ты его спроси,  — сказал я.
        — Гм-м,  — промычал батя,  — интересный разговор. Что это с тобой?
        — Ничего,  — сказал я и пожал плечами.  — Не маленький, пусть к дисциплине привыкает.
        Батя внимательно посмотрел на меня и засмеялся.
        — Ишь ты! Ну что ж, может, и правильно. Не будить, значит? Опоздает ведь.
        — Раз опоздает, два опоздает…
        — Ладно, попробуем,  — сказал батя.
        — Ну, я пошел,  — сказал я и тут же вспомнил, что не спросил про Веньку Жука. Но батя сам спросил у меня очень серьезно:
        — Слушай-ка, так что он за парнишка, Венька Балашов?
        Ну что я мог ответить?  — я сам его мало знаю. Если не считать двух-трех разговоров… Кто его знает, вроде ничего парень, только злой какой-то и затюканный.
        — А что?  — спросил я.
        — Видишь, какое дело. Похоже, у него серьезные неприятности намечаются. Хотелось бы знать…  — сказал батя задумчиво.
        — Что я, за ним следить должен, что ли?  — спросил я.  — Ты участковый, ты и следи.
        — Ладно,  — сердито сказал батя.  — Сыпь в школу. А насчет «следить» вечером поговорим.
        А в самом деле, что я — на своих ребят капать должен, если у меня отец милиционер? Дудки! И пусть не обижается. А Венька… что Венька? Парень как парень.
        Во дворе я встретил Ольгу. Передник у нее был в пыли и нос в пыли, а коленки расцарапаны. Сама злая и чуть не плачет. А Повидло был ужасно виноватый и подлизывался к ней всячески.
        — Ты чего?  — спросил я.
        — «Чего, чего»,  — сердито сказала она.  — Не могу я с этим… Повидлой гулять. Увидел на той стороне какую-то шавку — ка-ак рванет. Я через барьер и через кусты перелетела. И на пу-узе через всю Моховую проехала. Вот теперь опоздаю из-за тебя.
        Мне стало ее ужасно жалко, и я не выдержал. Взял у нее поводок, вытянул разок Повидлу вдоль спины, ухватил Ольгу за руку и понесся с ней домой. Смазал ей коленки йодом, вымыл мордаху, заставил переодеть передник, помог портфель собрать, опять схватил за руку, и мы вместе понеслись в школу. И по дороге я думал, что опять у меня что-то не так получается. Мишка-то ведь еще дрыхал. Несправедливо!
        Уже совсем неподалеку от школы мне опять подставил ножку тот вчерашний парень с собачьими зубами и черными, как дырки, глазами. На этот раз я не упал — дерево помогло, я в него и врезался.
        — Опять торопишься,  — сказал парень.
        — Беги,  — сказал я Ольге.  — Опоздаешь.
        — А ты?  — спросила она.
        — Я сейчас,  — сказал я.
        Она побежала, но несколько раз оглядывалась. А у самой школы остановилась и некоторое время смотрела на нас. Видно, что-то ей не понравилось. Я махнул ей портфелем, и она нехотя пошла в школу.
        — Ну, чего тебе?  — спросил я у парня.
        — Ты чего же уговор не выполняешь?  — спросил он, оскалившись.
        — Да ведь ты же сам ушел!  — заорал я.  — Я в садик вместе с твоим Фуфлой приходил, а тебя уже не было.
        — А ты бы подождал, подождал бы,  — пропищал он.  — Так вот давай-ка сейчас сгоняй. А я вон на том углу подожду.
        — Да пошел ты!  — сказал я.  — Я в школу опаздываю. И что я тебе, посыльный, что ли?
        Он стиснул мне плечо, как вчера,  — тут уж я чуть не запищал. И в это время на той стороне улицы я увидел Веньку Жука. А он увидел меня с этим типом и остановился как вкопанный, мне показалось, что он хочет драпануть — как-то он странно дернулся взад и вперед. В общем, явно испугался. Но потом довольно решительно направился к нам. И тут парень тоже заметил его. Он сразу выпустил мое плечо и уставился на Веньку, прищурившись. А Жук подошел как-то боком и стал рядом со мной.
        — Приехал?  — спросил он мрачно.
        — Кто приехал?  — пропищал парень. Венька и бровью не повел.
        — Чего тебе от него надо?  — спросил он и кивнул на меня.
        — А ты кто такой,  — опять спросил парень,  — чтобы меня допрашивать?
        — Ладно, кончай,  — отрезал Венька зло, повернулся ко мне и сказал: — Ты иди.
        Я хотел что-то сказать, но он так посмотрел на меня, что я пошел. На ступеньках школы я обернулся и подумал, не вернуться ли мне. Что-то уж больно не нравился мне этот тип. Сперва Фуфло, теперь Венька Жук. Он что-то говорил парню, и тот вроде спокойно слушал. Потом Жук махнул рукой, и парень пошел от него прочь. А Венька, словно раздумывая — идти ему или не идти,  — нехотя направился в школу.
        В вестибюле я глянул на часы: до звонка еще пять минут, и я решил подождать Веньку. «Что-то тут странное»,  — думал я.
        Венька вошел в вестибюль, и я спросил его:
        — Ты этого типа знаешь, что ли?
        — Никого я не знаю,  — буркнул он и начал подниматься по лестнице.
        — Слушай, он Фуфлу знает,  — сказал я, шагая за ним. Венька остановился.
        — Чего пристал?!  — сказал он сквозь зубы.  — Отвали!
        И побежал наверх.

        А потом на всех переменах он сразу выходил из класса, и я нигде не мог его найти. Но если честно говорить, мне было, в общем-то, не до него, потому что уважаемая Маша Басова выкинула такой номер, что я даже растерялся. И не один, а целых три номера выкинула.
        Во-первых, она пересела на другую парту. Устроила какой-то там обмен, в результате которого со мной рядом оказался ухмыляющийся Аполошка, а сама она уселась на первую парту со своим Герасимом-Германом — Г. А., как она его называет. То, что она пересела и со мной даже не поздоровалась — это ее дело. А вот то, что я будто бы мешаю ей заниматься — это уже не только ее дело. Она сказала об этом литераторше Ренате Петровне, когда та спросила ее, почему она пересела.
        — Это правда, Половинкин?  — строго спросила Рената Петровна.
        — Правда,  — сказал я.  — Наверно, правда. Раз она говорит.
        — Хорошо, что ты признался, но плохо, что ты, едва придя в нашу школу, уже начинаешь мешать. Учти, наша школа…  — и минут пять она говорила о том, какая это замечательная школа и как надо дорожить ее честью и каким надо быть, чтобы стать достойным этой чести, и что, она надеется, коллектив возьмет меня в работу.
        — Я его возьму в работу,  — оказал Апологий.
        Все заржали, а Рената сказала, что ничего смешного: Феофилактов, хотя тоже новенький, но, кажется, серьезный человек.
        — Я серьезный,  — сказал Аполошка,  — и я беру обязательство исправить Половинкина к концу первой четверти.
        У меня аж скулы свело от злости. Я стоял как болван и даже влепить этому трясучке не мог. А все ухмылялись.
        — Чики-пики!  — прошипел я сквозь зубы.
        Аполошка вначале сделал круглые глаза, а потом вдруг изо всей силы хлопнул меня по спине.
        — Ты чего?!  — заорал я.
        — В чем дело?  — спросила Рената.
        — Он подавился,  — сказал этот змей.
        У Ренаты от удивления брови спрятались под прическу.
        — Чем подавился?  — спросила она.
        — Яблоком,  — сказал чики-пики.
        Тут и Машка захохотала, а Рената Петровна еще минут пять читала мораль о том, как нехорошо есть яблоки на уроках.
        «Ну, погоди, попугай лопоухий,  — думал я,  — ты у меня еще не так трястись будешь». И строил всякие планы, и, конечно, ничего не слышал, что было на уроке, и схватил еще одно замечание.

        Как только прозвенел звонок и Рената Петровна вышла из класса, ребята окружили нас с Аполошкой — думали, наверно, что будет небольшая драчка. Но я сказал Апологию:
        — А ты ничего парень, веселый. Давай пять.
        Апологий полупал глазами, а потом захихикал от удовольствия. Поверил. Он похлопал меня по плечу и сказал важно:
        — Положись на меня, Половинка. Со мной ты станешь человеком!
        Ребята смотрели на меня с сожалением. Решили, наверно, что я дурачок какой-то. А Машка даже кулаком по парте стукнула со злости и закричала, что я какой-то не то Караваев, не то Каратаев. Какой там еще Караваев?! Надо будет спросить у кого-нибудь. А Аполошку я и сам пе-ре-вос-пи-таю. А Маша… Маша… ну, что ж Маша…
        Немножко меня утешило, что Татьяна на перемене подошла ко мне и сказала, что я вел себя совершенно правильно.
        — Игно-рируй,  — сказала она.
        — Что, что?
        — Не обращай внимания, значит. Будь выше.
        — Ага,  — сказал я.
        — С такими так и надо. Тогда они отлипнут.
        Я хотел ей сказать, что еще сделаю из Аполошки человека, но ее зачем-то позвал наш великий староста — Герасим-Герман-Герка — Г. А., и она отошла. Интересно, почему это я, кажется, начинаю злиться на этого Г. А.? Он ведь ничего мне не сделал, наоборот, даже и внимания на меня не обращает, будто меня и в классе совсем нет. Мне, конечно, на его внимание начихать, но почему я все-таки злюсь, а?
        Не успел я про это додумать, как Маша Басова выкинула второй номер. Ко мне вдруг подошли Зоенька и Юлька — есть у нас такие волнистые попугайчики-неразлучники — все время парой ходят и чирикают.
        — Сеня,  — прочирикали они хором,  — мы тебе что-то хотим сказать.
        — Валяйте,  — сказал я.
        — Ты нам нравишься, Сеня,  — сказали они и опустили глазки.
        — Вот еще…  — сказал я.
        — Правда, правда,  — сказали они,  — ты очень,  — они хихикнули,  — очень-очень-очень… мужественный и добрый.
        — Очень приятно,  — сказал я.
        — Мы тебя приглашаем в кафе-мороженое,  — сказали они.
        — Спасибо,  — сказал я вежливо,  — но я занят.
        — Ах-ах,  — прочирикали они,  — какая-какая-какая жалость! А мы так-так-так надеялись.
        — Он стесняется,  — услышал я за спиной чей-то ехидный голос. Обернулся, а там стоит М. Басова и ухмыляется во весь рот.
        — Но почему же?  — хором прочирикали попугайчики.
        — У него, наверно, нет денег, а мороженое он очень любит. Прямо жить не может без мороженого. Уж я-то знаю.
        Ах, вот в чем дело. Ну, ладно, М. Басова, посмотрим, что ты сейчас скажешь. И когда Зоенька и Юлька пропищали хором, что раз они меня приглашают, значит, они и угощают и что в наше время это необязательно, чтобы мальчик угощал,  — я сказал совершенно спокойно:
        — Я очень люблю мороженое. Прямо жить без него не могу. И я вас приглашаю сам в 19.00 в кафе-мороженое «Гном» на Литейном. Насчет денег не беспокойтесь — я угощаю. Маша, и ты, конечно, тоже приходи,  — я поклонился, как рыцарь какой-нибудь, и даже ножкой шаркнул.
        Девчонки раскрыли рты, а у М. Басовой глаза стали как щелочки и нос сморщился. Как будто сейчас чихнет.
        — Будь здорова,  — сказал я, и она, наверное, от неожиданности, действительно чихнула. Девчонки фыркнули, а я только зубы стиснул, чтобы не рассмеяться.
        — Вы идите,  — свирепо сказала Маша девчонкам.  — А мне этому ррррыцарю пару слов сказать надо.
        Зоенька и Юлька, хихикая, отошли, а Маша надвинулась на меня, как грозовая туча.
        — Опять твои штучки?!  — зашипела она.
        — Какие штучки?
        — Такие!
        — Я по-хорошему.
        — Ты со всеми по-хорошему!
        — Не со всеми.
        — И всех яблоками угощаешь. Тебя мороженым, а ты яблоками… чужими.
        — Почему чужими?!
        — Ты в «Мороженом» Татьяне мое яблоко отдал.
        — Ты же его не взяла.
        — Мало ли что!
        — Знаешь, Басова,  — сказал я,  — ты, по-моему, все-таки… чокнутая.
        На этом разговор кончился. Я отошел. А потом обернулся:
        — Так я жду: в 19.00. «Гном». Запомнила?

        Она ничего не ответила, и я посмотрел на нее. У нее был какой-то странный вид: не то она заплакать собиралась, не то засмеяться. И она была такой… такая… что у меня даже сердце вдруг екнуло. Мне захотелось сказать ей что-нибудь хорошее, но я выдержал и не сказал.
        На большой перемене в коридоре меня подозвали к себе Татьяна, Гриня Гринберг, Коля Матюшин и Петька Зворыкин. Они стояли у окна и о чем-то спорили. Когда я подошел, Гринька сразу спросил:
        — Что ты думаешь насчет Веньки Балашова и его компании?
        Дался им Венька! Чего-то он у всех вроде бельма на глазу.
        — А что вам Венька сделал?  — спросил я.  — Парень как парень.
        — Да не о нем разговор,  — с досадой сказал Гриня.  — Ты на Моховой живешь?
        — Ну, на Моховой.
        — Ты этих… Фуфлу и Хлястика знаешь?
        — Ну, знаю.
        — Их надо в бараний рог скрутить!  — заорал Петька Зворыкин.
        — Ишь, расхрабрился,  — сказал я.
        — С. О. Р.  — Союз Отважных Рохликов,  — сказала Татьяна.
        Я засмеялся. Петька надулся. А Гриня сперва вроде обиделся, а потом махнул рукой и тоже засмеялся.
        — Уж лучше БОР — Боевой Отряд Рохликов,  — сказал он,  — а то СОР плохо звучит.
        И тут все наперебой стали придумывать названия. МОР — Могучий Отряд Рохликов, ЛОР — Летучий Отряд, ГОР — Гневный…
        — Просто чепуха собачья,  — сказала Татьяна.  — «И как вы ни садитесь…»
        — Опять пословицы,  — сказал Матюшин.
        — И почему собачья?  — спросил я.  — У меня есть собака…

        И тут мне в голову пришла великая мысль. Надо злить Повидлу. Натаскивать. Пусть рычит и показывает зубы. Клыки. Говорят, есть такие собаки, которые очень добрые, но охотятся на львов. Повидло — гроза Моховой! И пусть всякие шпаны берегут свои штаны! Ха-ха, опять стихи!..
        — Я не хотела обидеть собак,  — сказала Татьяна.  — Собаки…
        — …Лучшие друзья человека,  — сказал Матюшин.  — Мне надоели твои… цитаты.
        — Шарова,  — сказал Гриня,  — дело серьезное, а ты к нему относишься несерьезно.
        — А чего это ты заговорил как наш великий староста Герасим?  — спросил я Гриню.
        — Между прочим,  — сказал Матюшин,  — не мешало бы и его позвать. Все-таки…
        — Дудки,  — сказал Петька Зворыкин.
        — Он по этому поводу пять собраний проведет,  — сказал я.
        — И постановит, что нам надо учиться. А все остальное не наше дело,  — сказал Гриня сердито.
        — Ага,  — сказала Татьяна.  — Есть план.
        — Ну?  — сказали все мы хором.
        — Нужно смеяться,  — сказала Татьяна.
        — Ха-ха,  — сказал Зворыкин.
        — Петьку мы исключаем,  — сказала Татьяна.
        — Почему?  — завопил Зворыкин.
        — У тебя нет чувства юмора.
        — У меня?!
        — У тебя.
        — Нет?
        — Нет.
        — Ну и ладно. Зато… я драться могу.
        — Не драться!  — строго сказала Татьяна.  — Кулаки — это слабость. Мы сильнее. Мы будем смеяться.
        — Я, кажется, понял, Шарова,  — сказал Гриня.  — Ты молодец!
        — А я что говорил?!  — сказал я.
        — Ты ничего не говорил,  — сказал Матюшин,  — ты только хлопал ушами.
        — Не отвлекайтесь,  — сказал Гриня.
        — Мы будем смеяться,  — сказала Татьяна.  — Они — лопухи. И они от нашего смеха завянут.
        — Гыы!  — выдал Зворыкин.  — Ты что… того?
        — Петя,  — ласково сказала Татьяна,  — все знают, что ты в классе самый сильный, самый смелый, самый веселый и самый умный.
        Мы все заржали, и до Петьки, кажется, дошло. Он сказал:
        — Ну и ладно. А я их бить буду.
        — Или они тебя,  — сказала Татьяна.
        — Партизан-одиночка,  — сердито сказал Гриня.  — А как мы будем смеяться, Шарова? Хором или по одному?
        — При любом случае и по любому поводу,  — сказала Татьяна.  — И хором и поодиночке.
        — И будем мы называться РС,  — торжественно сказал я.
        — Как?  — спросил Матюшин.
        — Я знаю,  — оказал Петька,  — РС — это реактивные снаряды. Так «катюши» в войну назывались. Взззззз! Бумц!
        — Ничего подобного,  — сказал я.  — РС — Рохлики Смеются.
        — Отлично!  — сказал Гриня.  — Но все-таки нельзя допускать партизанщины. Неорганизованной. Надо, пожалуй, согласовать это с советом отряда…
        — А Сеня будет у нас командиром,  — быстро сказала Татьяна.
        — Он новенький,  — сказал Матюшин.
        — А ты старенький,  — сказала Татьяна.  — Кто за?
        Все подняли руки. Даже Петька.
        — Кто против?  — спросила Татьяна уже просто так.
        — Я!  — сказал кто-то сзади.
        Вот так! Конечно, это была М. Басова. Я знал, что она в долгу не останется.
        — Ты все слышала?  — спросил ее Гриня Гринберг.
        — Я ничего не слышала,  — сказала Машка,  — но вы его куда-то выбрали. А его нельзя выбирать.
        — Почему?  — спросил Гриня.
        — Его никуда нельзя выбирать,  — продолжала Басова.  — Во-первых, он слишком добренький. А значит, он не будет требовать как следует. Во-вторых, у него не хватает… инте-ллек-та. Он не-ин-теллек-туальная личность. И вообще у него на первом плане… эмоции.
        Ладно, заведу себе записную книжку и буду записывать все ее словечки. Все узнаю! Эмоции и не-ин-теллек-туальную личность и кто такой Каратаев-Караваев. И научу своего Повидлу. И он ее — М. Басову — растерзает в мелкие клочки.
        — Вчера,  — сказала Маша,  — я видела, как его за плечо вел милиционер! На Некрасова, угол Чехова.
        Все посмотрели на меня.
        — Влип?  — спросил Петька.
        — Влип. Вел. За плечо,  — сказал я и ушел. И даже не обернулся — так мне вдруг стало обидно.

        …12.15 — Ушел с уроков.
        12.25 — Пришел домой. Никого нет. Это хорошо.
        12.25 -12.26 — Поддал Повидле.
        12.26 -13.00 — Лежал на диване. Думал. Непроизводительно. Ну и шут с ним.
        13.00 -13.10 — Смотрел в зеркало. Личность как личность… Гвозди бы делать из этих людей… А я, наверно, не гвоздь. Стукни по мне посильнее — и скрючиваюсь. Дал еще раз Повидле. Он удивился. Вот ведь что — удивился, а не обиделся, а я чуть не заревел. Фучик бы не заплакал и вообще не так бы себя вел. Пойду-ка я к дяде Саше, летчику.
        Я постучал. Между прочим, дядя Саша всегда узнавал, когда я стучу. Я его спросил однажды, как он узнает. Он объяснил: «По характеру. Настырно стучишь. Дядя Гриша, например, как морзянку отбивает. Ангелина Павловна как кошка скребется. Батька твой — уверенно: бух-бух. А ты — настырно: все равно, мол, войду».
        — Входи,  — сказал дядя Саша.
        Я вошел и поздоровался.
        — Привет,  — сказал дядя Саша,  — садись, возьми книжку. Я сейчас письмо кончу, а потом — к твоим услугам.
        Он долго писал письмо. Я взял книжку, но не читал. Смотрел на него. Он писал и даже иногда губами шевелил, и морщился, и головой потряхивал, и ручку откладывал и лоб себе тер. Потом кончил писать. Встал, засунул руки в карманы, постоял, посмотрел на письмо, взял его и разорвал.
        — Что скажешь?  — спросил он.
        — Зачем вы письмо разорвали?  — спросил я.
        Он ничего не ответил. Посвистел, посмотрел на меня как-то странно, открыл ящик стола, достал фотографию оттуда и сунул ее мне под нос.
        — Красивая?  — спросил он.
        — Здорово!  — сказал я.
        И верно здорово. Не знаю уж, как сказать. Улыбается, а грустная. Волосы рукой поправляет, чтобы не разлетались, и смотрит прямо в глаза.
        — Что ты понимаешь,  — пробурчал дядя Саша.
        — Понимаю,  — сказал я.
        — Ты же мне ничем не поможжешь…
        — А может, и помогу,  — сказал я.
        — Да,  — сказал он,  — я знаю, у тебя такой характер — ты помогать любишь…
        — Не знаю,  — сказал я.
        — Любишь. Это уж точно. Только ведь помогать по-разному можно.  — Он задумался.  — Надо быть… мужчиной.
        Вот и у него чего-то стряслось. А не говорит. Наверно, и правильно, что не говорит. И я не стал ему ничего рассказывать. Только спросил:
        — А что значит быть мужчиной?
        Он засмеялся.
        — Ну, наверно, не ныть, не трепаться, не совать нос куда не следует.
        — Ага,  — сказал я и пошел к двери.
        — Слушай,  — сказал он вдогонку,  — ты все-таки зачем приходил?
        — Так, навестить.

        Я решительно пошел к Басовой. И решительно позвонил. Дверь мне открыла бабушка, и я вошел.
        — Здравствуйте,  — сказал я решительно.  — Маша дома?
        — О-о-о!  — запела бабушка.  — Наш юный рыцарь! Здравствуйте, здравствуйте, проходите, проходите, очень рады, очень рады, а Машенька еще не приходила из школы.

        «Вот лопух»,  — подумал я про себя, и моя решительность куда-то испарилась.
        В переднюю выглянул Машин отец.
        — А-а-а!  — сказал он.  — Семен. Здравствуйте, Семен. Очень приятно,  — и он протянул мне руку.
        Я оказал, что и мне очень приятно.
        — Ну, раз приятно,  — сказал папа,  — проходите. Маша скоро придет, а мы пока побеседуем.
        — Да нет, спасибо, я в другой раз,  — забормотал я.
        — Нет, нет, мы вас не отпустим,  — захлопотала бабушка,  — такой редкий гость… Сейчас я угощу вас тортом и яблоками, а там и Машенька подойдет.
        Я даже не заметил, как в одной руке у меня оказался кусок торта, а в другой огромное яблоко. Деться было некуда, и я давился то тортом, то яблоком, думая, как бы съесть все это поскорее, пока не пришла Машка. И, конечно, она пришла, когда я запихнул в рот последний кусок торта. А яблоко еще не успел доесть. Я, кажется, возненавижу скоро эти яблоки!
        — А-а, Сенечка, привет,  — сказала она очень ласково и как ни в чем не бывало.
        — М-м-мбубет,  — сказал я.
        — Что с тобой?  — испугалась она.  — Зубы? Насморк?
        Ох, провались ты, заноза, через все три этажа!
        Я помотал головой.
        — Ах, яблоко!  — догадалась она.  — Ну, какие же вы молодцы!  — Она посмотрела на своих родичей.  — Как вы догадались, что он оч-чень любит яблоки?
        Я наконец проглотил это чертово яблоко. Зол я был до того, что коленки дрожали, но вместе с тем мне почему-то было и смешно. «Ну, ладно,  — подумал я,  — главное, не растеряться».
        — Очень вкусное яблоко,  — сказал я.  — И торт очень вкусный. Спасибо. Хорошо, что ты пришла, Маша. Я, вообще-то, не к тебе зашел, а к Григорию Александровичу, но раз уж ты пришла — я тебе напомню — в 19.00 в кафе «Гном».  — Я мельком глянул на нее: по-моему, у нее из глаз летели искры!
        Я повернулся к ее папе.
        — Григорий Александрович,  — сказал я,  — вы не можете уделить мне несколько минут?
        — К-к-конечно, п-п-пожалуйста,  — сказал Машин папа,  — п-прошу,  — и он показал на дверь своего кабинета.
        Я, не оглядываясь, прошел в кабинет. Проходя, я услышал, как засмеялась бабушка и зашипело, как на сковородке. Это шипела М. Басова.
        — Садитесь,  — сказал Машин папа.  — Чем могу служить?
        А я и не знал чем.
        — Да вы не стесняйтесь, Семен,  — дружелюбно сказал Машин папа.  — Выкладывайте.
        И тут я придумал. Он ведь человек очень образованный, и почему бы мне не спросить его кое о чем.
        — Вы все знаете, Григорий Александрович,  — сказал я,  — а я не очень. Я хочу вас спросить о… про некоторые слова.
        — Сократ говорил,  — сказал Григорий Александрович,  — что я знаю твердо только то, что я ничего не знаю. Но если вы думаете, что я могу вам помочь…
        — Думаю, думаю,  — быстро сказал я и спросил, что такое эмоции.
        Он опустил очки на нос и внимательно посмотрел на меня.
        — Гм-м,  — сказал он,  — любопытно…
        И начал потихоньку объяснять. А потом сам ужасно увлекся. Бегал по комнате, размахивал руками. В общем, прочитал мне целую лекцию.
        Эмоции — это, оказывается, разные чувства. Только не запах там, вкус или цвет, а, например, горе, радость, злость, веселье, зависть и… любовь, например. А я-то думал, что «эмоции» — это из радиотехники что-нибудь.
        И еще он сказал, что эти самые эмоции бывают положительные и отрицательные. К положительным надо стремиться, потому что они увеличивают срок жизни, а отрицательные, наоборот, укорачивают, и поэтому от них надо бегать, как черт от ладана. Злость, обида, страх и другое в этом роде — это отрицательные. Поэтому, если не будешь злиться, обижаться, бояться и так далее — проживешь сто лет или даже больше. Здорово интересно, но попробуй-ка! И потом, если человек не злится, не обижается, не ненавидит кого-нибудь или что-нибудь — то он, по-моему, просто жизнерадостный рахитик и толку от него никакого.
        Я сказал об этом Машиному папе. Он засмеялся и сказал, что чувствами, то есть эмоциями, надо уметь управлять, ре-гу-ли-ро-вать их. Я сказал, ну а если, например, мне в ухо дали? Что же, надо улыбаться и сказать спасибо и второе ухо подставить? Он опять засмеялся и сказал, что все это зависит от кон-крет-ной си-ту-ации.
        — Извините, пожалуйста, что я употребляю такие выражения, но в данном случае это означает: когда? где? зачем? почему?
        — Понятно,  — сказал я, хотя не очень понял, какая, например, разница, где тебе дали по уху — в подворотне или на лестнице?
        Он сказал:
        — Я рад, что вы поняли, но, может быть, у вас есть еще вопросы?
        «Эх, была не была»,  — подумал я и спросил, кто такой Караваев или Каратаев.
        — Этот вопрос прямо соприкасается с тем, что вы спросили насчет правого и левого уха,  — воскликнул Машин папа.  — А что, собственно, вам нужно знать про Каратаева?
        — Да кто он был такой?  — сказал я.
        — Он был солдат,  — сказал Машин папа.  — Но не совсем обычный солдат.
        — Герой?  — спросил я.
        — Н-не совсем,  — сказал он.  — С одной точки зрения…  — он покрутил в воздухе рукой,  — … а с другой точки зрения… Вы читали гениальный роман Льва Николаевича Толстого «Война и мир»?
        — Кино видел,  — сказал я,  — а читать не читал.
        — Н-ну, кино… это не совсем… гм-мм… Видите ли, все это очень сложно, но в двух словах можно сказать так…

        И тут он прочел мне лекцию про Каратаева.
        Я понял только одно, что этот солдат из романа «Война и мир» и в самом деле был какой-то чудак. Он как раз и считал, что если тебе дали по одному уху — надо сразу сказать спасибо и подставить второе. Тогда того, кто тебе дал по уху, заест совесть, как это он такому доброму человеку съездил по уху, и он больше никогда никого не будет трогать. И если все будут так поступать, то на земле будет мир и справедливость.
        — Дудки,  — сказал я,  — не согласен! Как же! Заела бы фашистов совесть, если бы мы им не дали как следует?!
        Машин папа засмеялся и сказал:
        — Вы поняли все совершенно правильно, хотя все это значительно сложнее. Еще вопросы?
        Я разошелся и спросил, «что такое «неинтеллектуальная личность» и про Троянскую войну.
        «Неинтеллектуальная личность» это, оказывается, совсем просто. «Интеллект» — это, оказывается, ум и способности человека. И если человек «неинтеллектуальная личность» — значит, у него ни ума, ни способностей нет. Короче — балбес он и дурак.
        Вот так. Значит, уважаемая М. Басова считает меня дураком. И трусом — потому что, если я подставляю, как она считает, правое ухо после левого — значит, конечно, трус.
        — Спасибо,  — сказал я.  — Я все понял.
        — Рад был помочь,  — сказал Басов-папа.  — Когда «что-нибудь будет нужно — приходите. Да, а как же насчет Троянской войны?  — спохватился он.
        — В другой раз,  — сказал я.  — Вы только скажите, при чем там в этой войне яблоки?
        — Ах, это,  — сказал он.  — Ну, это легенда, сказание, миф. По преданию, три греческие богини заспорили о том, кто из них прекрасней, и попросили рассудить их одного древнегреческого героя — Париса. Ему дали золотое яблоко, которое он должен был вручить прекраснейшей. Он вручил его богине Афродите. В награду за это она помогла ему похитить жену одного царя — Елену. Из-за этого похищения и началась Троянская война. А яблоко это стали называть яблоком раздора. Очень красивое сказание. Не так ли?
        — Очень!  — сказал я.  — Спасибо!
        Попрощался и вышел из кабинета.
        В другой комнате все еще были М. Басова и ее бабушка.
        — До свиданья,  — сказал я, проходя мимо них.
        — Куда же вы, Сенечка?  — спросила бабушка.
        — Домой,  — сказал я.  — Войны не будет.  — И я вышел в переднюю.
        — Какой войны?  — крикнула мне вдогонку Маша.
        — Троянской,  — сказал я и вышел на лестницу.
        Я спустился во двор.
        В подворотне торчал Хлястик, Фуфлин дружок. Жутко противный тип. Пристает ко всем на Моховой.
        — Все к Машеньке ходишь?  — спросил он, ехидно ухмыляясь.
        — Все к Машеньке хожу,  — сказал я и съездил его по уху.
        — Ты что?!  — заорал он.
        — Кон-крет-ная си-ту-ация!  — сказал я и съездил его по другому уху.
        — Ты чего?!  — заверещал он.
        — Отрицательная эм-моция,  — сказал я, влепил ему по третьему и пошел домой.

        Дома никого не было. На столе лежала записка: «Сенечка! Оля ушла к подружке. Миша гуляет с собакой. А я пошла на вокзал встречать, вот радость-то, Полю! Получили телеграмму, что приезжает. Папа опять будет поздно. Ты покушай. Гречневая каша у меня на кровати под подушкой, завернута в газету. Мама».
        Чудная она, мама: все думает, что я маленький. Но то, что тетка Поля приезжает,  — здорово! С ней не соскучишься! Она толстая, веселая, шумная и очень деловая. Редко она к нам приезжает, но это всегда целое событие. Опять мы с ней будем носиться по городу как угорелые. Завтра ведь она меня наверняка потащит по городу. Зайду-ка я к дяде Саше.
        Он сидел за столом, чинил транзисторный приемник и тихонько напевал чего-то себе под нос.
        — Дядя Саша,  — быстро заговорил я,  — у меня к вам две просьбы. Во-первых, тетка Поля приезжает и мне ее завтра по Ленинграду таскать. У вас есть какие-нибудь книжки про Ленинград?
        — Похвально,  — сказал он,  — хотя и поздновато.  — Он подошел к одной из полок и снял оттуда несколько альбомов и около десятка разных книг.  — Держи.
        Ну и ну! Я аж согнулся от тяжести. Как это я все за вечер прочту?
        — Так. А вторая просьба?  — спросил он.
        — У вас есть рубля три?  — выпалил я.  — Понимаете: дома никого нет…
        Он внимательно посмотрел на меня.
        — Тебе лично?  — спросил он.
        Я кивнул.
        Он достал три рубля и сунул мне в карман куртки — руки-то у меня были заняты.
        — Спасибо,  — сказал я.  — Я вам потом расскажу.
        — Не обязательно,  — сказал он.  — Впрочем, твое дело.
        Я потащил охапку книг к себе и подумал: хорошо, когда тебе доверяет такой человек. Значит, не такой уж ты, Сенька… а?
        Я свалил все книги на свой диванчик и начал их рассматривать. Чего только тут не было! Альбомы нынешние и старинные, с рисунками-гравюрами и с фотографиями. Путеводители разные, некоторые даже до революции были написаны.
        Голова у меня пошла кругом, и я понял, что мне это все не то что за два часа, а и за всю жизнь не изучить. Выбрал одну не очень толстую книжку «Путеводитель для туристов» и отложил ее, а остальные засунул под подушку. Посмотрел на будильник: было уже половина седьмого.
        Конечно, не очень красиво будет, если я уйду и придет мама с теткой Полей. Но я ничего с собой поделать не мог. Я написал записку маме, что приду в 20.00 или в 20.30 и чтобы она не беспокоилась и поцеловала за меня тетку Полю, а у меня — дела.
        Я надел чистую рубашку, куртку с молнией и пошел в кафе «Гном», на Литейный. Интересно, придут попугайчики-неразлучники или нет? Правда, о них я меньше всего думал.
        К этому «Гному» я успел без пяти семь. Но не пошел сразу туда, а остановился на другой стороне Литейного и стал смотреть. Попугайчиков не было. Зато появилась М. Басова и приволокла с собой Герасима. Зачем? Посмеяться надо мной, что ли? Я взял и ушел, но, уходя, не выдержал и оглянулся. Машка озиралась по сторонам, а Герка ей что-то доказывал.
        Ну и доказывай. Подумаешь, «ин-те-ллектуальная личность». А у нее пусть хоть совсем голова отвинтится и покатится по Литейному. Я даже не обернусь. Хоть бы Татьяну встретить, что ли?
        Конечно, не встретил ее, а встретил у самых ворот батю.
        — Опять дежурить?  — спросил я.
        — Не знаю, Сень, может, и придется,  — сказал он виновато.  — Полина Михайловна приехала, знаешь?
        — Знаю. Батя, а ты какие-нибудь стихи помнишь?
        — Чего, чего?  — удивился он.
        — Стихи, говорю, знаешь?
        Он взял меня за плечо, посмотрел в глаза и спросил:
        — Ты чего, Сень?
        — Да ничего,  — сказал я,  — ты меня за плечо не держи.
        Он удивился еще больше, но руку с моего плеча снял.
        — Знал когда-то немножко,  — неуверенно сказал он,  — вот это: «Во глубине сибирских руд храните гордое терпенье…» И вот это еще: «Ты жива еще, моя старушка…»
        — Ладно,  — сказал я,  — ты приходи пораньше.
        — Постараюсь, Сень — оказал он.  — А насчет стихов… не до них мне, Сеня.  — Махнул рукой и пошел.
        А дома было весело. За столом сидели мама, тетка Поля, Мишка и Ольга. Около стола сидел Повидло — облизывался и подлизывался. На столе — куча всякой вкусной тети-Полиной стряпни и чай. Все сидят довольные, смеются и перекрикивают друг друга.
        Ну, конечно, тетка Поля накинулась на меня, как ястреб. Я чуть не задохнулся от ее поцелуев и совсем уж одурел от разных вопросов. Отвечать на них мне, правда, почти не пришлось — только я рот открою, чтобы ответить, она уже новый вопрос задает. Ну, это, пожалуй, и лучше. Я немножко развеселился и спросил:
        — А как дядя Петя?
        Тетка Поля пригорюнилась чуть-чуть.
        — А что дядя Петя?  — сказала она.  — Чего ему сдеется? Шкандыбает.  — Она вдруг рассердилась.  — Настырный такой, неугомон, все-то ему надо, до всего-то дело. То в колхоз шкандыбает порядки наводить — без него не наведут, как же! То в газету пером скрипит. То, гли-ко, чего надумал — морскому делу ребятишек учить, а у нас моря-то и в глаза не видывали. И ходить, и бродить. Ни днем ни ночью от него, окаянного, покоя нет…
        Сердилась тетка Поля, а глаза хитрые, веселые. И ничего она не сердится, а наоборот — рада, что ее безногий дядя Петя и туда и сюда «шкандыбает».
        — Семен, Семен, ты чего пирожки не берешь? У нас в Рязани пироги с глазами — их ядять, а они глядять!
        Мишку и Ольгу погнали спать. Я пошел к дяде Саше отдать ту трешку. Зачем она мне, раз «Гном» не состоялся? Но дяди Саши не было. Тогда я взял Повидлу и повел его погулять. Он еле полз — от теткиных пирогов отяжелел.
        На Моховой я увидел такую замечательную картинку. На той стороне стояли Гриня Гринберг и Петька Зворыкин, хватались за животики от смеха и тыкали пальцем куда-то в подворотню.
        — Вы чего?  — крикнул я.
        — Мы, ах-ха-ха, смеемся, ха-ха-ха!  — просипел сквозь смех Петька Зворыкин.
        — Это я вижу,  — сказал я, подходя к ним.  — А чего вы смеетесь?
        Они опять ткнули пальцами в подворотню и прямо-таки закорчились от смеха. Я посмотрел туда. Там стоял Фуфло, и вид у него был обалделый.
        — Чего ржете?  — заорал он.
        — Ха-ха-ха! Ух-ха-ха! Ой-ой-ой! Ха-хаха!  — закатились рохлики.
        — Надо мной, что ли?  — грозно прокричал Фуфло.
        — А то над кем же!  — закричали они, заикаясь от хохота.
        — А по мордам?  — проорал с той стороны Фуфло.
        Гринька и Петька обхватили друг друга и уже только покачивались — совсем, бедняги, обессилели.
        — Вы чего, чокнулись?  — спросил я.
        — А ты что, забыл?  — сквозь зубы и без всякого смеха спросил Гриня.  — Мы испытываем Танькин метод.  — И они опять принялись ржать.
        Я даже рот разинул от удивления. Ну и чудаки! Как дети, второклашки какие-нибудь. Но, между прочим, кажется, на Фуфлу это действовало. Он топтался на той стороне, топтался, а потом решительно пошел к ним. Остановился на газоне и повторил, правда, не очень уверенно:
        — А по мордам?
        Рохлики слегка отступили, но смеяться не перестали.
        — Ты отойди,  — сказал Фуфло мне,  — тебя я не трону, а этим рахитикам сч-час к-э-эк…
        Я разозлился. Скажи пожалуйста — он меня не тронет. Ладно, подумал я, и тоже начал смеяться.
        Фуфло совсем ополоумел. Огляделся по сторонам, ухватил с газона кусок какой-то трубы и с этой трубой пошел на Гриню и Петьку. Те сразу притихли и попятились. Ага, решил я, вот удобный случай испытать мой способ.

        — Фас!  — крикнул я Повидле и показал на Фуфлу.
        Повидло завилял хвостом и посмотрел на меня.
        — Возьми!  — крикнул я и отпустил поводок.
        Повидло кинулся к Фуфле. Фуфло остановился; с опаской посмотрел на Повидлу и бросил трубу. Рохлики опять заржали. С визгом, всхлипами и воплями. И Повидло вдруг зарычал — честное слово, первый раз в жизни я услышал, как он рычит,  — и кинулся на Гриньку и Петьку. Те заорали дурными голосами и влепились в стену. И тогда заржал Фуфло.

        — Ату их! Куси их! Так их!  — орал он, приплясывая, а Повидло как бешеный прыгал перед ребятами и ужасно громко лаял.
        — Уйми своего балбеса!  — закричал Гриня, лягаясь.
        — Куси их!  — орал Фуфло.
        — Держи свою псину!  — вопил Петька, дрыгая ногами.
        — Ко мне, Повидло!  — кричал я.
        Наконец я ухватил этого подлого пса за ошейник и дал ему хорошего пинка. Он сразу присмирел, но обиделся. Злой, как черт, я пошел на Фуфлу.
        — А ну, катись отсюда!  — сказал я.
        Он хотел что-то вякнуть, но у меня, наверно, был такой вид, что он только сказал:
        — Я что, я ничего, это вот они…
        Потом хихикнул пару раз, помахал Грине и Петьке рукой и пошел на ту сторону.
        — Трепачи!  — сказал я Гриньке и Петьке.  — Рохлики!
        Они вначале вроде немного сконфузились, а потом накинулись на меня. Они орали, что я заступаюсь за Фуфлу, что я отрываюсь от коллектива, что они начали действовать, а я их не поддержал и что я вообще чуть ли не предатель.
        — Еще и кабысдоха своего на нас натравил!  — кричал Петька.
        — Недоразвитый пес какой-то,  — поддержал его Гриня,  — весь в хозяина.
        — А вы — герои,  — сказал я.  — А если бы он вас трубой?
        — Кто? Он?! Да мы бы ему!  — кричал Петька.
        — Не посмел бы!  — вторил ему Гриня.
        — Еще как посмел бы,  — сказал я.  — Ладно, время позднее. Завтра обсудим.
        — Нечего нам с тобой обсуждать,  — сказал Петька.  — У тебя у самого дела… с милицией.
        — Ага,  — сказал я и пошел домой. Отошел на несколько шагов и оглянулся, а они стоят и машут друг на друга руками. Обсуждают. Ну в пусть машут. Пусть обсуждают. Рохлики!

        Время было не слишком позднее, но дома уже все спали — утомились: тетка Поля с дороги, мама от встречи, а Мишка с Олей, наверно, просто объелись. Я стукнулся к дяде Саше — его все еще не было. Ну, что ж… тем лучше.
        Я тоже улегся. Завтра воскресенье. Ворочался, ворочался — никак не заснуть. Все какие-то мысли в голову лезут. Разные. А главным образом про то, что, наверно, я так и останусь неорганизованным — опять день прошел почти без толку. Да и наглупил я порядочно. Зачем, например, ушел с урока? Или, например, зачем пошел к Басовой, а потом — в этот «Гном»? Тьфу-ты!  — опять стихи! Стихи вдруг стали наползать на меня.
        Зачем пошел я к Маше?
        Не надо бы ходить…

        Но дальше, кроме «каши», никакой рифмы не подбиралось.
        …Поел бы лучше каши,
        И нечего чудить!

        И еще:
        Пес Повидло залаял,
        А Фуфло испугался.
        И, как дым, он растаял,
        Но ужасно ругался.

        Вот последнее — хотя это и не совсем правда — мне даже понравилось. Особенно: «И, как дым, он растаял». Это, по-моему, как это называется… художественный образ. «Как дым, растаял»…
        Я начал засыпать и уже сквозь сон слышал, что пришел батя. Он заглянул в комнату, но сразу прикрыл дверь. За дверью снял ботинки и в носках тихо зашел.
        — Пап,  — сказал я шепотом.
        — Не спишь?  — спросил он.
        — Ты ложись на Мишкиной раскладушке.
        — А он где?
        — Он на Олиной кровати, а Оля с мамой и тетей Полей.
        — Ага,  — сказал он и начал в темноте раздеваться.
        Потом в трусах и в майке присел ко мне.
        — Слушай, Сень, ты, если рано проснешься, разбуди меня. Поговорить надо.
        — Ладно,  — сказал я.
        — Ты, Вася?  — спросила мама сонным голосом. Она всегда просыпается, когда папа приходит.
        — Я, Люда. Спи, спи,  — сказал папа тихонько и улегся.
        Раскладушка под ним заскрипела, и уже через минутку я услышал, как он задышал глубоко и ровно. Заснул. Он всегда засыпал сразу. «Солдатская привычка,  — говорил он,  — меня и пушками не разбудишь». И действительно, мы могли шуметь сколько угодно, он не просыпался. Но, между прочим, если какой-нибудь посторонний шум слышался, например, дядя Гриша, сосед, на кухне табуретку уронит или за окном кто-нибудь заголосит, он сразу поднимал голову и прислушивался и, если считал, что все в порядке, опять сразу засыпал. И вот он заснул, а у меня сон прошел, и я опять начал ворочаться.
        А потом я услышал громкий шепот на маминой кровати. Это тетка Поля спрашивала маму, часто ли папа так поздно приходит.
        — Часто,  — вздохнув, сказала мама.  — Работа такая.
        — Провались она, такая работа,  — сердито сказала тетка Поля.  — Что за жизнь?!
        Я не хотел слушать и натянул одеяло на уши» но тетка Поля шептала так громко — тихо она не умела,  — что как я ни старался, а все равно слышал. Тетка Поля то ругала, то жалела маму, а мама возражала, но как-то не очень уверенно. А ругала ее тетка Поля за то, что у мамы с таким мужем совсем жизни никакой нет. Сидит сиднем дома, никуда не ходит, даже в отпуск и то по-человечески никуда не съездит.
        — Я ж болею часто, Поля,  — говорила мама,  — куда уж мне разгуливать-то. Я и на работу-то почти не хожу — все бюллетени да бюллетени. Мне уж и инвалидность предлагают…
        — А раз болеешь — надо лечиться,  — шипела тетка.  — Был бы хороший муж, он бы тебя из санаториев да домов отдыха не отпускал бы.
        — Я ездила…  — говорила мама.
        — Ездила, ездила! Вон и квартиры настоящей с такой-то семьей и то получить не сумел, а очередь — когда она еще подойдет-то, эта очередь,  — гнула свое тетка.  — Нет, не практичный он человек, не хозяин он, твой Василий.
        — Он о себе не думает,  — сказала мама.
        — Он и о себе не думает и о вас не думает. Вон, Сенька у вас совсем в прислугу превратился. А ему учиться, развлекаться надо.
        Ну и тетка — до чего же вредная оказалась. Мне даже крикнуть захотелось — пусть не выдумывает, я и учусь и развлекаюсь, а квартира у нас обязательно будет, и батя нас всех любит и старается, чтобы нам нормально жилось, только времени у него действительно мало. Конечно, я этого не крикнул, а взял и сунул голову под подушку, чтобы не слушать, что она там еще плетет, а то чего доброго не выдержу и запущу в нее подушкой. Но, честно говоря, чем-то ее слова меня зацепили. Не тем, конечно, что у нас квартиры еще нет отдельной, а чем-то таким… не знаю даже, как сказать. Вот и стихов батя не знает, и поговорить ему со мной все времени нет, а когда мы вместе с ним куда-нибудь ходили — я уж и не помню. Кажется, года три-четыре назад он нас всех в зоопарк водил. И еще два раза в кино ходили. Один раз в Павловск ездили. Больше не помню. И чего-то у меня на сердце кошки зацарапали.
        В воскресное утро я проснулся позже всех. Огляделся. В комнате никого, а из кухни слышен громкий тети-Полин смех и другие голоса. Я вскочил и в трусах вышел в коридор и налетел на Ангелину Павловну.
        — Сеня,  — сказала она строго,  — ты уже взрослый мальчик, почти юноша. И неприлично разгуливать в таком виде в общественном месте.

        Вот ведь, обязательно настроение испортит! Я, конечно, извинился, но, между прочим, подумал: а в этих, как их, бигудях и в халате прилично в общественном месте разгуливать? Ну, да ладно, не до нее мне сейчас.
        Батя тоже был в кухне. И веселый. Я даже удивился — такой он был веселый.
        — А-а! Сеня!  — закричал он, когда я вошел.  — Ну и спал ты!
        — Ага,  — сказал я.
        На плите что-то шипело и скворчало. Тетка Поля, красная, как вареный рак, чего-то там колдовала и все время кричала и хохотала, мама сидела на табуретке, Мишка — подумать только — чистил картошку, а Ольга терла морковку. И этот подлый Повидло тоже был здесь и подхалимскими глазами смотрел на тетку Полю, авось отломится что-нибудь. И на меня никакого внимания не обратил, как будто я для него пустое место.
        А батя был такой веселый-развеселый — дальше некуда.
        — Ну и спал ты!  — кричал батя.  — Мы уж все встали и вот уже завтрак жарим, а ты все спишь и спишь!
        — Да не сплю я вовсе,  — сказал я и ушел из кухни. А Повидло даже не обернулся — подхалим несчастный. Никто не обернулся. И в комнате я хлопнул дверью. Чепуха какая-то!
        Я стоял у окна и смотрел на флигель напротив. Его, говорят, скоро снесут. Он солнцу мешать не будет. Какое-то дурацкое настроение у меня было. Я не слышал, как вошел батя.
        — Сень,  — сказал он,  — ты уж извини. Не хотел я тебя будить.
        — Лады,  — сказал я.  — Мне опять с теткой идти?
        — Н-не,  — заторопился он,  — я сегодня сам с ней пойду. Выходной.
        — Чего ты мне сказать хотел?  — спросил я и посмотрел на него. А у него на скулах желваки ходили, и был он уже не веселый, как две минуты назад. Он молчал.
        — Ты что, батя?
        — Ничего,  — сказал он.  — Иногда вот думаю — провались оно все пропадом. Вот написал писатель какой-то: добро должно быть с кулаками. А? Ты это… как понимаешь?
        Я никогда не видел его таким. И что я мог сказать? Откуда я знаю, каким должно быть добро?!
        — Думаешь, мне приятно,  — хмуро сказал он,  — в… грязи ковыряться? А она…  — он кивнул в сторону кухни, потом махнул рукой.  — Ну, да ладно.
        — Кто она?  — быстро спросил я.  — Мама?
        — Ты что?!  — сказал он тоже быстро, мне показалось, что он даже испугался.  — Что ты — мама! Мама у нас знаешь какая… Нет, не мама, а вот…
        — Тетка?  — спросил я.
        Он не ответил. Помолчал немного, потом спросил:
        — Ты мою… биографию знаешь?
        — Н-ну, знаю,  — не очень уверенно сказал я.
        — А какая моя биография?  — сказал он грустно.  — А вот какая…
        Но продолжить ему не дали. Прибежала Ольга и позвала завтракать.
        — В другой раз,  — сказал батя и пошел на кухню.
        Вот, так всегда «в другой раз», подумал я и поплелся за ним. Только захочешь с человеком по-настоящему поговорить — обязательно кто-нибудь или что-нибудь помешает. Всегда «в другой раз»!
        А какая у него биография, в самом деле?
        Знаю только, что он не воевал — мал еще был. Хотя вот Машкин отец тоже еще молодой, а успел повоевать: был сыном полка, в разведку ходил, своему командиру жизнь спас, награды имеет… Знаю еще, что до милиции мой отец был рабочим. Токарем на «Большевике». И, наверно, хорошим токарем, потому что ему часто премии давали, а в столе у нас и сейчас хранятся три почетных грамоты. А в милицию он пошел, когда туда посылали рабочих-коммунистов и комсомольцев. Для укрепления. Я еще помню, как они с мамой долго обсуждали — идти ему или не идти. Мама не очень хотела, но отец сказал «надо», и она согласилась. А вот что он на своей службе делает — я толком и не знаю. Участковый и участковый. Следит, наверно, за порядком на своем участке. С пьяницами ругается, следит, чтобы после одиннадцати в квартирах радиолы или магнитофоны на полную мощность не пускали, за ребятами, вроде Фуфлы и Хлястика, посматривает, чтоб не хулиганили…
        Был я поменьше — ребятам врал, что он у меня знаменитый сыщик и чуть ли не тридцать бандитов и жуликов выследил и задержал. А потом как-то и думать об этом перестал. Ну, в милиции, ну, участковый: надо ведь кому-то и участковым работать — тоже дело нужное. Вон, у Пашки Волкова — это в старой моей школе был такой парень — отец на кладбище работает, могилы роет. Ну и что — надо ведь кому-то и на кладбище работать. А милиция — это… в общем, без нее пока не обойтись… Добро… с кулаками. Как это? Добро с кулаками?
        …На кухне шумела и смеялась тетка Поля, и все смеялись и шумели, а мне не хотелось смеяться. Не хотелось и все. Меня даже зло взяло — чего это она все время хохочет, хотя и смешного-то вроде ничего нет.
        Пока завтракали, тетка Поля все рассказывала, какой у нее сад, да какая усадьба, да какой дом — полная чаша.
        — Вот соберитесь да приезжайте ко мне, посмотрите, как мы с Петей живем, да и сами поживете. Всех накормлю, всех напою и еще останется!  — кричала она и все время посматривала на батю.
        Он улыбался и кивал головой, а глаза у него были хмурые. Только раз он спросил:
        — А вы, Полина, что, не работаете уже?
        — То есть как это не работаю?!  — возмутилась тетка.  — А дом? А хозяйство? А сад?!
        — Нет, я про школу спрашиваю,  — сказал батя и как-то странно посмотрел на нее.
        — А-а,  — протянула тетка Поля.  — Хватит! Наработалась.
        — Ну, понятно,  — сказал батя с каким-то непонятным выражением и встал из-за стола.  — Спасибо. Ну и накормили вы нас!
        Я посмотрел на маму. Она сидела очень прямо, почти ничего не ела и только переводила глаза с отца на тетку Полю, с тетки на отца. А я сразу ночной разговор вспомнил.
        — Ну, раз сыты, значит, хорошо!  — сказала тетка.  — У меня всегда так! Вот мы сейчас со стола приберем, посудку помоем. И гулять пойдем. Пойдем, Василий Семеныч?
        Батя остановился в дверях кухни и развел руками.
        — Вы уж извините, Полина, совсем я забыл. Мне… позаниматься надо — зачеты скоро, а у меня, как говорится, конь не валялся. Вот ребята с вами пойдут. Сеня. А меня уж извините.  — Он повернулся и вышел.
        Тетка Поля ужасно удивилась.
        — Какие еще зачеты?  — спросила она у мамы.
        Мама смущенно засмеялась.
        — Да, вот,  — сказала она,  — на старости учиться задумал. В прошлом году в университет на юридический поступил. Вот и занимается. Мало, правда. Времени не хватает.
        Вот номер-то! А я и забыл, что батя действительно в прошлом году на заочный поступил. Хотя понятно, почему забыл — он дома почти и не занимался. Поэтому я тоже удивился, когда он сказал, что не пойдет гулять. Ведь мне он сказал, что пойдет. Наверно, он просто не хочет с теткой Полей идти, вот и выдумал предлог. Ну, ладно, он не хочет, а меня-то зачем втравил? Хотя откуда он мог знать, что мне тоже расхотелось идти с теткой? А мне совсем расхотелось — факт!
        Я еще почему-то вспомнил, что вот она и останавливается около каждого красивого дома и ахает и охает, но только на секунду, вроде по обязанности, и сразу дальше, и главное время у нее на магазины уходит. И с каждой такой прогулки мы возвращаемся, как верблюды навьюченные. И провожать тетку Полю потом — одно мученье: никак в такси все ее пакеты, коробки, сумки, чемоданы не впихнуть. Я всегда удивлялся, куда ей столько барахла разного.
        Нет, она не жадная, тетка Поля, и подарки любит делать, вот и яблоки нам каждую осень присылает, но только… только… сам не знаю, что «только»… Вот сейчас расхотелось мне что-то от нее подарки принимать. Подарит, а потом опять кричать будет — вот, мол, я какая, всех одариваю, всем добро делаю. Да нет, и не кричит она вовсе, это я чего-то придираюсь уже, но все равно… И я начал быстро придумывать, как бы отказаться.
        А тетка Поля допрашивала маму:
        — Ну, и что? Кончит он университет, уйдет из милиции? Адвокатом или судьей станет?
        — Не знаю, Поля,  — говорила мама устало,  — там видно будет.
        — А может, ему в милиции повышение дадут? Пора бы.
        — Не знаю, Поля,  — опять повторила мама, и видно было, что ей неприятно на эту тему говорить,  — он ведь знаешь какой…
        — Да уж, знаю,  — сказала тетка Поля и поджала губы.
        — А куда пойдем, тетя Поля?  — спросил я, чтобы перебить этот противный разговор.
        — А?  — встрепенулась тетка.  — Куда? По городу пройдемся — очень я люблю Ленинград ваш. Ну, посмотрим, конечно, какие магазины открыты. Мороженого поедим. И так далее. А ты, Люда, с нами не ходи. Ты устанешь — мы ведь галопом.
        То-то и оно, что галопом, подумал я.
        — Ладно,  — согласилась мама,  — а я дома посижу, мне кое-что поштопать, починить надо.
        — Вот и хорошо,  — засмеялась тетка,  — жена носки штопает, муж уроки учит, а детишки со старой теткой гулять пойдут. Куда как славно!
        Мне захотелось заорать, что никуда я не пойду, но я не заорал — отрицательные эмоции надо уметь сдерживать.
        Тетка прогнала всех одеваться, а сама быстро и ловко принялась мыть посуду.
        — Чего ж ты, пап?  — спросил я, входя в комнату.
        Он, и верно, сидел за столом с тетрадками и книгами.
        — Да вот,  — сказал он, не глядя на меня,  — вспомнил…
        Вид у него был такой, какой у нашего брата в школе бывает, когда знаешь, что тебя вызовут, а урок-то не готов. Я засмеялся. Он посмотрел на меня исподлобья и тоже засмеялся. Прикрыл рот ладонью и подмигнул мне.
        — Ладно,  — сказал я,  — погуляем с теткой Полей.

        Смешно, но все-таки в этот раз я так и не пошел гулять с теткой. А получилось вот что. Я собрал все книжки и альбомы про Ленинград, которые мне дядя Саша накануне дал, и понес ему. Все равно уж ничего не прочитаешь, да и не нужно это, наверно, тетке Поле.
        Постучал к дяде Саше ногой — руки были заняты. Никто не ответил. Я сложил книги на пол и вошел — дядя Саша никогда не запирал своей комнаты, даже когда улетал надолго.
        Я втащил книги, расставил их по полкам и пошел к себе. И тут раздался звонок. Я открыл входную дверь и… На площадке стояла — кто бы вы думали? Сама М. Ба-со-ва! Собственной персоной! Я так удивился, что прямо застыл в дверях, держась за ручку, и молча смотрел на нее во все глаза. Она тоже молчала, потом покраснела и сердито сказала:
        — Ничего себе, вежливый! Даже не здоровается.
        — Здравствуй,  — сказал я, все еще держась за ручку.
        — Так и будем стоять?  — спросила она все так же сердито.
        — Заходи, заходи,  — засуетился я и распахнул дверь.
        — Нет, лучше ты выйди,  — сказала она.
        — Нет, лучше ты зайди,  — сказал я.
        И тут из кухни выплыла тетка Поля.
        — А-а,  — сказала она и засмеялась,  — у тебя гости. Что же вы в дверях стоите? Проходите.
        — Спасибо. Я на минутку. Выйди, Половинкин!  — сказала Маша.
        Ну, что тут будешь делать! Я сказал тетке: «Извините, я сейчас»,  — и вышел на площадку.
        — Ты мне нужен,  — очень строго сказала Маша.
        «Это что-то новое»,  — подумал я и напустил на себя совершенно равнодушный вид.
        — Не воображай, пожалуйста, бог знает что,  — презрительно сказала она.  — Просто у меня нет другого выхода.
        Ну, конечно, не может какой-нибудь гадости не сказать. Ладно.
        — Надолго? Надолго нужен?  — спросил я скучным голосом.  — У меня, понимаешь, дела…
        — У тебя всегда дела,  — она фыркнула.
        Я решил железно сдерживаться, что бы она ни говорила.
        — Вопрос о судьбе человека решается,  — продолжала Маша,  — а у него дела. Подождут твои делишки!
        — Какого человека?  — испугался я почему-то.
        — Я не привыкла на лестницах торчать,  — заявила Басова.
        — Я же тебя звал,  — разозлился я.
        — У тебя дома много людей. А этот разговор — один на один.
        — Ну, пойдем куда-нибудь. Я только предупрежу.
        — Предупреди. И побыстрее,  — сказала она командирским тоном.
        Я влетел в комнату и сказал тетке Поле, что не могу с ней идти — очень важное дело.
        — Понимаю,  — сказала тетка Поля,  — очень важное дело, о-оч-чень!  — она захохотала.
        Все уставились на меня.
        — Какое дело, Сеня?  — спросила мама.
        — Общественное,  — пробурчал я, ни на кого не глядя.
        — Ну, раз общественное…  — сказал отец, поднимая голову от своих тетрадок.
        — Иди, иди,  — сказала тетка Поля и подмигнула мне.  — Общественные дела завсегда важнее личных.
        Я помчался. Нет, все-таки она ничего — эта тетка Поля: кое-что понимает.
        Маши на площадке уже не было. Я понесся вниз сломя голову, и сердце у меня колотилось, как овечий хвост. Неужели ушла? Я пулей вылетел на улицу и по инерции промчался несколько шагов вперед. Чуть не сшиб с ног какого-то дядьку, но резко затормозил и развернулся на одной ноге.
        Маша стояла около парадной. Она посмотрела на меня и засмеялась — вид, наверно, у меня был чудной. Потом сразу оборвала смех и сказала спокойно:
        — Пойдем.
        — К-к-куда?  — спросил я, отдуваясь.
        — В кафе «Гном»,  — сказала она ехидно.
        — Слушай…  — начал я сердито.
        — Ладно, ладно,  — сказала она.  — Пойдем лучше,  — она наклонила голову и искоса посмотрела на меня чуть-чуть прищурившись,  — пойдем лучше в… садик на Некрасова.
        Вот вредная девчонка! Ничего не забывает — это я ей, когда только познакомился, встречу в том садике назначал, но она, конечно, не пришла. Я не подал виду, что меня это зацепило, и спокойно согласился. И мы пошли в этот садик.
        По дороге я спросил ее, что за дело, чья судьба решается.
        — Венькина,  — сказала она.  — Балашова.
        Пожалуй, я всего от нее ожидал, только не того, что она со мной о Жуке говорить будет. Я думал, что может она…
        — А что с ним?  — спросил я.
        — Ему надо помочь,  — сказала она серьезно.  — Появился,  — она вдруг понизила голос,  — появился… его брат.
        — Ну и что?  — удивился я.
        — Он из тюрьмы появился,  — оказала она шепотом.
        — Из тюрьмы-ы?
        — Да,  — сказала она.  — Он жулик и бандит. Он отсидел, сколько положено, и вернулся. Венька говорит, что ему не разрешили в Ленинград возвращаться, а он вернулся. И Венька боится, что он опять начнет свои нехорошие дела и будет его затягивать.
        — Постой, постой,  — сказал я, соображая.  — А ты его видела, этого брата?
        — Видела. Жуткий.
        — Черный?
        — Черный.
        — Перекошенный?
        — Вроде бы.
        — Он,  — сказал я и даже задохнулся.
        — А ты что, его знаешь?  — спросила Маша.
        Я ей рассказал, как встретился с этим типом. Она задумалась, потом спросила:
        — Что же делать?
        Мы уже незаметно дошли до садика и сели на скамейку.
        — Надо… в милицию заявить,  — сказал я не очень уверенно.
        — Я тоже так думала, но Венька боится. Он боится, что брат… убьет его.
        Я присвистнул.
        — Ну, уж так и убьет?!
        — Ты не шути,  — сказала она серьезно.
        Я вспомнил этого типа, его глаза, как верные дырки, и клыки, как у собаки. Да, такой шутить не будет.
        — И все-таки…  — начал опять я.
        — Ничего не все-таки,  — рассердилась Маша.  — Не можешь ничего придумать, так нечего навязываться!
        Я еще и навязывался!
        — Ты же сама ко мне пришла,  — сказал я с обидой.
        — «Сама, сама»! Знала бы…
        Я разозлился.
        — Ну и шла бы к Герке своему,  — сказал я.
        Она быстро посмотрела на меня.
        — Ни в коем случае!
        — А что? Он ведь шибко правильный, все бы рассудил, а мы что? Мы люди маленькие.
        — Дурак ты, Половинкин,  — сказала она и вдруг засмеялась.  — Дурак… ревнивый.
        Я чуть не задохнулся и почувствовал, что уши начинают гореть.
        — Т-ты… т-того,  — пробормотал я,  — «Ревнивый»… Г-говори, да не заговаривайся.
        Она вскочила со скамейки. Встала передо мной. Смеялась, а солнце просвечивало сквозь ее волосы. И я зажмурился почему-то. И почему-то обрадовался — ну и пусть, ну и ладно, и хорошо.

        Она оборвала смех и сказала опять сердито:
        — Ну, чего расплылся? Рот до ушей.
        Я сразу стал серьезным.
        — Ладно, хватит шутки шутить. Надо дело делать.
        И мне сразу захотелось куда-то бежать, что-то доказывать, кому-то помогать, кого-то спасать и как-нибудь обезвредить того страшного типа — Венькиного братца.
        — А что делать?  — спросила она грустно.
        — Слушай,  — сказал я,  — может, нам с моим батей посоветоваться? Он в таких делах вроде должен разбираться.
        — А он кто у тебя?  — спросила она.
        — Он…  — я вдруг замялся,  — он-то, ну…
        И тут я разозлился на себя до чертиков — что я, в самом деле!..
        — Он милиционер, участковый,  — сказал я решительно.  — Вот!
        Она удивленно посмотрела на меня, фыркнула, но сразу прикрыла рот рукой.
        — Чего смеешься? Не у всех же родители профессора.
        Сказал я это сердито, а самому ужасно обидно стало. И эта не лучше, подумал я, все они одинаковы, девчонки эти.
        — Ты что? Совсем полоумный? Да?  — спросила она.  — Ты за кого меня считаешь?
        Я молчал. Она дернула меня за рукав.
        — Чего молчишь?  — крикнула она.  — Я ведь засмеялась потому, что вспомнила, как тебя милиционер за плечо вел. Я ведь не знала… Это твой папа был?
        — Ну, папа,  — сказал я,  — а ты и рада была: с милицией Половинкина увидела. И всем раззвонила.
        — Так я же не знала…  — сказала она виновато.  — Ну, прости, я действительно глупо сделала. Я тогда на тебя… зла была.
        — Зла была,  — ворчал я.  — Все вы такие — разозлитесь ни за что ни про что, а мы отдувайся.
        — Ну, хватит!  — сказала она.  — Ворчишь, как древняя старуха. Ну, я виновата. Но ты-то сам?.. Почему ребятам не сказал, что я ошиблась? Почему струсил и ушел? Гордость заела? А может быть, не я, а ты своего отца не уважаешь? Раз постеснялся сказать тогда, да и сейчас мне сказать стеснялся. Эх, ты!..  — она не договорила, резко повернулась и пошла из садика. А я, как истукан, остался сидеть на скамейке.
        Так и надо. Разворчался, расскрипелся, расшипелся, разобиделся. Человек тебе руку протянул, а ты… Я вскочил со скамейки и бросился догонять Машу.
        Басова вдруг остановилась, обернулась:
        — Ничего не говори отцу.
        — Почему?  — спросил я.
        — Он ведь тоже… милиция,  — сказала она,  — а Венька просил.
        — А я с ним не как с милицией говорить буду, а как с отцом,  — сказал я, хотя и не стоило с ней разговаривать как ни в чем не бывало.
        — А с ним можно не как с милицией?  — спросила она.
        — А почему нельзя?  — сказал я и осекся. В самом деле, можно с моим отцом как с товарищем говорить? А может, я не пробовал? Да нет, вроде пробовал. Не знаю…
        — Почему замолчал?  — спросила Басова подозрительно.
        — Ладно,  — сказал я,  — не буду я с ним говорить.
        — Не говори, мы сами что-нибудь придумаем.
        — Кто это «мы»?  — спросил я. Я подумал, может, она меня имеет в виду.
        — Без тебя,  — сказала она,  — найдутся люди, которые не только о своих драгоценных обидах думают.
        И Басова ушла.
        Ничего у меня не получается — как ее увижу, мне улыбаться хочется и делать что-нибудь хорошее, а она думает, что я к ней подлизываюсь. Венька ей, видите ли, понадобился. Веньку, видите ли, ей спасать нужно. О Веньке у нее, видите ли, одна забота. Да провались он, этот Венька. Мне-то до него какое дело? До него и до его братца перекошенного. Даже думать о них забуду, не то что выручать. Сам выручится, не маленький.
        Так я разжигал себя по дороге домой и доразжигался до того, что чуть не задымился. Все, решил я, все! Буду теперь только о себе думать. Время свое хронометрировать и уплотнять. Организованным буду и читать буду не только про шпионов и мушкетеров. А то вон все они какие умные — ин-теллек-туальные личности. Ладно, я им тоже покажу, что Семен Половинкин не тютя какая-нибудь, над которой по-всякому издеваться можно.
        И с батей поговорю по-настоящему, как мужчина с мужчиной. Что, в самом деле, все ему некогда да некогда? Может, я потому такой неотесанный да неорганизованный, что он меня мало отесывал?
        Я уже не шел, а бежал, и не заметил, как очутился на Моховой. Недалеко от дому меня остановил один папин товарищ по работе, капитан милиции Воробьев.
        — А-а, Половинкин-младший, здравствуй,  — сказал он.  — Куда это ты так торопишься?
        — Здравствуйте, товарищ Воробьев,  — сказал я.  — Домой.
        — Чего это ты так официально? Меня Сергеем Ивановичем звать.
        — А меня Семеном.
        — Уел,  — засмеялся он.  — Ну, правильно. Домой, значит, Семен. А батя дома?
        — Дома, Сергей Иванович.
        — Отдыхает?
        — Учится.
        — У-учится?
        — А что тут такого? Все сейчас учатся.
        — Это ты верно. Это правильно. Эт-то…  — он посмотрел на часы и взял меня за лацкан курточки.  — Слушай-ка, мне сейчас некогда, а ты ему передай, чтобы он в двадцать ноль-ноль в отдел зашел. Дело одно есть.
        — Все у вас дела, а вот что вокруг делается…  — сказал я и сразу прикусил язык.
        Он внимательно посмотрел на меня.
        — А что вокруг делается?
        — Да так… ничего… хулиганов вот много развелось.
        — А-а?! Верно, это есть. Только вы-то сами не будьте старыми бабками, которые только и ворчат: «Фулюганы, фулюганы». Так то бабки, им ворчать положено, а вы помогать нам должны — вот их и меньше станет… Ну, мы с тобой еще на эту тему потолкуем. Пока!  — и он протянул мне руку.
        Я побежал к дому, но он окликнул меня и, когда я подошел, спросил:
        — Ты просто так сказал про то, что вокруг делается, а мы, дескать, не видим? Или знаешь что?
        — Ничего я не знаю,  — буркнул я.
        — Ну, иди…
        Я пошел, а через несколько шагов зачем-то оглянулся. Капитан Воробьев смотрел мне вслед. Он увидел, что я на него смотрю, махнул мне рукой и пошагал дальше.

        Клял я себя на чем свет стоит. Трус я, что ли? Или Веньку этого мне жалко? Или то дурацкое обещание, которое Машке дал — никому ничего не говорить — удержало? Или, может, и верно, мне ни до кого дела нет?
        Рядом с нашим домом соседний дом поставили недавно на капитальный ремонт, но ремонтировать еще не начали, и он стоял пустой, с выбитыми и заколоченными окнами. И когда я проходил мимо, меня кто-то из подвального окна тихо окликнул. Я нагнулся и увидел Фуфло.
        — Эй, ты, Сень, спустись-ка сюда.
        — Чего я там не видел,  — сказал я.
        — Да ты не бойся,  — он захихикал,  — я за вчерашнее тебя не трону.
        — Это тебя-то бояться? Некогда мне, вот и все.
        — Слушай, верно дело есть.
        У всех дела! Деловые все какие.
        — Какое еще дело?
        — Насчет…  — начал Фуфло и вдруг замолчал.
        Мне показалось, что его кто-то дернул сзади, потому что он быстро обернулся.
        — Насчет чего?  — спросил я.
        — Насчет Жука. Веньки Балашова,  — тихо сказал Фуфло.
        — А почему обязательно в подвале разговаривать?  — спросил я.  — Выходи и поговорим.
        — Да не могу я. Ты не бойся. Я… один.
        «Так,  — подумал я,  — вот тебе и проверочка, Половинкин. Трус ты или нет». Сердце у меня заколотилось, но я не подал виду и начал просовывать одну ногу в окно.
        — Да ты не лезь,  — зашипел Фуфло,  — в подворотне дверь есть.
        Я пошел в подворотню. Не скажу, что я быстро шел. Подобрал по дороге небольшую железину и сунул в карман. Какое мне дело до Жука этого? Чего это я иду? Провались они все, и Жуки, и Фуфлы, и… и чернявые с дырками вместо глаз.
        Ощупывая сырую стену, я кое-как спустился в подвал и сразу зажмурился — прямо в глаза мне светил карманный фонарь.
        — Эй, убери фонарь,  — сказал я.
        — Ладно,  — довольно добродушно сказал Фуфло и погасил фонарь.
        Свет из маленького окна проходил в подвал слабо, но, немного освоившись с темнотой, я заметил рядом с Фуфлой Хлястика, а чуть поодаль какого-то совсем незнакомого парня. Он был невысокий, коренастый, а лица его я разглядеть не мог — круглое серое пятно. Он стоял, прислонившись к стене, и руки держал в карманах. Я тоже держал правую руку в кармане — ощупывал свою железку, хотя понимал — вряд ли она мне поможет, если что. Их ведь трое, а Фуфло говорил, что он один. «Держись, Половинкин»,  — подумал я.
        Они молчали. Я тоже молчал. Потом парень откачнулся от стены и подошел ко мне.
        — Что в кармане?  — спросил он тихо.  — Покажь.
        — Ничего,  — сказал я, откашливаясь.
        Он быстро схватил меня за руку и, сильно сжав ее, дернул к себе. Карман даже порвался. От неожиданности я не выпустил железяку и рука моя так вместе с ней и выскочила из кармана. Парень сжал мне запястье, и железка со звоном упала на цементный пол. Парень поддал ее ногой и хмыкнул.
        — Вооружился,  — сказал он и что-то такое сделал с моей рукой, что я от боли встал на колени.  — Вот я тебе с-счас…
        Мне вдруг стало холодно, и я крепко сжал зубы, чтобы они не застучали. «Влип ты, кажется, Половинкин»,  — подумал я, но тут же довольно громко сказал:
        — Т-ты чего?!
        — А вот…  — начал было парень, но Фуфло потянул его за рукав.
        — Отпусти,  — сказал он мрачно,  — он и так скажет.
        — Поглядим,  — сказал парень и отпустил мою руку.
        Я встал и начал отряхивать колени. Рука ныла.
        — Ну, чего надо?  — спросил я Фуфлу.  — Говорил, что один, а сам целую… банду привел.
        — А ты не боись, ты не боись,  — захихикал Хлястик,  — если умненьким будешь, ничего тебе не будет.
        — А я и не боюсь,  — сказал я.
        — Тогда рассказывай,  — сказал Фуфло.
        — Что рассказывать?  — спросил я.
        — Давай, давай,  — прошипел Хлястик,  — не стесняйся.
        — Ну!  — зло сказал парень.
        — Так это ты мне про Веньку чего-то сказать хотел,  — сказал я Фуфле.
        — А что про Веньку?  — вроде бы удивился Фуфло.  — Ничего я про Веньку не знаю. А тебе чего интересно про Веньку?
        — Кончай трепаться,  — сказал парень,  — ты о чем сейчас с мусором толковал?
        — С каким «мусором»?  — удивился я.
        — С милиционером, ну,  — сказал Хлястик.
        Тут я понял, что они видели, как я только что на Моховой разговаривал с капитаном Воробьевым. Значит, чего-то боятся. Я начал соображать, что сказать, чтобы они поверили, но толком ничего не придумал, и сказал, что это наш старый знакомый. Спрашивал, дома ли родители — может, зайдет.
        — Врешь,  — сказал парень и ругнулся.
        — Чего мне врать…  — начал я сердито, но в ушах у меня зазвенело, из глаз посыпались искры, я отлетел на несколько шагов и влепился спиной в стенку. Я помотал головой, сплюнул что-то густое и соленое изо рта и, ни о чем не думая, бросился на того парня. Конечно, он сразу опять ударил меня, и я сел на пол. «Ну, Половинкин, крепись»,  — подумал я сквозь, шум в голове и почему-то вспомнил о Юлиусе Фучике. И не знаю уж, что со мной случилось, но вдруг я перестал трусить. Я кое-как встал и сказал спокойно:
        — Вы что, ошалели? Вам же теперь житья не будет.
        — Пугаешь?!  — сказал парень и пошел ко мне.
        — Чего мне тебя пугать, когда ты сам пуганый,  — сказал я.
        Мурашки бегали у меня по спине и голос немного дрожал, но, честное слово, мне уже не было так страшно. А парень опять замахнулся, но Фуфло схватил его за руку.
        — Погоди,  — сказал он.  — Слушай, как тебя… Сенька. Это верно… твой знакомый, милиционер тот?
        — Знакомый,  — сказал я.
        — О чем он тебя с-спрашивал?  — забормотал Хлястик, и я заметил, что он здорово струсил.
        — Хотел сказать, да раз вы так, не скажу.
        Я опять сплюнул густую слюну — кровь, наверное,  — повернулся и вроде бы не спеша пошел к выходу.
        — Эй, ты!  — рявкнул парень и бросился за мной.
        Я быстро наклонился и поднял с пола ту железку и повернулся к нему.
        — Ну, подходи, балда несчастная!  — заорал я как можно громче.  — Подходи!
        Парень от неожиданности остановился.
        — Тихо ты!  — испуганно сказал он.  — Не ори!
        — А-а!  — продолжал орать я, размахивая железкой.  — Поджилки затряслись?! Ты, Фуфло! Хочешь знать, о чем меня тот капитан спрашивал? О тебе! Понял? О тебе! И о том… черном. Соседе! Понял, Фуфлиная морда?!
        — А т-ты ему ч-что?…  — спросил Фуфло, заикаясь.
        Ага, голубчики, перетрусили! И я уж совсем обнаглел, не помню, что и орал. Даже чуть не приплясывал от злости. И вдруг заметил, что парень крадется ко мне и в руках у него что-то поблескивает. Я попятился к двери, споткнулся и упал…
        — Не надо!  — закричал кто-то, кажется, Хлястик.
        Я открыл глаза — парень стоял надо мной. Всё. Но тут из темноты кто-то тихо свистнул. Парень быстро обернулся. В углу зашевелилась какая-то тень. «Черный,  — подумал я,  — сосед, братец!» И вот тут мне по-настоящему стало жутко.
        — Беги!  — заорал Хлястик истошным голосом.

        Я вскочил и вылетел на лестницу. Фуфло выбежал за мной и снизу ухватил меня за штанину.
        — Н-ну, смотри,  — крикнул он,  — если накапаешь кому, не попадайся!
        Я рванулся и выскочил в подворотню. Как я добежал до своей парадной — не помню. Взлетел на свой третий этаж и плюхнулся на подоконник. Ноги дрожали, руки дрожали, и дышал я, как Повидло, когда до смерти набегается с собаками. И мысли скакали и скакали, и я никак не мог собрать их. Выкрутиться-то я выкрутился, а вот как буду выкручиваться дальше? Ясно, эта компания боится чего-то. И скорее всего из-за того черного, а что там в подвале был он, это точно — больше некому. С ним, видно, шутки плохи. Значит, надо что-то делать. А что? И я, сидя на подоконнике, начал прикидывать и раскладывать все по полочкам. Получалось вроде бы три варианта.
        1. Наплевать и забыть. Не мое, мол, дело.
        2. Сказать бате или, например, капитану Воробьеву.
        3. Никому ничего не говорить, а действовать самому.
        Злой как черт я обмозговывал эти варианты, и ничего путного в голову не приходило.
        Конечно, легче всего наплевать и забыть. Какое мне дело и до Веньки и до этих подонков. Все равно рано или поздно их милиция заберет. И Венькиного братца шуганут куда надо. Но тут выходило, что я попросту трус. Как ни верти. И еще хуже выходило: ну, я забуду, а они какую-нибудь пакость сотворят и кто-то пострадает, если я наплюю. Я, может, и знать даже не буду, кто там пострадает, а все равно очень даже плохо получается! И, значит, хочешь не хочешь, этот вариант не годится. Я просто сам себе никогда не прощу, если из-за моей трусости люди пострадают.
        Вариант второй, кажется, самый простой. Сказать — и все! Пусть милиция разбирается. Но, во-первых, почему-то здорово было жалко Веньку. Он тут вроде бы и ни при чем. Не виноват же он, что у него такой братец. А отдуваться скорее всего ему придется. Черный сразу догадается, что это Венька про него кому-то проболтался. И скорее всего именно мне. Ведь он понял тогда у школы, что мы с Венькой хорошо знакомы. Получалось, что и мне надо поберечься. Фуфло ведь предупредил. Злился я на себя, а все-таки здорово трусил. Ну, ладно, положим, с этим я бы кое-как справился, а вот как быть с М. Басовой. Обещал же я ей ничего не говорить ни отцу, ни вообще милиции. И так она меня не очень-то уважает, а попробуй обмани ее! Ого-го! Ничего хорошего не жди тогда. Половинкин, несчастная твоя голова.
        Теперь вариант третий. Действовать самому. А что я могу сделать сам, один? Ну, не один — возьму на подмогу «рохликов». Значит, надо им рассказать все. Опять плохо, да и надежда на них плохая — здесь дурацким смехом не отделаешься. Ну, допустим, я могу припугнуть этого черного, чтобы он сматывался, да поскорее, мол, милиция им уже интересуется. Так черта с два его припугнешь. Он и сам так припугнет, что и костей не соберешь. И если он даже уберется подобру-поздорову, так и в другом месте может разных дел натворить. И опять от этого Веньке кисло будет.
        Да-а! Не приходилось мне до сих пор такие задачки решать.
        В общем, думал я думал, прикидывал и прикидывал так и этак, и решил вот что:
        1. Ничего я сам толком не придумаю. Надо с кем-нибудь посоветоваться. Только так, чтобы этот человек ничего не понял. Дескать, вот как поступить, если такой случай случится? Как бы, например, дядя Саша, летчик, поступил?
        2. Поговорить начистоту с Венькой, но так, чтобы он не догадался, кто мне рассказал.
        3. Поговорить с М. Басовой, чтобы она с меня мое обещание сняла.
        4. Действовать.
        Как дальше действовать — я еще не знал. Это будет зависеть от того, что все эти разговоры и переговоры мне дадут. Но надо торопиться.
        Челюсть у меня ныла, губы распухли, но кровь уже не шла, и я, в общем-то, хоть и был ужасно злой, а собой чуток гордился. Все-таки не очень-то я растерялся в этом подвале. Не совсем уж плохо себя вел. Давай и дальше так, Половинкин.
        Дома я сразу прошел в ванную. Умылся как следует холодной водой, нашел булавку, зашпилил карман и посмотрел на себя в зеркало. Ничего.
        Я пошел на кухню и поставил на плиту чайник. Потом пошел в комнату. Тетки Поли и ребят еще не было. Мама что-то шила, а батя по-прежнему сидел за учебниками и, кажется, действительно занимался.
        — Как погулял?  — спросила мама.
        — Отлично!  — бодро сказал я. Наверно, слишком бодро, потому что отец поднял голову и посмотрел на меня.
        — А-а! Как дела?
        — В порядке,  — сказал я.
        — Ну-ну,  — сказал он и опять уткнулся в учебники.
        — Мам,  — сказал я,  — там на кухне… чайник, наверно, закипел.
        Мама удивленно посмотрела на меня.
        — Какой чайник?  — спросила она.
        — Я поставил,  — сказал я.
        — А-а… зачем?
        — Он уже закипел, наверно,  — пробормотал я, не глядя на нее.
        Отец снова поднял голову от учебников.
        — Г-мм… посмотри, Люда,  — сказал он,  — может, в самом деле кипит… чайник-то.
        Мама пожала плечами и вышла.
        — Ну, выкладывай,  — сказал отец. Он отодвинул в сторону учебники и даже зачем-то смахнул какие-то крошки со стола.
        — Ты знаешь, как милиционеров зовут?  — спросил я.
        — Как?
        — «Мусорами».
        — А кто зовет?  — спросил он и, прищурившись, посмотрел на меня.
        — Зовут.
        — Нет, кто, кто зовет?  — переспросил он настойчиво.
        — Ну, разные…
        Он встал и вышел из-за стола.
        — Нет, не «разные», а дрянь всякая. Вот они-то именно мусор и есть. А где ты слышал?
        — Да так…
        — Так? Паршиво все это, Сенька. Погано. Так в чем дело-то?
        — Пап, а у тебя револьвер есть?  — спросил я.
        — Пистолет,  — сказал он,  — только мы его после дежурства сдаем. А что?
        — Ничего. Гвозди бы делать из этих людей…  — сказал я почему-то.
        — А дальше?
        — Крепче бы не было в мире гвоздей.
        — Хорошо сочинил.
        — Это не я. Поэт один. Тихонов.
        — А-а. Ну, все равно хорошо. Есть такие люди. Так что все-таки стряслось?
        — Ничего не стряслось,  — сказал я. Я уже и сам был не рад — зачем этот разговор затеял.
        — А зачем ты… чайник поставил?
        — Помнишь, ты меня о Веньке Балашове спрашивал?
        — Ну.
        — Зачем спрашивал?
        — Теперь уж неважно.
        Обиделся, наверно, на меня, что я тогда ему не ответил. Ну, ладно, все-таки спрошу.
        — Зачем он тебе тогда понадобился?
        — А что с ним?  — переспросил он, глядя на меня очень внимательно.
        — Д-да я… не знаю,  — промямлил я.
        — Ну, раз не знаешь — не о чем и говорить,  — сказал он.
        «Темнит батя что-то,  — подумал я.  — А впрочем, я-то тоже… А может, они уже знают о том черном? Это было бы здорово!»
        — Чуть не забыл,  — сказал я,  — тебя капитан Воробьев просил в 20.00 в отдел зайти.
        — Так,  — сказал отец и снова сел за стол,  — так.
        Даже и не спросил, где я капитана видел.
        — У тебя все, что ли?  — спросил он.
        — Все!  — сказал я.
        — Ну, тогда я позанимаюсь еще немного.
        Он придвинул к себе учебники и уставился в них, но я видел, что он не читает, а сидит так — думает.
        Я вышел на кухню. Мама задумчиво смотрела на чайник. Он еще и не думал кипеть.
        — Сказал бы, что с отцом поговорить надо,  — немного обиженно сказала она,  — а то «чайник»!..
        — Не сердись, мама,  — сказал я и поцеловал ее в щеку.
        Она засмеялась, но как-то вроде грустно.
        — Чудные вы, мужики. Секреты какие-то. Что я вам, чужая? И так почти все время одна.
        — Ну, что ты, мам,  — сказал я, и у меня почему-то защипало в носу.  — Давай с тобой в кино пойдем. А? Вот сейчас и пойдем.
        Она очень удивилась, но и обрадовалась, кажется. А я, подлец, тут же подумал: чего это я вдруг про кино ляпнул? Вдруг согласится, а у меня еще всяких дел невпроворот. Но она, конечно, отказалась.
        — Ну, что ты, Сеня?! Спасибо, но куда же я? Неудобно. Поля скоро придет.
        — Да что с ней сделается, с твоей Полей,  — сказал я сердито.
        — Зачем ты так?  — сказала мама с упреком.  — Вот и папа тоже… Чем она вам не угодила?
        Не хотелось мне ее еще больше расстраивать, а то бы я сказал, что слышал, о чем ей тетка ночью говорила.
        — Да нет, мам, она… добрая.
        — Верно, верно,  — обрадовалась мама,  — она очень добрая.
        Тут закипел чайник.
        — Кипит,  — сказала мама, встрепенувшись,  — а зачем он мне?
        — Тетка с ребятами придет,  — сказал я,  — а чайник готов. Она чаек любит.
        Мама засмеялась.
        — Ишь хитрющий,  — сказала она.  — Ну, иди уж. Вижу — торопишься.
        Я опять чмокнул ее в щеку и пошел к дяде Саше, не очень, впрочем, надеясь, что он дома. Но он был дома и, засучив рукава, наводил в своей комнате порядок.
        — А, Семен, вот кстати,  — сказал он.  — Давай-ка помогай, а то я один не управлюсь.  — Он посмотрел на часы и присвистнул.  — Определенно не управлюсь.
        — Улетаете?  — спросил я.
        Он всегда делал генеральную уборку, перед тем как улететь куда-нибудь надолго.
        — Нет, дружище, на этот раз не улетаю,  — сказал он и заулыбался во весь рот.  — Как ты думаешь, сумеем мы этот шкаф передвинуть вот так, чтобы встало сюда… Чтобы встало трюмо?!
        — Трюмо?  — удивился я.
        — Ага. Женщины, понимаешь ли, не могут без трюмо.
        — Женщины?
        — Ага. Женщина. Чудесная женщина. Прекрасная женщина.
        Я ничего не понимал.
        И в это время открылась дверь и вошла она, та самая — ее фотографию мне дядя Саша показывал. Она была в халатике и с полотенцем через плечо — только что из ванной. Вот так! А я даже и не заметил, когда она тут появилась.

        — Кого это ты нахваливаешь?  — спросила она сердито.  — Кто это чудесная и прекрасная?
        — Действительно, кто это?  — спросил летчик.  — Ты, Семен, случайно не знаешь?
        Они засмеялись. И тут она посмотрела на меня и спросила:
        — Это, наверно, Сеня?
        — Он самый,  — сказал летчик,  — боевой парень.  — Он подмигнул, и я не понял: то ли он всерьез говорит, то ли смеется.
        Пока я думал, обижаться или нет, женщина подошла ко мне совсем близко и я увидел, что она действительно очень красивая, даже лучше, чем на фотографии. Вот так. Значит, теперь уж к дяде Саше так запросто не заскочишь. Теперь он не один. Ну, что ж, на то и взрослые, чтобы жениться. И сам не знаю почему, я вдруг вздохнул. А женщина эта, улыбаясь, протянула мне руку.
        — Ну, давай познакомимся. Я очень много о тебе слышала.
        — Я тоже,  — вежливо сказал я.
        — Вот как?  — удивилась она и засмеялась, а дядя Саша погрозил мне кулаком.
        — Меня зовут Галя,  — сказала она.
        Я пожал ей руку и спросил:
        — А отчество ваше как?
        — Просто Галя,  — она опять засмеялась,  — ну, тетя Галя.
        «Какая она тетя»,  — подумал я. Но называть ее Галей мне почему-то не хотелось, и я повторил:
        — Нет уж, лучше отчество.
        — Ух!  — сказал дядя Саша.  — Ты сегодня с церемониями, как английский лорд. Алексеевна она, Галина Алексеевна.
        — Очень приятно,  — сказал я.  — Дядя Саша, вот ваши три рубля.
        — Не пригодились?  — Он внимательно посмотрел на меня.
        — Нет. Ну, я пошел. Не буду вам мешать.
        — Ты какой-то… занудный сегодня, Семен,  — сказал дядя Саша.  — Стряслось чего-нибудь?
        — Нет,  — сказал я,  — ничего не стряслось. Просто я хотел с вами посоветоваться, но…  — и я развел руками.
        Дядя Саша сердито швырнул на пол тряпку, которой вытирал шкаф, подошел ко мне.
        — Давай!  — сказал он и сел напротив меня в кресло.
        — Нет,  — сказал я.  — Лучше в другой раз. Вы заняты.
        — Слушай,  — сказал дядя Саша.  — Помнишь, когда ты составлял свой,  — он усмехнулся,  — хронометраж. Я тебе сказал тогда, что не считаю время, потраченное на друзей, потерянным. Выкладывай!
        Я замялся. Как бы так рассказать, чтобы он не понял, что все это со мной случилось? Ну, в общем, кое-как, крутя и вертя, спотыкаясь и запинаясь, чего-то придумывая, а чего-то не договаривая, я ему рассказал историю, которая будто бы в прошлом году случилась с одним моим приятелем. Только про подвал не сказал.
        Дядя Саша внимательно взглянул на меня, и я постарался выдержать его взгляд.
        — По-моему,  — сказал дядя Саша,  — и та девочка, которой он дал слово молчать, и сам он… твой приятель — довольно… хм-м… глупые люди.
        — Она не глупая!  — сказал я и осекся.
        — Как же не глупая?  — сказал дядя Саша.  — Зачем же тогда она… брала с него слово? И он глупый, что дал такое слово. Нельзя о таких делах молчать! Понимаешь, нельзя.
        — Но он все-таки дал слово, да еще девочке,  — сказала Галя.
        — Я бы на месте твоего приятеля,  — сказал дядя Саша,  — все рассказал бы кому надо. И убедил бы эту глупую девчонку…
        — Она не глупая!  — почти, закричал я.  — Она ведь тоже дала слово!
        — Она его нарушила, рассказав все этому… твоему приятелю,  — сказал дядя Саша жестко.
        Фу-ты, ну-ты! Час от часу не легче. Не надо было рассказывать.
        — Я пришел посоветоваться, а вы только ругаетесь,  — сказал я обиженно.
        — А ты-то чего обижаешься?  — спросил дядя Саша хитро.  — Мы ведь про приятеля твоего говорим.
        — Ладно,  — сказал я.  — Что было, то было, но раз уж так получилось, то что бы вы сделали?
        — Я бы пошел к этой глу…  — начал дядя Саша,  — к этой девочке,  — поправился он.  — И убедил бы ее, что она взяла с меня слово неправильно, и пусть она вернет его мне обратно. Вообще, я бы поступал сообразно обстоятельствам.
        — Я так и думал,  — сказал я с облегчением.
        — А почему бы тебе не посоветоваться с отцом?  — спросил дядя Саша.  — Ведь он-то, наверное, в таких делах больше нашего понимает.
        Я замотал головой.
        — Напрасно,  — сказал дядя Саша озабоченно.  — Напрасно. Дело-то, кажется, серьезное. И, если ты сам не хочешь…  — он замолчал и испытующе посмотрел на меня.
        — Да почему я не хочу?  — сказал я.  — Я просто не могу.
        — А не кажется ли тебе,  — сурово сказал дядя Саша,  — что в данном случае ты больше думаешь о себе, чем о других?.. Так что, наверно, придется мне подумать о других.
        — Дядя Саша,  — взмолился я.  — Только…
        — Ладно. Иди, а я подумаю.
        От дяди Саши я сразу же помчался к М. Басовой. Будь что будет. Пусть она злится и шипит, но я скажу ей все, что думаю об этом деле, и потребую, чтобы она вернула мне мое слово.
        М. Басовой, конечно, не было дома. Открыл мне Григорий Петрович. Вот гляжу я на него и никак не могу представить, что он был таким геройским парнем — разведчиком. А как бы он поступил на моем месте? Но неожиданно для себя я спросил его совсем о другом:
        — Скажите, Григорий Петрович, а вот для того чтобы сделать доброе дело — можно наврать?
        — Наврать?
        — Ну, слово нарушить?
        — Х-мм, слово нарушать, конечно, не годится… Но вот что интересно: сегодня уже второй человек спрашивает — можно ли нарушить слово. Удивительное совпадение.
        Я, конечно, сразу сообразил, что это за человек. Ага, значит, и она переживает! Хотя, может, она про какое-то другое слово спрашивала.
        — Семен,  — осторожно сказал Григорий Петрович.  — Это ваш секрет. Но что это все-таки за слово, которое вам нужно нарушить?
        — Григорий Петрович,  — сказал я,  — можно, я вам ничего сейчас не скажу? Вы в разведку когда ходили, наверное, попадали в разные переделки?
        — Случалось,  — сказал он скромно.
        — И самому решать, что делать, тоже, наверное, приходилось?
        — Приходилось.
        — Вот и я хочу попробовать сам решить.
        — Что ж…  — сказал Григорий Петрович задумчиво.  — Что ж, это по-мужски. И я приветствую. Но имейте в виду, Семен, если вам потребуется моя помощь, я всегда к вашим услугам.
        — Спасибо,  — сказал я.
        — Ну вот… Хорошо, что с Машей вы дружите.
        — А где она сейчас, Маша?  — спросил я, чему-то обрадовавшись.
        — Она пошла к какой-то новой подружке. Татьяна, кажется, ее зовут.
        Так. М. Басова откалывает очередной номер. Зачем ей понадобилась Татьяна, которую она вроде терпеть не может? Странный народ девчонки.
        И тут я разозлился на себя: только разговорчики да разговорчики, а дела ни на грош! Не долго думая, я помчался к дому у рынка, где живет тот старичок, который выручил меня в магазине. Я мчался сломя голову, и когда мне открыли дверь, долго не мог ничего сказать, а только пыхтел.
        — Вам кого, молодой человек?  — спросил старичок.
        — Вы сказали, что у вас есть внучка, которая знает про гвозди?  — выпалил я, наконец, отпыхтевшись.
        — Какие гвозди?  — очень удивился старичок.
        — Н-ну, эти… из которых людей делают… то есть наоборот, из людей — гвозди…
        — Ничего не понимаю,  — сказал старичок и вдруг заулыбался.  — А-а, вот я вас и узнал! Вы тот мальчик, который стихи пишет.
        Я кивнул: пусть его думает, что хочет.
        — Так ты за стихами пришел?  — спросил он.  — Ну, заходи, заходи.
        — Нет, я за внучкой.
        — За внучкой?  — опять удивился он.
        — Ну да, вы говорили…
        — Есть внучка, есть, только она в Пензе живет. А зачем она тебе?
        И чего это я решил, что Татьяна его внучка? Вот дурень! Я ужасно расстроился, и он, посмотрев на меня, тоже огорчился.
        — Она тебе очень нужна?  — спросил он ласково.
        — Очень,  — сказал я и спохватился.  — Нет, не она, а… другая.
        — А другой у меня нет,  — с сожалением сказал старичок и развел руками. Очень славный старичок.
        И тут из передней раздался чей-то знакомый голос:
        — Дед, с кем это ты там?
        — Понимаешь, Апик, тут один мальчик ищет внучку,  — сказал дед.
        — Какую внучку?  — спросил голос, и в дверях появился… трясучий Апологий.

        Я вылупил глаза и разинул рот. И он вылупил глаза и разинул рот. И так мы стояли довольно долго. Старичок даже забеспокоился.
        — Э-э, молодые люди,  — сказал он.  — Что с вами? Вы знакомы?
        Апологий захлопнул рот. И я захлопнул рот.
        — Здорово, Половинкин,  — сказал Апологий.  — Какая я тебе внучка?
        — Да не ты,  — сказал я.  — Мне одна девочка нужна. Я думал, она здесь живет.
        Я махнул рукой и начал спускаться по лестнице.
        — Куда же ты?  — спросил старичок.  — Заходи.
        — В другой раз,  — сказал я.  — Спасибо. До свидания. Извините.
        Я помчался вниз. Апологий догнал меня около рынка.
        — Ну и мчишься ты,  — сказал он, переводя дух.  — Как наскипидаренный. Кого ты ищешь?
        — А тебе какое дело?  — сказал я, разозлившись.  — Ты все равно не знаешь, где она живет.
        — Я все про всех знаю,  — сказал Апологий.  — Я такой!
        — Трепло ты,  — сказал я, но подумал, что чем черт не шутит, может, он и верно знает.
        — Танька Шарова,  — сказал я.
        — А зачем?  — спросил он.
        — Катись ты!  — сказал я.
        — Тайна,  — сказал он.  — Ужасно люблю тайны. Знаю я, где она живет. А расскажешь?
        — Не расскажу. Где она живет?
        — Не знаю.
        — Ну и…
        — Я знаю, но скажу, если ты расскажешь.
        Я остановился, взял его за грудки и тряхнул.
        — А ну, говори!  — заорал я.
        — Не скажу!
        Я хотел еще раз тряхнуть его, но какой-то дядька оттащил меня.
        — А ну, пацаны, не драться,  — сказал дядька и погрозил мне пальцем.
        — Мы не деремся,  — сказал Апологий,  — мы отрабатываем приемы самбо.
        Дядька засмеялся и ушел.
        «Смотри-ка ты,  — подумал я,  — какой благородный Апологий».
        Он дернул меня за рукав.
        — Идем,  — сказал он,  — покажу, где она живет.  — И кисло добавил: — Не такой уж я…
        Молча мы дошли до большого серого дома, и он ткнул пальцем в окно третьего этажа. Я посмотрел на него. Он вдруг покраснел и отвернулся.
        — Спасибо,  — сказал я и побежал к парадной.
        Дверь мне открыла сама Татьяна и вроде даже не удивилась.
        — Здорово, Шарова,  — сказал я.  — А Басова не у тебя?
        — У меня,  — сказала она серьезно.  — Проходи.
        — А этот еще зачем здесь?  — спросила Машка, когда Татьяна ввела меня в комнату.  — Ты мне надоел! Ходит за мной, как… прилипало.
        «Я тебе сейчас покажу… прилипалу»,  — подумал я и заулыбался во весь рот. Она, когда я так улыбаюсь, совсем из себя выходит.
        — Ори!  — сказал я, улыбаясь.  — Все равно я знаю, как ты ко мне относишься.
        — Как? Как?  — она сощурилась.
        — Хорошо. Хорошо ты ко мне относишься,  — сказал я.
        Она даже задохнулась и зашипела сразу.
        — И нечего шипеть как кошка,  — сказал я.  — Дело надо делать, а не шипеть.
        Она вдруг успокоилась.
        — Воображай, что хочешь,  — сказала она презрительно,  — а с тобой у меня никаких дел нет и не будет. Понял? Потому что ты рохля, сам ничего решить не можешь. Потому что ты добрячок. И трус.
        Вот как? Очень мне захотелось рассказать ей про подвал, но я удержался — еще хвастуном назовет.
        — Ладно,  — сказал я.  — Не во мне сейчас дело. Понятно?
        Тут вступила Татьяна.
        — Слушай, Маша,  — сказала она спокойно.  — Раз уж я все знаю, разреши мне… Он правильно говорит. Надо что-то делать, и быстро.
        — Ну, давайте решать,  — послушно сказала Машка.
        Я удивился, как это вдруг они подружились.
        — Ничего я решать сейчас не буду,  — сказал я.  — Я Машу искал только чтобы сказать, что она взяла с меня дурацкое слово и пусть она вернет его мне обратно. А я уж знаю, что дальше делать.
        — Не могу я слово вернуть,  — сказала Басова,  — я сама Веньке слово дала.
        — И сама разболтала,  — сказала Татьяна.
        — Кому разболтала? Кому?!  — чуть не плача, закричала Машка.
        — Нам,  — сказал я.
        — Так то — вам…  — сказала Машка.
        Я хотел чертыхнуться, но Татьяна, посмотрев на меня, строго сказала:
        — Выйди. Половинкин, и подожди нас на улице.
        Я ждал их на улице. И вдруг вспомнил, как дядя Саша сказал мне однажды, что я «плыву по воле волн». Как меня волна повернет, так я и плыву. Парень-то я, мол, хороший, сказал он, но вот живу, как придется: прожит день — и ладно. А так нельзя. Мне стало довольно тошно: что я, щепка, что ли, какая, в самом деле? Я задумался и не заметил, как из дома вышли девчонки.
        — Двинули!  — решительно сказала Татьяна.
        — Куда?  — спросил я.
        — К Балашову. К Веньке. Поговорим с ним начистоту и поймем что к чему.
        — Пошли!  — сказал я. И такая решительность на меня напала, что я понесся вперед как очумелый. Девчонки еле поспевали за мной.
        На Моховой, не доходя до Венькиного дома, мы остановились.
        — Кто пойдет?  — спросила Татьяна.
        — Я!  — сказал я.
        — Нет,  — сказала Татьяна,  — тебе нельзя. Вы с Венькой дрались.
        — Ну и что?  — сказал я, но сразу замолчал. Это чепуха, что дрались, а вот после того подвала мне к Веньке, и верно, ходить не стоит.
        — Я пойду,  — сказала Маша.  — Я была у него, меня там знают.
        — Хорошо,  — сказала Татьяна.  — Ты его вызови. Мы будем ждать вас на Фонтанке возле библиотеки.
        Маша ушла. А мы пошли на Фонтанку.
        — Чего такой кислый?  — спросила Татьяна.
        — Так,  — сказал я.
        Не хотелось мне ничего говорить, и пока мы ждали Машу, болтали обо всякой чепухе. Я рассказал, как искал ее и налетел на Апология. Она засмеялась.
        — А откуда он знает, где я живу?  — спросила она.
        — Он говорит, что все про всех знает.
        — Да,  — задумчиво сказала Татьяна,  — странный он какой-то.
        Но поговорить об Апологии мы не успели. По Фонтанке бежала Машка.
        — Венька пропал!  — с ходу выпалила она.
        — Как пропал?!
        — Я говорила с его матерью, но ничего не поняла. Она, по-моему…  — тут Машка перешла на шепот.  — Она, по-моему, пьяная… Соседка говорит: нет его второй день…
        — Так,  — сказала Татьяна.  — Идемте!
        — Куда?  — спросила Маша.
        — В милицию!  — воскликнула Татьяна.  — Вы что, совсем дураки?
        — Нет, нет!  — закричала Машка.  — Ему тогда совсем плохо будет. Может, этот братец… его куда-нибудь запрятал. И… и… убьет.
        Она вдруг замолчала и «стала смотреть на воду. И мы стали смотреть на воду. А вода текла себе и текла под мостом, и под нами у самой гранитной стенки крутился в маленьком круговороте спичечный коробок. Крутился и никак не мог отплыть от этой стенки.
        Тихо было, только машины изредка фырчали за нашими спинами.
        Мы стояли, опершись о решетку набережной, и молчали. Я все смотрел на этот проклятый спичечный коробок, который никак не мог уплыть.
        — Ладно,  — сказал я.  — Пошли.
        — Куда?  — спросила Маша.
        — К бате,  — железно сказал я.

        Бати дома не было. Мама сказала, что к нему зашел Александр Степанович — дядя Саша. Они долго говорили, потом папа наскоро пообедал и ушел. Сказал, что придет поздно. Мама была ужасно расстроена. «Что за работа такая,  — говорила она,  — ни днем, ни ночью, ни в воскресенье покоя нет». А тетка Поля перекладывала свои покупки и поддакивала ей: «А что я говорю, да я давно говорила, да я все время твержу…»
        Я разозлился.
        — Работа как работа!  — сказал я.  — Как бы это вы все без милиции обошлись?
        Я вышел к девчонкам — они в коридоре стояли, не захотели в комнату заходить. Пожалуй, и лучше, что не зашли.
        — Вот такие дела,  — сказал я им.  — Может, пойти батю поискать?
        Татьяна пожала плечами.
        — Ну, ладно,  — сказал я.  — Вечером с ним поговорю.
        — Надо бы Веньку поискать,  — сказала Татьяна.
        — Я поищу,  — сказал я.
        — Где?  — опросила Маша.
        — Есть у меня одна идея. Поспрошаю кое-кого.
        — Только ты… осторожней,  — сказала Маша и отвернулась. Интересно, за кого она боится — за Веньку или… за меня?
        Они ушли.
        В комнате мама и тетка Поля о чем-то спорили, но, как только я вошел, сразу замолчали. Мишка гулял с Повидлой, а Ольга спала без задних ног; умоталась по магазинам, наверное. Я спросил у мамы, что пообедать, хотя есть мне совсем не хотелось. Через силу затолкал в себя пару котлет.
        О чем, интересно, дядя Саша с батей говорил? Компот мне уже совсем в горло не полез, и я направился к дяде Саше. Ни его, ни Гали дома не было. Неужели он бате о нашем разговоре рассказал?
        Я сказал маме, что ухожу, что у меня дела. Она только вздохнула. Я вышел на Моховую. Надо искать Веньку. Где? И я решил найти или Фуфлу или Хлястика.
        Фуфлы дома не было.
        — Носит его целыми днями где-то допоздна,  — жалобно сказала мне накрашенная женщина, которую я видел в прошлый раз.  — Хоть бы занялся чем. Говорит, в футбол играет. А ночью что, тоже играют?
        — Бывает,  — сказал я,  — при фонарях.
        Я вышел, и ноги понесли меня к подвалу. Сердце екало, но я все же подошел к двери в подворотне и тихонько, а потом погромче позвал Фуфлу. Никто не ответил. Осмелев, я спустился на несколько ступенек вниз и опять позвал. Тихо. Только капли откуда-то падали на бетонный пол. Я вздохнул с облегчением и пошел обратно. Вдруг сзади раздался грохот. Я вылетел на улицу! И только там, отдышавшись на ветерке, я сообразил, что это оторвался кусок штукатурки. Да, Половинкин, слабоват ты еще, чтобы из тебя гвозди делали!
        Нигде я не нашел ни Фуфлы, ни Хлястика. Как назло, когда не надо — все время на них натыкаешься, когда надо — не найдешь.
        Я еще побродил по улицам и пошел домой. И не помню уж, из-за чего вдруг сцепился с теткой Полей. Сперва шуточками, шуточками, а потом всерьез.
        — Вы добрая,  — заорал я,  — всем помогаете. Даже жуликам помогаете. В тюрьму и то яблочки посылаете. Фигу им под нос, а не яблоки! Милиция вам не нравится! Да?!
        — Очумел?  — оторопело спросила тетка Поля.  — Чего он порет, Люда?
        Я бы еще продолжал орать, но мама села на стул и приложила руки к груди. Я замолчал, накапал ей валерьянки и ушел на кухню. Выпил холодного чаю. Потом завалился спать. До завтра. Странно, но заснул я сразу и не слышал даже, когда пришел отец.
        Такое длинное было воскресенье.

        А утро началось с подарочка. Хор-рошего подарочка! Я проснулся и посмотрел на часы. Еще минут пять можно полежать. Но тут же вскочил. Ты когда-нибудь начнешь серьезную жизнь, Половинкин?!
        Раз!  — и я одет. Два!  — и одеяло с Мишки полетело на пол. Три!  — и Ольга, похныкивая, застилает постель. Четыре!  — и Мишка несется с Повидлой по лестнице. Пять!  — и Ольга, уже умытая, ставит чайник на стол. Шесть! Шесть… и в кухню выходит батя.
        Я посмотрел на него. Под глазом здоровенный фонарь, на правой щеке крест-накрест широкий пластырь. А на лбу — через весь лоб — огромная ссадина.
        Правая рука у него была в кармане, глубоко-глубоко, а глаза хмурые и смотрел он на меня как… на чужого. И на скулах ходят тяжелые желваки.
        — Выйди, Ольга,  — говорит он почему-то тонким голосом.
        Ольга испуганно выходит из кухни.
        — Чт-т-то с тобой?  — спрашиваю я.
        Он молчит и как-то странно смотрит на меня. Потом медленно, как будто ему очень трудно, говорит:
        — Наверно, я виноват, что обращал на тебя мало внимания. Наверно, виноват, что ничего не знаю о твоих делах. Пусть так,  — и он вдруг сильно бьет кулаком по столу. Я даже вздрагиваю,  — но как ты посмел молчать?! Почему ты советуешься со всеми, но только не со мной?!
        Я растерялся и от растерянности вдруг сказал, что Венька Балашов вторую ночь не ночует дома.
        — Знаю,  — жестко говорит отец.  — Без тебя знаю.
        — Батя… а что было?  — спрашиваю я.
        Я боюсь смотреть ему в лицо.
        Он хмуро усмехается.
        — Теперь «что было»? А где ты был раньше?  — говорит он.  — Да, я участковый и должен следить, чтобы во вверенном мне микрорайоне был порядок. А тебе — тебе на все наплевать!
        Мне захотелось реветь. Никогда он так со мной не говорил.
        — Батя, батя… я ведь…
        — Ладно,  — вдруг спокойно говорит он.  — Сейчас некогда. После поговорим.  — И выходит из кухни.
        Минуту я стою у окна, потом тоже выхожу в коридор. Навстречу мне идет дядя Саша с полотенцем через плечо. Он насвистывает и улыбается.
        — Зачем же вы, дядя Саша?..  — говорю я.
        — Что «зачем»?  — удивляется он, внимательно смотрит на меня и перестает улыбаться.  — А-а, понял. Ты что думал — я такая же рохля, как ты? Да, я рассказал все твоему отцу. Пока ты трясся за свою шкуру и играл в благородство. Рассказал. И то чуть не опоздал. А ты…  — он слегка толкнул меня в лоб ладонью.  — А ты… нет, ты еще не героическая личность. Далеко не героическая.  — И он, отодвинув меня, прошел в ванную.
        — Да что случилось-то?..  — закричал я, чуть не плача.
        Он обернулся.
        — Отец расскажет, если найдет нужным,  — сказал он, и дверь ванной захлопнулась за ним.
        Я пошел в комнату. Там охала, ахала и причитала тетка Поля. Мамы не было слышно.
        — Папа…  — сказал я.
        Он обернулся.
        — Позвони в неотложку,  — сказал он.  — Маме плохо. И иди в школу.
        — Я не пойду в школу,  — сказал я.
        — Пойдешь!  — сказал он сердито.  — Не волнуйся, я сегодня дома.

        …В вестибюле школы меня уже ждали Татьяна и Маша.
        — Веньки нет,  — сказала Татьяна.
        Я молчал.
        — Что с тобой?  — спросила Маша.
        Я махнул рукой. Что я буду им говорить?
        — Ты что-нибудь узнал?  — спросила Татьяна.
        — Ничего я не узнал,  — буркнул я и пошел наверх.
        «Что с тобой, что с тобой». Из-за нее все и случилось, а теперь — «что со мной». Я торчал в коридоре у окна, упершись лбом в стекло. Кто-то тронул меня за плечо. Апологий. Этой-то трясучке чего надо?
        — Слушай, Половинкин…  — начал он.
        — Уйди ты,  — сказал я.
        — Плюнь ты на этих девчонок,  — сказал он.  — Я, например, давно решил — будто их и не существует. С ними беды не оберешься. Из-за них все и происходит. Из-за них даже войны начинаются.
        — Троянские?  — спросил я.
        — И Троянская, и…
        — Я тебе сейчас такую войну покажу, что ты своих не узнаешь, трясучка несчастная!  — заорал я и двинулся на него, но сразу остановился.
        Он стоял передо мной бледный-бледный, опустив руки, и глаза у него были такие, как у Повидлы, когда его несправедливо ударишь. Он посмотрел на меня, потом скривился как-то и тихо сказал: «Эх, ты…» — и ушел. Мне стало совсем не по себе. И тут ко мне подошла Маргарита Васильевна. Она смотрела на меня немного прищурившись. Значит, или сердится, или не понимает чего-то.
        — Сеня,  — сказала она очень серьезно,  — ты мог бы посмеяться, ну, скажем, над человеком, который плохо слышит, или хромает, или над тем, кто заикается?
        — Н-нет,  — сказал я.
        — Я тоже так думаю,  — сказала она.
        Я готов был сквозь землю провалиться. Значит, она слышала, как я на Аполошку орал. Так, может, он трясется от какой-нибудь болезни?!.
        Ох, и тошно мне стало. Добрый-то ты добрый, Половинкин… да какой же ты добрый?! Наверно, правильно говорил дядя Саша. Не о Веньке я беспокоюсь. Венька мне до лампочки. О себе я думаю. Вот ведь в чем дело! О себе. А у Веньки, может… Нет, почему он хуже меня, когда я и сам не лучше?
        Я пошел в класс, сел за парту и написал Апологию записку. «Не сердись!» — написал я и попросил Петьку Зворыкина передать. И смотрел, как записка дошла до Апология. Он развернул ее и прочитал. Некоторое время он не поворачивал головы, но потом посмотрел на меня, и мне показалось, что он улыбнулся. У меня немного отлегло от сердца. И только тут я сообразил, что Апологий-то от меня пересел, а рядом со мной опять сидит Маша. Она шепотом спросила меня:
        — Что у тебя за дела с этим… трясучкой?
        Я хватил кулаком по парте.
        — Что с тобой, Половинкин?  — спросил математик.
        — Это нечаянно,  — сказал я.
        — Ты что?  — удивилась Басова.
        — Не смей его больше трясучкой называть!  — сказал я сквозь зубы.
        — Да что с тобой?
        — Не твое дело! И вообще, все у тебя плохие, одна ты хорошая.
        Математик опять посмотрел в нашу сторону, и она промолчала. Только обиженно поджала губы. Ну и пусть обижается. Математик несколько раз прицеливался меня спросить, но так и не спросил — наверно, пожалел. А у меня из головы не выходил батя с разукрашенным лицом, и пропавший Венька, о котором отец что-то и без меня знает, и как там мама?! И еще этот Апологий. Я не заметил, как кончился урок.
        На перемене я сразу подошел к Апологию и громко, чтобы слышали все, сказал:
        — Ты меня извини. Больше этого не будет.
        Ребята удивленно смотрели на нас.
        — Да ладно. Да что там, пустяки…  — сказал Апологий.
        — Нет, не пустяки,  — сказал я твердо, хотя мне хотелось удрать куда глаза глядят.  — И если хочешь, можешь дать мне по морде.
        — Вот дает!  — заорал Петька Зворыкин.  — Чего это с ним?
        — Ничего,  — сказал я.  — Только если кто будет, к нему приставать, тот получит! Понятно?
        — Чокнулся, Половинкин!  — сказал Матюшин.  — Кто к нему пристает?
        — Он сам ко всем пристает,  — пропищали Зоенька и Юлька.
        — Ладно. Кончили этот разговор,  — сказал я и вышел из класса.
        За мной сразу вышли Татьяна и Машка.
        — Ты какой-то странный, Семен,  — сказала Татьяна.  — Что случилось?
        Машка молчала и только поглядывала на меня искоса.
        Я сказал:
        — Со мной ничего не случилось, а вот с кем-то, может, и случилось.
        — С кем?  — спросила Татьяна.
        — С Венькой?  — испугалась Басова.
        — Может, и с Венькой,  — сказал я.
        — Слушай, Половинкин,  — рассердилась Татьяна,  — мы друзья или нет?
        — С тобой еще может быть,  — сказал я.
        Машка дернула головой, как это она умеет, заложила руки за спину и пошла от нас своей походочкой принцессы. А Татьяна рассвирепела:
        — Пижон ты, Четвертинкин,  — сказала она,  — хуже девчонки. Ну, чего ты выдрючиваешься?
        — Это я выдрючиваюсь?  — медленно спросил я.
        — И она выдрючивается,  — сказала Татьяна.  — Оба вы хороши. Монтекки и Капулетти!
        — Кто, кто?
        — Некогда мне объяснять. Маша, иди сюда!  — крикнула Татьяна.
        Басова нехотя повернулась:
        — Ну, что еще?
        — Ох,  — сказала Татьяна,  — я, кажется, сейчас вас обоих лупить буду!
        Басова засмеялась. И я не выдержал, тоже засмеялся — уж больно она забавная была, эта Татьяна, сердитая. Я представил, как она нас лупит — очень смешно.
        — Ладно,  — сказала Маша,  — но пусть он…
        — Нет, пусть она…  — сказал я.
        — Пусть вы оба,  — сказала Татьяна.
        И мы опять засмеялись. А сзади Апологий сказал:
        — Переговоры прошли в теплой и дружественной обстановке. Целуйтесь.

        Я обернулся и по привычке чуть не дал ему по шее, но вовремя удержался.
        — Это я так,  — дружелюбно сказал Апологий.  — Шу-тю. Между прочим, вы Балашовым интересуетесь? Я могу вам кое-что сообщить.
        — А ты откуда знаешь?  — подозрительно спросила Машка.
        — Я все знаю.
        — Ну?  — спросили девчонки.
        Звонок не дал нам договорить.
        На уроке я тихо спросил Машу, кто такие Монтекки и Капулетти.
        Она почему-то покраснела и сказала:
        — Это Ромео и Джульетта.
        Больше я ничего не спрашивал. Про Ромео и Джульетту я кино видел. И вообще. Я сидел, уткнувшись в учебник, а на Машу боялся посмотреть. И она уткнулась в учебник. Два раза я наткнулся на взгляд Г. А.  — Герки. Он смотрел как-то странно, будто хотел что-то понять и никак не мог. Ну и пусть его смотрит!
        А на следующей перемене меня сразу окружили «рохлики». Гринька слегка прихрамывал, и одно ухо у него было красное и пухлое, как помидор. «Рохлики» были злые.
        — Видал?  — спросил Матюшин и ткнул пальцем в Гринькино ухо. Гринька заверещал. Я не выдержал и засмеялся.
        — Он еще смеется!  — закричал Гринька.
        — Знаешь, кто его отделал?  — спросил Петька.
        — Твои дружки,  — сказал Матюшин,  — Фуфло и этот, как его… Хлястик.
        — Какие они мне дружки?  — спокойно спросил я.
        — А кто своего кабысдоха на нас натравил?!  — заорал Петька.
        — Вы что, ребята? Повидло просто еще дурак необученный. Он не понял, на кого кидаться надо. А я… так я просто хотел сказать, что с ними по-другому нужно. Просто…
        — Все у него просто,  — сказал Матюшин.
        — Да!  — сказал Гринька.  — А у меня нога и вот… ухо.
        — Здорово отдули?  — спросил я, пожалев Гриньку.
        — Здорово,  — грустно сказал Гриня.  — Затащили в подворотню и отдули.
        — Ну, ладно!  — сказал я.  — Дождутся они!
        И я пошел к Татьяне, Маше и Апологию, которые ждали меня в конце коридора.
        — Эти подонки вчера Гриньку избили,  — сказал я.
        — Это уж… это уж…  — забормотала Маша.
        — Погоди,  — сказала Татьяна.  — Логий, повтори, что ты нам рассказал.
        Хм-м… Логий. Это, пожалуй, лучше, чем Апик.
        — Я вчера видел Веньку,  — сказал Апологий и затрясся, но меня это уже не злило, я только отвернулся, даже и не отвернулся, а просто скосил глаза, чтобы не смотреть. А Маша скосила глаза в мою сторону.
        — Где ты его видел?  — спросил я.
        — На Моховой.
        — Одного?
        — Нет. Фуфло с ним был и еще какой-то парень.
        — Черный?
        — Белобрысый. Маленький, но такой… квадратный.
        — Тот!  — сказал я.
        — Какой «тот»?  — спросила Маша.  — Тот черный.
        — Это другой,  — сказал я.  — Куда они шли?
        — Они шли в подвал,  — сказал Логий.  — Там дом такой есть…
        — Когда это было?  — перебил я.
        — Часов в шесть.
        «Значит, это было до того, как я Фуфлу искал,  — подумал я,  — тогда в подвале уже никого не было».
        — А дальше что?  — нетерпеливо спросила Татьяна.
        — Н-не знаю,  — сказал Апологий.
        — А может, там, в подвале… Веньку…  — Маша испуганно зажала рот ладошкой.  — А мы тут разговариваем, разговариваем… Пошли!
        — Куда?  — спросила Татьяна.
        — Туда… в подвал!  — сказала Маша, и глаза у нее стали круглыми.
        — Я там был,  — нехотя сказал я.  — Никого там не было.
        Они обе уставились на меня и спросили хором:
        — Когда?
        Пришлось рассказать, что со мной в этом подвале случилось. Они тихонько ахали и смотрели на меня с уважением. Но когда я кончил рассказывать, Татьяна вдруг возмутилась, и Машка ее поддержала. Они начали кричать, почему я никому, например отцу, не сказал, да как я мог молчать, да зачем я им сразу не рассказал и так далее. Я разозлился.
        — Сама же с меня слово взяла,  — сказал я, когда они прокричались.
        — Так ведь это уже тебя касалось, а не Веньки,  — сказала Маша.
        — А это все время меня касалось,  — сказал я.
        Они опять уставились на меня. Я хотел им рассказать про мой разговор с батей сегодня утром, и про то, что всю ночь его не было. Но не стал рассказывать, чего уж там…
        А на последнем уроке в классе появились завуч Рената Петровна, Маргоша и… капитан милиции товарищ Воробьев в новенькой форме.
        Когда все расселись, Рената Петровна постучала ладошкой по столу и сказала:
        — Мы пришли нарочно до звонка. Чтоб вы не разбежались. Случилось очень серьезное, очень чрезвычайное, очень неприятное происшествие. Вот, товарищ капитан нам расскажет. А вы слушайте и делайте выводы.
        Она укоризненно покачала головой и села.
        «Ну, так,  — подумал я,  — вот и домолчался ты, Половинкин». Я посмотрел на Машу. Она сидела, выпрямившись, а руками прямо вцепилась в парту. Лицо у нее было бледное, и она глаз не сводила с капитана. А Татьяна, наоборот, раскраснелась, положила один кулак на другой, а подбородок уткнула в кулаки и тоже смотрела прямо в глаза капитану. У меня внутри все дрожало, и мне даже казалось, что я весь начал трястись, как этот… Логий.
        Капитан Воробьев встал, одернул мундир, обвел нас всех взглядом и сказал:
        — Один ваш товарищ попал в беду. Сейчас он находится в больнице с тяжкими… с довольно тяжкими телесными повреждениями.
        Ребята загудели.
        Герка Александров быстро оглядел весь класс, высматривая, кого нет, и, заметив, что нет Веньки, кивнул головой — дескать, ясно кто. Мне хотелось запустить в него чем-нибудь, но я сдержался. Сердце у меня колотилось, и я представлял себе всякие страшные картины. Подвал и… Веньку.
        — А что случилось-то?  — спросил Коля Матюшин.  — Под машину попал, да?
        — Кто попал под машину?  — закричал Петька.
        — Не перебивайте,  — строго сказал капитан Воробьев.  — Я все изложу. Под машину никто из вас пока не попадал. К счастью. И, надеюсь, не попадет. В больнице лежит ваш товарищ,  — капитан достал из кармана бумажку и посмотрел в нее,  — ваш товарищ Вениамин Балашов, тысяча девятьсот пятьдесят седьмого года рождения, проживающий по улице Моховой… Вчера в 18.30 его жестоко избили. Ваш товарищ…
        — Какой он нам товарищ…  — заверещали вдруг эти две зануды — Зоенька и Юлька.  — Он сам хулиган.
        — А ну, цыц, попугайчики!  — рявкнул Коля Матюшин, а ребята зашумели. Зоенька и Юлька обиженно поджали губы.
        — Тихо!  — сказал Герка.  — Продолжайте, товарищ капитан.
        Капитан удивленно покосился на Г. А.
        — Я продолжаю,  — сказал он.  — Ваш товарищ в тяжелом состоянии был доставлен в больницу.
        — А как это случилось, товарищ капитан?  — громко спросила Татьяна.
        — Как это случилось?  — переспросил капитан.  — О подробностях я вам сказать не могу. Будет суд. Но в двух словах скажу. За тем и пришел. Ваш товарищ Вениамин Балашов находился под влиянием плохой компании. Но в критический момент нашел в себе силы и сознательность выйти из-под этого влияния. Как настоящий советский школьник,  — капитан наклонился к Маргоше и что-то спросил, а она кивнула в ответ,  — как… г-мм… настоящий товарищ, он пришел к нам и сообщил о готовящемся преступлении. Бандиты-рецидивисты выследили и избили его.
        В классе опять все зашумели, а Машка сжала мне локоть и в самое ухо сказала:
        — А?! Что я говорила?
        У меня все прямо перевернулось внутри и очень захотелось выскочить из класса. Но я заставил себя сидеть спокойно.
        Капитан Воробьев вдруг широко улыбнулся.
        — В общем, хороший парнишка оказался. Просто чудесный парень. Верно ведь?
        — Верно!  — закричали все и тоже заулыбались, даже попугайчики и те улыбались и кричали что-то радостное. Ишь ты!
        Капитан Воробьев постучал ладонью по столу.
        — Между прочим,  — сказал он задумчиво,  — очень нелегкая жизнь была у вашего товарища. Очень.
        Он помолчал, а потом строго сказал:
        — А вы, наверно, и не знали. Не ин-те-ресо-вались. Это плохо. В этой компании были еще два подростка,  — капитан снова достал бумажку — Константин Коновалов, 15 лет, и Борис Хлястиков, 14 лет…
        — Фуфло и Хлястик!  — крикнул Апологий.  — Я знаю!
        Капитан поморщился чуть-чуть и сказал:
        — Правильно, это их клички. Но они не нашли в себе смелости порвать…
        — А что с ними?  — спросил Гриня, потирая свое ухо.
        — Это будет решать комиссия,  — сказал капитан.  — И еще хочу добавить: беды могло бы не быть, если бы…  — он обвел взглядом класс, и я опустил голову, так как его глаза остановились прямо на мне,  — если бы и другие ваши товарищи тоже не струсили…
        Тут мне показалось, что весь класс повернулся в мою сторону.
        — Ну, это я так, к слову.
        И тут опять все загалдели: «Мы хотели, да мы боролись, да мы…»
        Капитан поднял руку.
        — Знаю,  — сказал он и улыбнулся.  — Но здесь не надо никакой самодеятельности.
        — А что с этими бандитами?  — с любопытством спросил вдруг Апологий.
        — Они задержаны,  — ответил капитан.  — Должен сообщить, что при операции отличился участковый инспектор лейтенант милиции товарищ Половинкин.
        Рената Петровна подумала немножко и захлопала в ладоши. И все захлопали в ладоши. А потом до кого-то дошло, что я тоже Половинкин, и все стали смотреть в мою сторону. И мне стало до того… до того… до того… не знаю, как сказать… Я встал и ни на кого не глядя вышел из класса.
        …Полчаса, наверно, я стоял на Фонтанке около спуска, там, где мы с Татьяной ждали Машу. О чем я думал — никому не скажу.
        А потом ко мне подошла Маша, а дальше на набережной я увидел Татьяну и с ней почему-то Гриньку, Петьку и Колю Матюшина.
        — У тебя яблоки остались?  — спросила Маша.  — Антоновские.
        — Остались,  — сказал я.
        — Это хорошо,  — сказала она.  — Сходим к Веньке в больницу?
        Я кивнул.

 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к