Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.


Библиотека / Детская Литература / Титаренко Евгений: " По Законам Войны " - читать онлайн

Сохранить .

        По законам войны Евгений Максимович Титаренко

        Написанные в лучших традициях жанра, неуловимо следующие за книгами Анатолия Рыбакова, но безусловно оригинальные, повести Евгения Титаренко раскрывают патриотическую устремленность, высокие нравственные качества отважных и находчивых подростков в период Великой Отечественной войны.
        Евгений Максимович Титаренко — автор приключенческих книг для подростков: "Открытия, войны, странствия адмирал-генералиссимуса и его начальника штаба на воде, на земле и под землей", "По законам войны", "Четверо с базарной площади" и др.

        Евгений Титаренко
        По законам войны

        

        У МЕРТВОЙ БУХТЫ

        Отец не вернулся.
        Четыре раза его «охотник» уходил от причала и скрывался за Каменным мысом, чтобы через двое суток опять войти в бухту, принять горючее, пополнить боезапас. И дважды он возвращался раньше срока. Это случилось, когда «БО-327», или «большой охотник» с бортовым номером триста двадцать седьмым, или просто «Штормовой», под таким именем «охотник» значился в реестрах флота, атаковал в открытом море и уничтожил вражескую подводную лодку. Тогда весь экипаж отца встречали на базе, как именинников.
        Впервые «БО» не вернулся, хотя пошли уже четвертые сутки…
        До начала войны, то есть вплоть до 22 июня, городок, где жил Тимка, не имел никакого отношения к военно-морскому флоту. В неглубокой Оранжевой бухте теснились у деревянных причалов рыболовные сейнеры, а вдоль берега терлись бортами друг о друга многочисленные шлюпки, баркасы, ялики. В первых числах июля сейнеры уступили место дивизиону торпедных катеров, а у главного причала, близ фарватера, ошвартовались «БО-327» и «ТЩ-18», или минный тральщик «Осмотрительный».
        Тимка думал тогда, что ему повезло. Раньше отец «наскакивал домой», как выражалась мама, раз в неделю — две, когда на сутки, когда и всего на ночь, а теперь он, думалось, будет всегда рядом. Потом все оказалось сложнее. Первой, оставив Тимку на попечение своей подруги, тети Розы, ушла из дому хирургом полевого госпиталя мать… А Тимка не согласился жить у тети Розы. Четыре раза он провожал корабль отца в открытое море, на свободный поиск, и четыре раза «охотник» возвращался вовремя.
        Теперь пошли уже четвертые сутки. И если днем еще Тимка не отрывал глаз от полосы фарватера близ Каменного мыса, ожидая, что с минуты на минуту появится у входа в бухту знакомый стремительный силуэт, ближе к вечеру надежды его почти рухнули. Но у Тимки не оставалось ничего другого, как ждать: а вдруг «Штормовой» вернется?
        Весь день в городке, то у самого берега, то ближе к центру и дальше — к окраинам, рвались снаряды. На случай эвакуации отец велел быть дома или, захватив уже собранный чемодан, бежать к причалу. Наверное, Тимка так бы и сделал, начнись эвакуация раньше, чем прошло двое суток. Теперь он видел, как поднимались на тральщик и на сейнеры женщины, ребятишки, знал, что это и есть эвакуация, но ни домой, ни ближе к причалу не пошел, потому что никто из моряков не мог сказать ему, куда пропал «Штормовой», и он думал: «А вдруг отец вернется?..» Видел, как матросы-катерники подожгли береговые сооружения, отойдя всей «разношерстной» эскадрой на середину бухты, взорвали главный причал, и, ощутив удар воздушной волны в лицо, думал, что не зря остался, что, если городок займут немцы, он любыми средствами предупредит об этом «БО-327», когда тот войдет в бухту… Потом видел, как под охраной торпедных катеров эскадра вышла в открытое море, а на фарватере, близ Каменного мыса, затопили две баржи и бело-голубой пассажирский дебаркадер. Теперь «Штормовой» не мог войти в бухту… И, чувствуя непривычную пустоту в груди,
от которой предательски закружилась голова, Тимка вышел из своего укрытия… Это были развалины рыбоконсервного комбината, уничтоженного еще при первой бомбежке, почти месяц назад. Без малого сутки просидел здесь Тимка, вперив глаза в пустынный горизонт за скалистым Каменным мысом.
        Он не слышал, когда стихла канонада за городом,  — там, где на дальних подступах к Оранжевой бухте вытянулись неровной линией Семеновские холмы.
        Тимка долго в одиночестве стоял у развалин бывшего рыбоконсервного комбината, по одну сторону которого лежало море, вдруг ставшее чужим, неприветливым, а по другую дымились пожарища опустевшего, уже незнакомого города… Впрочем, и городом-то его назвали, должно быть, сами жители. Десятка два кирпичных домов располагались в центре и ближе к морю, а у берега и дальше, к Семеновским холмам, теснились вдоль улиц деревянные домики частных владений и склонялись низко над тротуарами ветви по-летнему зеленых садов.
        При первых бомбежках пожары вспыхивали то там, то здесь. Теперь городок дымился весь, и заволакивала небо густая, едкая туча.
        Тимка знал, что Каменный мыс называется Каменным из-за скалистых уступов на берегу, Семеновские холмы получили свое название в честь кирасиров Семеновского полка, которые в давние-давние времена, как говорят, стояли здесь насмерть то ли против шведов, то ли против поляков. Но Тимка не знал, почему называется Оранжевой то зеленоватая, то серая, в ветреную погоду, бухта, и замер, когда вечернее солнце окунулось в дымовую тучу над городом: бухта вдруг засверкала мертвым оранжевым пламенем, пустынная и холодная.

        Ф.Н.КРАВЦОВ

        Берег стал неузнаваем. Груды битого кирпича, искореженные остовы понтонов, тлеющие бревна, что недавно еще служили опорами настила, по которому въезжали на причал грузовые трехтонки. Клубки перепутанных проводов, стекло, телефонная трубка с разбитой чашечкой микрофона.
        Тимка оглянулся и увидел, как, надсадно проскулив над головой, пролетел в сторону моря и, взметнув огненный столб воды, разорвался посреди бухты случайный снаряд. Оранжевая гладь воды всколыхнулась разноцветными огнями и, плеснув накатной волной в берега, опять улеглась, холодная в своей мрачной яркости.
        Тимка перебрался через разрушенную стену бывшего такелажного склада и, машинально отряхнув брюки, вельветовую куртку, зашагал туда, где раньше был центр города. Ни растерянности, ни страха Тимка не испытывал: в трудных обстоятельствах он привык ставить на свое место отца, командира «БО-327»,  — как поступил бы тот в его положении?.. Отец наверняка не поддался бы панике.
        Но тишина в районе Семеновских холмов не предвещала ничего доброго. И что-то сжималось в Тимкиной груди, когда он представлял себе пустые окопы на холмах с брошенным как попало оружием, изуродованных солдат, каких за последнюю неделю много понавезли в госпиталь на Садовую. Госпиталь эвакуировался еще накануне, и тоже морем, потому что сухопутные дороги были отрезаны.
        Страха Тимка не испытывал, но, когда исчезли за Каменным мысом торпедные катера и выставился над поверхностью воды пустой короткий флагшток дебаркадера, когда стало ясно, что «БО-327» не войдет в бухту, Тимку охватило одиночество. Он еще не знал, что предпримет, шагая по усыпанной обломками кирпича улице к площади Свердлова, где утром еще возвышался их дом, но три первостепенные задачи он уже поставил перед собой.
        Прежде всего ему надо раздобыть какое-то оружие, чтобы не оказаться беззащитным, когда в город войдут ОНИ. Во вторых, необходимо подыскать убежище, где бы можно прятаться от НИХ. И наконец, в-третьих, следовало выяснить, остался ли в городе хоть один знакомый человек…
        Люди появлялись на улице только для того, чтобы, перебежав с одного тротуара на другой или из одной подворотни в другую, тут же скрыться. Это были в основном женщины, и никогда прежде не видел их Тимка такими испуганными.
        Со стороны холмов лишь время от времени доносились то короткая очередь, то, вразнобой, несколько винтовочных выстрелов, а на улице слышался чей-то сдавленный плач, кто-то встревоженно звал: «Катя!.. Катери-на!..», а из полуподвального окошка у самых ног Тимки, как из-под земли, вырвалось вдруг безнадежное, горестное: «Батюшки!.. Что творит-ся-то, ба-тюш-ки-и!..» — и потом стон, долгий, тоскливый.
        Двое пожилых мужчин пронесли на больничных носилках девушку. Глаза ее были закрыты, черные волосы растрепались, а бледное, без кровинки, лицо выглядело неживым. Но какая-то старушка бежала рядом с носилками и уговаривала девушку: «Потерпи, Лидушенька!.. Потерпи, родненькая!..» Тимка посторонился, пропуская их.
        Темно-красное солнце коснулось холмистого, в березовых лесах горизонта, и в пропахшем гарью воздухе словно бы сгустилось напряжение.
        Тимка не сразу узнал свой дом. Третьего этажа фактически не было — вместо него торчали неровные зубья кирпичной кладки с одинаковыми промежутками пустот в местах, где были оконные проемы. Угол, что одной стороной выходил на улицу Разина, другой — на площадь Свердлова, обвалился. На тротуаре, у запасного выхода из кинотеатра «Луч», догорала опрокинутая полуторка.
        Тимкина квартира на втором этаже была как раз угловая. Он вскочил в подъезд, чтобы с ходу взбежать по лестнице, и чуть не врезался головой в грудь своего соседа Федора Николаевича Кравцова…
        Кравцов работал мастером на рыбокомбинате. Было ему уже лет сорок, но жил он одиноко, с матерью-пенсионеркой. Поначалу, когда Нефедовы только поселились здесь, Тимке сосед нравился тем, что угощал его мороженым, конфетами. А однажды принес Тимкиной матери целую корзину винограда и отказался взять за него деньги. Мать велела Тимке отнести виноград Кравцовым, сказала, что это «скользкий человек». И в следующий раз, когда Федор Николаевич вдруг предложил ей «в подарок» заграничную кофточку, которую он «случайно» достал у моряков, мать попросту выгнала его. С тех пор Кравцов больше ничего не предлагал ни матери, ни Тимке.
        — Здорово, орел!  — Он ухватил Тимку за голову и, слегка отодвинув, поставил перед собой.
        — Здравствуйте…  — пробормотал Тимка.
        Кравцов держал под мышкой две пустые авоськи и слегка покачивался, глядя на Тимку из-под отяжелевших век. В нос ударило водочным перегаром, и Тимка невольно посмотрел в дверь, на улицу, где чернели выбитыми витринами окна магазина гастрономия-бакалея.
        — Ты почему в городе?  — пьяно ухмыльнулся Кравцов, загораживая своим широченным телом проход на лестницу.
        — А вы?..  — невольно вопросом на вопрос ответил Тимка.
        Кравцов пригладил темные волосы на висках. Говорят, он красил их и смазывал подсолнечным маслом, поэтому они были гладкие и всегда блестели.
        — За нами курьеров не присылали…  — нараспев ответил Кравцов.
        — А за нами еще пришлют!  — зло сказал Тимка, догадываясь, что тот имеет в виду краснофлотцев-посыльных.
        Кравцов, глядя на него сверху вниз, громко, от души расхохотался:
        — За тобой пришлют, мальчик, но не тех, кого ты ждешь! Сними вот это!  — Он ухватил Тимку за тельняшку, что выглядывала в отворотах куртки.  — Это теперь будет не в моде!
        В другое время Тимка сдержался бы, но пьяный смех Кравцова в день, когда не вернулся к причалу «Штормовой» и легла на Семеновские холмы тишина, звучал издевательски. Ударив кулаком по его руке, Тимка отскочил к стене.
        — Только троньте!
        Кравцов перестал смеяться и, глянув на дверь, сделал рукой движение, чтобы поймать его.
        — Только троньте!  — повторил Тимка.  — Моряки еще в городе!
        — Щенок…  — прошипел Кравцов.  — Ну, погоди у меня…  — И, круто повернувшись, зашагал прочь из подъезда, на выход.

        КОМАНДИР «БО-327» НЕФЕДОВ

        Шаря в кармане ключ, Тимка взбежал по лестнице на второй этаж. Но ключ был не нужен, так как дверной замок был взломан. Тимка вошел в квартиру неуверенно, как в чужую, медленно прикрыл за собой дверь.
        Было жутковато и странно видеть рваный проем там, где прежде был угол, и стояла набитая книгами этажерка с его, Тимкиной, фотографией в рамке наверху. Этажерка и круглый, с инкрустацией столик провалились вниз, куда свисала теперь и никелированная кровать. На вещах, на полу лежал слой тяжелой цементной пыли, и вперемешку с разбросанными по комнате вещами валялись обломки кирпича, целые пласты штукатурки, осколки битой посуды.
        Сначала Тимка подумал, что дверь была взломана, когда разыскивали его, но без труда убедился, что в квартире побывали чужие, недобрые люди. Исчезли верблюжьи одеяла с кроватей, шелковое белье матери из шифоньера, ее беличья шуба, туфли. Тимка не стал проверять распахнутых чемоданов, но сразу обнаружил, что пропала голубая шкатулка, в которой мать хранила фотографии, деньги, старые лотерейные билеты и облигации. Он поднял одну за другой несколько валявшихся на полу фотографий, пока наконец не отыскал групповой снимок шести — семилетней давности, на котором была мать, но не было отца, потому что отец фотографировал своей «лейкой». Мать сидела в большой компании за столом и, совсем еще молодая, казалась не похожей на себя. Зато, наверно, здесь она больше чем где-нибудь походила на Тимку, который с головы до пят уродился в нее. Отец говорил: «Это к счастью». Но Тимка всеми силами старался, чтобы у него легла между бровями такая же, как у отца, складка, потихоньку ото всех трогал пальцем губу в ожидании усиков и очень досадовал, что его голубые глаза никогда не потемнеют, чтобы стать похожими на
черные, живые и проницательные, то веселые, то жесткие,  — отцовские.
        Чем был встревожен Виктор Сергеевич Нефедов перед последним выходом в море? Тогда Тимка не обратил на это внимания. Но, прячась в развалинах рыбокомбината, вспомнил и думал об этом, глядя на полосу горизонта за Каменным мысом, думал по дороге домой, думал сейчас…
        Он сидел тогда на стуле как раз около этажерки, а отец, повторив Тимке обычную инструкцию по поводу осторожности и послушания, одетый к походу, в застегнутой наглухо тужурке, с пистолетом на ремне, нервно ходил из угла в угол, опустив голову и время от времени кусая губы, словно был уже в каюте и мог не замечать сына.
        — Чего ты, пап?  — спросил Тимка.
        Отец остановился и, вскинув голову, долго смотрел на него, как бы туго соображая, что сказал Тимка.
        — Ах, ты про меня!..  — И снова зашагал по комнате.  — Есть одна неприятная загадка, Тимка… Третий раз мы меняем засаду и третий раз налетаем на крестоносца!
        — А вы смените еще раз!  — посоветовал Тимка.
        — В том-то и дело, что сменим…  — Отец посмотрел на часы.  — Однако нынче у нас, Тимофей, особое задание — ошибиться нам нельзя… Ну!  — И, пододвинув себе табурет, он присел, как садился перед каждым новым походом, чтобы рейс оказался удачным.
        — Какое задание, пап?  — спросил Тимка, но отец лишь похлопал его по плечу и поднялся.
        — Пора, Тимка. Если будет письмо от мамы… Впрочем, ладно.  — И, видя, что Тимка помрачнел, так как писем от мамы не было с того самого дня, когда она ушла на передовую, отец вздохнул, усмехнулся: — Задание это, Тимофей, касается главным образом не нас, не меня — я должен доставить по назначению одних людей… А потом, как всегда, затаимся где-нибудь под бережком… На ловца, ты это знаешь, зверь сам бежит!
        Они расстались у проходной. Отец, надвинув до бровей фуражку, зашагал по дощатому настилу к «БО-327» у причала, а Тимка остался у ворот проходной вместе с тетей Розой, женой штурмана Вагина с «БО-327», и ее дочкой Асей. Вагины, как и семья Нефедовых, жили в городке уже больше года. Отец каждый раз просил тетю Розу следить за беспризорным Тимкой, но той хватало своих забот, и Тимка благополучно избегал ее опеки. Тетя Роза была подругой Тимкиной матери, а вместе с Асей он проучился весь седьмой класс, но откровенно презирал ее за многие нетерпимые качества.
        Взбежав по трапу на корабль, отец приостановился и глянул в сторону проходной. Потом «охотник» привычно, без лишней суеты, как это делалось много раз, отошел, и тетя Роза, баюкая на руках шестимесячную Асину сестренку, увела Асю домой. А Тимка, по обыкновению, остался у ворот — ждать, пока «БО-327» не скроется вдалеке. И, хотя близ Каменного мыса он не мог разглядеть людей на палубе «охотника», ему казалось, что отец видит его до последней минуты.
        С тех пор пошли уже четвертые сутки.
        Задерживаться в своей квартире было теперь опасно. Тимка быстро оглядел вещи, которые, наверное, были дороги родителям, например бронзовая башенка, что хранилась матерью еще со дня ее свадьбы с отцом, но взять с собой эти вещи Тимка не мог. Он разыскал под кроватью рыболовные принадлежности отца, сунул в карман острый охотничий нож в отделанных чеканкой ножнах. Потом вытряхнул прямо на пол из чемодана, который готовился «на случай эвакуации», белье, носки, рубашки, свой праздничный костюм. Жуликам нечем было поживиться в этом чемодане. Чтобы скрыть тельняшку, расставаться с которой Тимка не собирался, надел вместо белой рубашки черный свитер.
        В кухне нашел кусок домашней колбасы, хлеб, завернул их в газету, сунул за пазуху под куртку. Взял с собой отцовский фонарик, натянул кепку и, больше не медля, шагнул к выходу.
        Солнце тем временем уже опустилось за горизонт, выставив над холмом неяркий багровый серпик, и сумерки в подъезде стали гуще. Веселый, шумный, когда-то наполненный голосами детей, перекличкою патефонов, дом казался неживым.

        МИЛЛИМЕТР

        Беленькая, румяненькая, пухленькая Ася Вагина была на целую голову ниже Тимки. За этот игрушечный рост ей придумывали десятки прозвищ: и Молекула, и Кнопка, и Карапешка, и Миллиметр… Но Карапешка относилась к своим прозвищам совершенно равнодушно и, кажется, была страшно счастлива, что уродилась такой маленькой, словно это давало ей особые преимущества перед одноклассницами. Мало того, если другие, нормального роста девчонки вели себя, как положено девчонкам в четырнадцать лет,  — Карапешка переняла у матери взрослые манеры, и, в то время как случайные люди принимали ее за второклассницу, она считала себя чуть ли не дамой. Даже косы Карапешка не носила, а подбирала волосы по-взрослому, валиком, что позаимствовала у Тимкиной матери. У нее была просто болезнь — перенимать все, что увидит или услышит. Одна эта взрослость ее при кукольной внешности была невыносима. Но Миллиметр ухитрилась нажить столько отрицательных привычек и качеств, что их с избытком хватило бы на три седьмых — «А», «Б» и «В» — класса.
        Тетя Роза была учительницей, преподавала старшеклассникам немецкий язык. А Карапешку свою начала обучать языку лет с шести, чем Кнопка, или Миллиметр, ужасно гордилась и никогда при встречах не говорила «здравствуй», а «гутен морген» или «гутен таг». Если ее спросишь, где Аня и Вера, не скажет по-человечески, что пошли купаться, а ответит буквально по учебнику немецкого языка: «Анна унд Вера баден». И к ее многочисленным прозвищам прибавилось еще три: Немка, Ундвера и Аннабаден.
        В одном подъезде с Аннабаден жила портниха Ангелина Васильевна. Ее всегда было слышно за квартал — Ангелина Васильевна вмешивалась в любое дело, касалось оно ее или не касалось: метет ли дворник улицу, везет ли мимо свою тележку мороженщица или кто-то вывесил для просушки белье во дворе. Начинала Ангелина Васильевна с того, что грозилась вырвать руки простофиле, который «так делает». Выяснялось, что делать все нужно наоборот… Особенно доставалось мужчинам. И когда скандал разгорался в полную силу, по мнению Ангелины Васильевны, зачинщиком скандала всегда был кто-то, а уж никак не она, и все всегда завершалось тем, что портниха грозилась привлечь своего соперника к ответственности, кричала: «Я тебе не жена! Ты свою жену иди называй так, а на меня не имеешь права!..» Муж у Ангелины Васильевны был, но жил он отдельно от нее, где-то в другом конце города. Раз в одну — две недели он с небольшим фибровым чемоданом возвращался к Ангелине Васильевне,  — как правило, под вечер, после работы. Но с тем же самым чемоданом убегал на следующее утро под неуемные крики Ангелины Васильевны. Мужу она не могла
сказать, что не жена ему, поэтому кричала немножко иначе: «Я тебе не какая-нибудь!.. Ты иди других называй так, а я тебе не какая-нибудь!..»
        Вот эта самая Ангелина почему-то влюбилась в Аннабаден, и в то время, как тетя Роза, отучив первую смену, задерживалась в школе на вторую, Ангелина Васильевна и Аннабаден вместе готовили себе ужин, вместе ходили в кино и на море купаться… Вполне естественно, что Аннабаден переняла вскоре ее самые худшие привычки и обзавелась еще одним прозвищем: «Я-тебе-не-жена».
        Тимка имел к Миллиметру особые претензии. Их отцы служили на одном корабле — хорошо, их матери были подругами еще до того, как родились Тимка и Миллиметр,  — ладно… Зачем она подчеркивала в разговорах: «Мы с Тимой… У меня и Тимы…»? Или звала на весь класс: «Тимоша!» — все равно что «Тимулечка». Игорь Надеин, с которым сидел Тимка, дважды за эту зиму переболел гриппом, и оба раза Карапешка, взяв свой портфель, как ни в чем не бывало пересаживалась к Тимке, после чего за Тимкиной спиной ее называли Нефедовой. Отколотить Аннабаден было не то что боязно — перед родителями, например,  — но как-то не солидно. Раз Тимка не выдержал и замахнулся на нее кулаком, а потом сам же и мучался: глаза у Миллиметра сделались при этом такие испуганные и так она сжалась вся, что Тимке показалось, он замахнулся не на взрослую девчонку, а на младенца. Вдобавок Миллиметр заплакала.
        Тимка шел к Вагиным без надежды увидеть кого-нибудь. Но это было последнее звено, которое так или иначе связывало его со «Штормовым». И, зная наверняка, что Вагины эвакуировались, Тимка не мог не заглянуть на улицу Челюскинцев, где они жили.
        Он издалека еще заметил непривычную брешь с той стороны улицы Челюскинцев, где недавно стоял красивый, с полукруглыми окнами и решетчатой аркой дом Вагиных. От развалин тянуло едким запахом гари.
        Багровый солнечный диск полностью скрылся за горизонтом, и быстро гасла робкая полоска зари над Семеновскими холмами.
        Тимка в полном одиночестве обошел развалины вагинского дома. Постоял на заваленной грудами кирпича и камня площадке, что служила когда-то внутренним двориком, прислушался, уловив откуда-то из темноты соседнего дома слабый, похожий на мяуканье писк. Подумал, что сейчас не время отыскивать заблудившегося в развалинах котенка. Но сделал шаг по направлению улицы и тут же снова остановился, потому что едва слышное мяуканье сразу перешло в неудержный, громкий плач. Тимка прошел назад и в углу, между полуразрушенной стеной соседнего дома и кирпичной оградой, увидел сидящую на кусках цемента Асю.
        Обратив к нему мокрое лицо и вздрагивая всем телом, она заплакала еще громче. Руки и ноги ее были в кровавых ссадинах.
        — Ты что…  — Он чуть не сказал: Карапешка.  — Ты что, Ася?!
        Хотел поднять ее. Она шевельнула губами, пытаясь что-то сказать, но у нее получалось только прерывистое, громкое:
        — А!.. а!.. а!..
        — Ася! Перестань, Ася! Слышишь?!  — прикрикнул Тимка и наконец поставил ее на ноги.  — Пойдем! Нельзя нам тут оставаться!
        — Не пойду!..  — ответила она сквозь слезы. И перестала плакать в голос, но долго еще всхлипывала, судорожно глотая воздух.
        Тимка достал из кармана носовой платок, и сам, потому что руки ее не слушались, кое-как утер ей лицо. Потом с трудом выяснил, почему она осталась в городе, не уехала.
        Когда им сказали, что нужно бежать к причалу, тетя Роза сунула Асе хозяйственную сумку, сама в одну руку подхватила чемодан, на другую — шестимесячную Олю, и они побежали к площади Свердлова, чтобы захватить с собой Тимку. Но у самой площади тетя Роза вспомнила, что позабыла дома узелок с молоком и фруктовыми соками для ребенка.
        Оставила чемодан Асе, велела ждать, а сама побежала опять на улицу Челюскинцев. Ася ждала ее в чьем-то подъезде час, другой, а потом, бросив сумку и чемодан, побежала следом. И увидела вместо дома эти развалины…
        — Хорошо…  — забормотал Тимка.  — Может, вы разошлись… А где ты вся так ободралась?
        — Я копала!..  — Ася снова заплакала в голос.  — Копала вот ту-у-т!  — протяжно выкрикнула она, показывая на развалины своего дома. И Тимке сделалось жутко. Она своими слабыми руками пыталась разобрать завал, что не просто даже для взрослых спасателей. Сколько она провозилась тут?
        — Дурочка!  — сказал Тимка.  — Может, она забыла, где оставила тебя, и побежала к причалу другой улицей! Я видел, как уходили корабли, там были женщины с детьми, и тетя Роза уехала! Конечно, уехала!  — повторил Тимка, хотя знал, что этого быть не может.
        Но слова его подействовали. Ася стала всхлипывать реже.
        — Пойдем,  — сказал Тимка.  — Скоро ночь, и надо торопиться.
        — А куда?!  — спросила Ася.  — Куда я теперь пойду?!
        — Ну, куда-нибудь! Поживешь пока у нас!  — предложил Тимка. Сначала предложил, а потом спохватился, что его дома тоже больше не существует, что ему, как и Асе, ночевать негде.  — Что-нибудь придумаем!  — добавил он.  — Пошли!  — И, схватив ее за руку, потащил в обход развалин, на улицу.

        Быстрые сумерки черной тенью заволакивали развалины домов, улицу, и они с трудом узнали в набежавшей на них женщине Ангелину Васильевну.
        — Господи! Мармышка ты моя!  — воскликнула та, прижимая к себе Асю.
        Этого прозвища Тимка еще не слышал. Видно, такой уж был Асин удел, что ей всегда давали прозвища.
        — Где мама?! Почему ты не уехала?!
        Тимка стоял в стороне, пока тетя Геля, как называла ее Ася, расспрашивала и охала, горестно зажимая ладонью рот. Ася повторила ей, что уже знал Тимка, и Ангелина Васильевна, как он, сказала, что Асина мать впопыхах могла забыть подъезд, где оставила ее. Потом ухватила обоих за руки.
        — Где же вам ночевать-то теперь?! Айдате со мной, к Ивану! (Так звали ее мужа). Нас там душ пятнадцать уже, но как-нибудь!
        Тимка уперся, когда она потащила его за собой, высвободил свою руку.
        — Вы Асю возьмите… а я не пойду,  — сказал Тимка.
        — Я с тобой!  — сразу испуганно перешла на его сторону Ася.
        — Да вы что?!  — Портниха растерялась,  — Чего это вы удумали?!
        — Ася пускай пойдет к вам, а мне нельзя,  — сказал Тимка.  — Я сын командира.
        — А я, Тим, дочь командира.  — упрямо возразила ему Ася.  — Мне тоже нельзя.
        Тетка Ангелина смотрела, смотрела на них и вдруг, обхватив ладонями лицо, заплакала:
        — Гос-по-ди! Гос-по-ди!..
        Все видел Тимка: как она кричит, как ругается, как хохочет, а как плачет — увидел впервые. Кинулся утешать:
        — Не плачьте, тетя Геля! Мы найдем, где ночевать! У нас есть где! А вас там много, все из-за нас могут…  — Он не договорил, потому что тетка Ангелина не слышала его сквозь плач. Повторил, когда она немножко успокоилась: — У нас есть где, мы найдем комнату!
        — Найдем, тетя Геля!  — как эхо, повторила Ася, словно и вправду она была взрослой, а тетка Ангелина маленькой.
        — Ага! Вот где ты!  — неожиданно раздалось над их головами.
        Тимка глянул через плечо тетки Ангелины и, схватив за руки ее, Асю, потащил их с улицы в чей-то двор. Но портниха удержала его.

        ПЕРВАЯ ВСТРЕЧА С ВРАГАМИ

        Это был Кравцов. Непонятно радостный, он перехватил тяжелые авоськи в левую руку, а правой потянулся к Тимкиному воротнику.
        — Вот где ты попался мне, щенок!
        Тетка Ангелина вдруг оттолкнула его, так что он с трудом удержался на ногах, и, наступая грудью вперед, поднесла к его лицу хищно растопыренные пальцы.
        — А ты кто такой, паразит?! Кто ты такой, жлоб несчастный?!
        Высказать ему все, что она могла, тетка Ангелина не успела. Со стороны площади Свердлова послышался нарастающий треск мотоциклетных моторов. Кравцов захохотал.
        Тимка опять схватил Асю за руку, тетку Ангелину за джемпер и увлек их под арку.
        — Бежим!
        В темноте узкого прохода они повернули направо, потом налево и с разбегу налетели на решетчатые чугунные воротя. Концы толстых пик упирались почти в самую арку, а на щеколде висел тяжелый амбарный замок.
        Тимка в злости рванул ворота на себя, но при этом лишь слабо звякнула щеколда. До войны здесь были какие-то склады. И наверное, Кравцов знал об этом тупике, неторопливо следуя за ними.
        — Куда вы от меня?! Самое время покалякать!
        — Уходи, пьяная морда!  — выкрикнула тетка Ангелина, делая шаг навстречу Кравцову.  — Уходи, а то сейчас буркалы выдеру!
        Тимка сжал в кармане рукоятку охотничьего ножа, плечом оттесняя тетку Ангелину в сторону.
        — Спекулянт!  — крикнул он пьяному Кравцову.  — Это вы нашу квартиру обокрали?! Вы! Еще ответите за воровство! Жулик!
        Где-то неподалеку смолк мотоциклетный мотор, послышались чужие, резкие голоса.
        — Ах, ты вот как закукарекал?!  — процедил сквозь зубы Кравцов и вдруг круто повернул назад, к выходу.  — Ну, погоди у меня!
        На каких-нибудь несколько секунд Тимка растерялся. А портниха бросилась выламывать чугунные ворота, потом — к Асе:
        — Что же это такое?! Что же это такое будет, голубушка ты моя?!
        — Солдаты! Эй, солдаты! Хайль Гитлер! Солдаты!  — послышался голос Кравцова от входа под арку.
        Тимка больно ухватил Асю за плечо:
        — Как сказать по-немецки «он коммунист»? (Ася растерялась.) Быстро!  — дернул ее Тимка.
        — Эр ист коммунист…  — отрапортовала Ася.
        — А бандит?!
        — Бандит!  — испуганно выдохнула Ася; Тимка бросился к выходу.
        Приставив к стене авоськи, Кравцов орал во все горло:
        — Сюда! Солдаты, сюда! Немцы!
        Похоже, что его заметили. Когда Тимка вылетел из-под арки, он, призывно взмахивая руками, бросился кому-то навстречу:
        — Сюда! Хайль Гитлер!
        Тимка с ходу подставил ему ножку, и Кравцов, от неожиданности вскинув руки, всей тяжестью грохнулся на мостовую.
        — Эр ист коммунист!  — крикнул Тимка.
        От перекрестка бежали два немецких солдата с короткими черными автоматами в руках. Кравцов вскочил на ноги, ругнулся, и в то время когда он схватил Тимку за плечо, мальчик вцепился в его пиджак.
        — Стоять! Стоять!  — закричали немцы.
        От удара в грудь Тимка выпустил пиджак Кравцова и отлетел к стене, но тут же снова бросился на противника, не переставая кричать немцам:
        — Эр ист коммунист! Эр ист коммунист!
        Кравцов занес кулак, чтобы на этот раз ударить в лицо. Но передний немец уже взмахнул автоматом, и звука удара Тимка не слышал, но Кравцов опять грохнулся на мостовую.
        — Эр ист коммунист!  — снова повторил Тимка.  — Бандит!
        — Поганое отродье!  — выкрикнул Кравцов, пытаясь вскочить на ноги.
        Подбежавший вторым немец пнул его сапогом в лицо, ловко подхватил под руку и бегом поволок по мостовой назад, к перекрестку.
        — Эр ист коммунист!  — на всякий случай еще раз повторил Тимка первому солдату; тот одобрительно засмеялся, оглядывая его из-под надвинутой до бровей каски.
        — Гутен кнабе!  — Он погладил Тимку по голове.  — Зер гутен!  — И, грохоча тяжелыми сапогами, побежал догонять своего приятеля.
        На перекрестке опять взревел мотоциклетный мотор.
        Тимка вгляделся в темноту арки. Почти у выхода на тротуар стояли, испуганно прижавшись к стене, Ася и Ангелина Васильевна.
        Тимка подобрал сбитую Кравцовым кепку.
        — Чего это он сказал, Ася?
        — Хороший мальчик, очень хороший,  — перевела Ася.
        — Вот гад!  — выругался Тимка, очищая кепкой брюки и куртку.
        — Чего ты ругаешься?  — грустно упрекнула Ася.
        — На гадов можно,  — успокоил ее Тимка.
        Они думали, что Ангелина Васильевна опять заплакала, но, когда хотели отнять ее руки от лица, увидели, что она беззвучно смеется.
        — Как его, сударика нашего, приласкали! «Хайль Гитлер»!
        Ася тоже неуверенно заулыбалась в ответ.
        — Тетя Геля, вы идите, пока еще можно,  — сказал Тимка.  — А мы с Асей придумаем что-нибудь.
        Звук мотоциклетных моторов раздавался уже где-то в другом конце города. Ангелина Васильевна перестала смеяться и неожиданно всхлипнула:
        — Ох, господи! Нервушки мои… Пацаны вы мои несчастные…
        — Бегите, тетя Геля, мы тоже,  — повторил Тимка.
        — Погоди!  — Ангелина Васильевна быстро схватила кравцовские авоськи.  — А ну, идемте куда-нибудь, посмотрим, что он тут…
        Они забежали в соседний подъезд, где был проход на параллельную улицу. В авоськах оказались рыбные консервы. Ангелина Васильевна хотела все их оставить Асе и Тимке — они воспротивились. Набили ей через верх одну авоську и заставили взять еще несколько банок в руки.
        — Вас там, теть Геля, много!  — приговаривала Ася, стараясь втиснуть в карманы ее джемпера еще две банки.  — А нам хватит…
        Ангелина Васильевна опять заплакала и поцеловала обоих, что Тимка, в общем-то, впервые стерпел от чужого человека.
        — Улица лейтенанта Шмидта, четырнадцать!  — сказала Ангелина Васильевна на прощанье.  — Вы, если что, приходите: Шмидта, четырнадцать! Горе мое, деточки!..
        — Ладно, теть Геля, придем!  — пообещал Тимка. И Ася повторила, как эхо:
        — Придем, теть Геля…

        В СТАРОМ УБЕЖИЩЕ

        Тимка огляделся, когда они остались вдвоем. Он мог предложить Асе только одно: пробираться к морю, в развалины рыбокомбината, где сам уже провел почти сутки.
        — Больно, Тимош!  — пожаловалась Ася, когда он хотел увлечь ее вниз по улице Челюскинцев, к бухте.
        Пока делили консервы, он дал ей подержать авоську и только теперь спохватился, что кожаные ремешки тяжелой сумки режут и без того в кровь изодранные ладони Аси.
        Взял у нее сумку. Ася подула на ладонь, успокаивая боль. Надо было чем-то помочь ей. К тому же в одних сандалиях на босу ногу, в ситцевой кофточке без рукавов и короткой юбке ей не согреться в развалинах, особенно перед рассветом, когда выпадает роса.
        — Иди за мной!  — Тимка шагнул в подъезд и через внутренний двор, через две сорванные с петель двери зашагал на параллельную улицу.
        Ася молча семенила сзади. У выхода на улицу Разина Тимка жестом велел ей остановиться. В проеме входной двери, опершись грудью на тяжелую, толстую палку и глядя куда-то вверх по-над разрушенными зданиями, стоял бородатый, седой и недвижный, как статуя, старик. Должно быть, он вышел из дому впервые за много месяцев: раньше Тимка никогда не видел его на своей улице.
        — Дедушка…  — позвал он. (Тот медленно, тяжело оглянулся.)  — Немцев там не видно?  — спросил Тимка.
        — Не видать…  — глухим, дрожащим голосом ответил старик.  — Должно, разведка была… Ночью они не войдут… Ждите утром, внучата… Дожили!..  — сказал старик, и голова его затряслась.
        Никогда не видел Тимка, чтобы взрослые так вдруг, так открыто плакали. И Ася невольно прижалась к нему сбоку.
        Тимка не знал, что можно сказать этому седому, старому человеку. Что еще не все кончено? Что наши вернутся?.. Тот и без него наверняка знал это.
        — Ты подожди меня здесь,  — шепотом предупредил он Асю, но та сразу крепко ухватилась за его рукав.
        — Не буду, Тима! Я уже раз осталась!..  — Из глаз ее опять могли брызнуть слезы, и Тимка понял, что оставлять ее одну нельзя.
        Старик опять глядел в неприветливое, темное небо над развалинами. Тимка незаметно положил на кирпичный приступок две банки консервов, чтобы, когда тот оглянется, увидел их,  — больше он ничего не мог сделать для старика.

        В подъезде своего дома Тимка снова передал сумку Асе, правой рукой стиснул в кармане рукоять ножа, левой включил фонарик и чуть не попятился, увидев перед собой мать Кравцова. В черной монашеской юбке до пят, в черной кофте и черном платке, повязанном низко на глаза, она выглядела колдуньей.
        — Идем!  — приободрил Асю Тимка, верно полагая, что Кравцов домой вернется не скоро. Если вернется.
        — Федора не видел?  — спросила старуха, когда они уже ступили на лестницу и отвели от нее луч фонарика.
        Тимка остановился.
        — Видели!  — Он осветил ее.  — Федор там с немцами целовался, «Хайль!» кричал! Он что у вас — подлец?
        Лицо старухи перекосилось от злости. Что она хотела сказать — осталось тайной! Старуха увидела свою авоську.
        — А это у вас откуда, а?!
        — А это нам Федор Николаевич одолжил,  — нахально соврал Тимка.  — Его там фашисты на мотоцикле раскатывают — зачем она ему?  — И они побежали вверх, на второй этаж.
        — Ироды!  — выкрикнула Кравцова.
        — А ваш Федор — жлоб!  — ответила ей сверху Ася, уже переняв у тетки Ангелины это новое выражение.
        Кравцова что-то забормотала в ответ и побежала на улицу, искать сына.
        Тимка заторопился. Дразнить Кравцову ему, конечно, не следовало. Но Тимка просто не удержался.
        Время от времени подсвечивая себе фонариком, он вытряхнул из рюкзака рыболовные принадлежности, скомкав, сунул туда габардиновый плащ отца, вышитую подушечку с дивана. Верблюжьи одеяла украли, но два байковых сохранились. Тимка бросил их Асе, чтобы втолкала в рюкзак. Миллиметр слушалась беспрекословно.
        Надо было одеть ее как-то потеплей. Но о материных платьях думать не приходилось. Даже Тимкины брюки волочились бы за ней по земле… Представив себе эту картину, Тимка спохватился, что брюки можно подвернуть. Бросил ей свои лучшие, от праздничного костюма, нашел клетчатую рубаху, серую шерстяную безрукавку.
        — Переодевайся!
        Миллиметр, сидя на корточках у рюкзака, боязливо съежилась.
        — Чего ты, Тим?..
        — Я сказал: переодевайся!  — прикрикнул Тимка.
        Ася взяла рубаху и стала натягивать поверх грязной кофточки.
        — Кофту можно бы скинуть!  — заметил Тимка.
        — Я потом…  — виновато всхлипнула Ася, запихивая брюки и шерстяную безрукавку в рюкзак.
        Тимка хотел высказаться по поводу ее неуместной стыдливости, но нельзя было тратить время. Он отыскал в кухне аптечку: вату, бинты, йод — и, вскинув большой отцовский рюкзак за плечи, подхватил авоську с консервами.
        — Идем!
        Ася, нырнув за его спину, затолкала подол рубахи под юбку.
        На лестнице и в подъезде никого не было.
        А на улице уже темнела глухая, тревожная ночь. Ниточка догоревшей зари едва просматривалась над Семеновскими холмами, и где-то далеко-далеко мерцали над горизонтом неяркие всполохи. Слух улавливал чуть слышные отзвуки канонады с той стороны.
        До самой бухты шли молча. Тимка вышагивал впереди. Ася, то чуть отставая, то бегом догоняя его, едва поспевала следом.
        Около развалин рыбокомбината Тимка сбросил рюкзак на землю, немножко передохнул. Хорошо, что он отыскал это убежище…
        Предупредив Асю, чтобы не разгибалась и не делала лишних движений, он втолкнул ее в низенький лаз под каменной плитой, сунул к ее ногам рюкзак, авоську с консервами, влез сам и передвинул деревянную балку над головой так, что она прикрыла вход.
        Дальше передвигался, переставляя сначала рюкзак, потом авоську, потом за руку уводил вперед на полтора — два метра Асю.
        Наконец они оказались под косо лежащей плитой, где хоть и нельзя было разогнуться, но хватало места, чтобы сесть и даже вытянуться на земле, когда придет время спать. Зажгли фонарик.
        — Не обвалится?..  — тихо спросила Ася, тронув каменную плиту над головой.
        Тимка пожал плечами:
        — С какой стати…  — Он вытащил из рюкзака плащ, одеяло, подушечку, велел расстелить на земле плащ и одно одеяло поверх него. Потом уселся лицом к темному проходу в развалинах.  — Надень брюки, подверни. И надень безрукавку. Будет холодно. Грязное свое сними.
        Минуту — другую не слышал за спиной никакого движения. Потом, что-то такое сглотнув, Ася зашуршала одеждой. Потом сказала:
        — Все…
        Когда он обернулся, она сидела в его широченных брюках, затянув кожаный ремень узлом на боку. И, обняв колени руками, глядела исподлобья, словно бы выжидая, как он воспримет ее новый наряд. Но с началом бомбежек многое переменилось, и то, отчего раньше он, может, хохотал бы до слез, теперь почти не вызывало веселья.
        — Давай помажу…  — отводя глаза в сторону, чтобы она не заподозрила насмешки, предложил Тимка и вытащил из рюкзака йод, бинты, вату.
        Ася отказалась от его помощи. Тихо ойкая, сама прижгла ссадины, бинтовать, чтобы скорей зажило, не стала.
        Пока шли сюда, пока устраивались, пока Миллиметр занималась царапинами — все так или иначе отвлекало обоих. Но когда Ася отдала Тимке йод и, обхватив руками колени, уставилась в каменную плиту перед собой, откуда-то навалилась гнетущая тишина.
        Тимка подумал, что надо бы экономить энергию… Но выключить фонарик не решился. Окликнул:
        — Ася…
        Она посмотрела на него. И глаза у нее были мокрыми.
        — Ты сегодня ела что-нибудь?
        Она покачала головой:
        — Я не хочу, Тима…
        — Да ты через не хочу!  — оживился Тимка. Сидеть и молчать в этом каменном мешке было тягостно.  — Я тоже не хочу, но давай поедим. Еще неизвестно, что завтра, а нам нужны силы…  — Он выложил из-за пазухи сверток с колбасой, хлебом, достал нож и принялся энергично вскрывать щуку в томате.
        Утерев тыльной стороной ладони глаза, Ася развернула газету, вытряхнула из нее крошки и разложила на одеяле, так что получился вполне аккуратный стол. Этого у девчонок не отнимешь: хоть в походе, хоть на каком-нибудь пикнике в лесу, хоть даже в такой вот каменной западне — они все устраивают аккуратно.
        Нарезав кружочками колбасу, Тимка вспомнил, что вовремя не подумал о ложках, обстругал для Аси какую-то щепку. Сам, чтобы подать пример, зачерпнул щуку ножом. Ася неприметно вздохнула, глядя на него.
        — Не ешь с ножа.  — Подала ему щепку.  — Злой будешь…
        — А ты?  — удивился Тимка, увидев, что она, забрав у него нож, сама не следует своему правилу.
        — Я не умею злиться,  — сказала Ася. И добавила после паузы: — Даже когда меня обижают…
        — Я тебя не обижаю…  — зачем-то оправдался Тимка.
        — Ты нет…  — согласилась Ася.  — Но раз ты хотел меня ударить.
        Тимка заерзал на одеяле.
        — Это я так, нечаянно, Ася… Я не хотел…
        — А я ничего…  — тихо сказала Ася.
        Теперь в свою очередь неприметно вздохнул Тимка: оказывается, рано или поздно за все, в чем ты виноват, приходится отвечать.
        Поели сколько смогли. Тимка объяснил Асе насчет фонарика. Ася уложила в головах подушку и свернутый вчетверо рюкзак, предварительно засунув его в свою вывернутую наизнанку кофточку. Когда легли и укрылись, Тимка пристроил возле себя нож и выключил фонарик.

        НОЧЬ

        Он здорово устал за последние двое суток, но сон к нему не приходил. Мрак над головой сначала казался непроглядным, потом замерцал какими-то желтыми вытянутыми кругами и задвигался, то как бы удаляясь от него, то снова приближаясь вплотную.
        Когда грянула война, первый день ее показался Тимке радостным. Мать тогда заплакала. А Тимка завидовал отцу, что тот будет громить немецкие субмарины, добывая победу на море. И жалел, что сам будет вынужден глядеть на войну со стороны… Потом ушла на фронт мать, появились в госпитале раненые, появились первые красноармейские могилы на кладбище, и война как-то сразу, в несколько дней, приблизилась.
        Он думал, что Ася уже спит. А она вдруг спросила:
        — Кто такой крестоносец, Тимоша?..
        Так отец называл немецкий эсминец, с которым ему. приходилось встречаться на заданиях. «Штормовой» не мог противостоять эсминцу и не искал боя с крестоносцем. И это про него говорил отец, что появляется он именно в тех местах, где выходит на поиск «Штормовой». Тимка объяснил в двух словах.
        — А где ты про него слышала?
        — Твой папа с моим разговаривали.
        — Когда?
        — Перед этим разом… Вот сейчас, когда не вернулись…
        — Мало ли что не вернулись!  — возразил Тимка.  — Может, ушли на другую базу. А что они еще говорили?
        — Они спорили,  — рассказывала Ася.  — Твой папа говорит: «Крестоносец появляется и уходит, как будто ему надо только увидеть нас…» Говорит: «Может, он этого рейса ждет?»
        — А дальше?  — Тимка насторожился.
        — Папа говорит: «Не пойму». А твой папа: «Но ведь груз мы доставили раньше!» А мой папа тогда подумал и сказал: «Но ведь после этого мы сменили половину экипажа…» Так я говорю?  — спросила Ася.
        — Так, так!  — поспешил заверить ее Тимка.
        — А твой папа тогда,  — продолжала Ася,  — прямо вспылил, говорит: «Фантазия, бред! Чтобы из нашего экипажа?! Не может быть, не укладывается в голове, даже подумать стыдно!»
        — Так…  — рассеянно повторил Тимка.
        — А мой папа отвечает: «У меня тоже не укладывается…» Они помолчали, и все.
        Тимке показалось, что в темноте слышно, как он думает. Чего боялся отец?.. Груз, который они доставили раньше,  — об этом Тимка слышал впервые. Но тогда люди, которых они должны были, по словам отца, доставить на место в этом последнем рейсе, и тот груз имели какую-то связь между собой. А при чем тут был крестоносец и экипаж «охотника»?..
        — Тимоша…  — позвала Ася.
        Тимка шевельнул рукой, давая знать, что слушает.
        — Ты не зови меня Немкой…  — жалобно попросила Ася.  — Мне стыдно, что я учила немецкий.
        — Вот еще!  — возразил Тимка.  — Нам уже раз помогло, что ты учила!
        — Все равно,  — сказала Ася.  — И никак не зови, ладно? Зови Асей.
        — Ну вот…  — Тимка заворочался.  — Я тебя и не звал почти… Несколько раз, может. Но тогда и ты меня не зови Тимошей.
        — Почему?  — удивилась Ася.
        — Ну, Тимка, да и все. Что я — маленький?
        Ася долго молчала, раздумывая над этим. И вдруг стала вздрагивать, потому что заплакала.
        — Чего ты, Ася?
        — У меня, Тима, теперь никого нет…  — сказала Ася.
        — Ну вот!  — Тимка рассердился.  — Отцы у нас вместе!
        — А мама?  — Ася плакала горестно, как плачут маленькие дети.
        — Ничего ты еще не знаешь про маму!  — грубо сказал Тимка.  — Она теперь где-нибудь в тылу! У нее же еще Оля. А моя мама на фронте и не написала ни разу…  — Тимка не выдержал тона и закончил уже сорвавшимся голосом, чуть слышно.
        Ася уловила это и мало-помалу успокоилась. Потом сказала:
        — Мы теперь только вдвоем, Тима… Я тебя буду звать Тимой, ладно? Ты не бросай меня, хорошо?
        — Ладно,  — сказал Тимка,  — хорошо… Ты спи, Ася.
        И она вскоре уснула, время от времени вздрагивая спросонок. А Тимка долго еще думал, глядя в мерцающий, подвижный мрак над головой.
        Ася обхватила во сне его руку, и он старался не шевелиться, чтобы не разбудить ее.
        Планы, что складывались в его голове днем, рухнули.
        Он думал: где-нибудь раздобудет винтовку или автомат, патроны — стрелять отец его научил,  — полоснет очередью по какому-нибудь главному их штабу в городе, потом отступит сюда, в развалины, и будет биться до последнего патрона… чтобы отец или мать, если они живы, услышали когда-нибудь, что Тимка их погиб с достоинством…
        Теперь на его ответственности была Ася, девчонка… Вдобавок, Миллиметр, хотя прозвище это, оказывается, обижало ее…

        ПЕРЕМЕНА СОБЫТИЙ

        Он не заметил, когда уснул. А проснулся перед рассветом. Возможно, что его напряженные чувства уловили нечаянный всплеск весла или сказанное вслух слово… Но проснулся он от какого-то смутного беспокойства. Осторожно высвободил у Аси руку, вылез, чтобы не потревожить ее, из-под одеяла и, прихватив с собой нож, на ощупь пробрался к выходу.
        Неслышно передвинул деревянную балку над входом, выбрался наружу и сел, вглядываясь в темноту.
        Городок будто вымер — до того тихо было кругом. Легкий туман над бухтой он видеть не мог, но чувствовал его характерную влажную прохладу.
        Узенький лунный серп в небе трудно было отыскать, но вода близ правого берега бухты фосфорилась. И в этом едва уловимом свечении было что-то непонятное, что заставило Тимку до предела напрячь зрение. Минуту или чуть больше он не дышал, вглядываясь в прибрежную полосу бухты, и вздрогнул, различив на воде овальную, правильной формы тень. Сомнений быть не могло — это она привлекла его внимание. Тень медленно двигалась вдоль берега!
        Тимка нырнул в убежище. Ударяясь то плечом, то коленкой, прошмыгнул по лабиринту завала к Асе. Потряс ее за плечи.
        — Ася! Проснись, Ася!  — И удержал ее, когда она, ойкнув, хотела вскочить на ноги.  — Осторожно! Не шуми!  — предупредил Тимка.  — Там кто-то идет с моря! Вдоль берега! Ты поняла?..
        Поняла Ася или нет, но уже торопливо, на ощупь сматывала одеяла, подушку, плащ.
        — Зачем?!  — попытался удержать ее Тимка.  — Я пойду посмотрю кто, и вернусь!
        — Я с тобой!  — дрожа спросонок, пробормотала Ася, и Тимка подумал, что, в общем-то, ей будет страшно здесь одной… Подхватив одежду, постель, консервы, не зажигая фонаря, выбрались наружу.
        Тень приблизилась к самому берегу и стала едва различимой. Тимка усадил Асю на камень рядом с убежищем, откуда сам вглядывался в светящуюся полосу воды, шепнул, чтоб укуталась одеялом, и скользнул между развалин по направлению к бухте.
        Кто мог так осторожно красться в оставленный город? Немцы ворвались накануне, оглушая треском мотоциклетных моторов, криками. А если свои? Кто? Откуда? Зачем?
        Тимка оказался рядом с водой в ту минуту, когда нос шлюпки ткнулся в прибрежную гальку и кто-то неслышно спрыгнул на берег.
        Тимка замер. И те, что остались в шлюпке, и тот, что с концом фалиня[1 - Фалинь — конец троса.] выскочил на прибрежную гальку, затаились на минуту, вглядываясь в темноту, словно чувствуя присутствие Тимки. Это были наши. Во всяком случае, если судить по форме… Тимка шагнул вперед.
        — Стой!  — приглушенно окликнули его из шлюпки, и сразу щелкнул курок нагана.  — Кто идет?!
        — Это я!  — Тимка остановился.  — Свой!
        — Один? А кто рядом?!
        Тимка невольно оглянулся по сторонам.
        — Я один, рядом никого нет!
        — Пацан!  — удивленно проговорил кто-то на шлюпке.
        — А ну подойди ближе!  — строго скомандовал первый голос.
        Тимка ступил на гальку.
        — Кто такой? Откуда? Почему здесь?
        — Тимка я! Нефедов!
        — Ба! Да это пацан командира!  — опять удивленно вмешался второй голос.
        И только теперь Тимка спохватился, что голос первого принадлежал боцману со «Штормового», дядьке Василю. И в человеке, стоящем на берегу, он узнал краснофлотца, которого два или три раза видел на «охотнике».
        — Почему ты здесь?  — не дал ему опомниться боцман.
        — Мне больше негде. Я прячусь…  — сказал Тимка.
        — В городе гитлеровцы?
        — Кажется, нет. Залетали вечером на мотоциклах — разведка, ушли. Наверно, войдут утром…
        — А где наши?
        — Были на холмах. К вечеру там все стихло…
        — Так…
        В шлюпке тревожно замолчали. Кто-то выругался сквозь зубы.
        — Катера ушли?
        — Да, после обеда…  — ответил Тимка.
        — Город окружен?
        — Наверно…  — Тимка помедлил.  — Берегом никто не эвакуировался.
        В шлюпке опять воцарилось короткое молчание.
        Краснофлотец на берегу переступил с ноги на ногу.
        — Что собираешься делать?  — спросил боцман.
        — Не знаю… Возьмите меня с собой,  — негромко попросил Тимка.
        Краснофлотец, что стоял, держа в руках фалинь, показал головой в сторону шлюпки: мол, забирайся…
        — Давай!  — сказал боцман.
        — А я не один…  — Тимка запнулся.
        — Как это?! Только что говорил…
        — Ася со мной! Она там, в развалинах!  — Он показал в темноту за спиной.  — Ася Вагина. Штурмана дочка!
        — А почему ее не увезли? Мать где?
        — Мама ее… Побежала с младшей за молоком… А дом разбомбили… Не вернулась…
        — Ясно…  — угрюмо проговорил боцман. Кто-то опять выругался сквозь зубы.
        — Давай тащи свою Асю…  — проворчал боцман. И, не сдержав раздражения, приказал: — Быстро!
        Тимка метнулся вверх по берегу. Ася, держа в руках пожитки, сразу пошла навстречу. Краснофлотец помог им забраться в шлюпку и, оттолкнув ее, впрыгнул сам.
        Вещи запихали под носовое сиденье. Боцман велел ребятам пройти на корму. На сиденьях, между краснофлотцами, лежал расчехленный рангоут: мачта и парус.
        — Весла!  — негромко скомандовал боцман.  — Обе табань![2 - Табань — греби назад.]
        Кормой вперед отошли на глубину.
        — Обе — на воду!  — скомандовал боцман.
        И, на секунду приостановив движение, шлюпка пошла носом вперед. Ася и Тимка устроились на кормовом сиденье, у ног боцмана. Тимка оглянулся.
        — Близко к берегу не держите, дядя Василь, вода светится, и шлюпку видно.
        — Ясно…  — коротко ответил боцман и, переложив руль влево, круто взял прочь от берега, на середину бухты.
        Гребли четверо. Один краснофлотец остался впередсмотрящим, боцман командовал на руле. Два весла лежали вдоль бортов без применения.
        Тимка понимал, о чем хотела спросить, глядя на него, Ася. Но отводил глаза в сторону и сам не спрашивал ни о чем. Во-первых, потому, что не время было затевать посторонние разговоры. А во-вторых, потому, что краснофлотцы, будто сговорившись, ни одним словом не обмолвились об их отцах и сосредоточенно смотрели за борт, когда Ася пыталась поймать их взгляды…
        Весла опускались и выходили из воды без всплеска. Не звякнула на гребке ни одна уключина. Только негромко и однообразно журчала под форштевнем вода.

        БОЦМАН ГОВОРИТ

        Когда прошли Каменный мыс, ощутимо потянул ветер. Боцман держал курс прямо — в открытое море. Скомандовал:
        — Грести ровней! Р-раз!.. Р-раз!..  — И надолго замолчал, глядя из-под нахмуренных бровей в грязно-серую мешанину предутреннего тумана. Мятая бескозырка его была натянута глубоко на лоб и затылок, обветренные губы потрескались, небритое лицо заросло жесткой рыжеватой щетиной. Он да еще краснофлотец, что был впередсмотрящим, сидели в теплых фланелевках. Гребцы побросали их на рангоут и, засучив рукава тельняшек, почти касались грудью колен, когда заносили весла, потом откидывались на спину.
        Небо заметно серело над головой. Звезды пропали, и крепчавший ветерок должен был вот-вот разогнать остатки тумана.
        — Грести ровно!  — повторил боцман.  — Я буду говорить.
        Он помолчал, шевельнув сдвинутыми к переносице бровями, и стало слышно, как журчит вода под форштевнем и вдоль бортов шлюпки.
        — Сначала я буду говорить для вас, пацаны!  — глядя вперед, поверх голов Аси и Тимки, сказал боцман.
        Остальные, даже впередсмотрящий, как по команде, посмотрели на них.
        — Было это еще вчера… к закату…  — начал боцман. И, втянув через нос воздух, продолжал отрывистыми, короткими фразами: — Прижал нас крестоносец под бережок! Словно из-под земли выскочил. И был бой… «Штормового», пацаны, уже нет. Погиб «Штормовой».  — Боцман опять помолчал.  — Штурман Павел Алексеевич Вагин был уже ранен, когда мы высаживались на берег… А там нас встретили снова. Оттерли к воде. Мы дрались, но у нас кончились патроны. И как стемнело, командир Виктор Сергеевич Нефедов приказал нам уходить. Сам и еще Гриша Макеев остались прикрыть нас… Вот.  — Боцман, совсем как это делал Тимкин отец, куснул губы.  — Не хочу обманывать, пацаны. Считаю: отцы ваши пали смертью храбрых в бою с захватчиками.  — И он спросил у остальных: — Так я говорю?
        — Так…  — глухо ответили краснофлотцы.
        Ася, белая как полотно, медленно сползла с сиденья на ребристое дно шлюпки и, уткнувшись лицом в кулаки, тихонько застонала, потом заплакала.
        — Это, сестренка, уже ни к чему!  — резко сказал правый загребной, коричневый от загара, с выцветшими, почти белыми волосами.
        — Пусть поплачет!  — возразил ему усатый левый загребной, шевельнув желваками на бугристых, туго обтянутых скулах.
        Тимка посмотрел в сторону горизонта, и хорошо, что с весла правого загребного сорвалась вода, плеснула Тимке в лицо. Он утер ее рукавом.
        — Помоги ей,  — сказал боцман Тимке.
        Тимка поднял Асю и усадил рядом. Она ткнулась в его плечо и, задержав дыхание, судорожно проглотила слезы.
        — Я сейчас…  — кривя непослушные губы, сказала она всем.  — Я сейчас… перестану…
        — Ничего…  — сказал боцман.  — Твой батька был настоящим человеком… Как и Виктор Сергеевич, командир. Они оба были настоящими.
        Ася глотнула воздуха и снова задержала дыхание.
        Работая веслами, то наклоняясь вперед, почти до колен, то Откидываясь назад, на спины, краснофлотцы опять сосредоточенно глядели в воду.
        — Теперь слушайте все!  — предупредил боцман.  — Буду говорить еще. Оружия у нас, можно сказать, нет.  — Он кивнул на дно шлюпки, где лежали четыре винтовки без патронов.  — Догонять своих морем — нельзя. Верная крышка. Чем ближе мы будем к своим, тем больше шансов налететь на немецкие катера или попасть под пулемет «мессера». Считаю более верным идти в тыл к немцам. Земля все равно наша. Вернемся к Летучим скалам… Где погиб «Штормовой». Там близко лес, болота. Будем пробиваться через лес. Оружие, патроны добудем.
        Летучие скалы… Отец любил это место. Прошлым летом несколько раз уезжали туда на воскресенье: автобусом, попутными машинами… А однажды, когда к ним присоединились Вагины, и Ася тоже,  — на глиссере…
        — Так я говорю?!  — спросил боцман.
        И краснофлотцы ответили ему:
        — Так.
        — Тогда шабаш!  — скомандовал боцман.
        Весла легли на сиденья, гребцы закрепили их вдоль бортов.
        — Поставить рангоут!
        Краснофлотцы впятером установили мачту. Боцман убрал кормовой флаг и сменил румпель.[3 - Румпель — рукоятка руля.] Когда подняли паруса и уселись на дне шлюпки, как это положено, лицом к парусу, боцман скомандовал:
        — К повороту!..
        Фок[4 - Фок — основной парус.] заполоскал, потеряв ветер. Зато выброшенный влево кливер[5 - Кливер — вспомогательный парус.] напрягся, как тугой барабан, и, слегка кренясь на левый борт, шлюпка понеслась к далеким Летучим скалам…
        Краснофлотцы натянули фланелевки.
        Ася и Тимка пересели на дно шлюпки. Ася уже не плакала. Но глядела куда-то мимо Тимкиного плеча и время от времени судорожно поджимала губы, чтобы сдержать всхлип.
        — Боцман!  — позвал костлявый и горбоносый, стриженный наголо краснофлотец, который сидел до этого на веслах справа. Из-под тельняшки на груди его выбивались черные волосы.  — Плесни воды.
        Боцман вытащил из-под сиденья небольшой анкерок.[6 - Анкерок — бочонок.] Тимка помог ему налить воды в черпак.
        — Жратвы нет — хоть попить,  — сказал горбоносый.
        Ася всхлипнула:
        — А у нас есть жратва…
        — Что же ты скрывала, сестренка?!  — уставился на нее черный, как негр, с белыми волосами краснофлотец, который был, пока шли на веслах, правым загребным.  — Утаить хотела? Не по-флотски!
        — Она хотела от тебя утаить, а с нами поделиться,  — сказал усатый.
        Ася улыбнулась непослушными губами, потом заплакала, потом обмахнула слезы и то ли тихонько засмеялась, то ли всхлипнула.
        — У нас много!  — похвалилась она.
        Тимка показал:
        — Под сиденьем, в сумке!
        Выяснилось, что у них было пять банок щуки в томате, восемь банок сазана, четыре куска хлеба и несколько пластиков колбасы.
        — Тут и взаправду пировать можно!  — обрадовался впередсмотрящий.
        Боцман кашлянул.
        — Пировать будем после. Два хлеба пацанам, два поделить. Открой четыре банки сазана, остальные спрячь, Нехода. Путь долгий.
        — Мы не будем!  — сразу вмешалась Ася.  — Мы не хотим есть.
        Тимка поддержал ее. В конце концов боцман велел два куска хлеба и четыре пластика колбасы спрятать для них. Впередсмотрящий Нехода аккуратно завернул еду в газету и велел открыть не четыре, а три банки сазана.
        — Перекусите потом,  — сказал он Тимке и Асе.  — Мы, признаться, вторые сутки без крохи во рту…
        Тимка и Ася хотели протестовать: было очень стыдно, что им оставили половину хлеба, но чернокожий правый загребной, подняв кверху указательный палец, напомнил:
        — В шлюпке командует боцман.
        — Ладно, вы хоть это захватили!  — похвалил Нехода.
        — А это не мы,  — сказала Ася. Плакать она уже не плакала, но спотыкалась на каждом слове и, глотая спазмы, делала неожиданные паузы.  — Это один Кравцов там грабил для немцев, а Тима отнял…
        И все одобрительно посмотрели на Тимку.
        — Зря мы повернули!  — сказал пятый краснофлотец, который был на веслах слева, самый молодой, улыбчивый, похожий на юнгу.  — Надо было сходить в город! Там сейчас все эти кравцовы повылазили! Шлепнуть бы одного — двух, а уж тогда — в море!
        Боцман хмуро вздохнул и не ответил, глядя в светящийся горизонт.
        Когда разделили хлеб, колбасу (горбоносый отвернулся при этом, а Нехода, накрыв пайку ладонью, спрашивал его: «Кому?»), до блеска вычистили и выкинули за борт жестянки из-под сазана, боцман сказал:
        — Если нас перехватят в море — нам крышка, но если будем жаться к земле — засекут береговые посты, и крышка наверняка. Потому, решаю, будем двигаться открытым морем. Других предложении нет?
        Других предложений не было.
        Ветер туго напряг паруса, и шлюпка в стремительном крене ощутимо прибавила ходу, когда боцман переложил руль, забирая глубже в море.

        КРЕСТОНОСЕЦ

        Взошло солнце, и длинные, пологие волны засверкали в его лучах переливчатыми холодными бликами.
        Ветер с рассветом ослабел, но шли в почти полный бейдевинд, то есть при попутном ветре, почти с кормы, и шлюпка ходко резала волну за волной, оставляя позади широкую полосу водоворотного следа, хотя, если смотреть в сторону горизонта или на кого-нибудь в шлюпке, она казалась недвижной. К этому времени Тимка уже как следует разглядел всех и знал, что фамилия усатого левого загребного — Корякин; правый, с белыми, выгоревшими волосами,  — Леваев, горбоносый был по национальности азербайджанец, и его звали Сабиром. Тот, что сидел за спиной Корякина — Шавырин,  — оказался не моложе других в шлюпке, но редкая светлая борода его была почти незаметной. А впередсмотрящий Нехода, с густым, темно-русым чубом из-под бескозырки, обрастал почему-то красной, даже розовой щетиной.
        Все отдыхали, перекусив консервами, молчали под мерное покачивание шлюпки. А боцман долго, тревожно вглядывался в горизонт и наконец объяснил причину своего беспокойства:
        — Нас видно миль за пятнадцать. Под парусами идти опасно. Враг обнаружит нас раньше, чем обнаружим его мы. Так я считаю?
        — Да,  — сказали краснофлотцы.
        И боцман решительно скомандовал:
        — Паруса долой, руби рангоут!
        Краснофлотцы уложили мачту и паруса на середину шлюпки. Боцмац опять установил кормовой флаг, который убирал на время, пока шли под парусом, потому что был флаг на фоке. Опять сменил румпель, но не пересел выше, на сиденье рулевого, как должен был сделать, а спросил Тимку:
        — Править умеешь?
        — Д-да…  — запнувшись, ответил Тимка.
        — Садись и командуй!  — приказал боцман.  — Дочь штурмана Вагина, смени краснофлотца Неходу, будешь впередсмотрящей.
        — Есть…  — сглотнув комок, ответила Ася и пробралась в нос шлюпки.
        Тимка занял сиденье рулевого. Нехода и чернокожий Леваев устроились на средних сиденьях. А боцман занял место правого загребного.
        — Командуй,  — повторил он.  — Ориентироваться будешь по солнцу, чтобы оставалось за кормой слева.
        И Тимка негромко, но отчетливо, как много раз командовал при нем отец, сказал:
        — Уключины вставить, весла разобрать!  — Потом: — Весла! На воду!..
        И уже потерявшая ход шлюпка опять начала резать волны.
        Править шлюпкой в открытом море не так уж трудно. Краснофлотцы гребли размеренно, сильно, и прошли без передышек уже около часа, когда молчание нарушил звонкий, встревоженный голос Аси:
        — Вижу крест на горизонте!
        — Суши весла!  — скомандовал Тимка.
        Краснофлотцы перестали грести, установив весла перпендикулярно бортам шлюпки и развернув лопасти параллельно воде. Взгляды всех обратились прямо по курсу шлюпки. Но даже боцману не сразу удалось разглядеть верхушку мачты на горизонте с короткой поперечной реей.
        — Глаза у тебя штурманские…  — похвалил Асю левый баковый Шавырин.
        — Крестоносец…  — сказал усатый Корякин.
        — Идет прямо на нас…  — добавил левый средний Нехода.
        Боцман молча, хмуро глядел на горизонт. И Тимка скомандовал:
        — Весла!
        Краснофлотцы сразу передвинули руки на ребристых валиках весел, как их положено держать при гребле.
        — На воду!  — скомандовал Тимка.
        Весла, занесенные к носу шлюпки, одновременно забрали воду. Тимка привстал, переложив руль влево, чтобы уйти ближе к невидимому берегу.
        Пот градом катил по лицам краснофлотцев, и шлюпка летела, как на гонках, но эсминец, постепенно вырастая на глазах, скоро оказался уже в нескольких кабельтовых[7 - Кабельтов — морская мера длины, равная 185,2 м.] от нее. Стало ясно, что от преследования не уйти. Над палубой крестоносца взвилось облачко орудийного выстрела, и одиночный снаряд взметнул прямо по курсу шлюпки столб воды.
        — Суши весла!  — приказал Тимка, и не успел он вспомнить, какой должна быть команда, чтобы краснофлотцы приготовились к бою, как левый баковый Шавырин рванулся к винтовке у своих ног, и боцман взял командование шлюпкой на себя.
        — Отставить!  — приказал он.
        Усатый левый загребной напомнил:
        — У нас нет патронов.
        — С нами дети…  — сказал боцман и, не обращая внимания на возглас протеста, который вырвался у Тимки, приказал: — Оружие — за борт!
        Винтовки полетели в воду. И сразу над головами, взбив за кормой фонтанчики воды, просвистела пулеметная очередь.
        — Хэнде хох!  — потребовал с эсминца усиленный мегафоном голос.
        — Весла по борту!  — машинально скомандовал Тимка. Весла заболтались вдоль бортов шлюпки.
        — Руки вверх!  — повторили с эсминца по-русски.
        Боцман незаметно выдернул из кармана каган и, приподняв ногой кормовой решетчатый люк, бросил под него оружие.
        Тимка хотел закричать на боцмана от обиды и злости, но тот рявкнул:
        — Поднять руки!
        Краснофлотцы подняли над головами тяжелые, натруженные веслами руки.
        Душный спазм перехватил горло Тимки, и скорее машинально, чем сознательно, он крутнул руль вправо. Когда нос эсминца готов был перерезать шлюпку надвое. Борт ее затрещал, ударившись о скулу эсминца.
        Крестоносец дал задний ход, гася скорость. Сверху, с палубы его, на шлюпку уставились автоматы.
        В черном, расстегнутом на груди кителе офицер что-то сказал по-немецки.
        Краснофлотцы его не поняли, но брошенный сверху штормтрап без слов говорил, что требуется от бывших краснофлотцев «Штормового».
        — Поднимайся…  — приказал боцман.
        Никто из краснофлотцев не шевельнулся.
        Офицер, выхватив из кобуры пистолет, негодующе повторил команду.
        Тогда боцман поднялся и первым полез по штормтрапу на палубу эсминца. Тимку душили слезы. Но он не плакал, потому что с носа, тревожно распахнув глаза, смотрела на него Ася.
        Вторым к штормтрапу подошел усатый Корякин, за ним — Нехода, потом Шавырин, Леваев и горбоносый Сабир…
        Поторапливая его, офицер сунул пистолетом в скулу азербайджанца.
        Тимка рванулся к нагану под решеткой, но сверху прозвучал яростный, как удар кнута, возглас:
        — Краснофлотец Нефедов! Ты не один!
        Тимка выпрямился. И когда офицер заорал на него, тыча пистолетом! «Циэн флагге айн!» — Тимка понял, чего он требует, но не шелохнулся, чтобы спустить бело-голубой флаг за спиной, на флагштоке.
        — Циэн флагге айн!  — повторил офицер и, подняв пистолет на уровень глаз, прицелился.
        На палубе эсминца замерли, ожидая развязки этой неравной и непредвиденной схватки: замерли краснофлотцы со «Штормового» под наведенными на них дулами автоматов, замер экипаж крестоносца.
        Первая пуля просвистела справа от Тимки, вторая над самой его головой, шевельнув русые Тимкины волосы. Флагшток треснул и упал на воду после третьего выстрела… Тимка не понял, кто крикнул вдруг: «Молодец, Тимоша! Отомсти за нас!» — потому что разъяренные фашисты кинулись на краснофлотцев, и под ударами прикладов первым упал правый баковый Сабир. Ася зарыдала в голос.
        Офицер выстрелил еще дважды, почти не целясь, и тоненькая струйка воды забила из анкерка на дно шлюпки.
        Одна за другой послышались какие-то команды.
        Тимка не сразу догадался, что их оставляют на свободе, когда, взбурлив за кормой, эсминец дал полный вперед. Шлюпку, едва не перевернув, отбросило на сторону. Затрещали сломанные по правому борту весла.
        Не шелохнулся Тимка и не сказал ни слова, но глядел и глядел вослед крестоносцу, навсегда запоминая силуэты его мачт, башен, корпуса, потому что клялся отомстить…

        ШЛЮПКА ИДЕТ ПРЕЖНИМ КУРСОМ

        Когда крестоносец скрылся за горизонтом, Ася уже не плакала.
        — Что они кричали?  — спросил Тимка.
        — Сначала: спустить флаг… Долой флаг! А потом, когда стали драться… Я таких слов не учила.
        Тимка кивнул.
        — Возьми черпак, Ася, и отливай воду,  — приказал он.
        Ася сразу взялась за черпак. Тимка вытащил из-под кормовой деревянной решетки боцманский наган. В барабане оставалось еще целых четыре патрона.
        — Он должен был стрелять, Ася,  — сказал Тимка.  — Почему он не стрелял?
        Ася подняла на него глаза.
        — Да. И первым полез по трапу…
        Тимка согласно кивнул ей.
        — Я тебе не хотел говорить, Ася… Моего отца и твоего что-то беспокоило перед походом… Крестоносец все время ждал этого, последнего их рейса… Почему он ждал? Откуда он мог знать, что этот рейс ответственный? Кто предупреждал немцев?.. Ты меня поняла?
        Ася побледнела как мел. Она всегда бледнела, когда очень волновалась.
        — Да, Тима…
        — Мы должны добраться до Летучих скал и посмотреть, что произошло там…
        — Хорошо…  — сказала Ася. И вдруг добавила: — Я обещаю, Тима, что больше не буду плакать. Ты командуй.  — Потом глянула под ноги и сказала: — Смотри, Тима, вода прибывает…
        — Я знаю,  — сказал Тимка.  — Вычерпывай.
        Он убрал кормовую решетку. Пуля, что пробила анкерок, ушла в воду через днище. Тимка сунул наган за пазуху. Вынул пробку из анкерка, обстругал ее ножом и, пользуясь бочонком с остатками воды как тяжестью, законопатил пулевое отверстие.
        Вода перестала прибывать. В четыре руки быстро осушили шлюпку.
        Тимка выбросил за борт обломки правых весел, одно левое убрал в шлюпку. Убрал самое тяжелое, но, когда попробовал два других, распределив по бортам, понял, что Асе не справиться с этой работой. Грести шлюпочным веслом — это особое искусство, которое требует не только силы, но и умения, сноровки. Осторожно спросил:
        — Тебе когда-нибудь приходилось грести, Ася?..
        — Нет, Тима,  — сказала она.  — Я тебя просила раз, чтоб ты научил, а ты сказал: некогда…
        Тимка посмотрел на воду, как смотрели, избегая Асиного взгляда, краснофлотцы. Он вспомнил случай, о котором говорила Ася. Он соврал ей тогда: у него было предостаточно времени, но он посчитал стыдным у всех на виду обучать серьезному искусству девчонку…
        — Ладно,  — сказал Тимка,  — давай попробуем установить мачту.
        Это удалось им довольно быстро. Но, когда Тимка поднимал фок, парус крутнуло ветром, и углом реи Асю ударило в бок, под ребра.
        Она согнулась, охнув от боли.
        — Это ничего…  — сказала она Тимке.
        Он оглядел горизонт и принял новое решение:
        — Садись к рулю, Ася. Будешь держать так, чтобы солнце оставалось справа, немного за тобой.
        — Хорошо…  — Ася прошла на корму и закрепила в гнезде руля на время убранный румпель.
        Обманчивая пустынность моря не успокаивала, а тревожила.
        Тимка достал нож, одним движением срезал с тяжелого паруса военно-морской флаг, ибо судно без флага — ничье судно, а шлюпка должна была принадлежать флоту, в рядах которого служили штурман Вагин — отец Аси и командир «БО-327» — Тимкин отец. Двумя шкертиками от уключин закрепил флаг в верхнем углу кливера, с помощью ножа освободил рею от основного паруса и поднял на мачту один кливер…
        Шлюпку накренило, потом ощутимо рвануло вперед.
        — Движемся, Тима!  — неуверенно и радостно сообщила Ася.
        — Конечно,  — ответил Тимка.  — Держи, чтобы солнце было за тобой…  — повторил он. И добавил: — Нам нельзя не двигаться, Ася…
        Раза два шлюпка рыскнула носом вправо, потом влево, но затем выровнялась и, заметно прибавляя ходу, опять начала резать волны.
        Тимка тщательно закрепил шкот[8 - Шкот — снасть для управления парусами.] паруса, чтобы кливер не потерял ветра.
        — Пожалуйста, научи меня стрелять,  — вдруг попросила Ася.
        Тимка подошел и опустился на сиденье рядом с нею.
        — У нас всего четыре патрона, Ася…
        — Я умею целиться,  — предупредила она.  — Ты только покажи, что мне делать, когда надо.
        Тимка вынул из-за пазухи наган.
        — Вот так взводишь курок, вот так проворачивается барабан после каждого выстрела…
        Ася взяла у него и подержала в руке оружие.
        — Хорошо, Тима. Если что — ты надейся на меня, ладно?
        Тимка кивнул.
        — Я ведь только кажусь такой маленькой,  — сказала Ася.  — И плаксивой кажусь, да? А я, Тим, сильная. Попробуй…  — Она согнула руку, чтобы Тимка потрогал бицепс.
        Но Тимка сказал:
        — Я знаю, Ася, что ты сильная. Я ведь ничего…
        — Знай,  — кивнула Ася.
        И показалось ему ужасной нелепостью, что кто-то мог называть Асю Карапешкой, Молекулой… Она была просто невысокого роста. Ниже других девчонок в классе, но зато и добрей, и умнее, и симпатичнее других… Она была даже очень красивой — Ася Вагина, и всегда хорошо относилась к Тимке.

        У ЛЕТУЧИХ СКАЛ

        Весь день шли морем, вдоль невидимого за горизонтом берега. В одном боцман оказался прав: этот путь был наименее опасен. После крестоносца состоялись еще две встречи. Раз впереди, на курсе, показалось норвежское торговое судно, но, разглядев бело-голубой флаг, ушло мористей. В полдень шлюпку заметил самолет: наш, с алыми звездами на крыльях. Трижды низко прошел над шлюпкой, стараясь понять, куда идет ее странными экипаж. Ася и Тимка помахали ему руками, давая знать летчику, что все обстоит как надо, шлюпка держит правильное направление. Истребитель набрал высоту и, прежде чем уйти на восток, покачал крыльями, то ли прощаясь, то ли недоумевая.
        Когда солнце стало клониться к вечеру, открыли на двоих банку сазана и разделили пополам кусок хлеба, оставив другой на будущее. Запили этот нехитрый ужин сладковатой водой из анкерка. Можно было идти на сближение с берегом. Тимка велел Асе переложить руль влево, сам вытащил из-за пазухи наган и, проверив патроны, сунул его за пояс. В пяти — шести кабельтовых от полосы прибоя, настороженно вглядываясь в пустынную гористую местность, опять взяли курс параллельно береговой линии.
        Район Летучих скал оба могли узнать по четырем соснам, видимым далеко с моря; они выстроились рядышком на краю утеса, как четыре сестры-одногодки. Но Тимкин отец говорил, что это не сестры, а подруги-рыбачки. Их мужья ушли когда-то в море и не вернулись. А рыбачки превратились в стройные сосны и будут ждать их на берегу еще много десятков лет… Ася увидела сосны первой. Тимка перенял у нее румпель, велел для большей безопасности пересесть на дно шлюпки и взял курс на берег, около мили не доходя Летучих скал.
        Тимка не знал, что ждет их близ четырех сосен, решил высадиться на берег здесь, около скалистых уступов, где пока ни он сам, ни глазастая Ася не замечали признаков опасности.
        Шлюпка с ходу вылетела носом на прибрежную гальку. Тимка убрал кливер и, держа руку на холодной рукояти нагана, минуту — другую внимательно, метр за метром, оглядывал берег. Потом велел Асе собрать рюкзак.
        Вдвоем срубили мачту. Тимка переместил на середину шлюпки, ближе к рангоуту, весла, уложил на них руль, парусными шкотами надежно закрепил все это на сиденьях, выбросил рюкзак на берег и велел Асе подносить ему камни. Сам остался в шлюпке и, принимая у Аси булыжники, устлал ими все днище…
        Затем выбил пробку из пулевого отверстия, соскочил на берег и, спустив шлюпку на воду, отвел ее к двум выступающим из глубины камням. Подтолкнул ее вплотную к ним.
        И оба молча стояли на берегу, пока шлюпка не затонула, как-то горестно всхлипнув напоследок.
        Вскинул за плечи полупустой рюкзак — Ася туго скатала одеяла, плащ, и они стали занимать гораздо меньше места,  — вытащил из кармана отцовский нож, протянул Асе.
        — Надень на пояс…
        Ася отвернулась, чтобы вдеть ремень в петлю ножен, и опять завязала его узлом на боку.
        — Пойдешь сзади,  — сказал Тимка.  — Оглядывайся. Я буду смотреть вперед и по сторонам.
        Шаг за шагом, то спускаясь к самой воде, то опять взбираясь по заросшим густым кустарником кручам, они осторожно приблизились к Летучим скалам. Около сосен Тимка сбросил рюкзак на землю.
        Ребята подошли к обрыву и остановились, глядя вниз, на воду.
        Море вдавалось в берег узким, но глубоким заливчиком. Скалы образовывали его ворота. Слегка наклоненные одна к другой, со стороны моря они казались легкими, стремительными, за что и были названы когда-то Летучими…
        Море сверкало под вечерним солнцем, а в заливчике между скал царили сумрак и тишина…
        До войны отца привлекали сюда многочисленные гроты на склоне вдоль берега, хороший клев на всегда спокойной воде залива, простор, тишина… А теперь нельзя было придумать более удобного места для засады: «Штормовой» мог войти в заливчик, выставить наблюдателя у сосен-рыбачек и, невидимый с моря, ждать появления лодок…
        — Пойдем?  — тихо спросила Ася.
        Тимка кивнул, опять вскидывая рюкзак. Они еще не осмотрели берег по ту сторону залива, где в седловине сохранилась почерневшая от времени, но довольно крепкая избушка. Когда-то, говорят, близ каменистой гряды, что неподалеку от Летучих скал, были сигнальные буи с ацетиленовыми горелками, в избушке жил одинокий старик смотритель. Буи впоследствии ликвидировали, а избушка осталась.
        Осмотрев пустую хижину, спустились по крутому откосу к морю. Тимка резко наклонился, увидев желтую блестку в траве.
        — Наши, Ася… Тут были наши…  — проговорил он, сжимая в руке еще пахнущую порохом винтовочную гильзу.
        Они присели на корточки и отыскали много таких гильз. Если экипаж отца окружили на этом плоском пятачке, где лишь несколько валунов могли служить укрытием,  — судьба экипажа была решена заранее.
        Осмотрели иссеченные пулями валуны. Тимке хотелось еще раз напомнить Асе, что здесь всего двое суток назад, по существу обреченные, сражались их отцы… Ася вдруг громко вскрикнула за его спиной. Тимка одним движением рванул из-за пояса наган и щелкнул курком.
        Но Ася стояла одна на взгорке и, зажав ладонями рот, смотрела куда-то вниз, в землю перед собой.
        Тимка подошел к ней и замер на краю неглубокой ямы.
        — Отвернись…  — сказал Тимка, но Ася будто одеревенела, бледная, с широко открытыми глазами.
        Трава по кромке ямы выгорела. На дне лежали останки сожженных трупов. Их было около пятнадцати-двадцати или даже больше — неузнаваемые. И валялась рядом пустая канистра из-под горючего.
        Тимка снял рюкзак, вынул из него одеяло, осторожно спустился в яму и накрыл одеялом трупы. Ася при этом стояла в той же позе и на том же месте, откуда разглядела свою жуткую находку.
        — Носи камни, Ася…  — велел Тимка.
        Это вывело ее из оцепенения. Но движения ее долго еще оставались деревянными, когда она, точно манекен, стала подбирать и носить к яме разбросанные по склону камни. Тимка осторожно укладывал их поверх одеяла. Потом вылез наружу, и они вместе носили булыжники до тех пор, пока над ямой не вырос тяжелый каменный холм.
        Постояли рядом у могилы, притихшие, одинокие. Ветер улегся к вечеру, и желтое солнце опустилось на сверкающую кромку горизонта, обливая мягкими, желтыми лучами последнее пристанище моряков…
        Тимка вытащил из кармана и надел кепку, натянув козырек до бровей, когда Ася вдруг схватила его за локоть:
        — Крест, Тима! Смотри, опять крест!

        НА СКЛОНЕ

        Над восточным горизонтом снова показалась верхушка мачты с короткой поперечиной реи. Настороженное чутье подсказало Тимке, что крестоносец держит курс именно сюда, на Летучие скалы. Что-то влекло фашиста в этот удобный, почти невидимый с моря залив.
        Надо было укрыться, пока их не разглядели с эсминца.
        Увлекая за собой Асю, Тимка побежал в обход залива. По ту сторону Летучих скал, на крутом, обращенном к морю откосе, в какие-то давние времена подземные воды намыли глубокие норы в скальном грунте. Склон густо зарос кустарником, подземные русла давно обрушились, но остались их выходы на поверхность, которые отец называл иногда пещерами, а чаще — гротами, не без основания утверждая, что слово «грот» звучит загадочней.
        Через кустарник на откосе шли низко пригнувшись, так как Летучие скалы уже просматривались с эсминца.
        Тимка без труда нашел одну из нор. Ася первой нырнула в этот подземный мешок и задержалась, присев на корточки у входа, чтобы глаза привыкли к сумраку. Их новое убежище очень напоминало то, в котором они скрывались в предыдущую ночь. Только и всего, что над головой вместо бетонной плиты нависала вся тысячетонная громада склона.
        Тимка показал ей на рюкзак.
        — Расстели одеяло. А я погляжу сверху.
        — Я с тобой,  — решительно возразила Ася.
        — Ползком,  — предупредил Тимка, чтобы не спорить, и, передвинув наган за спину, вышмыгнул на поверхность. Через несколько метров оглянулся. Ася уверенно пробиралась между кустами следом.
        Выбрались почти на гребень откоса. И залегли рядышком в кустах.
        Уже стали различимы люди на крестоносце. На юте[9 - Ют — кормовая часть.] и вдоль бортов выстроились наготове матросы с кранцами.[10 - Кранец — парусиновый мешок, набитый кусками старых, расплетенных тросов. Служит для предохранения судна от ударов.]
        Корабль круто развернулся в кабельтове от берега и задним ходом пошел в каменные ворота залива.
        Эсминец вел опытный моряк, так что заготовленные на случай удара о скалы кранцы не понадобились. Корабль прошел точно между Летучих скал, вплотную к склоненным над водой громадам. Орудийные расчеты на мостике даже невольно приспустили стволы пушек, чтобы случайно не врезаться ими в скалы, хотя опасности такой практически не существовало. Гася скорость, отработали на «полный вперед» машины, и загремела якорная цепь.
        Потом слышно было, как заводили на берег сходни.
        Ася время от времени шепотом переводила команды:
        — Выставить охрану… Или охранение?.. Подготовить операцию…
        — Какую операцию?  — встревоженно спросил Тимка.
        Ася виновато пожала плечами. Оба уткнулись носами в землю, когда послышались приближающиеся шаги.
        Мимо них по гребню откоса прошли четверо вооруженных автоматами немцев.
        Один остался на берегу, рядом с откосом, остальные пошли прочь от моря, оцепляя залив со стороны берега.
        Тимка и Ася таким образом оказались внутри оцепления. Чтобы уйти подальше от часового, Тимка велел Асе двигаться за ним и уполз ближе к скалам.
        Послышался встревоженный возглас на палубе крестоносца.
        Ася, прильнув к Самому уху Тимки, перевела:
        — Здесь кто-то был!  — Резкие голоса звучали несколько минут подряд. Ася переводила с пятого на десятое: — Убитые заложены камнями… Что слышно из тыла?.. Со стороны леса никакого движения… Черт… Черт побери,  — поправилась Ася: вмешался третий голос — Нашли детские следы на берегу… Неужели эти?.. Выходит, что… ну, выкарабкались… А куда могли деться?.. Сбежали, конечно. Впрочем, это не так важно… Продолжайте действовать по плану…
        Тимка многое бы отдал за возможность узнать, о какой операции шла речь и что это значит: действовать по плану…
        Однако пришлось пролежать в кустах без движения еще минут двадцать, в течение которых не было слышно ничего нового. Потом, когда солнце скрылось за горизонтом и начали быстро густеть сумерки, на палубе эсминца опять зазвучали резкие голоса команд.
        — Выходи!.. Быстро!.. Ну, быстро!..  — переводила Ася.
        Тимка сжал ее руку, и она ответила тем же, давая понять, что догадалась о происходящем: на палубу эсминца выводили пленных краснофлотцев со «Штормового». Тимка вытащил из-за пояса наган. Как он смел плохо думать об этих людях?! Если их выводят, чтобы…
        Ася смотрела на него выжидающе: она поняла, о чем он думает. И не протестовала, хотя знала не хуже Тимки, что любая их попытка вмешаться в события ни к чему хорошему не приведет. Ну, убьет Тимка одного фашиста… Если еще успеет подобраться и выстрелить…
        — Запереть как следует!  — торопливо перевела она команду с эсминца.  — Поставить часового!.. За каждого отвечаете головой, ефрейтор!..
        Ася радостно встряхнула Тимкину руку. Он понял ее. Краснофлотцев хотят запереть в избушке смотрителя. Это возрождало какую-то надежду: впереди была ночь. По трапу застучали шаги охранников, потом, вразнобой,  — шаги пленных, и опять четкие шаги немцев.
        Тимка скользнул ближе к скалам. Ася догнала его. И они увидели, как по тропинке от залива к избушке прошагал вооруженный автоматом солдат, затем, опустив головы, со связанными за спиной руками все шесть краснофлотцев со «Штормового». Тимка показал головой Асе, чтобы ползла назад. И, вплотную припадая к земле, они медленно спустились к укрытию: ждать ночи.

        ПЕРЕПОЛОХ

        Взяв у Аси нож, Тимка открыл, пока еще можно было разглядеть, две банки консервов, разделил хлеб и велел есть как следует: им понадобится ночью много сил… Потом, глядя сквозь кусты на сиреневый закат, он стал думать. Позвал шепотом:
        — Ася…
        — Что, Тима?  — чуть слышно отозвалась она и, подсев к нему, поглядела тревожно: она обо всем догадывалась сразу.
        — Я попробую один, Ася, ладно?..  — спросил Тимка.  — Ты останься тут… Вдвоем нам все равно делать там нечего…
        Ася медленно покачала головой и ответила с укором:
        — Пойдем вместе, Тима… Нам же будет легче, если что-нибудь случится с одним. Понимаешь?
        — Ладно…  — сказал Тимка, возвращая ей нож.  — Там, за избушкой, кусты, пойдем через них. Забинтуй руки, будем пробираться ползком.
        — Ничего,  — сказала Ася.  — Почти все зажило.
        Вдвоем оглядели свое нехитрое хозяйство. Взять с собой, кроме оружия, стоило разве только фонарик. Тимка сунул его в карман.
        Объяснил Асе:
        — Если нам удастся что-нибудь, дальше, за кустами,  — сосняк, потом поле. Видела прошлый раз?.. Потом хлеба. Через восемь километров — лес. Если что — за ночь можно спокойно добраться до леса.
        Ася кивнула. Она отрезала угол байкового одеяла и сделала из него платок для себя, чтоб не мешали волосы.
        С эсминца долго не доносилось ни звука. Потом опять отстучали шаги по трапу. И слышно было, как фашисты прошли по гребню над их убежищем, сменяя посты. Тимка удовлетворенно отметил про себя, что теперь до новой смены часа на полтора не предвидится никаких перемещений внутри кольца охраны.
        Тишина обволокла землю, и загустела над морем короткая безлунная ночь. Тимка тронул Асю за локоть. Она кивнула ему в темноте.
        Осторожно выбрались наружу.
        Время остановилось, пока они добирались до вершины склона.
        Тимка уползал на два — три метра вперед и ждал, когда его догонит Ася. Потом уползал снова. И снова ждал, напряженно вслушиваясь в темноту. На звездном небе четко вырисовывался силуэт часового с автоматом, когда они перевалили гребень.
        Дальше, на пологом спуске в низину, кустарник постепенно редел. Зато попадалось много валунов, и темнота в низине была надежней, гуще.
        Отдышались как следует, уже почти обогнув бухту, возле кустарника, что неширокой полосой тянулся до самой избушки.
        Теперь было бы очень важно знать время. Знать, когда сменятся часовые. Но приходилось рассчитывать на удачу.
        Ася тихонько дула в ладони. Тимка зря не настоял, чтобы она забинтовала их. Движением руки дал ей понять, что надо двигаться дальше. Первым нырнул глубже в кустарник… и больно пнул ногой Асю, когда она догнала его.
        С этой минуты перевернулись все их дальнейшие планы, которые пусть во многом и рассчитывались на случай, но были хоть сколько-то логичными. А тут события приняли неожиданный и совершенно непонятный для них оборот… Тимка рывком подтянул к себе Асю и прижал ее к земле, чтобы она не вскрикнула, разглядев перед собой человеческое тело.
        Заметил его Тимка несколько минут назад или ему почудилось движение в этой стороне?.. Скользнув ладонью по груди человека, по небритому лицу, он ощутил под рукой что-то густое, липкое. Догадался: «Кровь!»
        — Он дышит!  — шепотом проговорила над его ухом Ася. И вдруг ночную тишину распорола автоматная очередь со стороны избушки. Затем послышался непонятный возглас, и снова очередь. Тимка ухватил раненого за ремень, Ася уцепилась за фланелевку краснофлотца, под мышками, и, разбивая в кровь локти, колени, они поволокли его прочь от кустов назад, в низину.
        Упали между валунами. Подхватили и поволокли опять.
        А тишины уже не существовало. Под множеством ног загрохотала палуба крестоносца. Заработали автоматы часовых.
        Теперь надо было как можно быстрей попасть на склон, где гроты, уже не обращая внимания на треск ломаемых кустов, на стук осыпающихся под ногами булыжников. Услышать их не могли. На них могли наткнуться и увидеть… Когда перетаскивали раненого через гребень, часовой палил короткими очередями в сторону моря.
        Где-то за кустарником, что тянулся от избушки, взвилась над полем ракета. Потом еще одна. И автоматы захлебывались в той стороне, полосуя небо, ночь, хлеба за полем.
        Тимка задыхался, припав лицом к траве на склоне, обессиленный, разбитый. И можно представить, что испытывала при этом Ася. Минут пятнадцать — двадцать лежали они, скрытые кустарником.
        И, не подавая признаков жизни, раскинув руки по сторонам, как они бросили его, лежал раненый краснофлотец. Теперь их уже не могли заметить.
        Ракеты взмывали несколько раз. И, то удаляясь от моря, то приближаясь опять, долго еще тревожили тишину автоматы.
        — Двигаемся?..  — шепотом спросил Тимка.
        И Ася ответила ему неслышно, кивком, сглотнув комок в горле.
        Автоматы умолкли, но еще долго, после того когда ребята втащили раненого в свое укрытие и более или менее пришли в себя, перекликались гитлеровцы. Пользуясь где комьями земли, где камнями, обломками сухого хвороста, Тимка задрапировал выход из убежища сложенным вдвое одеялом, а сверху еще и черным плащом отца. Только после этого, сев спиной к выходу, включил фонарик.

        ТИМКИНЫ ДОГАДКИ ПОДТВЕРЖДАЮТСЯ

        На земляном полу грота, босой, со слипшимися от крови волосами лежал перед ними боцман Василий. Тимка сунул фонарик Асе: «Держи!»
        Она хотела взять фонарь, но трясущиеся пальцы не слушались ее. Кое-как удержала его обеими руками. В пепельно-сером лице ее не было ни кровинки, а ссохшиеся губы кривились, точно от боли.
        — Потерпи, Ася!  — сказал Тимка, хотя и у самого гудело от напряжения все тело, а руки и ноги слушались плохо.
        Ася благодарно кивнула в отвеет.
        Тимка вытряхнул из рюкзака бинты, йод, вату.
        У боцмана оказался пробитым затылок. Тимка слышал от матери, что прижигать йодом открытые раны нельзя. Кое-как продезинфицировал волосы вокруг пролома. Сделал мягкий тампон из ваты, как делала мать, и, приложив его к ране, туго забинтовал голову боцмана, потом опустил ее на согнутую пополам подушку.
        Надо было сделать что-то еще для Аси… Взял у нее нож и аккуратно, почти бесшумно вскрыл банку «Щука в томате».
        Руки у Аси продолжали трястись. Поднес банку к ее губам.
        — Пей! Не обрежься.
        Она сделала несколько жадных глотков.
        — Спасибо, Тима…  — поперхнулась.
        Тимка высосал остатки томата, прибрал банку в сторону и открыл еще одну. Опять осушили ее вдвоем. Сладковатый томатный соус не мог заменить воды, и все же обоим стало легче. Выключив ненужный пока фонарь, отдышались, сидя бок о бок у ног боцмана.
        — Что случилось, Тима?  — спросила Ася.
        Тот пожал плечами:
        — Не знаю… Не пойму, Ася.
        — Немцы кричали разные команды: прочесать поле… окружить… ракеты… тревога… Ну, и все такое… Почему он один? Может, там был еще кто-нибудь?  — спросила Ася.
        Тимка щелкнул фонариком, потому что дядька Василь застонал.
        — Тише!  — громким шепотом предупредил его Тимка. (Боцман медленно открыл глаза).  — Тише, дядя Василь!  — прижимая палец ко рту, повторил Тимка.
        Боцман шевельнул губами:
        — Тимофей?..
        — Да!  — радостно кивнул Тимка.
        Ася взяла банку, чтобы выцедить на губы раненого остатки влаги. Он движением руки остановил ее:
        — Где это я? Откуда вы? Почему я здесь?
        — Мы в пещере! Кругом немцы. Мы думали, они закрыли вас в избушке, и пробирались помочь. А нашли вас в кустах,  — объяснил Тимка.
        — Так…  — Боцман скользнул взглядом по своему телу и вдруг напрягся: — Где мои корочки?!  — И хотел привстать.
        Подскочив к нему, Ася с трудом удержала его голову на подушке.
        Тимка тоже присел на корточках у самого его лица. «Корочками» моряки называли свои легкие парадные ботинки.
        — Вы были босиком, дядя Василь! На вас ничего не было!  — объяснил Тимка.
        — Та-ак…  — медленно, с непонятно изменившимся лицом повторил боцман.  — Как вы подобрали меня?
        — Когда ползли к избушке. А вы лежали в кустах,  — повторил Тимка.  — Потом началась стрельба, и мы потащили вас сюда.
        — А до этого было тихо, когда вы меня нашли?  — удивленно переспросил боцман.
        — Да…  — кивнула, стараясь его понять, Ася.
        — Значит, меня трахнули по голове и разули без шума?! Стрельба, по-вашему, началась позже?!
        — Да, дядя Василь. Тревога поднялась потом,  — подтвердил Тимка.
        Дядька Василь обхватил их за плечи, приблизил к себе:
        — Вы представляете, что вы говорите, пацаны?! Или не представляете?!
        Нет, Ася и Тимка ничего не представляли пока. Боцман отпустил их плечи:
        — Загаси фонарь, Тимоша, слепит…  — Голос его прозвучал слабо, откуда-то издалека.
        — Вы отдохните, дядя Василь,  — попросила Ася.  — Вам сейчас надо лежать и не разговаривать.
        — Нельзя мне не разговаривать, пацаны…  — ответил после паузы дядька Василь и, отыскав их плечи, опять обнял обоих.  — Я буду говорить, а вы слушайте. И постарайтесь что-нибудь понять в этом! Нас держали весь день в румпельном отсеке. По одному водили на допрос к какому-то типу. Спрашивали: зачем «Штормовой» шел к Летучим скалам? Этого даже я не знаю. Да и спрашивали нас так, не очень, для порядка разве… Но было вот что: когда «Штормовой» потерял ход, когда мы открыли кингстоны и вместе с вашими батьками высадились сюда на шлюпке, с крестоносца тоже высадили человек пятьдесят. Они прижали нас к морю. Твой батька, Ася, был крепко ранен… Мы лежали за валунами, и, когда командир окликнул его, он уже не мог отозваться… Не плачь!  — Боцман встряхнул Асю.
        — Я не плачу…  — тихо ответила она.
        — Командир позвал меня. Я перескочил за его камень. Он выдернул из-за пазухи блокнот, ручку одной рукой, потому как в другой — винтовка, и черканул мне какую-то схему. Сунул этот листок, сказал: «Возьми всех, кто остался живой, и вдоль берега, по мелководью, уходите на шлюпке. Эту бумагу, сказал, если город наши уже сдали, как хочешь, живой или мертвый, доставь людям в Сорочьем лесу. Все, что им надо, сказал,  — здесь!» Это я вам долго объясняю, пацаны. А под огнем говорилось короче. Бумага эта была у меня под стелькой. Ни одна живая душа не знала, кроме меня…  — Боцман помолчал.  — До сегодняшнего вечера, пацаны. Понимаете? До сегодняшнего, когда нас отвели в эту халупу и заперли, как телят. Это вы правильно прикинули. Нас посадили на ночь в избушку. Ну, зубастый Левай перегрыз веревку Неходе, тот распутал нас всех. Действуем, конечно, шепотком. Тыр-пыр — стены крепкие, за дверью — часовой. Тогда я признаюсь ребятам: в корочке у меня бумага, которую надо — тому, кто останется жив,  — доставить своим, в лес. И тут, слушайте меня внимательно, кто-то нашел железку вроде ломика за стропилом. Хоп! Мы
вскрыли одну половицу. Потом другую. И ну шуровать этим ломиком под стеной… Договорились пробираться через хлеба к лесу. Я, пацаны, уходил последним. Вы понимаете это?! Последним! И было тихо! Уходил по кустам. И тут меня что-то трахнуло по голове. Больше ничего не помню. А вы говорите, что, когда нашли меня, тоже было тихо. А корочек уже нет! Ты что-нибудь понимаешь, Тимофей?!
        — Да…  — сказав Тимка.
        — Говори!  — Боцман сжал его плечо.
        — С вами был на «Штормовом» кто-нибудь незнакомый?
        — Трое, из сухопутных! Все трое полегли — я видел своими глазами.
        — Папа хотел высадить их здесь, у Летучих…
        — Наверное!  — согласился боцман.  — Если бы не крестоносец.
        — Да,  — сказал Тимка.  — И папа говорил, что крестоносец будто следит за «Штормовым», будто ждет этого рейса…
        — Точно, Тимоша, точно!  — Боцман слегка встряхнул его и Асю.  — Он появлялся и уходил. А тут вылетел как из-под земли и сразу отрезал нам дорогу назад, к морю.
        — Папе казалось…  — продолжал Тимка,  — что крестоносец, ну… словно дожидается какого-то сигнала со «Штормового»… Так ему казалось в последнее время.
        Боцман заскрипел сомкнутыми зубами.
        — То-то и оно, ребятки!  — Он вздохнул.  — То-то и оно… Я еще тогда удивился: почему он бьет нас так осторожно — лишь бы не выпустить. И потом, когда мы уходили с «БО» на шлюпках, он обстреливал нас, как салага после пьянки: снаряд по курсу, снаряд за кормой, снаряд где-то сбоку. Он, значит, не хотел нас топить, пацаны! И на берегу они волынили, когда прижали нас. Три раза предлагали сдаться. Им нужен был живой командир или те трое! Ближе к делу, Тимоша. Что произошло сегодня ночью, ты понял?
        — Да, дядя Василь…
        — Говори!
        — Когда вам удалось бежать…
        — Нет, кажется, ты уже ошибся! Если все так, значит: не когда нам удалось, а когда нам разрешили бежать! Ты понял? Раз-ре-ши-ли!  — по слогам повторил боцман.  — Им не удалось взять живыми тех трех ребят, сухопутных, и что-то такое осталось для них невыясненным. Поэтому они решили дать нам уйти в лес. Понятно?!
        — Я так и хотел сказать,  — подтвердил Тимка.  — Перед тем как отвести вас в избушку, немцы командовали: подготовить операцию… Это Ася переводила, она понимает по-немецки.
        — Вот именно, ребятки: подготовить,  — горестно согласился боцман.  — Им надо было, чтобы мы разыскали своих в лесу. А я проболтался ночью об этой бумаге! Думал, перед смертью говорю!
        — Кто же он, дядя Василь?..  — тревожно спросила Ася.
        — Вся беда как раз в том, что мы не знаем! Эта падаль ела с нами из одного котелка, а потом наводила на нас крестоносец. И когда с этим ничего не получилось, дрянь эта, опять же в нашей компании, решила пробраться к лесу. В последний момент я ляпнул про бумагу!
        Оставалось еще много неясностей во всей этой странной истории. Но боцман вдруг застонал, руки его ослабли и соскользнули с плеч Аси и Тимки. Нужно было срочно достать воды или хотя бы вскрыть еще одну банку. Тимка включил фонарик, хотел передать его Асе. Боцман движением бровей остановил обоих.
        — Это сейчас… Сейчас пройдет…  — сказал он чуть слышно. Потом, отдохнув, коротко подытожил их путаную беседу: — Если все так, пацаны, как у нас получается: бумага твоего батьки, Тимофей, попала к фашистам. Но спрашивается: почему этот сукин сын, который трахнул меня по голове, почему он тут же не поднял шум? Не решился? Ждал указаний? Или ему все же надо попасть в лес? Где он сейчас? Где другие ребята?!
        — А кто железку нашел, дядя Василь?  — спросил Тимка.
        — Не помню. Да это и неважно. Тот, кто действовал среди нас, не такой глупый, чтобы лезть на глаза: вот, мол, я… Теперь слушайте дальше! Я с вами разбирался в этом деле, чтобы вы знали все не хуже меня!  — Боцман сморщился, трогая рукой голову.  — А выяснилось — вы даже кое-что добавили. Ну, так вот вам приказ… Пока ночь, пока еще не поздно… Сможете пробраться к лесу?
        — Да…  — сказал Тимка.  — Мы знаем эти места.
        — Значит, двигайте! И — немедленно!  — Боцман приподнялся на локтях.  — Вы должны разыскать в лесу наших и передать им все, о чем говорили только что! Пока тот, кто-то, кого мы еще не знаем, не натворил еще каких-нибудь пакостей! Вы поняли меня?!  — яростно спросил боцман, видя, что они ждут, не двигаясь.
        Тимка невольно отстранился под его взглядом.
        — Дядя Василь… А как же вы?  — спросила Ася.
        — Обо мне не думать! Приказываю не думать, понятно?!  — Лицо дядьки Василя перекосилось от боли, и закончил он тихо: — Моя песенка, кажется, спета… Трогайте, пацаны… И живее… Оставь себе!  — приказал он, видя, что Тимка хочет вернуть ему наган.  — Уходите! Не поминайте меня лихом, ребятки… Прощайте…  — Боцман обмяк, медленно закрывая глаза. Дыхание его стало чуть слышным. А губы нетерпеливо дрогнули: мол, вы еще здесь?! Чего вы медлите?!

        ДОРОГА К СВОИМ

        Решили миновать часового низом, по склону. Но Тимка остановился раньше, чем должен был оказаться над ними часовой. Ася подползла к нему и тоже остановилась. Оба помолчали, не глядя друг на друга. Потом Ася позвала:
        — Тима…
        — Что, Ася?  — спросил Тимка, словно не догадываясь, о чем она.
        — Ты иди, Тима… Ты быстрее меня… А я останусь около дяди Василя.
        Тимка не знал, что ей ответить. Нашел в темноте и сжал ее руку. Она осторожно высвободила ее:
        — Иди, Тимоша… Не обижайся: дядя Василь тебя тоже так звал… Иди, а я буду тебя ждать…
        — Ася…  — Не умел Тимка говорить слова благодарности. И хвалить не умел: как-то не научился еще за свою жизнь. Выдернул из-за пояса наган и вложил его в раскрытую Асину ладонь: — Возьми! С ним не так страшно.
        — Тебе будет нужней!..  — запротестовала Ася.
        — Возьми, возьми,  — сказал Тимка.  — Если меня поймают — может, лучше безо всего. А вам будет спокойней. Жди меня, Ася, ладно?
        — Я буду ждать хоть сколько…  — ответила Ася.  — Пока придешь.  — И она решительно повернула назад, к убежищу, чтобы Тимка не видел ее лица, потому что она обещала не плакать.
        Тимка куснул губы. Куснул, не думая, чтобы вышло, как у отца. Это получилось само собой, когда он провожал глазами Асю.
        Затянул потуже ремень и, уже не оглядываясь, пополз между кустами прочь от неприветливых Летучих скал, с которыми для него связывалось теперь слишком много утрат.
        Откос тянулся почти на километр вдоль береговой полосы. Но, отдалясь от часового на каких-нибудь сто, сто пятьдесят метров, Тимка выбрался наверх, огляделся, вслушиваясь в мерное шуршание волн внизу. Где-то уже начал просыпаться ветер, а Тимка должен был сделать много трудных километров до утра.
        Где пригибаясь, где ползком спустился в низину и зашагал вдоль моря, подальше от крестоносца, от Летучих скал, от холодных гротов на откосе. Решил на всякий случай не идти по следам бежавших краснофлотцев. Он не знал ни того, что произошло там во время тревоги, ни того, что задумали немцы в связи с операцией…
        Шагал быстро. Но когда пришло и установилось второе дыхание, еще прибавил шагу.
        Потом свернул вправо, оставив берег у себя за спиной.
        Лес длинным языком выдавался к морю, и самое короткое расстояние к нему было по прямой от Летучих скал. Тимка решил преодолеть два-четыре липших километра, чтобы войти в лес как бы из деревни, что лежала дальше, влево от него, а не со стороны моря.
        Эта деревня да еще широкое асфальтовое шоссе, что тянулось параллельно морю, по его расчетам, представляли главную опасность.
        И Тимка не ошибся, удвоив осторожность на подходе к шоссе. Чуткий слух его уловил гудение автомобильного мотора. Тимка припал к земле и видел, как, скользнув желтым светом по траве вдоль шоссе, в сторону деревни проехал автомобиль.
        Некоторое время Тимка выждал для верности и хотел подняться, но автомобиль появился опять и проехал в обратном направлении.
        Сообразив, что это может оказаться какой-нибудь дорожный патруль, которому ничего не стоит мотаться туда — обратно всю ночь, Тимка вскочил, едва машина проехала мимо, и, перебежав шоссе, упал на землю далеко с той стороны, где должно было начинаться хлебное поле. Как раз этим шоссе они ездили с отцом к заливу у Летучих скал, чтобы отдохнуть, половить рыбу… И только упав на землю, чтобы пропустить автомобиль в сторону деревни, Тимка понял, что хлебного поля нет, что запах гари, который он давно улавливал на подходе к шоссе,  — это все, что осталось от хлебов. Неожиданное открытие это подстегнуло его: едва автомобиль проехал к деревне, Тимка вскочил на ноги и пошел, пошел мерять горелое поле, не оглядываясь, не останавливаясь, чтобы передохнуть… Когда забрезжила на востоке заря, он пересек жиденькую березовую рощу, что просматривалась из любой точки во всех направлениях, прошагал через поле с множеством воронок от бомб, с неглубокими окопчиками то там, то здесь, перебрался через овраг, на дне которого бежал тоненький ручеек. Припав к нему губами, Тимка долго, с перерывами, чтобы глотнуть воздуха,
пил и пил, пока его не замутило от воды.

        Первый луч солнца застал его уже на опушке леса.
        Теперь он был вдвойне удовлетворен тем, что Ася не пошла с ним. Ей бы не выдержать этой дороги. Раньше Тимка не понимал поговорки: «Голова гудит как котел». Именно так, наверно, гудела она теперь у него, доводя до отупения. И глаза, которыми он смотрел перед собой, почти ничего не видели. И уши отказывали ему, оглушенные каким-то сумасшедшим звоном со всех сторон…
        Но Тимка все шел и шел, забираясь как можно глубже в лес.
        Краешком сознания отметил про себя, что солнце уже взошло… Потом — что уже, наверно, около семи часов утра…
        Но только в самой гуще леса, где корявые осины смыкались кронами над головой, не пропуская солнечных лучей на устланную прелыми листьями землю, Тимка решил, что теперь ему не угрожает преследование, блаженно улыбнулся и, раскинув руки, упал под кустом боярышника… Упал и мгновенно отключился, будто умер с того самого момента, как позволил расслабиться мускулам, нервам… И ничего не слышал, не видел, не знал, сколько часов прошло, когда в осиннике появился незнакомый человек. Неслышно ступая между деревьями, подошел и остановился над ним.

        ДЯДЯ ВЕЛОСИПЕД

        Проснулся Тимка от сильной тряски. Неизвестный перевернул его на спину и, держа за плечи, встряхивал так, что голова Тимки болталась из стороны в сторону как у неживого.
        — Эй, парень! Эй!  — повторял мужчина.  — Заснул или окочурился?! Век не видел, чтобы человек так дрых! Эй!
        Тимка ошарашенно распахнул глаза и, забыв, что наган оставил Асе, первым делом рванулся к поясу.
        Незнакомец выпрямился:
        — Хорошие сны снились?
        Тимка сел, огляделся.
        Человек был один. В сапогах, в серой полотняной рубахе, подпоясанной широким командирским ремнем. Из-под засученных до локтей рукавов на тяжелых волосатых руках проглядывала татуировка. Мужчина был в кепке и насмешливо смотрел из-под козырька. Но при всем этом во взгляде его было что-то настороженное, пристальное.
        — Кто вы?  — спросил Тимка.
        — Дед Пихто,  — ответил незнакомец.
        — Как вас зовут?
        — Дядя Катя.
        — Я серьезно спрашиваю!  — рассердился Тимка.
        — А я серьезно отвечаю. Не нравится дядя Катя — зови дядя Феня или дядя Велосипед, как понравится!  — сказал мужчина.
        — Откуда вы?..  — спросил Тимка после паузы.
        — Оттуда!  — мужчина усмехнулся.
        Оба помолчали, выжидающе разглядывая друг друга.
        — Если вы, дядя Велосипед, ничего мне не скажете — я ведь вам тоже ничего не скажу,  — предупредил Тимка.
        — Резонно!  — Неизвестный присел на корточки перед ним.  — Однако договоримся так: первым вопросы задаю я, а уж потом ты. Хотя бы потому, что не я, а ты пришел ко мне в гости. И еще потому, что я старше.
        Тимка помедлил.
        — Хорошо. Задавайте.
        — Кто ты?
        — Меня зовут Тимка.
        — Это все?
        — Да.
        — Когда прибыл сюда?
        — Утром. В семь или восемь.  — Тимка глянул на солнце вверху: было уже около двенадцати.
        — Откуда?..  — спросил дядька Велосипед.
        — Этого я вам не скажу.
        — Почему?
        — Потому что не скажу.
        — Так… Из деревни? Деревенский сам?
        — Нет, городской.
        — Случайно прибыл или по делу?
        Тимка долго вглядывался в лицо мужчины.
        — По делу…
        — По какому? К кому?
        — Этого я вам не скажу. Я не знаю, кто вы.
        — Резонно,  — повторил мужчина.  — Ты мне начинаешь нравиться. Но как я могу доказать тебе, кто я? И кого тебе надо?
        Тимка опять подумал, глядя на незнакомца.
        — Мне надо советских людей… Настоящих,  — добавил он.
        Велосипед перестал усмехаться. Глаза его стали суровыми.
        — Считаю себя настоящим. Но это все, что я могу привести тебе в доказательство.  — Он вынул из кармана пистолет «ТТ».  — Я здесь, чтобы бороться, а не прохлаждаться, малыш.
        — Мне нужен самый главный из вас.
        Незнакомец выпрямился над ним, спрятал пистолет в карман.
        — Ты уверен, что только главный?
        — Да!  — сказал Тимка.
        — Срочное дело?
        — Очень! Я уснул, потому что бежал всю ночь. И утром. А дело очень важное,  — повторил он.
        — Ну, что ж…  — Неизвестный пошевелил желваками на скулах.  — Тогда идем. И вот что…  — Он положил руку на Тимкино плечо, когда тот поднялся.  — Держись точно за мной. Не слишком запоминай дорогу.
        Он сделал движение, чтобы тронуться в путь, но снова задержался.
        — Между нами… Не зови меня Велосипедом. А то услышат ребята, чего доброго,  — так Велосипедом и останусь на всю жизнь.
        Тимка невольно засмеялся. И дядька Феня тоже.
        — Зови меня попроще. Дядькой Григорием. Лады? Тронулись.

        БОЛЬШОЙ

        Шли около двух часов, пробираясь то напрямик через чащу, то желтыми от лютиков полянами, то глухими, прелыми балками, скользя на многолетних завалах гнилого валежника. Наконец, предупредив Тимку, чтобы ступал след в след, дядька Григорий повел его незримой для постороннего глаза тропинкой, вправо и влево от которой, затянутая зеленой ряской, лежала в зыбких островках камышей трясина.
        За болотом опять начинался лес, едва ступив под прикрытие которого дядька Григорий и Тимка были остановлены окриком:
        — Стой! Кто идет?
        — Выборг!  — ответил дядька Григорий.
        — Проходи,  — сказали из гущи тальника впереди. Навстречу вышел боец в гимнастерке, галифе, с винтовкой.
        — Пусть малый подождет здесь,  — сказал ему дядька Григорий.  — Я доложу.
        Боец кивнул, разглядывая Тимку:
        — Ладно…
        Дядька Григорий не оглядываясь ушел дальше. Тимка от нечего делать переступил с ноги на ногу.
        — Сядь здесь,  — показал ему красноармеец на пенек в стороне,  — чтоб я тебя видел.
        Тимка не стал перечить, присел. Эта строгость ему нравилась.
        Боец опять отшагнул к тальнику и, невидимый со стороны, продолжал наблюдать за тропинкой через болото, время от времени поглядывая на Тимку. Ждать пришлось минут десять.
        Снова появился дядька Григорий и показал Тимке головой:
        — Идем.
        Метров через двести опять увидели часового. Это был гражданский, но зато с автоматом.
        Вышли на небольшую поляну, с правой стороны которой пылал костер и дымилось ведро на перекладине. Несколько человек с оружием — кто сидел, кто лежал возле костра.
        Дядька Григорий повел Тимку прямо, где под двумя липами была, судя по всему, недавно вырытая землянка и опять стоял часовой.
        Ничего не сказав ему, дядька Григорий провел Тимку вниз по ступеням.
        На дощатом столе посреди землянки горела семилинейка. Два топчана — направо и налево от входа — были застланы байковыми одеялами. В углу, прикладами в землю, стояло несколько винтовок и автомат.
        За столом сидел в накинутой на плечи телогрейке мужчина лет сорока с глубокими, жесткими складками у рта, с проседью в темных волосах. Второй, бородатый, глазастый, со сросшимися у переносицы бровями, стоял у стены, за его спиной.
        — Вот. Этот самый,  — сказал Григорий, адресуясь к сидящему за столом, видимо старшему здесь.
        — Хорошо,  — сказал тот.  — Можешь быть свободен. Поешь как следует, отдохни, если вдруг не понадобишься срочно…
        — Есть!  — ответил Григорий и, повернувшись на каблуках, вышел.
        Тимка остался у входа. Бородатый своими чернющими глазами, казалось, просматривал его насквозь. Тот, что сидел за столом, кивнул Тимке на скамейку:
        — Проходи, садись. Говори, с чем пожаловал.
        Тимка сел напротив него, немного помедлил, собираясь с мыслями.
        Двое молча ждали, что он им скажет.
        — Кроме вас, в лесу еще есть кто-нибудь?..  — спросил Тимка.
        — Возможно,  — коротко ответил сидящий за столом.
        — А вы кто?  — спросил Тимка.
        — Григорий точно его обрисовал!  — усмехнулся бородатый.
        Сидящий за столом не улыбнулся. А складки в уголках его губ даже стали как будто жестче.
        — Меня зовут Большой. Товарищ Большой. Это Николай Николаевич,  — показал он через плечо на бородатого.  — Если тебе нужен главный — это я. Но можно говорить при нем. Только сначала назовись: кто, откуда — как положено.
        Тимка кивнул.
        — Моя фамилия Нефедов. Тимофей. Я сын командира «БО-327» «Штормового».  — Двое в землянке насторожились, когда он добавил: — Сейчас я от Летучих скал. Вы чего-нибудь ждете оттуда? Мне нужны люди, которые ждут оттуда сообщений.
        Николай Николаевич подошел и сел рядом с Большим. Теперь они оба строго уставились на Тимку. Заговорил Большой:
        — Ты осторожен — это хорошо… Мы не можем тебе сказать наверняка, что ждем вестей именно оттуда. Наша связь с городом оборвалась две недели назад, когда нас отрезали немцы. Четверо связных, посланные в город, не вернулись. Мы оказались отрезанными совершенно неожиданно. И ждем не столько вестей, сколько…  — Он помедлил, ища нужное слово.  — Короче говоря, мы не можем начать работу, не имея посылки, которую должны были нам передать, не зная даже о ее судьбе…
        — То, что вы ждете,  — у Летучих скал!  — неожиданно для себя сказал Тимка, припомнив слова отца, которые тот говорил боцману.
        Николай Николаевич и товарищ Большой слегка придвинулись к нему, так что огонек лампы заколебался в глазах обоих.
        — Ты принес радостную весть, малыш!  — сказал Николай Николаевич.
        — Нет…  — возразил Тимка, сразу ошеломив обоих.  — Я принес вам плохие вести…
        И он рассказал им обо всем, что произошло за последние двое суток, об отце, о гибели «Штормового», о боцмане Василии, об Асе, о том, что на «БО-327», судя по всему, был предатель…
        Большой во время его рассказа поднялся и нервно заходил по землянке. Круто остановился возле стола, когда Тимка кончил.
        — Да, ты пришел по адресу, Тимофей. И принес нам, возможно, страшную весть.  — Глянул на бородатого: — По-моему, ошибки быть не может. Так охотиться фашисты могли только за нашим грузом…
        Тимка невольно съежился, чувствуя себя в чем-то виноватым.
        Николай Николаевич встал и шагнул к двери.
        — Позовите Григория!  — приказал он часовому наверху.
        И пока ждали Григория, в землянке царила тревожная тишина.
        — Товарищ Большой…  — войдя в землянку, начал громко докладывать Григорий. Но Большой остановил его, и тот закончил скороговоркой: — Явился по вашему приказанию…
        — Есть какие-нибудь сообщения с постов?
        — Так точно. Прибыл посыльный с первого. На посту задержаны пять краснофлотцев.
        Тимка весь вытянулся от напряжения. Большой метнул на него короткий, выразительный взгляд.
        — Кто такие? Откуда? Как появились? Знали что-нибудь о нас?
        — Все пятеро служили на «БО-327» «Штромовом». Двое суток назад «охотник» был потоплен эсминцем, который они условно называют крестоносцем. Команда «охотника» высадилась на берег и приняла бой на берегу, у Летучих скал. Командир охотника Нефедов приказал оставшимся в живых уходить с темнотой на шлюпке. Сам решил прикрывать отход. Были взяты в плен тем же крестоносцем, когда возвращались из города под командой боцмана, ибо город наши уже оставили. Вчера их заперли на ночь в бывшей избе смотрителя, там же, у Летучих скал. Ночью удалось бежать. О нас им рассказал боцман. Он должен был доставить сюда какую-то бумагу. Какую — им неизвестно, потому что боцман подробностей не говорил. Из всех бежавших нет как раз его. Он должен был уходить последним. Все пятеро считают, что это ему удалось. Тревога была поднята немцами значительно позже. Но поиск в лесу пока не дал результатов.  — Григорий выжидающе замолчал, взглядывая то на Большого, то на Николая Николаевича, то на Тимку.
        — Они явились все вместе?  — спросил Большой.
        — Нет. Уходили вчера по одному и, чтобы не шуметь возле скал, договорились найти друг друга в лесу. Двое сегодня случайно встретились, трое других так по одному и были задержаны.
        — Понятно…  — сказал Большой и повернулся так, чтобы Григорий обратил особое внимание на Тимку.  — Отдыхать нам, Григорий, наверно, никому не придется сегодня… Отправьте посыльного назад. Пусть передаст, что краснофлотцев можно использовать для внутренних служб на посту. Боцмана во что бы то ни стало разыскать! Об этом юноше,  — Большой повел глазами на Тимку,  — никому ни слова. Посыльный его не мог видеть?
        — Никак нет, товарищ Большой.
        — Иди выполняй. Через двадцать минут зайдешь.
        — Есть.  — Григорий круто повернулся на каблуках и вышел.
        Большой прошагал по землянке из угла в угол. Раз, потом еще. Остановился.
        — Как самочувствие, Тимофей?
        Тимка хотел вскочить. Почему они медлят?! Почему не велели доставить всех пятерых сюда для проверки?!
        — Товарищ Большой!..
        Тот неожиданно засмеялся, удерживая Тимку на скамейке, и впервые лицо его стало добрым, как у школьного учителя. Но, едва оборвав смех, он опять стал самим собой: глаза похолодели, в уголках рта залегли жесткие складки.
        — Выходит, здесь твой приятель?
        — Почему вы не велели их арестовать?! Почему?!  — не выдержал Тимка.
        — Их?  — переспросил Большой.  — Но ведь он, скорее всего, один.
        — Проверить!  — подсказал Тимка.
        — Не спеши…  — ответил Большой и опять заходил по землянке.
        — Очень странно все это…  — проговорил Николай Николаевич.
        — Не очень…  — возразил ему Большой.  — Предатель, завладев чертежом, кинулся, конечно, к хозяевам… И что, если предположить…  — Он задумался, глядя на лампу.  — Если предположить, что посылки нашей у них еще нет пока!.. Почему?  — спросил он у самого себя.  — Например, план командира «БО-327» оказался неточным… Или неполным! Ведь он делался второпях, под пулями! Наконец, план мог быть рассчитан на человека, хорошо знающего район Летучих скал…
        — И они направляют своего агента к нам — проконсультироваться,  — докончил за него Николай Николаевич.  — Они здорово ошиблись при этом…  — Он вздохнул.
        — Не совсем ошиблись.  — Большой обернулся к Тимке: — У нас было два человека, которые хорошо знали местность. Но мы их одного за другим посылали в город, оба не вернулись. Вполне возможно, что кто-то из них был на «Штормовом», когда «охотнику» навязали бой…
        Тимка согласно кивнул, потому что Большой в раздумье долго, внимательно глядел на него.
        — С собой этого плана агенту, конечно, не дали…  — медленно проговорил Большой.  — Но то, что сам агент здесь, мы обязаны как-то использовать… Как?
        — А ты, говоришь, не раз бывал у Летучих скал?  — вмешался, обращаясь к Тимке, Николай Николаевич.
        — Да,  — подтвердил Тимка.  — Папа любил эти места.
        — И ты уверен, что немцы решили, будто вы с Асей ушли от скал?  — в свою очередь вмешался Большой.
        — Уверен,  — подтвердил Тимка.  — Ася слышала, они это говорили…
        — А она там никаких глупостей не натворит?
        Тимка резко поднялся:
        — Товарищ Большой, я ручаюсь за нее, как за самого себя!
        — Сядь!  — успокоил его Большой.  — И не обижайся. Мы в тылу врага. Когда ты проверял Григория, мы считали это справедливым.
        — Я не обижаюсь,  — виновато сказал Тимка, опять усаживаясь на свое место.  — Просто я хорошо знаю Асю…
        — А ты мог бы пойти на опасное задание?.. Один!  — Взгляды обоих, Большого и Николая Николаевича, скрестились на Тимке.
        Он снова поднялся:
        — Приказывайте… Я готов.
        — Подожди. Я сказал: опасное задание… А надо бы сказать: очень опасное!  — поправился Большой, сделав ударение на слове «очень».
        — Мой папа погиб у Летучих скал…  — напомнил Тимка.
        Большой и Николай Николаевич переглянулись.
        — Вот что, Тимофей…  — проговорил Большой и опять заходил из угла в угол.  — Чтобы тебе ясней было положение, в котором мы находимся…  — Он помедлил.  — Мы неожиданно оказались отрезанными от Центра, без каких-либо возможностей связи… Короче говоря, в посылке, которую хотел доставить нам твой отец, должна быть рация. Но главное, от чего зависят многие судьбы,  — посылка твоего отца, или груз, как он его называл, должна содержать адреса настоящих, честных людей, которые остались работать в тылу врага. Тебе понятна ценность этого груза?
        Тимка кивнул: «Да…»
        — Есть три выхода из положения.  — Большой остановился над Тимкой, лицом к лицу с ним.  — Идеальный выход: мы должны иметь этот груз у себя. Если такая возможность исключается — груз необходимо любой ценой уничтожить. Наконец, если и это исключено — мы должны хотя бы знать о судьбе груза…  — Он помедлил, шевеля сомкнутыми губами.  — Действовать придется самостоятельно: ты будешь ходить по лезвию ножа, одна ошибка — и провал со всеми вытекающими последствиями, по законам войны…
        — Я готов…  — повторил Тимка.
        Большой кивнул:
        — Хорошо. Подождем Григория и вместе будем думать, как нам лучше сориентироваться в обстановке. Она такова: груз наш где-то в районе Летучих скал. План, сделанный рукой твоего отца,  — наверняка у немцев. В расположении нашей группы пять краснофлотцев со «Штормового», один из которых — враг. Как можно использовать все эти обстоятельства?

        ПО ЗАКОНАМ ВОЙНЫ

        Первый пост прикрывал основную базу отряда со стороны моря. Здесь постоянно находилось двенадцать красноармейцев и были отрыты две небольшие землянки. В черном от копоти ведре дымился над костром подернутый пеплом кипяток.
        Когда появился Большой в сопровождении Николая Николаевича, красноармейцы и задержанные на посту моряки встали.
        Командир поста, невысокий рябой красноармеец, доложил, что шестеро отсутствующих бойцов разыскивают в лесу пропавшего боцмана.
        — Почему не все?!  — удивился Большой.  — Отправьте на поиск остальных! И предупредите, что живой или мертвый — боцман должен быть найден! Ясно?!
        — Так точно!  — ответил рябой красноармеец.  — Но у меня…  — он замялся,  — никого не останется здесь…
        — Здесь используйте моряков.  — Большой показал головой на краснофлотцев.  — Мы проверили их показания. Они действительно были взяты в плен со шлюпки.  — И он обернулся к удивленным краснофлотцам: — Странно для меня только то, что они как по заказу теряют своих командиров — именно тех, кто нам больше всего нужен! Сначала потеряли командира корабля, потом боцмана! Не так?
        Краснофлотцы понурились.
        — Товарищ Большой!  — не выдержал усатый Корякин.  — Сначала мы выполняли приказ командира, а потом — приказ боцмана…
        — Слышал!  — не глядя ни на кого, ответил Большой. И, делая шаг в сторону землянки, раздраженно повторил: — Все слышал…
        Рябой командир поста, чтобы не докучать начальству, шепотом отдавал приказания красноармейцам, когда из лесу на территорию поста вышел Григорий, ведя перед собой Тимку. При этом он крепко держал его за отведенную за спину руку. Глаза Тимки были красными, лицо — мокрым от слез. Увидев краснофлотцев на поляне, он рванулся.
        — Га-ады!  — закричал он сквозь слезы.  — Предатели!
        Григорий дернул его за руку. Прикрикнул:
        — Хватит! Псих несчастный!
        Они действовали по плану. И заплакал Тимка — тоже по плану.
        — Не крутите ему руки, Григорий!  — потребовал Большой.  — Отпустите его! Я же предупреждал: обращаться осторожней!
        — Не получается осторожно, товарищ командир…  — оправдался Григорий, в то время как изумленные краснофлотцы, не веря своим глазам, наблюдали за происходящей сценой.
        Едва разведчик отпустил Тимкину руку — тот прыжком отскочил в сторону от него и бросился бежать в лес. Краснофлотцы растерялись, а Григорий, чертыхнувшись, рванул следом за Тимкой.
        Через две — три минуты после непродолжительной возни, вскриков, ругани Григорий опять выволок Тимку на поляну. Из носа его сочилась кровь, нижняя губа припухла.
        — Я же запрещал бить его!  — прикрикнул на Григория Большой.
        — Не бил я его!  — огрызнулся Григорий.  — Сам в ольху врезался! А у меня вот!  — Он показал укушенное запястье.
        Тимка рвался и аж стонал от бессилия.
        — Ты посмотри на краснофлотцев! Кого ты считаешь врагами: их, его, нас?!  — негодующе спросил Большой, показывая ему то на краснофлотцев, то на Григория, то на себя и Николая Николаевича.
        — Все вы предатели и убийцы!  — выкрикнул ему Тимка.
        — Тимоша…  — позвал горбоносый азербайджанец.
        — Предатели!  — яростно повторил Тимка.  — Трусы!
        Николай Николаевич показал Григорию на землянку.
        — Давайте его сюда…  — Григорий стащил Тимку вниз по жердяным ступеням.
        Большой и Николай Николаевич молча вошли следом. А краснофлотцы и рябой командир поста так и стояли, недоумевающе приоткрыв рты, пока к ним не присоединился Григорий.
        — Ну, звереныш…  — мрачно проговорил он, затирая носовым платком укус на руке.
        — Что с ним такое, корешок?..  — осторожно поинтересовался Нехода.
        Григорий тихонько выругался сквозь зубы.
        — Йод у вас есть?  — спросил он рябого командира поста.
        Тот нырнул во вторую землянку.
        — Что с ним?  — переспросил Григорий, смазав йодом запястье.  — А ты спроси его — что? С утра вот такая петрушка. Чуть старшого нынче не хлопнул…  — Григорий вздохнул, показывая у виска.  — Не выдержало у парня… Дайте закурить кто-нибудь.
        У краснофлотцев табака не было. Пустили по кругу кисет командира поста. Григорий присел на пенек в стороне от пышущего жаром огня.
        — Слишком много перепало вчера на долю парня…  — объяснил он.  — Вы вчера на крестоносце говорили ему — патронов нет. А он потом хапнул боцманский наган — там четыре заряда. Решил, что и винтовки вы побросали вчера с патронами…
        — А ты б ему объяснил,  — вмешался левый баковый Шавырин, чья щетина подросла за сутки и сразу прибавила ему несколько лет,  — что не мог боцман рисковать — нельзя ему было!
        — Иди попробуй объясни.  — Григорий показал через плечо на землянку, откуда слышались Тимкины выкрики.  — Сами думали, вас увидит — очухается. А он еще хуже. Считает, отца его все угробили.
        — Чокнутый — не иначе!  — выругался загорелый до черноты Леваев.
        — Ну, пусть мы, а к вам-то он что?  — удивился Корякин, грустно поглаживая усы.
        — То-то и оно, что к нам у него еще больше, чем к вам…  — мрачно вздохнул Григорий и надолго замолчал, пыхая самокруткой.
        Все выжидающе курили, поглядывая на него.
        — Вы вчера на эсминец,  — рассказал Григорий,  — а он со штурманской дочкой поднял кливер — и дуй не стой на место вашего боя, к Летучим скалам. Район этот малый вдоль и поперек знает — рыбачить с отцом ездили. Ну и ну…  — Григорий опять вздохнул.  — Нашли они там сожженные трупы в яме… Представляете самочувствие?  — Он оглядел краснофлотцев.
        — Н-да…  — проговорил Сабир.
        — Закидали они яму булыжником, а у малого, видно, какое-то колесико уже соскочило. Подружку свою отправил в город, а сам — боцманский наган за пояс и к нам. Батька его, видать, неосторожный был… Рассказал перед рейсом, какая задача у него… Вот малый и взбеленился. Вы, говорит, сами в лесу отсиживаетесь, а отца предали?! Глазом никто не успел моргнуть, как он пушку из-за пояса — хап, и не шарахни я его по руке — влепил бы старшому как пить дать!
        — Отчаянный малый!  — похвалил чернокожий Леваев.
        — Да, тут уж ничего не скажешь…  — согласился Григорий.
        — Когда нас подгребли,  — вспомнил Сабир,  — фашист кричит: флаг убери, а он хоть бы глазом моргнул! И под выстрелами держался что надо… Отца его вы зря, отец у него правильный.
        — Может, и правильный, да нам-то от этого не легче. Теперь валандайся вот с мальчишкой.
        — Уши б нарвали да отпустили!  — подсказал Нехода.
        Григорий посмотрел на него осуждающе:
        — Уже воевал ты вроде, а воевать не научился… Где наш груз? Боцмана вы прохлопали? Если боцмана не отыщем, только этот малый может помочь нам, а он и слушать ничего не хочет…
        Придавив каблуком недокуренную самокрутку, Григорий поднялся навстречу вышедшему из дальней землянки Большому.
        — Григорий,  — окликнул тот,  — останешься здесь. Пусть мальчонка отдохнет — может, образумится. Организуйте дежурство: одного его не оставляйте. Я с командиром поста пойду по секретам. Появится боцман со «Штормового» — немедленно ко мне! Пацана тогда отпустишь,  — добавил он вполголоса, кивнув на землянку. А потом громко сказал в сторону двери: — По законам войны, Тимофей, я бы должен судить тебя за отказ помочь Родине! Я не хочу этого делать, ты подумай.
        — Мне нечего думать!  — крикнул из-за двери Тимка.  — Я не боюсь вас! Отца вы убили, теперь давайте меня!
        — Будьте с ним поласковей,  — велел Большой краснофлотцам.  — Не выдержали нервы у парня, я думаю — пройдет… И глаз с него не спускайте! Мальчишка нам очень нужен.

        ЕДИНОМЫШЛЕННИК

        С Григорием Тимка не разговаривал. Забился в угол самодельного топчана и смотрел с ненавистью. А разведчик пытался его урезонить:
        — Взрослый парень, но смотрю я на тебя — мальчишка! Ты хотел командиру пулю всадить — он на тебя не злится. Меня всего вымотал, даже укусил вот, как барбос какой,  — я тебе прощаю. А ты выдумал себе какую-то чепуху и глядишь зверем! Ребята вот за твоего отца умирать шли! А ты…
        Тимка молчал, упрямо кусая губы.
        Вконец расстроенные краснофлотцы тоже пытались как-то повлиять на него. Тимка угрюмо отмалчивался в ответ, потом лег, демонстративно отвернувшись к стене. И, утомленный переживаниями, скоро заснул.
        Григорий и краснофлотцы допоздна сидели возле него, шепотом переговариваясь о том о сем.
        Зажгли керосиновую лампу, и она уютно мерцала под потолком, бросая на них зыбкие черные тени. Наконец, когда вернулся с обхода секретов рябой командир поста, Григорий поднялся.
        — Спать нам тут малый не даст ночью. Я посижу с ним часов до двенадцати. А с двенадцати,  — велел он рябому красноармейцу,  — разбросьте на остальных до утра.
        — С двенадцати до часу Корякин,  — сразу распорядился командир поста,  — с часу до двух Сабир, потом Шавырин, Нехода, Леваев.
        Краснофлотцы ушли вместе с ним в другую землянку, а Григорий, устало опустив голову, просидел без движения до двенадцати часов ночи, глядя на спящего Тимку. Без пяти двенадцать подошел и тронул его за плечо. Тимка сразу вскинулся на топчане, сел.
        За дверью послышались шаги сменщика. Разглаживая перепутанные усы, Корякин глянул из-под бровей на Тимку, на Григория. Кивнул разведчику.
        — Все в порядке, я посижу…
        Григорий ушел. Корякин сел на его место и хмуро крякнул, разглядывая Тимку.
        Когда за разведчиком закрылась дверь противоположной землянки, Тимка заерзал на топчане.
        — Отпустите меня…  — негромко попросил он.
        — Как же я тебя отпущу, если мне приказано не отпускать?  — удивился Корякин.  — Я человек военный.
        Тимка помедлил, исподлобья наблюдая за своим охранником.
        — Отпустите…
        — Гляжу я на тебя и не понимаю,  — сказал Корякин.  — Смелый парень, сын командира — и учудил такое.
        — А вы предали отца, вы сбежали, потом говорите — он приказал!  — взъярился Тимка.  — Настоящие бойцы в лесу не отсиживаются!
        — Ерунду говоришь, Тимофей… Оплошали мы, конечно, что попались так, не моя вина это… А если наша, то — общая…
        — Отпустите…  — Тимка куснул губы.
        — Не могу,  — ответил Корякин. И опять хмуро крякнул.
        — Меня охраняете, а фашистов боитесь!  — выкрикнул ему Тимка.
        Корякин не ответил.
        — Отпустите…  — снова повторил Тимка.
        — Нет, Тимофей, нет…  — покачал головой Корякин.  — Чего не могу — того не могу. Я приказы выполняю, как положено по уставу.
        Примерно в таком духе они говорили весь час.
        К приходу Сабира Тимку душили злые слезы, и на азербайджанца он глядел загнанным волком, хотя тот сам пытался наладить беседу.
        — Чего же ты,  — говорил Сабир, почти повторяя Корякина,  — подружку свою где-то бросил… Отца — такого отца!  — позоришь? Боевого командира, моряка?..
        — Отпустите меня…  — процедил Тимка.  — Не буду я с вами!
        — Да ты будь, как знаешь!  — обозлился горбоносый Сабир.  — Ты мне про отца отвечай: зачем позоришь отца?!
        — Это вы себя позорите, а не я!  — в тон ему ответил Тимка.  — Я знаю, зачем отец шел к Летучим скалам, кто его туда заманил — знаю! И вы его погубили там!
        — Ну, прямо дурной малый!  — всплеснул руками азербайджанец.  — Дурной и бестолковый прямо!
        — Отпустите меня,  — повторил Тимка.  — Все равно убегу.
        Сабир поднялся и закрыл дверь на крюк.
        — Не убежишь. У меня не убежишь! Командир говорит: будь ласковый… А какой тут будь ласковый, когда надо ремня всыпать!..
        — Отпустите…  — монотонно повторил Тимка.
        К двум часам ночи измотался он сам, но измотался и нервный азербайджанец, бегая по землянке так, что колебалась лампа под потолком. Негодовал он то по-русски, то по-азербайджански, так что Тимка не всегда понимал его.
        — Сиди, дежурь!  — крикнул Сабир вошедшему сменить его Шавырину.  — Тут бешеный станешь от такого человека!  — И он пулей выскочил наружу.
        Шавырин усмехнулся, занимая его место на ящике из-под снарядов.
        — Бунтуешь мало-помалу?  — Карие глаза левого бакового смотрели весело, на небритых щеках играли улыбчивые ямочки.
        — Отпустите меня…  — как заведенный повторил Тимка.
        — Чудак человек, куда ты пойдешь? Радуйся, что к своим попал!
        — Отца погубили — это свои?!  — взорвался Тимка.
        — По-твоему я погубил его?
        Тимка подумал.
        — Вы, может, и нет… Вы тогда один схватились за винтовку, а остальные — предатели!
        — Зря горячишься…  — покачал головой Шавырин.  — От тебя и требуется всего: сказать, что от тебя просят. Давно бы отпустили.
        — Ничего я вам не скажу!  — выкрикнул Тимка.
        — Ну вот, опять горячишься… Не хочешь — обойдутся без тебя…
        — Без меня вы не обойдетесь!  — зло поддел Тимка.  — Один я могу все, что вам надо! Но хоть режьте меня — ничего не сделаю!
        — Резать тебя не собираются… Да и ничего ты, видно, не знаешь!
        — А вы не выпытывайте!  — ответил Тимка.
        — Никто тебя не выпытывает…
        Помолчали.
        — Отпустите меня…  — передохнув, опять начал Тимка.
        — Ну, выпушу я тебя — куда побежишь?  — усмехнулся Шавырин.
        — Найду куда…  — буркнул Тимка.
        — К немцам?
        — Что я — дурак?
        — Куда ж тебе тогда бежать?  — засмеялся Шавырин.
        — Отпустите…  — повторил Тимка.
        — Ну, скажи вот ты мне: куда побежишь, если я тебя отпущу?.. А может, и отпущу, если дело стоит того!
        Тимка недоверчиво помедлил, разглядывая его.
        — Отпустите…
        — Заладил одно и то же!
        — Я уеду! Совсем уеду от вас! Отпустите? Я за границу уеду!
        — Куда-куда?  — по-настоящему удивился Шавырин.
        — На остров Пасхи уеду! Подальше от вас!  — не выдержал Тимка.
        — Это где же такой?
        — В Тихом океане! Вы там не плавали!
        — Так…  — Шавырин оглянулся на дверь.  — Тебя я, допустим, отпущу, а сам — вместо тебя к стенке?
        Тимка не нашел что ответить на этот резонный вопрос. Повторил:
        — Отпустите…
        — Ну, а со мной-то что, как ты решишь?
        — А если вы не заодно с ними — уходите тоже!  — объявил Тимка.
        Улыбка промелькнула и тут же погасла на губах Шавырина.
        — Вместе с тобой на остров Пасхи?
        — Если захотите!
        Шавырин встал, подошел к нему, вгляделся в лицо. Черты его заострились и уже не казались улыбчивыми.
        — Ты знаешь, на какое преступление меня толкаешь?
        — Если боитесь — не уходите! Сидите вот так, сторожите меня, пока вас самого не угробили!
        Шавырин отошел к двери.
        — Подожди! Не кричи ты!..  — Он выглянул за дверь, прислушался, а Тимка уже встал и пристроился рядышком, за его спиной.  — Здесь все кругом — предатель на предателе!  — шепотом сказал ему левый баковый.  — И отцу твоему, я знаю, в спину пулю всадили! Ты понял?
        — Га-ды!  — Тимка судорожно куснул губы.
        — Пасха там твоя или рождество — придумаем что-нибудь, а уходить нам надо!  — тревожным шепотом сказал Шавырин.  — Малый ты правильный. А этот, бородатый, так и приглядывается ко всем! Не заметил? В общем — ходу! Держаться будешь за мной. Чтобы — ни шороха!  — Он приложил палец к губам и стал осторожно подниматься по жердяным ступеням на поверхность. Тимка двинулся с теми же предосторожностями следом.

        БЕГСТВО

        Если бы не тянул над головой ветер, поляна и лес вокруг казались бы вымершими. К ночи небо заволокло бегучими облаками. И серпик луны продирался в них, как пловец в штормовом море: то исчезал, то ненадолго опять выскакивал на поверхность.
        Шавырин двигался впереди, придерживая Тимку за руку, чтобы не очень торопился и не мешкал. Бесшумно пересекли поляну. В их распоряжении до смены оставалось не менее сорока минут, когда в подземный Тимкин каземат явится дежурить Нехода. Этого времени было вполне достаточно, чтобы уйти от землянки на безопасное расстояние. Но Тимке казалось, что Шавырин идет слишком медленно. И сначала он дергал его за руку, поторапливая без слов, потом не выдержал:
        — Идемте быстрей!
        — Ты что — хочешь нарваться на пулю?!  — прикрикнул на него Шавырин, стискивая Тимкину руку. Но шагу все-таки прибавил.
        Первые десять — пятнадцать минут он шел, оглядываясь по сторонам и вслушиваясь в каждый шорох, потом удостоверился, что главная опасность позади, и зашагал спокойней, уверенней.
        — Вам надо переодеться, дядя Шавырин!  — Тимка подергал его за краснофлотскую фланелевку.
        — Тихо ты! Нашел о чем беспокоиться…
        — Так ведь попадемся!
        — Ну, где я переоденусь?!  — разозлился Шавырин.  — В магазин зайдем? Где тут магазин? Да у нас и денег нет… Украсть разве?
        Помолчали несколько минут.
        — А куда мы, дядя Шавырин?  — шепотом спросил Тимка.
        — Здоров! То сам тянул меня на какие-то острова, а то спрашивает — куда?
        — Так ведь сразу туда не попадешь!  — объяснил Тимка.
        — Значит, надо попасть хотя бы в город!  — ответил Шавырин.  — Ты не вертись и помолчи, ради бога! А то влипну с тобой, как этот…
        Тимка помолчал.
        — А папу вы видели, как убили?
        Шавырин дернул его за руку. Тимка обиделся и больше ни о чем не спрашивал. На выходе из леса остановились. Выждали, чтобы удостовериться, что на опушке и впереди никого нет. Близился, а может, уже настал час пересмены в землянке.
        Когда лунный серп надолго зарылся в облака, быстрым шагом двинулись через поле. Тимка почти бежал рядом с Шавыриным, представляя, что сейчас творится в землянках, на первом посту, если Нехода пришел и обнаружил его исчезновение.
        Двигались перпендикулярно шоссе. И почти выбрались на него, когда из-за поворота вылетел автомобиль. Ударили в лицо яркие фары.
        Беглецы разом упали в траву. Но тут же коротко взревел автомобильный мотор, и машина остановилась где-то рядом.

        ПЛЕН

        — Ауфштэйн!  — скомандовали над самыми их головами.
        Яркий свет фар слепил обоих, когда они поднимались.
        Привстав на колено, Тимка неожиданно бросился в сторону от машины. Но за одну руку его держал Шавырин, за другую — больно ухватил немец.
        — Убьют!  — прикрикнул на него Шавырин.
        Один из гитлеровцев ткнул Шавырина в бок автоматом: «Хенде хох!»
        — Дяденьки! Отпустите меня, дяденьки!  — заканючил Тимка.
        Что сказал немец — Тимка не понял. Но тот при этом встряхнул его за плечо так, что Тимка прикусил язык, сплюнул и замолчал.
        — Мы с мальцом по своим делам… Мы не военные…  — бормотал Шавырин, подняв над головой руки.
        Немец пощупал его под мышками, хлопнул по груди, проверяя, нет ли чего за пазухой, тронул карманы брюк и подтолкнул прикладом к машине.
        Тимку втолкнули на заднее сиденье, рядом с ним, так что по бокам у них оказались два солдата. А с переднего сиденья, что было рядом с шоферским, уставился на обоих еще один автомат.
        — Я не военный, камрады…  — несколько раз еще прогнусавил Шавырин.
        — Дяденьки…  — опять начал Тимка.
        — Замолчать!  — судя по тону, прикрикнул на обоих автоматчик.
        Машина круто развернулась на обочине шоссе и понеслась в деревню.
        — Вот ведь как бывает…  — грустно сказал Шавырин.
        Тимка всхлипнул. На них опять прикрикнули, и вплоть до деревни больше никто не проронил ни слова.
        Замелькали в свете фар поваленные изгороди, черные пальцы труб над пепелищами сожженных изб, темные, будто неживые окошки уцелевших домов.
        У здания бывшей деревенской школы машина остановилась. Автоматчик что-то сказал остальным и вышел, оставив пленников между конвоирами дожидаться решения своей судьбы.
        Все гитлеровцы — может, из-за формы, из-за манеры нахально держать себя, из-за надвинутых на глаза касок — казались Тимке похожими друг на друга. На всякий случай поскулил еще немного:
        — Дяденьки… Отпустите меня…
        Но Шавырин подтолкнул его в бок локтем, что могло означать лишь: «Молчи! Не зли их!» И Тимка замолчал.
        Автоматчик отсутствовал всего несколько минут. И вернулся не один, а с кем-то — видимо, старше себя по чину. Тот заглянул в машину, посветил на Тимку и Шавырина фонариком, что-то приказал, махнув рукой вдоль шоссе. Автоматчик опять влез на свое место, шофер дал газ, и в молчании понеслись на большой скорости, почти не притормаживая на поворотах, в сторону темного города,  — по дороге, которой не один и не два, а много раз Тимка проезжал вместе с отцом.
        Фары теперь не включали. И желтый свет подфарников освещал лишь небольшой пятачок в непосредственной близости от машины.
        Тимка скорее чувствовал, нежели видел, как проехали сады, что находились в двадцати километрах от города. Потом начало заметно светлеть. И первые городские окраины уже без труда можно было видеть через ветровое стекло.
        Проехали ипподром, стадион…
        Город уже не горел. Но пепелища тянулись иногда чуть ли не по всей длине улиц. Тимка невольно съежился, подумав, что нет у него теперь в этом городе ни матери, ни отца… И чувство одиночества удесятерилось, когда он подумал, что Аси здесь тоже нет…
        Ася ждала его у Летучих скал с тремя банками консервов на двоих, без капли пресной воды под рукой… А у него впереди была неизвестность.
        И, когда остановились у здания тюрьмы, Тимку охватила апатия.
        Он больше не просил отпустить его. Насупившись, мрачно молчал, всем своим видом подчеркивая, что если захочет — из него нельзя будет выдавить ни слова. «Выходи!» — жестом скомандовал один из автоматчиков.
        Вышли. Первым Шавырин, за ним — Тимка.
        Так, друг за другом, прошли под охраной автоматчиков через ворота, потом по крутой лестнице на второй этаж, потом по узкому коридору без окон….. Тюрьма была, пожалуй, единственным местом в городе, где Тимка ни разу не бывал до войны.
        Перед железной дверью с круглым смотровым окошком их остановили.
        Немец без оружия, надзиратель или кто там еще, громадным ключом открыл замок и втолкнул за дверь сначала Тимку, потом Шавырина.
        Свет в камеру проникал через высокое окошко под потолком. Справа и слева были привинчены к полу две железные кровати без матрасов. Никакой другой мебели в камере не было…

        УЗНИКИ

        Дверь недолго оставалась закрытой. Но минут десять они пробыли в камере наедине. Тимка попытался дотянуться до решетки. Это ему не удалось. Шавырин лег на одну из железных коек и мрачно напомнил:
        — Второй этаж…
        Тимка зло поглядел на дверь и, отойдя от стены, под потолком которой светилось наружное окошко, сел напротив Шавырина.
        — Все равно убегу!
        — Отсюда не убегают…  — вздохнул Шавырин.
        Тимка обозлился:
        — Говорил вам: надо переодеть форму!
        — А где бы я взял одежду?  — в тон ему ответил Шавырин.
        — Лучше бы совсем без одежды…  — проворчал Тимка, понимая, что довод Шавырина справедлив.  — Или отсидеться в лесу! А теперь — хуже землянки!
        — Да ты не спеши. Везде есть люди…
        — «Люди»!  — хмыкнул Тимка.  — За папой моим не они охотились?!
        — Война есть война…  — возразил Шавырин.  — Они ж не из-за спины, как те?
        — Для меня теперь все одинаковы!  — яростно отрубил Тимка, считая разговор на эту тему оконченным.
        — Но ты не зли их на допросе…  — попросил Шавырин.  — Мало ли…
        — Бить будут — перекусаю всех гадов!  — пообещал Тимка.
        — Ну, зачем бить… Себе только хуже сделаешь… Ты и в лесу бы раньше сбежал — не начни скандалить…
        — Если хоть раз тронут,  — пообещал Тимка,  — язык проглочу, а говорить не буду! Я упрямый.
        — Это я знаю,  — кивнул Шавырин.
        — А вы что — пыток боитесь?  — вдруг спросил Тимка.
        — Это ты брось!  — негодующе ответил Шавырин.  — Одно дело тебе, мальцу, другое дело мне, краснофлотцу!
        Договорить они не успели. Загремел замок, дверь открылась, и надзиратель что-то коротко приказал, ткнув пальцем в Шавырина, потом прямо перед собой, вдоль коридора. Этот был не в каске и толстый, а все же чем-то очень походил на остальных гитлеровцев.
        Глянув на Тимку, Шавырин медленно побрел к двери. Тимка пристроился было следом, но жирный надзиратель затолкнул его назад, в камеру, и опять закрыл дверь. Тимка побарабанил в нее кулаками. Надзиратель прикрикнул из-за волчка. Тогда Тимка попытался опять добраться до решетки… Потом сел на койку и угрюмо ждал в одиночестве около часа.
        Он поднялся навстречу Шавырину, когда тот вошел и остановился перед ним, спиной к двери. Хорошо, что Тимка выспался накануне и голова его работала, как никогда, четко: ему нельзя было ошибаться. И, проверив свои предыдущие действия, пока сидел один, он не нашел в них ошибок.
        — Пытали?!  — спросил Шавырина.
        Тот удивленно пожал плечами:
        — Сговорились они все, что ли?!  — Он опять сел на койку, хмыкнул, и на щеках его появились улыбчивые ямочки.  — Как в сказке!
        — Что такое?  — нетерпеливо спросил Тимка, усаживаясь рядом.
        — Да опять эти проклятые скалы!  — воскликнул Шавырин.
        — Летучие?!  — изумился Тимка.
        — Ну! С ума они посходили, что ли?!
        — Они, может, посходили… А папа был при чем?  — строго возразил Тимка.
        — Вот потому и отец твой погиб, что его зажали: отсюда эти, оттуда другие! Ничего не понимаю.
        Шавырин рассказал по порядку, как его привели в кабинет, как там оказался немец, который говорит по-русски, предложил сесть, дал сигарету… Ну, сначала: кто, откуда? Не поверил, что убежал от своих, что надоела война…
        — А мне не надоела!  — вмешался в его рассказ Тимка.  — Если бы у меня были силы, я бы всех перестрелял!
        — Ну вот…  — обиделся Шавырин.  — Это все ребячество твое… Лично мне сейчас, где бы поспокойней, потише… Ты гляди не рыпайся там! Тебе, может, и ничего, как мальцу, а меня в два счета спишут!
        — Ну, ладно… Что там еще они?  — примирительно спросил Тимка.
        В конце концов немец поверил Шавырину и даже обещал отпустить при одном условии: что он покажет какой-то склад, или тайник, или что-то похожее — ну, в общем, что-то у Летучих скал.
        — Может, боцман им рассказал?  — спросил Тимку Шавырин.  — Ведь в лес он не явился…
        — Вчера не явился, а сегодня мог явиться,  — возразил Тимка.  — А может, и рассказал… Наган с патронами он тогда бросил.  — Тимка взвинтился: — Если бы отец знал все это, сам бы перестрелял всех!
        — Ладно, ладно…  — успокоил его Шавырин.  — Так вот ведь я ничего не знаю об этих скалах!
        — А я знаю, что ли?!  — огрызнулся Тимка.
        — Как… не знаешь?..  — Шавырин даже в лице переменился при этом.
        — Я район знаю! На десять километров кругом!  — выкрикнул Тимка.  — Все там облазил. А что им надо, откуда я… Это вчера меня из-за того и не расстреляли, что я проболтался: район знаю… Мы там с папой раз двадцать по целым суткам жили!..  — Голос Тимки сорвался.  — А в землянках никого нет, кто места знает…
        Шавырин утер ладонью пот со лба и висков.
        — Ну, может, им как раз это и надо… А то прямо ты напугал меня… Ведь нам хана, если…
        — И пусть хана!  — яростно ответил Тимка.  — Мне теперь все равно.  — Он пересел на другую койку и уставился в небо за решеткой. Над городом плыли серые облака.
        Недолгую тишину прервал звук открываемой двери.

        ДОПРОС

        Его провели по каменному коридору, потом, через лестничную площадку,  — в другой коридор, где стены были выкрашены, потолок белый, а полукруглые окна — как в любом другом учреждении, если не замечать, что и здесь на них были крепкие железные решетки. У большой двустворчатой двери надзиратель остановился и пропустил Тимку первым.
        В просторном кабинете стояли полупустые книжные шкафы вдоль стен, сейф в углу. От двери к черному письменному столу вела ковровая дорожка. А за столом в мягком кожаном кресле сидел офицер в черной форме, про которого говорил Шавырин. В ярко начищенных сапогах и с гладко прилизанными — не то серыми, не то седыми — волосами он казался молодым, хотя было ему наверняка за сорок. На столе тульей вниз лежала рядом с кожаными перчатками его фуражка.
        Офицер поднялся и что-то сказал надзирателю. Тот вышел.
        А Тимка сразу метнул взгляд на зарешеченные окна.
        — О! Мальчик опять хочет бежать!  — заспешил к нему офицер.  — Но здесь тюрьма!  — Он взял Тимку под руку.  — Здесь решетки, как в камере!
        Тимка выдернул у него руку, слегка отстранился.
        — Тебе странно, откуда я знаю про камеру?  — весело рассмеялся офицер.  — Там есть окошечко в двери! И те, кому положено, наблюдают!
        Тимка промолчал, переступив с ноги на ногу.
        — Будем вести мирную беседу или будем ссориться?  — Офицер улыбнулся.
        Тимка подумал и буркнул, косясь на него исподлобья:
        — А я не знаю, какую беседу…
        — Это мы сейчас выясним между собой!  — Офицер прошел за стол и указал ему на мягкое кресло.  — Садись! Может, мы еще окажемся друзьями!
        Тимка медленно, спокойно подошел к столу и, прежде чем сесть, предупредил:
        — Друзьями мы не окажемся…
        Офицер опять засмеялся. И все время потом он то делался очень серьезным, то громко, весело хохотал вдруг. Оба сели.
        — Пусть не окажемся друзьями, но и враждовать нам с тобой не из-за чего!
        Тимка долго смотрел на него, но не ответил.
        — Давай будем говорить по порядку.  — Офицер сделался серьезным.  — Твой взрослый напарник рассказал, как вы с ним познакомились на шлюпке, как встретились опять в лесу, у этих… ну, бандитов. Решили вместе бежать от службы, от всего… Он что-нибудь наврал мне?
        — Откуда я знаю?  — ответил Тимка.  — Если наврал, значит, и мне наврал. Я ведь предавать его не буду.
        Офицер засмеялся:
        — Ты молодец! Давай не будем говорить о нем, будем говорить о тебе. Твой папа был командиром «охотника» и погиб, да?
        Тимка задержал дыхание и не мигая уставился на него так, что пришлось утереть ладонью защипавшие от слез глаза.
        — Ну, не волнуйся, не волнуйся!  — успокоил его офицер.  — Если разбираться в подробностях войны, виноваты бывают не всегда те, кто кажется… Командир «БО-327» был храбрым офицером — это тебе говорю я, свидетель его действий. Я был на эсминце, который у вас называют крестоносцем, когда он вступил в бой с «охотником». Твой папа — настоящий моряк. И его похоронили бы, как принято у нас хоронить отважных воинов,  — с почестями. То, что ты видел у Летучих скал, по рассказам твоего старшего товарища, сделали бандиты из леса, а не немцы…
        Судорожно куснув губы, Тимка ответил сквозь слезы:
        — А я давно догадался!
        — Догадался?! Ну откуда ты мог догадаться…  — засомневался офицер.
        — А от папы!  — яростно ответил Тимка.  — Когда папа уходил последний раз!.. Он сказал!..  — задыхаясь, отрывистыми фразами поведал Тимка.  — Сказал: пойдет к Летучим! Что там будут из леса! Если не вернусь, сказал… значит, подвели меня! Его подвели, понятно?!
        Обойдя вокруг стола, офицер осторожно погладил Тимку по голове:
        — Успокойся. Его погубили твои враги.
        — А вы мне тоже не друзья!  — выкрикнул Тимка, отодвигая от себя его руку.
        Офицер отошел на свое место.
        — Я и не говорю, что друзья. Ты очень нервный мальчик… Но мы умеем уважать храбрость в противнике. Мы были честными противниками с твоим папой и, если бы пришлось, встретились бы честно, как положено солдатам… Выпей!  — Он протянул Тимке стакан воды.  — Успокойся…
        Тимка отхлебнул воды. Всхлипнул, задержав дыхание. Потом успокоился, глядя на офицера.
        — Давай говорить по-деловому…  — начал тот.  — Другом ты меня признать не хочешь, враждовать нам не из-за чего. Попробуем извлечь из нашего знакомства какую-то выгоду для тебя и для меня… Твой старший товарищ сказал, что ты хочешь уехать на остров Пасхи…
        — А я ему не разрешал говорить за меня!  — вспылил Тимка.
        — Но ведь он сказал правду, что здесь такого?
        — Ничего такого!  — ответил Тимка.  — Я не хочу, чтобы все знали, куда я, что…
        — Почему?  — удивился офицер.
        — Потому…  — сказал Тимка. И помедлил, торопливо раздумывая.  — Я вырасту, узнаю, кто погубил папу, и всем отомщу потом!
        Эта его версия, кажется, понравилась офицеру.
        — Хорошо!  — воскликнул он.  — Но почему обязательно Пасхи?
        — А чтобы далеко!  — сказал Тимка.
        — Есть острова дальше… Вся Антарктида, например!
        — Там холодно!  — отрезал Тимка.  — И мне надо, где одни негры! Чтобы меня не знал никто.
        — Хорошо…  — Офицер кашлянул, сгоняя усмешку.  — Если я помогу тебе уехать на этот остров, ты мне поможешь в одном деле?
        Тимка заколебался:
        — Я не могу помогать врагам…
        — Мы не враги!  — возразил офицер.  — Враждуют наши страны.
        — А вы были на крестоносце…  — сказал Тимка.
        — Был!  — согласился офицер.  — И, возможно, буду снова. Но мы с твоим папой встречались в честном бою! Погубили его другие!
        — А зачем вы меня заперли в камеру?  — придрался Тимка.
        Офицер нахмурился:
        — Вы были взяты в плен… К тому же ты не один. Служба есть служба, но, если мы договоримся, я похлопочу, чтоб вас поместили не здесь, а в нормальных комнатах…
        — Часового тоже не надо!  — потребовал Тимка.  — Я не люблю, когда меня охраняют.
        — Послушай… А впрочем, если мы договоримся и ты дашь слово…
        — А вы дадите слово,  — перебил Тимка,  — что отправите меня на остров?
        — Да. Но ты еще не слышал, что я хочу от тебя…
        — А я знаю что!  — сказал Тимка.  — Мне Шавырин говорил! Да и все пристают с этими скалами!
        Офицер наклонился к нему через стол.
        — Что тебе известно об этом деле?
        — Что в районе Летучих скал находится посылка, которая всем нужна!  — раздраженно ответил Тимка.
        — Почему — посылка?
        — Откуда я знаю?  — вопросом на вопрос ответил Тимка.  — Так ее те называют,  — он кивнул за стены кабинета,  — бородатый там и еще один… Только я о них больше ничего не скажу. Я не доносчик, хоть они и трусы и предатели!
        — И ты знаешь, где эта посылка?..  — спросил после паузы офицер.
        — Откуда? Я же не волшебник!  — удивился Тимка.  — Если бы я был волшебником… Я только район тот знаю! И они пристали ко мне.
        Теперь, как недавно Шавырин, чуточку растерялся офицер.
        — Как же ты можешь помочь нам, если не знаешь, где эта посылка?
        Тимка уставился на него голубыми глазами, поморгал.
        — Н-не знаю… И вы… вы не поможете мне уехать?  — встревоженно спросил он.
        Офицер откинулся в кресле, нервно повел бровями, как бы не слыша Тимкиного вопроса. Потом опять навалился на стол.
        — Но хоть где она может быть спрятана — ты предполагаешь?
        Тимка покачал головой:
        — Нет… Там тысяча мест… Я шлюпку свою спрятал — никому не найти!  — обрадовался он.  — А посылку там…
        — Какую шлюпку? Где спрятал?  — уточнил офицер.
        — А ту, на которой мы с крестоносцем встретились. Там я, у Летучих, и спрятал ее. Наложил камней побольше, открыл дырку…
        — Где?
        — Да в море, у Летучих!  — повторил Тимка.
        Офицер долго молчал, в раздумье глядя куда-то сквозь него, в противоположную стену.
        — А район тот, говоришь, тебе известен?
        — Да мы его тысячу раз с папой исходили весь, излазили!
        Снова пошевелив бровями, офицер встал.
        — Хорошо… Попробуем искать вместе…  — Глаза его теперь так и смотрели сквозь Тимку.  — Но учти, как говорят по-русски: уговор дороже денег. Так? Найдем посылку — я тебя посажу на корабль, не найдем… Сам понимаешь!  — Он развел руками.
        Тимка насупился. Тоже встал и, не дожидаясь указания, медленно побрел к двери.
        — Да, насчет временной комнаты — я похлопочу для вас!  — утешил, видя его растерянность, офицер.
        — И погулять нам будет можно?..  — осторожно спросил Тимка.
        — Не желательно,  — ответил офицер.  — Да скорее всего, и времени у вас не будет.
        В распахнувшейся двери, как злой дух, появился, чтобы сопровождать Тимку, надзиратель.

        ТИМКА УКРЕПЛЯЕТ АВТОРИТЕТ

        Шавырин волновался и в ожидании Тимки расхаживал по камере из угла в угол. Тимку встретил нетерпеливым возгласом:
        — Н-ну!
        — Что «ну»?  — буркнул Тимка.  — Если бы я знал, где эта посылка дурацкая… А вы зачем передаете все, что я вам говорю?  — напустился он на Шавырина.
        — Что я такое передал там?  — неуверенно проговорил Шавырин.
        — Куда я собираюсь, как! Может, я не хочу, чтобы это знали?  — Тимка отошел от него и демонстративно вытянулся на железной кровати, лицом вверх.
        — Ты психованный. Я так и предупредил их, что ты психованный!  — разозлился Шавырин.
        — Если я психованный — все вообще психи!  — глядя в потолок, ответил Тимка.
        Шавырин подошел, остановился над ним.
        — Дурак, видно, я, что связался с тобой. Ведь добра тебе желал — бежать согласился…
        — А лучше б я один убежал,  — не поворачивая головы, сказал Тимка.  — Без вас не попался бы… Чего хорошего?  — Он вдруг сел.  — Знаете, нас обещают поселить в городе, а слова я так и не дал им, что буду сидеть… Удерем?
        Шавырин махнул на него рукой:
        — Глупость мелешь! Пока нас не отпустят, ни за что не удрать!
        — С вами, конечно…  — отозвался Тимка, опять вытягиваясь на койке.  — Так и будем попадаться от одних к другим… Пока надоест.
        Отругать его Шавырину не удалось. Появился надзиратель и, снова показав пальцем туда-сюда, увел Тимкиного сообщника.
        А Тимка остался лежать, припоминая весь разговор с офицером: реплику за репликой, вопрос за вопросом… Немец явно насторожился, когда узнал, что помощник из Тимки не очень надежный…
        Хорошо, что его оставили на время одного в камере. К возвращению Шавырина Тимке удалось привести свои чувства в порядок и даже отдохнуть немного. Дверь за Шавыриным прихлопнули, но на замок не закрыли.
        — Квартиры никакой не будет,  — предупредил Шавырин.  — Нас поведут пожрать куда-то, не вздумай чудить. Пока к нам по-человечески…
        Тимка не ответил, разглядывая потолок. Шавырин прошелся мимо него по камере раз, другой.
        — Неужели ты эту паршивую посылку найти не можешь?!
        — А вы можете?  — приподнялся Тимка.  — Ищите. Вон, под кроватью у меня.  — Он показал ему под кровать.  — Я, когда меня притесняют, даже если могу — и то ничего не сделаю! Из-под ружья я никогда ничего не делал! Так меня папа научил,  — добавил он.  — И я привык так.
        — Думаешь, будут с нами канителиться?  — подступил Шавырин.
        — А пусть как хотят!  — ответил Тимка, снова разглядывая потолок.  — Мне это все равно. Я смерти не боюсь.
        — Хвастун ты!..  — фыркнул Шавырин. Однако отошел и больше не трогал его, пока обоих не окликнул все тот же надзиратель.
        Их опять провели по каменному коридору, потом вниз, на первый этаж. И через небольшую калитку — во двор.
        — Шнелль!  — Немец показал автоматом в сторону ворот.
        И в эту минуту Тимка увидел, как в нескольких метрах слева от него Кравцов — тот самый Кравцов, его сосед по дому,  — одетый в какую-то черную, с серыми выпушками форму, заломив Ангелине Васильевне руки, тащит через двор, Асину соседку, по прозвищу «Я-тебе-не-жена». Волосы ее растрепались, и она вскрикивала, изогнувшись, чтобы ослабить боль в руках, едва поспевая за широким шагом Кравцова.
        Всего на одно мгновение приостановился Тимка. Молнией промелькнула мысль в голове, что разведчик с особым заданием не имеет права рисковать, отвлекаясь на что-то второстепенное. И только мелькнула эта мысль, как в следующее мгновение Тимка бросился влево, наперерез Кравцову, не обращая внимания на окрик часового за спиной, и ударил с ходу головой в живот предателя, отчего тот, ухнув, сразу выпустил из рук Ангелину Васильевну и грохнулся на булыжную мостовую двора. С двух сторон бежали охранники. Но Тимка успел еще и заехать кулаком по губам Кравцова, которыми тот хватал воздух.

        «Разведчик с особым заданием не имеет права рисковать, отвлекаясь на что-то второстепенное… Но точно так будет рассуждать и враг, если он проверяет, наблюдая со стороны».

        Его схватили, кто-то что-то кричал. Шавырина Тимка не заметил, потому что его сразу поволокли назад: по лестнице на второй этаж, потом в коридор, где был знакомый кабинет с книжными шкафами у стен.
        От окна шагнул навстречу ему офицер.
        — Ты что это вытворяешь, а, негодник?!
        Было похоже, что он сейчас ударит. Тимка рванулся, но его крепко держали за руки.
        — А вы за что людей мучаете?!  — крикнул он в лицо офицеру.  — А говорили: воюете честно! Честные люди женщинам руки не ломают!
        — Замолчи!  — рявкнул офицер над самой Тимкиной головой.  — Я посажу тебя в карцер! Я буду держать тебя без воды, пока не высохнешь!
        Тимка все время пытался высвободиться, и лицо его, естественно, перекосилось от боли.
        — Сажайте!  — ответил он со слезами на глазах.  — Сажайте, мучайте! Все вы одинаковые, ненавижу всех!
        — А ну отпустите его!  — приказал офицер.
        Тимку отпустили, он шевельнул затекшими кистями рук.
        — Ненавидишь, значит?!  — почти вплотную приблизив к нему лицо, яростно переспросил офицер.
        — Да!  — сказал Тимка.
        — А откуда ты знаешь эту женщину?  — процедил офицер сквозь зубы, в упор глядя на Тимку.
        — Знаю!  — вызывающе ответил Тимка.  — Это Ангелина Васильевна, с улицы Челюскинцев!
        — И ты знаешь, на кого она работает?
        — На всех!  — зло ответил Тимка.  — Кто платья заказывает! Она на женщин работает!
        — Не мели чепуху!  — Офицер выпрямился, отошел к окну.  — Не прикидывайся дурачком. При чем здесь платья?
        — При том, что она портниха!  — не снижая голоса, выкрикнул Тимка.
        — И ты не знаешь, что она шпионка?!  — Офицер опять шагнул ближе к Тимке.  — На одну разведку работаете?!
        — Ч-что?..  — Тимка даже рот приоткрыл, изобразив удивление.  — Тетя Геля шпионка?! Это вы мелете чепуху! Тетю Гелю вся улица знает! Полгорода знает! Она любит поругаться, у нее даже прозвище есть: «Я-тебе-не-жена»! Но все равно она добрая!
        Офицер минуту — другую смотрел на него сверху вниз, потом по-немецки что-то приказал одному из автоматчиков. Солдат выбежал и явился в сопровождении другого офицера, который сразу вытянулся в струнку перед Тимкиным знакомым, будто хотел достать подбородком люстру, что свисала между ними с потолка, над ковровой дорожкой.
        Тимка мрачно ждал, переводя взгляд с одного на другого.
        Его знакомый о чем-то спросил подчиненного. Тот ответил несколькими словами, из которых Тимка отчетливо разобрал фамилию Кравцова.
        Знакомый Тимки что-то приказал вызванному офицеру. Тот, щелкнув каблуками, исчез.
        А несколько минут спустя, в течение которых допрашивающий Тимку офицер, глядя из-под сомкнутых бровей на Тимку, нервно барабанил пальцами по кожаной спинке кресла, в дверь вбежал и тоже вытянулся перед Тимкиным знакомым Кравцов.
        — Явился по вашему приказанию, господин штурмбанфюрер!
        — Полицай, кто та женщина, что вы привели только что?
        — Шпионка, господин штурмбанфюрер!
        — Врет он, врет!  — крикнул Тимка.
        — Замолчи!  — потребовал офицер.
        Автоматчики опять ухватили Тимку за руки, но он продолжал во весь голос:
        — Врет этот гад! Она не дала ему утащить консервы, когда он грабил,  — вот он и злится! Нашу квартиру он тоже ограбил! Это вор! Вор!
        — Замолчи!  — Офицер снова подступил к нему вплотную.  — Я приказываю тебе молчать! Понимаешь?
        Тимка перестал вырываться и замолчал.
        — Отпустите его!  — приказал офицер автоматчикам. Вторично приказал по-русски, но те, видимо, догадались и отпустили Тимку.
        Штурмбанфюрер отошел и остановился перед стоявшим навытяжку Кравцовым.
        — У вас есть доказательства, что она шпионка? Кравцов замялся, тараща глаза на офицера.
        — Я спрашиваю: у вас есть доказательства?!  — повторил тот.
        — Она…  — Кравцов оглянулся на Тимку.  — Она коммунистам шила… и… защищала их… Нападала на меня…
        — Негодяй!  — Офицер замахнулся, чтобы ударить, но не ударил.  — Ты используешь немецкую армию, новый порядок, чтобы свести личные счеты?! Я прикажу тебя расстрелять, если узнаю, что это не первый случай! Пошел вон, свинья!  — И, глянув на Тимку, добавил: — Немедленно отпустить эту женщину! Отпустить и извиниться перед ней!
        Задержавшись при последних словах у двери, Кравцов бормотнул скороговоркой:
        — Слушаюсь, господин штурмбанфюрер!  — выскочил за дверь и бегом протопал по коридору на выход.
        Движением руки штурмбанфюрер велел автоматчикам удалиться.
        — Ты заставил меня нервничать, мальчик…  — медленно проговорил он, когда они остались один на один с Тимкой.  — Но ты слишком горяч… Разве ты не мог сказать мне, когда увидел эту женщину, что знаешь ее, что она простая портниха? Зачем ты кинулся на полицая?
        — Я люблю справедливость,  — ответил Тимка, недоверчиво глядя на офицера.  — А он ломал ей руки! Разве можно женщинам ломать руки?
        Офицер пригладил обеими ладонями и без того гладкие волосы.
        — С этим негодяем я еще разберусь! Это я тебе обещаю. Проходи, садись. Вы, кажется, еще не ели? (Тимка подошел и сел на краешек кресла). Будем считать все это досадным недоразумением!  — сказал офицер.  — Ты понимаешь, что такое недоразумение? (Тимка кивнул.) Ну, вот… Произошла ошибка, я накричал на тебя. Зато теперь ты нравишься мне даже больше, чем раньше. Ты отчаянный мальчик!
        Тимка шмыгнул носом.
        Офицер достал из ящика стола коробку конфет, открыл перед ним.
        — Угощайся! А пообедаешь — займемся делами.  — Повторил: — Угощайся!
        Тимка встал, чтобы идти, неуверенно протянул руку за конфетами, взял одну, в синей обертке, и, подумав, спрятал ее в карман.
        Офицер засмеялся. Ловко захлопнув коробку, сунул ее под мышку Тимке целиком.
        — Бери все, Тима! Главное, не обижайся на меня. Служба есть служба, а ты кинулся выручать женщину, которая, мне сказали, разведчица! Не обижаешься?
        — А в камеру нас больше не посадят?..  — спросил Тимка, прижимая к себе тяжелую коробку незнакомых конфет.
        — В камеру — никогда!  — весело заверил его офицер.  — А ты даешь слово, что не будешь убегать? Тимка подумал.
        — Даю… А уговор остается?
        — Остров Пасхи?.. Конечно! Конечно, мальчик!..  — опять весело заверил офицер.  — Много негров, старинные клады!.. Мы все-таки будем с тобой друзьями, Тима!  — заключил он и, провожая Тимку до двери, похлопал его по плечу.

        ЕЩЕ ОДНА ПРОВОКАЦИЯ

        Ветер гнал со стороны моря низкие, рваные облака. И хоть солнце не проглядывало за ними, Тимка определил, что было уже часов десять — одиннадцать утра… Их посадили в легковую машину и на этот раз без охраны, с одним сопровождающим повезли в город.
        На улицах в одиночку, по двое, по трое, небольшими отрядами сновали гитлеровцы. Тимка припал к окну, когда выехали на улицу Челюскинцев.
        — Чего ты?  — спросил Шавырин.
        — Ничего…  — буркнул Тимка.  — Асин дом здесь…  — Показал, когда ехали мимо развалин: — Вот!
        — Какой Аси?
        — Которая со мной была, в шлюпке!
        Шавырин шевельнул губами, но промолчал.
        С улицы Челюскинцев повернули на Пионерскую, и когда выехали на площадь Свердлова, Тимка не узнал ее. Асфальтовое покрытие было изуродовано воронками, здания вокруг разрушены почти до фундамента, а над уцелевшим зданием госбанка трепетал на ветру флаг со свастикой.
        — Остановитесь, тут мой дом!  — воскликнул Тимка, тронув за плечо сопровождающего, когда проезжали угол площади и улицы Разина. Нарочно или случайно везли его по этим местам?
        Сопровождающий что-то приказал шоферу, тот остановил машину.
        — Нельзя,  — ответил он Тимке, глянув по направлению его руки. И с трудом выговорил еще одно русское слово: — За-прес-чша-этся…
        Тимка надулся, откидываясь на сиденье.
        — Ты брось это…  — проворчал Шавырин, когда машина тронулась.  — Чего ты командуешь?
        Тимка отодвинулся от него и не ответил.
        Все-все в городе было чужим, незнакомым. Трудно было поверить, что не так уж давно шли по этим улицам всей школой, под барабан, под звуки горна, в красных галстуках, и Тимка по очереди с Игорем Надеиным нес на демонстрации знамя дружины… Вдруг захотелось плакать, как малолетке. Он прислонился лбом к стеклу дверцы.
        — Чего ты?  — опять проворчал Шавырин.
        — Ничего,  — ответил Тимка.  — Тут мы с папой гуляли.
        Они остановились у деревянного домика, сад вокруг которого не был вырублен, хотя во всех соседних оградах торчали одни пеньки вместо яблонь. Эту улицу Тимка знал плохо: центр города враждовал со здешними пацанами.
        — Идем!  — пригласил их сопровождающий, широким жестом показывая на дверь.
        В горнице, когда они вошли, суетилась незнакомая женщина.
        — Домой!  — приказал ей сопровождающий с короткими, как у Гитлера, усиками под носом. Женщина торопливо выскочила на улицу.
        Немец длинно объяснил что-то про господина штурмбанфюрера и тоже вышел наружу. Загудел отъезжающий от крыльца автомобиль.
        Шавырин и Тимка остались одни. Выдвинутый на середину горницы стол был в изобилии уставлен пищей. А два обеденных прибора и два кресла, придвинутые к столу, как бы свидетельствовали, что хозяйничать в доме предоставляется Шавырину и Тимке.
        Шавырин первым делом сунулся разглядывать салаты в продолговатых фарфоровых салатницах, куриное жаркое под соусом в тяжелой эмалированной жаровне, какие-то напитки в пузатых, не наших бутылках.
        А Тимка выглянул в окно на улицу, потом в другое, что выходило в сад, потом заглянул в кухню, где тоже никого не было, в пустую спальню и наконец осторожно высунулся на улицу.
        — Хочешь рвануть?  — усмехнулся Шавырин, закончив первое знакомство с обедом.
        — Рвать мне пока незачем,  — буркнул Тимка, в свою очередь подходя к столу, от которого тянуло аппетитным ароматом жаркого.
        — Думаешь, следят?  — спросил Шавырин.
        — Мне плевать, что следят,  — ответил Тимка.  — Но я слово дал.
        — Я же говорил тебе: везде люди…
        — А мне что — люди?  — сказал Тимка, нюхнув бутылку и сморщившись от запаха спиртного.  — Мне главное — на пароход сесть. Чихал я потом на всех!
        Запах второй бутылки был приятным, и Тимка налил из нее в бокал. Напиток по вкусу напоминал крем-соду.
        — Ты смотри!  — Шавырин вдруг отошел от стола и, слегка отодвинув гардину, что прикрывала темную, прямоугольной формы тумбочку, показал Тимке фотографию: — Наш знакомый! Выходит, это его изба?
        В резной рамке был портрет штурмбанфюрера с аккуратно приглаженными волосами и орденским крестом на груди.
        — Выходит, его!  — ответил Тимка, усаживаясь в кресло, и решительно придвинул к себе жаркое.  — Я хочу есть. Это ж для нас?
        Шавырин не ответил, разглядывая тумбочку, на которой стояла фотография.
        — Ты смотри: сейф!  — удивился он и, ковырнув ногтями железную дверцу, чуть приоткрыл ее. Оглянулся на дверь, на окна.  — Пошарим?..
        — Я не вор — по сейфам лазить!  — зло сказал Тимка.  — И вы не лезьте в чужом доме! Как что, так боитесь, а как деньги…
        — Иди ты!..  — сказал Шавырин. Но тумбочку оставил в покое, подошел к столу.  — Может, там не деньги, может, там получше что?
        — Все равно чужое!  — заявил Тимка.  — А пистолета он там не положит… Я попрошу у них пистолет!  — решил он и, принялся с аппетитом уничтожать жаркое.
        — Бешеный ты какой-то парень!  — раздраженно проговорил Шавырин, пинком отодвинув кресло и усаживаясь напротив Тимки.  — Никогда не узнаешь: друг ты или нет?
        — Это вы насчет сейфа?  — уточнил Тимка.
        — Ну, хотя бы!
        — Лезьте!  — сказал Тимка и отодвинул от себя жаркое.  — Доносить я на вас не пойду, но обедать вместе с вором не стану!
        — Такой уж ты прямо чистенький…  — проворчал Шавырин и, нюхнув бутылку со спиртным, налил себе полный бокал вина.  — Попробуешь?
        — Нет,  — сказал Тимка.  — Папа запретил.  — И он опять придвинул к себе жаркое.
        — Чистенький ты, благородный…  — поддразнил Шавырин, утерев губы после вина.  — А девчонку, дочку штурманскую, где-то бросил!
        — Не бросил,  — поправил его Тимка. («Что, если они схватили Асю?..»)  — Не бросил, а отправил в город, потому что идти со мной было опасно.
        — А что ей в городе?!  — изумился Шавырин.  — В развалинах жить?
        — В каких развалинах?  — Тимка налил себе немецкой крем-соды.  — Один город в стране, что ли? Тут у нее никого, а в Уфе бабушка.
        — Чего-чего?  — Шавырин заморгал на него от удивления.  — Отправил ее в Уфу?!
        — А что такого?  — разозлился Тимка.  — Думаете, не доберется? Вы ее не знаете! Она маленькая, будет говорить, что ей семь лет,  — и никто не тронет. Придет к бабушке, а я потом найду ее.
        Аппетит у Шавырина был как будто плохой, зато жажда мучила, и он опять налил себе вина. Пожал плечами.
        — То ты на остров Пасхи собираешься, то ее искать!..
        — Что вам объяснять? Вы хуже ребенка…  — заявил Тимка. Потом растолковал: — Искать можно и через сто лет, если кто ждет тебя!
        Шавырин хмыкнул, хотел что-то сказать.
        — Не хмыкайте!  — еще больше распалился Тимка.  — Такой вы заботливый! За Асю переживаете! А когда там женщине руки крутили, я что-то не видел, чтоб вы вступились за нее!
        Шавырину нечего было сказать на это, и он снова мрачно выпил. Налил еще. Некоторое время ели молча.
        Тимкин «сообщник» внешне сильно изменился за эти несколько часов, что прошли с момента их побега. Теперь уж он вовсе не походил на молодого смешливого юнгу, каким выглядел на шлюпке: постарел, осунулся. И не только потому, что гуще стала его неопределенного цвета борода. Даже не потому, что он изголодался, изнервничался. Но каким-то усталым, а иногда тяжелым сделался взгляд Шавырина, и стали медленней движения. А в голосе, который был у него по-мальчишески звонким, появилась хрипота.
        — За ту бабу, что ты говоришь…  — начал было он.
        — Не бабу, а женщину!  — перебил его Тимка.
        — Ладно, женщину!  — зло согласился Шавырин.  — Что тебе до нее?
        — Все!  — ответил Тимка.  — Я не могу, когда зря обижают!
        — Обижают…  — повторил Шавырин и, еще раз ковырнув салат, отбросил вилку.  — Вот погоди, не найдешь эту посылку проклятую, посмотришь, как тебя самого обидят! Ты о себе лучше подумай!
        — А может, я найду ее,  — сказал Тимка.
        — Ты что — знаешь, где она?
        — Откуда! Будем вместе искать. Может, и найдем,  — сказал Тимка.  — Надо еще прикинуть, какая она… Как тарелка? Или как дом? Никто ничего не говорит, а если искать — надо знать, что ищешь.
        Шавырин резко поднялся, заходил по комнате.
        — Вот что… Если ты ее не найдешь… Я не знаю, как они, а я сам… вот этими руками…  — он показал Тимке ладони,  — удавлю тебя, как собачонку паршивую!
        — Вон вы какой…  — удивленно проговорил Тимка и тоже поднялся.  — Я не знал, что вы такой…  — Он стал за кресло и, перегнувшись через него, заявил Шавырину: — Тогда я хлопотать за вас больше не буду! Если найду посылку, так один я, а не вы! И уеду, как задумал! Скажу им, что больше не хочу с вами! Пускай вас от меня заберут!
        — Подожди, подожди…  — испуганно заговорил Шавырин, стараясь взять дружеский тон, хотя по лицу его ходили красные пятна злости.  — Ты молодой, ты не понимаешь… Но если не будет этой посылки проклятой — нас обоих убьют! Повесят! Понимаешь?! Вот так! За горло!  — Он показал.  — Я не хочу умирать! А ты хочешь?
        — Меня там уже грозились расстрелять — я не испугался!  — Тимка показал головой в сторону, где, по его мнению, должен был находиться лес. А вы трус, выходит! Я думал, вы со мной принципиально бежали, а вы из трусости!
        — Ты псих! Самый настоящий псих!  — закричал Шавырин, схватившись руками за голову.
        — Я не был психом!  — в тон ему ответил Тимка.  — Это с вами я стал психом! С вами станешь, со всеми! Пока у меня был папа…  — Голос Тимки сорвался.
        Они так раскричались, что не заметили, как появился в дверях штурмбанфюрер.
        — Что здесь происходит?!

        И СНОВА — В МОРЕ

        Офицер появился внезапно, хотя дверь Тимка нарочно оставлял приоткрытой, чтобы услышать звук автомобильного мотора.
        — Мы тут…  — замялся Шавырин, поскольку офицер глядел на него.  — Выпили малость!
        Штурмбанфюрер глянул на Тимку.
        — Это я папу вспомнил и расстроился,  — объяснил Тимка, выразительно поглядев на Шавырина.
        — Да, я что-то не так сказал ему…  — промямлил Шавырин. Замешательство его выглядело так искренне, будто и сейф, и вопрос про Асю, и угрозы его не были заранее обговорены со штурмбанфюрером.
        — Напрасно,  — сухо ответил офицер, оглядывая стол, стены, тумбочку.  — Я думал, вы ему — старший товарищ…
        — Да он нечаянно,  — вступился за Шавырина Тимка.  — Он выпил…
        — Хорошо.  — Офицер подошел к столу, отвернул рукав, посмотрел на часы.  — Почему ты так мало ел?  — спросил он Тимку, словно Шавырин больше не интересовал его.
        — Не мало!  — возразил Тимка.  — И у меня еще конфеты ваши!  — Он показал на коробку конфет, которые оставил на серванте у входа. Подошел, взял их. И сделал вид, что не заметил взглядов, которыми обменялись за его спиной Шавырин с господином штурмбанфюрером. А в лакированной стенке серванта их было хорошо видно.
        — Значит, можно заниматься делами?  — спросил его офицер.
        — Конечно!  — с готовностью ответил Тимка.  — И так полдня пропало!
        Все же хорошо, что глаза у него были мамины: голубые, чистые. По глазам отца можно было в любую минуту увидеть, как меняется его настроение. А у мамы были всегда одинаковые: спокойные, ровные.
        — Тогда идемте…  — Офицер тронул козырек фуражки, проверяя, как она сидит на голове, и первым шагнул к двери.
        Тимка на законных правах следом. А Шавырин замыкал выход.
        Кепку Тимка потерял во время бегства, и ветер свободно трепал его мягкие русые, тоже мамины, волосы. Отец говорил: быть похожим на мать — к счастью…
        Машины у дома не было. Она стояла на углу, через несколько дворов. Шофер возился в моторе. Однако, едва появились из дому офицер, Шавырин и Тимка, он захлопнул капот, сел в кабину, подъехал и остановился, подчиняясь движению руки штурмбанфюрера. Перчаток офицер не надевал, но держал их в руке, и это придавало ему какой-то особый франтоватый вид.
        — Садитесь…  — Он кивнул на заднее сиденье.
        Тимка с готовностью влез первым. За ним — Шавырин. Офицер сел рядом с шофером, что-то сказал ему.
        Тимка думал, что их повезут назад, той же дорогой. Но машина двинулась дальше от центра, по пустынным улицам окраины.
        — Хороший был город?  — обернувшись и взглядывая из-под черного лакированного козырька на Тимку, спросил офицер.
        Тимка утвердительно кивнул в ответ:
        — Хороший…
        — Война?  — не сказал, а почему-то спросил офицер.
        Тимка шевельнул плечом и не ответил ему, глядя через ветровое стекло на улицу.
        — Жалко будет расставаться, а?  — Офицер усмехнулся.
        — Чего жалко…  — Тимка заерзал на сиденье.  — У меня тут никого теперь…
        — Я понимаю,  — согласился офицер.  — А кем думаешь стать, когда вырастешь: летчиком или моряком, как отец?
        Тимка заколебался:
        — Я сначала, как решил… Сделаю все, а дальше — видно будет…
        Офицер одобрительно хлопнул его перчатками по плечу, отвернулся и стал глядеть на дорогу.
        Начался район, почти дотла сожженный артобстрелом, бомбежками, и по сторонам, над пепелищами, возвышались лишь печи, да и те были в основном разрушены. Пахнуло знакомым уже запахом гари. Сколько еще продержится он над городом?
        Шавырин тихо сидел в углу, привалясь боком к дверце, и, полузакрыв глаза, думал какую-то свою шавыринскую думу.
        Еще в тюрьме, лежа в одиночестве на койке, Тимка прикидывал про себя, легче или труднее было бы ему теперь, если бы Шавырин открылся вдруг и стал тем, что он есть на самом деле, не мыкался бы вместе с ним, прикидываясь то дурачком, то еще кем… Но трудно предугадать, что может оказаться легче, что сложнее… Надо использовать обстоятельства такими, какие они есть.
        Штурмбанфюрер повернул зеркальце над ветровым стеклом так, чтобы видеть Тимку, ободряюще кивнул ему.
        Тимка моргнул в ответ. Улыбки у него не получилось, да она и не нужна была. Он давно понял, что их везут к морю, и когда появился краешек бухты, приподнялся на сиденье, чтобы лучше разглядеть ее.
        Подъехали к ней со стороны, противоположной развалинам рыбокомбината, и увидеть убежище, где они прятались с Асей, Тимка не мог.
        К берегу одна за другой подъезжали машины: везли бревна, доски; и под перестук тяжестей, которыми загоняли в дно бухты сваи, топоров, молотов немецкие саперы начинали возводить причалы.
        Кораблей в Оранжевой бухте пока не было. Но у одинокого понтона покачивался на волне катер, и машина, лавируя между прибрежными развалинами, направилась к нему.
        Тимка не мог бы сказать, приближается он к цели или удаляется от нее. Ибо все пока оставалось предельно неясным…
        Под низкими, темными облаками Оранжевая бухта перестала быть оранжевой, но без шлюпок, баркасов, яликов она выглядела мрачной.
        На катере было всего два человека: рулевой и моторист.
        — Прошу!  — сказал Тимке штурмбанфюрер, делая жест в сторону катера, когда машина остановилась.
        — Пойдем в море?  — спросил Тимка, изобразив не то радость, не то удивление, и открыл дверцу.
        — А тебе хочется в море?  — вопросом на вопрос ответил штурмбанфюрер, когда все трое вышли из машины.
        — Я люблю море…  — сказал Тимка.  — Я даже на яхте ходить умею.
        Офицер кивнул, показывая ему на трапы, что были перекинуты с берега на понтон и с понтона на катер. Тимка ступил на них первым.
        Двое на катере вытянулись, приветствуя офицера, когда он вслед за Шавыриным спустился по трапу. Штурмбанфюрер сказал им что-то. Матросы втолкнули трап на понтон и, запустив мотор, в медленном развороте отошли от берега.
        Офицер показал Шавырину и Тимке на скамеечку за спиной рулевого. Шавырин сел. А Тимка, тряхнув головой, остался стоять, держась за невысокие бортовые леера.[11 - Леер — ограждение вдоль борта.] И штурмбанфюрер не сел, хотя была еще другая скамеечка. Матросы, будто невзначай, поглядывали на Шавырина, удивляясь странным попутчикам штурмбанфюрера…
        Катер быстро набрал ход. И, когда вылетели за Каменный мыс, Тимка увидел справа, у горизонта, крестоносец. Он дрейфовал в каких-нибудь двух-трех милях от Оранжевой бухты. Он будто вырос из грязных облаков, что ползли вплотную над его мачтой, такой же мрачный, холодный, серый…
        — Крестоносец!  — воскликнул Тимка, тронув офицера за локоть.
        — Да, мы идем на него!  — громко, чтобы перекричать мотор, ответил штурмбанфюрер.
        Тимка замолчал. Покосился на офицера и больше ничего не сказал.
        — Тебе не нравится корабль?!  — спросил, наклонясь к нему, штурмбанфюрер.  — Один из лучших кораблей в мире!
        Тимка помедлил, исподлобья разглядывая эсминец.
        — А мне можно будет походить, посмотреть?..
        — Конечно!  — пообещал тот и одобрительно похлопал его по плечу.
        — У папы я везде перелазил!  — сообщил ему Тимка.

        СТАРЫЙ ЗНАКОМЫЙ

        Крестоносец дрейфовал носом к волне, и потому его лишь слегка покачивало, хотя ветер усилился и рвал пенные барашки с гребней волн, что, как помнил Тимка, бывало при ветре в шесть — семь баллов.
        Они обошли крестоносец и развернулись, чтобы пришвартоваться к его правому борту. Тимка думал, что предстоит взбираться по штормтрапу, и не знал, куда деть злополучную коробку конфет, чтобы продемонстрировать немцам, как легко умеет взлетать по ненадежному, юркому трапу сын русского моряка. Но увидел, что на эсминце отдают парадный трап, подниматься по которому — все разно что подниматься по домашней лестнице… Впрочем, теперь ему не надо было заботиться о коробке, а то хоть выкинь ее, хоть бери в зубы…
        Подошли и пришвартовались довольно ловко. Первым на этот раз взошел по трапу немец. Шавырин и Тимка остались в катере.
        Штурмбанфюрера встречал тот самый офицер, что брал в плен краснофлотцев со «Штормового», а потом стрелял из пистолета, чтобы сбить военно-морской флаг за Тимкиной спиной. Только на этот раз китель его был застегнут доверху. После взаимных приветствий они минуты две о чем-то говорили между собой, при этом офицер поглядывал через плечо штурмбанфюрера вниз, на катер.
        Матросы находились по боевым постам, но тоже с любопытством таращились на катер от пушек, с прожекторного мостика, из рубки. Наконец штурмбанфюрер повернулся лицом к трапу и движением руки показал в сторону палубы.
        Тимка поднялся первым, глядя на морского офицера не то что вызывающе, но спокойно, даже безразлично.
        Шавырин поднялся и остановился у трапа, а Тимку штурмбанфюрер, дружески обняв за плечи, подвел к офицеру.
        — Тимофей Нефедов,  — представил он Тимку. Затем представил офицера: — Командир корабля, наш хозяин.
        Тимка слегка наклонил голову, как это делал его отец, когда его знакомили с кем-нибудь, офицер двумя пальцами тронул козырек фуражки. Это было первое в жизни светское знакомство Тимки.
        Глядя на него, офицер о чем-то заговорил, может, на все лады проклинал Тимку, но прерывался время от времени, чтобы дать возможность штурмбанфюреру перевести его слова.
        — Командир говорит, что ты можешь чувствовать себя на его корабле как дома,  — переводил штурмбанфюрер.  — Говорит, что в первую вашу встречу ты держал себя с честью, как подобает моряку… говорит, что ты достойный сын своего отца.
        — Благодарю вас…  — серьезно ответил Тимка и опять слегка наклонил голову.
        Штурмбанфюрер перевел его ответ. Морской офицер опять что-то сказал, глядя на Тимку.
        — Командир говорит, что, поскольку его корабль будет сейчас принимать груз, нельзя пока выходить на ют, чтобы не мешать работе,  — перевел штурмбанфюрер.  — Ты разбираешься в морской терминологии?
        — Да, конечно,  — ответил Тимка.
        — Тогда все в порядке!  — бодро сказал штурмбанфюрер и жестом подозвал к себе какого-то сержанта или капрала — немецких званий Тимка не знал.  — Сейчас вам покажут вашу каюту. Можешь любоваться морем, можешь отдыхать, можешь есть конфеты — словом, можешь заниматься чем угодно.  — И он отошел, предоставив Шавырина и Тимку в распоряжение моряка.
        Тот показал им вдоль шкафута,[12 - Шкафут — часть верхней палубы между фок и грот-мачтами.] предлагая следовать за ним. У этого немца на верхней губе, под носом, было черное родимое пятно, как блямба. Со стороны это делало его очень похожим на Гитлера.
        Катер тем временем отчалил, и матросы убрали трап.

        ПЛЕННЫЕ ИЛИ ГОСТИ!

        Тимка боялся, что их поселят в одном из матросских кубриков. Но сопровождающий лишь провел их через носовой, матросский, люк и двинулся по коридору к офицерским каютам.
        Встречные матросы удивленно приостанавливались, увидев Шавырина, о чем-то спрашивали сопровождающего, тот отвечал сдержанно.
        Асина мать правильно говорила, что надо изучать язык с детства. Насколько легче было бы Тимке, знай он, что говорят немцы.
        Теперь он все внимание сосредоточил на окружающей обстановке, запоминая на всякий случай, как его наставляли, каждую мелочь, каждый поворот, каждую дверь. Не угадаешь, что тебе пригодится в дальнейшем. И он присматривался ко всем уже в машине, когда их забрали немцы, потом в тюрьме, в кабинете штурмбанфюрера, на его мнимой квартире… Фотографию хозяина он, между прочим, заметил раньше, чем Шавырин надумал показать ее. И что тумбочка — это сейф, заметил…
        На верхнюю палубу со средней было четыре выхода: носовой, иногда называемый в русском флоте матросским, кормовой, что вел на палубу где-то за орудийной башней, и, кроме того, было два выхода на шкафуты — один против другого. Оба оказались задраенными, но изнутри, так что при необходимости их можно было открыть.
        Сопровождающий с черной блямбой под носом распахнул для них дверь каюты слева, за поворотом, в подозрительной близости от выхода на левый шкафут. Тимка сразу определил это как приглашение воспользоваться левым выходом и решил, что пользоваться им, конечно, нельзя… Ему продолжали подсовывать открытые сейфы.
        Немец что-то лопотнул по-своему и удалился.
        В каюте было два удобных рундука, на которых предстояло спать, два шкафчика для одежды в переборке, что отделяла каюту от коридора, между рундуками — небольшой столик с настольной лампой. За круглым иллюминатором под грязно-серыми облаками шумело серое море.
        Тимка уселся на рундук и подпрыгнул на нем для пробы.
        Шавырин тяжело опустился напротив.
        Через иллюминатор можно было протиснуться наружу, но, когда Тимка попробовал открыть его, иллюминатор не поддался.
        — Опять хочешь бежать?  — спросил Шавырин.
        — Пока нет,  — сказал Тимка.  — Вы бегайте, если хочется…
        Он открыл рундук, в котором был аккуратно свернутый матрац, постельное белье, одеяло, подушка. А кроме того, спасательный жилет и пробковый пояс. В шкафчике висело чистое полотенце.
        Каюта Тимке понравилась. Водрузив на стол коробку конфет, он открыл ее и одну конфету сунул в рот, а две, на запас, в карман. Кажется, они были с ромом. Это немножко портило вкус шоколада.
        — Угощайтесь,  — предложил Тимка Шавырину.  — А я пойду наверх.
        Шавырин поймал его, когда он хотел шмыгнуть за дверь.
        — Погоди! Куда ты?
        — На палубу! Вы что, не слышали?  — удивленно ответил Тимка.
        Шавырин поморщился!
        — Мало ли что я слышал… Но мы все-таки пленные, а не гости.
        — Что?!  — оскорбился Тимка.  — Пленным я был только раз, когда с вами попал! А теперь в жизни не буду! В случае чего — сразу убегу! А нет — так махну головой в море: вы не знаете, как я плаваю!
        — Ладно, ладно…  — опять настраиваясь на дружеский тон, проговорил Шавырин.  — Плавать ты, может, и хорошо плаваешь… да не в открытом море, не при шторме. Я говорю: если к нам хорошо относятся — чего нарываться лишний раз?
        — А я не нарываюсь!  — возразил Тимка.  — Мне сказали, что везде можно лазить, кроме юта; пойду на мостик!
        — А я что — за тобой буду шлендать?!  — не выдержал Шавырин.
        — А вам зачем?  — опять удивился Тимка.  — Сидите здесь! Что вы за мной, как маленький! Вон, угощайтесь конфетами!  — И, не дожидаясь, что ответит Шавырин, Тимка вышел за дверь.
        Похоже,  — что Шавырин негромко выругался при этом.
        Из четырех выходов Тимка решил пользоваться пока лишь носовым, сделав вид, что считает его единственно законным.

        АРТИЛЛЕРИСТ МАКС

        В коридоре никого не было. На палубе матросы не только не задерживали Тимку, но даже улыбались, приветливо подмигивали ему или занимались своим делом, как будто его нет поблизости. Так, видимо, проинструктировали их, пока Тимка выяснял с Шавыриным, кто они: пленные или гости. Он полюбовался торпедными аппаратами, развернутыми по-походному вдоль бортов, и уже хотел взобраться по вертикальному трапу фок-мачты наверх, когда его догнал сопровождающий с блямбой.
        Он удержал Тимку за плечо и, показывая в улыбке все тридцать два зуба, протянул ему черную куртку. Где словами, где жестами объяснил, что это ему от офицера, с которым он прибыл на катере. Тимка поблагодарил.
        Облака еще больше потемнели к этому времени, и холодный ветер усилился, так что кожаная куртка-реглан была сейчас очень кстати. Правда, она оказалась великоватой Тимке, но сопровождающий одобрительно хохотнул, похлопав его по спине: мол, ничего, сойдет! И опять убежал куда-то. А Тимка полез наверх мимо бронированной рубки. Что-то влекло его на пулеметный мостик, где размещались три орудия, хотя мысль, которая появилась у него при взгляде на этот мостик, ускользала. Надо было прояснить ее.
        Стальную платформу вокруг мачты Тимка назвал «пулеметным мостиком» по аналогии. Однажды ему довелось побывать вместе с отцом на линкоре. А там мостик с очень похожими орудиями почему-то именовали пулеметным.
        Никто не препятствовал его вторжению на боевые посты. А Тимка даже говорил всем «гутен таг» и шел дальше.
        С тем же приветствием он появился и возле кормового орудия на мостике. Отозвался ему длинный, как мачта, немец с хитрыми зеленоватыми глазами, один из которых был постоянно прищурен, будто длинный все время целился во что-то.
        — Гутен таг!  — отозвался он. И добавил еще много слов, которых Тимка ни понять, ни запомнить не мог.
        Другие матросы, что были у орудия, лишь поглядели на Тимку и криво усмехнулись при этом.
        Он сделал вид, что не заметил усмешек. Длинный, похоже, исполнял обязанности командира орудия. Кроме него, здесь было еще четыре человека: два наводчика, горизонтальный и вертикальный, заряжающий и, наверное, стрелок, или стреляющий,  — как он там называется, который выполняет команду «Огонь!». А может, пятый был здесь случайно. Артиллеристов прикрывал высокий бронированный щит.
        Длинный поманил Тимку пальцем и что-то сказал, показывая на орудие. Потом ткнул себя кулаком в грудь:
        — Макс!
        — Тимка!  — сказал Тимка и тоже ткнул себя кулаком в грудь.
        Немец протянул ему большущую ручищу со следами йода на мизинце.
        Тимка протянул свою, и знакомство состоялось. Артиллерист повел его вокруг орудия, к стволу, что высовывался из прорези в щите.
        Только набрав ход, эсминец опять сбавил его, чтобы встретить военный транспорт, идущий навстречу под фашистским флагом. Транспорт походил на самоходную баржу и шел, очевидно, с тем самым грузом на борту, который должен был принять эсминец.
        Длинный показал Тимке на море по правому борту и стал радостно объяснять что-то, показывая то на орудие, то на воду…
        Тимка понял его. Там, по правому борту, шло недавно какое-то судно. Макс развернул орудие и — бах!  — недолет, бах!  — перелет, когда Макс бахнул в третий раз — бу-бу-бу-бах!  — осколки полетели аж до облаков, и судно, которое Макс назвал «русом», кувыркнулось носом в воду. Задрав голову, он даже показал, как это происходило:
        — Буль-буль-буль-буль!..
        — А ты по-русски шурумбурумишь?  — спросил Тимка.
        — Вас?  — не понял его Макс.
        — Русский язык — шурумбурум?  — повторил Тимка.
        — Найн! Руссиш нихт ферштейн!
        — Ну, и остолоп, значит,  — сказал Тимка, чтобы его не слышно было за щитом. Хотел еще добавить, что Ася, например, запросто объясняется по-немецки, но в следующую секунду спохватился, что теряет контроль над собой, говорит глупости…
        — Вас?  — опять переспросил немец.
        И Тимка показал ему на море, будто хотел сказать про самоходку, что она, мол, приближается, что будет швартоваться, и эсминец идет уже самым малым ходом.
        Макс радостно закивал в ответ:
        — Я! Я! Ферштейн!
        В эту минуту его окликнули из-за орудия. Тронув Тимку за локоть, что означало: «Я сейчас!» или «Подожди здесь!» — он убежал.
        Тимка облокотился на леера и стал наблюдать за швартовкой. Ничего не скажешь: оба экипажа действовали четко. Несмотря на ветер, волну, самоходка с первого захода подвалила вплотную к борту эсминца, концевые бросили на его палубу швартовы,[13 - Швартовы — тросы.] здесь их мгновенно приняли, и, сплющив кранцы по правому борту, самоходка оказалась как бы спаянной воедино с эсминцем. Развернулись ее крановые стрелы, и матросы начали принимать на крестоносец мины — тот самый груз, о котором говорил, со слов командира, штурмбанфюрер.
        Когда поднятая стрелой мина оказывалась над палубными рельсами крестоносца, один из матросов командовал на баржу «стоп» и, очевидно, «майна». Мину опускали, отсоединяли стропы и бегом откатывали по рельсам на левый борт и к корме, там их крепили чуть не вплотную одна к другой, стараясь вместить как можно больше.
        Мины были странные, каких Тимка еще не видел: якорные, но без рожек, и громоздкие, почти в рост Макса, по лицу которого Тимка догадался, зачем его отзывали: вернулся он, улыбаясь противной, ласковой улыбочкой. Должно быть, ему разъяснили заново, что с этим русским парнишкой надо быть осторожным. По крайней мере сейчас, сегодня, пока он еще нужен… Показывая на баржу, на мины, Макс что-то залопотал опять. Затем потащил Тимку внутрь щита, на металлический поворотный круг, что служил основанием лафета, стал показывать, как открывается орудийный замок, как берутся снаряды из специального снарядного ящика, как загоняются в ствол, как после этого закрывается замок; он, Макс, командует что-то вроде «огонь!» или «пли!», затем достаточно дернуть за этот стальной тросик, и — ба-бах!  — снаряд летит далеко-далеко, так далеко, что отсюда даже не увидеть. Врал, конечно. Его орудие так далеко не могло стрелять. Но Макс увлекся и попросил вертикального наводчика уступить свое место Тимке, принялся объяснять ему, как берется прицел, как поворачивается орудие…
        Тимка видел в оптическом прицеле те же грязно-серые облака и, хотя отлично знал, как разворачивается орудие при наводке, делал вид, что слушает очень внимательно, с интересом.
        Встал и перешел на место горизонтального наводчика, когда его потащил туда Макс. И наконец поймал мысль, что промелькнула в его голове, когда он поднимался на эсминец. А родилась эта мысль почти двое суток назад, когда Тимка и Лея наблюдали заход крестоносца в бухту между Летучими скалами. Тогда орудийные расчеты опустили стволы вниз, чтобы случайно не задеть скалы, хотя угрозы такой фактически не было. Артиллеристы сделали это, руководствуясь убеждением, что береженого бог бережет. И тогда палуба эсминца была загружена, как теперь, минами…
        Существует вокруг корабля так называемая «мертвая зона», где орудия бессильны, потому что не могут склоняться ниже установленного для них предела. Но крестоносец набивал рельсы юта высоченными якорными минами так, что крайние из них крепились к рельсам чуть не у самого среза кормы…
        Теперь Тимка больше глядел не в прицелы, не на жестикуляцию Макса, а на зубчатый сектор подъема и спуска ствола, на градусную сетку его возвышения, пытаясь определить максимальный угол наклона…
        Восседая на месте горизонтального наводчика и наблюдая за перемещением ствола, он несколько раз, чтобы рука запомнила это движение, попробовал отводить ствол на три — четыре градуса в сторону… Если убрать ограничительные стопора, опустить ствол вниз до предела, а потом на три — четыре градуса отвести его вправо, в черных крестиках прицелов должна оказаться последняя или предпоследняя мина…
        Макс устал говорить. Это надоело и ему и его напарникам. Да и Тимке, между прочим, тоже. Поблагодарив кивком своего добровольного учителя, он опять ушел за щит и здесь еще раз прикинул направление ствола при максимальном спуске… Бронированные снарядные ящики внутри орудия закрывались на обыкновенный болтик…
        Погрузка тем временем приблизилась к завершению.
        Тимка прошел по мостику вокруг мачты, мимоходом полюбовался на бортовое орудие и отправился дальше, к площадке, где располагался пост сигнальщиков.
        Белобрысый матрос-сигнальщик единственный из экипажа не скрыл своей ненависти к Тимке. Сказать или сделать что-нибудь он не мог, зато поглядел так, что любой другой на Тимкином месте повернул бы обратно. Сам по себе матрос был никудышный, плюгавенький, но столько откровенной злости было во взгляде его, что хватило бы на три орудийных расчета.
        Похоже, что он надеялся на сообразительность Тимки: мол, только гляну — уйдет. А Тимка подошел, сказал «гутен таг» и стал ждать ответа. Матрос круто повернулся и куда-то исчез, шагнув за мачту.
        Тимка принципиально остался. Оглядел ячейки с сигнальными флажками, приоткрыл рундук, где лежали бухты запасных тросов,  — крохотные блоки, разноцветные знаки флажковой азбуки. В переговорной трубке, когда он открыл ее, слышалась немецкая речь. Тимка снова пожалел, что не знает языка, и поставил пробку на место. Хотел подняться выше, на прожекторный мостик, но прибежал Макс и встревоженным голосом затараторил о чем-то, показывая на палубу. Тимка понял, что его зовут. И еще понял, что все самое ответственное начинается только теперь…

        СВИДАНИЕ С ОТЦОМ

        Внизу его поджидал тот же сопровождающий с блямбой под носом. Жестами объяснил Тимке, что его ждут. Но Тимка, готовя себя к любым неожиданностям, не спешил, следуя за ним.
        Разгруженная самоходка отошла от борта эсминца и дрейфовала в сторонке, предоставляя эсминцу право уйти первым. Палуба ритмично подрагивала под ногами от работы машин. Крестоносец брал курс на Летучие скалы — в этом Тимка почти не сомневался. А может, ему только хотелось так… По-прежнему неслись над морем грязно-серые облака. Шел приблизительно второй час дня…
        Сопровождающий провел Тимку через кормовой люк на среднюю палубу и остановился перед дверью, за которой Тимка угадал кают-компанию. Он вошел и остался, а сопровождающий тут же исчез.
        В кают-компании сидели двое. За большим обеденным столом, напротив двери,  — штурмбанфюрер, а в углу,  — за маленьким столиком,  — командир корабля. Перед обоими стояли бутылки с напитком. Командир курил и глядел без приязни. То ли ему не нравилась предоставленная Тимке свобода, то ли не нравилось это задание в целом, при котором он как бы переставал быть хозяином на корабле, уступая это законное право штурмбанфюреру. Китель его был опять расстегнут на горле.
        Тимка вошел и остановился у входа.
        — Вы меня звали?
        Штурмбанфюрер скользнул взглядом по его обновке, раздумывая, предложить мальчишке раздеться или обойдется без этого.
        — Нравится тебе куртка?
        — Немного великовата, но да,  — сказал Тимка, показывая длинные полы.  — Наверху сейчас прохладно. Спасибо.
        — Ничего, ничего. Пусть великовата, лишь бы не жала, так, что ли?  — Он засмеялся своей неожиданной пословице и, чуть касаясь, провел рукой по гладким волосам.  — Подойди ближе, Тима…
        Тимка подошел и остановился напротив. Левая рука штурмбанфюрера ладонью вниз небрежно лежала на столе. И Тимка не глядел на эту руку, глядел своими честными мамиными глазами в лицо штурмбанфюрера, но уже знал, догадывался, что находится под его рукой.
        — Мы с тобой говорили о посылке, Тима…  — начал тот и спохватился: — Ты сядь, так тебе будет удобней. (Тимка сел, поблагодарил его.) Так вот, мы говорили об этой посылке…  — продолжал штурмбанфюрер, глядя из-под приспущенных век на Тимку; тот слушал его, не вмешиваясь.  — Многое зависит от того, найдем мы ее или не найдем… В частности, судьба твоего старшего товарища. Ты потерял отца и, наверное, успел привязаться к этому матросу? (Тимка не ответил, выжидая.) С другой стороны, как мы условились,  — продолжал штурмбанфюрер,  — от этого зависит твоя судьба. Если мы ее найдем — я выполняю любое твое желание. Хочешь, провожу на остров Пасхи, хочешь, другое что… Может, тебе понравилось здесь?
        Тимка ерзнул на стуле:
        — Я все равно… как решил…
        — Хорошо!..  — Штурмбанфюрер хотел что-то сказать еще, но Тимка невольно перебил его.
        Получилось это довольно естественно:
        — Вы вот говорите мне про посылку. Там меня вообще затуркали с ней!  — Он показал через плечо в неопределенном направлении.  — А я не знаю даже, какая она! Как танк или, ну… как бутылка?!
        Штурмбанфюрер усмехнулся:
        — Это небольшая посылка. Как обыкновенные почтовые. А искать ее…  — Он помедлил, придвигая левую руку к Тимке. И тот впервые взглянул на стол.  — Искать ее надо вот здесь!  — Он убрал руку, и перед Тимкой оказался крохотный листок из карманного блокнота.
        Время теперь исчезло. Свои ответы, свои поступки, свои мысли Тимка должен был соизмерять с ударами сердца, чтобы, действуя незамедлительно, ни в чем не допустить ошибки…
        Он сразу понял, что означает скупая схема на листке перед ним. Теперь было бы проще всего сказать штурмбанфюреру: «Не знаю…» И может, сутки, может, неделю, месяц тот не найдет заветной посылки. Ну, а после?.. И будет ли у Тимки возможность предпринять хоть что-нибудь еще, когда он скажет: «Не знаю…»
        Тимка медленно поднялся со стула, не отрывая глаз от лежащего перед ним листка. Он давно был убежден, что, скорее всего, посылка спрятана в одном из гротов, но до последней минуты это было всего лишь предположение. К тому же на километровом склоне у моря их было много, похожих на стрижовые норы гротов…
        Рисунок был у офицера на блокнотном листке под ладонью.
        — Кто это рисовал?  — спросил Тимка.
        — А почему это тебя взволновало?  — вопросом на вопрос ответил штурмбанфюрер.
        — Потому что так рисовал только мой папа!  — дрожащим голосом ответил Тимка.
        — Но это он и сделал, Тима… Он сам, понимаешь?  — ответил штурмбанфюрер, стараясь говорить как можно мягче.
        — Да!  — воскликнул Тимка.  — Но папа — моряк, и если бы он чертил план — он сообщил бы два пеленга, а здесь один!
        — К тому же на одинокое дерево, каких тут много,  — согласился штурмбанфюрер.  — И все-таки это сделал он, мальчик.
        — Тогда он не доделал его до конца!  — заупрямился Тимка.  — Он не мог так ошибиться!
        — Ты опять прав,  — кивнул ему штурмбанфюрер.  — Успокойся. Он делал это под огнем, в бою. Понимаешь? И мог не дорисовать…
        Тимка сник.
        — Тогда… откуда это у вас?  — Он сел.
        — Это…  — штурмбанфюрер неприметно вздохнул,  — это нам передал один человек…
        — Боцман?!  — сразу напрягся Тимка.
        — Откуда ты это знаешь?  — удивился его покровитель.
        — Там,  — Тимка мотнул головой в сторону берега,  — все говорили, что у него должно быть письмо! Шавырин знает — спросите! Но я думал, что это настоящее письмо…  — растерянно проговорил Тимка, переводя взгляд на чертеж. И снова повысил голос: — Он предатель и трус, этот боцман! Его надо расстрелять, а вы его взяли к себе!
        По лицу штурмбанфюрера скользнула досада.
        — Нет… Мы думаем, что он погиб… Эта бумажка попала ко мне через десятые руки… Но почему ты сразу догадался, что это делал твой папа? Что здесь изображено?
        — Грот!  — воскликнул Тимка так неожиданно и решительно, что штурмбанфюрер невольно приподнялся, а командир крестоносца, который до этого мрачно курил в своем углу сигарету за сигаретой, встал и подошел ближе.
        — Какой грот?.. Что за грот?..  — осторожно спросил штурмбанфюрер.
        — Когда мы играли с папой в войну…  — начал Тимка и зашарил глазами по столу в поисках карандаша, бумаги: он все обдумал, чтобы врать правдоподобно.
        Командир эсминца догадался, что ему надо, сразу достал и положил перед Тимкой блокнот, а рядом — красивую, черную с позолотой авторучку, которой Тимка невольно залюбовался.
        — Когда мы с папой играли в войну,  — опять начал он, вооружившись пером и блокнотом,  — мы искали друг друга. И папа придумывал разные обозначения! Ну, к примеру, кусты, отдельные кусты, которые выше других, мы обозначали треугольником.  — И Тимка нарисовал треугольник.  — А камни в воде — кружочком.  — Он продемонстрировал, как это делалось.  — Летучие скалы — буквой П: они ж как ворота.  — И Тимка нарисовал букву П.  — А ромбик — это значило грот! Но папа всегда сообщал два пеленга. И если дерево, то как-нибудь указывалось, какое дерево. Ну, что под ним, например, два куста рядом!  — Тимка изобразил кусты.
        Штурмбанфюрер заметно разволновался, наблюдая за его рисунками, и несколько раз без надобности пригладил волосы.
        Что ромбик на схеме действительно изображал грот, Тимка не сомневался и сказал правду. Но не потому, что отец обозначал гроты ромбиком; они никогда здесь не играли в войну: разве станет ползать по колючим кустам мама? Зато отец любил давать названия гротам, и где-то были на склоне грот «Пирамида», грот «Запятая», грот «Кристалл» и даже грот «Штанишки» — названия давались в зависимости от формы пещеры или от формы входа в нее. И прошлым летом отец разыскал грот, который внутри был правильной ромбической формы. Кажется, он показал его в тот раз, когда они отдыхали вместе с Вагиными. Но этого Тимка не запомнил, как не запоминал он и названия гротов, потому что во всем полагался на отца… А теперь мучительно пытался восстановить в памяти местонахождение «Ромба». Успех всего дела зависел теперь оттого, сумеет ли он найти его раньше немцев.
        — Хорошо, ты молодец, Тима…  — похвалил штурмбанфюрер.  — Ну, а где он, этот грот, ты знаешь?
        — Там! У Летучих скал!  — с готовностью пояснил Тимка.  — Но только их много, я не знаю какой!
        Штурмбанфюрер волновался и не скрывал этого. Но привычка наблюдать за собеседником не оставляла его, и пристальные зеленоватые глаза неотрывно следили за Тимкой.
        А Тимке хотелось взять с собой бумажку с чертежом, аккуратно разгладить ее… И хранить всю жизнь! Потому что это было завещание отца ему, Тимке, сыну. Отец незримо присутствовал в кают-компании. И покусывал губы, когда сын готов был сорваться. И ободряюще, весело смеялся глазами, когда Тимка находил выход из положения.
        — Что значит — много? Пять, десять?  — спросил штурмбанфюрер.
        — Бо-ольше…  — поведя головой, озадаченно сказал Тимка. И тут же приободрил штурмбанфюрера: — Но мы найдем! Мы их все найдем! Мне надо только посмотреть, вспомнить! С прошлого года мы там уже не были…  — добавил он в свое оправдание.
        Он знал, что может растянуть поиск на целый день, он растянет его до ночи, чтобы попытаться найти грот самому. А если это не удастся, у него ведь уже был один вариант в запасе, чтобы поставить точку…
        — Ничего, вспомнишь! И мы займемся этим сегодня?  — весело воскликнул штурмбанфюрер, откидываясь на спинку стула, что можно было понять как сигнал к тому, что разговор окончен.
        Тимка встал.
        — Мы идем к Летучим скалам?..
        — Да!  — сказал штурмбанфюрер.  — Тебя это не радует?
        Тимка потупился.
        — Там… Там погиб мой папа,  — сказал он, исподлобья взглядывая на штурмбанфюрера.
        Тот в свою очередь тоже поднялся.
        — Мы, Тима… Мы положим венок на его могилу!  — нашелся он. И все же добавил: — После того, как найдем, хорошо?
        — Хорошо…  — сказал Тимка.  — Благодарю вас. А это…  — он показал головой на листок,  — можно мне будет… после того, как найдем,  — уточнил он,  — взять это?..
        — Разумеется, разумеется!  — оживился штурмбанфюрер.
        Тимка еще раз серьезно поблагодарил и направился к двери.
        — Я могу уйти?
        Штурмбанфюрер о чем-то быстро переговорил с командиром крестоносца. Тот взял блокнот и шелестнул страницами, проверяя, нет ли в нем каких записей.
        — Подожди, Тима!  — штурмбанфюрер поманил его к столу.  — Командир корабля дарит тебе эту ручку и этот блокнот! Он видел, что они тебе понравились!
        Тимка взял ручку и блокнот, сказал командиру эсминца «спасибо».
        Тот что-то хмуро ответил. Ему определенно не нравилось все это дело.
        — Не за что! Не за что!  — весело ответил Тимке за хозяина авторучки штурмбанфюрер и махнул рукой на выход.  — Сейчас вам принесут в каюту поесть, подзаправься — так у вас говорят?  — и скоро приступим к делу!
        Тимка вышел, прикидывая, что лучше, конечно, «подзаправиться» в каюте с Шавыриным, чем, например, здесь, под наблюдением ловкого, расчетливого штурмбанфюрера.

        «ПОКРОВИТЕЛИ»

        Обед на двоих принес в каюту все тот же сопровождающий. Какой-то жиденький суп на первое, на второе — биточки. Опять появилась бутылка воды и полбутылки вина для Шавырина. Вода была запечатана, а вино открыто, и Тимка брезгливо подумал, что напарнику его собрали какие-нибудь ополоски с офицерского стола… Невольно отодвинулся от Шавырина. А чтобы тот не заметил его движения, занялся бутылкой с напитком.
        Шавырин ел неторопливо и приставал с разговорами. А Тимка думал об Асе, о боцмане Василе — что сейчас едят и пьют они?.. Время ожиданий кончилось, и ему надо было вообще о многом подумать, чтобы потом уж только действовать…
        Обстоятельства сложились так: он находится на крестоносце, имеет здесь относительную свободу передвижения, эсминец направляется к Летучим скалам, где в одном из гротов прячутся Ася и раненый дядька Василь. Где-то там же, в гроте, имеющем форму ромба, находится посылка… Тимка не знает, где искать грот, но должен использовать все эти обстоятельства.
        — Значит, ты думаешь, что вы найдете эту штуку?  — в который раз переспросил Шавырин.
        Тимка в общих чертах рассказал ему, о чем шла речь в кают-компании, и Шавырин заметно повеселел. Вино еще больше подняло его настроение, опять он улыбался Тимке, опять играли ямочки на его щеках, и Тимка не собирался его разочаровывать.
        — Конечно, найдем!
        — Ну, тогда я вместе с тобой на Пасху закачусь!  — радостно обещал Шавырин.
        — Если я вам рассказал свои планы, так вы не смейтесь,  — строго предупредил Тимка.  — И мне не надо, чтобы вы со мной ехали! Сидите тут, как этот… да пьянствуете еще!
        — Ладно, ладно!  — дружески увещевал его Шавырин.  — Я пошутил. Я и без тебя найду, куда податься. Было б на что!
        — Вот и подавайтесь!  — раздраженно посоветовал Тимка.
        — А что ты так со мной разговариваешь?  — обиделся Шавырин.  — Отец тебя так учил?
        — Нет, как разговаривать с пьяными, он меня не учил!  — отпарировал Тимка.  — Он же не знал, что я с вами познакомлюсь.
        — Ну и зверюга ты!  — выругался Шавырин.
        — Будете оскорблять — я на вас пожалуюсь,  — предупредил Тимка и, пока тот не успел ответить, схватив подаренную ему кожанку, выскочил за дверь.
        Шавырин озадаченно ругнулся ему вслед.
        В коридоре Тимка надел кожанку и неторопливо двинулся к носовому люку, напряженно раздумывая, как, что получится у него. Постоял возле огнетушителей, заглянул в открытый кубрик, но заходить туда не стал; обнаружил большой железный ящик с боцманским хозяйством: новенькими швабрами, запасными кранцами, ветошью, с разнокалиберными кусками и целыми бухтами пенькового троса, поднялся через матросский люк наверх.
        Он хорошо понимал, почему схему, что набросал отец, ему дали посмотреть только здесь, на корабле: он лишался малейшей возможности передать ее кому-нибудь…
        На верхней палубе задерживаться не стал, а сразу полез на мостик, к своим новым знакомым. Длинный встретил его приветливо, похлопал по плечу, как бы поощряя Тимкино любопытство, проговорил несколько одобрительных по тону фраз, но рассказывать о том, как он «бабахнул руса» и как тот забулькал с третьего выстрела, не стал.
        А Тимка в ответ покивал ему, что должно было означать: «Все понял, все хорошо!» И молча постоял, разглядывая орудие. Память его должна была точно зафиксировать местонахождение рукоятей, предохранителя, стопоров, расстояние от снарядного ящика до замка… И когда он, проверяя себя, ненадолго закрыл глаза, в памяти сохранилась фотография орудия. Он открыл глаза, и детали этой зрительной фотографии совпали с действительными деталями. Он отошел к леерам.
        Где-то впереди по курсу ждали его Летучие скалы, и он сердцем чувствовал их приближение. Потому что в море он был один, а там находились его друзья, и тоненькая ниточка близости уже протянулась между ними через море. Это было какое-то странное щемящее чувство. Нельзя сказать, больше радостное или тревожное. Тимка не знал, что принесет серим друзьям. Если от них во многом зависела судьба операции, их личные судьбы зависели теперь от Тимки…
        А еще у Летучих скал была могила…
        Он думал о предстоящих событиях, когда внизу появился из рубки его высокий «покровитель». Штурмбанфюрер увидел на шкафуте сопровождающего, подозвал его к себе и, что-то приказав, опять скрылся в рубке.
        Сопровождающий побежал на ют, нырнул через люк вниз. Тимка решил, что его разыскивают, и отошел от лееров, чтобы стать невидимым снизу. А когда сопровождающий опять выскочил на палубу, Тимка, двигаясь вокруг мачты, проводил его вдоль борта на бак, злорадствуя в душе, что тому приходится бегать.
        Черная блямба скрылась за носовым орудием, а сигнальщика на месте не оказалось, к великому Тимкиному сожалению: он бы с удовольствием посмотрел еще раз, как молча бесится этот плюгавый фашистик. Но тот, видимо, ушел к правому орудию, поболтать с артиллеристами, куда убегал от Тимки в прошлый раз.
        Сопровождающий, однако, искал не его. И Тимка еще дальше отодвинулся от лееров, когда тот появился рядом с Шавыриным — еще одним Тимкиным «покровителем». Подвел его к рубке и показал на вход. Шавырин легко, почти не держась за поручни, взбежал по низенькому трапу наверх.
        Тимка метнул взгляд направо, налево, подскочил и выглянул из-за мачты в сторону одного бортового орудия, потом в сторону другого. Никакой мгновенной опасности не заметил. И хотя это было рискованно с его стороны — не удержался: подбежал к выходам переговорных труб на сигнальном посту. Взял в руки для отвода глаз, если его застанут, первый попавшийся флажок, выхватил заглушку из одной переговорной трубы, из другой… А Летучие скалы уже вырастали впереди, и крестоносец готовился к развороту.
        Есть! Тимка развернул набок заглушку в раструбе и отодвинулся чуть в сторону, чтобы только слышать долетавшие до него голоса. Расправил перед собой флажок…

        ШТУРМБАНФЮРЕР. Тревожит меня во всем этом одно: куда делся боцман… Ну, а на что он может надеяться, если лжет?
        ШАВЫРИН. Да рвануть — чего еще?! У него это первая мысль всегда: рвануть!
        ШТУРМБАНФЮРЕР. Я говорю не о том… А впрочем — да, о том. Вы полагаете, он может фальшивить?
        ШАВЫРИН. Выкобенивается он! Все время!
        ШТУРМБАНФЮРЕР. Что такое «выкобенивается»?.. Ах, да… Но если он выкобенивается, то это получается у него, надо признать, здорово!
        ШАВЫРИН. Нянькаетесь вы с ним!
        ШТУРМБАНФЮРЕР. А вы что предлагаете?
        ШАВЫРИН. Да ведь он голову мне скрутит, если так баловать! С ним не знаешь, как вести себя. Захочет — то, захочет — это!
        ШТУРМБАНФЮРЕР. Уметь вести себя — это и есть искусство разведчика. Тренируйтесь. Учитесь этому.
        ШАВЫРИН. Хорошо учиться с нормальными людьми. А это — псих! Самый настоящий псих! Ей-богу!
        ШТУРМБАНФЮРЕР. Лучше — дай бог, чтобы это было так… Мальчишка чрезвычайно умен…
        ШАВЫРИН. Не знаю. Ума его я не видел. Просто возомнил о себе, что он пуп земли, вот и все!
        ШТУРМБАНФЮРЕР. Он вас просто не уважает. Дети чувствуют ограниченность…
        ШАВЫРИН. Я бы не нянькался с ним, я бы — за горло…
        ШТУРМБАНФЮРЕР. Если он лжет — чем меньше выкажете вы подозрений к нему, то тем раньше он выдаст себя. На берегу оцепим район. Но вы приглядывайте за ним. Помните, что эта посылка прежде всего — ваша судьба. А если он зачем-то выдумал все эти гроты… Фальшивит он или нет — заставим работать на нас… Вечером, как освободитесь от него, зайдите. Придумаем новую систему воздействия…

        Тимка развернул заглушку в нормальное положение, сунул на место флажок, выглянул из-за рубки — никто не обратил на него внимания.
        И, только подходя к орудию Макса, он испытал тяжелое волнение. Вторично за время своего пребывания на корабле он сделал глупость: этот подслушанный разговор, как и его ребяческая шутка с Максом, ничего ему не давали, а потому не следовало рисковать…
        От напряжения, от запоздалой тревоги глаза его замутилисъ влагой, и он как бы ослеп на время: глядел через леера и не замечал, как эсминец разворачивается, как дает задний ход… И вдруг увидел, что они уже вошли в бухту между Летучими скалами.

        ПЛАН СКЛАДЫВАЕТСЯ ОКОНЧАТЕЛЬНО

        Впервые Тимка смотрел на Летучие скалы изнутри и так близко. В тот раз, когда заходили сюда на глиссере, впечатление было не таким сильным. Скалы тяжело нависали над самой головой, и не зря артиллеристы опять непроизвольно опустили стволы. Тимка проверил для себя: орудие Макса было развернуто точно в диаметральной плоскости корабля. Да и какой артиллерист бросит его развернутым как попало! Если теперь опустить ствол ниже, до упора, а затем развернуть на три — четыре градуса влево или вправо — все должно получиться как надо…
        Гремела якорная цепь. И где-то поблизости этот грохот слушали дядя Василь, Ася…
        Тимка опять глянул вверх, на скалы. В порыве неощутимого здесь, в затишье, ветра мелькнула на фоне серого неба зеленая ветвь сосны… И новая неожиданная идея осенила Тимкину голову. Будто невзначай, то задирая голову кверху, то поглядывая вниз, на палубу, он скользнул на мачту, к хозяйству сигнальщика.
        Но тот оказался на месте. И встретил его таким взглядом, что, не познакомься Тимка с ним раньше, подумал бы теперь, что сигнальщик видел, как он подслушивает у переговорных труб.
        Но сейчас Тимке было не до этого. Пока не дали отбой, пока весь экипаж находился на боевых постах, он метнулся по трапу вниз.
        Матросы взглядывали на него удивленно, когда он пробегал мимо. Но ему было все равно, как они смотрят. Пусть злятся, думая, что он разбаловался.
        На юте уже отдавали трап.
        Тимке во всех отношениях было удобней попасть на среднюю палубу через носовой люк. Там, почти под люком, находился ящик с боцманским хозяйством. И когда Тимка соскочил на среднюю палубу, возле ящика никого не было. Одно мгновение — чтобы оглянуться, одно — чтобы открыть ящик, два-три мгновения — на выбор из десятка тросовых бухт одной, компактной, но чтобы в ней было не менее двадцати — двадцати пяти метров, потом еще мгновение — чтобы сунуть трос под кожанку, и одно, последнее мгновение — чтобы закрыть ящик.
        Тимка огляделся. Никто не видел его во время операции. Стучали на палубе шаги, раздавались голоса команд.
        Теперь скорее в каюту, пока не вернулся Шавырин.
        У двери чуть не налетел на сопровождающего с блямбой. Извинился, огибая его. В каюте пока никого не было.
        Изнутри она не запиралась. Тимка заметил это еще при самом первом ознакомлении со своим новым жильем. Надо было действовать, не теряя ни секунды. Вытряхнув трос на рундук, Тимка бросил на него кожанку. Завернул куртку на животе, выдернул из-под брюк тельняшку… Уложив трос на левом боку и на животе так, чтобы не очень выпирал из-под одежды, одним движением заправил тельняшку под ремень, а когда набросил кожанку, уловил шорох за дверью.
        Распахнул коробку конфет и загреб их всей горстью.
        Штурмбанфюрер открыл дверь без стука.
        — Вот ты где, Тима!
        — Я только что пришел!
        — А почему запыхался?
        — Хочу артиллеристов угостить! Я там познакомился с одним — Максом зовут!  — Тимка показал штурмбанфюреру конфеты.  — Веселый…
        Штурмбанфюрер махнул рукой, опускаясь на рундук Шавырина, и закинул ногу на ногу.
        — Конфеты потом, Тима… Потом угостишь. Артиллеристы — взрослые люди, обойдутся…
        Тимка высыпал конфеты назад, в коробку.
        — Присядь…  — штурмбанфюрер указал на противоположный рундук.
        Тимка сел, выжидающе глядя на него, и не спеша застегнул кожанку.
        — Что, ты считаешь, может понадобиться нам?  — спросил штурмбанфюрер.  — Люди? Инструмент?
        — Инструмент?  — повторил Тимка и задумался.  — Конечно! Ведь, наверно же, если что-нибудь прячут — зарывают, наверно? Лопаты и все, чем роют! Люди, конечно! Вы же не будете сами копать?
        — А как долго, по-твоему, нам придется искать?  — перебил его штурмбанфюрер.
        Тимка замялся.
        — А я… н-не знаю… Может, сразу, а может… Ведь это и вы не знаете. А гроты мы найдем быстро!..  — заверил он.  — Главное, найти их все! Я даже так помню некоторые! Это тут справа сейчас от вас, на склоне! И по всему склону! Если не найдем сегодня…  — Тимка засомневался: — Если не сегодня, так завтра! Это ж как повезет! А может, повезет сразу!  — Он радостно улыбнулся.
        И похоже, что убежденность его понравилась штурмбанфюреру. В ответ на улыбку он тоже улыбнулся и, дружески хлопнув Тимку по плечу, поднялся.
        — Разыщи своего товарища… Где он? Собирайтесь и выходите на ют, к трапу. Кстати, я разрешал тебе одному ходить по кораблю, о товарище твоем уговора не было… Ты напомни ему об этом.
        — Да он, наверно, где-нибудь здесь!  — сказал Тимка, поднимаясь вслед за офицером.  — Он выпил немножко, а так он не выходит!
        Штурмбанфюрер одобрительно кивнул, приоткрыв дверь на выход.
        — Нравится тебе каюта?
        — Удобная! Только иллюминатор не открывается.
        — Я поговорю насчет иллюминатора,  — пообещал штурмбанфюрер и, еще раз кивнув на прощание, вышел.
        Шавырину, когда он вернулся, Тимка дал нагоняй:
        — Вы вот меня удерживали здесь, а сами ходите! Вам же не разрешали ходить! Мне сейчас из-за вас попало! Выпьете, а потом начинаете всякое! Вас еще заметят, а мне запретят! И я должен буду вот так сидеть здесь сложа руки!  — Тимка показал, как сидеть.
        — Ладно, ладно…  — ворчал Шавырин, не зная, что ему ответить на это.  — Разрешили тебе,  — значит, никто не запретит…
        — Никто!  — повторил Тимка.  — Я еще за вас вступился: здесь он, говорю! А вы, может, надумаете удрать без меня! А я вступайся!
        — Ну, ладно! Спасибо, что вступился, хватит!  — не выдержал и взмолился Шавырин.
        — Собирайтесь, и выходим…  — сбавив тон, приказал Тимка.
        Но поскольку собирать ни тому, ни другому было нечего, оглядели пустую каюту и друг за другом вышли на палубу.
        Летучие скалы ждали чего-то, склонясь над Тимкой, словно им очень нужно было что-то сказать или передать ему, их старому-старому другу, но они не могли наклониться ниже, чтобы шепнуть на ухо, а говорить громко было нельзя.

        НА ЛЕЗВИИ НОЖА

        В распоряжении Тимки было очень мало времени. Сегодня ему еще удастся поводить за нос штурмбанфюрера в оставшиеся три — четыре часа до темноты. Но завтра все обернется против него, и Тимка не заблуждался на этот счет.
        По топоту ног на палубе во время его беседы со штурмбанфюрером он понял, что вокруг Летучих скал выставили охранение.
        На развернутых шлюпбалках правого борта уже покачивалась над водой приготовленная к спуску шлюпка, хотя при таком ветре даже отличному пловцу не уйти морем. Но если Тимка отважится на это — в шлюпку прыгнут гребцы, и через две-три минуты его вытащат на борт, как нашкодившего кутенка… Впрочем, там, на склоне, ему предоставят, конечно, видимость свободы; ни шлюпки, ни часовых… Только это ему и нужно.
        Шестеро матросов, вооруженных небольшими саперными лопаточками, уже поджидали на берегу, когда появился штурмбанфюрер. Кивнул Шавырину и Тимке в сторону трапа: «Прошу…»
        Тимка сошел на землю первым и, как воспитанный мальчик, подождал штурмбанфюрера.
        — Командуй, Тима…  — разрешил тот.
        И Тимка двинулся по тропинке в обход залива. Следом за ним пошел, мягко ступая по гравийной дорожке, штурмбанфюрер, потом — Шавырин и, цепочкой, вооруженные лопатками матросы.
        Теперь каждое движение Тимки должно было стать предельно точным и рассчитанным заранее: он ступил на лезвие ножа…
        Нельзя допустить, чтобы немцы приблизились к укрытию боцмана Василя и Аси, но в то же время нельзя было уходить далеко, чтобы самому переговорить с друзьями. Шагая по гребню склона, Тимка будто чувствовал на себе их непонимающие, встревоженные взгляды.
        — Начнем оттуда, с середины,  — развивал он свой план, оглядываясь на офицера.  — Там я знаю самый большой грот. Они есть и дальше, по всему спуску, но ведь если что-то прятали, наверно, скорее где-то здесь?
        Штурмбанфюрер одобрительно улыбнулся ему, предоставляя полную свободу действий. И, отойдя метров на двести пятьдесят от убежища дядьки Василя с Асей, Тимка повел всех вниз.
        Район Летучих скал был мало известен по той причине, что люди избирали для отдыха, как правило, уютные песчаные пляжи, которых было в достатке на побережье, и никого не привлекал этот заросший колючим кустарником склон. Только отец в молодости открыл для себя его тайну.
        — Вот,  — сказал Тимка, подводя свою разношерстную команду ко входу в самый большой изо всех гротов. Он был вместительный, как хорошая комната, и входить в него можно было почти не сгибаясь. Однако замаскированный кустарником зев грота даже вблизи оставался невидимым.
        Штурмбанфюрер кивнул, по достоинству оценивая удобство открывшегося перед ним убежища.
        — Да, Тима. Если б я стал что-нибудь прятать — я избрал бы что-то похожее… Так?  — И он глянул на деревья по гребню склона: какое из них могло служить ориентиром?
        — Конечно!  — подтвердил Тимка. И хорошо понял взгляд штурмбанфюрера, потому что сам давно уже лихорадочно отыскивал среди сосен ту, единственную, которую отец избрал для пеленга.
        Штурмбанфюрер отдал команду матросам, те включили фонарики и начали планомерно вскапывать дно грота от самых стен, выворачивая из-под ног целые каменные плиты.
        Тимка вышел наружу. Шавырин молча последовал за ним.
        Игра началась. Что-то похожее на кошки-мышки. К сожалению, силы были слишком неравны, и вся добрая сотня кошек с крестоносца охотилась на одну мышь — Тимку. Он должен был уйти от них на минуту, на две, на три, чтобы приблизиться к убежищу Аси. Но до этого еще он должен был найти «Ромб», иначе победа его оборачивалась половиной победы… Только половиной! Тимка сразу взял удобный для него быстрый темп. На его стороне было умение карабкаться по склону и знание гротов, поэтому он мог не тратить время на их розыск. Но с видом ищущего рыскал между кустами, поднимаясь наискосок по склону, чем уже сокращал расстояние между собой и Асей.
        — Еще есть!  — Он подозвал Шавырина.
        В эту нору мог влезть только один человек, ползком.
        — Господин штурмбанфюрер!  — окликнул Шавырин. (Не долго он усваивал это — «господин»…)
        Тот быстрым шагом приблизился, одобрительно улыбнулся Тимке:
        — Молодец! Очень похвально, Тима!  — И что-то прокричал в сторону большого грота. Один из матросов отделился от группы.
        А Тимка, опять наискосок, уже спускался к морю (еще на два десятка метров ближе к Асе), опять зарыскал между кустами, оттягивая время, чтобы вспомнить, где же находится он, этот до зарезу необходимый ему «Ромб». Отец не мог так просто дать пеленг, даже под пулями, даже в бою. Но где было то странное дерево? И Тимка в бессилии кусал губы, начиная сознавать, что «Ромба» ему не найти, что вид заросшего кустарником склона не вызвал в его памяти никаких ассоциаций, хотя он сильно надеялся на это. С находкой «Ромба» в их последний или предпоследний приезд сюда было что-то связано. А что — он забыл и даже приблизительно не мог вспомнить…
        — Идите сюда!  — махнул он рукой Шавырину, «отыскав» тот самый грот, что за свою странную форму получил неромантическое название «Штанишки».
        — Господин штурмбанфюрер!  — опять подхватил его сигнал Шавырин, и они подошли вместе.
        Тимка понял вдруг, что игра, которую он затеял, которую надеялся завершить в сумерках, разворачивается в гораздо более быстром темпе и, если он хочет победить в ней, сбавлять скорость нельзя. Нельзя, пока радостно ухмыляется Шавырин, нельзя, пока одобрительно и доверчиво смотрит на него, Тимку, штурмбанфюрер.
        — Молодец, молодец, Тима!  — Он похлопал его рукой с перчатками по плечу и отозвал из большого грота еще двух матросов.
        — А там, я знаю, еще один!  — обрадованно воскликнул Тимка, указывая наискосок, вверх по склону.
        Теперь Шавырин и офицер последовали за ним сразу.
        Согнувшись пополам, Тимка вошел в новое убежище первым, штурмбанфюрер и Шавырин — за ним.
        Штурмбанфюрер осветил фонариком длинную, около шести метров, пещеру, похвалил, когда выбрались наружу:
        — Действуй, Тима! Я вижу, ты правда знаешь этот район!  — Он оглянулся в сторону трех других нор, отзывать людей оттуда было уже нельзя.  — Действуй, а я заберу еще матросов.  — И, глянув на Шавырина, он стал карабкаться вверх.
        Именно теперь в распоряжении Тимки появились те несколько нужных ему минут. Он знал, что сможет без труда оторваться от Шавырина, который многое бы дал, чтобы отыскать загадочную посылку самостоятельно, без участия матросов. И Тимка повел его сначала параллельно берегу моря. Показал вниз:
        — Тут, я знаю, есть ямка, но неглубокая, а вон там — три, самые надежные! Вы запомните или стойте около них!  — И он стал карабкаться, обдирая ладони, вверх, к трем узким, но длинным норам. Карабкался яростно, потому что горло душила обида: ему не найти «Ромба» уже потому, что в его распоряжении слишком мало времени!
        — Вот!  — издалека показал он Шавырину.  — Одна, вторая, третья! Эти особенно запомните!  — И почти напрямую двинулся через кусты к убежищу Аси.
        Шавырин всего несколько минут колебался, глядя ему вслед. Но, во-первых, Шавырину было не угнаться за Тимкой на крутом склоне: он скользил и срывался уже несколько раз. Во-вторых, Тимка не уходил от крестоносца, а приближался к нему. В-третьих, Шавырину очень хотелось вытянуть счастливый билет… И, подобрав из-под ног обломок сухой жерди, он полез на четвереньках в нору.
        Возможно, Тимка ошибся, дав поискам сразу высокий темп. Но эти минуты могли исчерпать доверие штурмбанфюрера… Ведь стоило ему послать на корабль кого-нибудь из матросов, а самому остаться рядом с Тимкой — и все бы сразу намного осложнилось. Быстрота, с какой Тимка отыскивал грот за гротом, и ослабила бдительность шефа.
        — Ася!  — громким шепотом позвал Тимка, обойдя ее убежище снизу.  — Дядя Василь! Ася!  — И холодок прошел по спине Тимки, потому что ни шороха не раздалось в ответ.
        У него не было времени на раздумья. Минуты, что отвоевал он у обстоятельств, истекали.
        Поскользнувшись, что было не так уж трудно здесь, на крутом склоне, Тимка упал и почти сразу вскочил на ноги. Но то, что он увидел при этом, сразило его надежней пули из автомата. Задыхаясь от обиды и горя, он стал карабкаться вверх по склону, чтобы случайно не навести немцев на это печальное убежище.
        Аси в нем не было: он увидел накрытое плащом и обложенное камнями тело боцмана. Дядька Василь умер, Ася ушла…
        Тимка доведет свое дело до конца, но некому будет рассказать об этом, и никто никогда не найдет посылку…
        — Тима!
        Он резко оглянулся и вздрогнул.
        Его окликнула Ася. Она скрывалась в каких-нибудь полутора — двух шагах от него. Но Тимку ошеломило еще и другое: Ася пряталась в «Ромбе»! Услышав ее оклик, он бросил взгляд в сторону Летучих скал и мгновенно вспомнил, что было связано с этим гротом, что означал странный пеленг отца. Именно с этого места, как ниоткуда больше, четыре сосны-рыбачки сливались в одну. И очертания ее сильно напоминали фигуру молодой женщины с развевающимся на ветру подолом юбки! Отец говорил: «Слабые не выдержали, ушли. Но одна, самая преданная, осталась…» Отец был страшным выдумщиком! Жаль, что Тимка частенько слушал его лишь краем уха…
        Все это молнией промелькнуло в его голове, пока он переводил взгляд сначала в сторону откоса, где рыли немцы, потом на Шавырина, который вылез наружу из первой щели и, удостоверившись, что Тимка здесь, уже вползал на четвереньках в следующую…
        — Молчи, Ася! Слушай внимательно и молчи!  — приказал Тимка, не выпуская из-под наблюдения весь гребень склона, где вот-вот мог появиться штурмбанфюрер с матросами. Дернул тельняшку из-под ремня, чтобы веревка упала на землю. Ногой затолкнул ее под куст.  — Слушай, Ася! Запоминай все до слова, повторить я не смогу! Как только стемнеет, привяжешь эту веревку к самой крайней сосне и спустишь на корабль! Если сможешь, Ася! Повторяю: если будет можно! А теперь главное! В левом углу этого грота…  — Для отвода глаз он рвал и пихал в рот горькие волчьи ягоды. Выплевывал и рвал снова.  — В левом углу твоего грота зарыт ящичек-рация и еще, наверно, пакет! Ночью, Ася,  — ты слышишь меня?  — возьми это все и пробирайся в лес, ты должна пробраться! Уходи сначала по склону, потом напрямую! Будь осторожна у шоссе! Тебя остановят в лесу: «Кто идет?» Спросишь: «Вы ждете кого-нибудь?» Тебе ответят: «Мы ждем Асю со «Штормового». Тогда скажешь: «Ее зовут Ася Вагина». Тебя проведут, куда надо. Запомни, Ася, это главное для тебя: уходи сразу! Если не увидимся, прощай!..  — Он сделал шаг прочь от Асиного убежища, но
задержался, когда что-то слабо пискнуло в кустах.  — Еще, Ася… Я тогда не хотел тебя ударить, честное слово!.. Это нечаянно… Прощай!
        И Тимка полез напропалую в сторону от Летучих скал. Глаза его заволокли слезы, оглушающе колотилось сердце и, ослепленный, полубезумный от хмельного счастья свершения, он рвался через кусты, полосуя на клочья брюки, обдирая кожанку,  — подальше от Аси, в сторону от Шавырина. И яростно свистел в ушах ветер: «Все!» И ударяло о берег море внизу: «Все!» И стонали сосны на гребне: «Все!» А может, это его беззвучный крик — тот крик, что наполнял душу, мозг, сердце,  — воплотился в свист ветра, в грохот прибоя, в пение сосен на гребне: «Все!»
        «Все, папа!
        Ты слышишь меня?!
        Я сделал то, что не успел доделать ты!
        Теперь я только отомщу за тебя! Ты слы-шишь?!
        Я люблю тебя, па-па!»
        Он видел уголком зрения, что появился на гребне в сопровождении двух десятков новых помощников штурмбанфюрер, знал, что его поведение может показаться странным, но знал и то, что уже вечерело, что скоро-скоро окутает Летучие скалы ночь… а кроме того, на ресницах его сверкали слезы — и он не мог остановиться.
        Ворвался в первый, самый большой грот и, чтобы скрыть возбуждение, забрал у одного из матросов лопатку, сказал по-русски: «Отдыхай!», а сам стал рыть, чтобы физическим напряжением ослабить, приглушить свою шальную детскую радость. И когда в пещеру заглянул штурмбанфюрер, Тимка готов был к продолжению уже выигранной им игры.
        — Зачем ты, Тима?  — недовольно поморщился штурмбанфюрер, указывая на лопатку.  — Оставь! (Тимка передал лопатку матросу.) Ты нашел что-нибудь?
        — Да, много!  — Тимка повел его наружу.  — Штук пятнадцать уже нашел! В одном там Шавырин копает палкой!  — показал Тимка, а в глазах штурмбанфюрера мелькнули жесткие огоньки: Шавырину следовало бы внимательней исполнять свои главные обязанности.  — Пошлите людей, я буду показывать, а вы их направляйте!  — распорядился Тимка.  — Если мы сегодня не найдем, завтра — ручаюсь!
        Тимка разыскал по гроту на каждого из матросов, предоставив каждому сделать открытие в одиночку.
        Шавырина Тимкин покровитель наградил весьма выразительным взглядом и заставил тоже копать, справедливо полагая, что его собственного наблюдения за Тимкой будет достаточно. А Тимка старался держаться ближе к нему, но, как и тот, наведывался то к одному, то к другому из матросов, то к Шавырину, проверяя, как идут дела.
        Попадались жестяные банки из-под консервов, пустые бутылки, попался даже старинный рубль, но все это не только не радовало, но, кажется, даже разочаровывало подтянутого штурмбанфюрера.
        В поздних сумерках, когда наблюдать за Тимкой со стороны стало трудно, он разыскал его в первом большом гроте, где энергичные землекопы углубились уже по грудь в глинистое, щедро напичканное камнями дно пещеры. Поманил Тимку за собой.
        — Что это ты ел такое?  — поморщился штурмбанфюрер.
        — Накрасился, да?  — уточнил Тимка, вытирая ладошкой губы.  — Волчьи ягоды пробовал!
        — Эту гадость?
        — Я знаю, что гадость, а попробовать хочется!
        — Их тут, как стрижовых нор, я гляжу…  — останавливаясь, проговорил штурмбанфюрер,  — этих гротов. Не сосчитаешь.
        — А папа так и называл их: «Стрижовые норы»!  — согласился Тимка.
        Штурмбанфюрер помедлил, глядя ему в глаза.
        — А что, Тима, если ромбик в плане означает форму грота? Они же тут все разные…
        Тимка не отвел от него голубых маминых глаз. Переспросил:
        — Форму?.. Я такого не помню… Ну да, разные! Папа даже названия им давал. Но человеческие! Есть мамин грот, есть мой, а этот, большой, папа называл семейным!
        Секунду — другую штурмбанфюрер думал о чем-то, не отрывая от его лица холодного, немигающего взгляда. И Тимка тоже смотрел на него, выжидая.
        — Ладно,  — заключил офицер.  — Завтра как-нибудь планомерней займемся этим…
        Копались почти до темноты.
        Штурмбанфюрер велел прекратить работу, когда совсем стемнело и свет в пещерах мог привлечь со стороны моря ненужное внимание.
        На корабль возвращались молча, занятые каждый своими думами.
        Один Тимка был не прочь поболтать, но у его приятелей явно испортилось настроение. Тимка предпочел не трогать их.

        РАСПЛАТА

        Оцепление было снято, когда они поднимались на крестоносец, либо его сделали менее плотным, потому что вслед за матросами-рабочими на корабль вернулись шестнадцать матросов-автоматчиков.
        Зато у трапа поставили на ночь двух часовых, и по одному- на баке, на корме. Уйти с корабля нормальным путем было практически невозможно. Да Тимка и не рассчитывал на это.
        В лице штурмбанфюрера не мелькнуло даже следов приветливости при расставании. Он скользнул взглядом по Тимке, а на Шавырине задержал его.
        Тимка понял этот взгляд и уже не каялся, что подслушивал их разговор с мостика. Если Шавырин должен встретиться со своим покровителем, для Тимки это будет первая и последняя возможность привести к завершению дерзко задуманное дело. Уже завтра отношение к нему на корабле будет иным…
        — Ужинайте и спать…  — сухо приказал штурмбанфюрер.  — Вы же не спали прошлой ночью…
        — Спасибо,  — поблагодарил Тимка, хотя этого и не требовалось.
        В каюте их ждал ужин. Ели без удовольствия, в натянутом молчании.
        Шавырин был мрачен и не выдержал в конце концов:
        — Тут пока облазишь все твои норы — месяца не хватит!
        — Месяца хватит,  — возразил Тимка.  — Даже меньше. Почему вы решили?
        Шавырин проворчал что-то невразумительное и принялся за чай. Вина ему на этот раз не дали. Тимка хотел съязвить по такому случаю, но вовремя одумался. А когда сопровождающий унес приборы, Тимка сообразил, что его одолевает дремота.
        — Будем ложиться?  — спросил Шавырина.
        Ночь за иллюминатором, когда он глянул, на секунду отодвинув шторку, чернела такая, про какую говорят: «хоть глаз выколи» — хорошая, настоящая ночь. В ответ на его предложение Шавырин замялся.
        — В гальюн сходить, что ли…
        — Давайте сходим!  — поддержал Тимка.
        Сходили и возвратились вместе. Шавырин понял, что ему не улизнуть от Тимки, пока тот не уснет, и, открыв рундук, стал первым готовить постель. Тимка последовал его примеру.
        Легли и погасили настольную лампу. Под потолком каюты замерцал синий плафон ночного освещения.
        — Спокойной ночи!  — пожелал Тимка, натягивая на себя одеяло, и повернулся лицом к переборке.
        — Спокойной ночи…  — глухо отозвался Шавырин.
        Теперь главное было не уснуть. Штурмбанфюрер прав: они провели на ногах без малого сутки. Но Тимка не случайно провалялся весь вечер накануне.
        Ощутимо бежали минуты. Одна, другая, пятая…
        Никто не мог бы сказать, сколько их прошло всего, когда наконец Шавырин негромко позвал:
        — Тимоха… Слышь?..
        Тимка невнятно замычал в ответ, давая знать, что уснул не совсем, что надо еще подождать…
        Он выгадывал время для Аси. Удастся или не удастся ей сделать первое из того, о чем просил он,  — она должна уйти. Ей нельзя находиться рядом со скалами, когда начнет действовать он… Только бы она ушла…
        И опять ощутимо побежали минуты…
        Наконец, когда, по всем Тимкиным расчетам, истекло достаточно много времени, он решил изобразить, что спит. Даже попробовал храпеть, как взрослые, но поперхнулся: храпеть ему еще ни разу не удавалось.
        Потом он думал уже, что Шавырин отказался от своего намерения, и утешал себя лишь мыслью, что сможет или не сможет он сделать свое — Ася в любом случае уйдет, как он велел ей… Должна уйти!
        На корабле воцарилась общая тишина, какая бывает после отбоя.
        И Тимка хотел оглянуться на Шавырина, когда тот позвал его:
        — Тимка…  — Потом опять: — Слышь, Тимоха?..  — И осторожно тронул его за плечо. Тимка не шелохнулся.
        Тогда Шавырин, отогнув одеяло, осторожно спустил ноги на пол, быстренько натянул брюки, фланелевку, неслышно зашнуровал ботинки и, чуть помедлив, чтобы удостовериться в Тимкином сне, выскользнул за дверь.
        Тимка все свои дальнейшие действия рассчитал заранее. Он знал, что в его распоряжении, возможно, всего одна минута, какая нужна Шавырину, чтобы добраться до верхней палубы. И действовал с четкостью автомата.
        Главное теперь — чтобы успела уйти Ася! А ему почти все равно даже, поймают его или не поймают… Лишь бы Ася ушла!
        Одеяло полетело на сторону, и, едва соскочив босыми ногами на пол, Тимка натянул брюки, вельветовую куртку, затем выхватил из шкафчика кожанку, полотенце и, смяв их, чтобы придать форму тела, накрыл одеялом.
        В следующую секунду он уже был за дверью и метнулся по коридору к носовому люку, где был гальюн, чтобы при случае сослаться на эту необходимость, когда носовой трап заскрипел под чьим-то тяжелым телом.
        Тимка прыгнул за большой медный бак с питьевой водой, весь втиснулся между ним и переборкой. Если его обнаружат здесь — это, можно сказать, конец… А его нетрудно было разглядеть даже при синем ночном освещении… Но сопровождающий с черной блямбой под носом, а это был он, прокрался мимо бачка к каюте.
        Тимка рассчитал верно: его не оставили без присмотра, и на смену Шавырину явился этот… Осторожно приоткрыл каюту, глянул на Тимкину постель… Все пока шло, как надо: он так же осторожно закрыл дверь и (судьба шла навстречу Тимке!) не пошел назад, мимо бака с питьевой водой, а поднялся по трапу к выходу на левый шкафут. Либо он решил дежурить на шкафуте, либо остался на трапе — это было на руку Тимке в любом случае. Мимо открытого матросского кубрика внизу, где так же ровно горела синяя лампочка, он проскользнул тенью и взлетел по трапу на верхнюю палубу. Держался края ступеней, чтобы трап не скрипнул под ним.
        На палубе распластался и, пользуясь тем, что носовое орудие прикрывало его от часового на баке, ужом скользнул к надстройкам фок-мачты.
        Теперь море штормило где-то близко от него. И свистел над Летучими скалами ветер.
        Пролежал не дыша две или три минуты у самого трапа, что вел на мостик, когда мимо прошел, взглядывая то на торпедные аппараты, то на воду за бортом, вахтенный офицер…
        Тимка испугался, что замысел его рухнул, когда возле бортового орудия ему почудился в кромешной темноте лежащий человек… По боевой готовности могли часть экипажа оставить на постах. Но, к Тимкиной удаче, матросы, видимо, перетрудились на ненужных им земляных работах, поэтому в открытых надстройках никого не было, а испугался он обыкновенной кипы брезента…
        Ни возгласа тревоги не раздалось внизу, пока он добирался до цели своего путешествия. Напрягая обостренные чувства, метнулся вокруг мачты по пулеметному мостику… Все его действия были рассчитаны заранее. Все было рассчитано, кроме одного: он не мог приводить в исполнение свой замысел, не зная наверняка, где Ася… Если она у сосен — это будет гибелью для нее…
        Веревки над мостиком не оказалось. Значит, Ася могла вязать ее сейчас прямо над эсминцем!..
        Мысли Тимки, быстрые, четкие, казались выпуклыми, словно бы их можно видеть или даже тронуть ладонью.
        Не теряя драгоценных мгновений, взбежал по трапу на прожекторный мостик и, перегнувшись через леера и щупая руками темноту, обежал по кругу чуть не весь его пятачок…
        Молодец, Ася! Он поймал в кулак жесткую плетку троса и, заметив его местонахождение, почти тут же выпустил. Теперь только бы одно — только бы Ася ушла, не ждала Тимку у сосен! Шансов подняться наверх у него было мало, и он уже каялся, что заставил ее оборудовать трос…
        Однако волнение, что испытал он, когда обнаружил веревку, быстро улеглось, к Тимке вернулась прежняя точность движений. Соскользнув опять на пулеметный мостик, он обогнул мачту и захватил в рундуке сигнальщика две бухты тонкого сигнального фала, метров по сорок каждая, затем вернулся к орудию Макса и, приподняв заднюю стенку парусинового чехла, нырнул к пушке.
        Здесь приходилось работать абсолютно вслепую. Присев на место вертикального наводчика, Тимка неслышно убрал стопор и мягко, даже, казалось бы, неторопливо опустил ствол орудия до упора. Чувствовал, как загудели при этом натянутые леера мостика. Пересел на место горизонтального наводчика… и коротким движением перевел орудие на три — четыре градуса вправо. Почти физически ощущал, что все правильно, что ствол лег, как надо…
        Теперь снять предохранитель, открыть казенную часть… Болт зарядного ящика оказался даже без гайки. Снаряд плотно занял свое место в стволе. Закрыв мягко щелкнувший при этом замок, Тимка привязал конец сигнального фала к тросику (за который «достаточно дернуть», как показывал Макс), надел бухту через плечо, сунул под ремень запасную и, отбрасывая через голову виток за витком, выбрался из-под чехла наружу.
        Осторожно, как было задумано днем, пропустил фал через рым в палубе мостика, чтобы рывок получился в нужном направлении, и взбежал опять на прожекторный мостик…
        Он понял, что переоценил свои возможности, лишь тогда, когда, зажав обеими руками сброшенный со скалы трос, оттолкнулся и, утратив опору, закачался, подобно маятнику, над черной бездной внизу…
        Четырежды он подтягивался и перехватывал руками, но тонкий трос нельзя было сравнить с тем, по которому лазают на уроках физкультуры в школе… Руки сразу же занемели от бесплодного напряжения, и Тимка понял, что на раз ему еще хватит сил, а если потом он сделает хоть малейшую попытку приподнять свое тело — руки его соскользнут с троса, и он грохнется мешком на палубу крестоносца…
        Сразу пришло спокойное решение: он подтянется еще раз, чтобы обхватить трос ногами, высвободит одну руку и потянет за фал… Ему оставалось только это, чтобы не погибнуть глупо, бессмысленно, не доведя своего замысла до конца.
        Все. Мелькнуло последнее желание, чтобы Ася оказалась далеко от скал. Тимка напряг мускулы… и, ошеломленный, не сразу понял, что за опору получила его вытянутая вверх рука. Он сжимал в кулаке узел! Настоящий узел, какие делают лазание по канату почти детским занятием.
        Не веря своей удаче, подтянулся еще раз и опять нащупал узел. Потом опять!..
        Славная Ася! Она была настоящей дочерью моряка и знала, что такое лазание по канату, что такое морской шкентель: в тесноте своего убежища она разрезала на полоски последнее одеяло и вплела их узелками через каждые тридцать — сорок сантиметров троса!
        Это было спасение. Уже не чувствуя боли в горящих ладонях, Тимка сбросил через голову сразу несколько витков сигнального фала и легко вскарабкался по натянутому струной тросу до самого верха, до скалы.
        Теперь важно было упереться в отвесный камень ногами, перехватывая прижатый к скале трос. Но и это, благодаря узелкам, получилось у Тимки довольно просто. И когда он, быстро перебирая руками трос, уже почти перевалил гребень скалы, то скорее почувствовал, а не услышал чей-то встревоженный голос на эсминце. Его исчезновение обнаружилось. Но теперь Тимка и не думал спешить. Чтобы сориентироваться, найти верное решение, тем, что внизу, на крестоносце, нужны хоть две-три минуты, а Тимке хватит одной!

        И новый уже, громкий возглас раздался на палубе эсминца, когда Ася подхватила Тимку под мышки, помогая ему вскарабкаться наверх.
        — Бежим, Тима!
        Будто знал он, что не уйдет вредная девчонка!
        — Подожди!  — Тимка бросил на землю остатки фала, выдернул из-за пояса вторую бухту, соединил их и, выбирая слабину, увлек Асю через кустарник вниз, к «Ромбу».  — Где часовой?
        — Далеко!  — Ася дышала так, словно бы не он, а она вскарабкалась на пятнадцатиметровую высоту. Впрочем, у нее был тяжелый рюкзак за плечами — с посылкой, как догадался Тимка.
        А внизу, под скалой, уже грохотала железная палуба топотом множества бегущих ног: объявили тревогу. Тимка втолкнул Асю в пещеру, заскочил сам и рванул фал на себя. Теперь секунды значили все. Но взрыва не последовало. Фал зацепился за куст или дал слишком большую слабину. Тимка навалился на него всей тяжестью, выбирая сантиметр за сантиметром. И Ася ухватилась руками рядом…
        Земля качнулась под ними и вокруг них, осыпалась тяжелыми комьями сверху. Они упали, оглушенные, и целая серия мощных взрывов слилась для них в один долгий, все нарастающий грохот…
        Оттолкнув загородившую проход породу, Тимка выскочил наружу и, отобрав у Аси рюкзак, вскинул его себе за спину.
        Летучих скал больше не существовало. Они рухнули, и, сослужив последнюю службу, погибли с ними четыре сосны-рыбачки.
        Огненный столб медленно опускался над заливом, окрашивая землю окрест горячим, трепещуще-алым цветом.
        — За мной!  — крикнул Тимка. Но задержался в рывке, услышав позади выстрел, мгновенно обернулся.
        Длинный Макс, уронив вдоль тела раненую левую руку, правой пытался взвести затвор автомата. Ася, присев на корточки, испуганно глядела на него. Наган, вылетев при отдаче из ее руки, валялся рядом. Тимка подхватил его… И выстрел из нагана опередил автоматную очередь на долю секунды.
        — За мной, Ася!  — повторил Тимка.
        И они выскочили на гребень склона, чтобы лицом к лицу столкнуться с Шавыриным, который, видимо, первым кинулся на берег в поисках Тимки. Вид его был страшен: грудь и лицо в крови, одежда тлела.
        — Тимошка?!  — в ужасе воскликнул он.
        Тимка спустил курок и промахнулся. А Шавырин бросился в сторону от него. Но там, дальше, был обрыв…
        — Тимох… Тимошка!.. Я свой! Свой! Наш я, русский!  — взмолился Шавырин, протягивая вперед и вверх руки.  — Не убивай, Тимошка! Наш я, слышишь?!
        Тимка многое хотел бы сказать в ответ: «За папу! За Асиного папу! За дядю Василя! За других краснофлотцев со «Штормового»!» Но у него не было времени, и оставался всего один патрон в барабане. Поэтому он сделал два быстрых шага и выстрелил в упор, не целясь.
        Откуда-то с противоположной стороны залива раздавались автоматные очереди. Пули засвистели над Тимкиной головой.
        — Бежим, Ася!  — опять позвал Тимка, и они кубарем скатились в низину.
        Зарево угасало над остывающим заливом.
        Сначала Тимка увлек Асю дорогой вдоль моря, как бежал в прошлый раз, потом одумался: пока не улеглась паника, можно было воспользоваться кратчайшей дорогой к лесу… И, когда они выбежали в поле, автоматы по-прежнему строчили у моря, за их спиной.

        ВОЗВРАЩЕНИЕ

        Тимка очень каялся теперь, что мало ходил босиком: ноги его горели. Но по-настоящему давали знать о себе лишь первые ссадины, потом боль притупилась и стала как бы чужой, не его болью.
        Бежали прямиком, без передышек. Упали в невысокую траву и залегли уже близко от шоссе. Ася не жаловалась, но, лихорадочно дыша, то и дело облизывала пересохшие губы.
        Вылетели на шоссе и промчались по направлению к Летучим скалам десятка два грузовых автомобилей с солдатами.
        Крепко держа Асю за руку, Тимка заставил ее снова бежать: через шоссе, через выжженное хлебное поле…
        До леса добрались затемно. Разыскали какое-то озерцо, напились, отдышались немного. Тимка стал искать место для дневки, справедливо прикидывая, что с рассветом двигаться будет опасно. Хорошо, что Ася не ушла одна…
        Нашли неглубокую выемку под нависшим берегом влажной, пахнущей гнилью балки. Натаскали к выемке прелого хвороста и, едва небо посерело настолько, что стали видимы дальние, по ту сторону балки деревья, замаскировались хворостом в своем неуютном убежище… Обстоятельства меняли кровлю над ними, но всякий раз она чем-то была похожа на ту, первую, что в развалинах рыбокомбината.
        Ася достала из рюкзака и разорвала свою кофточку, чтобы Тимка обмотал ноги. Саднящая боль как будто немножко улеглась при этом. У них не оставалось ни одного патрона, и обоих окружал чужой пока, незнакомый лес…
        Тимкины предположения оправдались: едва над балкой забрезжил рассвет, где-то неподалеку раздались первые выстрелы — фашисты прочесывали Сорочий лес… И до обеда пальба уходила все дальше от опушки, потом начала стихать.
        Ася сберегла одну банку щуки в томате, и они немножко поели. Потом уснули, прижавшись плечом к плечу.
        А когда загустели поздние сумерки, вылезли из укрытия, продрогшие до костей, и шли всю ночь по прямой, удаляясь от шоссе, от Летучих скал, от моря… И с рассветом не остановились.
        По Тимкиным расчетам, они углубились в лес гораздо дальше территории первого поста, дальше центральной базы, прошли мимо одного болота, другого — лес будто вымер после прочесывания.
        И, лишь когда солнце поднялось над верхушками осин, их остановил короткий суровый окрик:
        — Стой! Кто идет?
        Тимка выхватил бесполезный наган и на всякий случай прикрыл Асю.
        — Вы ждете кого-нибудь?  — спросил Тимка.
        — Мы ждем Асю со «Штормового»!  — ответил изумленный мужской голос из глубины ивняка.
        — Ее зовут Ася Вагина,  — сказал Тимка.
        На поляну перед ними выскочил незнакомый красноармеец с перевязанной головой.
        — Батюшки мои!  — воскликнул он, ставя затвор винтовки на предохранитель.  — Пацаны?! Такой кавардак немцы задали — я думал, фельдмаршал прибывает! А это — из-за вас?!  — Красноармеец негромко, протяжно свистнул, обернувшись назад.  — Идемте!  — И он повел их неприметной тропкой между деревьями, не переставая удивляться: — Надо же! По всему лесу дежурим! А это, значит, вы?!
        — Все живы?  — осторожно спросил Тимка.
        — Не…  — сразу приумолк разговорчивый красноармеец.  — Полегли некоторые…
        — А из краснофлотцев со «Штормового»?..
        — Из этих?.. Двое полегли: горбоносый такой, кавказец, и еще один — коричневый, как чума,  — эти полегли… Да ты не унывай!  — вдруг утешил он Тимку.  — Нас теперь все боле становится! Сам, пока вас ждал, двух задержал!  — И он похвалился: — Меня, вишь, тоже опять задело вчера!  — показал располосованную на плече гимнастерку.  — Как в ефрейторы произвели! Это везучее у меня плечо, второй раз так: гимнастерку заденет, а кожу — нет! Я теперь, случай чего, буду левым вперед двигать!
        Тимка не успел улыбнуться в ответ, потому что вылетел из лесу Григорий, обнял его, потом вдруг схватил на руки Асю и стал целовать, как маленькую.
        А она спросила, когда вырвалась:
        — Почему вы плачете?
        — Да это я так…  — сказал Григорий.  — Бежал очень… Слышали мы салют вчера… ну, и всякое передумали…  — Он утер глаза и не дал Тимке говорить: взяв у него рюкзак, повел быстрым шагом дальше.  — Потом все, потом. Доложишь Большому…
        Поляна в глубине болот, на которой обосновался отряд после прочесывания, еще не была обжита. Сиротливо жался в сторонке единственный шалаш. Красноармейцы и краснофлотцы отдыхали на траве: курили, тихонько переговаривались между собой, бинтовали вчерашние раны. Леваева и Сабира среди них уже не было…
        Первыми, увидев на краю поляны Асю и Тимку, вскочили на ноги Нехода и усатый Корякин. За ними, как один, повскакивали остальные. Тимка был для них изменником, беглецом…
        Появился из шалаша и замер у входа, словно бы не веря своим глазам, Николай Николаевич, потом — Большой…
        Григорий вытащил из рюкзака и передал Тимке рацию. Асе — пакет.
        Сопровождаемые удивленным молчанием, они прошагали рядом через поляну: босой, оборванный Тимка и Ася в закатанных Тимкиных брюках.
        Остановились против командиров.
        — Товарищ Большой!  — доложил Тимка.  — Задание выполнено: посылка доставлена по назначению, эсминец под условным названием «крестоносец» уничтожен, предатель расстрелян по законам войны…  — Тимка помедлил, сглотнув сухоту в горле, добавил после паузы: — Рядовые: Нефедов и Вагина.
        Ася протянула командиру пакет. Большой оглянулся на красноармейцев.
        — Построить отряд!
        Красноармейцы и краснофлотцы заняли свои места в шеренгах.
        Большой велел Асе и Тимке стать перед строем. И когда раздалась команда «Смирно!» — объявил:
        — За отличное выполнение особо важного боевого задания рядовым Тимофею Нефедову и Асе Вагиной объявляю благодарность! Комиссару,  — он обернулся к Николаю Николаевичу,  — представить обоих к правительственным наградам.
        Полагалось как-то ответить на благодарность, но Тимка замешкался от растерянности. А Большой сказал:
        — Вольно! Разойдись!  — Потом обратился к Тимке и Асе: — Поедите, отдохнете как следует — тогда доложите все по порядку…
        И сразу зашуршали котомки, несколько красноармейцев побежали с котелками к костру. Асю и Тимку усадили на березовый обрубок и окружили со всех сторон, ни о чем не спрашивая — как положено, только глядя на них во все глаза.
        — А у нас еще немножко консервов есть…  — похвалилась сквозь слезы Ася.  — Щука!.. В томате…
        Но им уже сунули в руки по котелку дымящейся, залитой маслом каши, дали по алюминиевой ложке, и кто-то переливал чай из кружки в кружку, чтобы остудить, кто-то колол в широкой ладони сахар, пока они, обжигаясь, глотали пшенную кашу.
        Ася согнутым указательным пальцем смахивала при этом слезы то с одной щеки, то с другой, чтобы не падали в кашу. Она очень изголодалась там, в гроте, у летучих скал…
        А когда они наелись и вернули хозяевам пустые котелки, тихо-тихо стало на поляне…
        И тогда усатый Корякин присел рядом с Тимкой, вытащил из кармана кисет, пачку нарезанной для самокруток газеты и осторожно спросил:
        — Закурим, Тимофей Викторович?..
        И то ли потому, что его впервые в жизни назвали по имени-отчеству, как называли отца, Тимка потянулся к листку бумаги.
        Но Ася вдруг заявила голосом тети Розы:
        — А я ему не разрешаю курить!
        И Тимка невольно отдернул руку.
        Штурман Вагин каждую неделю бросал курить, каждую неделю начинал снова, и тетя Роза все время «запрещала» ему…
        — Ну… Ну, если не разрешаешь…  — проговорил Корякин. И растерянно спросил: — А после победы можно?
        — Одну?  — уточнила Ася.  — Одну… после победы… можно!  — И она вдруг негромко засмеялась, размазывая по вискам слезы.
        И заулыбались, глядя на нее, потом стали смеяться красноармейцы. И засмеялся усатый Корякин. И засмеялся Тимка.
        Выскочили из шалаша, ничего не поняли, но тоже стали смеяться Николай Николаевич и товарищ Большой.
        Очень хорошо умела смеяться Ася; открыто, радостно — как никто не умел.
        …Был знойный август лета военного тысяча девятьсот сорок первого года. Солдаты войны уже знали о грядущей победе.
        notes

        Примечания

        1

        Фалинь — конец троса.

        2

        Табань — греби назад.

        3

        Румпель — рукоятка руля.

        4

        Фок — основной парус.

        5

        Кливер — вспомогательный парус.

        6

        Анкерок — бочонок.

        7

        Кабельтов — морская мера длины, равная 185,2 м.

        8

        Шкот — снасть для управления парусами.

        9

        Ют — кормовая часть.

        10

        Кранец — парусиновый мешок, набитый кусками старых, расплетенных тросов. Служит для предохранения судна от ударов.

        11

        Леер — ограждение вдоль борта.

        12

        Шкафут — часть верхней палубы между фок и грот-мачтами.

        13

        Швартовы — тросы.

 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к