Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.


Библиотека / Детская Литература / Соколовский Владимир: " Ребячье Поле " - читать онлайн

Сохранить .

        Ребячье поле Владимир Григорьевич Соколовский

        Героико-романтическая повесть известного пермского писателя В. Г. Соколовского адресована ребятам среднего школьного возраста.

^Художник А. Куманьков^

        Владимир Соколовский
        РЕБЯЧЬЕ ПОЛЕ

        Летом 1930 года в селе Лягаево Кочевского района Коми-Пермяцкого национального округа был организован пионерский колхоз.

        1

        В начале мая тридцатого года две учительницы Лягаевской школы-четырехлетки, юные комсомолки Дуся Курочкина и Муся Жилочкина, как-то сказали ребятам после уроков:
        — Сегодня объявляется ударный школьный день по борьбе с грязью в домах. В некоторых избах ужас что делается, годами не убирают! Идите, стыдите их, учите чисто жить.
        Первый-второй класс отпустили домой, объяснив им значение чистоты и наказав бороться за нее в своих избах. Из учеников же четвертого и третьего классов организовали бригадки по нескольку человек — и вперед!
        Шли по деревне, заходили в дома. Не спрашиваясь, принимались за работу: мели полы, шоркали стены, снимая паутину и плесень, сгребали и сбрасывали с печек не убиравшиеся многие годы пыль и хлам. Поднимался такой содом, что ничего не было видно. Удивленные, очумевшие старухи ковыляли поспешно на крыльцо, оттуда — к соседям. Там — такое же светопреставление. Спаси, господи, милостивый Никола!
        Из открытых, густо выбрасывающих пыль окошек — ребячий чих. Чумазая, в пыльной одежке стояла на крыльце одного из домов третьеклассница Опёнка Минина и толковала собравшимся внизу молодкам, старухам, ребятишкам:
        — В грязи-то, гляжу, больно хорошо вам жить! Такими же хотите быть, ага?  — она показала на роющих завалинку двух остромордых, чрезвычайно похожих на больших крыс поросят местной породы с большими черными пятнами на шкуре.  — Ведь как хорошо, когда дома-то чисто! Не будете жить по новой советской медицине — заест вас микроб!
        Олёнка — первая в школе активистка.
        — Слышь-ко, бабы, что девка бает!
        — Что, что, что?
        — Дескать, приедет из самого Кудымкара с наганом какой-то мистоп, всех начисто порешит, а иных так прямо и заест.
        — Ой, ой, ой!..
        В ту пору трусил мимо на лошади по своим делам председатель лягаевского колхоза «Красный Октябрь» Иван Николаевич Мелехин.
        — Эт-то еще что за митинг?
        — Это, Иван Николаевич, пионерский поход за чистоту крестьянского жилья! Хватит в грязи-то им жить, пора и об медицине маленько думать. Так нам учительница Евдокия Федоровна сказала.
        Председатель увечной левой рукой — половины кисти не было — потер щеку, проводил взглядом летящую по улице пыль, крякнул:
        — Дело шибко хорошее! Да только управиться ли с ним вам, сопливым? Ведь тут отсталость вековая, а вы разбежались по избам, вениками — шир-шир! Кавалерийский наскок в этом вопросе ничего не решит,  — время надо, силы, хотение. Под силу ли вам это, подумай, Олёнка! Ребятам что — они сейчас веники бросили, все забыли да играть побежали. А бабы с мужиками и кумекай потом: зачем это школьники по избам ходили, пыль поднимали?
        — Как — силы не хватит?  — обиделась девчушка.  — Нас много! В третьем да в четвертом классе только больше двадцати! Надо будет — и малышню пристегнем. Сколько будет? Вот! Неужели мы все вместе грязь не одолеем? Да мы хоть какое дело изладим!
        — Ой, какая Олёнка у нас храбрая!  — засмеялись стоящие у крыльца бабы и старухи.  — Все она изладит! Нос-от подотри, пионерка!
        Председатель же помолчал, затем тронул повод и потрусил дальше.

        2

        На другой день, к концу последнего урока, он появился возле школы. Ребята, сидящие возле окон, видели, как Иван Николаевич примостился на бревно у забора и завел разговор с малолетним Трофимком Дегтянниковым. Трофимко был из соседней, за леском, деревни Тюиково, ровесников у него там не было, и он таскался, как привязанный, за братом Артёмком, третьеклассником. Тот в школу — и Трофимко в школу, тот бегать — младший братец за ним, тот делает что-нибудь по дому — и пятилетний тоже пыхтит, тужится, работает. Бывает, надоест Артёмку как горькая редька, надает он ему; отвяжись! Трофимко поревет-поревет тихо в сторонке и опять бежит за братом. Еще у Трофимка была совершенно ничтожная собачонка Тявка. В Лягаево и окрестных деревнях собаки были большие, сытые, добрые. «Откуда взялось экое чудо? Наверно, она прибежала из самого Кочева»,  — судили между собой крестьяне, глядя на семенящую за Трофимком на коротких лапах лохматую остромордую страхилатину.
        Сейчас Трофимко хвастался председателю, какая Тявка у него ученая.
        — Усь! Усь!  — покрикивал он, указывая на бродящую по полянке привязанную к колышку козу.
        Собака смотрела, смотрела на него, на козу; вдруг, изогнувшись, бросилась вбок, к Ивану Николаевичу, и хватанула его за коленко. Мелехин лягнул ногой — Тявка отлетела к огороду, села, помотала головой: жива ли?  — и припустила к выглядывающей из подворотни курице.
        Трофимко надулся, поддернул худые, из мамкиного домотканого сарафана порточки, убрел за школу.
        — Ишь ты,  — усмехнулся председатель.  — Малышня…
        Потер колено, погрозил радостно осклабившейся, замотавшей хвостом собачонке: вот я тебя, уродина!
        Из школы спешили к нему юные комсомолки Курочкина и Жилочкина:
        — Просим, просим в гости, Иван Николаевич!
        — Надо, Евдокия Федоровна, Марья Ивановна, кой о чем потолковать. С вами, с ребятишками.
        — Сейчас, сейчас, это мы сейчас! Дети, не расходитесь! Здесь соберемся или в класс пойдем?
        — Лучше в классе, дело серьезное. Вы старших-то и младших отпустите, второй и третий только оставьте.
        Дуся и Муся переглянулись: что такое?  — и побежали распоряжаться.
        Школа помещалась на втором этаже обширного дома раскулаченного Никиты Демидова. Маленькая комнатешка учительниц, две большие — в одной Курочкина занималась с первым и третьим классами, в другой — Жилочкина со вторым и четвертым. По два ряда парт в каждой: для младших и старших ребят.
        Собравшимся второклассникам и третьеклассникам председатель лягаевского колхоза сказал так:
        — Живем мы, колхозники, пока худенько. То земля не уродит, то непогода прихватит. Становимся, как говорится, на ноги. Но сразу решили: что бы ни случилось, первый кусок — всегда школе. Вас нынче в школе хлебом кормили?
        — Кормили!  — ответили ребята.
        — Так будет и дальше. Сами станем голодать, а вас обеспечим, выучим. Однако и вы нам тоже помогайте.
        — Поля полоть, что ли?  — спросил Иванко Тетерлев из Васькино.  — Так мы к вам, к лягаевским, не пойдем, у нас свои поля есть. И тятьки с мамками не пустят. Хитрые какие! Чтобы на вас из других деревень работали.
        — Обождать-то не можешь, когда взрослый скажет?  — строго глянул на него Мелехин.  — Если они все у вас такие невежи, так я лучше уйду,  — это к учительницам.
        — Нет, нет! Они не такие. А он такой. Ваня, скажем тятьке! Выйди из класса! Нет, встань в угол!  — заволновались Дуся и Муся.
        — Ладно, пускай сидит,  — смягчился председатель.  — Ребята у нас хорошие, дружные, послушные. Вон как они вчера чистоту наводили. Я тогда и подумал: если всем вместе да за что-то взяться им — ведь выйдет у них! А? Одну былинку, как говорится, и пальцами переломишь, а сноп и через колено не сломаешь. В общем, так: выделяем вам небольшое поле, и садите там сами картошку, морковку, капусту, редьку, горох, свеклу — все, что надо, что в еду годно. Это будет школьное. Чтобы вам потом не один хлеб колхозный здесь жевать. Суп на обед сварить, то-другое. Дома-то тоже не больно жирно кормят, поди? Вспахать мы вам вспашем, а уж садить, окучивать, полоть, копать — это давайте сами. На прополку колхозных полей я своих лягаевских ребят тоже позову. А ты, Ваня, у себя в деревне будешь помогать полоть, потому что — верно!  — у вас свои поля есть. Я к ним не касаюсь. Но в школу бегаешь к нам, и школьное поле будь добр к нам ходить обрабатывать, потому что оно для всех школьников. Понял?
        — Да я что, понял.
        — Почему первоклассников и четвероклассников отпустили?  — подал кто-то голос.  — Они что, не школьники, им есть не надо?
        — Четвероклассники для нашей школы — ломоть отрезанный. Кто-то из них в колхоз придет, самостоятельно будет работать, кто-то в семилетку, в Казово, станет ходить, дальше учиться — это особая статья, к вам не касаемая. А вот вас, пионеров-третьеклассников, что в четвертом классе осенью начнут учиться, да будущий третий класс, который к Первомаю пионерским стал,  — милости прошу! Ну, о первоклассниках что говорить! Они ведь еще маленькие, что умеют? Попросите иной раз, помогут они вам, и ладно, а я права не имею. Я и насчет вас-то его не имею, да что делать — такая обстановка, надо взрослым, подсоблять, а это — посильная для вас работа.
        Олёнка Минина подняла руку, встала и сказала:
        — Почему это первоклассников нельзя использовать? Они у нас нынче уже во второй класс пойдут, и некоторые есть очень самостоятельные! Помните, вы меня как-то обещали научить кроликов держать? Дать им несколько этих кроликов, и пускай возятся. Ведь там только и дел, что травы нарвать да клетки вычистить, а к зиме будет мясо. Только клеток нет…
        — Клетки — что,  — проговорил Иван Николаевич.  — Плотнику сказать, так он мигом сделает. Ты ведь верно, пожалуй, Олёнка-девка, сказала сейчас. Много ли с кроликами хлопот? И ребятам на лето заделье будет. Трех крольчих дам. А в кролы — самого Якова дам!
        — Ох ты!  — воскликнули ребята.
        Крол Яков был гордостью председателя колхоза, серьезно занимавшегося кролиководством, и об этой гордости знала вся деревня.
        — Эх, пять крольчих дам!  — распалился Иван Николаевич.  — Кормите, пущай плодятся. Эдак-то штук пятьдесят к осени разведете. На зиму без мяса не останетесь!
        Что-то грохнуло в углу: это Трофимко Дегтянников, сомлевший и задремавший, упал со своего чурбачка на пол. Чурбачок он сам как-то принес и иной раз сиживал на нем во время уроков, учительница его не прогоняла. Правда, надолго его не хватало: поскучав немного, Трофимко вставал и уходил из класса играть на улицу.
        Мальчик плакал, а ребята смеялись. Председатель подошел, поднял Трофимка с полу, посадил за учительский стол. Трофимко мигом загордился и затих.
        — Ну ладно, орлы-пионеры, отдыхать вам пора, гляжу, устали после уроков-то. Пойду я. А вы готовьтесь, да и за работу! Пословица наша как говорит: «На чужой хлеб не надейся!» Выбирайте меж собой начальство да и приходите к нам в правление. Только не тяните, на днях уж пахать станем! До свиданья!
        Иван Николаевич ушел, и ребята хотели бежать из класса, но Опёнка, председатель совета пионерского отряда, остановила их:
        — Стойте, стойте! Бойкие какие, побежали! Евдокия Федоровна, что делать будем?
        — Давайте соберемся вечером!  — предложила Курочкина.  — Сейчас вам и правда пора по домам, а вечером приходите к сараю, где мы репетируем спектакль, и после репетиции все обговорим. И сами подумайте до того времени. Ладно?

        3

        Зимой неподалеку от леса лягаевские мужики сколотили большой сарай, чтобы держать в нем сено для колхозных лошадей. Пока же сарай пустовал, и учительницы Дуся и Муся репетировали в нем с парнями и девками народные коми-пермяцкие танцы и песни, а также отрывки из трагедии английского драматурга Вильяма Шекспира «Отелло». Поднять всю эту пьесу было бы тяжело в полуграмотном Лягаево, к тому же перевод ее на коми-пермяцкий язык был неважный. Курочкиной и Жилочкиной дала ее в Кудымкаре, откуда их направляли на работу, представительница окркультотдела со словами: «Эта пьеса из жизни беспощадно подавляемого крупным капиталом негритянского населения. Тема, девушки, актуальная и жизненная!»
        И вот теперь мучились с ней, сокращая и сокращая, уменьшая число действующих лиц: парни с девками отказывались проживать неестественные страсти, говорить неестественным языком. Хотели показать постановку сельчанам к Дню Парижской коммуны, потом к Первомаю, сейчас думали: хоть бы успеть к Октябрьской! Из исполнителей остались только самые-самые энтузиасты: Дуся с Мусей, молодой колхозный плотник Ониська Минин, деревенский грамотей Яков Федорович Шипицын, Тимофей Кучевасов из Тарасове да Катерина Мелехина. Этих, чуть вечер, не выкуришь из сарая: тяжело выговаривают непривычные фразы, гнутся по-деревянному, подражая галантным поклонам, парни фехтуют на палках — и, бывает, войдя в азарт, поколачивают друг друга.
        Ребята под вечер собрались недалеко от сарая и, покуда суть да дело, стали загадывать загадки.
        — Рогатый, да не бодается!
        — Ухват!
        — Ног много, а с поля на спине едет.
        — …?
        — Борона, черти!
        — На крыше медведь пляшет.
        — Я знаю!  — поднял руку Трофимко Дегтянников, пришедший вместе с братом.  — Это медведь, Миша-Оша, залез на крышу и пляшет.
        — Эх ты, бестолковый Трофимко! Ведь это дым. А вот еще: целый день в лесу шумит, а ночью под лавкой спит.
        — Пьяный мужик, в лесу напился!
        — Грибная корзина!
        — Дудка!
        — Топор, топор!
        Трофимку надоело отгадывать загадки, и он, выждав паузу, сказал важно:
        — Мы с Тявкой зимой медведя, Мишу-Ошу, в лес убивать пойдем. У меня Тявка ученая. Она как бросится на него, как укусит прямо в пасть, а я в ту пору стрелю в него из тятькиного ружья. Я никого не боюсь.
        — Ой, Трофимко!  — засмеялась Олёна.  — Получится с тобой, как с той Овдей, которая ходила пиканы собирать. Никто не знает? Вот пошла раз Овдя в луга за вкусными, сочными пиканами. Только стала рвать, слышит — кто-то шумит в кустах. «Ой, медведь! Ой, он меня поймает!» И — бежать. А шум за ней, за ней. Страхи страшные! Прибежала в деревню как полоумная, все пиканы потеряла. Бабы увидели ее, шумят: «Ты пошто, Овдя, поясок от лаптя распустила? Ведь лапоть потеряешь!» Она смотрит — и верно: поясок от лаптя развязался, ширкает по траве, шумит. Вот тебе и медведь! Ты тоже так-то не испугайся смотри, герой!
        — Ну, ладно!  — сказал Артёмко.  — Хватит болтать-то. И ты помолчи, Трофимко, не мешай большим, а то отведу тебя в лес и отдам страшному Боболю. Сиди тихо! Так что, будем ждать Марию Ивановну с Евдокией Федоровной или сами пока подумаем?
        — Что мы, маленькие?
        Пришли все, никто не вздумал увильнуть, чтобы отговориться после: долго искал-де корову или мать с отцом не отпустили. Всего было двадцать три человека: одиннадцать будущих четвероклассников и двенадцать третьеклассников.
        — О, как нас много!  — сказал Артёмко.  — Так что же это такое будет,  — никак, бригада?
        — Надо две бригады сделать,  — предложил Ондрейко Давыдов.  — Одну из старших, другую из младших. На одной ведь работе надо ребят посильнее, а на другой можно и послабже.
        — Так-то так… А кто над ними обоими руководствовать будет? Разве еще одного бригадира, главного, поставить?
        — Нет, ребята, это не по-пионерски получается,  — подала голос Груня Жакова.  — Ведь в бригаде как? Если бригадир сказал — ему перечить не смей, а то порядка не будет. Это правильно. Но ведь у пионеров еще совет должен быть. Без совета нельзя. А то бригадир скажет, а ты делай. А если он неправильно велел?
        — Самое лучшее, я думаю, будет, если мы организуем колхоз. Самый настоящий колхоз, вот. Только пионерский.  — Так сказала Олёна Минина.
        Ребята зашумели:
        — Ты, Олёнка, придумала тоже: колхоз! Они у мужиков-то не везде получаются.
        — Один колхоз большой, а в нем — еще и маленький. Ха-ха-ха!
        — Кто разрешит?
        — Мы пионеры или нет?  — зашумел Артёмко.  — Мы сами эти дела можем решать. Олёна у нас пионерское руководство — давай, голосовать будем, да и все! Колхоз — самое верное дело. Председатель, две бригады — как у больших! А председателем Олёна пускай и будет. Она у нас самая активная, самая работящая. Верно? Кто за такое дело, поднимай руку!
        Одни сразу, другие — посомневались немного, но руки за пионерский колхоз и его председателя — Олёну Минину — подняли все. И все-таки было непривычно, боязно, ребята поеживались: шутка ли — свой колхоз! Что-то у них получится?
        Теперь надо было выбрать бригадиров. Дело ответственное!
        — Давайте, предлагайте,  — сказала Олёна.
        Поднял руку Иванко Тетерлев:
        — В бригаду четвероклассников надо меня бригадиром выбрать. Я работать во как люблю и всех других заставлю. Я и учусь хорошо.
        — Сам себя похвалил!  — засмеялись одни ребята.
        — А что, Иванко правильно говорит!  — сказали другие.  — Он шибко работящий. И учится ударно.
        Груня Жакова воскликнула:
        — Тетерлев для бригадиров неподходящий. Вы у него когда-нибудь что-нибудь пробовали попросить? Никогда, ни за что не даст, хоть у него и есть, и самому не нужно. Он жадный! А нам жадных бригадиров не надо. У нас бригадиры пионерские, мы ничего другим жалеть не должны, наоборот, помогать, если кому трудно будет.
        — Списывать тебе не даю, вот ты и шумишь,  — заворчал Иванко.
        Однако Груню поддержало большинство ребят:
        — Верно она сказала! Иванко жадина, только для себя старается!
        И бригадиром четвероклассников выбрали Артёмка Дегтянникова, а третьеклассников — толстенького, рассудительного Максимка Мелехина. Старшей над второклассниками решили поставить пионерку Груню Жакову.
        Стало темнеть, и ребята видели, как к окраине села прошли несколько мужиков с ружьями: в Лягаево был крепкий отряд самообороны, регулярно выставлялись ночные посты — в округе ходила и безобразничала банда конокрада Гришки Распуты, Григория Никонова из деревни Прошино. Убивали сельчан, устраивали поджоги. Появляться к лягаевским мужикам они побаивались и дела свои творили обычно в мелких лесных деревеньках, где и народу было поменьше, и менее он был организован. Однако осторожность в таких делах не помешает, и ночами люди выходили в караул.
        Из сарая, где шла репетиция, доносилось:
        — Взываю на коленях, объясни,
        Что это значит? До меня доходит
        Какой-то ураган в твоих словах,
        Но не слова.
        — Кто ты? —

        гудел плотник Ониська.
        Дездемону играла Муся Жилочкина.
        — Твоя супруга.
        Тебе и долгу верная жена.
        — Попробуй подкрепить все это клятвой…

        — Не надоест им!  — вздохнул толстенький Максимко.  — Толмят и толмят одно каждый вечер. Я бы задавился, кажись, от такой жизни.
        — Так то ты!  — сказала Груня Жакова.  — А мне вот беда как нравится, ребята-матушки. «Какой-то ураган в твоих словах, но не слова…» Я уж ходила к ним, просилась, а они — дескать, подрасти еще надо…
        Вдруг рядом кто-то истошно заревел. Это Трофимко плакал, размазывая слезы, подтирая под носом. В темноте светленькими пятнами выделялись его лицо да белые лапоточки.
        — Ты чего?
        — Ой, я боюсь Боболя! Он страшный, придет сейчас из леса и заберет меня к себе!
        Тявка сидела рядом, горестно поскуливала.
        Олёна подошла, погладила мальчишку по голове:
        — Не плачь, Трофимко, не плачь, маленький. Боболь только с виду страшный, а так он добрый. Все свою жену собирался набить, да так и не смог. Это мне бабушка Окуля рассказывала.
        Где-то звонко тукала сторожевая колотушка, да голоса бубнили внутри сарая. Трофимко затих, поднялся следом за братом, взял его за руку.
        — Что их ждать, учительниц!  — сказал Артёмко.  — Мы им и завтра в школе все скажем. А нам надо домой идти, а то мамка с тятькой ругаться будут.
        Остальные ребята тоже начали вставать.
        — Ступайте, ступайте!  — напутствовала их Олёнка.  — Я их одна подожду и все расскажу. Я бабушке сказалась, что поздно приду, она меня искать не будет.
        Ребячьи фигуры рассеялись в темноте, и Олёнка-председательница осталась одна. Она села на бревнышко, вытянула ноги и стала смотреть на небо с чистыми майскими звездочками. Вон та звезда, наверно, висит над Кочевом, а та небось над самим Кудымкаром. О том, что на свете существуют и другие, еще более дальние края, Олёнка знала, но как-то боялась, оставаясь одна, об этом думать. Неужели вправду, как говорит учительница Марья Ивановна, вся земля — огромный шар и везде на этом шаре живут люди?

        4

        Олёнкина отца, Игната, убила на пашне молния, когда девочке был всего год от роду. Остались они вдвоем с матерью Оксиньей и жили у Игнатовой матери, бабки Окули, доброй, крепко тужившей после смерти единственного сына старухи. И Оксинья плакала, плакала два года, да что делать! А годы молодые берут свое. И вот в весенний праздник вышла она как-то из избы на полянку перед домом и запела веселую песню, заплясала, взмахивая подолом красного сарафана.
        Подошли лягаевские бабы, засудачили:
        — Что ты, Оксинья? Разве дело весело петь и плясать одной на людях детной бабе, не молодке?
        Перестала Оксинья петь и плясать.
        — Что же делать мне, бедной, без милого мужа, перед кем спеть веселую песню, сплясать, показать красивый сарафан? Чтобы похвалил меня, посмеялся вместе со мной. Никого близь нету, кроме дорогушечки моей Олёнушки!..
        Заплакала горько и бросилась обнимать стоящую тут же белоголовую дочку. Бабы поохали, поразводили руками и разошлись по своим избам.
        А осенью к Оксинье посватался вдовый бездетный мужик Аким и увез ее с Олёнкой к себе, на дальний лесной выселок.
        Аким оказался неплохим человеком: добро смотрел на Олёнку, усмехался ее проделкам, мастерил из дерева свистульки, вырезал игрушки, куколок. Только вот беда — больно уж был молчалив. Привык, видно, что в глуши, где он живет, порою и не с кем перемолвиться словом.
        И мамка Оксинья, хоть ей нравилось житье с Акимом, тоже стала молчаливая, как и он, перестала петь веселые песни.
        С весны до зимы Аким жил на земле: сеял хлеб, держал огород, занимался сенокосом. А лишь выпадет снег — все, снова настала для Олёнки скучная, тоскливая пора. Отчим с матерью берут ружья, надевают лыжи и уходят далеко в лес, на охоту. Когда-то придут!
        Вот и сидит Олёнка в избе вдвоем с котом Пимом. Поиграет в своих куколок, походит от окошка к окошку, подышит на стекла. Т-р-р! Бум-м-м!..  — вдруг послышится из леса, полетят шапки снега с высоких елок. Это лесной человек, Яг-Морт, бродит около дома. Страшно Олёнке! Прижмется она к пушистой щеке кота и шепчет:
        — Пимко, Пимушко, поймай мышку. Будем с ней играть, веселей станет, ей-право…
        Толстый Пимко только фыркает или мяукает в ответ. Что ему мышка! И так дает хозяйка каждый день теплое жирное молочко. Старый, ленивый.
        Поскучала так Олёнка два года, а потом запросилась жить в Лягаево, к бабушке Окуле. Аким с женой потолковали, повздыхали: больно хорошая, работящая растет помощница!  — но отвезли девчушку. Тоже не дело: одна да одна! Надо немножко ведь и с ребятами поиграть, на людях побыть.
        А у бабушки Окули хорошо. Бабка добрая, все умеет: и пирог испечь, и дрова распилить, и огород поправить, и сказку рассказать, и песню спеть. Открыла сундук, вытащила старые свои сарафаны, нашила Олёнке платьев: ходи, внучка! А среди сарафанов были и те, в которых она еще незамужней бегала. Ожила у бабки Олёна.
        И как пришла пора в школу идти, выручила ее бабка. Аким с Оксиньей не хотели, чтобы девчушка училась: что бабе, мол, за нужда — уметь читать, писать да считать! Мужику — ну куда еще ни шло, вдруг на базар поедет или расписаться где-то надо. И то — баловство! Женское же дело — хозяйство, и нечего забивать голову грамотой. Особенно Аким противился отдаче Олёнки в школу: он вообще, живя всю жизнь в лесу и мало видя людей, не разумел в учении никакого проку. Однако бабка Окуля ударила по всем его доводам:
        — Ты, Акимко, если сам глупой, так других людей в этот грех не вводи. И не хвастайся невежеством-то своим! Твой дед с отцом сухим пням молились, деревянным богам губы медвежьим салом мазали. Подумай-ко, Акимко, сколь ты невежа! Нет, или я отдам девку в школу, или больше не получите ее у меня! Они ведь там не только учатся — и играют, и бегают вместе. А она — сиди дома, глазей на них, точи слезы, да? Ну так будет не по-вашему, а по-моему!
        Аким посопел, поворочал глазами, почесал в лохматой голове, а что ответить — так и не нашелся. Что скажешь бойкой бабке! Да, поди-ко, и верно она говорит. Вдруг возьмет да и правда не отдаст Олёнку? Старухе-то она родная кровь, не то что Акиму.
        Слеза прошибла охотника, он заерзал на лавке, бормоча:
        — Тово-тово, Олён, тово-тово… Ты, слышь-ко, давай, как бабка бает, а я тебе… тово-тово — в Кочево сбегаю, слышь-ко, карандашиков, тово-тово… бумажки куплю…
        И вот теперь она уже отучилась три года, нынче пойдет в четвертый класс. Отличница, пионерка, а теперь еще и председатель школьного колхоза! Бабка радуется, мамка радуется ее успехам, а уж тятька Аким — пуще всех! Все выспросит при случае, иной раз даже всплакнет от радости. Душа у него простая, таежная.

        5

        Только отзвенел звонок с последнего урока, в школу пожаловал снова председатель Иван Николаевич с землемерным инструментом — двумя сколоченными углом палками, скрепленными в поперечнике,  — этаким огромным угольником.
        — Как колхоз свой назвали, ребятня?  — спросил Мелехин. Он, конечно, уже знал все.  — Что молчишь-то, Олёна-председательница?
        — Никак еще. Мы и не думали о том. А что, разве надо?
        — Как же! Давай, пионерия, действуй. Да вот так и назовите его, что ли: «Пионер».
        — Верно, верно!  — закричали ребята.
        — «Пионер», «Пионер»,  — проворчал Артёмко Дегтянников.  — Пионеры, поди-ко, везде есть — и в Грузии, и в Чувашии. А мы — коми-пермяки. И колхоз должен называться — «Коми-пермяцкий пионер».
        — Давайте будем за Артёмкино предложение голосовать!  — раздался клич быстрой разумом Олёнки.
        Проголосовали и сразу загордились: у них теперь колхоз не только с собственным председателем, бригадирами и прочим, а и со своим названием. Шутка сказать!
        — Где же вам, помощники, поле-то намерить?  — спросил председатель.
        — Надо ближе к школе!  — предложили юные учительницы Дуся и Муся.  — Чтобы нам его от школы видно было. И зимой, и весной, и осенью, и вообще…
        И совсем недалеко — всего метрах в двухстах от школьного здания — Иван Николаевич отмерил школьникам две трети гектара хорошей, жирной земли и вбил колышки по углам.
        Ребята ходили за ним важно, по-хозяйски, чуть вразвалку, убирали с земли мусор, старались меньше мять ее лапотками.
        Серьезный был тот день, и серьезные были те минуты: оказывается, очень прекрасно, когда есть что-то — не тятькино, не мамкино, не твое даже лично, а общее, всем принадлежащее и всех касающееся.
        А на следующий день произошло еще одно событие: после уроков от дома Ивана Николаевича Мелехина потянулась к школе стайка будущих второклассников, обремененных почетным грузом — пятью крольчихами и знаменитым кролом Яковом. Крола бережно несла впереди всех старшая над малышней — Грукя Жакова. Крол был важный, жирный, толстошерстый, с красными глазками-пуговицами.
        Сбоку от Груни семенила Тявка, пуская по ветру алчную слюну.
        От школы слышался стук — это плотник Ониська с колхозным бригадиром дядей Наумом сколачивали клетки в ограде.
        Так началось существование «Коми-пермяцкого пионера».

        6

        В середине мая приехали на поле двое мужиков на телегах с плугом и бороной. И — хочешь не хочешь!  — пришлось Курочкиной и Жилочкиной отпускать ребят после второго урока: липли к окнам, галдели, переживали: что же там такое творится, на ихнем поле. Прибежав же на поле, ходили по пятам за лошадьми, придирались по каждому поводу и все-таки заставили мужиков где надо — перепахать, а где надо — переборонить. Те вздохнули с облегчением, уезжая от жужжащей, как потревоженный улей, оравы школьников: «И что же это за настырный народ!»
        Ребята под вечер снова собрались на поле, с лопатами: намечать, копать и разравнивать канавки между грядами. Вид у многих был усталый: надо ведь было и на своих огородах садить картошку! Однако никто не проявил недовольства, не ушел раньше времени. Разметили и обкопали грядки под картошку, морковку, редьку, репу, горох и бобы, лук.
        Пошли домой, охваченные новой большой заботой: что ж, надо теперь садить!
        Но день пришлось все-таки подождать: не все еще в деревнях отсадились, а начинать такое дело поодиночке, не вместе — не следовало. Олёна ходила тот день сама не своя, переживала: как-то пройдет в пионерском колхозе первое важное дело?
        День посадки картошки объявлен был ударным для всех членов колхоза. Отменили занятия в первом, втором и третьем классах. Учился только четвертый класс: предстояли выпускные экзамены, к которым четвероклассники усиленно готовились. Тем более — на экзамены ожидалось прибытие представителя районо из самого Кочева. Старшеклассники не носились уже в переменах по двору как угорелые, не боролись и не визжали, а ходили солидно, группками по двое-трое, и тихо что-то обсуждали. Некоторые ребята, самые успевающие, собирались учиться дальше, в школе-семилетке, она находилась в большой деревне Казово.
        И вот с утра потянулись на пионерское поле третьеклассники и второклассники с лопатами. Мужики привезли на подводах мешки с семенной картошкой. Пригарцевавший на смирной своей кобыленке Иван Николаевич усмехался:
        — Эту садите, а больше у нас не просите. Сами картошку на семена сохраняйте.
        Поглядывал внимательно: пойдет ли на лад ребячье дело? По плечу ли затея? Не шутка — девяти-одиннадцатилетним школьникам заняться всерьез тем, чем всегда занимались взрослые люди!
        Ребята рыли и закапывали ямки, девочки бросали картошку. Председатель крикнул:
        — Отдохни, ребятня, устанете ведь! Предложение приняли охотно, но вместо того, чтобы отдыхать, стали бегать да бороться.
        — Эх, вы…  — Иван Николаевич подозвал пионерского бригадира Артёмка Дегтянникова.  — Артём, поди-ко сюда!
        Взял комочек земли, размял его на остатках калеченной ладони, поднес к мальчишкнну носу: нюхни-ко. Тот понюхал, глянул на председателя.
        — Хорошо, Артём, пахнет землица?
        — Не знаю…
        — Эх ты — «не знаю»! Слаже этого духа для крестьянина ничего не должно быть. Особенно весною дух хорош, когда семя в нее сыплют. Словно земля говорит: походи за мной, да и я у тебя славная буду! Учись это понимать. Ладно, веди, показывай, где что садите.
        И они пошли по полю, вспугивая жадных крикливых грачей.
        Только стали ребята трудиться дальше, глядь — бежит к ним от школы Груня Жакова, ревет ревом. Что у нее случилась за беда? А она подбежала к мешкам с картошкой, топает лаптями, что-то шумит — ничего не разобрать за плачем.
        — Что с тобой, Груняшка?
        — У-у, у-у-у… Ойе-ие… Сами ушли, сами тут работаете, весело вам, а я там… У-у-у… Ойе-о-о… Одну бросили-и…
        — Почему одну? Ведь ты у нас, Груняшка, старшая над первоклассниками, кролиководами.
        — Не хочу я больше к ним! Не хочу с ними! С вами охота. Вы тут вместе, а я там маюсь с ними, лешаками. Они слова моего не понимают, не слушаются, дерутся. Хитрые вы! Сама, Олёнка, к ним иди. А я тут останусь. Тут веселее.
        Олёнка Минина нахмурилась, хотела сказать: «Как же ты так, Груняшка? Ведь ты пионерка, должна дисциплину понимать»,  — и тут у нее из-за спины вывернулся Иванко Тетерлев:
        — Какой из нее, Олёна, из девки, толк в бригадирах?  — Тут, сообразив, что Олёнка и сама не парень, смешался маленько, но ненадолго: — Я ведь говорил: ставь бригадиром меня. Вот и ставь давай.
        — Так ведь там, Иванко, первоклашки, младший народ, особая статья, потому и Груняшка сбежала. Они еще маленькие.
        — Что такое — маленькие? По восемь, по девять лет — маленькие тебе? Я в их годы уже косил! Не умеет она руководствовать — вот и вся беда. Велико, право, дело — кролей кормить!
        — Ну иди, попробуй, что ли. Как, ребята?
        — Иванко справится!
        — У него не поволынишь.
        — Сам будет первый работник и другим лениться не даст.
        — А говорили недавно, что Иванко жадный, только для себя старается!  — вмешался в общий одобрительный гул Артёмко Дегтянников.  — Что-то это…
        — Что же, что жадный?  — послышались неуверенные голоса.  — Пускай теперь за общее дело порадеет. Зато у него все одно к одному. И работать у него будут, он баловаться-то больно не даст.
        — Работать бу-удут!  — гудел Иванко.  — Я им хвосты-то нажучу!
        — Ну, значит, решено!  — сказала Олёна.  — Ты, Груняшка, оставайся, хоть ты и недисциплинированная оказалась пионерка, а мы пойдем посмотрим, как там с кроликами дела…
        Груня с радостью схватила лопату, а Иванко с Олёнкой двинулись к школе.
        Там, конечно, они не застали никакого порядка: лишь несколько крохотных пучков зеленой травки лежало перед кроликами, и они их доедали. На дворе катался шар из ребячьих тел. Иногда из него кто-нибудь выпадывал, промаргивался и снова нырял в кучу. Девчонки с визгом бегали друг за другом. Время от времени Жилочкина, проводившая занятия с четвертым классом, высовывалась из окна и кричала на ребят, но это были бесполезные крики. А то выбегали из школы несколько четвероклассников и начинали растаскивать кучу малу. И сами в ней исчезали. Выбирались с трудом; шли обратно, отряхиваясь и разводя руками. И верно: что тут поделаешь! Одна Дуся Курочкина, наверно, могла воздействовать на них, но она находилась в это время на пионерском поле, садила картошку.
        Только кролики сохраняли полное спокойствие. Особенно хорош был Яков: в своей клетке он стоял колом, глядел вокруг бодро и весело, словно сытый бравый солдат накануне смотра.
        Тут-то Олёна Минина оценила достоинства Иванка Тетерлева. Он не спеша подошел к куче мало, нашел удобное место и ужом полез внутрь. Движения кучи становились все тише, тише, будто ее кто-то держал изнутри, и она стала распадаться. Ребята по одному отваливались, падали на полянку и отпыхивались. Новый бригадир тем временем принялся за девчонок, и они скоро затихли и утянулись стайкой к полям — рвать траву.
        — Если мало принесете — не приму!  — кричал им вслед Иванко, и они слушали его со страхом и понимали, что мало нарвать совершенно невозможно.
        А мальчишек Иванко отправил в лес — делать метелки для чистки клеток. Сам он остался и сразу начал что-то обкапывать, мастерить какие-то совки.
        «Пойдет тут теперь дело!» — с облегчением думала Опёнка, возвращаясь на поле.

        7

        После того как посадили картошку, можно было уже не торопиться особенно: главное сделано. Однако ребята понимали: весенний день год кормит,  — и после занятий, пообедав, тянулись на поле. Теперь надо было садить горох, бобы.
        День за днем май шел на убыль. Глядь — и занятия кончились. Впереди лето! Но сначала было собрание около школы. На бричке приехала из Кочева важная тетя в очках. Ребята ходили по домам, собирали лавки, несли их к школе, ставили на полянке перед нею. Вечером на них сели те, кому предстояло получать табели. И родители сидели тут же, и еще набралось много народу из деревни — большинство лягаевских жителей приходилось родней друг другу. Вообще далекие коми-пермяцкие села не богаты событиями, жизнь здесь течет в каждодневном труде и житейских заботах, иногда люди подолгу не собираются вместе, занятые своими делами, поэтому выпуск в школе, хоть и четырехклассной,  — событие, да еще какое! А тут сельская молодежь разнесла весть, что вечером у школы будет даваться представление, пектакль. «Что же это за такая чепуховина?» — подумали сельчане. И пришли почти все, даже древние старухи.
        Важная тетя произнесла речь о пользе учения и стала выдавать табели. Трое будущих четвероклассников получили похвальные грамоты; Олёнка Минина, Артёмко Дегтянников и Иванко Тетерлев. Они возвращались на свои места радостные, пунцовые от гордости: Иванко с Артёмком к своим родителям, Олёна — к бабушке Окуле. Мать с отчимом так и не приехали с выселка, хоть и обещались загодя. Обидно, конечно, да что тут сделаешь!
        Те, кому предстояло в этом году оставить школу, поглядывали на младших хоть и снисходительно, но и с некоторой завистью: у них небось все позади, а у четвероклассников впереди целых два экзамена, да каких сложных — по письму и по арифметике.
        Трофимко Дегтянннков, после того как Артёмков табель посмотрели довольные родители, взял его, повертел перед глазами и показал Тявке. Она клацнула зубами, закрутилась между ног зрителей и — понеслась по поляне с квадратиком серой бумаги. Трофимко завизжал, и вся дегтянниковская семья, сорвавшись с места, кинулась ловить пакостливую собачонку.
        Церемония вручения табелей тем временем продолжалась. Когда же она кончилась и важная тетя поздравила учеников и родителей с окончанием учебного года, вышла взволнованная Муся Жилочкина и сказала, что силами деревенской молодежи сейчас будет дан концерт. Три девушки в коми-пермяцких национальных нарядах запели народные песни. Им подыгрывали плотник Ониська — на балалайке, и Тимофей Кучевасов — на гармошке-двухрядке. Девушки попели, чинно удалились, и тут снова явилась на сцену Муся — встрепанная, будто бы испуганная.
        — Сейчас будет исполнена сцена из спектакля Шекспира «Отелло»!  — объявила она.
        Из-за угла школы степенно вышел Ониська — в обычном своем одеянии, в лаптях, только с вымазанными сажей лицом и руками. Появление его было встречено удивленными возгласами:
        — Вот так Ониська! Чистый стал лешак!
        — Хо-хо-хо! Вот такого-то его выпустить на Гришку Распуту — живо у него все разбежатся!
        — Идем, Ониська, ко мне трубу чистить, все равно ведь тебе, грязному!
        Ониська упрямо, бодливо повертел головой, встал в позу и заговорил деревянным голосом:
        — Таков мой долг. Таков мой долг. Стыжусь
        Назвать пред вами, девственные звезды,
        Ее вину…

        Муся Жилочкина сидела рядом с ним на табуреточке.
        — Дай эту ночь прожить! Отсрочь на сутки! —

        пищала она.
        — Сопротивляться-а? —

        рычал Ониська.
        После того как ревнивый Отелло задушил жену, среди крестьян наступило молчание. Только когда Ониська и поднявшаяся с предусмотрительно положенного на землю половика Муся поклонились зрителям, те зашевелились.
        — Ой, страсти! Даже помолиться бабе не дал перед смертынькой.
        — Так вас, вертихвосток, ягиное племя!
        — Это где же живут такие чернущие страхилаты?
        — Поди-ко, в Кудымкаре.
        — Нет, в Кудымкаре не живут. В Перми, поди-ко, живут.
        Довольная общим шумом, бегала Тявка, вся в клочках изорванного табеля.

        8

        Утром Олёнке улыбнулось счастье: приехали мамка с отчимом.
        — Мамка, мамка, как там моя Светлушечка живет?
        — Светлуша телочку, дочка, принесла нам, такую славную! Пуськой назвали ее.
        — Ой, мамка, как хорошо! Ужо я с ней поиграю. Пимко-то, Пимко без меня — разбаловался, поди?
        — Куда ему баловать, старому толстяку! Знай молочко лакает да муркает. Иной раз так тоскливо поглядит — видно, по тебе, дочка, скучает.
        — Ой, мамка…
        Аким особенно радовался Олёнкиной похвальной грамоте; читать не умея, он вертел ее и так и сяк. Ты подумай-ко!  — твердая красивая бумага, с настоящей печатью, подписями — все чин по чину. Поди, Олёнка теперь важная птица!
        — Приедем с тобой домой, Олёна,  — сказал он,  — и сразу ее на стену. Тово-тово… Вот, мол, какая ты у нас девка! Зимой-то и поглядим на нее с Оксиньей, бывало, когда тебя не будет.
        — Не могу я, тятька Аким, домой ехать. Я здешнему школьному колхозу председательница.
        Взвились тут Оксинья с Акимом! Особенно Аким забушевал:
        — Какой еще колхоз? Опомнись, Олёна! А ты, Окся, гляди, какие они, колхозники-те: ребят отнимают, не дают им с тятьками-мамками побыть-порадоваться… Тово-тово…
        Оксинье такие разговоры — ножом по сердцу. Побежала к председателю колхоза Мелехину, заголосила. Тот еле-еле уразумел, чего ревет баба, а уразумев, отправился домой к бабке Окуле. И застал там саму Олёнку горько плачущей.
        — Ты чего ревешь, Олёнка-девка?
        — Мне… дядя Иван… Мне домой охота, на выселок… Там телушка, Пимко… И без мамки с Акимом я соскучилась.
        Выслушал ее Иван Николаевич, погладил девочку по голове:
        — Езжай давай, Олёнка. Мы тут без тебя как-нибудь уж. Бригадиров только своих собери, договорись насчет замены. Артём там у тебя шибко деловой мужик.

        9

        Олёнка уехала с матерью и отчимом на выселок, и председателем пионерского колхоза стал Артёмко Детянников.
        Тяжело собрать летом всех ребят! У них ведь, кроме колхозных, свои дела: помочь по дому, потаскать пескариков в речке Сепульке, искупаться в ней, сбегать в лес, да и вообще мало ли… Но все-таки их тянуло на свое поле, и не было дня, пожалуй, чтобы они не собрались около школы. Обсуждали новости, а потом отправлялись работать.
        Всем находилось занятие. Хоть и разъехались на каникулы учительницы, некому было понукать, заставлять, собирать, а дело все равно шло.
        Шло оно и у кролиководов — так, что лучше некуда. Иванко Тетерлев держал своих подчиненных в строгости, следил за питанием кроликов, за чистотой в их клетках. Что потяжелее — делал сам, иногда один, иногда с приятелем Василком Давыдовым.
        Василко был сирота, мирской сын деревни Лягаево. Раньше у него были и отец, и мать и жил он в дальнем лесном селе. Но вот однажды нагрянул туда со своей бандой Гришка Распута и застрелил Василкиного отца, председателя сельсовета. Мать же после того сошла с ума и утопилась в глубоком омуте студеной таежной речушки. Василко остался один.
        А в те времена в коми-пермяцких больших деревнях существовал обычай: брать на мирское воспитание детей, оставшихся без родителей. Собирался сход, на нем принимали решение взять сироту, определяли, какое участие в его прокорме должен принимать каждый крестьянский двор. Выбирали семью, в которой он будет жить, и обязательно старались, чтобы люди в ней были подобрее.
        Василко жил у бездетных стариков Москалевых, Прокопия и Манефы. Они любили приемыша, считали своим наследником, но были уже старенькие, и большая часть работы по хозяйству ложилась на Василка. Мальчик не роптал на судьбу, все делал старательно, только иногда садился куда-нибудь в уголок и долго плакал: по тятьке, по мамке, по родному дому в дальней лесной сторонушке…
        Характером Василко был немногословный, работящий, хозяйственный и скуповатый. Примерно такой же, как Иванко. Поэтому они и сдружились. Василко хоть и считался в полевой бригаде и исправно там работал, но находил время помогать Тетерлеву. Да еще всякие дела по дому. Он и не любил, по правде сказать, праздной жизни, того, что другие называли отдыхом. Что еще за такой отдых! Так и возились они с кроликами, он да Иванко, ведя между собой серьезные, только им понятные разговоры.

        10

        Иногда взрослые задавали пионерам такие вопросы:
        — Что это у вас за колхоз? Ерунда, а не колхоз. Ни трудодней у вас нету, ни учетчика. Как работу-то меж собой делите?
        Сначала ребята затруднялись, не знали, как отвечать, но однажды, поговорив на общем собрании, решили, что ответ должен быть такой:
        — Мы работаем на общий погреб. Работаем все вместе и вместе смотрим, чтобы никто не ленился. А если все-таки кто-нибудь поленится, пускай ему потом стыдно будет нашу картошку, горох или мясо есть!
        В середине июня пионерская полоска опустела: председатель Иван Николаевич Мелехин позвал ребят на прополку колхозных полей.
        С раннего утра, пока еще не палило сильное солнышко, уходили все школьники на поля и возвращались домой к обеду с исколотыми, изрезанными злым сорняком и прочей лишней травой руками. Вечером шли снова и снова пололи. Зато уж поля после них оставались чистыми-чистыми.
        Мелехин хвалил ребят перед колхозниками:
        — Вот уж они у нас молодцы!! Вот уж они помощники! Куда бы мы без них!
        Два раза — утром и вечером — школьникам возили на поле молоко и хлеб. А когда наработаешься, да съешь краюшку, посыпанную крупной солью, да запьешь кружечкой прохладного молока, да поваляешься на куче выполотых сорняков — беда как славно станет! Уставали, некоторые ног под собой не чуяли, возвращаясь домой. Только Иванко Тетерлев и утром, перед работой, и днем, и вечером обязательно находил время заглянуть на школьный крольчатник, поглядеть, как идут дела. Там у него дежурили каждый день двое второклассников, и он им не давал сидеть сложа руки: рви траву! Чисти клетки! Или еще что-нибудь делай! У него, надо сказать, не лентяйничали: ребятишки видели, какой он сердитый и старательный, и сами старались, и делали все добросовестно.
        Кончилась прополка, можно было бы, кажется, отдохнуть как следует, а впереди — новая забота: поднимается картошка, надо окучивать ее, рыхлить землю, убирать сорную траву. Не сошли еще с рук волдыри и порезы от прополки, а уж пора брать в руки тяпку. И родители дома шумят: ты-де сначала на своем огороде помоги, а потом уж беги на другой, школьный. А там небось картошка тоже ждать не будет, ее тоже окучивать надо.
        Измаялся Артёмко Дегтянников: днем дома тяпает, торопится, а вечером бегает по своей деревеньке Тюиково да по Лягаеву — хочет собрать ребят, чтобы идти на пионерское поле. Он и председатель, и бригадирских обязанностей с него не снимали. Но никто даже на улицу не выходит — так устают за день, что и до ужина редкий дотянет — валятся спать.
        Все-таки, что ни говори, на домашнем огороде лучше, там семья, потяпают все вместе пару дней от души, глядишь — и окучена картошка.
        А если поле твое — пионерское, колхозное — кто поможет?
        Солнце между тем палит, земля сохнет, сорняки лезут из земли, глушат картошку.
        И вот кончилась домашняя страда. Артёмко с бригадиром третьеклассников Максимком Мелехиным вечером обежали всех, предупредили строго: чтобы с утра всем быть на поле! Со своими тяпками. Артёмко навестил последнего своего подчиненного, на самой окраине Лягаева, сел отдохнуть на лавку перед избой. Глянул вдруг на идущую в деревеньку со стороны лесов дорогу и — подпрыгнул, глазам своим не поверил. Отер глаза рукой, проморгался, смотрит снова — нет, вроде не блазнит ему: топает по дороге Олёнка Минина, Олёнка-председательница!
        — Эй, Олёна!
        Подошла, упала рядом на лавку. Вся в пыли, дышит тяжело.
        — Ох, ноженьки мои! Ох, спинушка моя! Как бы дойти до бабушки Окули, маленько хоть водицы испить.
        Артёмко сбегал в избу, принес ей воды в ковшике.
        — Ты откуда?
        — Из дому, с выселка. Тридцать, почитай-ко, верст за день отшагала.
        — Зачем?
        — Ой, Артёмко! Хорошо дома, да только сердце все ноет, спасу нет. Как тут живете-то без меня? Поле-то наше пионерское хоть окучивали, пололи?
        — Завтра начинаем. Все по домам возились, тяпали. Гли, какие у меня мозоли. Хоть тряпкой руки завтра оборачивай.
        — Ой, справимся ли, Артёмко! Какая на этой окучке работа тяжелая! Я тоже дома все ладоши ссадила.
        — Ничего, Олёнка. Нас ведь много.

        11

        Много-то много — так ведь и земля сухая, ее разбить надо. Еще подсечь и вытащить липучий, цепляющийся за одежду вьюнок или колючий репейник, оборвать мелкую траву. Очистить, взрыхлить, подгрести землю к каждому гнездышку.
        Работать начали рано; потом, переждав по домам самую сильную жару, снова собрались на поле и взялись за тяпки. Ребята устали, саднили руки, болели мышцы, и настроение к вечеру было уже неважное. Казалось, работали, работали, а полю еще не было видно ни конца ни краю. Олёна с Артёмком, тоже усталые, еще бодрились, пытались пошучивать, хоть и тяжело было на душе: видно ведь, что ребята выдыхаются, и неизвестно, хватит ли сил у них еще и на завтра, и на следующие дни. Особенно тяжко было смотреть на третьеклассников, Максимкову бригаду. А с каждым днем работать будет все хуже: картошка-то растет, обрабатывать ее становится труднее; растет и сорняк.
        По Артёмковой команде потянулись отдыхать; бухнулись в кучу сорной травы, и Олёнка сказала унылым голосом:
        — Вот тебе и колхоз. Понадеялись на себя, а много ли силы-то?
        В это время маленький Трофимко — он тоже был тут, рвал траву и тоже устал,  — крикнул, показывая на деревню:
        — А я кого-то вижу! Ивана Николаевича вижу! Еще много народа вижу. Гли-ко, Артёмко, и наши тятька с мамкой идут. И бабушка Окуля. Тявка, куси их! Усь, усь!
        Ничтожная собачонка бросилась к идущим людям, но кусать никого не стала, наоборот, заизвивалась, завалялась в траве перед лаптями шествующего впереди председателя. А народу за ним шло много, почитай, все взрослые колхозники, мужики и бабы. Парни с девками пели песни под балалайку. И четвероклассники-выпускники солидно вышагивали сзади всех, гордые своим старшинством перед пионерами-колхозниками.
        — Здорово, пионерия!  — сказал Иван Николаевич.  — Много ли вас, не надо ли нас? Заработались, воробьиные носы? Сидите, сидите, отдыхайте. Ну-ко, бери у них тяпки! Да пошли-поехали!
        Недоумевающим же ребятам объяснил так:
        — Вы нам помогаете, и мы вам должны тоже помогать.
        А взрослые уже рассыпались по полю, затукали по земле, перекликаясь:
        — Это кто тут куст надсек? Не мой ли Филиппко-озорник?
        — Трофимко, Трофимко, экой куст попался, иди, помогай матери!
        — Клонись ниже, Ониська, тяпай почаще да поглубже, это тебе не черного мужика представлять.
        Повеселело у ребят на душе, а Олёнка так даже заплакала, отчего лицо ее стало совсем чумазым. Не думали, не ждали, а как хорошо обернулось дело!
        Малолетний Трофимко Дегтянников сидел на куче травы, рядом с бабушкой Окулей, и толковал ей:
        — Я, бабушка, когда вырасту большой, заведу себе сапоги. Как намажу их дегтем да как пойду-у!
        — Ой, хвастуша. Сапоги-то ведь мало иметь. Вот жил такой старый Опонь, всю жизнь ходил в лаптях, копил деньги на сапоги. Изработался весь, старый стал совсем, а накопил. Купил на ярмарке, принес домой: «Ну, старуха, теперь держись, буду в сапогах ходить».  — «А как надеть-то их, знаешь ли?» Думал Опонь, думал, как сапоги надеть на ноги, потом поставил сапоги возле лавки да и прыг в них сверху! Не попал, только ушибся. Встал, ругается на старуху: «Почему ты, старая, не можешь мне подсказать, как правильно сделать!» — «Ой, Опонь, мужик мой, поди-ко, правильно будет в них в голбец прыгать». Поставили сапоги вниз, в голбец, а Опонь сверху в них опять — прыг! Ушибся еще пуще прежнего. Вот и ты так-то, Трофимко, не станешь ли?
        — Мне сапоги в армии дадут. Я в армию пойду. Меня там научат их надевать. У нас в деревне Герасим в сапогах из армии пришел, так каждый праздник в них ходит, а иной раз и в воскресенье наденет. Или в гости. Я люблю слушать, как он про армию сказывает. Я тоже в армию пойду. И Тявку с собой возьму. Науськаю ее на врагов и выпущу. А сам их из ружья всех застрелю.
        — Ой, какой храброй! А ну как иной из них в тебя захочет стрельнуть?
        — А я от него убегу.

        12

        После того как окучили картошку и пропололи остальные овощи, Олёнка хотела сразу уйти обратно, на выселок, да пришлось задержаться, потому что в пионерском колхозе случились другие важные события.
        Во-первых, начали кролиться крольчихи: Галя, Дуня, Опрося, Кочка и Маковка. Появился целый выводок крольчат — семнадцать штук! Второклассники, особенно девчонки, целый день толклись на крольчатнике, глядели на потомство, старались подержать на руках маленькие пугливые комочки, несли травку понежнее. В строгих владениях Иванка Тетерлева воцарились суета и беспорядок.
        Во-вторых, жертвою этого беспорядка, а также ничтожной Трофимковой собачонки Тявки пал не кто иной, как крол-герой Яков. Однажды в общей суматохе забыли после уборки закрыть его клетку, и отважный кролик выбрался из нее. Побегал маленько по ограде, нашел дыру внизу ворот, пролез сквозь нее и встал колом, вытаращив красненькие глаза. Полюбовавшись так красотами близлежащей природы, Яков попрыгал к огороду и на подступах к нему настигнут был вездесущей Тявкой. Она быстренько и тихо придушила крола, взяла его в зубы и, гордо выступая, двинулась к ограде, прямо на выходившего оттуда Иванка Тетерлева. Тот чуть не упал от гнева и изумления, увидав тушку смельчака и масленые, ждущие похвалы глаза собачонки. Вот, мол, как я стерегу ваше богатство! Никто и никуда от меня не убежит.
        В-третьих, это только поначалу Иванко чуть не упал от гнева и изумления. Потом-то мысль у него сработала четко. Он спрятал кролика в траве на огороде и бросился за своим другом Василком Давыдовым. Вдвоем они ушли в лес за деревню, там освежевали кролика, сварили его на костре в притащенном из дому глиняном горшке и съели. Покуда крол варился, Иванко сходил в деревню и украл у отца махорки. Покончив с кроликом, мальчишки накурились до полного одурения. Их долго и мучительно рвало, покуда, вконец изнемогшие, они не легли оба пластом около костра. Там их и нашел вечером искавший в лесу корову колхозный бригадир дядя Наум. Сграбастал их себе под мышки и потащил в деревню.
        Весть о поступке ребят быстро разнеслась, и еще в тот вечер нашлось немало желающих оглядеть место преступления — костер с разбросанными кругом цигарками и останками кролика-героя.
        Уж что-что, а ребячье табакурство испокон веку не терпели в коми-пермяцких деревнях! И наказывали детей за него очень жестоко. Лишь только Иванко Тетерлев пришел маленько в себя, как тут же был усерднейше выпорот отцом. Василка Давыдова, по просьбе стариков Прокопия и Манефы Москалевых согласился посечь сам дядя Наум.
        После чего они, виновато пряча глаза, растерянно шмыгая, почесывая сквозь порточки болящие места, предстали перед пионерским отрядом.
        Председательствовала Олёнка Минина.
        — Вы почему съели кролика?  — спросила она первым делом.  — Оголодали, что ли? Дома вас плохо кормят? Коровы у обоих в семьях есть, а они — вишь ты! Кролика им захотелось. Он разве ваш?
        — Ну и не твой,  — сказал Иванко.  — А я его кормил-поил. Имею право.
        — Да ты что говоришь-то, Иван!  — крикнул кто-то из пионеров.
        Иванко набычился:
        — Я то и говорю. Куда его девать-то было? Вам отдавать? Вы его не поили, не кормили. А я его и поил, и кормил. Вот. Сам и съел.
        Сколько с ним ни бились — стоит на своем: «Не мой и не ваш. Съел и съел. Потому что кормил. Имею право». И постановили: за присвоение и последующее съедение кролика, принадлежащего колхозу «Коми-пермяцкий пионер», за табакурство — Иванка Тетерлева как главного зачинщика строго предупредить и снять с должности заведующего кроличьим хозяйством, а несознательного сироту, деревенского приемыша Василка,  — просто предупредить.
        — Груняшка! Жакова! Пойдешь опять к кроликам?
        — Ой, пойду. Ой, пойду, милые мои! Там теперь такие маленькие, такие пушистенькие малявочки!
        — Гляди, Груняшка! Чтобы больше не сбегать оттуда, не жаловаться!
        — Не буду, не буду. Ой, беда мне, ребята-матушки, нравятся маленькие кролички!
        Тут заревел, захлипал Иванко:
        — Не убирайте меня от кроликов! Эх вы, голубчики мои-и! Как я вас холил-жалел…
        — Нет, Иванко. Раз ты съел кролика, значит, не очень подходишь для важного дела. Работай на поле.
        Иванко вдруг ощерился, сжал кулаки и закричал со злобой:
        — Погодите тогда! Весь ваш колхоз порушат и самих вас порушат! У меня дядька в команде Гришки, Распуты, Ондрей Филиппович Тетерлев, я ему скажу — так он тогда и тебя, Олёна, и тебя, Артёмко, стрелит, и председателя вашего, Ивана Николаевича! Вот, держите!  — и он начал стягивать с себя пионерский галстук.
        Вдруг кто-то кинулся на него, сбил с ног и начал колотить. Это оказался Иванков друг-приятель, Василко Давыдов. Ребята еле оттащили его — Василко цеплялся за рубаху бывшего кроличьего начальника, визжал, мотал головой. Наконец Иванку удалось подняться, и, шипя и гнусавя из-за разбитого носа, он побежал в свою деревню.
        А Василко еще долго не мог успокоиться, вздрагивал, стонал. Ребята сначала не могли понять: в чем дело? Потом поняли: у Василка отец с матерью погибли от злых рук Гришки Распуты и его помощников, а тут — стоит вроде бы твой дружок и угрожает той же расправой другим людям! И родня у него в банде — поди-ко, они и убили тятьку! Ах, на, получай, гадина невероятная!..
        — Вот, Василко, теперь будешь знать, с кем связываться!
        — Поди узнай. Он, Иванко-то, не говорил раньше, что у него родня в банде числится.
        Так обсуждали ребята случившееся происшествие. Василко сидел и молчал, не глядел ни на кого.
        Олёнка подобрала с земли тетерлевский галстук и сказала:
        — На-ко — взял, содрал да и бросил! Ну, и не носить тебе его больше. Видно, не заслужил.
        — Верно, верно!  — поддержали ее ребята.  — Надо Иванка исключить. Давайте голосовать.
        И проголосовали.
        И исключили.

        13

        На следующее утро пионеры-колхозники собрались к школе на разнарядку. Теперь больших работ на их полях не предстояло до осени, можно было отдохнуть, попа не подойдет пора сенокоса: тогда и дома хватит дел по самую макушку. В такую пору взрослым некогда, все хозяйство на старых да малых. Иван Николаевич, председатель, сказал, что возьмет ребят покрепче свозить сено в стога на волокушах. Навалят мужики с бабами копешку сена на волокушу, и вези ее на лошадке, сидя верхом, правь, понукай да отгоняй паутов. Труд не шибко тяжелый, только нудный, утомительный. Вдобавок жара. Зато за хорошую работу похвалят принародно и рассчитаются с тобой потом хорошо, как со взрослым мужиком. А ведь как приятно, когда к тебе относятся словно к большому!
        Но до сенокоса еще долго! Бот уж можно будет побегать на Сепульку, покупаться! Или — в лес, за пикапами. Да мало ли куда. В детстве много дел, и все важные. Только Груне Жаковой надо было каждый день бывать в крольчатнике, доглядывать за кроликами, за тем, как несут дежурство ее подчиненные — второклассники.
        Они дежурили парами, через несколько дней. Но Груня уже не тяготилась своей должностью, а, наоборот, гордилась ею.
        Так что настроение у ребят, собравшихся около школы на разнарядку, было хорошее. Они просто сидели и разговаривали: о том; кому куда надо идти, да что надо делать, да что велели сделать на день тятька с мамкой.
        И вот тут-то пожаловал на площадку перед школой Иванко Тетерлев. Его тащил отец, тоже Иван Тетерлев. «Эко я тебя, озорного!» — кричал он время от времени и скользом бил сына по разлохмаченной голове растопыренной ладонью.
        — Падай в ноги!  — приказал он, поставив сына перед ребятами.
        Иванко, подвывая, бухнулся на колени и прижался лбом к земле. Иван Филиппович Тетерлев тоже опустился на колени, развел руками:
        — Уж вы простите нас, честной народ! Я как узнал, что он вчера тут содеял… Ведь надо же — додумался этого Ондрейка, пакостника, имя назвать, да еще стращать им стал! Он ведь конокрад, Ондрейко-то, он с Распутой еще давным-давно связался, вместе лошадей воровать ходили. И били их, и по тюрьмам они сидели — все неймется! А наша вся семья, все Тетерлевы от него давно отвернулись, отказались. Бродят они, как звери, по лесам-то, людей обижают. Как у тебя язык повернулся его имя ребятам назвать, свинья ты после того!  — отец оттолкнул Иванка от себя.  — А у нас в родне сроду воров да озорников не бывало. Простите, честной народ!
        — Вы встаньте оба,  — отводя глаза, сказал Артём-ко.  — Распадались тоже… Надо было, дядя Ваня, раньше ему думать. Выключили мы его. И из пионеров, и из нашего колхоза. Пущай теперь живет, как сам хочет. Хоть бежит к своему дяде. Нам он не нужен такой.
        — Это что же…  — не поднимаясь с колен, старший Тетерлев тяжко вздохнул.  — Не нужен ты, значит, обществу, прогоняет, значит, оно тебя. А раз такой приговор — нельзя тебе здесь жить. Надо будет, наверно, тебя из дому-то, прогонять.
        — Тятька-а!..  — заскулил Иванко.
        — Может, простите все ж таки его?  — выкрикнул отец со слезами.  — Сгинет парень, пропадет, а ведь он у меня один сын-от! Остальные девки все, пять штук, будь неладны. Послушный, хозяйственный, работящий — а поди-ко, сколь натворил беды. Кланяйся, собачья шерсть!
        Иванко опять ткнулся носом в траву.
        — Что он работящий, мы знаем,  — произнес угрюмо Артёмко.  — А только так делать никому не положено. Не быть ему пионером больше, дядя Иван. Ни пионером, ни нашим колхозником.
        — Ты, Артёмко, за всех-то не говори!  — неожиданно вмешалась Олёнка Минина.  — Мало ли, что ты сам думаешь. Там не быть, да там не быть. Мы все должны вместе решать, вот. А мне, если честно, Иванка жалко. Обиделся он, что его тятька налупил, да мы еще от кроликов отлучили, вот он и наплел со зла всякой гадости. Мы, конечно, все правильно сделали, прощать таксе нельзя. Но ведь его теперь тятька из дому хочет выгнать, это вам как? Пускай парень пропадает, да? Сколь мы с ним учились, вместе бегали! Уйдет он из дому да и сгинет, а мы тогда вроде бы ни при чем будем, да? Не знаю, как ты, Артёмко, а я в жизнь себе такого не прощу.
        — Что я, злой медведь, что ли?
        — Ну и вот. Я что предлагаю: пускай Иванко работает с нами, как прежде. В полевой бригаде. К кроликам мы его, конечно, не пустим, хватит, накомандовался! Вот мы посмотрим на его работу, на поведение, и к Октябрьским праздникам решим вместе, быть ему дальше пионером или нет. Заслужишь — снова примем. Не заслужишь — смотри сам. Тебе жить. Как вы думаете, ребята?
        Что делать, жалко Иванка! И пионеры поддержали Олёнкино предложение.
        — Только уж ты, Тетерлев, смотри у нас! Не будешь так больше-то?
        Иванко плакал, дергался на траве:
        — Ой, не буду! Ой, матушки мои, не буду-у!..
        То-то.

        14

        Олёнка забежала ненадолго домой, к бабушке Окуле.
        — Бабушка, бабушка! Дай-ко мне туесочек воды да шанежек на дорогу. Побежала я к себе на выселок, к тятьке Акиму да мамке Оксинье. Они там без меня соскучились, поди-ко.
        — Ой, неуемная ты у нас, Олёнка! Где такое видано — за тридцать верст бегать пешком по лесным дорогам! И Акимко молодец — не мог на лошади за тобой приехать.
        — А я ему не велела. Нечего лошадей маять, у меня ведь тут тоже много дел. Давай, бабушка, туесок да шанежки, а то там меня шибко ждут. Телочка Пуська да Пимко-кот — вон сколь я их не видела!
        — Выпей, внучка, на дорогу теплого молочка. Верно ты говоришь. В своем доме и в пасмурный день весело. А тут с тобой весело. Нет тебя — и так иной раз скучно становится, прямо вот катятся слезы, и все.
        — Ты не скучай, бабуш.  — Олёнка прижалась к морщинистой бабкиной щеке.  — Скоро я в школу приеду, снова станем жить вместе.
        — Учишься, учишься, а потом совсем отсюда уедешь. Что мне, скажешь, делать в такой глуши! Глушь-то глушь, да ведь дом. У нас в народе говорят: «Дома — как хочешь, а в людях — как велят».
        — Никуда я, бабушка, отсюда не уеду. Мне здесь больно нравится.
        В руке берестяной туесочек, узелок через плечо — пошла Олёнка домой, на далекий выселок. Проводила ее бабушка Окуля и вернулась в свою избу.
        Слышит вскоре — зацокали копыта, и кто-то стучит в окно. Выглянула:
        — Здравствуйте, Иван Николаевич!
        — Ты куда это внучку сейчас провожала? Старухи говорят — дескать, домой, на выселок?
        — Ага, ага.
        — Поч-чему вы с ней ко мне не пришли? Чтобы я свою помощницу пешком отправил? Эй, Матвейко!  — сказал председатель стоящему поодаль конюху.  — Иди, запряги пролетку и догони девчонку. До дому ее довезешь, понял? Твою внучку-пионерку, бабушка Окуля, я сам не обижу и другим обидеть не дам. Смену ведь ростим, можно ли?
        Конюх Матвейко догнал Олёну, когда она уж отошла от Лягаева верст пять и села на берегу маленькой лесной речушки остудить ноги. Чуть поодаль, внизу, был небольшой омуток, но Олёна к нему не пошла, побоялась: вдруг выскочит из воды склизкий Вакуль, водяной, и утащит вниз! Вот и живи тогда в речке. Хо-олодно!
        А Матвейко едет сзади, понужает лошадь, понукивает. Он рыжий, гордый. Как не гордиться: осенью в армию! Не всем небось такая честь. Въехал на рыси в брод — только поднялись кверху серебряные брызги.
        — Эй, Олёнка! Садись, повезу тебя к тятьке с мамкой. Но, Серко!
        И дальше Олёна ехала уже как королевна — на настоящей пролетке. Хоть потряхивает, так ведь все же не сравнишь с телегой, а еще Матвейко бросил на дно охапку травы, а она, подсыхая, пахнет так сладко…
        Уже гораздо больше половины пути проехали они. И вдруг, завернув за один из поворотов лесной дороги, увидали прямо перед собой сидящих на обочине пятерых мужиков. Завидев повозку, они встали и вышли на дорогу. Матвейко остановил лошадь. Мужики все были с бородами, одетые по-крестьянски. Кто-то из них сразу взял лошадь за уздечку, а один мужичок, невысокий и Щупловатый, с хитрыми глазами (на нем, единственном из всех, были сапоги), спросил:
        — Ты кто, парень? Куда поехал?
        — Я из Лягаева. Матвей Минин. Поехал на выселок, девчонку вон председатель велел отвезти к своим.
        — А, лягаевский! У вас ведь там колхоз, коммунисты? И лошадь колхозная?
        — Колхозная, ага.
        — Ну, тогда вылезай. И ты вылезай, козуля. Сейчас будет вашей лошади это… как, Данило?
        — Конфискация, Гриша.
        — Во-во, канпескация. Слазь, говорю!
        «Да ведь это, поди-ко, сам Распута!» — догадалась Олёнка, глядя на хитроглазого. И Матвейко, видно, понял, весь как-то съежился, утянул голову в широкие плечи. Бандиты тем временем, похохатывая, распрягли лошадь.
        — Жалко, что сам ваш председатель не поехал,  — говорил Гришка.  — Мы бы его тут поджа-арили. Была бы ему смерть, да еще с довесочком. Идите, идите, вас мы трогать не станем. Иди давай, кому сказано!  — заорал он на Олёнку.
        Та припустила бежать во всю прыть. А как не побежишь? Страшно! Вон Распута-то — сам бает, что они людей жарят. Так-то зажарят тоже да и съедят, косточки обгложут. Чистые ведь разбойники, что от них ждать?
        — Как же я теперь про лошадь председателю-то скажу?  — кручинился, все еще стоя перед бандитами, конюх Матвейко.  — Отда-али бы вы ее, люди добрые.
        — Брысь под лавку!  — топнул лаптем об дорогу черный лохматый мужик.  — Жизнь надоела тебе? Бежи, пока не поздно, а то…  — он вытянул из-за пояса обрез, и Матвейко в страхе кинулся прочь.  — А председателю своему скажи,  — под хохот друзей кричал ему вслед лохматый,  — что пусть он свою лошадку на конском базаре в Кудымкаре ищет. Или в Верещагино. Только пущай не опоздает!
        Не останавливаясь, пробежала Олёнка оставшиеся до выселка версты. Бежала, оглядывалась: не гонятся ли за ней бандиты? Увидала мамку с Акимом — и ну реветь в три ручья.
        — Что? Что с тобой, Олён?!
        Аким, выслушав рассказ падчерицы, тяжело вздохнул:
        — Совсем Гришка зверем стал. Людей убивает, грабит, скот отбирает. Ну ничего, поди-ко, новая власть долго ждать не станет — прольется и его кровушка.

        15

        День за днем, ночка за ночкой — вот тебе и прошло лето. Много пришлось еще ребятам поработать — и на своем, пионерском, поле, и на полях настоящего колхоза. Шла жизнь и на крольчатне. Там вместо Якова, отважного крола, водворился кролик Тимофей, по всем статьям уступающий предшественнику: не такой бравый, не такой молодцеватый и лихой; у него и уши-то не стояли торчком, как у того, а разваливались в разные стороны.
        Ну, да что же делать! Якова не вернешь, а без крола, хоть худенького, тоже не обойдешься.
        Каникулы кончились, снова началась школьная пора. А с нею и уборка овощей на школьном поле. Три дня ребята копались в земле, свозили урожай к школе, ссыпали в сделанные летом колхозными плотниками ямы. Сердце радовалось: какой получился урожай! В картошке почти нет мелкоты. Еще много картошки было не убрано, когда выяснилось вдруг, что ссыпать овощи больше некуда: ямы заполнены до отказа. Олёнка Минина с Артёмком Дегтянниковым, учительницами Курочкнной и Жилочкиной пошли к председателю узнавать: что делать?
        Остальные ребята принялись бегать, валять друг дружку по земле. Тут же крутилась Тявка, хватала за пятки. Ее хозяин, Трофимко Дегтянников, сидел у костра, в котором пеклись печенки, ел маленькую репку и бубнил:
        — Ну и репа! Ну и репа! Разве это репа! Вот мы с Тявкой на своем огороде нынче вырастили репу — больше моей головы! Все лето растили, поливали. Когда вырастили, я хотел ее тятьке с мамкой да Артёмку показать, да не мог поднять — во какая была! Ну, мы ее с Тявкой тут же вдвоем на огороде и сгрызли. Грызли, грызли, грызли… Даже зубы устали. Не верите мне? Вон Тявка не даст соврать. Верно я говорю, нет, ну-ко, отвечай, хорошая собачка!
        — Г-гаф! Тяф!
        Подошли Иван Николаевич, Олёнка с Артёмком, учительницы.
        — Молодцы вы, ребята!  — сказал Мелехин.  — Как вы нам нынче помогли! Хлеб да молоко будем зимой в школу давать, как раньше, а в остальном — не будет заботы. Главное — все горячее будете есть. Суп, картошечка, щи. И мясцо кроличье есть. А то, что осталось, вы уж выкопайте, а свозить это станем к нам, в колхозные ямы. Все взвесим, как положено. И продадим. И поезжайте-ко вы на эти деньги в Октябрьские праздники в Кудымкар, вот что я скажу! Всей школой. Подводы вам наш колхоз выделит для такого дела. А что? Имеете право. У нас в деревне всего три жителя за всю жизнь по разу в Кудымкаре-то побывали. Ребята вы мои, ребятишки золотые…

 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к